Он радовался приходу весны и не любил весну. Радость осталась с детства, она вспыхивала помимо его воли — первый робкий подснежник, первая проглянувшая зелень, первая солнечная лужайка. Но, повзрослев, увидел в ранней весне какое-то неприличное самоистязание почтенной дамы, вынужденной открывать то, что за долгую зиму утратило прелесть.

Сострадание к родной земле, воспринятое от воспитавшей его тети, с годами стало угасать, и проплывающее в окне вагона бесконечно грустное однообразие вызвало глухую всепроникающую тоску без малейших оттенков сочувствия или жалости. И снова — в какой уже раз! — как роковой символ, всплывал перед глазами порыжевший от дождя железный крест отцовской могилы в тюремном поселке под Воркутой.

Поезд начал грубо, рывками притормаживать перед новой декорацией: черный от угольной пыли городок, где крепко вросли в землю одноэтажные, двухэтажные домишки, еще сохранившие свою траурную раскраску от едкого дыма когда-то одышно бегавших здесь паровозиков.

Перед окном застыло бурое здание вокзала с выцветшими, плакатного пошиба буквами «Шарья» над перекошенной дверью. Он перевел для себя это слово как «Ад» и подумал, что вряд ли кто открывает эту дверь добровольно, туда входят разве только невольники, подгоняемые нуждой или охраной.

Из тамбура донесся просительный басок:

— Студент я… Ну позарез надо быть в Москве…

Кондукторша, злая лицом и резкая в движениях, схватила что-то из протянутой руки и, быстро сунув в отвисший карман форменной куртки, сказала сурово:

— Влазь! Но в купе не суйся! Понял?

В вагон протиснулся мордастый парень, толкая перед собой коленом облезший, мятый чемодан. Взъерошенные русые волосы, голубые глаза, мощные плечи, распирающие потрепанный пиджак. Сел послушно у окошка на свой чемодан, отчего тот смялся, раздался в боках.

— Каким видом спорта занимаетесь, студент?

Парень вскинул взгляд на высокого мужчину в нейлоновой рубашке и модных расклешенных брюках, помедлил в недоумении, — видимо, вообще мыслил с известным торможением, — и ответил смущенно, чуть заискивающе:

— Бокс… ГІолутяж я… Еще самбо…

«Вот и твой герой, родная моя Россия, — вздохнул мужчина, — твой Иванушка-дурачок… Вернее, уже созревший Иван-дурак, постельная мечта каждой истинной россиянки… Тупая безмятежность, довольство жизненной пустотой… Не хочет, стервец, лежать на своей печке, не хочет пахать, косить, рубить дрова… В науку потянуло…»

Его вдруг поразила нелепая, но очевидная мысль: «Так это же представитель новой интеллигенции! Твой интеллект, бедная, милая моя Россия! Неужели так глубоко проросло духовное обнищание? Бог ты мой, найдет его царская невеста и сделает властителем государства. Иванушку-дурачка ждут слава, деньги и почет… Нелепая чудовищная закономерность нового российского бытия».

Сам не зная почему он вдруг предложил:

— Располагайтесь в моем купе, студент!

Несколько секунд тот осмысливал услышанное, потом опасливо покосился на сердитую кондукторшу.

— Заходите, заходите! Она не будет возражать!

Студент торопливо втиснулся, опять же проталкивая вперед увесистый чемодан, сел и замер обалдело: на столике стояла начатая бутылка коньяка, а вокруг нее огромный круг колбасы, ветчина, сало, огурцы, помидоры, кисть крупного иссиня-черного винограда, лимоны, румяный лаваш и пол-литровая банка с красной икрой.

— Вы кушайте, я посижу здесь… — сипло вымолвил студент и сжался, если только может сжаться шестипудовое тело.

— Нет уж, давайте вместе покушаем.

Он сделал ударение на слове «покушаем», вложив в него весь ядовитый сарказм, который скопился в нем в те минуты, когда он разглядывал студента.

Бутылка коньяка взвилась над стаканом, быстро наполнила его чуть ли не до краев.

— Прошу вас!

На лице студента отразилось смятение.

— Вообще-то я н-на режиме… — Он явно страдал, страшась переступить запретную черту, проведенную кем-то из его наставников. А взгляд цепко озирал все, что было на столе. Подрагивающая рука сама потянулась к стакану, губы, запинаясь, прошептали:

— А в-в-вы?

— И я! — Тут же был наполнен второй стакан. — За встречу!

Выпив коньяк жадно, чуть ли не одним глотком, студент сразу же сунул в рот кусок колбасы, чавкнул пару раз и проглотил.

Мужчина скривил губы в усмешке, отвернулся. Только сейчас он осознал, какую совершил глупость, пригласив к себе этого увальня. Нет, не принесет ему удовольствия общение с будущим российским интеллигентом. Может, дать ему кусок колбасы, хлеба и выпроводить из купе? Но не хотелось оставаться наедине с терзающей душу тоской. Пусть уж кто-нибудь будет рядом — все-таки отвлечение.

— Ешьте, не стесняйтесь, — сказал он добро. Но ладони студента точно прилипли к коленям. Его ошалелый взгляд теперь уже прямо-таки впился в Золотую Звезду на пиджаке, висевшем возле двери.

— Вы — Герой?..

— Да, я Герой Советского Союза, — просто, словно речь шла о чем-то будничном, ответил мужчина.

— Значит, воевали? — Коньяк благотворно подействовал на студента, он заметно расслабился, перестал заикаться.

Мужчина впервые улыбнулся.

— Значит, воевал.

Лицо студента излучало фанатичный восторг. Челюсть отвисла, идиотски округлив линии губ. Глаза непомерно расширились — в них было и ликование, и собачья преданность, и пьянящая гордость приобщения к великому. Так, наверное, впервые смотрели на живого Сталина…

— Значит, воевал, — повторил мужчина. — Мне уже, любезнейший, двадцать девять… Роковой возраст для нашего рода… В двадцать девять графиня Бобринская безумно влюбилась в молодого корнета графа Трубецкого… На свет появился мой отец, а графиня скончалась при родах… Корнет Трубецкой, получив это известие, примчался из полка и заставил священника обвенчать его со своей возлюбленной в часовне. Она лежала в гробу, а он стоял рядом, держа ее за руку… Графиню похоронили в Донском монастыре. У молодого супруга вовремя отняли револьвер — хотел застрелиться у ее могилы… О, Москва об этом долго шумела… А потом корнет погиб на тайной дуэли… Ему тогда тоже исполнилось двадцать девять… Роковой возраст… А вам, я полагаю, еще и двадцати нет?

— Двадцать два, — уточнил студент и тут же полюбопытствовал: — Ваша фамилия Трубецкой?

— Фамилия? — Мужчина почувствовал, что в него вселяется умиротворение, покой, и уже не сожалел о том, что привел в свое купе этого наивного простачка, — Знаете, я не люблю официальных знакомств… Упростим наши отношения до дружеских. Вы для меня — студент, и больше ничего я о вас не хочу знать. А меня называйте Граф. Умным людям есть о чем поговорить, кроме своих анкетных данных, согласны?

Старательно кивнув, студент тем самым убедил собеседника, что ничего не понял.

— Мой отец тоже воевал. Он умер в прошлом году. Осколок рядом с сердцем был, хотели вытащить, да не получилось…

— Да-а, война… — тихо произнес Граф, думая о чем-то далеком, полузабытом, — И я со смертью сиживал за одним столом, но она берегла меня, знала, что еще пригожусь, других поставлять ей буду…

— В разведке служили? — почтительно спросил студент.

— Служил? Какое мерзкое слово! Нет, я простой солдат…

— Ого! — Казалось, студент не знал более высокой чести, чем воевать простым солдатом.

Граф медленно процедил сквозь зубы оставшийся в стакане коньяк, не поморщился, не глянул на закуску, точно выпил простую воду, и в который раз изучающе оглядел студента.

— Интересно, о чем вспоминал ваш отец в последние часы? Как бегал в юности по девкам? Как пьянствовал с дружками? Как побеждал в соцсоревновании? Или — как воевал?

Студент опустил голову, поморщился, потер ладонью лоб, почесал затылок, совсем как на экзамене, напряженно перебирая в памяти заученные ответы, наконец, отважился:

— Больше о войне…

— Верно. Война — это лучшие годы мужчины. Опасность, риск, острота ощущений. Может быть, ваш отец умер оттого, что только война осталась в его воспоминаниях… Не смог жить без нее…

— Как это? — не понял студент.

— Очень просто. Там возрождается вкус к исконно мужскому делу — убивать себе подобных. Одна выигранная дуэль, вторая, третья — и эта работа становится любимой профессией… Было у меня два друга. Один после войны спился, другой пулю в рот пустил… А я вот не изменил своему делу. Поэтому живу, улыбаюсь…

Он вдруг замолк, словно впервые увидел и оценил собеседника: кому это я говорю?

От выпитого студент разомлел, порозовел. Уже не смущался: ел безостановочно, по-деревенски широко раскрывая рот. Когда он отправил туда ладонью, похожей на лопату, горстку черного винограда, Граф неприязненно отметил про себя: «Как в паровозную топку», — в глубине рта студента яркими угольками еще тлела красная икра.

«Милая моя, бедная моя Россия, сколько же горя и страданий пришлось тебе вынести, чтобы впасть в такое убожество!» Но тут же Граф одернул себя: «Что со мной? Откуда такая наигранная сентиментальность? Твоя Россия — не этот голодный парень, не мрачная Шарья, твоя Россия — в тебе, золотоглавая, праздничная, разумная… Нельзя так расслабляться, Граф, нельзя…»

Он упрекал себя, но доводы не убеждали и не приглушали вернувшуюся боль: перед глазами расплывчато маячил ржавый железный крест на могиле всеми забытого русского интеллигента, — его отца.

— Вам плохо? — грубо ворвался голос.

— Нет. Мне хорошо, — ответил Граф жестко и резко. Тряхнул головой, стараясь избавиться от навязчивого видения. — Налейте еще!

На этот раз студент проявил удивительную ловкость и быстроту: стаканы были наполнены мгновенно.

— Предлагаю тост. — Граф уже обрел прежнее спокойствие, лицо выражало холодную торжественность. — Давайте выпьем за русскую интеллигенцию! И непременно до дна!..

— Много будет… — слабо возразил студент, поднимая стакан.

— Они достойны высокой памяти, — не слыша его, продолжал Граф. — Их клеймили, расстреливали, мучили в тюрьмах, загоняли в глухомань, откуда и тропинки не ведут к людям. Бесчувственные охотники даже в Красной книге их не упомянули. До дна!

Пьяно махнув рукой, студент выпил все, без остатка, и самодовольно уставился на Графа, который опять неторопливо цедил коньяк сквозь зубы.

— Теперь можно и закусить… — алчно произнес студент, разрывая толстыми пальцами лаваш.

— Да-да, прошу. А я расскажу вам, что погубило русскую интеллигенцию, хотите узнать?

— Ага! — глухо вырвалось из набитого рта.

— Ну так слушайте. — Граф почувствовал облегчение: гнетущая тоска улетучилась. Только за окном лязгающего вагона, как в мираже, изредка возникал у самого горизонта далекий и призрачный могильный крест. Ему хотелось говорить, хотелось сказать многое про отца, не для этого жующего оболтуса, а для себя, чтобы снова, теперь уже с легкой горечью, приблизиться к тому прекрасному, что давно утрачено за окнами этого скрипучего вагона. — Русскую интеллигенцию погубил максимализм…

— Максимализм — это когда всего много, — обрадованно вставил студент.

— Замечательно! Я не учился в советском вузе, но вижу, что там тоже оперируют сложными философскими категориями. Значит, вы меня поймете. Именно максимализм сделал русскую интеллигенцию недовольной всем существующим. Демократия, анархия, монархизм, все, что происходило в стране, — представьте себе: все! — не соответствовало ее жизненным идеалам. А если в чем-то и соответствовало (вот это особенно важно!), то она, видя, как уродуют ее святую мечту влиятельные казнокрады, тут же потихоньку, втайне от всех искала и выстраивала другой собственный мир, более светлый и чистый. Зачем? Чтобы спасти людей от деяний алчной власти. И самое поразительное — очень скоро начинала свято верить в свою новую утопию и была готова на любые жертвы… Вы помните ибсеновского Бранда?..

Студент невыразительно задвигал прямоугольными плечами.

— Понятно, — продолжал Граф. — Вы очень молоды, и вам, к сожалению, пока нечего вспомнить ни из пережитых лет, ни из литературы по обязательной программе. Изложу кратко. Ибсеновский герой предает свою жену, сына, отвергает родную мать и ради осуществления придуманного идеала уводит верную ему паству в горы, где и погибает во льду и снегах. Ради чего это подвижничество? Во имя какого блага? Нет на это ответа! Идеал добрый, человечный, но одновременно бессмысленный, иллюзорный. Идеал ради борьбы, ради фанатичной гибели за него… Она видит цель, но достичь ее никогда не может — в этом смысл существования всей нашей русской интеллигенции… Трагично, правда?

— А социализм — тоже бессмыслица? — спросил студент, и видно было, как сам, несмотря на сильное опьянение, испугался собственного вопроса.

Граф воскликнул радостно:

— Умница! В вас затаился глубокий мыслитель. Радуйтесь моему ответу: и социализм! Лебединая песня русской интеллигенции. В ней соединились все великие утопии.

Не находя слов, студент протестующе замотал головой.

— Не согласны? — доброжелательно уточнил Граф. — Сколько лет вы уже строите социализм?

— Так ведь война была…

— Да, война — это оправдание. Но дальше будут новые войны, кровавые внутренние войны… Ими вы тоже станете оправдывать неудачи… Нет, студент, социализм в планах, в голове, в мечтах, а в жизни ты все время будешь видеть русского интеллигента у разбитого корыта…

— А у вас есть свой идеал? — Студент явно не хотел сдаваться, хотя его в какие-то мгновения охватывала, уводила от собеседника пьяная дремота.

— У меня — нет, — просто ответил Граф. — Я вырвался из интеллигентских пут и живу без великой цели, без фальшивого идеала. Мне не хочется жертвовать собой ради пустых мечтаний, и уж никогда меня не совратит ваш стадный максимализм. Я живу сегодняшним днем…

— День прошел и все? — Тело качнулось вперед-назад: он уже с трудом удерживал равновесие.

— Далеко не все. Важно, как он прошел. Могу поделиться своим кредо: каждый день надо прожить так, словно ты утром родился, а к вечеру умрешь.

— Зд-дорово! — выкрикнул студент и признался: — Кажется, я того, готов уже…

— Вижу-вижу… Ложитесь-ка спать.

— А з-здесь можно?

— Можно. Это мое купе.

Студента качало, как на волнах. Он лег на спину, потом на бок… Открыл глаза, закрыл, снова открыл… Нет, лучше лежать с открытыми… Видел, как раздевался Граф. «Фигура классная, — подумал, — пловец, наверно…» И тут он на минуту протрезвел: Граф положил в правый ботинок маленький, как игрушка, пистолет, аккуратно прикрыл его бумажной салфеткой. Замутненное сознание определило: «Милиционер!» Дальше побежали разрозненные мысли: «Шпионы под подушку кладут… В кино видел… Ишь, хитрый какой… В ботинок… Придет кто-то, а он ему: „Разрешите одеться“… Мастак… Сам руку в ботинок и бац-бац-бац… Все лежат…»

И тут же отчетливо услышал над собой:

— Все сделано, как вы велели, Граф. Они будут вас ждать…

— Идите, я догоню, — раздался голос Графа. — Вставайте, студент, коленопреклоненная столица ждет вас.

— Уже утро? — разлепил глаза студент. Над ним стоял элегантный Граф, Звезда Героя отбрасывала солнечные лучи.

— Скоро полдень, студент… Вы мне понравились. Я разыщу вас…

Граф повернулся, собираясь выйти из купе, но его остановил запоздалый вопрос студента:

— А вы в милиции работаете?

— Не-ет! — ответил он. — Вас очень интересует, кто я?.. Пожалуй, я ближе всего к фаворитам луны.

В тот день он выиграл четвертьфинальный бой. Уже на пятнадцатой секунде белобрысый здоровяк из «Динамо» нарвался на его коронный крюк левой, и после глубокого нокдауна с трудом поднялся, пьяно покачивая головой. Теперь защита противника пробивалась легко — удары по корпусу, два прямых со средней дистанции, мощный снизу… Гонг об окончании первого раунда прозвучал после того, как на ринг, мягко планируя, опустилось вафельное полотенце, брошенное тренером сборной «Динамо».

Возвращался он домой гордый, в окружении возбужденных болельщиков. Вот тут-то нежданно и возник перед ним невзрачный паренек — встреть его снова, не вспомнишь, — сунул записку и растворился в толпе.

«Уважаемый Студент! Хочу передать привет от Графа. Жду в девять часов. Ресторан „Метрополь“».

Сразу приятно встревожило: «привет от Графа», но еще больше — аж жаром обдало слово «Метрополь», волнующе далекое для всех его приятелей, скрытое в призрачной дали, как мечта.

Он взял у товарища клетчатую рубашку, отутюжил свои единственные серые брюки и заново начистил зубным порошком белые парусиновые ботинки.

Без пятнадцати девять он уже прохаживался, томился возле шикарных дверей гостиницы «Метрополь». Не решался войти. Пугал своей надменной важностью швейцар, длиннобородый, окантованный, как адмирал, лампасами.

Из массивных дверей выпорхнул худенький официант в черном костюме, белой рубашке, с розовым бантиком вместо галстука.

— Вы Студент? Прошу. Вас ждут.

Грозный швейцар надломился в поклоне, откинув руку чуть в сторону ладонью вверх, то ли прося чаевых, то ли приглашая в ковровый, золотисто-белый вестибюль с интимно-ласковыми светильниками.

Суетливо забегая вперед, худенький официант что-то услужливо бормотал Студенту, но тот ничего не слышал — оробел от торжественного великолепия коридоров, залов, через которые они проходили.

Его ждали в просторном ресторанном кабинете, где царил полумрак.

С высокого потолка низко опускалась овальная лампа, освещая лишь искрящуюся хрусталем сервировку стола, даже очертания трех кресел — в одном из них, перелистывая страницы тетради, сидел незнакомый Студенту человек — были смутно различимы.

— Поздравляю с победой? — Чуть привстал он, указывая на кресло справа. Неспешно налил в свою рюмку коньяк, а Студенту искристый лимонад, — Отныне крепкие напитки для вас табу.

Студент не знал, что означает «табу», но переспросить не решился.

— Закусывайте, не стесняйтесь.

Как и тогда, в вагоне, Студент стал есть быстро и жадно.

Окинув его оценивающим взглядом, незнакомец снова углубился в тетрадные записи.

— Я попросил бы вас немножко поработать сегодня, — сказал он через некоторое время, не поднимая головы. — Как на ринге. Не возражаете?

— Конечно! — За такой ужин Студент готов был отстоять десять раундов. — Но, простите, товарищ, как вас звать-величать?

Незнакомец оторвался от тетради, снова наполнил свою рюмку.

— Ну вот, — сказал с легкой досадой, — меня уже и в «товарищи» записали… Не надо. Я как-то отвык от этого слова. Знаете его историю?.. Еще в начале прошлого века пиратствовал, разбоем занимался на Волге знаменитый Яшка Гундосый… Когда он нападал на очередную баржу, то звучно кричал своим архаровцам: «Товар ищи!..» А отсюда и пошло гулять по Руси «товарищи»… Нехорошо получается: мы еще и к делу не перешли, а вы уже товар требуете…

— Да я так, по привычке, — попытался оправдаться Студент, — Все же говорят…

— Не надо, как все. Живите по-своему, как считаете нужным… — Студент был смущен, но неспешный доверительный говорок незнакомца вызывал симпатию, слова звучали мягко, сердечно: — Зовут меня Олег. Я работаю вместе с Графом. А просьба такая. Скоро сюда придут трое. Хитрая и алчная обезьянка в очках и две гориллы. Неважно, кто они. Скажу только, что эти люди присвоили большие деньги, которые принадлежат нам с Графом. Обезьянка сядет за стол, а гориллы встанут у дверей. Я попрошу вас, к примеру, сказать официанту, чтобы подали квас с хреном. Вы пойдете к дверям и там двумя ударами уложите горилл… Вот и все. Сможете?

— Конечно! — с готовностью откликнулся Студент, откладывая на край тарелки обглоданную кость куриной ножки. Тут же спросил, смелея от сытной пищи: — А вы представляете какую организацию?

Олег задумчиво глянул в темный угол, словно вопрос прозвучал оттуда, сказал темному углу:

— Помнится мне такая история. Бригада шахтеров попала в завал. Они знали, что скоро погибнут от нехватки воздуха, и стали исповедоваться, честно рассказывать все о себе, о любовных интригах, об отношении друг к другу… Но их спасли. И знаете, что произошло? Бригада распалась. Шахтеры не могли уже работать вместе, они возненавидели друг друга… Вот такая мне припомнилась история… Так что, давайте, Студент, и мы погасим свою любознательность. Будем держаться подальше, чтобы сохранить уважение. К чему омрачать подробностями наше доброе сотрудничество? Любое откровение обнажает в человеке звериные чувства. Я бы…

Но он не успел завершить фразу. В распахнувшуюся дверь вбежал вертлявый человек — ну точно сравнил Олег: обезьянка в очках.

— Сердечно, сердечно благодарю вас, Олег, что дали согласие на встречу… Это большая, большая честь для меня…

За ним выросли и стали по краям двери, широко расставив ноги, как эсэсовцы, двое круглорожих блатняг. Кепки, коричневые костюмы, сапоги гармошкой.

Обезьянка удобно устроилась в кресле. Словно не слыша его любезных слов, Олег повернулся к Студенту:

— Ну что они там, уснули? Напомните, пожалуйста, о квасе с хреном…

Студент размеренно, вроде бы недовольно направился к выходу. Он уже все продумал… Апперкот… Левому — левой, правому — правой…

Хрястнули в тишине зубы. Один из блатняг, стукнувшись головой о косяк, сполз на пол. Другой — левая сработала не совсем точно — отшатнулся, скривился от боли и, склонившись набок, вытянул из-за голенища нож… Пришлось снова работать правой… В солнечное сплетение…

Теперь лежали оба. Студент виновато повернулся к Олегу:

— Извините… Сразу не вышло…

— Ничего. Садитесь к столу.

Он позвонил в желтый колокольчик, стоящий возле раскрытой тетради.

Стремительно вбежал официант. Вытянулся, преданно ожидая заказа.

— Отнесите этих пьяниц в мою машину. Да проследите, чтобы они из нее не удрали…

Глаза обезьянки дрожали под толстыми стеклами.

— Это не по правилам, Олег… не по правилам… Мы же джентльмены…

— Ошибаетесь, дорогуша, вы лишь затасканная осьмушка джентльмена, обмылок человека… — Олег говорил сонно, лениво, как и прежде, обращаясь к кому-то в темном углу. — Дипломатической беседы у нас не будет… Где деньги?

— Вот они… — Обезьянка сдвинула тарелку, выставила на край стола кожаный чемоданчик. Щелкнули запоры, и Студент ахнул: полный, битком набитый деньгами! Столько он в жизни не видел…

Вероятно, Олег заметил его ошалелое лицо и, взяв из чемоданчика три пачки, бросил перед ним на стол. Банковские ленты обозначали сумму: «пять тысяч рублей». Пятнадцать тысяч! С ума сойти…

— Это ваши. Оденьтесь прилично, постригитесь у хорошего парикмахера, сходите в баню…

Студент не верил своим глазам, своим ушам… На такие деньги можно… но его восторженно-сумбурное воображение отключил сурово-властный вопрос Олега:

— А где же валюта?

Обезьянка в кресле уменьшилась вдвое.

— Валюты нет… Ее не было в сейфах…

— Откуда у вас такая патологическая жадность? — Олег примолк, ожидая ответа от того, невидимого, в темном углу, потом внезапно поднялся: — Едем к вам домой! Но если и там не откроется тайник с валютой, то… то вам известно, как карается обман…

Обезьянка в очках с трудом втиснулась на сиденье вместительной «Победы» рядом с двойниками-гориллами. Один из двойников безжизненно откинул голову к заднему окну машины. Студент даже перепугался, жив ли? Другой стонал, зажав рот и нос грязной пятерней, из-под которой на лацканы пиджака стекала кровь.

Сев за руль, Олег протянул Студенту пистолет.

— Не сводите с них глаз. Одно движение — стреляйте…

Долго бежала машина по вечерней Москве. И все это время Студент, крепко сжимая рукоятку пистолета, со смешанным чувством затаенного страха и сладостного всевластия грозно посматривал на трех притихших пленников.

Он насторожился, а минут через десять всерьез испугался, когда наконец осознал, что за ними неотступно мчится какая-то машина, часто ослепляя его броским светом фар.

— Нас преследуют, — стараясь придать своему тону равнодушие, прошептал он.

Олег усмехнулся.

— Неужели я похож на волка-одиночку? Гляньте, впереди тоже машина. Это наш эскорт.

На пустынной набережной, подрулив вплотную к бетонному парапету, Олег остановил машину.

— Вам не кажется, Студент, что уж очень сильно смердит? Будьте любезны, вон того, крайнего, передайте старику Нептуну. Ему надо освежиться…

Это было сказано так буднично и весомо, что Студент, как робот, вышел из машины, сунул пистолет в карман и, взвалив на плечо тяжелую гориллу, перебросил его через парапет. Шумный всплеск, быстрые круги волн и снова ленивая речная гладь.

Сзади словно коротко ударили палкой по жести. Студент обернулся: вторая горилла вывалилась на асфальт, распластав руки, только ноги были вверху, в машине.

— Туда же! — донесся усталый голос Олега.

И этого вода приняла жадным всплеском, поглотила, умиротворенно отогнав волны.

Обезьянка в очках дрожала, закрыв глаза, только повторяла жалобно:

— Не по правилам, Олег… Не по правилам…

В кривом переулке их уже ждали темные фигуры. Очкастую обезьянку вытянули из машины и почти на руках понесли к дверям каменного домика.

В богато обставленной заграничной мебелью комнате он грохнулся на колени, стал яростно отдирать лаковый плинтус. Из открывшейся щели вытянул бумажный сверток.

Олег принял сверток, слегка подбросил его на ладони, как бы взвешивая.

— Простите, но это тысячная доля того…

— Все! Это все!!! — рванулся истерический вопль снизу.

— Тише, дорогуша… — произнес Олег успокоительно, как доктор больному. — Нельзя же так крупно надувать своих партнеров… Это по меньшей мере безнравственно… Я должен принять суровые меры. Вы поймете меня, как юрист юриста: сила наказания не в жестокости, а в неотвратимости… — Он наклонился к стоящему рядом парню: — В санаторий его…

Они встретились спустя три дня на первом этаже двухэтажного дома за крепостными стенами Донского монастыря. Рабочая комната Олега походила на колхозную контору — ветхие стулья и потертый стол.

— Теперь я могу сказать, что Граф, как всегда, угадал: вы нам подходите. Одна просьба: о тех двоих, что с нашей помощью нырнули в реку, Графу ни слова. Он решительный противник мокрых дел…

Студент содрогнулся — до него снова донеслись тяжелые, глуховатые всплески воды. Тогда он действовал в горячем азарте, повинуясь спокойным приказам Олега, как советам всезнающего тренера. И ощущал привычное: нет жалости, нет сострадания к безжизненно распластанному в нокауте противнику, одно возбужденное ликование наполняет победителя.

А тут холодной испариной проступил страх, сковала немота.

Олег уловил это, небрежно махнул рукой.

— Отбросьте ненужные эмоции! Обычная разборка. Милиция уже закрыла дело. Она права, что тут выяснять? Подрались пьяные бандиты, упали в реку и утонули… Остыли? Ну и хорошо. У нас к вам серьезное предложение.

— Но я же учусь, — страшась того, что сейчас ему предложат, напомнил Студент.

— Никто не собирается отрывать вас от студенческой скамьи… Кстати, как учитесь?

— Да так себе… Но я мастер спорта… Кафедра физкультуры заботится, чтобы стипендию получал…

— Теперь и мы будем заботиться. Обещаю вам одни пятерки…

— Вы можете… — удивленно вскинул брови студент.

— Мы все можем… Перейдем к делу. Раз в неделю, ну, скажем, в воскресенье, вы будете приезжать сюда…

— Раз в неделю? — Студент почувствовал себя мухой, запутавшейся в паутине, а паук медленно-медленно подбирается к нему.

— Работа несложная, — продолжал Олег. — По воскресеньям вы должны быть тенью Графа. Но никто, даже ваша любовница, об этом не должна знать…

— Тенью? — Новая волна страха накатилась на него.

— Ну, охранником, телохранителем… Оплата высокая, о такой и профессора ваши не смеют мечтать. Но если с ним что-нибудь, не дай Бог, случится, отвечаете жизнью… Условия подходят?..

— Конечно… А могу я узнать, кто Граф… кого я буду охранять…

— Резонный вопрос. Это великий человек. Охранять его надо как секретаря нашего славного ЦК КПСС. Правда, секретарей много, а Граф… — Олег задумался, повертел в руках карандаш… — Вы заметили мою привычку иллюстрировать все примерами? Приведу еще один. Известный передовик социалистического труда Саблин получил орден Трудового Красного Знамени номер пять. На банкете в ресторане Дома писателей он заявил: «Таких, как я, в стране всего пять человек». Но тут же подал голос Владимир Маяковский: «А таких, как я, всего один». Велимир Хлебников, тоже поэт — может, слышали? — в наступившей тишине произнес: «А таких, как я, ни одного нет». Так вот, таких, как Граф, не было, нет и быть не может… Это все, что вам нужно знать…

— Спасибо, — зачем-то сказал Студент, чувствуя, что паутина стала густой пеленой, а паук уже сидит у него на плече.

— Наши условия. Мы ценим преданность, силу и интеллект. На последнее вам придется обратить особое внимание. У нас жестоко караются грубость, матерщина, тем более раздоры и пьяные драки. Пресекаются всякие попытки «болтать на фене», но это вы, к счастью, не умеете. Мы не какая-то дворовая шпана. Графство наше вполне интеллигентно. Обращаемся друг к другу только на «вы». Белых перчаток, правда, не носим, но стараемся любую, даже грязную работу делать чистыми руками… Впрочем, со временем вы это усвоите, так сказать, на практике. А сейчас идем к Графу… Он на втором этаже…

Студент, понуро опустив голову, как приговоренный, тяжело переставлял ноги со ступеньки на ступеньку, следуя за Олегом.

Комната Графа была такой же простой, как и у Олега. С той только разницей, что стол побольше, стулья поновее, на подоконнике белая ваза с засохшим букетом цветов да большое сверкающее зеркало посреди стены.

Сидевший за столом седой морщинистый человек встал, протянул руку Студенту.

— Не узнаете? Это хорошо. — Бархатистый голос того самого спутника в поезде… Но как постарел! Лет на двадцать! — Меня только четверо знают без парика и грима, вы в том числе. Но все забыли, как я выгляжу на самом деле… И вы тоже, надеюсь… Я, как Симон-маг, вынужден выдавать себя за другого.

— Конечно, — промямлил Студент привязавшееся слово. Теперь страх пронизал его с головы до пят… Куда он попал? Что за человек этот Граф?.. Но ботинки прилипли к полу, отступать было поздно…

— Олег, наверное, вам сказал, что вы должны стать моей тенью, безмолвной и верной. Знаете, что такое тень?

— Знаю, — сдавленным голосом ответил Студент.

— Очень хорошо. Но все-таки прошу вас, когда выйдете на улицу, последите за своей тенью, поучитесь у нее, как надо себя вести.

Легко, пружинисто прошел Граф по комнате, взялся за рамку зеркала и открыл… как открывают дверь… За ней была небольшая сумрачная конурка с одним потрепанным креслом.

— Ваше рабочее место. Проходите. Там в углу в жестяной коробке нож, пистолет, но думаю, они вам не потребуются…

Студент приблизился к креслу, обернулся. Зеркальная дверь затворилась. И он, пораженный, увидел, что это не дверь и не зеркало, а самое настоящее окно. Сквозь чуть мутноватое стекло четко просматривалась вся комната.

— Видите меня? — спросил Граф.

— Очень даже прекрасно…

— А я любуюсь своим отражением в зеркале. Поздравляю с началом работы…

Студент видел, как они сели один против другого за большой стол. Два странных, пугающих его человека. О чем говорили — не слышал, к нему пробивались лишь глухие, размытые звуки.

Потом Граф, оставшись в одиночестве, неторопливо перелистывал, читал бумаги из папки, которую принес Олег.

Нудно тянувшееся время слегка успокоило Студента. Он все чаще отрывал взгляд от сосредоточенно читающего Графа, любовался купленными вчера часами с фосфоресцирующими стрелками… Три стипендии отвалил за них. Подумать только! Хотелось скорее дождаться темноты, чтобы увидеть, как они светятся…

Внезапный громкий окрик словно толкнул его.

— Студент, войдите, пожалуйста!

На миг его снова охватила зыбкая слабость. Пересилив ее, он рванулся к зеркальной двери и почтительно застыл перед Графом.

— Я сейчас уезжаю. Без вас. Возможно, сюда больше не приеду. Возможно. Через два часа вы свободны до следующего воскресенья.

После ухода Графа он вернулся к своему креслу и блаженно растянулся в нем. «Ну и работенка, — подумал на этот раз с удовольствием. — Если за это еще и платить будут больше, чем профессору… Подвезло мне, ничего не скажешь…»

Справа что-то мерзко скрипнуло. Он повернулся. Оказывается, здесь в дощатой стене была еще дверь, совсем незаметная. Из-за нее выглянуло усатое круглое лицо китайца.

— Граф уехал?

— Какой Граф? — грубо переспросил Студент.

Хитро, весело щурясь, китаец медленно выплыл из-за двери, постепенно заслоняя ее собой. Сперва показались выпуклая грудь, словно под рубашкой скрывались металлические доспехи, внушительные плечи и короткие мощные руки, затем кряжистые ноги в узковатых брючках, желтые кожаные мокасины.

— Правильно отвечаете, Студент. Я тоже никакого Графа не знаю… А зовут меня дядюшка Цан. Мой кабинет тут… — ткнул он крючковатым пальцем за спину. — До вас я здесь сидел… Теперь другое дело имею.

Студент настороженно молчал.

— Уехал, значит… А я хотел угостить его. Такое блюдо приготовил, можно сутки есть без остановки.

— Я вас не знаю. — Студент по-прежнему был грозен и неприступен. — Давайте лучше прощаться.

— Э-э, не пугайте. Вашего бокса не боюсь. Я каратист… И свой человек тут… Вы, Олег и я знаем Графа в лицо, поняли? Трое. Четвертый — это женщина. Полгода ее ищу, найти не могу… Найду. От дядюшки Цана не спрячешься, — Оглядев с ног до головы Студента, он мирно продолжил: — Сидите и слушайте. Вы — тень, вам молчать надо. А мне говорить хочется. С утра рот не раскрывал, аж язык закостенел… К нам пришли — хорошо. Большим человеком будете, уважаемым… Нашего графства все боятся…

Студент уже верил, что китаец тоже работает на Графа, но чем-то обиженное самолюбие сдерживало его желание ответить тем же радушием.

— Я слышал о карате, — наконец победил он самого себя, пошел на уступку. — С одного удара убить можно, да?

— Можно, — оживился китаец, — Хотите, покажу два-три приема?..

— Сейчас не надо. Граф может вернуться… Я вообще-то не знаю, разрешено ли вас пускать сюда?

— Разрешено, — успокоил его китаец. — Думаете, вы один его охраняете? Все жильцы этого дома его охранники, поняли?.. Потом больше узнаете.

— И Олега охраняют?

— Э-э, не надо вопросов… Знание добавляет скорби. Что можно — говорю, что нельзя — не говорю.

Но чувствовалось, что дядюшку Цана так и тянет рассказать многое-многое, поразить новичка.

— Все. Уходите! — тревожно шепнул Студент, увидев за стеклом Графа и рядом человека в старомодном френче с большими карманами.

— Сейчас, сейчас, — ответил ему тихо дядюшка Цан. — Ой-ой-ой, большой начальник из ЦК пришел!.. Ладно, ухожу… А вы можете чуть приоткрыть дверь, слышно будет…

«Ишь, гусь китайский, — зло подумал Студент, — Я приоткрою, а ты донесешь… Фиг тебе, провокатор, не надуешь…»

В комнате Графа долго шел отвлеченный разговор — встретились старые друзья. На столе появилась бутылка коньяка, тарелка с нарезанным лимоном.

В комнату Студента вновь просунулась круглая голова дядюшки Цана, зашептала:

— Пьют, да? А вы голодный… Э-э, нехорошо…

Толстая, как полено, рука протянула, поставила на подоконник глубокую миску, а в ней пухлые кривоватые макароны, политые рыжим соусом.

— Сейчас не буду, — отмахнулся Студент.

За зеркальной дверью сверили часы, встали, пожимая друг другу руки. Человек во френче пошел к выходу, а Граф направился к зеркалу.

— О, дядюшка Цан, и вы здесь? — приветливо сказал Граф.

По лицу китайца расплылась довольная улыбка.

— Вас жду… Может, отведаете? Новый соус придумал…

— Спасибо, милый, я обедал. — И Студенту: — Через пятнадцать минут едем… Советую попробовать молодые побеги бамбука в изготовлении дядюшки Цана.

Заговорщически подмигнув китайцу, он засмеялся и вернулся к своему столу.

— Слышали? Приступайте! — дружески приказал дядюшка Цан.

Студент зачерпнул ложкой две макаронины, стал медленно их пережевывать… Сочные, хрустящие… Никогда такого не ел…

— Вкусно? Ну как, вкусно? — нетерпеливо допытывался китаец.

— Даже не могу сказать, — честно признался Студент, загребая ложкой новую порцию макарон…

Глаза китайца сияли гордым блеском.

— И не скажете. Такое в Москве только я готовлю… Соус моего изобретения. Червей сам вырастил и откормил…

— Что?! — Студент вдруг почувствовал противное шевеление в желудке, будто там и в самом деле заползали, заюлили проглоченные черви…

— И-и-и… — захихикал дядюшка Цан. — Никогда не ели?

— Никогда.

— Очень полезно. Сыты будете целые сутки.

Не знал Студент, обидеться или посмеяться вместе с ним? Сейчас он лишь в одном был обреченно убежден: он целые сутки не сможет прикоснуться к пище, пока не избавится от этого тошнотворного состояния.

— Э-э-э, я вас еще не таким угощу! — ликовал китаец. — Всю жизнь благодарить станете. Я был шеф-поваром ресторана «Пекин». Лучшим поваром китайской кухни в Москве, поняли?

— А как здесь оказались? — спросил Студент только для того, чтобы отвлечься, уйти от своих тягостных ощущений.

— Повезло, и оказался… — ответил дядюшка Цан, присев на подоконник рядом с миской, в которой мирно дремали отвратительные черви. — С Графом встретился, с Олегом… Э-э-э, какие люди!.. Видишь, из ЦК с поклоном идут, милиционеры, чекисты мечтают дружбу завести… Наше графство десять лет пол-Москвы в руках держит… Бандиты Лысого, Дрозда, самого Шакала даже погулять боятся на нашей территории… Граф и Олег очень умные люди, очень… По-своему живут…

Его прервал громкий голос Графа:

— Едем, Студент!

— Ладно, потом доскажу… — Китаец вытащил из жестяной коробки пистолет, сунул его в карман Студенту, — С собой берите… Может пригодиться…

— Едем в Сокольники, на одну из наших загородных дач, — объяснил Граф, сев за руль машины. — Встреча с высоким руководителем… Будьте в сторонке. Он боится свидетелей…

В Сокольниках за высоким забором открылся большой тенистый парк — песчаные дорожки, ухоженные газоны, несколько белевших среди зелени статуй. Розовый домик с двумя колоннами в глубине парка. Но Граф пошел не к домику, а к стройной увитой плющом беседке, где был накрыт праздничный стол.

— Проголодались, наверное? — спросил он. — Перекусите, пока нет гостя.

— Не могу, — поморщился Студент. — Меня до сих пор мутит от белых червей дядюшки Цана.

— Да, это пища гурманов, — понимающе улыбнулся Граф и показал ему взглядом на скамейку, скрытую возле беседки под густым кустом акации.

По ту сторону витых железных ворот остановилась легковая машина. Из нее вышел мужчина, очень похожий на самовар, одетый в дорогой костюм, лицо медное, лоснящееся.

Граф поспешил навстречу. Они обнялись, расцеловались.

— Предлагаю такую программу, — донесся голос Графа, — Немножко выпьем. Сауна. А потом о делах поговорим.

— Прекрасно! Согласен! — возбужденно откликнулся толстяк.

Они посетовали на жизнь, поговорили о погоде, выпили за здоровье, за верных друзей, и толстяк заторопился в сауну.

— Пойдемте, пойдемте! — настойчиво приглашал он. — Нельзя отказывать себе в таком удовольствии.

— Возраст уже не тот. Да и врачи запрещают, — печально повинился Граф, прикладывая руку к сердцу.

Толстяк выбежал из беседки и быстро засеменил к потемневшему деревянному срубу у забора.

«Беги, беги, самовар, — злорадно посмеиваясь, подумал Студент, — наш „старенький“ Граф пока обмозгует, как тебя лучше слопать».

Но тут смех прямо-таки застрял у него в горле. По песчаной дорожке от розового домика с колоннами приближалась женщина, такая, будто сошла с обложки заграничного журнала. Расстегнутый легкий халатик, а под ним сиреневый купальник. Черные волосы переливались волнами, большая грудь лениво колыхалась, узкая талия, широкие бедра, длинные стройные ноги… Студент замер, вожделенно разглядывая ее.

Когда женщина проходила мимо, он увидел ее лиловые глаза под длинными ресницами и красиво очерченные чувственные губы. Заметив его, она состроила на алых губах такую манящую улыбку, что он чуть не застонал от нестерпимого желания и вцепился пальцами в край скамейки.

Она дружески, с затаенным смыслом кивнула Графу и пошла по тропинке в сауну.

Время полетело рвано, зигзагами, истязая Студента мелькающими образами того, что могло происходить в сауне. Еще немного, и он готов был рвануться со скамейки, исколошматить пузана…

Она вышла так же величаво, уверенная в себе. У беседки остановилась, шепнула, скривив в усмешке губы:

— На коленях ползал… Обещал жениться, королевой сделать…

— Королеву королевой? Ишь, какой щедрый! — зло сквозь зубы процедил Граф. — Спасибо, Леонелла!

Мимоходом она снова обожгла Студента манящим взглядом, ослепила, пригвоздила к скамейке своей вызывающей статью.

Вскоре из сауны выкатился красный распаренный самовар в белом махровом халате.

— Ну Граф, ну Граф, — затараторил он, — что за женщина у вас служит! Чудо! Сказка! Мечта!.. Но почему недотрога?..

— Такие женщины слишком дорого стоят, — наставительно ответил Граф.

— Сколько? Скажите, сколько? — упорствовал самовар…

— У вас таких денег пока нет… Может, и появятся, если… — Долгая легко переводимая пауза. — Впрочем, давайте вернемся к нашим баранам…

Дальше Студент уже не слушал. Он мечтал. Дух и плоть его были с этой неземной… нет, не так… царственно-земной женщиной.

Многое изменилось в жизни Студента за последние два месяца. Теперь он чувствовал себя богатым, независимым, значительным.

Снял комнату на Красной Пресне у доброй безответной старушки Таисии Прокофьевны. Она долго, смущенно теребя пуховый платок, думала, сколько брать со своего квартиранта, наконец, осмелившись, испуганно выдохнула:

— Рубликов двадцать — двадцать пять… — и тут же боязливо отступила: — Ну сколько сможете…

— Значит, сто, — великодушно поправил ее Студент, ощупывая в кармане очередные банковские пачки сторублевок, которые дал ему Олег.

Старушка аж ахнула, опустилась на табуретку.

— Сто?!

— Иногда к завтраку, к ужину что-нибудь купите…

— Боже мой! — воскликнула она, умиленно глядя на Студента, — Да я ж и покушать приготовлю, и постираю, и приберу в комнате вашей…

В общежитии Студент сказал, что будет жить у родственников.

В летнюю сессию начали происходить необъяснимые чудеса. Как только он раскрывал рот, его тут же прерывали преподаватели:

— Это вы знаете. Переходите к следующему вопросу…

И в зачетке одна за другой выстраивались «отл.».

Встретив заведующего кафедрой физкультуры, он хвастливо раскрыл перед ним зачетную книжку.

— Смотрите. Ваша помощь не понадобилась.

Тот обнял его за плечи, отвел в сторонку.

— За тебя сам декан теперь хлопочет. Ему ректор сказал, что ты очень нужный стране человек… Догадываюсь, с кем сотрудничаешь, горжусь тобой…

«Ну и дурак же ты!» — подумал вслед ему Студент. Только сейчас его осенило: институт находится на территории графства!.. Олег сдержал свое слово.

После сессии Студента еще больше стало терзать любопытство. Откуда такая сила у Графа? Да и сам-то он, похоже, стал какой-то важной персоной, понять не мог, какой, но важной…

Таинственная жизнь графства была так тщательно замаскирована, что даже Студент, теперь уже вроде бы свой человек, ничего про нее не знал. Граф, Олег, дядюшка Цан и все… А что творилось внизу, под ними, откуда плыли большие деньги, скрывалось от глаз, как подводная часть айсберга.

По воскресеньям, а последний месяц часто и по вечерам в будничные дни Студент сидел за зеркальной дверью, ездил с Графом на дачи, в рестораны, где проходили неспешные беседы с разными солидными людьми. Он не прислушивался к разговорам, а все ждал того момента, когда сможет доказать Графу свою преданность. Но пистолет, как кусок ненужного кирпича, весомо оттягивал карман, и все разыгранные воображением яркие эпизоды быстрой расправы с каждым, кто посмеет обидеть Графа, в конце концов обесцвечивались, угасали, вызывали обиду и раздражение от неутоленного желания хоть чем-то искупить свое бездействие.

Неприметный паренек отыскивал его везде, где бы он ни находился — в спортзале, в бассейне, в парке. Показывался и растворялся бесследно, но Студент уже знал, что его ждет машина, и спешил, боясь опоздать.

В эту ночь Студент остался у знакомой гимнастки. Она оказалась неприступной, долго и отчаянно прогоняла его, но он с тупым упрямством осла разлегся в прихожей на диване — попробуй сдвинь девяностокилограммовую глыбу! — и незаметно для себя уснул. Открыл глаза, когда еще было темно. Почудилось, будто противно скребли железом по стеклу. Нет, не почудилось: к окошку прилипла, расплющив нос, физиономия неприметного паренька. Быстро, как на пожаре, вскочив, Студент выбежал на улицу и сел в притаившуюся под деревьями «эмку».

Прижавшись к углу кабины, Студент в полудреме думал об этом странном неприметном пареньке. Надо же, и здесь нашел! Надежно работает… А ведь он наверняка не знает, зачем и кому я понадобился в такую рань… Да и шоферу, молчаливому, хмурому, в неизменно надвинутой на лоб кепке, видать, сообщают лишь адреса: куда приехать, куда отвезти… Мелкая верная прислуга большого подпольного графства.

Мысли невольно перенеслись к самому Графу, мягко интеллигентному и вроде бы доступному, но в то же время загадочному, вызывающему к себе странное уважение, которое делает тебя покорным приверженцем всего, что с ним связано. Он — властелин этого скрытого сообщества. Даже про себя Студент не решался произносить «банда», «шайка», «скоп». Эти слова никак не подходили к облику элегантного Графа, звучали оскорбительно.

В болтовне дядюшки Цана, в иносказаниях Олега иногда пробивалось что-то слегка приоткрывающее завесу. Все было интересно для Студента, но касалось лишь прошлого. О нынешних заботах графства они при нем не говорили, словно этого графства и не существовало.

Попробовал он подступиться к Олегу. Долго блуждал с вопросами вокруг да около, пока не иссякло Олегово терпение.

— Давайте-ка, Студент, прямо. Что вас мучает?

— Прямо? — Это его застало врасплох, но, повздыхав, он все же спросил: — Я никак не могу разобраться, с кем работаю… Кто, например, Граф? «Вор в законе», авторитет, пахан или…

Олег рассмеялся:

— И так, и не так. Эти высокие титулы могут иметь только те, у кого очень большой опыт, кто не раз отбывал наказание… А мы… Да, Граф — большой авторитет, симейский лев, которого не берут стрелы… — Он глянул в окно на кладбищенские надгробия Донского монастыря и неожиданно задал вопрос: — Знаете, кто жил до революции в здании, где мы с вами находимся?

— Нет.

— Монахи. Здесь были братские кельи… Вот мы с Графом и создали новое братство. Далеко не монашеское, основанное на правилах воровских сообществ, но — братство. У нас общаковская касса. Мы помогаем кому надо — и тем, кто в зоне, и тем, кто выходит на волю… Знаете, Советская власть дает человеку, отсидевшему в тюрьме, всего лишь десяток медяков на автобус… Представьте себе, как ему жить на эти медяки?.. А мы выделяем большую помощь, под расписку, конечно…

— Это чтобы он вернул деньги?

— Да нет! — Олег искренне удивился наивности Студента, — Расписка — формальность… Из благодарности человек вернет втрое, впятеро больше… А не вернет, так Бог с ним!..

— Это значит, он примется за старое…

— Чудак вы, Студент! На заводе и за год не заработаешь столько, сколько мы даем…

— Спекулянты, торгаши тоже входят в братство?

— Это не наши люди. Правда, мы с ними живем мирно, если дань платят.

— А милиция вам не страшна?

— У нас с ними неплохие контакты. Вы это сами заметили…

— Значит, законы… — Студент помялся, не зная, как построить вопрос.

Но Олег понял его, неожиданно заговорил с раздражением:

— Какие законы? Ваши или наши? Ваши — это когда мусора сапогами мочат по яйцам, когда в зоне пашешь от солнца до солнца… Волчьи ваши законы… — Он чуть успокоился, продолжил тише: — А наши человечнее, гуманнее… Главный принцип — справедливость. И, пусть вас не удивляет, второй — верность, преданность братству… Оно объединяет гордые, независимые натуры. Они не рвутся к власти и не дрожат перед властителями. У них собственное понятие о чести, о нравственности, гораздо выше, справедливее, чем те, что узаконены обществом. Да-да, вы правы, это воры.

Самая древнейшая профессия на земле. Значительно позже появились проститутки, журналисты… — Олег сжал губы, подумал о чем-то своем, потом заговорил снова: — Воры с первых дней существования общественного стада превратились в санитаров…

— Санитаров? — переспросил Студент.

— Не удивляйтесь. Именно так. Вы слышали споры о волках? Многие справедливо считают, что волк в лесу санитар, лечит, регулирует естественный отбор… Волк убивает только слабых и больных и заставляет все остальное лесное зверье сохранять прекрасный жизненный тонус… Без него от немощи, лени, болезней вымерла бы вся лесная фауна… О нас не спорят, все считают врагами общества, оттого и боятся, травят, как волков… Но никто не задумывается о том, что мы стимулируем прогресс. На нас возложена историей благородная миссия: наказывать тех, кто стремится к несправедливому распределению накопленных ценностей.

Этот случайный разговор слегка развеял туман той таинственности, которая окружала все, что касалось графства.

В другой раз поздним воскресным вечером Студента пригласил на пиво с креветками дядюшка Цан и после четвертой бутылки стал вдруг рассказывать о Графе так восторженно, как, наверное, говорили миссионеры о деяниях святых апостолов послушным и жадным до всяких историй островитянам, готовым принять православие.

Графа воспитала Эльвира Тихоновна, дряхлая, но гордая и не сломленная аристократка. Когда ему исполнилось одиннадцать лет, она привела в свою большую полуподвальную комнату девятилетнюю сироту Катеньку, внучку недавно умершей подруги. Так и жили они втроем, тяжело, голодно, на редкие заработки «тети Эльвиры», которая давала уроки английского и французского языка «тупым советским боссам». Детей любила, холила, все время упрямо повторяла:

— Мои очаровательные дети, вы будете у меня самыми образованными в этой варварской стране.

Тетя пригласила к себе четверых давних, стареньких приятелей. Они с увлечением составили программу обучения детей и с таким же увлечением начали заниматься с ними. Тетя давала уроки английского, бывший тайный советник — немецкого языка, географии и астрономии, бывший директор гимназии — физики и математики, бывший приват-доцент Московского университета — философии, истории, риторики и логики, отлученный от церковных дел священнослужитель — богословия.

(Студент вспомнил, как однажды Граф с усмешкой сказал Олегу: «Я ж чужой в Стране Советов, мой родной язык — английский, а марксизм-ленинизм я могу воспринимать только критически, как почитатель Отца, и Сына, и Святого Духа».)

С годами добровольные преподаватели один за другим уходили из жизни. Их провожали на кладбище, и Граф с Катенькой, обнявшись, плакали, как по самым дорогим и близким…

Когда Графу исполнилось восемнадцать, а Катеньке — шестнадцать, остались лишь тетя, совсем немощная, с трудом передвигавшаяся на костылях, да бывший статский советник. На семейном совете было решено: пора определять мальчика в столичный университет.

Но бедные старики так были поглощены своими педагогическими заботами, что даже упустили из памяти: для поступления в университет нужны не столько знания, сколько советский аттестат о среднем образовании.

Бывший статский советник напрасно бегал по коридорам философского факультета, умоляя декана, профессоров провести самую строгую проверку его воспитаннику. Никто не согласился.

Отчаявшись, он устроил его, а год спустя и Катеньку на работу в театр, где главным режиссером был зять их покойного друга — бывшего директора гимназии.

Граф быстро освоил нехитрую профессию осветителя, Катенька стала костюмершей — шить она умела превосходно.

Глянув на Катеньку, главреж облизнулся, как кот в предвкушении мышки, и тут же предложил ей крохотную рольку машинистки ГПУ с одной им же придуманной репликой: «Убери свои лапы, вишь, человек работает».

Бывший статский советник, увидев на сцене нежно любимую воспитанницу, услышав, как она произнесла чужим голоском свою единственную фразу, рванулся к главрежу.

— Это ж талант!.. Это ж находка для театра!

Главреж задумчиво поскреб сизый подбородок.

— Да-а… На такую девочку наш зритель пойдет…

Дебют состоялся через год. Она сыграла роль женщины-комиссара в «Оптимистической трагедии». Когда лихой матрос с восторгом и отчаянной безнадежностью бросил в первые ряды: «Такая баба и не моя!», весь зал сочувственно взревел.

Амплуа Графа не поднялось выше часового («Стой! Кто идет?»). Втайне же он мечтал сыграть Фауста — тетя передала ему любовь к Гете. Но, когда он, стесняясь, доверил свою тайную надежду главрежу, тот замахал руками:

— Задуши в себе, юноша, ущербные стремления.

Артистическая карьера Графа прервалась совсем неожиданно, сразу же после дебюта Катеньки.

Главреж устроил маленький банкет — шампанское, лимонад, бутерброды. После хвалебных речей он пригласил счастливую Катеньку в свой кабинет, чтобы вручить ей текст новой роли — Катерины из «Грозы» Островского. Но буквально через две-три минуты она выбежала оттуда растрепанная, негодующая, заправляя в юбку разорванную кофточку.

Граф медленно опустил на стол бокал с шампанским — его уже тогда отличало редкое хладнокровие — и направился в кабинет главрежа. Пробыл у него не дольше, чем Катенька… Потом была «скорая», были врачи, носилки… Выяснилось, что у главрежа вывихнута рука, выбито восемь зубов, сломано три ребра…

Арестовать Графа не успели. На следующее утро он пошел в военкомат, а вечером роту добровольцев отправили на фронт. Из своего товарного, «пятьсотвеселого» вагона он неотрывно, мучительно, как бы прощаясь навсегда, смотрел на отдаляющиеся фигурки трех самых дорогих ему людей — тетю, бывшего статского советника и Катеньку…

Писал часто, всем троим. Но вдруг поток писем прекратился и пришла страшная похоронка… «Пал смертью храбрых…» Тетя не выдержала этого удара. Потом заснул в кресле и не проснулся бывший статский советник. Никто уже не провожал Катеньку, когда ее труппу эвакуировали в Среднюю Азию…

Граф вернулся. Со Звездой Героя Советского Союза. Побывал у могилок всех своих учителей (тут дядюшка Цан благоговейно добавил: «Там и сейчас по его заказу каждую неделю кладут свежие цветы»).

Начал искать Катеньку. Но все адресаты давали неутешительные ответы. Долго ходил в поисках работы. Оказалось, что Герои Советского Союза никому не нужны в мирные дни. Полгода был худруком в Доме культуры. Хотел поставить на немецком языке своего любимого «Фауста», но перед генеральной репетицией пришел жесткий отказ. В юротделе культуры потом еще долго возмущались: «Ставить пьесу на языке фашистов! Что это за космополит такой объявился?..» Стал выступать в Доме культуры со своей программой «Венок поэтов»: читал Пастернака, Ахматову, Мандельштама… и вскоре очутился в комнате на Лубянке, где уважаемому Герою Советского Союза полдня терпеливо разъясняли, что распространение упаднической поэзии равносильно вражеской пропаганде…

Тогда он перешел работать в «Интурист» переводчиком. Но лакейскую службу Граф не приучен был исполнять. Не прошло и года, как фарцовщики с почтением и страхом стали говорить о «старом Графе», своем отце и благодетеле. Но никто из них не догадывался, что «старый Граф» и есть тот молодой обаятельный переводчик со Звездой Героя Советского Союза, которого они часто видят в толпе иностранцев.

С Олегом Граф познакомился в ресторане «Пекин», где частенько сиживал по вечерам в одиночестве за столиком, который «откупил» у метрдотеля. Он предложил Олегу присесть «на секундочку», и с той «секундочки» они уже не расставались, столик теперь накрывали на двоих.

Как-то испуганный официант прибежал к дядюшке Цану.

— Тебя Олег и Граф требуют… Беги быстрей!

Он снял поварской колпак, передник и, настроившись на очередной каприз завсегдатаев, вышел в зал.

Но услышал неожиданное.

Олег сказал:

— Когда нам что-нибудь нравится, мы спрашиваем, кто приготовил, и всегда слышим в ответ, что это приготовил по своему рецепту шеф-повар Цан. — Он выдвинул свободный стул, приглашая его сесть, — Давайте выпьем за ваше кулинарное мастерство!

— Спасибо за добрые слова. Я не пью… — вежливо отказался дядюшка Цан.

— Мы это знаем, — многозначительно произнес Граф. — Мы многое о вас знаем… например, то, что вы прекрасно владеете английским, занимались карате, даже имели четвертый дан…

Дядюшка Цан присел на краешек стула, почувствовав цепкую хватку.

— Я не понимаю, что вы говорите…

— Понимаете, — убежденно сказал Граф. — Но нас не интересует ваше прошлое. (Передавая эти слова, дядюшка Цан пригрозил Студенту: «И вас это не должно интересовать!») Мы с Олегом тоже хотели бы заниматься карате. Конечно, в строжайшей тайне и за цену, которую вы сами определите.

— Но у вас возраст почтенный, — возразил дядюшка Цан, поняв, что с этими слишком хорошо осведомленными людьми надо быть настороже.

— Внешний вид бывает обманчив…

Граф глянул на Олега, и оба рассмеялись.

Занятия карате продолжались долго, почти год, но дядюшка Цан значительно раньше решил для себя, что встреча с Графом и Олегом — самый счастливый поворот в его судьбе. Графа он слегка побаивался, а Олега любил, как младшего брата, и говорил о нем с нежностью и восхищением. Одна рассказанная им история об Олеге была и в самом деле удивительной.

Известный криминалист читал лекцию курсантам школы милиции.

— Любое преступление оставляет следы, и только некомпетентность или леность ума наших работников не позволяют найти их…

— Вы не правы! — прервал лектора голос из зала. — Можно совершить преступление и не оставить следов.

— У вас есть примеры? — спросил криминалист.

— Примеров нет. Могу доказать…

Смех долго кружил по рядам курсантов.

А через неделю грабители взяли небольшую сберкассу. Унесли четыреста тысяч рублей.

Строптивый курсант обратился к известному криминалисту:

— Попросите, чтобы меня включили в оперативную группу. Думаю, это тот самый случай, когда преступники не оставили следов.

Криминалист снисходительно улыбнулся, но тут же стал набирать номер телефона заместителя начальника угрозыска.

Расследование шло долго, нарушая все установленные сроки. В конце концов дело решили прекратить за неимением улик.

Строптивый курсант снова пришел к известному криминалисту.

— Слышали, чем завершилось расследование?

— Да. Позорно завершилось…

— Я знаю преступников и знаю, что деньги спрятаны под крыльцом сберкассы…

— Откуда вам это известно? — Крайнее удивление отразилось на лице криминалиста.

— Это я снял кассу…

— Вы?!

— Помните наш неоконченный спор? Пришлось использовать многое из того, чему вы нас учили, чтобы доказать…

В МУРе, узнав об этой беспримерно наглой выходке курсанта, всполошились. И сразу же — ордер на арест. Начались допросы, выезды на место происшествия, опознания… А потом, чтобы отомстить строптивому мальчишке, протокол первого допроса, где он обо всем честно рассказал, сделали протоколом пятым — мол, заставили в ходе допросов признаться…

Как ни защищал его известный криминалист, суд определил: два года тюрьмы.

Эти два года стали для Олега новой высшей школой. Он быстро нашел общий язык со всем воровским цветом. Смышленого бруса[1] приметили два кореша — скачок-самородок[2] и валет червонный[3]. Стали вместе обдумывать беспроигрышные дела…

Поэтому, когда Олег покинул цареву дачу[4] у него сразу же появились деньги, квартира, оригинальная профессия — юрисконсульт блата^[5].

В графство он вошел со своей надежной командой. В ней была и Леонелла…

Леонелла… Студент невольно закрыл глаза и блаженно любовался, святотатствовал, представляя ее обнаженной. Хорошо, что на этот раз путь к Графу оказался долгим, можно будет с чувственным наслаждением припомнить все, что он слышал о ней. Да, собственно, не так уж и много…

Олег встретил ее впервые, когда, еще будучи курсантом, проходил стажировку в райотделе милиции. Тогда велась беспощадная война с проституцией. Пятнадцатилетняя Люська — это позже она стала именовать себя Леонеллой — ошарашила милиционеров гневным заявлением:

— За что меня взяли? Я никогда такими грязными делами не занималась!..

Участковый от хохота прямо-таки сполз со стула.

— Ну и девка! Да я ж тебя третий год на панели вижу… Чего заливаешь?

А она справку на стол.

— Я девственна. Никогда с мужчинами не спала…

Хохот чуть поутих… Но милицию так просто не проведешь: мало ли как справку можно добыть…

— Давай-ка, дорогуша, топай к нашим медикам…

Пошла. Те подтвердили: девственна!

Зачесались у милиционеров затылки. Ничего не понять! Застукали ее в номере одного командированного… А теперь отпускать надо…

Тогда вмешался Олег:

— Послушай, Люська, мы без труда найдем повод, чтобы отправить тебя на сто первый километр… Но, если ты сейчас все честно расскажешь, отпустим на все четыре стороны… Договорились?

Она рассказала.

Встречалась с клиентами у гостиницы «Москва», там останавливаются большие чины — партийные секретари из республик, областей, председатели исполкомов.

Старые, а к молодому медку липнут, как мухи. Говорила: «Сначала гуляем в ресторане, потом пятьдесят рублей в залог. А если понравлюсь — добавите еще…» Соглашались сразу. Деньжищ у них куча…

Когда приходили в номер, брала полсотенную и развязывала ему галстук, дальше он сам сбрасывал все с себя и под одеяло…

— Тогда я снимала трусики, — говорила Люська, — и вешала их на видное место — на спинку стула, на край стола, чтоб лежал и видел их, кобель перезрелый. Спрашивала: «Где можно помыться?» Он указывал на ванную. Там я пускала воду во весь напор, а сама спокойненько к двери и в коридор… Знала, что он долго будет лежать, слушать шум воды. Трусики, они на виду, перед глазами — значит, здесь я…

— И не боялась? — Олег не скрывал своего восторженного удивления.

— Нет. А чего бояться? Не пойдет же он на меня в милицию жаловаться…

— Не пойдет! — весело поддержал ее участковый.

Лицо Люськи было печально, а в глазах бегали озорные искорки.

— Отпустите меня, граждане милиционеры, я не гулящая… А то, что трусики мои брали за пятьдесят целковых, так то их, покупателей, дело…

Эта история позабавила Студента. Он спросил тогда дядюшку Цана:

— Сейчас она так же работает?

— Нет, сейчас у нее свое большое дело. Она покровительница ночных бабочек. А еще… — Дядюшка Цан приложил палец к губам. — Наш Олежек — свет в ее окошке, не надышится на него…

Забавно рассказывал дядюшка Цан, умело имитируя интонации голоса, выражения лиц, жесты тех, о ком говорил. Студент чувствовал, что он многое увлеченно домысливает, стараясь поразить, рассмешить собеседника, но воспринималось все так достоверно, словно дядюшка Цан сам был свидетелем происходившего.

Каждый раз, когда Граф уезжал домой, Студент спускался в бывшую монашескую келью, где вершил свои непонятные дела дядюшка Цан, и слушал новые удивительные истории.

Но однажды — это случилось поздним вечером — он открыл для себя другого, страшного дядюшку Цана. Веселый и добрый рассказчик стоял, широко расставив ноги, над белым эмалированным тазом. Остекленевший, сверкающий взгляд, на губах подрагивает чувственная улыбка… А в тазу судорожно бьется крошечное тельце серого котенка, импульсивно отталкивая когтистыми лапками… оторванную головку. Летящие брызги крови прилипают к белому окружью таза, сползают вниз густыми живыми растеками, образуя вокруг котенка подвижную темно-красную лужицу.

— Вот чертенок! — усмехнулся дядюшка Цан, заметив Студента. — Кормил, кормил, баловал его, а он цап меня за руку… Больше не будет, мерзавец этакий…

На тыльной стороне руки дядюшки Цана была прочерчена тоненькая, с сантиметр длиной царапина.

Смешанная волна страха, отвращения и жалости окатила Студента.

— Я позже зайду, — глотая комок в горле, произнес он и выбежал из комнаты.

Вслед ему долетели прерывистый, леденящий смешок и слова:

— Крови испугался? Слабак…

Олег, к счастью, оказался у себя. Плюхнувшись на стул, Студент сбивчиво, волнуясь, рассказал ему об увиденном.

Спокойно выслушал его Олег и сказал неожиданное:

— Примите все как есть. Дядюшка Цан — обаятельный человек и сладострастный садист. При одном упоминании его клички — Крест — у многих наших мороз по коже продирает… У него ведь на счету десятки жизней, но, представьте себе, ни одной оставленной улики — профессионал высочайшего класса… Признаюсь, что мы его пожалели, спрятали, когда он отправил на тот свет одного дотошного сыщика… Что поделаешь, любит он выращивать кипарисы…

— Какие кипарисы? — удивился Студент.

— Дерево такое есть. Символ траура… Но мы не раскаиваемся, работает он у нас блестяще… А кличку Крест ему дали за наколку на груди. Воры это слово расшифровывают так: «Как разлюбить, если сердце тоскует». Я не знаю, о какой любви идет речь — к женщине или к трупам… Вот так-то, Студент… Теперь вы слишком много знаете… Но этого не знает Граф и не должен знать, поняли?..

С тех пор Студент реже заглядывал к дядюшке Цану, прохладнее, сдержаннее стал относиться к нему. Но дядюшка Цан, казалось, не замечал этого…

…Воспоминания остались где-то позади, когда машина подъехала к зеленым воротам с двумя красными звездами.

Бордовый пропуск, который протянул хмурый шофер долговязому, сутулому охраннику в солдатской форме, произвел неожиданный эффект. Тот вытянулся в струнку, отдал честь, уважительно скосив глаза на штатского пассажира. «Знай наших», — самодовольно подумал Студент.

Впереди расстилалось широкое поле военного аэродрома. У открытого люка грязно-серого самолета приветственно махал им рукой дядюшка Цан.

— У нас большая радость. Мои ребята Катеньку нашли… — заговорил он возбужденно, обняв Студента, — Я хотел сам лететь с Графом… Но… В общем, ты летишь… Уж постарайся, ладно? — Он незаметно сунул ему в карман пистолет, подтолкнул к открытому люку. — Чтоб они живыми, здоровыми и веселыми вернулись… На тебя надежда…

В широком отсеке самолета вольготно откинулись шесть синеватых кресел, самодовольных, пышных, точно выкроенных из кожаных перин. Студент погрузился в ласковую глубину одного из них, затаил дыхание от удовольствия.

Вошел Граф, и тут же оглушительно взревел мотор, устрашающе загрохотало, заскрежетало все вокруг, готовое вот-вот рассыпаться обломками. Ожившая, разъяренная от нетерпения махина содрогнулась, медленно, нехотя, потом быстрее, торопливее запрыгала по кочкам. Студент вцепился в подлокотники кресла, всем телом ощущая противное содрогание.

Наконец самолет оторвался от земли и словно завис на месте: в иллюминаторе замелькали убегающие вершины деревьев.

Граф с закрытыми глазами сидел рядом. Острый прямой нос, сдвинутые вниз брови, прочерченные опытным гримером глубокие старческие морщины вокруг рта, на лбу, искусно скроенный парик — волнистые седые волосы. Что-то сильно тревожило его: сжатые губы нервно подрагивали, дважды их тронула скупая горькая усмешка, но выглянувшие зубы, как бы в наказание за неуместные усмешки, сдавили нижнюю губу так, что она побелела.

— Первый полет?

Студент удивился, что сквозь этот адский шум может пробиться человеческий голос.

— Первый… Спасибо вам!

И снова удивился: его услышали.

— Мне? За что?

— Ну… Что доверили… Что взяли с собой… Я не подведу… Увидите…

— Надеюсь…

Странное чувство испытывал Студент. Граф вроде бы говорил не с ним, а с кем-то другим, кого видел закрытыми глазами.

— Довольны работой у нас?

— Да, очень… Я бы мог больше…

— Не спешите, — остановил его Граф. — Вам еще надо узнать мир, в котором мы живем… Я ведь странный человек, не к деньгам стремлюсь… Меня привлекает сам процесс игры, схватка с равными. Жажда власти — худшая, позорнейшая из человеческих страстей… Она вытравила из человека чувства достоинства, чести, гордости. Люди разучились смотреть друг другу в глаза. Герои превратились в трусов, чтобы тихонько отсидеть свою жизнь в уголке, умные стали играть роль глупцов, чтобы их уважали начальники, а зрячие прикинулись слепыми, чтобы не стать свидетелями…

Голос его звучал, как всегда, убежденно и твердо, но в непривычно долгих паузах явно проскальзывало шаткое сомнение в сказанном, он не ставил точек после законченных фраз, а ждал возможного несогласия, прекословия. И Студент догадался, что эти раздумья обращены не к нему, а к ней, к его Катеньке… Это была мучительная репетиция… Неужели всемогущий Граф опасается ее отказа?..

— Вы даже представить себе не можете, Студент, каким изгоем я чувствовал себя среди этих людей, — продолжал тем временем Граф. — Мотался, как перекати-поле, никем не узнаваемый. Каждый раз, когда власти мне, герою войны, милостиво бросали спасательный круг, я отталкивал его, видел, что это не спасательный круг, а жесткий, тугой ошейник… Долго, бессмысленно плавал я в людском море, пока не нашел единственно подходящую мне профессию… Теперь я ничему не верю…

— Как же человеку без веры жить?.. — осторожно спросил Студент.

И тут же заюлило где-то внутри тревожное сомнение: стоило ли так прямо оспаривать то, что Граф решительно отвергал?

— Вера у человека должна быть, — успокоенно выдохнул Граф, словно убедившись, что не обманулся в этом парне. — Самая привлекательная — христианская вера, она предлагает райское бессмертие в будущем… А самая надежная — вера в себя, которая дает возможность хорошо жить сегодня. Что касается вашей веры… — он скосил глаза на Студента, помолчал. — Я боюсь, что у нашей бедной России пока есть только прошлое… Будущего не вижу…

— Еще одно несогласие можно высказать? — более уверенно произнес Студент.

— Прошу вас. Смелее…

— А как вы относитесь к христианской заповеди «Не укради»? — спросил Студент и поразился своей дерзости.

Однако и этот вопрос Граф принял доброжелательно.

— Вы затронули самое больное, что меня волновало долгие годы. Поверьте, мой высший нравственный эталон — Нагорная проповедь Иисуса Христа, и я стремлюсь во всех своих делах руководствоваться христианскими заповедями. — Он слегка подправил пальцами парик, искоса глянул на Студента. — А вы, наверное, руководствуетесь моральным кодексом строителя коммунизма?

Зачет сдавал, — как бы оправдываясь, откликнулся Студент.

— Похвально! Значит, вы знаете, что основные постулаты кодекса взяты из Нагорной проповеди Христа?

На лице Студента отразилось изумление.

— Да-да… Можете проверить. И не только в этом проявился беззастенчивый плагиат большевиков. Они во всем подражают Церкви…

Студент слушал его пораженный.

— Христианские заповеди прекрасны, надо им следовать, но в жизни они далеки of нас, как небесные звезды. Опустишь взгляд к земле — и забываешь о них. С небес доносится «Не убий!», а на земле ни на час не прекращаются войны, людей убивают и физически, и морально. Вы говорите: «Не укради!», я добавляю: «Не пожелай ничего, что есть у ближнего твоего», «Не прелюбодействуй!», «Не произноси ложного свидетельства!»… Святые заповеди. Скажите, а как и за счет кого живут наши властители?.. Они просто создают законы, по которым можно открыто обворовывать своих подданных… Неразумная людская стихия распяла на кресте Богочеловека, а ваши идеологи распяли на кресте Бого-человечество и держат сейчас всех в большевистских молельнях, потрясая у выходов каменными топорами. Не будьте наивны, Студент, не заглатывайте яркие приманки… Любой человек, даже если он несет в душе веру, не может противиться своей генетической наследственности — хорошо поесть, выпить, соблазнить очаровательную женщину… О заповедях он думает только в храме, а сойдя с паперти, забывает о них — так много вокруг прелестных греховных искушений. Вот вы, теоретически постигший высокую коммунистическую мораль, почему согласились прийти к нам?

Студент пристыженно опустил голову.

— Мне трудно объяснить… Я много думал…

— Знаю, — спас его Граф от самоуничижения. — Вас мучили по ночам противоречивые мысли, грызла совесть… Поначалу такое происходит со всеми… Но, сознайтесь, вас заметно успокоило денежное вознаграждение?

— Так… — признался Студент, чувствуя, как обожгла стыдом приоткрытая правда.

— Отбросьте всякие сомнения. Вы правильно поступили. Надо жить так, чтобы вас уважали и чтобы вы сами могли уважительно думать о себе… Наш мир настолько абсурден, что его невозможно уложить ни в моральные прописи, ни в социальные надежды… В конце концов судить, осуждать человека никому не дано. Это в компетенции Бога: «Мне отмщение и Аз воздам!»

Последние слова подействовали на Студента освежающе. Стыд внезапно сменился освобожденным удовлетворением: его поняли, его признали, с ним говорят как с равным. Он распрямился в кресле, самодовольно ощущая, что сидит рядом с добрым и сильным человеком, таинственная власть которого касалась и его, Студента, ореолом святости.

Ташкент встретил их вязкой духотой. От палящего солнца пиджак Студента мгновенно отяжелел, нагрелся, обжигая спину, руки. У трапа их встретил, сверкая золотыми зубами, высокий узбек в белом строгом костюме. Он обнял Графа, долго не отпускал его.

— Какое счастье, какое счастье, — говорил он взволнованно, — видеть вас в нашем городе… Как ваше самочувствие?.. Как прошел полет?.. Как здоровье родных?..

— Спасибо, Балтабай. Все хорошо, — высвободился Граф из его цепких объятий, — Едем прямо туда…

— Как «туда»? — мягко возразил Балтабай, — Эмирская программа намечена… Сначала достархан в лучшей чайхане Ташкента. Попробуете плов, шурпу, каймак…

Граф решительно покачал головой.

— Нет, едем туда!

— Одну минуточку… — Балтабай обернулся, крикнул что-то по-узбекски в сторону, где ожидали их три машины. — Хочу познакомить с Дальмар. Она нашла вашу знакомую…

Из передней машины выпорхнула девочка не виданной Студентом восточной красоты, побежала к ним. Граф, видимо, заметил его ошалелый взгляд, тихо-тихо, чтобы не слышал Балтабай, спросил, усмехнулся:

— Нравится? — и тут же обратился к застывшей перед ним девочке: — Благодарю, дорогая Дальмар. Просите любую награду.

— Ничего не надо, уважаемый. — Голосок у нее был нежный, певуче-ласковый. — Для меня большая честь помочь вам…

— Бывали в Москве?

— Нет. Никогда… — еще не веря своему счастью, шепотом выдохнула Дальмар.

— Собирайтесь… Мой коллега, — он положил руку на плечо Студента, — сделает все, чтобы визит в столицу стал для вас большим праздником…

Она упруго вздохнула всем телом.

— Я? В Москву?.. О, спасибо, спасибо, Граф!.. — И посмотрела с умоляюще-настороженным ожиданием на Балтабая. Тот кивнул великодушно:

— Иди. Собирайся…

Сели в машину. Граф со Студентом сзади, Балтабай рядом с водителем. Тут же на коленях у гостей появились круглые, как поднос, узбекские лепешки, а на них горой инжир, урюк, хурма, тутовник… От предложенного коньяка Граф отказался.

— Помните мою просьбу? — наклонился он к Балтабаю. — Останавливаемся в безлюдном домике. Я на десять минут уединяюсь, а вы полностью меняете всю свою команду, и едем дальше.

— Все будет сделано, Граф!.. Может, на обратном пути посмотрите все-таки Ташкент, отдохнете?..

— Извините, дорогой, в следующий раз…

Ехали по извилистым дорогам между рядами неприступно-равнодушных, тянущихся к небу тополей, за которыми простирались поля хлопчатника — белые пуховые головки блаженно замерли, согретые солнцем. Внезапно дорогу сузили, стеснили с обеих сторон дутые глинобитные дувалы, охранявшие дома, деревья, людей от изнурительной жары, от взглядов случайных прохожих.

Возле широкого разлома в дувале машина остановилась. Их встретил молчаливый старик с редкой серебристой бородкой, в черном ватном халате и цветной порыжевшей тюбетейке. Низко склонившись, он гостеприимно раскрыл ладони, протянул руки к массивным воротам, прикрытым пышным вьющимся виноградником. Графа и Студента провели в просторную комнату, убранную роскошными коврами.

— Встаньте с той стороны у двери и никого не впускайте, — приказал Граф.

Вскоре вернулся Балтабай, почтительно доложил Студенту:

— Мы готовы. В машинах новая команда.

Когда дверь отворилась, Балтабай остолбенел — лицо вытянулось, глаза напряженно расширились, словно увидел он нечто поразительное, неподдающееся объяснению.

Перед ним стоял совсем другой Граф, волшебно помолодевший. Дряхлая сутулость сменилась строгой офицерской выправкой, седая шевелюра — глянцевито-каштановой гривой волос, морщинки исчезли с его лица, даже взгляд стал иным — лукавым, ироничным. А на лацкане пиджака поблескивала Звезда Героя Советского Союза. Это был молодой, самоуверенный человек, с которым Студент встретился в вагоне поезда.

— Если кого-то удивит мое преображение, — обратился Граф к Балтабаю, — скажите так: «Старик решил отдохнуть с дороги, дальше поедет его сын…» Прошу вас закрыть эту комнату и никого туда не впускать до моего возвращения…

— Ваше повеление — закон, — начал медленно оживать Балтабай, даже сделал первый осмысленный вывод: — Мы с вами почти ровесники… А я думал…

— Это вы точно заметили, — притворно посерьезнел Граф. — Ровесники, единомышленники, соратники, — И открыто улыбнулся: — В общем, братья по духу… Едем!..

С глаз Балтабая точно спала пелена, наконец-то он все понял и рассмеялся громко, освобожденно.

Через полчаса они остановились возле трехэтажного каменного дома, который оцепил ровный строй густых подстриженных кустарников. В небольшом дворике, оплетенном сверху виноградными лозами, их встретила толпа возбужденных узбеков.

— Родственники хотят поговорить с вами. Убрать их? — спросил Балтабай.

— Я готов встретиться с ее мужем…

Головорезы Балтабая с суровыми жесткими лицами и дымящимися в уголках губ папиросами оттеснили шумящую толпу.

Вперед вышел высокий по-восточному красивый юноша с мягкой, окаймляющей нижнюю часть лица бородкой, какие бывают у служителей ислама («Сын секретаря обкома», — шепнул Балтабай), заговорил возмущенно, свысока:

— Твоя сила… Понимаю… Но зачем так делаешь?.. Нехорошо делаешь… Моя жена… не твоя жена… Я повестку сам видел… Погиб ты… На войне погиб…

— Вы правы, уважаемый… Вы правы, — подтвердил сочувственно Граф. — Но я жив… Мы с вами оказались в одинаково сложном положении… Вам она нужна… мне тоже. Давайте решим мирно: пусть сама сделает выбор…

— Иок, нет!.. Моя жена!.. — уже, закричал он.

Граф повернулся к Балтабаю:

— Где она?

— Там, внизу, возле арыка… — И, глянув на мужа, что-то резко сказал ему по-узбекски. Тот яростно замычал, точно ему заткнули рот кляпом, остервенело замотал головой.

В тени акации, у бойко говорливого ручья сидела изящная, миниатюрная женщина в полупрозрачном экономно скроенном купальнике.

Заслышав шаги, она подняла голову — длинные золотистые волосы упали на грудь, закрыв часть лица, — привстала в заметном смятении. Большие голубые глаза ее отразили тревожное недоумение, а губы, мягкие, добрые, задрожали мелко-мелко… Студент, стоявший за спиной Графа, не услышал, а понял:

— Ты жив?.. Жив… — И надломилась, как подрубленное деревце, упала на каменистую землю.

Граф поднял ее на руки легко и бережно.

— Извини, так получилось… Я жив… Я приехал за тобой… Согласна?..

Она опустила голову на его плечо, открыла глаза, наполненные слезами, и ответила-выдохнула прямо в ухо: — Да.

— Ты уедешь со мной навсегда?

Маленькие ручки обвили его шею, глаза наполнились слезами. В голосе пробились истерические нотки;

— Да! Да! Да! Да!..

Балтабай забежал вперед и, склонившись в полупоклоне, указал на дверцу в глиняной стене.

— Здесь ближе к машине…

Они так и пошли: Балтабай, за ним Граф с Катюшей на руках, сзади Студент. Дверца вывела в тесный проулок — Графу пришлось развернуться боком, чтобы обойти упрямо стоявшего поперек дороги заляпанного грязью ишака. Что-то коротко взвизгнуло над ухом Студента, сухо треснуло за спиной. В сознании мелькнула страшная мысль: «Стреляют!» — и зудящая дрожь побежала по всему телу. Такое же гадкое чувство он ощутил однажды, когда смотрел вниз на площадь Восстания с двадцать шестого этажа высотного дома.

Раздался еще один выстрел, еще… Мимо них пробежали четверо балтабаевских громил с пистолетами в руках. Балтабай выкрикнул на ходу:

— Одно ваше слово, Граф, и эта махаля станет пустыней…

— Отставить! — донеслось в ответ.

Граф шел спокойно, размеренным солдатским шагом, прижимая к себе хрупкую женщину. А она, обняв его, смотрела вдаль поверх головы Студента, и в глазах ее не было страха, была разбуженная радостная вера: сейчас, сейчас все это кончится, и она уедет к нему навсегда…

А Студента внезапно охватил озорной боевой дух. Пропала зудящая дрожь. Он выпрямился, зашагал, подражая Графу, жестко, как курсант на военном параде.

И вдруг увидел странное: матовое пятно с ладонь на пиджаке Графа, под правой лопаткой. «Кровь!» — ужаснулся он. Это та, первая пуля, что просвистела над ухом… Она… Граф выше его на полголовы…

Студент неотрывно смотрел на пятно, оно расширялось, бурело… «Не уберег!» Теперь уже дрожь била его, как в приступе лихорадки. А Граф — и это невозможно было понять — двигался все так же уверенно, все так же крепко держал свою дорогую ношу…

Но тут и Студента обожгло, острая боль пронзила всю левую руку. Не успел он осознать, что произошло, как жгучий взрыв словно разодрал мякоть бедра чуть выше колена. И позже он не мог объяснить себе, что его удержало на ногах, что заставило идти… Наверное, кровавое пятно на пиджаке Графа — он же шел…

Открыв дверцу машины, Балтабай отступил в сторону, спросил настороженно Графа:

— Что с вами?

И тут же, увидев мокрую полосу на его пиджаке, кровь, стекающую по пальцам Студента, заорал:

— Заводи машину! Быстро! В больницу!

У трапа самолета их ждали Олег и дядюшка Цан. Упреждая вопросы, Граф поднял высоко над головой левую руку (правая покоилась в подвязке у груди) и громко крикнул, еще не ступив на землю:

— Все отлично!

Олег взволнованно, как найденный ребенок, прижался щекой к плечу Графа, а дядюшка Цан стиснул, затряс своими ухватистыми клешнями его левую руку. Увидев Катюшу, они слегка растерянно отступили от Графа, словно устыдились своей не мужской сентиментальности. Легкое замешательство снял дядюшка Цан.

— Милая, очаровательная Катюша, мы долго искали, ждали вас. Теперь вы с нами. Спасибо! Дядюшка Цан, а это — я, готов исполнить любое ваше желание.

Склонив голову, он прикоснулся губами к ее ручке. Следом за ним и Олег, робея, изысканно вежливо тронул губами ее пальцы, потом запоздало выдернул из-за спины большой букет роз, обернутых снизу промокшей газетой.

Катюша взволнованно молчала, обняв цветы. В ее глубоких серо-голубых глазах теплела признательность и благодарность.

— Поехали! — скомандовал Граф, прервав затянувшуюся встречу.

Дядюшка Цан взял под руку Студента.

— С этой минуты ты для меня родной брат, — Студент недоуменно глянул на него, — Не понял? Эх ты, а еще студент! Ты мой родной брат потому, что не струсил, две пули принял на себя, которые летели в Графа… Иди, вон та машина отвезет домой тебя и твою восточную принцессу…

Оказывается, дядюшка Цан все-таки заметил Дальмар, без обиды подумал Студент. А для остальных она осталась невидимкой…

В машине он не сдержался, обнял ее за талию и сразу почувствовал, как ожила она под его рукой, как что-то конвульсивно забилось в ее теле от предчувствия…

Дома Дальмар швырнула в угол дорожную сумку…

— Ну, что стоишь?.. Давай раздевай!

И отдалась ему жадно, неистово, со страстью дикой кошки…

Вечером, когда они ужинали в ресторане «Пекин», у Студента все еще опьяненно кружилась голова и еще слышались ее прерывистые вздохи, вскрики.

С того дня на занятиях он думал только о ней. А чтобы сократить ожидание, часто сбегал с лекций. Она встречала его в ярко-пестром халатике узбекского шелка. Из трех белых пуговиц одна, нижняя, всегда была расстегнута, отчего уголки халата при движении открывались чуть выше колен, и он, скрыто поглядывая на ее смуглое пышное тело, дурел от палящего соблазна. Бушующая плоть, как молния, разряжалась в неистовых ласках Дальмар, каждый раз восторженно убеждая его, что это несравнимо с теми тайными телесными усладами, которые до встречи с ней сумбурно блуждали в его мужском воображении.

На пятый день она сказала:

— Мне нравится в Москве. Можно, я поживу у тебя еще недельку?

У него перехватило дыхание от вспыхнувшей радости, но он сдержался, ответил с небрежным великодушием:

— Живи сколько хочешь…

После поездки в Ташкент многое для него изменилось и в зазеркальной комнате. Он почувствовал себя не послушным наемным телохранителем, а человеком, напрямую причастным к делам графства. Пропало чуть холодноватое отчуждение, которое разделяло его с Олегом, исчезла слегка пугающая полуофициальная сдержанность Графа. Теперь при встречах они улыбались ему, как равному, спрашивали о самочувствии, шутили. Это признание он с гордостью осознавал как высшую награду.

Началом трагических событий в графстве послужил визит уже знакомого Студенту большого советского начальника.

Дутый, похотливый Самовар, который ползал на коленях в жаркой сауне перед Леонеллой, протопал короткими ножками мимо зеркала, присел к столу, сложив сардельки-пальчики на вздувшемся животе.

Его появление было необычным: с такими людьми Граф всегда встречался конспиративно — на скрытых от посторонних глаз дачах или в отдельных кабинетах загородных ресторанов. Приход сюда, в городскую резиденцию Графа был, видимо, вызван какими-то чрезвычайными обстоятельствами.

Студент чуть-чуть, на полсантиметра, приоткрыл дверь и услышал его взволнованный тенорок:

— Сорок пять… Представьте себе! Сорок пять миллионов! И шесть трупов! Такого мокрого гранда[6] при мне не бывало…

— Успокойтесь, дорогой мой, — вежливо остановил его Граф. — Не вас же обокрали, а государство…

— Но дело-то на моей шее повисло! — Он ударил пухлой ладонью по плечу — вероятно, до шеи достать не мог.

Граф сказал тверже:

— Мы с вами давно знакомы. Поэтому будем говорить прямо. Вас интересует, кто взял ювелирный?

— Да. Но вы не скажете…

— Конечно. Я сам не знаю, кто…

— Вот за это спасибо, — расплылся в улыбке самовар. — Значит, не ваши… Мы так и думали…

— Гастролеры оставили следы? — спросил Граф.

— Оставили… Они ведут в Коломну… Но парень, которого опознали по фотографиям свидетели, лег на дно… Большего я сказать не могу, сами понимаете…

— Спасибо и вам. Этого нашей разведке достаточно.

— Да, — вздохнул самовар, — нам бы вашу разведку. Завтра все будете знать?

— Надеюсь…

— А может, поделитесь с нами? Я доложу кое-где… Вам зачтется…

Граф невесело рассмеялся.

— Зачем же вы так? Обидно. У нас разные жизненные принципы… Найдете их — наказывайте по закону… Мы найдем — накажем по справедливости.

— За что? За то, что они похозяйничали в графстве? — Маленькая головка, напоминающая заварочный чайник на самоваре, с любопытством повернулась тонким носиком к Графу.

— Конечно. Это же все равно, что залезть в чужую квартиру. — Граф встал из-за стола, держа в руке толстый конверт. — Вы лучше скажите, как продвигается дело с моим подопечным?

— Все в порядке. Он будет оправдан, — спрыгнул со стула самовар.

— Очень вам признателен. — И толстый конверт скользнул в карман гостя.

На следующее утро во время лекции по истории Студенту, лениво развалившемуся в последнем ряду просторной аудитории, переслали записку с одним словом «Срочно!». Он поднял голову, недоуменно огляделся: в щель приоткрытой двери смотрел на него неприметный паренек…

В комнате Графа находились Олег и дядюшка Цан. На лицах довольство, взгляды загадочно-веселы, улыбки лукавы.

— Есть забавная идея, — заговорил Граф, приглашая Студента сесть, — Хотите принять участие в шутовской интермедии по сценарию Олега?

— Хочу! — быстро ответил Студент, а внутри заликовало: «Наконец-то!»

— Придется вам на недельку прервать занятия в институте… Скажете, что сестра или мама заболела, навестить надо…

— Скажу… не впервой…

На несколько секунд задумавшись о чем-то своем, приятном, — легкая улыбка чуть раздвинула губы, — Граф рассеянно оглядел Студента, потом неторопливо начал говорить:

— Два дня назад наше графство посетили гастролеры. Ограбили ювелирный магазин… Дело, сами понимаете, обычное. Но нас возмутила их бестактность — не посоветовались с нами, не попросили разрешения. Теперь мы просто обязаны напомнить им о святых правилах… — Он снова помолчал, опустив голову, точно сожалея, что вынужден предпринять ответные меры. — Разведчики дядюшки Цана отыскали героя. Им оказался наш старый знакомый Гвоздь со своими петушками… Так вот, мы решили, согласно нашему неписаному уставу, разделить с ними поровну радость, ну и добычу, конечно… Чтобы впредь знали, с кем имеют дело…

Студент напряженно вытянулся, ожидая самого главного. Однако Граф разочаровал его:

— Не будет выстрелов, ножей, драк. Все пройдет достойно и красиво… Гвоздь услышал за спиной топот милиции и уже начал искать надежных покупателей. Наши люди ненавязчиво подсказали ему, что есть такие в Туле. Ими станут Олег и дядюшка Цан. Роль хозяина тульской квартиры мы решили предложить вам. Подойдет?

— Подойдет!

— Тогда с Богом! Отправляйтесь на первую репетицию.

Роль оказалась настолько простой, что Студент даже расстроился. Хозяин квартиры должен был встретить гостей, рассадить их за столом, а затем, пока не завершится сделка, стоять у окна.

Но у Олега было другое мнение.

— Запомните, — говорил он терпеливо, — вы — наша реклама. От вашего поведения зависит успех всей операции. Одно фальшиво произнесенное слово, один неверный жест, и продавцы сбегут. Здесь надо выверить, отработать мельчайшие детали…

Раз пятнадцать, если не больше, заставлял он Студента разыгрывать все, как на сцене. Без конца прерывал — показывал, подсказывал, будто и в самом деле роль, которую предстояло сыграть Студенту, представлялась Олегу заглавной.

Наиболее тягостны были бесконечные повторения встреч с гостями. Олег мягко, но упрямо просил его выполнять одни и те же мизансцены, терпеливо объясняя, где стоять, как повернуться, куда идти… Даже прочертил на полу мелом линию его движения: дверь — стол — окно. Студент не мог понять, зачем тратить столько усилий на пустяки, пока не услышал:

— Вы искренне радуетесь их приходу, улыбаетесь, говорите добрые слова… Но!.. Но двигаетесь по комнате так, чтобы не оставить им выбора — всех надо посадить по ту сторону стола. А мы потом сядем по эту. Иначе крах задуманному.

Тихонько вошел дядюшка Цан, присел в сторонке и долго, внимательно наблюдал, поглаживая ладонью подбородок.

— Ну как? — спросил его Олег, закуривая очередную «беломорину».

— Сможет! — ответил тот уверенно. — Только вот студента в нем многовато. А должен быть типичный работяга. Попроще, погрубее… Я его вижу так: черный новый костюм — в Москве купил, сапоги… Парик другой, полохматее. Усики тараканьи… Под ногтями грязь… Этакий забубенный фраер из провинции, который строит из себя блатягу…

Забубенным фраером и прибыл Студент в Тулу якобы погостить у школьного приятеля, который жил на окраине города в четырехэтажном доме, прислонившемся спиной к сосновому бору.

К дверям на втором этаже была прижата кнопкой бумажка: «Витя, друг, меня в командировку послали. Ключи в 13-й кв. у тети Веры. Живи, отдыхай, буду через неделю. Игнат».

Эту записку, по замыслу Олега, должны были прочитать любопытствующие соседи, чтобы появление нового жильца не вызвало у них удивления.

Однокомнатная квартира неизвестного Игната, где предстояло Студенту прожить три дня до встречи с продавцами, сразу все рассказала о хозяине. В скособоченном открытом шкафу грудой лежали поношенные рубашки, майки, засаленные ватники, драные ботинки, под пружинной кроватью, наспех прикрытой суконным одеялом, в несколько рядов выстроились пустые бутылки. Следы последней попойки сохранил грубо сколоченный столик на кухне: мутные стаканы, на газетных обрывках засохшие куски хлеба, рыбьи хвосты, кости, заплесневевшие изнутри консервные банки. Застоявшийся воздух был наполнен запахами пыли и тяжелого мужского пота.

Олег просил ничего не трогать в квартире, сохранить «местный колорит».

— За три дня, — говорил он, — вы постарайтесь принять эту декорацию, как свой образ жизни, и привыкнуть к тому, что вы дома…

Студент брезгливо разглядывал тощую подушку в пожелтевшей с черными разводами наволочке. «Боже мой, целых три дня и три ночи!»

В полночь тихонько, чтобы не разбудить соседей, внесли громоздкий овальный стол с широким выдвижным ящиком. Долго, старательно устанавливали его посреди комнаты. Вокруг стола разместили стулья, два по одну сторону, два — по другую.

Оставшись снова в одиночестве, Студент распахнул окно — квартирные запахи действовали тошнотворно, и, не раздумывая, лег спать на стол, положив чемодан под голову.

Дни тянулись изнурительно-тоскливо. Он, как было велено, перезнакомился со всеми соседями, представляясь школьным другом Игната, приехавшим в отпуск из Уссурийского леспромхоза. С тремя мужичками, рабочими местной фабрики, полдня играл в карты на широкой тесине, приколоченной за домом между двумя сосенками. Беззаботно проиграл более ста рублей, чем вызвал их большое уважение. Осчастливил тетю Веру «уссурийским подарком» — банкой клюквенного варенья, которую нашел в кухонном шкафчике Игната, а ее трех краснощеких внучат — конфетами «Мишка на Севере». Но большую часть времени проводил в квартире, разыгрывая встречу с продавцами. Кажется, все получалось естественно, а вот почувствовать себя как дома в этом замызганном жилище никак не мог.

Наиболее томительным и длинным был третий день, особенно вечер. Студент расставил на дальней от входной двери половине стола тарелки с закуской, водку, коньяк, стаканы и сел за стол, поглядывая на часы: секундная стрелка продвигалась с такой неторопливостью, будто издевалась над ним.

Они должны были прийти в одиннадцать. Но тихое, дробное постукивание подушечками пальцев по двери раздалось раньше.

Он вскочил, впустил в комнату двух невысоких крепышей в устрашающе надвинутых на брови кепках.

— О, бухляночки с мешочком[7]! — приветливо заметил первый, прижимая к боку плетеную корзинку. — Деловые будут!

— Проходите, присаживайтесь, гости дорогие! — разулыбался Студент, широко раздвигая руки, как его учил Олег: продавцы должны были пройти по узкому проходу между ним и стеной к двум предназначенным для них стульям по ту сторону стола.

Другой, усаживаясь на предложенное место, спросил зло и хмуро:

— Ты балатак[8], что ли?..

И тут же замолк, настороженно глядя, как вслед за ними, опираясь на деревянный костыль, переступил порог неопределенного возраста человек, высокий, в серой шляпе, из-под которой по окраинам щек спускались густые бакенбарды. Строгий, жесткий взгляд его был устремлен в какую-то невидимую впереди точку. Чуть скошенный нос, как у профессионального боксера, и рваный шрам на подбородке придавали ему вид грозный и неприступный.

Не сказав ни слова, он присел против близнецов, передал Студенту костыль и, склонившись, начал гладить ладонями негнущуюся ногу, видимо, успокаивая боль. Это был Олег, но Студент в первую минуту усомнился — ни по каким, даже малейшим приметам не мог признать его.

— Где красный товар[9]? — гулко и резко пронеслось по комнате.

— Сначала голье[10] покажи! — уже с фальшивенькой бодростью откликнулся хмурый.

Олег звучно щелкнул пальцами. Тут же Студент вытащил из-под шкафа брезентовый саквояж и, высыпав на стол груду денежных пачек, поставил саквояж возле больной ноги Олега.

— Здесь все, по уговору. Щупай!

Деньги преобразили хмурого. Лицо засветилось, дрожащие руки стали разрывать одну пачку за другой.

— Куклы[11] не мастерим! — коротко бросил Олег, как хлестнул по щеке. Он все еще поглаживал, разглядывал свою ногу.

Хмурый оторвал руки от денег, словно ожегся.

— Да я что… Я не это… На блат ведь продаю…[12]— Чувствовалось, что он уже сдается под давлением властного голоса. — У нас все в скрипухе…[13]

Рядом с деньгами на стол посыпались, засверкали, заискрились драгоценности: самодовольное золото, надменно холодное серебро, многоцветные камни — ярко-синие лазуриты, красноватые гранаты, голубовато-зеленые изумруды, узорчатая яшма, золотистые топазы, а среди них царственно гордые бриллианты, таящие за вспышками света свою загадочную животворную суть.

Склонившись над столом, Олег начал с придирчивой педантичностью разглядывать, приближая к глазам, кольца, кулоны, броши, ожерелья, браслеты… Продолжалось это долго, в полной тишине. Оба продавца, напряженно дыша, следили за его движениями так, будто он совершал неведомое им таинство.

В отдельную группку легли четыре роскошных ожерелья из крупных бриллиантов, золотой браслет, змейкой свернувшийся в три кольца, — на ее вздернутой хищной головке сияли глазки из благородного опала, — и четыре массивных золотых перстня, украшенных редкими камнями.

— Под липой не лежали? — спросил Олег тихо.

— Тут же бирки магазинные, — встревоженно, уже с оттенком уважения воспротивился хмурый.

— Магазинные? — ядовито передразнил его Олег. — Проверим…

Он снова хлестко щелкнул пальцами.

— Соломон? — уточнил Студент.

— Да. И побыстрее!

— Я мигом. Он надо мной живет.

— Стоп! — Олег провел взглядом по той части стола, где лежали ювелирные изделия и пачки денег. — Хоть и свой Соломон, а надо провести его коридором[14]. Тачку свести[15] по старой дуре сможет. У тебя какой-нибудь пакет есть?

— Найду.

— Дай ему, — Олег указал пальцем на молчаливого продавца. — Пусть считанный товар соберет… А ты, — впервые глянул он на хмурого, — затырь голье в едальню[16] и гроб[17] на бидрик[18] замкни…

Когда все было сделано и на виду остались лишь отобранные Олегом драгоценности, последовало новое указание хмурому:

— Положь бидрик сюда, на блюдечко. Пусть перед зенками[19] покемарит[20]. Агач![21] Давай Соломона!

Студент выбежал из квартиры и затопал вверх по лестнице.

На ступеньках у чердачной двери ждал его дядюшка Цан, тоже неузнаваемый: лохматые седые космы, тяжелые роговые очки, преображенное гримом лицо — типичный старый-престарый еврей. Вдобавок еще накинутая на плечи грубошерстная женская шаль.

Он подмигнул Студенту и по-стариковски медленно, держась за перила, стал спускаться вниз.

Продавцы встретили его опасливо недоверчивыми взглядами.

— Всем нужен старый Соломон, — присев к столу, начал он говорить ворчливо. — У кого что пропадет, идут: «Соломон, помоги найти». Кто что найдет: «Соломон, сколько стоит?» Кому что нужно: «Соломон, сделай!»

— Оцени это, не глядя на бирки! — повелительно остановил его Олег. — С точностью до копеечки. Не привык я оставаться меж двух наголо…[22]

Старый Соломон (то есть дядюшка Цан) вытянул из-под шали большое увеличительное стекло, обрамленное металлической полоской, и, сердито, неразборчиво пришептывая, начал изучать золотую змейку.

Тем временем Олег разлил водку по стаканам.

— Клюкнем, темщики[23], сулейки[24]?..

Выпил первым. Те переглянулись и тоже опустошили стаканы, потянулись к закуске.

— Ну и работа! — вновь заговорил Соломон, рассматривая в лупу ожерелье, — Подковы им ковать надо, а не алмазы гранить… Руки бы пооборвал!..

Олег повернулся к нему:

— Хватит искать у татарина кобылу[25]. Дело говори!

Пока дядюшка Цан старательно громко ругал своих коллег-ювелиров, чаще всего обращаясь к молчаливому продавцу, а Олег по-прежнему, кривя губы, заботливо успокаивал ладонями больную ногу, Студента, прислонившегося к стене возле репродуктора, мучило ожидание: когда же в этой говорливой коробке заиграет музыка? Вчера из радиопрограммы они узнали, что в 23.35 начнется концерт маршевой музыки, и решили именно с этой минуты приступить к кульминационному действию…

Наконец-то диктор сообщает о концерте… Молчание, только скрип, далекий, противный… Испортился, что ли?.. Нет! Заработал! Марш «Славянка»! Первые аккорды духовых и ударных инструментов смели гнетущую тревожность. Облегченно вздохнув, Студент незаметно усилил звук и стал пристально смотреть на хмурого (Олег говорил: «Упрись взглядом нагло, безотрывно, он это почувствует, озлобится, отвлечется…»).

Студент смотрел на хмурого, а сам невольно боковым зрением улавливал все движения Олега. Правая его рука отделилась от ноги, раздвинула створки саквояжа, превратив его в голодный раскрытый клюв гигантского птенца… Потом замедленно поднялась и вытянула из-под крышки стола тонкий длинный гвоздик. Студенту хорошо было видно, как вяло отвис угол фанерки — дна столового ящика и в жадный клюв гигантского птенца упали две пачки денег. Олег нажал указательным пальцем на фанерку, заставив ее круче прогнуться. Теперь уже ненасытный птенец глотал одну за другой быстро летящие пачки… Не было слышно — маршевая музыка и еврейский говорок дядюшки Цана заполняли комнату, но Студент всем своим существом ощущал глухие удары падения.

Фанерный угол покорно вернулся в прежнее положение, а длинный гвоздь закрепил его. Рука Олега раздраженно взвилась над столом.

— Хватит баки вколачивать! — крикнул он дядюшке Цану. — Дело говори!

Тот откинулся, заморгал испуганно и обиженно.

— Уважаемый, мы с вами давно работаем… Вы меня знаете… Зачем же так?.. Торопиться в моем ремесле нельзя. Я должен все до конца выяснить, все точно оценить, чтобы с обеих сторон обид не было… Но я вас сейчас огорчу. Это стеклышко, — он поднял вверх увеличительное стекло, — плохой здесь помощник… Мне надо на других приборах исследовать работу…

— Так неси приборы и исследуй! — так же властно сказал Олег.

— Это очень сложно, — уже молил дядюшка Цан. — Мне проще подняться к себе и оглядеть их там при подсветке.

— Смотри здесь! — Олег был неумолим.

— Что хотите со мной делайте, уважаемый, здесь не могу. Слишком дорогие изделия, чтоб так, на ходу… Тут основательность нужна…

Кажется, он убедил Олега. Строгий покупатель кивнул, как смилостивился.

— Ладно. Только пойдешь с ним. — Он легко, двумя пальцами, словно саквояж и в самом деле был пустым, поднял его за костяную ручку, передал Студенту.

Драгоценности были аккуратно сложены на денежные пачки — этого продавцы не могли видеть: Студент держал саквояж на уровне груди.

Старого еврея прямо-таки перекосило от обиды:

— Как стыдно, как стыдно!.. Сколько лет знакомы с вами, а доверия нет… Очень стыдно…

Но все же послушно зашаркал старыми шлепанцами за Студентом.

Он обиженно бурчал до тех пор, пока не миновал пять лестничных пролетов и не остановился у чердачной двери с выбитым стеклом.

— Успеха! — шепнул дядюшка Цан в ухо Студенту, принимая саквояж. Плотный, как стена, чердачный мрак тут же поглотил его.

Последние в их спектакле пять минут пролетели для Студента необъяснимо быстро. Спала нервозность, цепко державшая его весь этот день, ее сменило чуть возбужденное удовлетворение от непривычной остроты пережитого. Как только большая фосфоресцирующая стрелка придвинулась к цифре 12, он ринулся вниз, а вбежав в комнату, сбивчиво затараторил, точно боялся, что его не выслушают:

— Соломон просит вас зайти… Глянуть… Что-то ему не нравится… Очень просит…

— Меня? — презрительно переспросил Олег. — Сам сойдет, невелика фигура…

— Но у него там лампы большие, приборы разные… Хочет вам показать…

Олег возмущенно вскочил, потянулся за костылем.

— Послушай-ка, — сказал он с ядовитой злостью, — а этот твой жидок не догадался за мной, инвалидом, ковер-самолет прислать?..

— Но у него что-то важное… Он покажет и придет вместе с вами сюда, — сделал последнюю отчаянную попытку Студент.

Олег мастерски сыграл сомнение, делая вид, что не знает, как поступить. Развернулся, опираясь на костыль, подозрительно оглядел продавцов, но обратился к Студенту:

— Ты поможешь мне подняться… — Но с места не сдвинулся. — А этих что, оставим при всех бабках[26] и товаре? — Он ткнул поочередно пальцем в пакет с драгоценностями, в ключик от ящика стола. — Некс[27]. Я не лох[28]. Бороду мне не пришьешь…[29]— И взял ключик с блюдца. — Вот что, козыри мои залетные. Сидеть здесь и ничего не трогать до моего прихода. Может, придется бабки пересчитывать… Сидеть тихо. Дадите винта[30], мои валеты в доску вас спустят[31].

— Чего зря болтать! — ответил хмурый. — Возвращайтесь скорей и дело с концом…

Только теперь Олег, опираясь на руку Студента, застучал костылем к выходу. На площадке третьего этажа ткнул Студента в бок.

— Ходу, дружище! — И схватив наперевес, как винтовку, костыль, затопал, перепрыгивая через две ступеньки. Пропустив Студента первым в темень чердака, прикрыл дверь и с профессиональным спокойствием через разбитое окно повесил снаружи массивный висячий замок, дважды провернул в нем ключ.

— Этого воробья быстро не спугнешь[32], долго провозятся, когда очухаются…

Они выбрались через чердачное окно на крышу, пробежали метров десять по волнистому шиферу до пожарной лестницы.

Среди деревьев их ждала машина.

— Ну, милые, очень интеллигентно взяли мы на сквозняк[33],— обрадованно встретил их дядюшка Цан.

Олег плюхнулся на переднее сиденье рядом с шофером. Им оказался знакомый Студенту неприметный паренек.

— Стремщики[34] с этой стороны были? — спросил Олег.

Паренек ответил горделиво:

— Наши всех спеленали. В лес уволокли.

— Молодцы! Сигналь отбой!

Фары машины мигнули, осветив желтовато-серые стволы сосен. Справа вдали кратко мелькнул такой же ответный сигнал.

— С Богом! Домой! — скомандовал Олег.

Постепенно Студенту открывалось и то, что могущественное графство настырно, исподтишка теснило со всех сторон возникающие и рассыпающиеся воровские сообщества. Одни лезли в богатый центр города по незнанию, другие рисковали в расчете на крупную добычу, третьи мечтали потешить уязвленную гордыню, четвертые пытались вторгнуться во владения Графа, почувствовав собственную силу. Однако все эти попытки быстро и жестоко пресекались.

И все же Олег, дядюшка Цан с уважением произносили имена наиболее маститых королей воровского мира — Дрозда, Шакала, Лысого, Чубатого. Часто упоминали братьев Гвоздевых — Гвоздь-старший и Гвоздь-младший, которые безнаказанно совершали налеты в городах Московской области. Но однажды не поделили какую-то девчонку и разругались. Старший с тремя надежными медвежатниками[35] перебрался в Кунцево и начал продуманно раз в полгода брать банки, да так чисто, что милиция, зная, кто вскрывает сейфы, никак не могла доказать их причастность.

Все вынуждены были смириться с тем, что графская вотчина не пускает посторонних. И не потому, что считали себя слабее, — в этом никто и никогда не признавался открыто. Всех страшил, как злой, всевластный и всевидящий Бог страшит верующих, таинственный Граф, которого за все эти годы никто из них не видел в лицо, не знал даже его имени.

На «малинах» в подпитии доверительным шепотом плели о нем цветастые были-небылицы. Не сомневались, что он является прямым потомком графа Калиостро — мазь[36] из мази всех веков, который приезжал «на гастроли» в Петербург, чтобы слямзить желтуху[37] из царской казны. Обольстив Екатерину Вторую магическими чарами, Калиостро увез-таки сто возов слитков желтухи в Париж. Так вот, передавали рассказчики, половину этого наследовал нынешний Граф и сейчас прячет в тайниках подвала одного из арбатских домов. Он взял на слам[38] больших фараонов^[39], держит в Марьиной роще целый батальон отставных офицеров — зарплата у каждого больше трех генеральских. И еще, всех поражающее: Граф перенял у своего предка колдовские секреты, он может стать невидимкой, превратиться в женщину или пса, заставить тебя раздеться догола, и ты спокойненько пойдешь по улице, будто в штанах…

Такие истории передавались из одной «малины» в другую как точные, проверенные, непременно завершаясь неистовой клятвой: «Падло буду, чтоб век свободы не видать». Сами себя успокаивали этими байками, верили — ни им, ни их паханам не совладать с проклятым Графом!

На этот раз сам дядюшка Цан разыскал Студента ранним сумеречным утром на Краснопресненской квартире.

— Беда! Олег пропал.

Они мчались на машине по еще пустынным улицам к Рублевскому шоссе. У железной ограды Филевского парка дядюшка Цан притормозил. В машину тут же вскочил Граф.

— Кто? — спросил коротко вместо приветствия.

Дядюшка Цан, не отрывая взгляда от дороги, сказал уверенно:

— Младший Гвоздь. Кто-то подсыпал Олегу снотворное.

Граф яростно стукнул кулаком о ладонь. Таким агрессивным и решительным Студент его еще не видел.

Миновав высокие каменные заборы Жуковки, за которыми прятались схожие с рыцарскими замками дачи кремлевских руководителей, дядюшка Цан свернул в лес и остановился у сине-белого, украшенного резьбой теремка, окруженного стройным штакетником. Сквозь деревья уже пробивались солнечные лучи, а в окнах теремка горел свет.

Большую часть места в комнате, куда они вошли вдвоем — дядюшка Цан остался во дворе, — занимала квадратная кровать, по краям — тумбочки с лампами под ситцевыми абажурами. В уголке — два кресла, круглый столик с кипой газет.

Студент поднял голову и обомлел: справа на фоне кремовых обоев прямоугольной стены светилось белое обнаженное женское тело. Он сразу узнал ее — Леонелла! Два огромных гвоздя были вбиты в ее груди.

Вся она сникла, обвисла, утратив гордую осанку. Руки чуть заметно безвольно покачивались. Каштановые волосы, ниспадавшие волнами с обреченно поникшей головы на левое плечо, на руку, до мягкого изгиба бедра, казались безжизненно кукольными. Но почему-то чудилась Студенту еще живая женщина, крикни сейчас: «Леонелла!» — и она поднимет голову, смеряет его кокетливо любопытствующим взглядом. Прекрасное тело ее было свежим, ласковым, не остывшим от желания.

— Звери! — услышал он злобный, как рычание, голос Графа. — Они не имеют права на жизнь… Не имеют…

Сзади подошел дядюшка Цан.

— Да, это Гвоздь. Он говорит: верните ценности — верну Олега.

— Когда вернет Олега, тогда и будем говорить о ценностях, — раздраженно ответил Граф и повернулся, чтобы уйти, но у двери задержался, добавил веско: — Эта забуревшая[40] гнида головой заплатит за Леонеллу…

Первый раз Студент услышал от него жаргонное словечко.

В графстве о Гвозде-младшем отзывались с презрением. Он был хитер, злобен и жаден. Носился по Подмосковью, как волк со своей стаей, хватал все, что встречалось на пути. Почти все забирал себе, оставляя своей стае крохи на пропитание. Озверевшие от легких успехов и озлобленные от малой доли, его подручные постоянно грызлись между собой, пуская в ход кулаки, ножи, веревочные петли. Втайне (и об этом догадывались многие) Гвоздь мечтал потеснить Графа, помериться с ним силой и захватить в конце концов его «урожайные поля». И вот осмелился…

Всю остальную часть дня Студент просидел в зазеркальной комнате, наблюдая, как Граф что-то нервно пишет, черкает, комкает исписанные листы, ожидая вестей от дядюшки Цана.

Тот вернулся не один — с Олегом, сразу попавшим в объятия Графа. Не сдержался и Студент, выбежал к ним, прижался щекой к Олеговой щеке.

— Позже оправдываться будете, великий стратег, — не скрывая радости, сказал Граф с легкой издевкой. Но тут же брови его сурово сдвинулись, придав лицу озабоченно-деловое выражение. Он достал из шкафчика бутылку коньяка, разлил по четырем высоким рюмкам. — В память о нашем верном друге. За Леонеллу!

Студент заметил: Олег пил коньяк, морщась, как противное лекарство. Сжал зубы, по щекам заходили желваки.

— Такова жизнь. Теряем друзей, на полпути уйдем и сами. — Эти слова Графа были явно адресованы Олегу. — Теперь о деле. Надо кончать со всей гвоздевской сворой. Такое прощать нельзя. Ценности будем передавать завтра. Место встречи — Архангельское, наше кафе. Вечером, часов этак в десять… Гвоздь должен узнать о месте встречи за два часа. За вами, Олег, разработка плана всей операции. Но в деле вы участвовать не будете.

— Как?

— Не будете, — отрезал Граф. — Мало ли что может случиться. Графство не должно осиротеть. — Повернулся к дядюшке Цану: — Сколько понадобится стволов?

— Думаю, не меньше ста. Самых надежных ребят отберу. Хватит?

— Все зависит от того, кто будет стрелять первым. Учтите, Гвоздь привезет с полсотни головорезов. Наши должны быть там к обеду. Пусть приглядятся друг к другу, погуляют по парку, как экскурсанты… Детали обсудим утром… Со мной поедут дядюшка Цан, Студент и Катюша, — Предупреждая несогласие, добавил: — Она в этой пьесе главная героиня. Все! Отдыхайте. А вы, Олег, не спешите, хочу послушать вашу исповедь…

Утреннее обсуждение операции прошло без Студента. Как объяснил ему уже по дороге в Архангельское дядюшка Цан, работа у обоих будет примитивно проста. Сядут за стол против телохранителей Гвоздя и после выстрела врежут им так, чтобы не встали.

В машине рядом с Графом сидела Катюша. Зеленое платье, строго облегающее легкую фигурку. Под высокой прической из аккуратно уложенных кольцами длинных волос игриво поблескивали золотые серьги. В сравнении с большими угрюмо молчавшими мужчинами она выглядела случайной, ничем не озабоченной пассажиркой.

Длинношеий вертлявый парень, без сомнения, — Гвоздь, и его три сотоварища уже прохаживались возле объявления «Кафе закрыто на ремонт».

Без слов, со сдержанной любознательностью, все пожали приехавшим руки.

— Привет, Граф! Я тебя срисовал с фронта…[41]— сказал по-свойски Гвоздь и тут же, как заинтригованный петух, изогнув шею, воскликнул: — Какая у тебя графиня, Граф! Прямо-таки Магдалина…

После сомнительного комплимента он описал ботинком замысловатый круг, — видимо, воспроизвел где-то виденный реверанс, и дважды, сочно причмокивая, поцеловал Катюше ручку.

В центре круглого зала кафе — углы занимали буфетные стойки — просторно разместились два пышно сервированных стола. Ни официантов, ни поваров, ни даже гардеробщицы, как уговорились, не было в здании. Перед тем как сесть, состоялась, вероятно, привычная для многих процедура. Дядюшка Цан ловко ощупал по бокам, спереди, сзади каждого незнакомца. Его сменил солидный, щекастый, в золотых очках человек.

— Мой юридический советник, — представил его Гвоздь.

Советник сначала подошел к Графу, затем к дядюшке Цану, к Студенту…

Катюша с печальной покорностью подняла руки, как бы говоря: «Пожалуйста, хоть это и унизительно!»

— Прочь лапы от графини! — весело выкрикнул Гвоздь. — Она вся на виду…

По первой рюмке выпили за здоровье. Говорил один Гвоздь, на фене[42], беззастенчиво стараясь произвести впечатление на Катюшу своим остроумием и хорошими манерами.

Часто и настойчиво обращался к ней:

— Бусай, бусай^[43], гагарушка! Не бойся. Здесь все свои…

«Юридический советник» только скалил гнилые зубы, сидя рядом с Гвоздем.

— Давайте ближе к делу, — нетерпеливо остановил его Граф.

— К делу, как к телу, — хохотнул Гвоздь. — Завсегда.

— Я назначил здесь встречу не потому, что вы испугали меня…

— Да ты на «ты» давай! Чего выкаешь? — И Гвоздь намекающе подмигнул Катюше.

— Не потому, что вы испугали меня, — настойчиво повторил Граф. — Мне хочется кое в чем разобраться.

Первое. Вы знаете наше правило, что заходить в чужой дом можно только с разрешения хозяина. Почему вы нарушили его?

— Да ты что, исповедь[44] решил учинить? — шутливо-грозным тоном спросил Гвоздь.

— Нет, не допрос. Просто хочу выяснить, как вы намерены вести себя по отношению к нашему графству в дальнейшем?..

Гвоздь посерьезнел. Видимо, он не ждал таких вопросов. Что-то вроде обиды промелькнуло на его лице.

— Слушай, Граф, — развязно, чуть надменно начал он. — Про тебя наслышан. Полнокровный^[45] ты, светляк^[46], еще бетушный^[47], сказывают… А меня, видать, ты не знаешь… Сявкой^[48] считаешь, что ли? Были с братом дворянами^[49], потом дело свое наладили… Я — неужто не прознал? — шесть годков у дяди на поруках^[50] скучал. На лаване^[51] маялся… Не держи меня за лоха, прошу тебя по-хорошему. Кто брезент в ювелирке снял[52]? Я. Кто пятерых дубанов заленил^[53]? Я. А смак[54] тебе, да?.. Ты сам поперек пошел — на вздержку меня, урку^[55] взял^[56]!.. Стыдобу на нас пустил по всей Москве и области… Если уж трелить^[57], Граф, так давай по чести…

— Мы по-честному и поступили, — Граф был невозмутимо спокоен. — Напомнили, коль взял добро на нашей земле — верни половину. Вы ж отказались. Пришлось самим…

— Самим? — взорвался Гвоздь, грохнув ложкой о стол. — Ишь ты, «самим»! Теперь бадай, бадай^[58] все!.. Я не асмодей[59]… Все бадай! Слезницы[60] писать корешам буду… Ну, бадай, раз ты такой светляк!

Граф, тихонько постукивая кончиками пальцев по краю тарелки, ответил ровно, как врач, давно привыкший к нервным приступам больных:

— Не надо горячиться. Я и так вижу, что эволюция Дарвина вас не затронула. — Он выложил на стол, чуть приоткрыл оранжевую коробочку. — Вот драгоценности, из-за которых вы так переволновались… Второй вопрос можно?..

— Валяй! — вдруг сразу успокоился Гвоздь.

— Я с детства считаю женщину началом всех начал и знаю, что от ее улыбки, от ее доброго слова рождается все самое прекрасное на земле… — Он остановился, неожиданно осознав, что говорит не то, точнее — не тому, кто это поймет. — Объясните мне, пожалуйста, как у вас рука поднялась поступить так жестоко с той, ни в чем не провинившейся перед вами женщиной?..

Гвоздь заулыбался — до него совсем не дошло то простое человеческое чувство, которое хотел передать ему Граф.

— Да, клевая[61], сказывали, была дежурка[62],— слегка повинился он. — Так ведь баба-то, она из ребра Адама сделана, чтоб мужика извлекать… Точно, Екатерина? Скажи ему… Да почеши ты ногу[63], Граф, одной меньше, одной больше… Вон их сколько липнет! Устроишь ей акряную[64] уборку[65] на мои бабки, и дело с концом!

Рука Катюши осторожно тронула сжавшийся кулак Графа.

— Спасибо, — сказал он тихо, сдерживая глубокое дыхание, — Я получил все ответы. Пора прощаться. Наливайте! Да пусть воздастся вам по заслугам!

Студент и дядюшка Цан сидели против двух детин из охраны Гвоздя. За их столиком к рюмкам не притрагивались, все четверо лениво и сосредоточенно жевали, стараясь не глядеть друг на друга. Со своего места Студент видел Катюшу. Она была оживлена, выглядела польщенной, что оказалась в такой компании, часто чуть кокетливо смеясь тяжеловесным шуткам Гвоздя.

То, что произошло вслед за фразой «Да пусть воздастся вам по заслугам!», Студент запомнил до конца дней своих.

Катюша, веселая, слегка опьяневшая, откинула назад головку — кончик косы соскользнул на висок.

— Простите, — сказала она, сильно смутившись, и стала обеими ручками усердно прилаживать его зеленоватой шпилькой. Но все старания оказались напрасными. Старательно уложенные косы расползлись, тяжело упали, повиснув за спинкой стула.

Гвоздь и очкастый застыли, как на фотографии: в Катюшиной ручке блеснул крохотный серебристый пистолет. Выстрелы прозвучали негромко — один за другим. Гвоздь подпрыгнул на стуле и сполз под стол, а его советник плюхнулся лицом в тарелку, на его затылке быстро расползалось кровавое пятно.

— За оскверненную женщину, — спокойно сказала Катюша.

Никак не ожидал Студент, что все произойдет так внезапно. Реакция сработала инстинктивно. Его кулак, неся в себе всю мощь девяностокилограммового тела, врезался в лицо гвоздевского телохранителя. Тот опрокинулся назад вместе со стулом, грохнувшись головой об угол буфетной стойки. Дядюшка Цан опередил его. Он уже махал, просунув руку в форточку, носовым платком, а второй телохранитель лежал неподвижно на полу с неестественно выгнутой шеей.

За стенами кафе раздались выстрелы.

— В дорогу, — сказал Граф, поднимаясь из-за стола.

Пока они шли через кухню, захламленный склад к ожидавшей их машине, одиночные выстрелы сменились беспорядочной, частой стрельбой, будто в хор вступили пулеметы.

Машина легко покатилась по песчаной дорожке парка, проехала по опрокинутой железной ограде и вывернула на булыжную мостовую. Здесь Граф приоткрыл дверцу, прислушался. Выстрелы стихали…

— Кажется, ребята похвалы заслужили, — сказал он дядюшке Цану. — А ты, Катюша… — Он помедлил, подбирая слова. — Согласись, на сцене — игра, которую можно повторить… А твой сегодняшний дебют…

Он искоса глянул на нее и замолчал. Катюша плакала, спрятав лицо в дрожащие ладошки.

Дальмар протянула Студенту «Правду».

— Про тебя ни словечка, — вставила язвительно она.

Он увидел заголовок «Конец банды Гвоздя» и, вырвав из ее рук газету, начал жадно читать.

«Блестяще разработанную операцию завершили сотрудники советской милиции. Два дня назад была обезврежена банда Гвоздева (кличка — Гвоздь), которая грабила жителей, совершала налеты на банки и магазины.

Геройски проявил себя в ходе операции майор милиции Иван Грищук. Получив несколько тяжелых пулевых ранений, он бросился преследовать главаря банды. Завязалась неравная схватка. У Гвоздева в руках был нож и пистолет, а в револьвере майора кончились патроны. Но милицейская выучка помогла: он сумел ликвидировать опасного преступника, которого давно разыскивали правоохранительные органы.

Офицер советской милиции Иван Грищук умер от полученных ран по дороге в больницу. В память о погибшем товарище работники милиции обещают удвоить усилия в борьбе с бандитизмом».

— Ну и брешут! — невольно воскликнул Студент, не веря глазам своим. До сих пор каждая печатная строка воспринималась им как непорочная истина.

А в «братских кельях» эта информация грохнула подобно взрыву за окном. Этот очкастый «юридический советник» Гвоздя — майор милиции! Кто теперь докажет, что он работал на двух хозяев?

Пройдут торжественные похороны с речами, с салютом из винтовок, состоятся партийные собрания, начнется разработка новых планов действий, на этот раз уже против графства — милиция наверняка знает, что его убили люди Графа.

Жди большой крови. За своих они мстят остервенело, ни перед чем не остановятся, пока не найдут убийцу. Рухнуло то негласное перемирие, которое всегда существует между милицией и отдельными кланами воровского мира, ибо нарушен основной закон государственных охранников: не тронь наших, и мы будем к вам снисходительны по мере возможности.

Известие об убийстве майора милиции прозвучало в «братских кельях» объявлением открытой войны против графства.

По тайным каналам стали приходить новые удивительные сообщения. Гвоздь-старший на полчаса зашел в МУР… Чтобы такой туз дал повод для вызова на допрос или дачу свидетельских показаний? Подобного никто не припомнит. В тот же день разведчики дядюшки Цана донесли, что в ресторане «Москва» сошлись Дрозд, Лысый, Шакал и Гвоздь-старший… О чем говорили коронованные урки — точных сведений не поступило. Да и так было все ясно, коль на эту сходку не пригласили Графа… Заметили также, что уж очень суетливо забегали вокруг графских «малин» мелкие соглядатаи… Значит, соседских корешей, как и милицию, сильно заинтересовало графство? Милиция жаждала мести и славы, а они — власти и больших доходов в тех местах, куда не допускал их графский дозор.

О потаенных подводных течениях в воровском мире Студент узнал только пять дней спустя на загородной даче, где впервые увидел Леонеллу.

От ворот нервно и торопливо пробежал к беседке запыхавшийся толстяк, которого Студент называл про себя «самоваром». Он хорошо его видел, сидя на скамейке за густым кустом акации.

— Простите, Граф, опоздал… Поездил немного по улицам, чтобы пресечь наблюдение…

— Правильно сделали, — отозвался Граф и спокойно, точно речь шла о погоде, спросил: — Так что там затевается против нас?

Толстяк, так и не отдышавшись, опрокинул рюмку водки, хряско закусил большой редиской…

— Дело плохо, — ответил, выбирая в тарелке вторую редиску. — Вчера проводил совещание по ликвидации вашей… вашей… — он поискал слово, наполняя рюмку водкой, — вашей группировки. Разосланы указания во все городские отделы милиции, привлечено с области двести оперативников, прибыла рота бывших фронтовиков… Но не они будут проводить операцию…

— Кто же? — удивился Граф.

— Ваши конкуренты во главе с Гвоздем и Шакалом. Сами вызвались… Принесли план операции в МУР. Милиция пойдет вторым эшелоном, возьмет на себя тех, кто сможет пробиться через первый заслон.

— Значит, нас хотят вырезать свои? — уточнил Граф.

Самовар закивал головой, расхрустывая очередную редиску.

— Милиция, так сказать, подведет итоги… Ну и доложит, естественно, в ЦК о своих заслугах…

— Да-а… — задумался Граф. — Осмелели урки, спрятавшись под ваше крылышко!.. Молодцы… И когда же начнется эта операция?.. — Самовар сосредоточенно поскреб толстыми пальцами щеку, замигал своими маленькими глазками. Чувствуя, что он не хочет отвечать на вопрос, Граф дружески сказал: — За это получите тройной гонорар и мое обещание забыть вас навсегда.

Тогда Самовар отважился:

— Верю вам. Сегодня ночью. В двадцать четыре часа.

— Уже сегодня?

— Да. — Самовар понял, что сказал слишком много, и, махнув рукой, достал из кармана и развернул на столе большой бумажный лист. — Предполагается ликвидировать вот эти точки…

— Вы можете подарить мне эту карту?

— Нет! — ответил Самовар решительно, явно испугавшись.

— Понимаю. Сейчас я вам верну ее в полной сохранности.

Неторопливо свернув карту трубочкой, Граф спустился на дорожку и направился к желтому домику, где ждали его Олег и дядюшка Цан. Вернулся минут через десять. Положил перед Самоваром карту и толстый перевязанный серой лентой пакет.

— На прощание еще один вопрос. Можно?

— Да-да, конечно, — поспешно ответил Самовар, прижав пакет к груди.

— Вам уже известно, кто убил майора Грищука?

— Конкретно — нет, но кто-то из ваших.

— Это сделал я.

— Вы, Граф? Сами? — удивился Самовар. — Хотите взять на себя мокруху?

— Повторяю: это сделал я. Постарайтесь, чтобы не было принято других версий…

— Хорошо, хорошо… Но почему вы… сами?

— Он был на службе у Гвоздя-младшего. Как вы у меня. Будьте здоровы! Как выйдете за ворота, успокойте себя: мы с вами незнакомы…

Самовар, схватив карту, помчался по дорожке к выходу, несколько раз оглянулся, точно боялся, что прогремит выстрел.

— Какая мразь! — презрительно сказал Граф, обращаясь к Студенту. — А вы еще толкуете о морали, чести, достоинстве советского человека… Да разве имеет право Иуда, продающий своих, жить на земле!.. Зовите Олега и дядюшку Цана…

Совета не было. Говорил один Граф, сжато, строго, как перед боем:

— Решаем так. Вы, — он глянул на Олега и дядюшку Цана, — отправляетесь в кельи и рассылаете гонцов с приказом: за два-три часа поменять все бертепы[66], всем червонным лечь на дно. До того, как шушера начнет громить наши хаты, надо отправить на луну[67] всех тузов. Гвоздя-старшего, Шакала, Дрозда, Лысого. Покарать, как предателей. Где они постятся, известно?

— Да, — ответил дядюшка Цан.

— Все ясно?

— Не совсем, — мягко возразил Олег. — Покараем, ляжем на дно, а дальше?

Граф усмехнулся, положил ему руки на плечи, прижал к себе.

— Дальше, Олежек, осуществим нашу давнюю мечту. Денег хватит, всех своих обеспечим на год-два…

— А может… — начал было дядюшка Цан, но Граф резко оборвал его:

— Нет! Никаких сражений. Хватит крови, хватит смерти. Силы не равны. Надо сберечь людей. Умеешь побеждать, умей и проигрывать достойно. Счастливо! Да, вот еще… Чтобы после восьми вечера в братских кельях и духу вашего не было…

Студент понял: Граф не хотел обманывать ни себя, ни других: его братство стояло на грани сокрушительного провала.

В эту ночь он долго не мог заснуть, молил Бога, в которого не верил, чтобы все прошло так, как приказал Граф. Чуть забылся — навалились кошмары… Они с Графом отстреливаются, их окружили тысячи милиционеров, уркаганов… С крыши дома натужно орет Самовар: «Живыми брать! Живыми!» Патроны кончились, началась рукопашная… Ох, как они с Графом, прижимаясь спинами друг к другу, молотят по этим гнусным харям, рожам, окружившим их… «Держитесь, Студент!» — слышит он бодрый голос. «Все нормально, Граф, пробьемся!» И бьет, бьет, бьет, бьет…

Дальмар с трудом растолкала его.

— Кто-то стучится…

Это был неприметный паренек. Встревоженный, суетливый.

В машине молчаливый шофер вдруг заговорил возбужденно:

— Здорово сработали, всех прикололи — и Гвоздя, и Шакала, и Лысого, и Дрозда… Наши успели слинять со своих «малин». Только Олега у ворот монастыря поймали… Он уходил уже… Изувечили до смерти…

«Олега! — ужаснулся Студент. — Значит, разнюхали и про братские кельи!»

Машина домчала их до Марьиной рощи. У старого, с заколоченными окнами домика сидели на лавочке трое, лениво лузгая семечки.

— С тобой? — спросил у неприметного паренька один из них. — Велено всех шмонать…

Парни деловито ощупали их от ботинок до воротников.

В горнице за длинным столом, на котором тускло светилась керосиновая лампа, уместились человек пятнадцать. Говорил Граф. Он был без парика, без грима, молодой, стройный, властный, со Звездой Героя на груди.

— Спасибо вам за годы верной дружбы… Я уверен, что наше братство сохранится. Спасибо вам!..

Нетерпеливое молчание воцарилось в комнате. И вдруг взорвался разнобой голосов:

— Я не хочу прятаться под юбку. От стыда не отмоешься!

— Начнем сызнова. Пушки и перья есть!

— Не узнаю тебя, Граф!.. Что с тобой?..

— Скажите слово, и все за вас умрут…

Граф высоко поднял руку, заговорил тихо, но грозно и раздраженно:

— «Все умрут»? Никогда. Поняли? Никогда. Все будут жить… Как — пусть решает каждый за себя… — Он неторопливо оглядел в полумраке лица сидящих. — Они тоже не хотят крови. Им нужен громкий судебный процесс. Пожалуйста. На скамье подсудимых будет сидеть главарь самого мощного, самого страшного для них братства. На скамью подсудимых сяду я…

— Да ты что!..

— Дурее не придумал?

— Ну, чудишь, пахан!

Граф снова поднял руку. Заговорил еще жестче, будто хлестал плетью:

— Решено. Обсуждения не будет. Все расходятся. До встречи! — И стал пробираться к выходу. У дверей обернулся. На его лице появилась добрая, чуть виноватая улыбка. — Не забудьте: в городе Катаеве^[68] любят передачи получать… Но я там не задержусь, обещаю вам… Счастливо!

Он пропустил вперед Студента и захлопнул за собой дверь. Даже сюда, на крыльцо, донесся гул голосов, встревоженных, разбуженных уходом Графа.

Ехали молча долго.

— Как же так? — через час, когда они нырнули, как в туннель, на лесную дорогу, отважился спросить Студент.

— А вот так… И только так… — сквозь зубы ответил Граф, всем телом укрощая упругий, непослушный руль.

На светлой лужайке к ним подбежал веснушчатый деревенский мальчишка.

— Отведи машину в ельник, — буркнул Граф и, не оборачиваясь, зная, что Студент идет за ним, двинулся чуть приметной тропкой к одинокой избушке — похоже, дому лесника.

У колодезного сруба действительно стоял лесник в зеленой форменной фуражке, брезентовой куртке, на плече двустволка.

— Мне сказывали про вас… Давно жду… — снял он фуражку, почтительно склонил голову.

— Закрываем «санаторий», дедуля, — минуя его, свернул Граф к ветхой баньке, устало осевшей в углу хозяйственного двора.

На лице лесника не отразилось никаких эмоций. Он забежал вперед, первым вошел в баньку. Они вдвоем развернули широкую сбитую из толстых струганых досок лежанку, на которой стояли оцинкованные тазы, лежали окатыши мыла.

Открылся широкий лаз, уходящий ступенями в освещенное пространство. Длинный подземный коридор, обитый полированной фанерой. Нумерованные двери, под ними керосиновые лампы.

— Собрались в столовой, — сказал лесник.

Уютная чистая комната освещалась десятком ламп.

Стены были оклеены иллюстрациями из журналов — в основном женские фигуры, лица. У входа на полках — водка, вино, минеральная вода, лимонад, ниже — пузатый чайник в окружении эмалированных кружек.

Их ждали пятеро — четверо мужчин и одна женщина. Каждому из них Граф пожал руку.

— «Санаторий» горит. Все прежние явки под колпаком. Сегодня надо расходиться. Я понимаю, что на воле не устроят вам пышных встреч — все по советским законам тянете на вышку[69]. Но вы многое сделали для графства, поэтому оно и спрятало вас здесь от так называемого правосудия, поэтому оно и сейчас выделило вам деньги, новенькие паспорта. Надо уходить и засесть в каких-нибудь дальних деревушках года на два-три… Одна просьба у меня… Знаю, вы люди рисковые, вольные, трудно вам будет жить запечными тараканами, но постарайтесь не возвращаться к прежнему ремеслу…

— Завязать советуешь? — раздался недовольный голос.

— Завязать, — подтвердил Граф. — Не хочу советовать вам жить, как живут многие — лицемерят, унижаются, подхалимничают и распрямляют спину только в гробу… Упаси Бог! Вы так не сможете, вы другие… Но найдите такое дело, где можно было бы сохранить свою независимость.

— Уходишь, значит, от дела? — прозвучал тот же голос.

Граф уклонился от прямого ответа:

— Пока я хочу спасти вас. А там видно будет… Обо мне не думайте. Себя поберегите…

— Благодетель, спаситель ты наш! — проникновенно, смахивая слезы платочком, сказала румяная девица, все время глядевшая на Графа с обожанием.

А он тем временем встал, обнял каждого. Девица последней жадно прилипла к нему и, не решаясь поцеловать в губы, осыпала поцелуями щеки, жарко зашептала в ухо:

— Зайди ко мне, попрощаемся, зайди… Век вспоминать будешь… Я с тобой такое сделаю — ни одна баба не умеет… Зайди, а?..

Освободившись от ее цепких объятий, Граф сказал леснику:

— Веди к заморышу…

В конце коридора лесник открыл ключом тесную каморку. Кровать да вонючее ведро в углу — больше ничего.

Студент с удивлением узнал ту самую обезьянку, которую Олег велел отправить в «санаторий»… Те же очки, только одно стекло треснуло по диагонали. Изжеванный костюм теперь висел на нем как мешок.

Он сжался, собрался в нервный комок на кровати, злобно зашипел:

— Порешить пришли меня? Ну, давайте! Ничего не скажу… Я не себе валюту спрятал — жене, детям… Ну давайте!..

— Плохо вы обо мне думаете, — сказал Граф, брезгливо косясь на парашу. — Мы просто решили дать вам возможность спокойно поразмышлять о товариществе, о предательстве, о совести… Теперь вы свободны. Уходите…

Обезьянка недоверчиво замерла в углу кровати, подобрав под себя босые грязные ноги, очень похожие на лапы.

— Ситуация изменилась, и вам повезло, — спокойно продолжал Граф.

— Издеваетесь?.. — спросила, как огрызнулась, обезьянка.

— Нет. Я говорю серьезно. Уходите… Но если кто-нибудь узнает, где вы пребывали…

— Да что вы. Боже упаси! — Он начинал понимать, что его и вправду отпускают. Взгляд за стеклами очков забегал с близорукой вкрадчивостью. — Я даже не знаю, где нахожусь… Везли с завязанными глазами.

— И сейчас повезут с завязанными глазами, — предупредил Граф.

На обратном пути в город Граф ожил, облегченно расслабился, точно осталась наконец позади тяжелейшая работа.

— Вы даже не представляете, Студент, как мало стоит наша жизнь, — произнес он с глубоким вздохом, откинувшись на сиденье, — но, к сожалению, это все, что у нас есть… Странно, именно в тюрьме я открыл для себя простую истину: нет повторений в людском море, каждый — личность, большая, значительная, несущая в себе свою собственную жизнь…

Он закурил, затянулся жадно, будто наверняка знал, что эта сигарета — последняя.

— Был Олежек… Был… Не уберег себя, — сказал он тихо и повинно, точно исповедовался перед самим собой. Затянулся еще раз, так же глубоко, жадно, и щелчком выстрелил сигарету за окно. — А я от него записку получил сегодня.

— Сегодня? — переспросил Студент.

— Утром. В мою голубятню вернулся сизый Кеша, наш голубок, почтальон наш… Вон она, читайте…

Студент взял желтоватую бумажку, свернутую в трубочку, развернул, разгладил на колене.

«Д. Ц. и др. Ниж. скл. ус. Г. Благ, на кр. ваших предков 5 дн. сыты. О.».

— Ничего не понимаю.

— Все очень просто, — горько усмехнулся Граф. — Читайте так: «Дядюшка Цан и другие в нижнем склепе усыпальницы Голицыных»… Это церковь Михаила Архангела, помните?

— Конечно.

— Дальше: «Благодатный (ключ, значит, по фене) на кресте ваших предков». У стены малого собора, справа стоит большой светлого мрамора крест в рост человека… там мои дальние предки Бобринские погребены… В конце Олег сообщает, что еды у затворников нижнего склепа на пять дней… Они должны были уйти из келий до восьми часов, но, видно, милиция раньше окружила монастырь. Олег (это он, конечно, придумал) отвел всех в склеп, там дверь дубовая — пушкой не пробьешь… Запер их там, спрятал ключ, а сам решил пробиться… Да не пробился… Эх, Олежек, Олежек… Мягкая, тонкая, интеллигентная душа… Знаете, Студент, что самое главное в русском интеллигенте? Он считает себя ответственным за все, за все беды мироздания. И всегда берет вину на себя… Такова его доля. Эх, Олежек, Олежек…

Граф резко нажал на тормоз, остановил машину и откинулся на сиденье, скрестив пальцы рук за головой.

— У меня к вам просьба, Студент. Денька через два погуляйте среди надгробий Донского монастыря… И если все будет чисто, возьмите с креста ключ, он черный, плоский, со стороны не увидишь. И освободите наших невольных пленников.

— Сделаю!

— О моем существовании забудьте. Пригласят в милицию, скажите, что приходили ко мне давать уроки бокса. И все. Больше вы ничего не знаете… У ваших ног стоит портфель. Возьмите его. Надолго хватит… А теперь… Будьте здоровы и счастливы!..

Студент открыл дверцу, но не вышел, спросил осторожно:

— Вы прямо туда… в милицию?

— Туда. А чего ждать? Ожидание оправдано лишь тогда, когда впереди стоящее дело или встреча с красивой женщиной. В моем положении чем быстрее, тем лучше.

— А как же Катюша?

Граф улыбнулся, глянул на часы.

— Она уже пятнадцать минут находится в самолете, который летит в Женеву…

— А, понятно… — И Студент стал нехотя выбираться из машины…

— Да, чуть было не забыл, — остановил его Граф. — Вам кое-что принесут. Сохраните до моего возвращения… И не вздумайте приходить на суд!

— Хорошо… Ни пуха ни пера вам, Граф!

— К черту!

Машина рванулась и вскоре скрылась за поворотом.

Студент долго стоял на дороге, чувствуя себя осиротевшим. Словно он один, совсем один остался на этой огромной опустевшей планете… Но где-то в подсознании томилась слабая надежда: Граф вернется. Откуда ему было знать, что непостижимая судьба сведет их снова.

Как хотелось, чтобы его оставили в покое! Сторонился встреч, избегал долгих разговоров, даже научился отвечать скупо, телеграфно, где за каждой фразой стояла последняя точка. Когда длинноносый Витька, школьный приятель, узнал его в тесном переулке: «Сергей! Ильин! Это ты?!», он вздрогнул и окаменело, как глухонемой, прошел мимо. Радостные возгласы так и повисли в воздухе за спиной.

От многоголосой суеты улиц он как бы отгораживался невидимой пеленой и чувствовал себя удовлетворенно одиноким. Месяцы, проведенные в тюрьме, научили его сознавать непроницаемость, отдельность своего «я», воспринимать окружающих не как самобытных особей, а как движущихся манекенов со стертыми индивидуальными чертами. Поэтому людской поток виделся ему холодным, эгоистичным и лицемерным, и он просто старался не замечать его, как не замечают деревьев, растущих вдоль аллеи.

Все сузилось до личных обыденных забот: присутственные дни в институте — вторник, четверг и работа дома в своей маленькой двухкомнатной квартирке за письменным столом. Дремотное тусклое однообразие проходивших дней воспринималось им как благодатный отдых. Иногда, просыпаясь утром, он представлял, что лежит на теплой, нагретой солнцем палубе после разъяренного шторма, и не хочется вставать, не хочется думать ни о чем. Все пережитое растворялось в мягкой истоме, и приходила вера: ничто уже в будущем не сможет омрачить это покойное благополучие.

Правда, в долгие вечера одиночества его вдруг пронизывал холодящий озноб, и он ощущал себя жалкой избитой собакой, которая заползла в темный подвал, чтобы зализать ноющую рану. Боль порой долго не затихала, палящая и тягучая, сковывала его сознание.

Цыганка верно предсказала. Как она оказалась в милицейской машине? А, тогда они брали на Шелепихе банду Корявого… Прильнула к нему грудью, жарко задышала в ухо:

— Давай погадаю, лейтенантик! Всю правду о тебе знаю…

Сергей засмеялся, раскрыл ей ладонь.

— Только быстро. Подъезжаем…

— Быстро-быстро скажу… Счастливый ты будешь, богатый. Жену-красавицу встретишь. Но заразу примешь от дружков-приятелей своих. Долго, тяжело болеть будешь…

Как и большинство земных людей, оптимистично запрограммированных неким неопознанным оператором, Сергей тогда свято верил в устойчивость своей судьбы. Работа не оставляла времени на размышления о добре, зле, справедливости. Он ушел в кипящую милицейскую круговерть, как уходит любитель подводного плавания в морскую глубину, где риск, страсть, открытия. Просыпаясь от громкого телефонного звонка, он часто заставал сидящую у кровати маму, она смотрела на него с печальной надеждой, словно только что отвела взгляд от иконы, у которой молила здоровье и счастье сыну.

О будущем как-то не думалось, оно было затуманено, но он знал: за этим туманом голубое небо. Поэтому, когда ворвалась в его жизнь черная ошеломляющая буря, он оказался беспомощным, не готовым противодействовать. Буря разметала, разрушила все, что казалось вечным, — веру, оптимизм, доброту. Ее неожиданность потрясла его, и он надолго утратил способность к рассудочной оценке происходящего. Когда после 294 позорно-гнусных, пустых дней, проведенных в тюрьме, он мысленно перелистывал обрывки воспоминаний, не было связей между ними, не было последовательности в их бесконечной череде.

Но время не только старит, приносит болезни, оно и лечит. Чем дальше бежали дни, тем отчетливее проступало постыдно минувшее. И оказалось, что бесстрастная память ничего не выбрасывала из своих хранилищ, сохранилось даже то, что очень хотелось забыть.

Все началось, пожалуй, с того странного появления в его кабинете заместителя начальника отдела капитана Мартынова.

— Как продвигается дело с ограблением в гастрономе?

— Глухо, — признался Сергей. — Я уже начинаю верить, что кассу взяли призраки. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал, а тридцати пяти тысяч как не бывало.

— Есть версии?

— Осталась последняя. Деньги взяли работники гастронома. Все вертится вокруг одного.

— Кого?

— Директора Сатрояна.

— Да, плохи твои дела. — Капитан подошел к столу. — А ты знаешь, кто его старший брат?

— Нет.

— Заместитель министра. Так что, братец ты мой, во-первых, подозревать Сатрояна — значит, компрометировать руководителей высокого ранга. Во-вторых, как сам понимаешь, в этой ситуации любые твои доказательства будут опровергнуты. Советую отбросить последнюю версию и закрыть дело.

— Советуете или приказываете?

— Приказывать не могу. Надо сначала узнать, что ты накопал.

— Много накопал. Можно отдельное дело заводить на Сатрояна. Но разрешите, я доложу вам об этом позже. Пока могу с уверенностью сказать, что банда Шестакова не распалась, а перешла жить под крышу Сатрояна. Она занимается уже не грабежом, а развозит его товары по всей стране, шантажирует, покупает нужных ему людей…

— Широко шагаешь! — удивился капитан. — Можешь доказать?

— Это могу. Но я вам говорю лишь о малой частичке…

— Ну-ну, дерзай, старший лейтенант. Пять дней даю, не больше…

А через два дня мать дрожащей рукой протянула ему конверт.

— Не сердись, Сережа, я прочитала. Он был не заклеен. — И присела на кушетку, со страхом глядя, как Сергей вынимает листок из конверта, читает: «Щенок, советую забыть к нам дорогу, чтобы мамаша не рыдала на твоих похоронах. Сик».

Это была вопиющая наглость. Сатроян открыто угрожал ему. «Сик» — он уже знал — так называли в узком кругу Сатрояна и его компанию.

Утром в подъезде своего дома он услышал хрипловатый голос из-под лестницы: «Сик последний раз предупреждает». И мощный удар по голове. Били профессионально, чтобы только оглушить. Когда Сергей пришел в себя, их уже не было. На макушке выросла огромная, с детский кулачок, шишка, которую со смехом разглядывали в райотделе…

Потом Сергея вызвал начальник райотдела — уставший от житейской суматохи, обрюзгший полковник.

— Телега на тебя пришла, — сказал он буднично, словно попросил придвинуть пепельницу. — Серьезная телега. Не знаю, чего и делать. Давай отбивайся. Пишут, что ты взятку получил.

— Большую? — поинтересовался Сергей.

— Десять тысяч.

— Можно поинтересоваться, кто автор?

— Всему свое время. — Полковник опустил узловатую морщинистую руку на листки письма, — Сначала на фотографии полюбуйся. Здесь, как пишут, зафиксирован момент передачи.

На первой фотографии, без сомнения, был он, Сергей. К нему наклонился худощавый мужчина, прикуривал. Меж двух пальцев сигарета, а тремя другими он зажимал в ладони белый сверток. На другой фотографии — белый сверток крупным планом в руке улыбающегося Сергея.

— Добротная работа, — сказал тогда он, возвращая снимки.

— Да, добротная, — согласился полковник. — Ты пока все материалы по этому делу передай Мартынову… С тобой, сам понимаешь, мы должны разобраться. Не бойся, в обиду не дадим. Все будет по чести.

«По чести» не вышло… Мама, сгорбленная, неподвижная, как восковая фигура, стояла в углу. За столом заполнял страницы протокола Мартынов. А двое, товарищи Сергея, проводили обыск… Сам он что-то возбужденно говорил, пытался острить. Но, когда из-за зеркала в прихожей вытащили тот самый, что на фотографии, белый сверток, замолк, даже перестал слышать, точно провалился в глухую пустоту.

Именно вслед за этим все стало восприниматься фрагментарно, несвязно, отдельными, случайно выхваченными кадрами. Серая стена следственного изолятора с выцарапанным матерным словом, очки, съехавшие на прыщавый нос следователя, лепной герб государства над тремя креслами, мучительно зевающий конвоир, какие-то люди, наверное свидетели, двигались, жестикулировали, открывали рты, и голос судьи, читавшего приговор, звучал глухо, словно доносился из-за фанерной перегородки.

Он уходил из зала суда в прострации, безразличный к тому, что было, что будет и куда его ведут — в тюрьму или домой. Размеренно и тоскливо прокручивалась вторым «я» одна и та же пластинка со стихами Анны Ахматовой:

Лишь одно бережно, как горящую свечу, он унес с собой из зала суда — страдальчески искаженное лицо Никиты Вениаминовича Коробова, старого друга отца. Не было у него надежней и родней человека… Только мама. Но она не смогла прийти, ее отвезли в больницу сразу же после того обыска.

В бараке рязанской тюрьмы его встретили ликующе — злорадным улюлюканьем. Знакомились, окружив тесным кольцом: он мотался от «стенки» к «стенке» под ударами злых кулаков, сапог. «Только устоять, — думал, напряженно сжимаясь в комок. — Упаду — затопчут».

— На сегодня хватит, — сказал кто-то, и все разошлись по углам.

Сергей с трудом забрался на свою «небесную постельку», как выразился губастый верзила-староста, и лег, не раздеваясь, лицом в подушку — от побоев ныло все тело. Среди ночи проснулся, открыл глаза: с него стягивали ватные штаны.

— Тише, тише, мент, — зашептали ласково. — Побалуемся маленько.

Сергей подтянул к голове правую руку и не ребром ладони, а всей своей взбунтовавшейся ненавистью хрястнул кого-то по переносице. Тот рухнул вниз, завыл тягуче и нудно. Пыльная лампа у потолка освещала еще двоих, стоящих внизу. У одного в руке блеснул нож. Застегнув штаны, Сергей напрягся (слепая ярость вдохнула в него лютую силу), спрыгнул с нар, целясь ногами в грудь державшего нож. Другой, мотнувшийся к нему, наткнулся подбородком на подставленный локоть и зажал лицо ладонями. Нож был уже в руке Сергея. Громко, зловеще прозвучало в тишине барака:

— Ну, кто еще хочет побаловаться с ментом?

Нары угрюмо молчали.

На другой вечер, после ужина, староста зазвал его в свой угол. Там вокруг ящика, на котором красовались бутылка водки, большой кусок сала и буханка хлеба, сидели шестеро. Один был перевязан широким бинтом поперек головы — от глаз до рта.

— Выпей перед встречей с Богом, — промямлил он влажными губами.

Староста ткнул его сапогом в колено.

— Замолкни, Хрящ!

Тот снова нудно завыл. Хмуро выпив полстакана водки, закусив салом, Сергей, не сказав ни слова, ушел спать. Больше его не трогали…

Первое письмо пришло от Коробова. Он писал, что собрал старую гвардию муровцев, и они сами решили провести доследование. Слова были выспренние, но чистые по своей доброте: «Весь остаток своей жизни посвящаю борьбе за твою полную реабилитацию. Верь, муровцы не оставят в беде сына их героически погибшего товарища, они ни на секунду не усомнятся в твоей честности и порядочности». Мама часто болела, поэтому писала редко. Только эти два человека остались живыми и желанными во всем потемневшем для него мире.

Когда пришло то письмо, в котором Коробов сообщал, что его дело будет пересматриваться, Сергей не помнил. Он не считал монотонно идущих дней, даже не заглядывал в календарь, висевший в клубе, ни с кем не разговаривал, жил своей обособленной жизнью, за что и получил от зеков кличку Волк. Тупо, отгоняя всякие мысли, работал, ел, спал… Это нельзя было назвать существованием, это была нежить в суровом и пасмурном отчуждении.

На вокзале его встретили Никита Вениаминович Коробов и начальник райотдела, тот самый полковник, который обещал разобраться «по чести».

Полковник извинялся, говорил, что весь райотдел ждет Сергея Ильина с нетерпением. А Коробов торопливо сообщал последние новости:

— Сатрояну дали десять лет… На три года осужден за взятки Мартынов… Это он организовал твое «дело» по приказу Сатрояна… Работать будешь у нас в институте… Я договорился…

Сергей нашарил в кармане двухкопеечную монету, подошел к телефону-автомату. Набрал рабочий телефон Сатрояна. Ответил женский голос.

— Пригласите Сатрояна.

— А кто это говорит?

— Старый приятель.

— Нет его. Позвоните, пожалуйста, лет через десять.

«Все верно!» — сказал он сам себе и вернулся к встречающим.

— А как мама?

— Я же тебе посылал телеграмму… — обеспокоенно произнес Коробов.

— Какую телеграмму?

— Нет ее уже… Три месяца назад…

Сергей безвольно опустился на стоящий сзади рюкзак.

Никто ему об этом не сообщил… И телеграмму не передали, суки…

— Поедем к ней…

— Куда?

— На кладбище…

О том, как встретили в райотделе, ему особенно хотелось забыть. Все радовались, а он не верил, все говорили: «Мы знали, что ты не мог…», а он не верил… Увидев положенное перед ним новенькое удостоверение, сказал:

— Я не буду работать в милиции.

— А куда же пойдешь?

— Не знаю.

И ушел, чтобы больше туда не возвращаться.

Верно говорила жадная до любви и денег молодая цыганка. Но вот что будет дальше, после болезни, не сказала…

И сейчас, приближаясь к своему трехэтажному дому, построенному каким-то царским сановником в начале века, Сергей отгонял докучливые мысли о будущем…

Теперь он боялся перемен, ему было уютно в уединении.

Навстречу шел широкоплечий сутулый академик Николай Николаевич Климов, его сосед. Шел неторопливо, как в замедленной съемке, чуть откинув назад голову с огромной гривой седых волос. На скуластом, монгольского типа лице было все выразительно крупно: большие темные глаза под густыми бровями, прикрытые массивными очками, широкий нос и мягкие толстые губы. Что-то роковое и властное проглядывало в его вальяжной фигуре.

Они всегда вежливо раскланивались при встрече, не смягчая свои суховато-любезные отношения излишними вопросами о здоровье, о погоде, будто по нелепой случайности и ненадолго судьба свела их в соседи.

Если бы интуиция подсказала Сергею, что именно этот человек по какому-то необъяснимому предопределению разрушит обретенный им еще зыбкий мир, он без колебаний свернул бы в сторону.

На этот раз после официального поклона Николай Николаевич вдруг сказал доверительно-добрым баском:

— Сколько лет мы, соседушка, живем рядом, и ни разу не побаловали себя дружеской беседой… Может, присядем, покурим? — кивнул он на садовую скамейку, прислонившуюся к стене дома.

После того, как сигареты уставились друг на дружку рдеющими головками из-под шапочек легкого пепла, Николай Николаевич неожиданно заметил:

— А вы сильно изменились…

— Я?

— Да-да, вы. Не удивляйтесь… Я помню вас в форме старшего лейтенанта милиции. Тогда вы были энергичнее и веселее… А потом куда-то пропали… Долго вас не было…

— Двести девяносто четыре дня, — плохо скрывая свою неприязнь к этой теме, уточнил Сергей. — Двести девяносто четыре дня я провел в тюрьме…

— В тюрьме! — воскликнул Николай Николаевич. Он втянул голову в плечи, нахохлился, огорченно развел руками. — Простите меня, я же не знал, честное слово, не знал… Вот беда, даже сами боги не могут сделать бывшее небывшим…

Они молчали. Их сигареты вновь ревниво глянули друг на дружку, на тонкие вьющиеся струйки дыма. Сергей сказал примирительно, как бы размышляя вслух:

— Отбился от стада, но еще не стал человеком.

— От стада отбиваться нельзя, — благодарно взглянув на него, повеселел Климов, — погибнете в одиночестве. Конечно, наше общество стало диктовать слишком жесткие условия личности. Но мы вынуждены подчиняться, так как они гарантируют социальную гармонию и мир.

— Может, вы не ту профессию избрали?

— Вроде бы ту…

Николай Николаевич искоса, с добрым лукавством, глянул на Сергея и, засмеявшись, досадливо ударил широкой ладонью по колену.

— Ну что мне делать?! Так и лезут из меня вопросы!..

Добрый, умный старик с поразительной точностью улавливал скрытое недовольство в ответах Сергея. И раскаивался он в своем старческом любопытстве по-детски искренне.

— Да нет, ваши вопросы не обижают, — миролюбиво ответил Сергей. — Противно бывает, когда тебя с мнимым сочувствием терзают: «Как же ты сейчас живешь, бедняга? Не нужно ли чем помочь?» Ведь знают же, что ничего не попрошу, иначе не проявляли бы «внимания»… А милиционером я стал из-за отца. Он в МУРе работал. Был охотником по характеру… Искал, ловил, преследовал, разоблачал… Если бы не профессия сыщика, отец стал бы егерем, геологом, журналистом… Я помню, когда за ним приезжала машина, он вскакивал с кровати, быстро одевался, ел и, возбужденный, убегал… Мне почему-то он всегда напоминал доброго пса, который, увидев за окошком кошку, должен был — не мог иначе — бросаться за ней в погоню… Простите за неудачное сравнение…

— Почему же, — сказал Николай Николаевич. — Добрый пес — хороший образ.

Сергей, слегка волнуясь, продолжил:

— Прихожу я вечером домой и вижу за столом согнутую дугой спину Никиты Коробова, друга отца. Перед ним пустая бутылка из-под водки и стакан. И мама, как неживая, на кушетке, лицом в подушку. Сразу все понял — как огнем опалило… Никита долго рассказывал, как все произошло, виня себя, что не уберег друга… Я только помню три слова: «шилом в сердце» — и все!.. Поэтому я и поступил на юридический факультет…

— Да, жизнь… И у меня тут недавно одна оказия произошла… — Николай Николаевич несколько секунд молча смотрел в сторону, как бы решая, говорить ему об этом или нет. — В прошлую пятницу был мой юбилей. Шестьдесят лет отмечали…

— Шестьдесят? — переспросил Сергей.

— Много? Или мало? Эх, имеет ли это значение в мои закатные дни? Я настолько стар, что мне уже не стареть, стареют молодые… Так вот. Как принято, я пригласил друзей домой. Пошумели, повеселились. Выпил я тогда многовато, и потянуло меня, старика, на откровенность… Зашли мы сюда, в кабинет. Пятеро нас было… — Николай Николаевич помолчал, сосредоточенно рассматривая погасшую сигарету. — У меня под письменным столом сундучок стоял старинный… По случаю мне достался. На нем что-то было написано. Но время стерло слова, отчетливо проступает только одно — «Графъ». От прадеда моего остался… Я не сдержался, сказал тогда в пылу признательности, что все рукописи свои храню в этом сундучке… И опубликованные, и которые ждут своего часа. Расхвастался я… В общем, украли потом этот сундучок…

Теперь Сергей знал, зачем Климов остановил его.

— Никому я об этом не говорил. Им только. А они — свои… Вот посудите сами. Стельмах Иван Никитич. Этакий прямой, принципиальный рубака. Войну прошел. Три медали «За отвагу». Добрейший человек. Студентов в общежитии подкармливает. Берет два круга колбасы, буханку хлеба, торт и отправляется к ним на чашку чая… Со здоровьем у него неважно, уже инфаркт был. Зачем ему мои рукописи? Или Чугуев Захарка. С неба звезд не хватает. Но добросовестный, работяга. Этого, как вола, запряги, он пахать будет, пока не остановишь. Да и предан мне — я его в доценты вытаскивал. Дальше не пойдет — полет мысли уж больно земной… Потом Алябин Степан Гаврилович, наш институтский аристократ, баловень женщин… Студенты застали его в кабинете с лаборанткой в довольно-таки пикантном положении. Сфотографировали, стервецы, и ректору письмом отправили. Громкое получилось дело. Из института хотели прогнать. Но я защитил его… А вот Коврунов Даниил Петрович, ректор наш глубокоуважаемый… — Николай Николаевич усмехнулся какой-то внезапно родившейся мысли и продолжил, не снимая с губ многозначительной улыбки: — О нем, пожалуй, ничего говорить не буду. Он академиком стать мечтает и рассчитывает на мою поддержку, так что не только сундучок унести, возразить он мне не смеет…

— Значит, остался шестой, неизвестный, кто тоже узнал, что находится у вас в сундучке…

Николай Николаевич одобрительно усмехнулся и глянул на Сергея с интересом.

— Догадываетесь, почему я вам это рассказываю?

— Хотите, чтобы я начал неофициальный розыск, — ответил Сергей.

Видимо, слова его прозвучали не очень дружелюбно, так как Николай Николаевич протестующе замахал руками:

— Нет-нет-нет! Зачем на вас перекладывать свои беды? Но совет умного и знающего человека мне необходим.

Сергея охватило вялое разочарование. Может, уйти? Он даже представил себе, как встает, как открывает дверь своей квартиры и вновь садится за письменный стол, на котором в привычном беспорядке разбросаны книги, журналы, бумаги. Но, встретив грустновато-просительный взгляд Климова, приглушил в себе возбужденное искушение и сказал примирительно:

— Не знаю, что вам и посоветовать. Умер во мне охотник…

— Нет, не умер! Это я вижу, — обрадованно воскликнул Николай Николаевич, — И уверен: пока я говорил, вы мысленно выстраивали свои версии… Даже сказали о шестом, неизвестном.

— А может, сундучок унесли не в тот вечер, а позже? — Сергей спросил заинтересованно, чтобы уважить хозяина, хотя в действительности его совсем не занимала эта история.

— Вполне возможно. Мы с Глафирой в тот же вечер уехали на дачу. А пропажу я обнаружил в понедельник.

Сергей терпеливо продолжал проявлять свое неравнодушное участие:

— В какое время?

— Часов в пять, когда вернулся с работы… Ага, втянул вас в расследование? — засмеялся Николай Николаевич.

— Когда вы вернулись, дверь была закрыта?

— Да.

— Больше ничего не унесли?

— Ничего. На столе лежали золотые запонки. Их не взяли. Ему нужен был только сундучок… Ох, если бы вы знали, как тяжела эта утрата! — последние слова он произнес сокрушенно, горестно. Затем продолжил чуть виновато: — Сегодня я приглашаю всех пятерых. Приходите и вы. Посмотрите, послушаете, может, кто из них выдаст себя… Вам со стороны это легче заметить…

— Все в сборе, — заговорщически шепнул Николай Николаевич, склонившись перед Сергеем в старомодном галантном поклоне.

Гости Климова встретили его снисходительно-равнодушными взглядами. Маститость, довольство были в их раскованных позах, выражениях лиц. Они расслабленно отдыхали в просторном кабинете своего именитого коллеги, слегка уставшие от славы и угодливых почитателей.

Это ощущение было настолько сильным, что Сергей смущенно и робко остановился в дверях. Но Николай Николаевич, уловив его растерянность, властно пророкотал на всю комнату:

— Прошу любить и жаловать. Мой сосед. Сергей Андреевич Ильин. Тоже ученый, юрист, бывший работник милиции. — Потом, взлохматив пятерней седую гриву, повернулся к сидевшему у окна худощавому чопорному человеку с тревожными глазами. — Алябин Степан Гаврилович, профессор, а по совместительству — большой пройдоха и дипломат. Играючи покоряет любые научные вершины и… женщин.

Алябин показал в улыбке два ряда стройных юношеских зубов.

— Идем дальше. — Николай Николаевич положил руку на плечо седовласого, седобородого старичка, чье лицо было густо переплетено мелкими морщинами. Он вдруг напомнил Сергею засушенный цветок, который неземная сила одухотворила добрыми любопытствующими глазами. — Гроза и совесть нашего института — ректор Коврунов Даниил Петрович, членкор, точнее — без трех секунд академик. Сказал бы я еще… но не буду, не буду. Сегодня он не в настроении. Зачем понапрасну бередить душу своего начальника?

Коврунов привстал, со светской любезностью кивнул и преданно глянул на Николая Николаевича. В нем чувствовался тертый, закаленный в перепалках чиновник (из тех старых грозных статских советников), который мог быть и мягким, располагающим к себе собеседником, и жестким руководителем.

— Стельмаха представлять? — спросил Николай Николаевич у Коврунова. — Как ваше мнение, уважаемый ректор? Молчишь?.. Представляю. Профессор Стельмах — герой войны, герой науки, герой газетных очерков и герой наших институтских будней. За его плодотворную подрывную работу в институте я бы ему еще один воинский орден вручил. Нет, правда, Иван Никитич. Ты генератор идей, ты катализатор, без тебя наш славный коллектив ряской бы покрылся, лягушатником бы стал. Лично я тебе признателен за это.

Нескладный, длиннорукий Стельмах слушал Николая Николаевича, воинственно выпятив нижнюю губу. В какой-то миг он хотел улыбнуться, но улыбка получилась жалкой и кислой.

За словами Николая Николаевича, за вымученной, скомканной улыбкой Стельмаха, за жестким, колючим взглядом ректора явно скрывался глубокий конфликт, бушевавший давно, не угасая. Сергей это видел, чувствовал, только не мог понять, объединяет этот конфликт сидящих в кабинете или разобщает, как противников.

— А что о тебе говорить, Захарка, прости, Захар Федотович? — обратился Николай Николаевич к квадратному тяжеловесу, который заполнил собой широкое кресло — даже тесновато ему в нем было. Тяжеловес поднял набыченную голову, в его маленьких глазах сверкала молнией ирония, — Нечего говорить. Ты у нас вечный доцент. Был до нас доцентом, будешь и после нас. Ты вечный, как Кавказские горы…

Как серая бесплотная тень, вплыла в комнату Глафира Николаевна, сестра Климова, двигая перед собой сервировочный столик с холодными закусками. Молчаливая, казалось, лишенная каких-либо чувств, с поддельной вежливо-скорбной улыбкой на лице. Оставив столик посреди кабинета, она по-монашески опустила голову и тихо удалилась.

После ухода Глафиры Николаевны в кабинете возникла неловкая, напряженная тишина. Захар Федотович заговорил первым:

— Юристы всегда приходят вовремя и вносят порядок в людские отношения. Внесите и вы, защитите мою простенькую аксиому: «Интеллигент — это человек, который профессионально занимается умственным трудом».

— Ер-р-рунда! — возмущенно, с целой россыпью «р» произнес Стельмах. Он как бы прихлопнул этим обидным словом все сказанное ранее, — Интеллигент — это прежде всего яркая творческая личность. А интеллигентность — это жизнь, функция оригинальной личности. Интеллигент не умеет ходить в строю, не умеет петь общие песни, не умеет дружно со всеми кричать «ура!» на демонстрациях.

Коврунов сухо, недобро рассмеялся:

— Слушаю тебя, а перед глазами возникает сад, где гуляют пациенты психлечебницы. Там такие оригинальные личности…

— Правильно, Даниил Петрович! — обрадовался Стельмах. — Ты верно подметил: шизофреник и интеллигент — аномалия. Шизофреник — отклонение в одну сторону, интеллигент — в другую. А посередине вышагивает бодрая, оптимистическая масса дипломированной серости. Согласен?

— Нет, — твердо парировал Коврунов.

— Значит, ты считаешь интеллигентом компилятора, раскладывающего по полочкам то, что уже открыто? Добросовестного комментатора чужих идей? Старательного чиновника, умеющего четко выполнять указания?

Николай Николаевич с шутливой грозностью приблизился к Стельмаху и сказал нарочито зловеще:

— Чего это ты затеял? Хочешь Коврунова из интеллигентов вышибить? Не выйдет, не дадим!

— Да при чем тут Коврунов! — отмахнулся Стельмах. — Мы все здесь…

— Что мы? — еще ближе подступился к нему Николай Николаевич. — Говори прямо! Интеллигенты мы или нет?

— Не знаю, — беспомощно признался Стельмах. — Пусть история рассудит… Внуки, может быть…

В разговор легко вступил Алябин:

— «О, Sancta simplicitas!» «О, святая простота!» — воскликнул Ян Гус, увидев, что какая-то старуха подбрасывает дрова в костер, на котором его сжигали… Да какие мы интеллигенты! Тень. Оттиск. Пародия… Люди высокой культуры? Нет. Кристальной честности? Нет! Ненавидящие приспособленчество? Нет… Везде — нет! Да, пожалуй, и не в этих качествах суть интеллигентности! Предлагаю вам определение: интеллигент тот, кто блюдет интересы общечеловеческого благоденствия. Хорошо сказано? Точно сказано. Слова академика Лосева, Алексея Федоровича. Выходит, что интеллигентность — не свод качеств, а исторически складывающееся состояние души. Это ежедневное и ежечасное желание что-то делать ради достижения общечеловеческого идеала, это постоянная созидательная работа духа, постоянное несение подвига, хотя часто только потенциальное…

Коврунов, явно настроивший себя на ироническое несогласие со всем, что здесь будет сказано, ядовито заметил:

— Высоко взлетел, Алябин! Такие характеристики дают только святым, которых выдумали верующие.

Стельмах привскочил с кресла, опираясь о подлокотники.

— Ох и любишь же ты, Даниил Петрович, всех носом в землю тыкать да приговаривать: «Не смотри на небо, не верь сказкам!..» А я скажу тебе: были такие, чья жизнь — служение общечеловеческому благоденствию, есть такие и будут! Иначе жизнь остановится. Но преобладающая серость очень не любит эту ершистую, нескладную интеллигенцию и выколупывает ее, выковыривает где только возможно.

— С этим мы согласны, — поспешно прервал его Николай Николаевич. — Но ты все-таки признаешь, что есть сегодня интеллигенция?

— Конечно, есть. Только кого можно считать сегодня интеллигентом — я не знаю. Мне кажется, что нынешний интеллигент в сравнении с интеллигентом дореволюционным — суррогат, высохшая корка от когда-то пышного хлеба.

— Или старая гетера, которая плачет о своей потерянной добродетели, — добавил Коврунов, подмигнув Николаю Николаевичу.

— Может быть… — равнодушно пожал плечами Стельмах, не приняв адресованного ему сарказма.

— Да где вы увидели интеллигентов? — воспротивился Алябин, обращаясь к Николаю Николаевичу. — Нет их у нас! И не надо тешить себя надеждой. Человек как разумное, суверенно мыслящее существо давно уступил место выскочке, жадному, с острыми локтями и угасающим разумом. Загляните в наши души — там не осталось нравственных ценностей… Спрятано? Нет, уничтожено! И так по всей Руси великой… Огромный опустошенный храм! Не обманывайте себя братством, честностью, милосердием… Ничего этого нет! Мы как голодные крысы в опустошенном храме…

Голос Алябина точно ворвался извне в комнату, прогремел с неожиданной бестактностью, и потускнели лица находившихся в комнате, на них появилась угрюмая озабоченность, но не тем, о чем говорил Алябин, а другим, совсем не относящимся к его словам.

Сергей понял, что разговор завершается, поскольку он принял слишком опасное направление: никто не захочет в какой раз эксгумировать прошлое, чтобы после неизбежных оправданий снова найти единственное спасение в постыдном покаянии.

Видимо, это почувствовал и Алябин. Прервав самого себя и снизив тон до примирения, он с горечью заключил:

— A-а, к чему эти словесные упражнения?! Истина никогда не станет среднеарифметическим разных мнений…

Сергей смотрел на именитых людей как зритель, со стороны. А слышал странное: лишь слабое эхо, неясный отголосок давности, когда эта тема была жгучей, будоражила умы. Здесь же страстность выглядела чужой, взятой напрокат, доводы затерты от частого повторения, голоса ностальгически надрывны. Даже слово «интеллигент» звучало отчужденно, так обычно произносят архаичные понятия — опричник, статский советник или гладиатор. Он хотел об этом сказать, но не отважился, боясь обидеть почтенное собрание…

— А почему мой сосед сидит, как в гостях? — возмутился Николай Николаевич. — Налить ему!

— Тост нужен, Коленька, — словно прося прощение за что-то, сказал Захар Федотович. — Мы, люди, воспитанные в строгих организациях, без призывного лозунга не можем.

— Я давно подозревал, Захар, что в тебе живет еще кто-то по распоряжению начальства, — сказал Стельмах. Его лицо смягчилось, исчезло воинственно-грозное выражение.

— Живет, черт побери! — улыбнулся Захар Федотович, как бы получив прощение, — И в тебе живет, сознайся! Так уж образованы. Помнишь, у Евтушенко: «Мы вынесли из Мавзолея его, но как из наследников Сталина Сталина вынести?!» Это, хочешь не хочешь, большая беда нашего века. Мы вот сейчас, нищенствуя, боремся со всякими ордами бюрократов, казнокрадов, подхалимов, а сами, по сути дела, одиноки.

— У тебя есть предложение? — спросил его Коврунов.

— Есть, Даниил Петрович. Конкретное предложение. Разрешите изложить?

— Излагай! — Коврунову явно нравился этот неунывающий доцент.

— Надо противопоставить им мощную мафию порядочных людей. И начать создание мафии сегодня, не откладывая. Нас шесть человек. Штаб уже есть. Для начала давайте изберем президента. Предлагаю кандидатуру академика Климова. Кто за?

Нервозное напряжение, вызванное недавним спором, было снято. Все подняли руки.

— А ты, конечно, претендуешь на пост казначея? — засмеялся Коврунов.

— Конечно. Как же я иначе смогу быть равным среди профессоров и академиков? Пьем за президента, за тебя, Николай Николаевич!

Николай Николаевич стоял с бокалом в руке у стены — щедрый хозяин, доброжелательный мэтр, великодушно снизошедший к мирской трапезе небожитель. Но вот он пригубил вино, и улыбка пропала. На лице проступила сначала озабоченность, потом ее сменило суровое, почти жесткое выражение.

С изумлением следил Сергей за этой переменой. Перед ним стоял уже другой, недобрый человек, умеющий и зло приносить.

— Друзья мои, — глухо заговорил этот незнакомец. — Я пригласил вас для серьезного разговора.

Его перебил Захар Федотович:

— Скажи лучше по Гоголю: «Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие».

— Можно и так. Известие и вправду пренеприятное. — Холодная усмешка тронула его губы. — Помните, я вам говорил о сундучке, который стоял под письменным столом. Так вот, этот сундучок вместе с рукописями пропал…

Все недоуменно посмотрели на Николая Николаевича. Секунды потянулись медленно, тягостно, прямо-таки физически ощутимо.

В сознании Сергея всплыла чья-то афористическая фраза, кажется, философа Розанова: «Молния сверкнула в ночи: доска осветилась, собака вздрогнула, человек задумался». И он невольно обвел взглядом присутствующих в комнате. Лицо Коврунова было, как и прежде, безмятежно и неподвижно — его лишь осветила вспышка молнии. Чугуев часто, сердито заморгал, видимо, никак не мог осознать сказанного — рефлексы не срабатывали на неведомое. Ироничная улыбка еще больше скривила губы Алябина, глаза его недобро смеялись, словно все понимали… Стельмах весь напрягся, подался вперед, готовый к любой неожиданности. Он-то и разорвал затянувшееся молчание:

— Уж не считаешь ли ты…

— Нет, не считаю, — прервал его Николай Николаевич. — Но пойми меня правильно, Иван Никитич. Никто, кроме вас, не знал об этом…

И тут новая метаморфоза: исчез жесткий, беспощадный человек, словно и не было его. Теперь он смотрел грустно, с повинной улыбкой.

— Значит, считаешь… — упрямо повторил Стельмах.

— Нет. Всех — нет…

— Кого? Говори прямо! — Видимо, Стельмах всегда был неумолим в своей грубой прямоте.

— Пока не знаю… Этот человек оставил отпечатки пальцев…

— Плохо наше дело. — Ядовитая желчь наполнила слова Стельмаха. — Да и твое, Коленька, не лучше. — Он обвел пристальным взглядом всех, кто был в кабинете, — Скисли, граждане преступнички? По законам детективного действия придется вам оставить на посуде отпечатки пальцев. Для сравнения. Смелей, смелей, нельзя обижать гостеприимного хозяина…

Он размашисто написал на бумажной салфетке: «Преступник Стельмах» и накрыл этой салфеткой свой бокал. Вскоре рядом встал другой бокал с салфеткой «Коврунов», затем «Алябин»…

— Коля, скажи, что это так… шутка! — Захар Федотович не верил в серьезность происходящего. Он будто ждал, что кто-то сейчас не выдержит, рассмеется… Но все же вынул толстыми пальцами из внутреннего кармана пиджака авторучку. — И мне надо расписываться?

— Извини, Захар…

Сергея тоже поразил этот крутой поворот в застольной беседе. Сначала он подумал, что именно так, честно и прямо, надо все сказать своим друзьям. Пусть помогут разобраться, посоветуют. Но Николай Николаевич, похоже, не приглашал их к откровенности. В его последних, чуть смягченных интонацией словах было что-то вызывающее и категоричное. Даже сочувственно поданные, они не скрыли смысла, беспощадно равнодушного, как приговор.

Угрюмая тревога повисла в кабинете.

Николай Николаевич был внешне спокоен. Он стоял с бокалом в руке и рассеянно оглядывал полки бара.

Чтобы как-то привлечь его внимание, намекнуть, как неловко и оскорбительно совершаемое им, Сергей тоже взял салфетку, приложил ее к стене и крупными буквами вывел «ИЛЬИН».

Но Николай Николаевич сделал вид, что не заметил этого. И лишь когда на сервировочном столике выстроились в ряд шесть бокалов, покрытых именными салфетками, сказал примирительно:

— Не сердитесь. Мне нелегко было… Через два-три дня все выяснится, и мы снова встретимся здесь, снимем напряжение хорошей выпивкой…

— Думаю, что не снимем, Коля, — задумчиво произнес Алябин. — Ты выразил ко всем свое отношение, как на исповеди… Спасибо тебе…

Шумно выдохнув, поднялся из кресла Стельмах.

— В общежитии культурных людей есть обязательная «презумпция честности», или, как говорил Николай Иванович Вавилов, «гены порядочности». Это некий моральный императив, без которого немыслимо существование интеллигента… Поэтому мне здесь делать нечего… Буду ждать результатов твоей экспертизы… Прощай!

Сделав шаг к дверям, он вдруг осел на правую ногу, прислонился к шкафу. Сергей подхватил его под руки и опустил в кресло.

— Дайте валидол… Лучше нитроглицерин… — прошептал Стельмах побелевшими губами.

Николай Николаевич суетливо пошарил в карманах пиджака, вытащил стеклянную трубочку с нитроглицерином и торопливо протянул ее Стельмаху.

— От тебя не возьму… — Стельмах даже отвернулся.

Тогда Коврунов с не свойственной ему поспешностью вырвал из рук Николая Николаевича трубочку и, откинув пальцем пробку, ссыпал несколько белых крупинок на ладонь Стельмаха. Спустя несколько секунд Стельмах медленно поднялся, пошел к двери.

Коврунов взял его под локоть.

— Я тебя подвезу.

Проводив гостей, Николай Николаевич подошел к столу, налил в фужер водки и залпом выпил. Сейчас он выглядел постаревшим, сломленным, будто впервые встал с постели после долгой болезни. Плечи опущены, за стеклами очков мутные, ничего не выражающие глаза, мелко подрагивающие старческие руки.

— Ну что, братец, — сказал он, обращаясь к самому себе, — наделал делов!

— Да уж, — отозвался Захар Федотович. — Как теперь выпутываться будешь?..

Алябин возразил:

— Зачем ему выпутываться? Это забота того, кто унес сундучок!.. А я догадываюсь, кого ты подозреваешь… Коврунова, да?

— Никого я, братцы, не подозреваю, — искренне признался Николай Николаевич. — Нашло на меня… Ну и сотворил такое… мерзкое сотворил… — Он повернулся к Сергею, усмехнулся: — И вы меня осуждаете?..

— Как бы это вам сказать… — начал Сергей.

— Говори прямо, помня о том, как юный Аристотель заявил о своем седовласом учителе: «Платон мне друг, но истина дороже».

Николай Николаевич распрямился, прошелся по комнате, но, снова услышав голос Сергея, остановился, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Напрасно вы не предупредили меня о своем замысле. Я бы вас отговорил… Обидно получилось… Всех обвинили…

— Не обвинил, а пригвоздил к позорному столбу, — уточнил Алябин.

— Пожалуй, это вернее… А если никто из ваших товарищей не причастен к этому? Я понимаю, вы хотели всех ошеломить, неожиданным напором добиться признания. Но не подумали о том, что виновный вряд ли сознается в присутствии своих товарищей. В общем, извините меня, исполнение было неудачным, любительским. А придуманные вами отпечатки пальцев… Тут уж явный перебор…

— Придуманные? — воскликнул, не веря своим ушам, Захар Федотович. — Ну ты даешь, Николай!

Николай Николаевич потускнел, глянул на Чугуева пристыженно, как на строгого учителя.

— Да-а, наломал ты дровишек… — спокойно, как бы размышляя вслух, произнес Алябин, — Недавно мне рассказали дикую историю. Под Смоленском два парня-остолопа нашли в лесу фашистский блиндаж. А в нем склад с оружием и одеждой. Нарядились они в эсэсовские шинели, фуражки, взяли по автомату и двинулись в соседнюю деревню. А там в крайнем доме старички отмечали золотую свадьбу… Так эти два балбеса решили поразвлечься. Вошли в дом, подняли автоматы и заорали: «Хенде хох!» Представляете ситуацию?.. У старых людей война еще в крови, в генах ужасом засела… Подняли они руки. А балбесы командуют: «Выходи!»… Вывели всех, лицом к стене поставили… Но тут старички опомнились, скрутили балбесов, намяли им бока…

— К чему ты это рассказываешь? — спросил Захар Федотович.

— Мне в назидание. — Николай Николаевич вздохнул, зябко поежился, — Я ведь тоже, Захарка, учинил моральный расстрел… И меня надо бы, как тех балбесов…

— Крутовато взял…

— Да нет, не крутовато. Вот сейчас думаю, как я завтра в институт явлюсь? Какими глазами посмотрю на Коврунова, Стельмаха? Что мои извинения? Сказанного не воротишь…

Нелогичными, необъяснимыми казались Сергею резкие переходы в поведении Николая Николаевича. Это была блистательная и чудовищная мутация, словно в нем давно рвался наружу неистовый актер, мечтавший сыграть все роли любого многонаселенного спектакля. Такая возможность представилась сегодня, и заждавшийся актер поражал зрителей светской изысканностью и мстительным гневом, джентльменской широтой и воспаленным самолюбием, царским величием и рабской покорностью. А в эту минуту фигура Николая Николаевича олицетворяла безутешное горе, лицо исказило нестерпимое страдание.

Игра? Не хотелось в это верить. Сергей видел, каким искренним и правдивым было его раскаяние. Похоже, в характере этого человека, как в реторте, основательно смешаны сила, слабость, прямодушие, лукавство — все, что присуще людям, только проявляется каждое из этих качеств ярче, эмоциональнее, острее, чем у других.

— Покаяться прилюдно надо, грешник Микола, — посоветовал Захар Федотович. — Перед каждым чистосердечно покаяться. Пришли мы к тебе, как друзья, сидим, спорим, смеемся, а ты нас бах, бах палкой по голове. Я вот поначалу-то разнежился, возликовал в хорошей компании. Стих даже создал. Про тебя… А ты…

— Так прочитай стих, не уноси за пазухой, — попросил Алябин. Он один, пожалуй, не был огорчен, воспринимал происходящее философски рассудочно.

— Нет уж, не то настроение.

Но Алябин решил настоять на своем:

— Сделай милость, Захар, отвлеки от неправедных мыслей. Не уходить же нам отсюда, как с похорон.

— Да ну тебя! — отвернулся Чугуев.

— Смелей, смелей, мы ждем.

Захар Федотович взял с подоконника клочок бумажной салфетки, приблизил его к глазам и неровным, скучным голосом стал читать:

Климов ничего не слышал. Он стоял, думая о своем, будто в комнате никого не было.

— Прекрасно! — засмеялся, захлопал в ладоши Алябин. — Уважаемый Сергей Андреевич, не придавайте большого значения изощренной элегантности поэтических исканий Чугуева. Его физическая мощь часто выдает на-гора чувства в не очень-то приемлемой форме. Но зато искренность и чистота его творческих порывов всегда потрясает!

Чуждо, неуместно прозвучал в эту минуту веселый голос Алябина, словно громкий девичий смех во время траурной панихиды — взвился и пристыженно затих…

Пролетевшие три дня смягчили тягостное впечатление от того вечера. По своей непонятной прихоти память иногда приближала отдельные слова, фразы, жесты, выражения лиц, но они исчезали так же внезапно, как и появлялись, оставляя смутную горечь.

Но сегодняшний номер «Вечерней Москвы» буквально всполошил его, внезапно оживив все увиденное и услышанное. Сергей смотрел на фотографию в траурной рамке — фотографию Стельмаха, и гадкое ощущение соучастия в каком-то омерзительном деянии не оставляло его. Он слышал отчетливо то повелительно-твердый, то вкрадчиво-мягкий, то горестно-извиняющийся голос Николая Николаевича, видел огромную лапищу Захара Федотовича с обрывком мятой салфетки, на которой коряво теснились строки стихов. Но самым реальным — протяни руку и дотронешься — был Стельмах, нескладный, наполненный злой, спружиненной энергией, его судорожно сцепленные пальцы, воинственно выпяченная губа…

Тревожно вертелась мысль: неужели та ссора стала причиной его смерти? Тогда с очевидной беспощадностью все обернется против Николая Николаевича… Никто не посмеет обвинить его открыто, но недоверие, подозрительность сгустятся вокруг, и каждый будет сторониться его, как всегда сторонятся человека, чье преступление не доказано.

Он отодвинул на край стола «Вечерку». Та беспокойная человеческая суета, от которой он так старательно прятался, вплотную приблизилась к нему, принесла знакомое тревожное ожидание.

Зазвонил телефон.

— Решил узнать, помнит ли меня великий отшельник? — раздался знакомый голос.

— Федя? Потапыч? — изумился Сергей. — Откуда ты взялся?

— Помнит… Можно к тебе заглянуть?

— Ну конечно… Жду…

Сергей откинулся на жесткую спинку стула, сцепив пальцы рук на затылке. Некролог, голос Потапыча как-то очень неожиданно и грубо ворвались в затененный покой комнаты. Так и остался нетронутым чистый лист бумаги.

С Федором Потаповым он четыре года служил в одном отделении милиции. Круглолицый, широкоплечий, Потапыч выглядел большим ребенком, офицерская форма забавно сидела на нем, как на трехлетнем малыше матросский костюмчик. И никак не подходило ему косолапое прозвище Потапыч, уж очень он был приветлив, открыт и совсем не страшен.

Сергей его сразу и не узнал: вроде Потапыч, но лицо повзрослевшее, посуровевшее, пряди седин в черных волосах. Серый, спортивного покроя костюм придавал ему солидность и строгость. Лишь улыбка осталась прежней — по-детски доверчивой.

Они обнялись.

— С кем имею честь беседовать? С капитаном? — спросил Сергей.

— Майор уже, — засмущался Потапыч.

— Ты — майор? Поздравляю!.. А я так старлейтом и остался.

Они не раз вместе испытывали судьбу в опасных переделках, но фатальная психологическая несовместимость постоянно держала их на расстоянии, мешала стать друзьями. И сейчас они чувствовали себя стесненно, не зная, о чем говорить.

— Дело у меня к тебе, Сергей. О Стельмахе кое-что разузнать надо…

— О Стельмахе? При чем же здесь милиция?

— Ты же знаешь, мертвецы — мои ребята. Если не как положено умрет человек — меня вызывают.

— Стельмах?

— Да. И он. Кто-то здорово пошуровал у него ночью…

Сергей пораженно притих. Заметив это, Потапыч осмелел:

— Заглянем к нему на квартиру? У меня здесь машина.

— Нет-нет! — торопливо запротестовал Сергей. — Такие забавы уже не для меня.

Но что-то властное озаботило, встревожило его в этот момент. Все смешалось воедино: и дикая нелепость случившегося — убит тяжело больной человек, и боязнь за репутацию академика Климова, и внезапно возникшее, явно абсурдное подозрение: Стельмах убит одним из тех, с кем он познакомился в тот вечер.

Так и не разобравшись в путанице мыслей, Сергей вдруг передумал:

— Едем!

В машине он не ощущал, как бывало раньше, слегка пьянящего нетерпения от предстоящего азартного поиска. Ни любопытства, ни делового интереса, лишь расчетливая надежда: там, в квартире Стельмаха, все прояснится, и он возвратится домой.

Но там, наоборот, все усложнилось.

Семья Стельмаха — он, жена, две дочери и шестилетний внук — делила старый деревянный домик с одинокой вдовой, муж которой, отставной полковник, год назад закрыл глаза и тихо скончался в плетеном кресле возле догорающего камина. Вдова жила в фасадной части дома, ее окна глядели на улицу. За тонкой дощатой стенкой, перегораживающей дом, теснились четыре комнатки Стельмахов. У них был свой выход через маленький задний дворик, где по весне разбивались аккуратные цветочные грядки.

Ночью, часа в два (оказывается, той самой ночью, что началась для Стельмаха в гостях у Климова) старую вдову разбудили крики, грохот, плач за дощатой стеной. Она спряталась в страхе под одеяло, а когда спустя минуты две-три приоткрыла ухо, там было уже тихо-тихо… Спать она не могла, лежала смирно, боясь пошевелиться, все думала: не померещилось ли ей это?

Потом сползла с кровати, приложила к стенке большую фарфоровую чашку с выбитым дном, а к ней ухо — испытанный способ знать все соседские секреты. Сначала ничего не было слышно, лишь монотонно и нудно где-то капала вода. Потом стали доноситься приглушенные всхлипы. Вдова сразу догадалась: «Внучек плачет!» Постучала костяшками пальцев в стену, крикнула:

— Виталик, что там у вас?

Всхлипы затихли…

Она снова застучала, снова спросила. Еще раз, еще… В конце концов, испугавшись тишины, неистово забарабанила кулаками по стене…

— Что вы там молчите? Что случилось?

Видимо, ответное молчание и вековой материнский инстинкт — защитить, успокоить ребенка — придали вдове отчаянную храбрость. Она накинула халат и, голоногая, в матерчатых тапочках, побежала по улице к дворику Стельмахов.

Входная дверь была открыта. Она переступила порог и тут же в страхе рванулась обратно к себе домой, закрылась на все замки и запоры, час, не меньше, билась в истерике, пока не осознала, что рядом стоит спасительный телефон…

— Ты знаешь, — продолжал рассказывать Потапыч, — мне довелось видеть много трупов… Но то, что было здесь, словами не передашь… Такое только в кошмарном сне приходит… — Он примолк на несколько секунд, пристально разглядывая что-то впереди. — Ну вот, мы и приехали… Как тебе нравится эта хижина?

Сергей вышел из машины вслед за Потапычем. Перед ними приземисто распластался рубленный, наверное, в прошлом веке и уже порядком осевший на один бок большой деревянный дом, ну совсем как старый-престарый краб, затаившийся в неподвижности. Он настороженно смотрел на приезжих четырьмя крохотными окошечками.

— Мрачная хижина… — согласился Сергей.

— И слава у нее мрачная, — добавил Потапыч. — Говорят, что здесь обитает злой дух…

Они прошли маленький — шагов десять в длину дворик Стельмахов, где цвели почему-то одни белые цветы, поднялись по ступенькам на застекленную веранду. Следом молча и обреченно двигалась старая вдова с белокаменным неживым лицом.

Железная кровать, плетеный стул, столик, на котором сгрудились толстые журналы, в углу — серая напольная ваза, держащая пышный куст высохших полевых растений.

— Когда я той ночью вошел сюда, — говорил Потапыч, — не по себе стало… Четыре трупа… Везде кровь…

Зверь какой-то свирепствовал… Хозяин на спине лежал, — кивнул Потапыч на железную кровать. — Голова у самой стены. Смотри!

Потапыч вытащил из черной папки, которую держал в левой руке, несколько фотографий.

На первой — крупным планом голова Стельмаха, от виска к подбородку четыре — одно за другим — темных пятна.

На других фотографиях темные пятна увеличенные: неясные, расплывшиеся вмятины.

— Кастет?

— Похоже. Этим орудием он убил и всех остальных… Пойдем?

Они вошли в узкий коридор, освещаемый двумя лампочками. Узкий от того, что вдоль стен до самого потолка высились книжные полки. Старые поблекшие фолианты — коричневые, желтые, черные — сплотились на них угрюмыми рядами. Висел густой, тяжелый запах архивной пыли.

— Здесь хозяйка сопротивлялась, — продолжал Потапыч. — Раны на руках, на лице, синяки на теле. Он свалил ее страшным ударом в голову, аж череп раскололся надвое… Видишь?

На корешках книг, даже на потолке рваные растеки подсохшей крови, а на полу словно брошенный кусок большой темно-красной материи.

«Нет, это не запах архивной пыли, — подумал Сергей. — Это тяжелый, душный запах долго лежавшего мертвого тела».

Справа открытая дверь вела в большую светлую комнату — письменный стол, заваленный бумагами, широкая деревянная кровать и потертый матерчатый диван. Но Потапыч пошел в другую комнату, что была слева, и с грустной полуулыбкой повернулся к Сергею: мол, здесь все и так видно, не нужны объяснения. На опрокинутом столике, разбитом трюмо, разбросанных подушках, простынях, на спинках сдвинутых в угол кроватей — везде темнели неровные полосы, брызги, оттиски темной крови.

— Тут он развлекся, подлюга… Одна дочка Стельмаха у дверей лежала, вся искалеченная… Ногами бил, сволочь… А младшую тоже ударил кастетом… Смотри… — Он приблизил к лицу Сергея две цветные фотографии: на бархатном разливе крови молодая женщина, в глазах истошный крик, и раскинувшаяся, словно в истоме, обнаженная девушка с проломленным черепом.

— Внука Стельмаха нашли под кроватью… Живого…

Потапыч шагнул обратно в коридор, дернул за рукав Сергея.

— Пойдем, я тебе расскажу об одном непонятном обстоятельстве.

— Да-да… — с готовностью откликнулся Сергей. Он заметил, что и Потапыч спешит покинуть эту комнату. — Майор милиции остался прежним сентиментальным и впечатлительным ребенком.

Они вернулись на веранду, где возле напольной вазы их терпеливо ждала старая вдова, скрестив руки на животе.

— Хозяина квартиры отравили, Сережа… Похоже, не сам он выпил, а силой в рот влили. Потом, понимаешь, потом прижали к стене кастетом… Есть заключение медиков… Цианистый калий. Но мы все осмотрели — ни стакана, ни флакона, никаких следов яда… Вот такая шарада…

Сергея не заинтересовала шарада Потапыча, он пытался представить себе, как действовал в ту ночь убийца. Это было несложно, так как услышанное им воссоздало впечатляющую картину свирепой расправы.

Он почувствовал горьковатый еловый привкус во рту, всегда возникавший у него после осмотра трупа. Теперь весь день не избавиться от этого навязчивого ощущения.

— Убийца что-нибудь оставил?

— Очень мало. — Потапыч открыл дверь. С улицы дворик охранял ветхий деревянный забор, а тоненькая тропка бежала сюда от покосившейся калитки с ременной петлей-запором. — Здесь вошел. Замок отжал профессионально, с одного раза… Следы кожаных перчаток, сапог с ребристой подошвой, размер сорок третий… В куртке был, прорезиненной… Рост примерно сто семьдесят — сто семьдесят пять… Вроде и все… Да, к дверям еще была пришпилена кнопкой бумажка. На ней написано: «Во имя Графа» — и крестик внизу…

— Во имя графа? — переспросил Сергей. Это слово было и на сундучке. Здесь может быть какая-то связь… — А внук Стельмаха его не запомнил?

Старая вдова, безучастно стоявшая рядом, вздрогнула всем телом и, повернувшись к Сергею, заговорила сбивчиво:

— Виталика трогать нельзя… Он не в себе… Только и делает, что сидит и рисует…

Потапыч добавил:

— На его глазах убили маму, тетю… Видел он, конечно, убийцу… Но после этого стресса несвязно стал говорить… Психиатр определил амнезию вследствие шока… — Он замолк, будто о чем-то вспомнив, потом заговорил осторожно, чуть просительно: — Ты ведь знаком с академиком Климовым, бываешь у него…

— Был, один раз, — уточнил Сергей.

— Но ты знаком с ним — это важно. В деле Стельмахов надо выходить на профессоров, академиков… А наши методы, сам знаешь, не очень изысканные… Вот я и подумал: может, ты чем-нибудь поможешь…

— Чем?

— Ну, например, поговоришь с ректором Ковруновым, так, неофициально… Скажешь ему по секрету, что Стельмаха сначала отравили, порасспросишь, кто мог это сделать… Ну да ты сам знаешь… А протоколы, допросы — это за мной останется…

— Почему именно с Ковруновым? У тебя что-то есть на него?

— Ничего нет. Шофер привез его на дачу в двенадцать пятьдесят. Это в пятидесяти семи километрах от города. А Стельмах умер в час тридцать. Как видишь, Коврунов не мог за сорок минут вернуться в город, разве что вертолетом…

— Уже допросил шофера?

Потапыч кивнул и тут же спросил:

— А сам как думаешь, кто из них мог прийти ночью к Стельмаху? Что ему там было нужно?

— Те, кто был у академика, мне кажется, вне подозрений… — ответил Сергей и, как бы завершая этот разговор, задумчиво вполголоса произнес: — Странно, во дворике Стельмахов одни белые цветы…

— И ты заметил? — обрадовался Потапыч: казалось, он получил согласие Сергея. — Они сажали только белые. Чудаки. Хозяин утверждал, что это единственный непорочный цвет… — Потапыч достал из кармана пиджака новенькое милицейское удостоверение. — Это твое… Начальник разрешил… Может пригодиться…

Работать он не мог. Перед глазами с упрямой настойчивостью возникало-пропадало наплывами увиденное по фотографиям Потапыча стройное, живое, дышащее сном девичье тело, чуть прикрытое ночной рубашкой, и лицо, нет, не лицо — надгробно застывшая белая маска, а в проломе над виском розовые мозги…

Внешне выглядело все просто: какой-то сумасшедший пробрался в дом Стельмахов, убил спящего на веранде хозяина, на шум выбежали женщины, он и их… Необычную жестокость можно объяснить его садистскими наклонностями… Выходит, надо искать маньяка, который убивает невинных во имя какого-то графа. Так пусть этим и занимается милиция… Но тут же возникали вопросы: отчего он выбрал именно квартиру Стельмахов? Зачем надел перчатки в теплую летнюю ночь? Как исхитрился не оставить следов? И самый сложный среди них: почему Стельмах отравлен?.. Маньяк таких загадок не оставил бы…

Он попытался соединить два события — драму в доме Стельмахов и пропажу рукописей Климова, найти возможную связь между ними.

Но и здесь ничего не складывалось. Любое предположение выглядело кощунственно: вельможный академик Климов ночью, воровски взламывает чужую дверь, профессор Стельмах тайно уносит сундучок с рукописями… Конечно, если мысленно «примерить» кастет здоровяку Чугуеву или самоуверенно-ироничному Алябину, за интеллигентскими манерами которого скрывалась затаившаяся недобрая воля…

На чистом листе бумаги Сергей начал старательно выписывать фамилии этих людей, расчерчивать линии их связей, взаимных интересов, хотя понимал, что сейчас он сможет лишь выстроить несколько зыбких версий, которые тут же рассыплются, как карточные домики. Нет фактов, неясны мотивы поведения преступника, да и все люди, окружавшие Стельмаха, Климова, представляли для него пока галерею немых портретов, далеких и неодушевленных…

Потапыч дал ему номер телефона врача-психиатра, который диагностировал Виталика Стельмаха.

— У него логоневроз, — после вежливых расспросов сказал врач. — Последствие психологической травмы. Есть кое-какие интересующие вас сведения, но об этом чуть позже. Я сам позвоню…

А из приемной Коврунова строго-официально потребовали сообщить, кто спрашивает ректора. После долгой паузы раздался резкий голос оторванного от дел руководителя.

— Да. Слушаю…

— Здравствуйте. Мы встречались с вами у академика Климова…

— Помню… Сергей… простите…

— Андреевич.

— Слушаю вас, Сергей Андреевич.

— Мне хотелось бы поговорить с вами…

— Может быть, завтра?

— Лучше сегодня. Дело в том, что я узнал, — но это пока между нами, — Стельмаха отравили…

— Что? Что вы говорите? Чушь какая-то!.. Сначала отравили, потом убили? Или наоборот? Впрочем, не все ли равно? Когда вы можете приехать?

— Сейчас.

— Жду вас через полтора часа.

Опустив телефонную трубку, Сергей готов был поклясться, что сейчас Коврунова обожгла мысль: «Черт возьми, Стельмах даже после смерти приносит неприятности!»

Институт находился в тесном переулке. Над обшарпанной дверью сияла вывеска — золотые буквы по красному полю, над ней — круглые серые часы, какие раньше были на трамвайных остановках.

До встречи с ректором оставался почти час, и он решил «пройтись по кругу», поговорить с работниками института. Через полчаса уже знал, что в институте Стельмаха уважали, а многие откровенно побаивались за прямоту и решительность. На заседаниях ученого совета, на институтских собраниях, как бы спокойно они ни проходили, некоторые с опаской поглядывали на него: «Будет выступать?» и начинали речь с оговорки: «Конечно, уважаемый коллега Стельмах не согласится со мной, но я должен сказать…»

Он работал ученым секретарем. Несколько месяцев назад на эту должность его выдвинули члены ученого совета, и ректор вынужден был согласиться. С того самого дня Коврунов, искушенный в тонкостях деловых интриг и компромиссов, чувствовал себя сидящим на мине замедленного действия. Энергия у Стельмаха была вулканическая. Его все интересовало, все волновало. Он предлагал, требовал, спорил, бросался на защиту обиженных. И ректор часто уступал ему, боясь остаться в меньшинстве со своими старательно подобранными проректорами, руководителями кафедр, отделов.

Последняя идея Стельмаха всполошила всех. На заседании ученого совета он предложил провести научную аттестацию руководящих работников института. Прочитав членам совета проект решения, сказал, как саблей рубанул:

— Пора нам избавиться от импотентов в науке.

Коврунов возмутился:

— Кто импотенты? Проректоры? Руководители отделов? Завлабы? Да они так заняты административной и хозяйственной работой, что им часто не до науки. Надо все-таки понимать, что научный институт без организаторов — стадо вольных анархистов. Кто-то должен планировать, направлять, управлять, наконец…

— Это должны делать авторитетные и компетентные ученые, — сухо прервал его Стельмах.

Коврунов махнул рукой, видимо, решил не продолжать спора, почувствовав, как отчаянно одинок в своем мнении.

Смерть Стельмаха словно оглушила институт. Все стали говорить тихо, вполголоса. Самое шумное место — светлый коридор на первом этаже, куда сходились курильщики, — стало малолюдным. Здесь был выставлен огромный портрет Стельмаха, окаймленный черной лентой.

В приемной ученого секретаря скучала за столом веснушчатая девочка с двумя упрямыми косичками.

— Здравствуйте!

Она подняла головку и, как школьница, торопливо привстала, приветствуя вошедшего учителя. Ответила тихо и вежливо:

— Здравствуйте.

И Сергей невольно спросил — как добрый учитель:

— Можно я задам вам несколько вопросов об Иване Никитиче?

— Конечно, можно, — взволнованно захлопала ресницами девочка и замолчала, боязливо выжидая.

— Были у него с кем-нибудь конфликты?

— Конфликты?.. Спорил он, не соглашался… А так, чтобы конфликты… Нет, не было…

— А с кем он чаще всего спорил?

— Чаще всего… — она скосила взгляд на правый угол стола, точно где-то там лежала спасительная шпаргалка, — с Николай Николаевичем Климовым… с Даниил Петровичем Ковруновым…

— О чем же они спорили?

Девочка старательно вспоминала, даже прикусила нижнюю губку.

— Да так… обо всем… Помню вот, Климов очень обиделся, кричал, когда Иван Никитич назвал его «научным анахронизмом». А Даниил Петрович редко сюда заглядывает… В прошлую неделю у них был крупный разговор. — Она оживилась, настороженно глянула в сторону двери и продолжала, приглушив голос до шепота: — Я все слышала…

— Для меня это не секрет? — улыбнулся Сергей.

— Для милиции нет секретов…

— Кто вам сказал, что я из милиции?

— Догадалась, — хитро прищурилась девочка. Она все меньше и меньше напоминала Сергею застенчивую школьницу, осмелела, оживилась и сейчас уже была похожа на любительницу посплетничать, — Я вам расскажу, только между нами, хорошо?.. Так вот. Наш Иван Никитич написал статью. А ректору в ней что-то не понравилось, и он стал требовать, чтобы Иван Никитич забрал статью из редакции. Но тот отказался. Тогда Даниил Петрович направил официальное письмо в журнал: статья, мол, искаженно трактует развитие математической науки, автор субъективен, прошу вернуть статью в институт для обсуждения на ученом совете… Долго не было ответа. Тогда Даниил Петрович позвонил редактору и спросил: «Получили мое письмо?» — «Получили», — ответили. «Так почему не высылаете статью Стельмаха?» А редактор ответил: «Мы решили опубликовать и статью Стельмаха, и ваше письмо. Две точки зрения ученых о состоянии математической науки. Пусть читатели сами оценят, кто из вас прав…» Представляете, как испугался и забегал наш ректор? Но что он мог сделать с Иваном Никитичем! Такого человека не заставишь сменить убеждения… Правда, ректор наш письмо из редакции вытребовал… Но статья будет опубликована… Не знаю, о чем эта статья, не читала, но все в институте ждут ее, как светопреставления…

Она перевела дыхание, посмотрела на Сергея (интересно, правда?) и уже прежним тоном прилежной ученицы осторожно спросила:

— А верно говорят, что Ивана Никитича… — она задумалась, будто подыскивала слово, — отравили?..

— Откуда у вас такие сведения? — поразился Сергей.

— Да так, разное говорят…

В этом взрослом ребенке смешно перемешивались наивная, чувственная непосредственность, когда она чего-то боялась, когда ей очень хотелось что-то узнать, и заученная деловая солидность, когда она стремилась представиться хоть чуточку «своей» в этом научном институте, выражаясь чужим языком, слегка небрежно и назидательно.

— Сколько вам лет?

Девочка смутилась, покраснела.

— Мне?.. Восемнадцать… А что?

— Тогда с вами можно говорить серьезно. — Сергей заметил, как она расправила плечи, приподняла головку, чтобы выглядеть старше. — Допустим, что Ивана Никитича отравили… Кто же тогда этот человек? Как вы думаете?

— В институте никто бы не посмел… Иван Никитич такой хороший… Белые цветы мне дарил… Говорил: «Ангелу непорочному от старого греховодника». Да какой он греховодник! Все для других старался… Не мог никто из наших этого сделать… Я-то уж знаю…

Разговор начал двигаться по кругу.

— А вам ничего не напоминает слово «граф»? — спросил Сергей.

— Граф? Это так раньше называли знатных людей…

— Спасибо вам, — сказал Сергей, — Подскажите, пожалуйста, где мне найти профессора Алябина?

— Последняя дверь в конце коридора.

— Меня предупредили, что вы здесь, — поднялся ему навстречу Алябин. — Стельмах и тут оказался primogenitas mortuorum — первенцем из мертвых.

— Первенцем? — переспросил Сергей. — Не считаете ли вы, что будет продолжение?

Алябин убедительно закивал:

— Обязательно. У нас хорошие дела не имеют продолжения, а плохие…

— Вам что-то известно?

— Ничего не известно. Я просто чувствую, что мы вступили в какое-то гнусное действие…

— Вам известно содержание еще не опубликованной статьи Стельмаха? — спросил Сергей.

— A-а, проведали и об этом! Знаю. Читал. Поддерживаю автора. И буду добиваться ее публикации…

— Она вызвала недовольство Коврунова?

— Недовольство?.. Да Коврунов бушевал, орал, грозился испепелить его… Но не думайте, к вашему поиску это не имеет отношения.

— Вы уверены?

— Какое самодовольное слово «уверенность». Чувствуете?.. Не по душе оно мне. Я никогда не объяснялся в любви, не клялся на Библии, не боролся за светлое будущее, потому что ни в чем не был уверен. Таким воспитало меня мое российское общество, у которого не только будущее, но и прошлое непредсказуемо… А этот вредный микроб Коврунов — из властвующей элиты. Заметили, как он старается выглядеть элегантно, важно, именито? Даже в жаркую пору носит легкие перчатки… Как дворянин… На самом-то деле он скрывает грязь под ногтями. Какая тут может быть вера в него?.. Не украдет, не убьет, конечно… Но организовать сможет…

В его иронической рассудочности ощущалась скрытая душевная надломленность, точно саднила внутри давняя неизлечимая обида. Она прорвалась открыто, когда Сергей спросил о Чугуеве.

— Наконец-то мы вышли на главного! С него и надо было начинать…

— У вас есть какие-то факты?

— Забыл. Вам только факты нужны, — досадливо отвернулся Алябин. — А выстроить логически убедительную систему доказательств из предположений вы не хотите?

— Но если строить доказательства из предположений, то это будет система предположений, — осторожно возразил Сергей.

— Не будем спорить! — Алябин уже подавил в себе вспышку гнева и продолжил сравнительно миролюбиво: — Фактов нет. А размышления, основанные на интуиции, мы в деловые папки не подшиваем…

— У вас сложные отношения с ним?

Новый эмоциональный взрыв:

— Да никаких отношений! Он обходит меня стороной, а я начинаю видеть его только после шестой рюмки. Но это тот, кто способен на все… Почему? У него душа холопская. И барину преданно служит, и пирог с барского стола готов украсть…

— И убить?

— И убить, если большую выгоду почует…

— Ну а здесь-то какая может быть выгода?..

— Бог ты мой! Все так просто: утащил у своего барина рукописи, а Стельмах про это узнал… Возможно такое?

— Возможно, — согласился Сергей.

— Или еще. Барин узнал, что рукописи у Стельмаха, и поручил достать их своему холопу… — Алябин помолчал, подумал. — Эта посылка, конечно, уязвима… Но пути Господни неисповедимы…

— А сам барин… простите, академик Климов?

— Не думал об этом, — признался Алябин. — Он человек сильный. Мог, конечно. Но зачем? Пойти на убийство, чтобы вернуть рукописи. Исключается. А вот послать Захарку на черное дело смог бы… Смо-ог бы… Только причина должна быть весомая… Не из-за рукописей же…

— Простите, последний вопрос: у Стельмаха были враги?

— Враги? Враги… — спросил, потом повторил рассеянно Алябин. — Я по-другому произношу это слово… У вас оно звучит как нечто роковое, варварское… Враги?.. Коврунов мечтал от него избавиться… Но враги?.. Нет, того, что вы имеете в виду, не было. Хотя… все зависит от обстоятельств, часто они сильнее нас.

О ректоре в институте говорили нехотя, с нескрываемой издевкой. Предполагали, что в детстве он был травмирован великолепием воинских парадов и демонстраций, оттого и сохранил на всю жизнь неудовлетворенную тоску по звучанию властных медных инструментов и шумящей пестроте людской покорности. В каждый день он стремился внести хотя бы элементы литургической торжественности. Утро начинал с приятного культового обряда: медленно выходил из машины, чувствуя на себе уважительные взгляды, медленно поднимался по лестнице, медленно шел по коридору до своего кабинета, отвешивая поклоны всем встречным. Днем, во время обеда, вел неторопливые, ставшие ритуальными беседы за овальным столом в светлой комнате, куда имели доступ только он и его проректоры.

Все знали, как любил Даниил Петрович председательствовать на разных совещаниях, заседаниях. Он появлялся точно в назначенное время и священнодействовал: неукоснительно следил за неизвестно кем и когда установленным порядком, регламентом, задавал каверзные вопросы, бросал иронические реплики, деликатно смягчал разгоряченных оппонентов, сам обязательно выступал в конце, как ему казалось, всегда удачно и солидно.

За годы работы ректором он приобрел внушительную неторопливость в движениях, чуть прибавил в росте (во всяком случае научился не смотреть снизу вверх при своих 162 сантиметрах). Сослуживцы заметили, что даже его аура изменила свойства: перестала чутко откликаться на жизненные раздражители, благотворно, как прежде, влиять на других, а застыла, замерла в колючих иголках, готовая поглотить и сочувствие, и жалость, и нежность, растворить их тут же в своем радужном мареве, как это делают актинии.

Такова жизнь, рассуждали с пониманием сослуживцы: условия, традиции, окружавшие ореолом должность ректора, заставили его стать другим. Но он не сопротивлялся, принимал это как должное и радовался переменам.

Все видели, что его очень привлекает положение администратора в науке. Раньше среди своих коллег-ученых он чувствовал себя неуверенно, понимая, что пора его творческих взлетов так и не наступила. Должность ректора избавила его от болезненных копаний в собственном «я». Теперь он мог спокойно играть роль крупного ученого, для которого все книги и статьи коллег — лишь слабые попытки отразить, обобщить немногое из того, о чем он не раз думал, говорил, писал…

В библиотеке института на стенде новинок всегда стояли его книги. Написаны они были в соавторстве, но фамилия ректора неизменно набиралась первой. Сотрудники института называли его «старая кочерга». Не за почтенный возраст. За ортодоксальность и архаичность суждений. Посмеивались над его плохо скрываемыми усилиями стать академиком и не сомневались: станет! Дома верили в это свято. Жена его, робкая, неряшливого вида женщина с седыми клочьями-волосами, смотрела на него с провинциальным обожанием и сердито останавливала расшумевшихся внуков: «Тише! Дедушка работает!» Те примолкали, хотя видели в приоткрытую дверь, что дедушка лежит на диване, читает газету.

Сергей пришел к нему точно в назначенное время.

— Разрешите войти?

— Давно разрешил. Жду не дождусь, — поднялся ему навстречу Коврунов. — Садитесь. И сразу рассказывайте, что приключилось со Стельмахом.

— Да я, честно признаться, не знаю подробностей. Мне только сказали, что он отравлен цианистым калием…

— Это точно? — В голове Коврунова панически заметалась мысль: а может ли быть цианистый калий в виде крупинок нитроглицерина?

— Точно.

— Ну и каковы предположения милиции?

— Пока никаких… Преступник оставил записку: «Во имя Графа» — и подписался, как неграмотный, крестиком.

— Странно, — задумчиво поскреб подбородок Коврунов. — Вроде ничего графского в моих сослуживцах нет. Разве только Алябин изображает из себя этакого потомственного вельможу… но это от избыточного тщеславия. Очень странно… Загадка для меня, — Он глянул на Сергея с надеждой. — Что будем делать?

— Размышлять.

— Легко сказать: размышлять. А это значит — каждого под рентген, искать патологию. А кто нынче нормален? У всех есть уродливые отклонения.

— Вы правы. Можно начать не с рентгена, а с поиска мотива, причины, побудившей человека на такой поступок.

— Причины есть. Он, знаете ли, был честным человеком. Но характером необуздан, как тот поэт: «Я с детства не любил овал, я с детства угол рисовал». Таких уважают, но не любят. Таких боятся, но не презирают. Вот и судите сами, какие неудобства создавал он привыкшим жить размеренно и тихо… Причины есть. Но как только мы подходим к насильственной смерти Стельмаха, все они оказываются несостоятельными… Разгадка в чем-то другом… Но в чем? — Коврунов нахмурился, нервно повертел авторучку и снова пристально глянул на Сергея. — Поразмышляем! Никаких выводов, никаких обобщений. Я размышляю… Помните пробирочку с нитроглицерином?

Сергей насторожился.

— Конечно, помню.

— А не в ней ли суть?

— Для следователя это слишком очевидно… Дать яд при свидетелях — равносильно самоубийству… Да и потом Николай Николаевич…

— Это сделал не Николай Николаевич, а я, — прервал его Коврунов и швырнул авторучку на стол. — Вспомните, я высыпал на ладонь Стельмаха пилюльки.

— Все это видели.

— И я повез Стельмаха домой. Кто знает, что мы делали в машине?

— Шофер может сказать.

Коврунов отрывисто вздохнул, засмеялся.

— Значит, вы меня не подозреваете?

— Я?.. Я — нет…

— Слава тебе, Господи… А то меня какая-то чертовщина попутала… Я эту трубочку с нитроглицерином на экспертизу отослан, к знакомому химику… — И тут же замолк, встречая беспокойным взглядом неслышно вошедшую в кабинет Марию Николaевну. — Ну-ну… Что вы нам принесли? — Он вытянул из коробочки тщательно сложенный листок, развернул его и близоруко поднес к глазам.

— Нет, все-таки Бог есть! Есть Бог? — передал он листок Сергею, — Читайте!

Сообщение было написано красивым округлым почерком: «Даниил Петрович, выбросьте из головы бредовые фантазии. Здесь никакого яда нет. После анализа я сама так разнервничалась, что проглотила две белые крохотульки. Жива-здорова. С уважением Л.H.».

— Как вы думаете, — серьезно спросил Коврунов, — милиция не осудит меня за самовольные действия?

Сергей улыбнулся:

— Должна понять ваше беспокойство…

Нетерпеливо перебивая вопросами, Потапыч слушал Сергея. Было очевидно, что он ждал этого звонка с большой надеждой. Но чем дальше говорил Сергей, тем реже встревались вопросы, тем чаще разочарованно вздыхал Потапыч. Но на прощание Потапыч сказал интригующе:

— Будет время, подъезжай утром, познакомлю тебя с родным сыном академика Климова…

— У него же нет детей…

— А мы нашли…

По дороге в райотдел милиции Сергей сделал удивившее его открытие: он нарушил строгий режим отчуждения, который сам себе прописал. Будто какая-то волна мягко переместила его в пространстве — от деморализующего безделья к движению, нервной смене событий. Это не обрадовало его, не принесло облегчения, он лишь интуитивно надеялся на освежающую духовную разрядку вроде грозы в изнурительный зной.

Холодные голые стены одноэтажного здания милиции встретили Сергея прежним официальным неуютом. Он прошел быстро длинным сумрачным коридором к кабинету начальника уголовного розыска, неприятно знакомому: шаткий стол, жесткие стулья, неопределенного цвета стены, облезлый сейф, на котором всегда лежат два-три юридических справочника. Такой кабинет забывается сразу же, как только из него выходишь.

— Наконец-то, — обрадовался Потапыч. — Садись. Мы уже начали…

Он кивнул в сторону обреченно согнувшегося на стуле человека. Сергей поразился: Николай Николаевич Климов, только полинявший, обрюзгший, облысевший. Те же густые брови, широкий нос и толстые мягкие губы. Он затравленно и покорно глянул на Сергея, продолжил:

— Ну, значит, так… Когда меня еще не было, папаша турнул мамашу из хаты, — охотно, чуть заискивающе, заговорил Климов-сын голосом Климова-отца. — Она поселилась в Загорске, то есть в Сергиевом Посаде. Стала уборщицей в школе работать. Я в этой школе учился. Семь классов кончил… — Он замолчал, не зная, что говорить дальше.

— Потом работали? — спросил Потапыч.

— Работал… — и снова тупо замолчал.

Вдруг Сергей заметил, что глаза его наполнились слезами.

Спросил:

— Плохо себя чувствуете?

— Нет… Да… Вы судить меня будете, граждане-товарищи?

— За что же судить вас? — дружелюбно сказал Потапыч. — Даже допрашивать не собираемся. Просто побеседовать пригласили.

— Судить меня нельзя, — с мольбой и надеждой произнес Климов-младший. — У меня маманя прошлую неделю умерла… Могилку кто же будет оборудовать…

— Да нет, успокойтесь, Константин Николаевич. Ответите на наши вопросы и поедете домой.

— Ладно. — Он громко шмыгнул носом, повернул свое скуластое лицо к Сергею и показал пальцем на Потапыча. — Хороший человек… Мне нравится. Меня никто в жизни по отчеству не называл.

Щеки Потапыча зардели. Он даже кашлянул сердито, словно возмутился теми, кто ни разу не назвал этого человека по отчеству.

— Вы кем работаете? — спросил Сергей.

— Грузчиком при овощном магазине, — Климов-сын стал отвечать бодрее, чуть распрямился. — Десять лет уж там…

— А вам сколько?

— Сорок один.

— Какие отношения у вас с отцом?

— Да никаких.

— Встречаетесь с ним?

— Нет… Когда в Москву приезжаю, бывает, к дому его хожу…

— Зачем?

— Отец ведь… Чтоб увидеть его…

— Хотели бы с ним встретиться, поговорить?

Климов-сын долго томился, подбирая слова, наконец выдавил:

— Как же иначе… Отец ведь…

— Так ни разу и не поговорили?

— Ни разу…

— А за мать свою вы не в обиде на отца?

— Стерва он…

— Выходит, и любите, и ненавидите?

— Выходит… — вяло согласился Климов-сын.

— В квартире отца бывали?

Он глянул в сторону, съежился.

— Так заходили в квартиру? — настойчиво повторил Сергей.

На этот раз Климов-сын страдальчески повел плечами и сказал, как замкнулся:

— Никуда не ходил…

Смотрел Сергей на этого неопрятного, в потертом, заштопанном костюме взрослого ребенка и не мог понять: так ли он простодушен, как ведет себя? А Климов, поймав его настороженный взгляд, еще ниже опустил плечи, ссутулился, как бы убеждая Сергея в своей беспомощности и беззащитности.

Потапыч вопросительно глянул на Сергея: ты кончил? Тот кивнул в ответ.

И начался настоящий профессиональный допрос. В этом Потапыч превзошел всех уже на второй год своей службы в милиции. Его постоянно просили: «Потапыч, зайди, помоги расколоть моего».

Сергей слушал вопросы, ответы, и в нем смутно зарождалось недоверие к Климову-сыну. Отвечал он кратко, не путался в хитроумных лабиринтах, по которым вел его Потапыч, но что-то явно скрывалось за его искренностью, как за шторами.

Когда они наконец отпустили Климова-младшего, пожав ему на прощание руку, и, когда за его широкой сутулой спиной захлопнулась дверь, Потапыч спросил:

— Ну-с, твое мнение?

— Вроде правдив, а вроде…

— И дурачка валяет, — продолжал Потапыч. — Ну да ладно, на первый раз с него хватит… Расскажи-ка ты лучше еще разок о встрече с Ковруновым.

Потапыч внимательно слушал, поддакивал, что-то иногда записывал в блокнот, но в конце заметил:

— Пока маловато… Ну, а как ты сам думаешь, кто из них мог? Николай Николаевич?

— Только не он… Ночью… С кастетом… Да и зачем?

— Как зачем? Рукописи свои вернуть.

— Но он же сам говорил, что Стельмах чистейший человек.

— Мало ли чего твой академик может наговорить. Эх, мне бы хоть маленькую зацепочку! А не подменил ли Коврунов трубочку с нитроглицерином, чтобы прикрыть академика, как думаешь?

— Но он же сам отправил ее на экспертизу.

— Ловкий ход. И себя, и приятеля своего увел от подозрения… Для обоих Стельмах был как кость в горле…

— Не в ту сторону идешь ты, Потапыч… — сказал Сергей.

— А куда же мне идти? Я как в темной комнате черную кошку ищу и сам не знаю, там ли она. Ты уж мне помоги, пожалуйста. Пакостное это дельце! Я сразу почуял, что ученые будут водить меня, словно собачонку, на поводке. Говорят умные слова, улыбаются, вздыхают, стараются помочь, а уводят черт-те куда своими гладкими рассуждениями… Пока глухо, как в танке.

— Когда ты начинаешь мыслить образно — значит, дело действительно плохо, — с улыбкой заметил Сергей.

— Не так уж чтобы очень… Знаешь, всех можно прижать, но почти у всех алиби. Вот твой академик Климов. Чую я: нечист этот старик. Но шофер и сестра показывают, что в ту ночь он сразу уехал на дачу. — Потапыч суетливо закурил, сломав’две спички о коробок. — А твой Алябин чего стоит… На его светлом лике прямо-таки сияет уголовное благолепие. Он сам признался мне, что той ночью дома не ночевал. А где был — молчит. Это, мол, мое дело. Мамаша его призналась: приехал в семь утра, потом спал до двенадцати. А где был — тоже не знает. Не успел сговориться с мамашей и обеспечить себе алиби… Этот Алябин, как мне показалось, слабый, безвольный человек, полностью подчинен своей мамаше. Она заставляет его по вечерам читать книги вслух, гулять с ней по парку, рассказывать про институтские дела. Эдакая дородная восьмидесятилетняя Салтычиха. Кроме сыночка, для нее в жизни ничего не существует, только и говорит: «Ох, если бы вы знали, какой он талантливый, как он предан науке! Ах, какой он чуткий и нежный, Ах, какой он благородный и честный!» А люди, которые с ее сыном работают, все до единого, по ее словам, алчны, завистливы, развратны… Конечно, это она заставила поступить его в институт, писать кандидатскую, докторскую… Наверное, он сопротивлялся, не хотел, но мамашу ослушаться не мог. Знаешь, что она мне сказала? — Потапыч снова вытащил листки, стал перебирать их, пробегать глазами строчки. — Вот-вот, нашел… Слушай! «Сейчас мой Степа заново, с философской точки зрения, осмысливает теорию аналитической функции. Вы даже представить себе не можете, какие интригующие глубины скрывает эта теория для философа. Уверяю вас, он напишет необыкновенную книгу по диалектике аналитических функций…» — Потапыч повернулся к Сергею. — Бабуся свихнулась на математике! Но, знаешь, готов голову дать на отсечение, ничего там не «осмысливает» этот Алябин. Он обленился до крайности и просто морочит голову своей мамаше. А мамаша верит ему, ждет… Вот ты и скажи: может ли в этой ситуации профессор Алябин не оправдать надежды своей мамочки? Не может, ясно. Ради мамочки он готов на все…

— Стоп! — предостерегающе поднял руку Сергей. — Мы с тобой по-разному видим Алябина. Я, например, с большим сомнением могу согласиться, что он способен на кражу, а уж на убийство — тем более. Твой психоанализ не убеждает… Да и основная посылка у тебя неточна. Ты прав, очень крепки семейные отношения между старым холостяком и любящей его мамой. Но тут не учтена одна существенная деталь: его неравнодушие к женщинам.

— К женщинам? — удивился Потапыч.

— Да-да… И согласись, что это многое меняет. Не так уж, выходит, сильна власть мамаши, как ты утверждаешь. Но не огорчайся, здесь открывается другая возможность: он отважился на кражу (на кражу, а не на убийство — подчеркиваю) из-за женщины, которую любит.

— Ох, эти мне женщины! — огорченно замотал головой Потапыч. — Вечно они встревают в мои дела! Может, он провел ночь у женщины и не хочет говорить об этом? То ли из чувства благородства, то ли из страха, что узнает мамаша…

— И если это подтвердится… — продолжил его мысль Сергей. Потапыч вздохнул сокрушенно:

— Алиби.

— По другим у тебя такие же убедительные версии?

— Пока такие же, — печально усмехнулся Потапыч. — Вот Чугуев, к примеру, мог бы тем кастетом поиграть… У него на работе стоят две пудовые гири. Пока я с ним говорил, он раза три подходил к гирям, подбрасывал и ловил их, как в цирке. Говорит, хорошо тонизирует мыслительный процесс… А мыслительный процесс его, похоже, проходит не в голове, а в мышцах…

— Стихи он тебе читал? — поинтересовался Сергей.

— Как же, экспромт выдал для меня. Смысла не помню, только рифмы «святая коалиция» — «российская милиция». Я в этом человеке пока не разобрался. Вроде честный, прямой, а чуть прижмешь — как налим из рук выскальзывает.

Сергей набрал номер телефона Коврунова.

— Даниил Петрович, можно отвлечь вас на минутку?

— Хоть на час. Знаете, никак не могу сосредоточиться на институтских проблемах, все из головы не выходит эта беда. Чем я могу помочь? Вы руководите мною, давайте задания, что ли…

— Никаких заданий я вам давать не буду, Даниил Петрович. Вот вопросы задам…

— Сколько угодно! — обрадовался Коврунов.

— И самые неожиданные?

— И самые неожиданные!

— Кто любовница Алябина?

— Ого-о! Хорош вопросик! Думаете, не отвечу? Сейчас я загляну в большую институтскую энциклопедию… Минуточку терпения…

Несколько секунд в трубке слышно было только неровное дыхание Коврунова, потом его чуть отдаленный голос: «Машенька, скажите мне по секрету, кто является дамой сердца нашего Алябина?» — и спокойный, точно ей каждый день задают такие вопросы, ответ Марии Ивановны: «Долина Ирина Васильевна». — «Кто она?» — «Доцент кафедры русского языка Плехановского института». — «Спасибо, Машенька». И уже с торжеством Сергею:

— Слышали? Вот так-то мы работаем!

Домашний адрес и номер телефона Долиной тут же узнал Потапыч.

— Сам поговоришь?

— Придется. Ты же с женщинами предпочитаешь говорить не о делах розыска…

Выйдя на шумную улицу, Сергей обернулся, глянул на серое скучное здание милиции, впервые подумал: это одно из тех зданий, откуда хочется уйти как можно скорее. И не возвращаться.

Ирина Васильевна Долина, высокая худая блондинка с лицом чуть увядшим, усталым, но еще сохранившим женскую привлекательность, встретила его в черном японском халате с вышитыми желто-оранжевыми драконами.

Большая квадратная комната с одним окном была увешана старинными картинами. Под ними — поблекшая викторианская мебель, этажерки с книгами, тумбочки, высокие столики с вазами и статуэтками — точно здесь на время разместились в тесноте экспонаты огромного музейного зала. Ирина Васильевна предложила ему сесть за круглый резной столик, придвинула розовую кофейную чашечку и хрустальную сахарницу.

— Я вас слушаю, — сказала, разливая кофе.

— Помогите мне, пожалуйста, — начал осторожно Сергей, — доказать, что Степан Гаврилович не причастен к смерти Стельмаха и пропаже рукописей Климова.

— Постараюсь. Но я не знаю, как это делается, — доверчиво и невесело улыбнулась она.

— Можно, я задам несколько вопросов?

— Конечно. — Она прилежно сложила руки на столике, чуть наклонила головку, готовая слушать.

— Где он провел ночь с пятницы на субботу? — спросил Сергей и тут же добавил: — На этот вопрос вы можете не отвечать…

— Нет, почему же, я отвечу. Здесь нет никакого секрета. Ту ночь он провел у меня. Я еще рассердилась: кто так поздно звонит? На часах было одиннадцать сорок… А ушел домой — когда же он ушел домой? — где-то около семи…

— Спасибо, вы спасли его…

— Простите, а он сам не сказал об этом?

— Он отказался говорить, где провел ночь.

— Узнаю отпрыска аристократического рода. Честь женщины — превыше всего. Прекрасное, утраченное нынешним поколением качество…

Сергей только сейчас заметил, что увядание на ее лице началось давно, глубокие морщинки на лбу, у рта, вокруг шеи уже не мог скрыть даже искусно положенный слой крема. Да и в глазах светилась грустная старческая приветливость.

— Расскажите мне о Степане Гавриловиче. Что он за человек?

— Да я, собственно, уже начала говорить о нем. Аристократ. Род Алябиных от Ивана Грозного идет… Могущественными, искусными в политике и в науках были бояре Алябины. Но наш Степан Гаврилович не похож на своих предков.

— Чем же?

— Да тем, что он, в отличие от них, сломан и запуган… Именно запуган. Он не прост, но я, кажется, поняла всю сложность его характера. В нем сохранился лишь внешний гордый блеск. А сила духа уже не та — рабская, приниженная. Знаете, почему? Его деда, князя Алябина, лето восемнадцатого застало на родовой усадьбе под Казанью. Там его сожгли крестьяне. Обвязали с женой веревками, бросили на плот, обложили сеном, поленьями и зажгли. Так и плыл этот костер по Волге. — Она помолчала, искоса поглядывая на Сергея (понимает ли он ее?), потом продолжила: — Степан Гаврилович родился через двадцать лет после того события, но уверяет меня, что видел этот горящий плот собственными глазами… Я ему верю… Он не умеет обманывать…

Стареющая красивая женщина с глубокой нежностью и состраданием говорила о любимом человеке, и хотя часто делала остановки — интересовалась произведенным впечатлением, все равно видно было, что боялась, как бы Сергей не прервал ее, как бы не приостановил ее желания высказать все, чем она переболела, перестрадала, выносила в душе. Сергей это чувствовал и слушал терпеливо, внимательно.

— А отец его, — продолжала Ирина Васильевна, — преподавал в Ярославском пединституте математику. Своенравный был человек. В тридцать восьмом году, когда арестовали товарища, тоже преподавателя, поехал в Москву защищать его. Так и не вернулся. Матери Степана Гавриловича сообщили, что осужден на десять лет без права переписки. Теперь мы знаем, что это означало расстрел. Остался последний мужчина этого княжеского рода — Степан Гаврилович. Последняя мишень из рода Алябиных. — Она подняла руку, предугадывая несогласие. — Да-да, пожалуйста, не возражайте. Никто из его предков по мужской линии не умер своей смертью… Правда, сейчас другие времена. Не отрубают головы, не расстреливают… Можно жить… Только бы революций никаких не было… Потому что я не знаю таких революций, где бы первыми не расстреливали интеллигентов… А я не хочу его терять… Не хочу! Да и он без меня долго не продержится… Уж очень нестойкий, увлекающийся… Поверьте мне, его первой чистой любовью была математика — даже доктором наук, профессором стал. Сейчас он к ней относится как к надоевшей жене, — вынужден терпеть рядом… Потом я помню его жуткую страсть к филателии… Он до сих пор считается известным коллекционером, хотя альбомы с марками давно покоятся на антресолях… Дальше, кажется, была я… Он выкрал меня у мужа и привез из Киева сюда, в эту комнату… Потом поостыл… Но без меня уже не может. Я его единственный друг для исповеданий, для споров, для отдыха… Мы повязаны последними годами жизни, никуда друг от друга уже не денемся. Сейчас он начинает чуть-чуть изменять мне… Это я говорю очень серьезно. Он начинает изменять мне… с латинским языком. Зачем тебе, спрашиваю, это нужно? Хочу, отвечает, подальше в глубь веков уйти от сегодняшней шумящей, галдящей, цветущей неразберихи, там строгие правила, чистые нравы, там справедливость… Совершенно непредсказуем мой Алябин… Может быть, потому мы и отношения свои не оформили официально… Нас всегда ставил в тупик вопрос: а кому это надо? Нам? Нет. Обществу? Смешно, какое ему до нас дело! Меня даже не смущает, что Степан Гаврилович до сих пор не сообщил своей маме о наших отношениях… — Она прислушалась, подняла указательный палец кверху. — Шаги… Слышите?.. Почему-то никто не слышит… Это Алябин взбегает, как и в молодости, через две ступеньки… И букет цветов несет… Он никогда — ни-ког-да! — не приходит ко мне без цветов или подарка… Сейчас кнопку нажмет… — Она выбежала в прихожую, и там тотчас раздался короткий звонок, потом ее голос:

— Степа, а у нас гости…

— Кто это может навещать тебя в мое отсутствие? — Алябин быстро вошел в комнату и внезапно остановился, сложив руки на груди. — Ага, добрались-таки до Ирины Васильевны… Неплохо работаете… Похвально, похвально! Однако признаюсь, радости в моей похвале очень мало…

Сергей вынужденно возразил:

— Но вы отказались отвечать…

— Скажите на милость, как же иначе я мог поступить? — искренне удивился Алябин. — Надеюсь, теперь вы меня не держите на подозрении?

— Конечно, нет, — поднялся Сергей из-за столика, готовый уйти.

— А я вас не пущу. — Алябин шагнул к Сергею и твердой рукой вдавил его обратно в угол пышного дивана. — Пока не удовлетворите мое любопытство.

— Не уходите, — ласково пропела Ирина Васильевна, расправляя букет гвоздик в вазе голубого стекла. Ей очень хотелось показать свое неприхотливое женское счастье.

Алябин продолжил:

— Если вас не затруднит, объясните, пожалуйста, чем так необычайно взволнован наш ректор?

— Я думаю, тем страшным событием, которое взволновало и весь институт, — ответил Сергей.

— Не-ет, вы не знаете Коврунова. Он мнит себя маленьким Бонапартом. Чувствует, что не Бонапарт, но не может эту маниакальную идею изгнать из себя… Эдакая старческая игра в величие… Ведь он все время приценивается к идеалам Ницше: смотрит на власть, как жрец на своего бога Солнце, часто разыгрывает перед нами сверхчеловека и любит, вроде бы с неприязнью, размышлять о милой ему морали, гласящей «толкни падающего!»… Нет, он не станет волноваться без большой на то причины…

— Вы полагаете, он знает об этой истории больше других?

— Не только знает, — убежденно ответил Алябин, — но и причастен к ней… Не прямо, конечно… Я вам уже об этом говорил… А так, знаете, подбежал со стороны, толкнул и пропал бесследно… Доказать, что он причастен, даже вы не сможете…

Сергей в раздумье улыбнулся, пожал плечами.

— Не верите? — с чуть заметной обидой продолжал Алябин. Заблестевшие было в его глазах огоньки вдруг погасли. — Спасибо за искренность…

Сергей сжал крепкую ладонь Алябина и кивнул Ирине Васильевне, которая все еще с нежностью расправляла в вазе стройные гвоздики.

Потапыч пришел неожиданно, держа под рукой потертый кожаный портфель.

— Что-то случилось?

— Ничего, — ответил он уклончиво и, грузно плюхнувшись на диван, достал из кармана пиджака мятую пачку сигарет. Ради приличия спросил: — Можно?

— Конечно… Но ты, я помню, раньше был ярым противником табака…

Потапыч закурил и с безнадежным отчаянием взмахнул рукой, гася огонек на спичке.

— Много изменилось с тех пор… Раньше были полосы удач, полосы невезения. А теперь — целые затяжные периоды… То ли мы постарели и поглупели, то ли наша клиентура стала хитрее. Прямо как в замурованной башне, ходишь-ходишь, а кругом бетонные стены, хоть вой от бессилия.

Сергей подошел к окну и, слегка отодвинув голубую штору, глянул на улицу.

— О чем это ты? — в голосе его не прозвучало участие.

— Да обо всем! — раздраженно выдохнул Потапыч. — Знаешь, Сережа, на мне сейчас три больших дела висят, и ни в одном просвета нет… С нашими учеными тоже полный крах. Я уж начинаю верить, что со Стельмахом расправился злой дух, он же стащил рукописи академика.

— Устал ты, Потапыч, — сказал Сергей. Он по-прежнему стоял у окна, придерживая рукой штору.

— Устал, — согласился майор, нервно барабаня пальцами по портфелю, — Нервы сдают. Может, у тебя есть новостишки, а? Развей тоску измученного сыщика!

— Пока нет. Но будут, — Он снова глянул за штору.

— Опять «пока», у тебя все «пока»!.. Что-то ты темнишь, Сережа!.. Да ну ладно, давай хоть на один вечер забудем о моих трупах. — Он вытянул из портфеля бутылку «Столичной» и торжественно поставил ее на стол. — Я пришел, чтобы выпить с хорошим человеком. Тащи рюмки, стаканы, фужеры — что у тебя есть… Хочу сегодня напиться.

— Не спеши. Может быть, придется эту бутылку распить на троих. Подойди сюда, — Он отошел в сторону, уступая свое место Потапычу. — Посмотри, кто там играет в домино у забора.

Желание напиться у Потапыча пропало сразу.

— Сынок Климова?

— Минут за двадцать до твоего прихода, — сказал Сергей, — он поднялся на нашу лестничную площадку, нажал кнопку звонка папашиной квартиры и сбежал вниз, не дожидаясь, когда откроют.

— И что? — глаза Потапыча азартно заблестели.

— Больше ничего. Вернулся играть в домино.

— А дверь открыли?

— Нет. Глафира субботы и воскресенья проводит на даче.

— А может, он не знал об этом и пришел к ней в гости…

— Зачем же тогда убегать?

— Значит, проверял, есть ли кто в квартире, —  теперь уже тихо, словно кто-то мог их услышать, произнес Потапыч. Он прижался щекой к портьере, губы сжались, побледнели, казалось, даже на носу появилась хищная горбинка.

«След почуял сыщик, — не без иронии подумал Сергей, — сейчас посыплются вопросы».

Верно, Потапыч тут же стал уточнять: «Скажи, Климовы сразу открывают дверь или сначала спрашивают?», «А снизу от подъезда можно увидеть, кто открывает дверь?», «Я не заметил, у них есть дверной „глазок“?»

Выяснив все возможное, Потапыч деловито обратился к Сергею:

— Что будем делать?

— Ждать. Наверное, он снова поднимется сюда…

В это время партия в домино закончилась, игроки, лениво потягиваясь, стали расходиться. Встал и сын Климова, медленно — руки в карманах брюк — заковылял к выходу со двора. Странно, он даже не глянул на окна квартиры Климовых.

— Уходит! — встрепенулся Потапыч. — Вот это да-а! Значит, он здесь свой человек, приходил в гости и никого не застал… Но зачем же тогда убежал после того, как позвонил?.. Ну что, пригласим его к нашему столу?

Сергей покачал головой.

— Бесполезно. Закроется сразу. Здесь он будет чувствовать себя как на допросе в милиции. Клади бутылку обратно в портфель, пойдем на улицу…

— Разопьем на троих в подъезде? — с усмешкой спросил Потапыч.

Когда они вышли на лестничную площадку, Сергей мимоходом нажал кнопку звонка климовской квартиры. Мелодичный звон призывно взвился и растаял в глубине комнат. Секунд десять они ждали. Никто не откликнулся.

Потапыч нетерпеливо дернул за рукав Сергея.

— Идем. Его упускать нельзя.

Так же бездомно, не вытаскивая рук из кармана, сын Климова вышел на улицу, постоял, оглядываясь по сторонам, и направился к маленькому квадратному скверу, где в центре высился монументальный памятник Алексею Толстому. Со двора было видно, как он снова остановился, закурил, потом медленно, нога за ногу двинулся вдоль железной решетки сквера. Вид у него был вялый и скучный, как у человека, обреченного на безделье. В скверике опустился на скамью, откинулся, вытянув циркулем ноги, и тупо, безразлично стал разглядывать памятник.

Вздрогнул, когда над головой раздался громкий голос Потапыча:

— Вот так встреча! А вы здесь что делаете, Константин Николаевич?

— Отдыхаю, — неприветливо буркнул Климов, убирая ноги под скамейку…

— Можно присесть рядом?

— Садитесь. Не заказано.

Сын Климова теперь уже озирался вокруг, явно думая о том, как бы избавиться от нежданных пришельцев.

— Мы вот с товарищем укромный уголок ищем… Дома, сами понимаете, жены, а выпить хочется…

Сергей укоризненно глянул на Потапыча.

— Можно и тут, — все еще угрюмо произнес сынок Климова.

— Нет, тут мы как на витрине. Побезлюдней местечка нет, а? Подумайте. Возьмем и вас с собой…

Пальцы климовского сынка мелко задрожали на коленях.

— Лучше, чем тут, места нет, — убежденно и уже вполне дружелюбно заявил он и тотчас вытащил откуда-то из-за пазухи пересохший хвост рыбины. — И закусь есть…

— Ну что, Сергей, рискнем? — Продемонстрировал Потапыч жгучее нетерпение.

— Не знаю, не знаю… Неудобно как-то… — засомневался Сергей, стараясь придать хоть какую-то правдивость торопливо разыгрываемой интермедии.

Потапыч понял его.

— А, была не была! — махнул он рукой и, развернувшись к сынку Климова, теперь уже неспешно, чтобы разжечь его желание, начал священнодействовать: выложил на скамейку стакан, два помидора, огурец, два ломтя черного хлеба, проложенного пластинкой сыра, наконец, бутылку «Столичной». Все это загородил портфелем от любопытствующих взглядов прохожих. Теперь даже Алексей Толстой, надменно сидевший в кресле на массивном постаменте, не мог увидеть со своей высоты, что делают руки Потапыча.

Лишь Константин Климов был посвящен в таинство. Повернув и чуть склонив голову набок, он смотрел вниз зачарованно. И весь размяк, расплылся в улыбке, когда к нему из тайной кухни поднялся стакан, в котором дрожала водка.

— Вы начинаете, — предложил Потапыч.

Климов изогнулся над портфелем, почти не поднимая головы, выплеснул содержимое стакана в рот, вытер тыльной частью руки подбородок и начал с треском раздирать черными ногтями прозрачную кожицу на пересохшей рыбине. Тут же заговорил, раскованно и охотно:

— Плохая у вас жизнь. Мне можно где угодно выпивать. А вам нельзя. Потому что вы — милиция… и боитесь…

— Мы боимся? — с наигранным возмущением спросил Потапыч. Он тоже выпил, поморщился. — Не обижайте нас, уважаемый Константин Николаевич. Тебе налить, Сергей?

— Нет, чуть позже…

Обрадованно захихикал сынок Климова, вырывая волокнистые куски с хребта рыбины и отправляя их в рот.

— Во-во, боится!

— Не боится, а пропускает, — наставительно уточнил Потапыч.

Но Константин, казалось, уже не слушал его, опьяненно расслабился, вновь протянул вперед длинные ноги — из-под грязных ботинок торчали оборками серо-зеленые носки.

— Ой, братцы, как выпить-то хотелось… А вы тут как тут… Такого, поди, и в сказке не бывает…

— Это уж точно. В сказке выпить никто не предложит, — заметил Потапыч и тут же осторожно спросил: — Неужели и за выпивкой теперь надо приезжать в Москву?

До Константина Климова смысл вопроса дошел не сразу. Продолжая сосредоточенно жевать рыбу, он ответил неопределенно:

— Да нет… Дела тут всякие…

— Что за дела, если не секрет? — новый вопрос был задан вроде бы мимоходом: Потапыч за портфелем опять наполнял стакан водкой.

— Вам, милицейским, нельзя все рассказывать, вы тут же в охапку и в тюрягу… — Подумал, пожевал, помял пальцами рыбину. И, видимо, пришел к решению:

— Все равно ведь разнюхаете… Я тогда не сказал. Струхнул…

— Разнюхаем! — с сожалением вздохнул Потапыч. — Такая уж наша работа…

Искоса глянув за портфель, Константин вдруг обратился к молчавшему справа от него Сергею:

— Вот вы, к примеру, скажите ему, — указал пальцем на Потапыча, — что в детстве брали у мамки из шкафчика деньги на мороженое…

Сергей, делая вид, что не прислушивается к их разговору, чуть откинулся в удивлении, но ответил без промедления:

— Было такое. Только я хотел стать большим коллекционером и как-то взял деньги не на мороженое, а на марки, — вспомнил Сергей об одном из увлечений Алябина.

— Вот и я на марки беру, — воодушевленно подхватил Константин.

— У кого? — резко повернул Потапыч в нужное для него направление.

— А не арестуете меня?

— Давай-ка, дружок, сначала выпьем, — с братским участием в голосе предложил Потапыч.

Они выпили, на этот раз и Сергей не отказался. Закусили помидорами, хлебом с сыром…

— Так у кого? Вы не сказали… — без интереса, без любопытства произнес Потапыч.

Теперь, уже вполне доверяясь собеседникам, Климов открылся:

— У отца родного… Разве же это преступление, а? Скажите?..

— Нет. У отца можно, — уверенно сказал Потапыч. — При условии, что он не возражает…

— Да он не знает об этом… И никогда не узнает… Я ж разве во вред… Я ж только себе для пользы… Вреда ему никакого… — Возбужденный желанием поделиться и получить одобрение своих действий, сынок Климова комкал, недостраивал фразы.

Однако Потапычу важнее было выяснить другое:

— Сколько раз брали?

— Да не помню, — беспечно отмахнулся тот.

— Понемногу?

— Мелочишку… На бутылку. И все… А у него там в сундучке пачки лежат… Так я ни разу целой пачки не взял.

— Молодец! — одобрил его Потапыч.

— А что, и вправду… Там денег тьма-тьмущая, а я только на бутылку, не больше… Для него незаметно… А мне хорошо… Выпить можно…

— И много уже взяли?

— Да нет… Там же деньжата не убывают.

— Давно ходите к нему на квартиру?

— С зимы… Да чепуха это все… Я ж только по субботам хожу, когда они на даче.

— А ключ у вас откуда, Константин Николаевич? — не снижал темпа Потапыч…

— Да что ключ… Я ж слесарил долго… Ключ для меня плевое дело… Раз-два и готово… — Он говорил уже пьяно, хвастливо.

— И сегодня там были? — спросил Сергей.

— Не, сегодня не был… Зайду еще… А может, и нет… — И, как бы застыдившись своего признания, повернулся к Потапычу, спросил озабоченно: — А что, брать у родного отца деньги нельзя? Неужто и такое у вас тюрягой пахнет?

Теперь уже Потапыч не спешил с ответом, разглядывая попрошаек-воробьев, снующих неподалеку от климовских ботинок.

— Это зависит от многого, — начал он назидательно. — Во-первых, от того, сколько вы взяли денег. Во-вторых, как отнесется к этому ваш папаша, когда узнает. В-третьих, не украдено ли что-нибудь другое в квартире. В-четвертых…

Его прервал явно опьяневший сынок Климова, на этот раз с тревожным беспокойством потребовав ответа:

— Так пахнет судом или нет?

Потапыч уверенно кивнул:

— Пахнет. Еще как!

— В чем же моя-то вина? — Климов-младший был искренне удивлен, как чеховский злоумышленник, который отвинчивал гайки на железнодорожных путях — лучшие грузила для рыбалки.

Сергей едва сдерживал смех от непритворной веры Климова в собственную непорочность. Редкая первозданная наивность!

А Потапыч уже начал работать.

— В чем ваша вина? — тут он повел диалог четко, ритмично, как в такт метронома: — Есть у вас ключ от квартиры академика?

— Есть, — последовал тихий, настороженный ответ.

— В квартиру вы заходили?

— Заходил.

— Деньги брали?

— Брал.

— Знаете, что недавно у академика пропал сундучок?

— Нет…

— И кто его унес, не знаете?

— Нет… — Великовозрастный сынок Климова затаился в напряжение. — В этом же сундучке деньги…

— Где вы были ночью с пятницы на субботу?..

— Где?.. Спал дома…

И тут Потапыч как бы остановил метроном, сделав жесткий вывод:

— Значит, вы можете подозреваться в краже сундучка.

Константин не сразу пришел в себя. Тяжелый пасмурный вздох — и глаза его наполнились горящей затравленной злостью.

— Не брал я… — сказал он хриплым дрожащим голосом.

Но Потапыч был неумолим:

— Это тоже надо доказать…

— Не брал я… — повторил Климов.

Сергей отчетливо слышал произнесенные им слова. Но вибрирующий голос, судорожно скрюченные пальцы рук, казалось, говорили о другом. И Сергей спросил осторожно:

— Может быть, вы все-таки знаете или догадываетесь, кто взял?

— Нет! — рявкнул тот. — Пошли вы к…

Матерные слова точно придали ему силы. Он вскочил и, путаясь длинными ногами, спешно заковылял из сквера. Нет, не был он обижен, унижен подозрением, это скорее напоминало откровенное трусливое бегство.

Когда его нескладная фигура потерялась в уличной толчее, Потапыч предложил:

— Ну что, помянем раба божьего Константина!..

— Помянем.

Они выпили, посидели еще, помолчали. Каждый по-своему думал об одном и том же.

— Вот чертов парень, — покачал головой Потапыч, — Я виноват — пережал маленько… А сундучок-то он, похоже, не брал…

— Но что-то знает…

— Это точно… Придется мне заняться им всерьез.

Потапыч поднялся, шутливо ткнул Сергея кулаком в плечо.

— Спасибо за компанию.

— Тебе — тоже.

Дома Сергея встретил телефонный звонок.

— Добрый вечер! Звонит вам Ким Александрович, психиатр, который наблюдает Виталика Стельмаха.

В голосе врача пробивалось возбуждение. Поэтому Сергей невольно спросил:

— Что-то случилось?

— Теперь я могу сказать, что обнаружил нечто очень и очень любопытное… Вас это, безусловно, заинтересует… Готовы прийти ко мне завтра утром, ну, скажем, часов в десять?.. Записывайте адрес клиники…

Ким Александрович, подвижный человек с умными, всепонимающими глазами, быстро пожал Сергею руку и начал суетливо раскладывать на столе детские рисунки, их было много — более тридцати: старательно прописанные фломастером силуэты домов, людей, животных, раскрашенные цветными карандашами.

— Садитесь и смотрите внимательно. Все нарисовано Виталиком после той трагедии, — взволнованно заговорил психиатр. — Здесь, я думаю, заложена информация, которая вам нужна… Смотрите, смотрите! А я пока расскажу о Виталике. У него глубокое расстройство речи. Он утратил способность облекать свою мысль в форму предложений, хаотически произносит слова, звуки, слоги… Мы, клинисты-психиатры, определяем это как «спутанность речи».

Сергей оторвал взгляд от рисунков, вопросительно глянул на врача.

— Нет-нет! — всплеснул руками Ким Александрович. — Это не означает расстройство психики. Мой коллега пробовал выявить у Виталика характерные симптомы шизофрении. К счастью, ничего не подтвердилось. Болезнь его протекает без выраженных расстройств сознания. Рисунки свидетельствуют о том же. Для нас с вами это — детская криптограмма. Она требует тщательной расшифровки. Тогда многое станет ясным и для нас, врачей, и для вас, работников милиции.

Надеясь разгадать затаенный смысл рисунков, найти хотя бы то, что увидел в них психиатр, Сергей разглядывал каждый в отдельности, менял их местами, затем непроизвольно стал раскладывать листки по группам: справа — изображения домов, слева — людей, наверху он выстроил рядком силуэты животных.

— Ничего не замечаете? — сочувственно спросил врач, шумно дыша над плечом Сергея.

— Ничего… — Это было признание в бессилии.

— Но вы уже на правильном пути, — подбодрил его врач. — Я несколько вечеров бился над этой детской премудростью, пока, как и вы, не разложил по темам. И нашел… Не буду вас томить. На’досуге вы, как штурман по карте, проложите маршрут своего дальнейшего розыска. А пока… — Ким Александрович спешно, неровными движениями сдвинул на крайний угол стола сначала листки, лежащие сверху, затем — справа, таинственным шепотком приговаривая: — Дома нам не нужны, животные — тоже… — Оставшиеся листки прикрыл ладонями и тут же вскинул руки, будто прикоснулся к горячей плитке. — А людей мы изучим основательно. Здесь — можете не считать, просчитано — девять фигур женских и восемь мужских. Женские фигуры раскрашены желтым и розовым цветом, мужские — красным и черным. Меня заинтересовали черные мужчины. Их — два. Видите, силуэты выписаны старательно, а раскрашены зло, яростно, будто их хотели зачеркнуть, уничтожить… Я стал показывать Виталику по одному рисунку. Сначала с женскими фигурами. Увидев семь розовых, — заметьте, они разные, но чем-то схожи друг с другом — он сказал: «Мама», желтые — «Бабушка». Шесть красных мужских фигур, как я выяснил, были изображением его дедушки. Под конец я разложил перед ним два рисунка, заштрихованных черным карандашом. И тут с Виталиком произошло то, чего я, собственно, и ожидал. Он забарабанил кулачками по столу, закричал… На этом наша встреча прервалась. Теперь вы поняли: перед вами силуэт убийцы. — Ким Александрович сделал паузу, чтобы оттенить значимость своего открытия, затем продолжил тоном, не допускающим ни сомнения, ни возражения: — Судя по этим двум силуэтам, сделанным рукой юного художника, убийца — преклонного возраста, среднего роста, широкоплечий, ходит вразвалку, как медведь, возможно, был моряком…

— Ох, как был бы я вам благодарен, — остановил его Сергей, — если бы вы увидели на рисунках его фамилию и дом, в котором он живет…

Ким Александрович смущенно засмеялся.

— Увлекся, да? Не обессудьте… Но признайтесь, что вы не зря потеряли здесь время.

— Не зря, — благодарно сказал Сергей. — Ваше описание убийцы во многом соответствует моему представлению о нем…

— Вы уже кого-то подозреваете?

— И да и нет… В таком деле самый вероятный убийца часто тот, кто никак не может быть убийцей.

Он переводил взгляд с одного силуэта на другой: перед ним возникал то Чугуев, то Климов, то Алябин, Климов-сын, Климов-отец… Каждый был чем-то схож с этим рисованным человеком.

— Скажите, а почему Виталик рисует только силуэты?

— Это он делает для себя, а не для постороннего зрителя. Обвел фломастером силуэт и отчетливо видит всего человека. Как форма выражения детских эмоций. Набросал несколько штрихов — воссоздал в памяти образ и отбросил рисунок, забыл о нем. Потом принимается за другой… У него нет последовательности в мыслях, нет логики. Одни чувства, они идут волнами, одна разбивается о берег, набегает другая…

— А если его попросить…

— Если попросить? — задумчиво повторил Ким Александрович, но тут же отверг эту мысль. — «Черного человека» он не будет прорисовывать в деталях. Маму, дедушку — пожалуйста. А «черного человека» — нет. Его он ненавидит, обводит силуэт только для того, чтобы зачеркнуть, расправиться с ним, как с врагом…

На обратном пути в вагоне электрички Сергей расположился у окна. Достал из бокового кармашка сумки рисунки Виталика, отобрал изображения мужчин и снова начал их рассматривать. Но ничего нового, никакой дополнительной, предсказанной психиатром информации он не мог извлечь из этой серии тревожных детских впечатлений.

Посмотрел в окно. Поезд медленно набирал скорость, казалось, не он, а перрон поплыл в сторону вокзала, увозя куда-то окурки, бумажные обрывки, толстую мороженщицу вместе с лотком, наглухо закрытый ставнями табачный киоск и грустно глядевшую дворнягу.

Против Сергея сидели двое — седой мужчина и стройная большеглазая девушка в красном свитере. Закинув ногу на ногу, мужчина деловито раскрыл журнал с жемчужно-голой красавицей на обложке и углубился в него. А девушка, будто впервые оказавшись в электропоезде, оглядывала все вокруг и, казалось, всем своим существом с затаенной благодарностью принимала мирное покачивание вагона. Ей, видимо, очень хотелось поделиться своими впечатлениями с седым мужчиной, но тот, низко склонив голову, сосредоточенно изучал журнальные иллюстрации.

Заметив рисунки, которые Сергей держал в руке, как раскинутые веером игральные карты, девушка с робкой надеждой спросила:

— Можно взглянуть?

Сергей передал ей рисунки. И тут же посыпались торопливые восторженные слова:

— Какая простенькая стилизация! Уверена, что это забавы художника во время вынужденного безделья… Папа, подвинься! — толкнула локтем седого мужчину. Тот привстал, отсел подальше и снова уткнулся в журнал. Девушка разложила рисунки на скамье. — Но в этой беспечной легкости фломастера есть какой-то трагизм… Зачем он так грубо наложил черный цвет? Минуточку, минуточку… Все ясно. Цвет наложил не он, а его ребенок… Вот смотрите, — Она подняла один из листков, на котором был «черный человек», — Черкала детская ручонка с не устоявшейся координацией движений. Я права?..

Она и дальше что-то говорила, долго, увлеченно, но Сергей уже не слушал ее. Солнечный свет, падавший из окна на рисунки, вдруг раскрыл то, что он не замечал раньше, что не увидел и дотошный, прозорливый психиатр: под опущенной правой рукой «черного человека» стояли перечеркнутые карандашом и оттого едва заметные четыре точки. Он поднял другой рисунок «черного человека». И там под правой рукой просматривались четыре точки… Кастет! В кошмаре увиденного четко запечатлелось страшное орудие смерти, потрясенная память ребенка не могла не отразить его в рисунке. Теперь не было сомнений — это точный образ убийцы…

К руке Сергея неожиданно прикоснулись ласковые пальчики девушки. Она наклонилась вперед. В ее больших глазах под угольными ресницами уже не было восторженности, в них застыла добрая печаль.

— Вы думаете совсем о другом. Не слушаете меня… Наскучила моя болтовня?

— Простите. Так получилось… Я увидел здесь важное для себя, — виновато объяснил он. Ему вдруг захотелось сказать приятное этой милой девушке, чтобы вернулась к ней угасшая очаровательная восторженность, но, сам не зная почему, спросил скучным, деловым тоном:

— А какого человека видите здесь вы?

Ее глаза вспыхнули, блеснули озорно.

— Заманчивое предложение. Попробую. — Она откинула каштановую прядь со щеки и, легонько прикусив губку, углубилась в раздумье над «черным человеком».

Сергей с тихой улыбкой ждал, глядя на ее озабоченное милое личико. Ничего особенного: тонкие с легким изломом брови, прямые, ниспадающие до плеч волосы… И все же он продолжал с необычной для себя дерзостью смотреть на нее, ощущая щемящее чувство стыда и боясь, что его нескромный взгляд заметит и осудит меланхолически-чопорный мужчина. Не хотелось себе признаваться, но его волновали, чуть сдерживали дыхание нежная смуглость ее лица, подвижные чувственные губы и эти удивительно длинные ресницы.

— Могу начать. — Ее глаза, большие и ликующие, открылись ему, и он смутился, глянул в окно. — Это — очень злой человек. Жестокий и беспощадный, как горилла. Но… — Она примолкла на мгновение, подняла вверх указательный пальчик. — «Но» — весьма существенно. Он далеко не глуп. Более того, ему присущ творческий интеллект.

— Почему вы так решили? — удивился Сергей.

— Здесь все видно. Туловище — одно коварство и хищность, а голова выписана мягкими линиями… Гляньте, не угловато, не жестко, а мягко… Это говорит еще о том, что он может быть добрым и любящим… Вообще, мне кажется, особенно много зла скрывается в маленьких людях. В больших же — а тут крупная, массивная фигура — чаще преобладает доброта. Но этот человек — исключение, в нем больше плохого…

Сергей хотел спросить — уж не гадалка ли она, но девушка остановила его жестом руки.

— Еще не все. Слушайте дальше. Этот человек терпелив, уверен в себе. Сила — а он силен — часто воспитывает твердость характера, самомнение… И еще могу добавить, что в нем много земной животной страсти. Он может отдаваться всецело, со свирепой жаждой. Как мужчина, простите, он может кое-кого привлечь, хотя это не мой тип, я не хотела бы с ним встречаться…

— У вас видение экстрасенса. — Перед ним были ее огромные, живые глаза, и он чувствовал, что начинает робеть, как школьник на первом свидании, слабеет, отуманивается его воля.

— Возможно, — Она отбросила назойливую прядь волос, опять соскользнувшую на лицо. — Особенно когда меня осеняет вдохновение. Но я не экстрасенс. Хотя бы потому, что не могу определить самое простое: почему вас так привлекли эти рисунки?

Следуя своей старой профессионально-суеверной привычке ничего не раскрывать заранее, Сергей ответил не сразу, мучительно придумывая правдоподобное объяснение. Пауза чуть затянулась, стала неловкой. А когда он снова встретился с ее взглядом, то растерялся, сказал совсем не то, что надумал…

— Это «портрет» убийцы, которого я должен найти.

Девушка не удивилась, не ахнула, словно сама давно догадалась.

— Тогда я кое-что добавлю. Здесь изображен очень хитрый человек. Хитрый и умный. Его не просто распознать. Он прекрасный актер и может сыграть даже роль вашего лучшего друга… Я сейчас, как никогда, убеждена в том, что говорю правду. Когда вы найдете его, а вы обязательно его найдете, я это чувствую, то сами убедитесь в моей правоте. И не улыбайтесь, пожалуйста, верьте мне…

Сергей не ответил. Его вдруг сковала немота. А глупая улыбка — она не поняла — означала совсем другое. Ему было уютно и тревожно-радостно в этом многолюдном вагоне. Как-то по-особенному остро ощутил он сейчас пустоту своего одиночества, испугался внезапно прилетевшей мысли, что эта удивительная встреча может быть последней в его жизни… Ему захотелось сказать ей… но неодолимой преградой оказалась мрачная суровость ее отца, чутко-молчаливого стража.

И все-таки она обладала экстрасенсорным провидением, иначе не предложила бы тихо и доверительно:

— Мне очень хочется услышать от вас историю о поиске убийцы. Вы его найдете, я верю… Позвоните мне, пожалуйста… Мой телефон…

Мужчина предупредительно кашлянул, скосив глаза в ее сторону.

— Папочка, хватит! — резко повернулась она к нему. — Могу же я в конце концов поступать так, как хочу…

— Я ж не против, доченька… я…

Так и не закончив вторую фразу, он стал нервно перелистывать страницы журнала. Лицо виновато смягчилось, исчезло выражение надменной строгости. Теперь он выглядел заботливым, покорным и легко ранимым.

Исчезла преграда, спало напряжение, и Сергей, наклонившись к девушке, начал рассказывать о чудовищном преступлении.

Она часто перебивала его, засыпала вопросами. Говорили они сбивчиво, торопливо, словно соскучились друг по другу, пока не раздался сверху хриплый голос поездного радио. У Сергея похолодело в груди.

— Мне пора, — сказал он растерянно.

— Так позвоните!

— Обязательно, — Поднявшись и набросив на плечо ремень сумки, он сказал, почему-то обращаясь к ее отцу: — До свидания!

Тот вежливо кивнул в ответ.

Когда поезд, свернувшись в дугу, как насытившаяся змея, скрылся за деревьями и унес за собой тяжеловесный грохот, Сергей вынул из кармана листок бумажки. На нем крупно чернели цифры телефонного номера. Ни фамилии, ни имени она не написала…

В гостиной Сергея ожидало письмо. Белый конверт на голубой скатерти стола. Поднял, повертел недоуменно… Откуда он? Как оказался в комнате?.. Дверь была заперта… Ключ только у него…

Из конверта выпал прямоугольник плотной бумаги размером с визитную карточку. На нем аккуратно выведены три вопросительных знака, под ними — жирный восклицательный, еще ниже, прямо под восклицательным, — кладбищенский крест.

— Да-а-а… — задумчиво пропел Сергей. Иносказание было простым, автор красноречиво предупреждал: «Подумай, подумай, иначе удар (выстрел? петля? отрава?) и смерть».

До этого момента он воспринимал все, что случилось после встречи с Николаем Николаевичем, как сторонний наблюдатель, сдержанно, подавлял назойливые эмоции. К тому же его не покидало чуть скептическое чувство нереальности происходящего. Интермедия в квартире Климова, некролог в «Вечерней Москве», зверское убийство Стельмахов прошли через сознание, как первая серия детективного фильма. Фильм волновал, вызывал сострадание, приглашал к соучастию, но удобное кресло перед телевизором временами напоминало, что он дома, в тепле, в покое, а на экране всего лишь игра.

Маленький бумажный прямоугольник, выпавший из конверта, мгновенно втянул его в экранное действие. Скрытое в рисованной загадке предупреждение было реальным. Реальными, совсем не киношными, сразу же стали и все минувшие события.

Ему открыто бросали вызов. И тревожно-волнующее, азартное напряжение охватило его. Такое бывает у боксера в ожидании призывного гонга.

Возник первый вопрос: кто мог принести эту записку? Он мысленно провел от подъезда до своего стола Чугуева, Алябина, Коврунова. Но как только воображение приближало каждого из них к двери, показывало, как он открывает (ключом? отмычкой?) замок, кладет на стол письмо, — все их движения становились фальшивыми, надуманными — этот сценический эпизод был не для них. Особенно нелепо, пародийно выглядел в этой роли Коврунов.

Зато Климов-сын проделал весь путь вполне естественно. Он, как представлялось Сергею, настороженно озирался, прислушивался, вздрагивал, переступал, как цапля, высоко поднимая грязные ботинки, а в конце не выдержал — прямо-таки кубарем скатился по лестнице. Как легко, сидя дома, подумал Сергей, делать заключения! Вроде бы ясно, что это — сыночек Климова… Он — слесарь, может справиться с любым замком. Он знает, где живет Сергей. Наконец, у него есть повод для угрозы — им интересуется милиция… Но такая очевидность нередко обманчива. За ее радушной дымкой почти всегда скрывается тупик. Это он знал по собственному опыту.

Нет, не пьянчужка Костя Климов принес конверт. Во-первых, он не осмелился бы это сделать. Во-вторых, прийти сюда на следующий день после их разговора в сквере и положить на стол письмо с угрозой — все равно, что расписаться: «здесь был я». Такое похоже на явку с повинной.

Конечно, его могли заставить…

Рядом с конвертом лег рисунок Виталика. «Черный человек» может все. Может убить, может запугать, может заставить…

Да, ему лет шестьдесят. Рост средний. Силен, жесток, самоуверен. Вспомнились слова девушки, которую встретил в электричке: «В нем много земной звериной страсти». Наверное, так и есть… (Напомнил себе: «Надо ей позвонить… Обязательно…») Что-то еще она говорила? Ах да, вот что: «Он не глуп… Ему присущ творческий интеллект».

Так что же ему надо? Какую цель он преследует? Неопубликованные работы Климова? Значит, он — математик. Но как он сможет ими воспользоваться, если академик жив-здоров и без труда разоблачит плагиатора?.. Неужели академику Климову тоже грозит расправа?.. А если в сундучке хранится нечто другое, что может скомпрометировать «черного человека»…

Очевидно только то, что у него пока нет сундучка, он его ищет и готов на любые действия… Так у кого же сундучок?.. Значит, надо искать двоих… Это проще…

А может, и сложнее… Пока одни вопросы, одни загадки…

Какое-то внутреннее чутье сдерживало, охлаждало его нетерпение: не спеши, все слишком призрачно, предположительно, впереди лишь смутная тень, даже не тень, за которой можно пойти, а внешний контур, сделанный нетвердой детской ручонкой… Придется долго ходить, искать, говорить, осматривать, и только тогда классический дедуктивный метод, возможно, приведет к каким-либо обобщениям…

С кого начнем? Вернемся к Чугуеву? К Алябину? К Коврову?..

Звонок в прихожей прервал его раздумья. За дверью стояла Глафира Николаевна, смотрела униженно и смущенно, как нищенка, пришедшая за подаянием.

— Побеспокою вас, Сергей Андреевич? — произнесла робко, не надеясь на согласие.

— Конечно, Глафира Николаевна. Рад вас видеть… — Ее приход был настолько неожиданным, что Сергей растерялся, с неловкой галантностью подхватил ее под руку, ввел в комнату, бережно, словно немощную, усадил на диван. — Чаю хотите?

— Я на минуточку… — Лицо ее признательно осветилось, спала обычная угрюмость. — Чай пила, благодарствую… Николай Николаевич звонил из Ханоя…

— Как, разве Николай Николаевич в Ханое?

— Да, два дня как улетел… Привет вам просил передать… За этим и зашла я…

— Хорошо, что зашли… — Сергей не знал, о чем говорить, стоял перед ней, нервно сжимая переплетенные пальцы рук. Она выручила его, сказала тихо-тихо:

— Николай Николаевич беспокоится, пойман ли тот, кто лишил жизни Стельмаха и его родных…

Сергей присел против нее к столу.

— Ищем. Нелегким оказалось дело… — Он помолчал и спросил без надежды, ради продолжения разговора:

— Может, у вас есть догадки? Вы всех знаете…

— Что вы, что вы! — всплеснула руками Глафира Николаевна. — Они ученые, я в разговоры их не входила… Не моего ума дело… — Она по-старушечьи тщательно разгладила ладонью невидимую помятость на платье, заговорила смелее: — Иван Никитич, Бог ему судья, уж больно драчлив был. Все ему не нравилось, все было не по евонному… Мне Коленька говорил, что на всех он сердитые статьи в журналах писал… Никого не жаловал… А как у нас соберутся, то он, царство ему небесное, то к Захар Федотовичу цепляется, то к Степану Гавриловичу… А Даниила Петровича такими словами обкладывал, точно он не ректор, а мальчишка какой… Про него-то, как Коленька сказывал, Иван Никитич уж больно обидную статью написал… Чуть ли не снять хотел ректора с работы… Вот так… Да не дали, говорят, ему напечатать…

Припомнился Сергею заваленный бумагами письменный стол в квартире Стельмаха, и он решил для себя: с этого и начну…

Глафира Николаевна неторопливо осмотрела комнату.

— Хорошо тут у вас…

Как показалось Сергею, ее взгляд чуть задержался на конверте. Мелькнула абсурдная мысль: не она ли принесла письмо? Но он тут же отбросил ее. Глупость. Зачем ей это надо?.. И опять: а если Климов убил Стельмаха и улетел?.. Климов?.. Домыслы все, пустые домыслы…

— А про сундучок Колин ничего не узнали?

Сергей огорченно покачал головой.

— Вы уж постарайтесь. Николай Николаевич очень переживает… Память все-таки…

— А что было в сундучке, Глафира Николаевна?

— Бумаги Колины… Научные работы его… Да еще шесть тысяч с чем-то денег…

— Даже помните сколько?

— Так я ж как экономка в доме… Все должна знать… Зарплату Коля мне всю отдает… Я часть на хозяйство расходую, часть на его сберкнижку кладу… В прошлом месяце он положил в сундучок семь тысяч рублей — премия какая-то была. Ну и брал оттуда для себя, сколько надо было… Последний раз, когда я убиралась, заглянула в сундучок — деньги на месте были… Да Бог с ними, с деньгами этими… Вот сундучок да бумаги Колины жалко…

Проводив Глафиру Николаевну, Сергей позвонил Потапычу.

— Мне надо посмотреть, что хранил в ящиках письменного стола Стельмах. Устроишь?

— Обижаешь вопросом, Сережа. Сейчас лейтенант Ковалев заедет за тобой, вы распечатаете дверь и сиди, пожалуйста, за тем столом, сколько тебе захочется… Только учти, мы там все прошуровали…

Долго, упрямо стоял Сергей под холодным душем, стараясь остудить выжигающую изнутри обиду: совсем близко, в пяти шагах стоял «черный человек», бросивший ему вызов, а он, как юнец, растерялся, упустил его…

То, что это был «черный человек», эксперты не сомневались. В ту страшную ночь дверь стельмаховской веранды открыли тем же самым способом. А вот дверной замок его, Сергея, квартиры — самодельным ключом, остались следы мастики и крупицы инородного металла.

Потапыч сообщил, что одна серая «Волга» возит ректора Коврунова. Другая принадлежит Чугуеву, правда два года назад побывала в аварии и с тех пор стоит в гараже.

Холодный душ заметно успокоил. Но минувшее событие навязчиво бередило сознание. Все чаще и чаще приносила память осторожные, вкрадчивые слова Алябина: «А я знаю, кого ты подозреваешь, Коврунова, да?» И ответ академика: «Да никого я не подозреваю…» Что побудило Алябина высказать это предположение?.. Снова на пути этот Алябин… Придется съездить в институт.

Знакомая светская любезность:

— Сердечно рад вас видеть, уважаемый Сергей Андреевич! Надеюсь, что-нибудь новенькое скажете, по секрету, а?..

— Ничего новенького. У меня к вам, Степан Гаврилович, один вопрос, — Сергей чуть помедлил, как это бывает всегда при переходе к деловой беседе, чтобы снять излишнее волнение. — Помните, на вечере у Климова вы предположили, что бумаги взял Коврунов…

— Конечно, помню. — Алябин слепо глянул в сторону окна. Такой поворот в разговоре был ему явно неприятен.

— Не так-то это просто объяснить… Но попробую… Какие-то поколения Коврунова, видимо, испытывали лютый голод, и ему в генах передалась неистребимая страсть к насыщению. Всю жизнь он гребет под себя, прет, как танк, вперед, к новым соблазнам, не гнушаясь любыми средствами. Студентом он был бездарным, а вот жену отыскал нужную — тихонькую, глупенькую дурнушку, но зато она была дочь крупного математика. Отсюда — аспирантура, заведование лабораторией, докторская, ректорский пост… Теперь он что есть силы ломится в академики… Но тесть умер, самостоятельных научных трудов кот наплакал… Отчаянное, я вам скажу, положение… А тут выясняется, что в сундучке у Климова есть кое-что неопубликованное… Как здесь не поддаться искушению? Если б вы знали, какой он блестящий организатор тайных авантюр, как искусно плетет интриги… Все его боятся. И я, признаюсь, старательно обхожу своего любезного ректора стороной. Правда, по другой причине. Из неприязни.

— А Стельмах?

— Он его не боялся. Это была личность. Вы сами знаете, какой у нас дефицит на руководителей, дефицит таланта, дефицит достоинства. Как-то экономист с мировым именем Василий Леонтьев на вопрос «Чего не хватает России для решения ее бесчисленных проблем?» ответил кратко: «Личностей»… Стельмах был личностью. Блестящий, строгий математический ум, натура независимая, гордая. Нелегко ему жилось среди нас, ущербных интеллигентов. Но ничего — работал, спорил, воевал…

— Воевал в основном с Ковруновым?

Алябин задумчиво покачал головой.

— Хитрющий Коврунов старался не перечить ему. Хотя в последние дни у них были микроскандальчики… Из-за статьи, которую написал Стельмах…

— А где сейчас эта статья?

— Наверное, дома у Стельмаха.

— Там ее нет.

— Странно… — удивился Алябин. — Тогда задайте этот вопрос Коврунову…

— Обязательно задам. — Сергей положил перед Алябиным польский журнал, раскрытый на тех страницах, где была закладка. — Вам эта статья ни о чем не говорит?

Алябин близоруко прищурился, приблизив к лицу раскрытый журнал.

— «Ошибка Эйнштейна»… Название понятно, а дальше с этой польской нонпарелью я без словаря не справлюсь… Лучше бы вы предложили мне французский или английский текст или — латинский… — Он перелистал несколько страниц.

— С автором не знаком…

Потом сложил журнал, глянул на обложку.

— О, журнальчик-то старый… Впрочем, подождите, подождите… Что-то я слышал недавно об этой статье, вернее, не о статье, а о какой-то очередной ошибке Эйнштейна, — Алябин прижал ладонь ко лбу, закрыл глаза. — Но хоть убейте, не могу вспомнить… То ли на ректорате, то ли на научной конференции. — Он виновато посмотрел на Сергея. — Не могу вспомнить, простите… Признаюсь вам, последние годы я стал чаще читать детективы, чем научные статьи моих коллег…

— Меня привлекло другое, — сказал Сергей. — Вот эта полоска бумаги, которую вложил Стельмах на той странице, где начинается статья. Посмотрите.

Алябин прочитал вслух:

— Петр Трубецкой? Nota bene! Смотри Климов в «Вестнике» номер два… Это забавно… У Стельмаха пустяки не вызывали восклицания… Видимо, Климов и Трубецкой совсем по-разному трактуют какой-то пассаж признанного гения… Вы мне поручаете это выяснить?

— Не поручаю, а прошу, если не затруднит…

— Да что вы, какие тут трудности! Самому любопытно.

Попрощавшись с Алябиным, Сергей направился к Коврунову. В приемной на него строго глянула Мария Николаевна.

— Здравствуйте, Сергей Андреевич. Сейчас я доложу о вас.

Он присел на стульчик у дверей, пораженный профессиональной памятью секретарши.

— Проходите, Даниил Петрович ждет вас.

Коврунов протянул ему обе руки, как старому, уже надоевшему, но еще нужному знакомому.

— Куда же вы пропали?.. Мне без конца звонит уважаемая Глафира Николаевна, а я ничего не могу ей ответить… Понимаю, понимаю, все раскрывать вам нельзя, но хоть намекните — как идет расследование, есть ли надежда найти рукописи Климова, поймать убийцу… На таких людей руку поднял! Такой разбой учинил!

Он провел Сергея к длинному столу заседаний, тянувшемуся вдоль трех высоких окон, усадил его, сам опустился напротив, как бы подчеркивая свое дружеское расположение к важному гостю. Рядом, как привидение, материализовалась из воздуха Мария Николаевна с двумя чашками горячего чая…

Сергей впервые увидел совсем близко, перед собой лицо Коврунова, и оно поразило его. Мертвенно-бледное, неподвижное, как маска, лицо. А на лице — это-то наверняка и поразило Сергея — серые безучастные глаза, они ничего не выражали, казались неживыми, стеклянными. Сергей даже содрогнулся от мелькнувшего сравнения: «Так смотрят в потолок покойники».

— Так чем же вы можете поделиться со мной, дорогой Сергей Андреевич? — спросил Коврунов, отхлебывая чай из чашечки.

Сергей ответил не сразу. Не мог избавиться от наваждения: перед ним были два человека — одному принадлежал официально-вежливый голос, другому — бледное лицо с пустыми глазами. Они никак не соединялись в его сознании… Поэтому он опустил голову, чтобы только слушать.

— Пока все в тумане…

— Но вы предпринимаете какие-то шаги? — настойчиво допытывался Коврунов.

— Конечно, предпринимаем…

— Не имеете права говорить, я понимаю, — отрывисто вздохнул Коврунов. — А жаль. Мы бы могли посодействовать… Тогда жду ваших вопросов… Пожалуйста…

Размешивая сахар в чашке, Сергей заговорил извиняющимся тоном.

— Мне очень не хотелось бы вторгаться в ваши личные отношения, но без этого, поверьте моему небольшому опыту, многое останется скрытым…

— Смелей, смелей, молодой человек, спрашивайте, — поощрил его Коврунов. — Наши личные отношения с теми, кто был тогда у Климова?

Сергей кивнул, все еще глядя в чашку.

— Так слушайте. С Климовым — самые распрекрасные. Я ценю его как большого ученого. И он, по-моему, положительно отзывается о моей деятельности. С Чугуевым… тоже нет проблем. Он знает свое дело, а я его поддерживаю… Вот с Алябиным у нас, признаюсь, были мелкие стычки. Это, знаете, такой интеллигентный субъект, которому везде надо сунуть свой нос, высказать свое оппозиционное, так сказать, мнение. Но по большому счету и у нас с ним общее согласие… Вроде все?

— А Стельмах? — напомнил Сергей.

— Об этом я уже, кажется, вам говорил… Мы с ним не ругались, я подчеркиваю — никогда не ругались, мы с ним спорили… Горячо, запальчиво, но всегда, снова повторяю, всегда приходили к единому мнению. Он, знаете, как дрожжи, вызывал брожение в институтском коллективе. И я ему за это признателен. Много закостенелых традиций мы с ним разрушили, много нового привнесли в работу… Он, знаете ли, особенно любил защищать тех, кого я вроде бы обижал… И всегда в таких случаях начинал со мной разговор со своего самого ругательного слова «администратор».

— Это вас обижало?

— Меня? Нисколько. Просто мы по-разному толковали это слово. Лассаль писал когда-то, что охотно оставил бы ненаписанным то, что знает, только бы осуществить на деле хоть часть того, что умеет… Вот я и осуществляю то, что умею. В науке, дорогой мой, должны быть и мыслители, и организаторы. Я принадлежу ко вторым.

Чувствовалось, что это был самый весомый, с точки зрения Коврунова, аргумент в споре со Стельмахом.

— Мне говорили, что Стельмах какую-то статью о вас написал?

— A-а, вот вы о чем! — опять вспыхнул голос Коврунова. — Как это я не догадался сразу… Но, скажу вам, мы и здесь пришли к консенсусу… Минуточку… Полюбуйтесь…

Перед Сергеем на столе легла пачка листов, сжатых вверху большой канцелярской скрепкой. В левом углу знакомым Сергею почерком было написано: «Злодею Коврунову дарю в надежде на исцеление. Стельмах».

— Можете почитать статью. Не боюсь, — звенел чуть раздраженный голос Коврунова. — Можете взять с собой. Готов для вас и свою дарственную надпись сочинить, рядом со стельмаховской. Хотите?

— Нет, благодарю вас. — Сергей отодвинул от себя статью и горестно подумал о том, что опять зашел в тупик. В этом кабинете ему больше нечего было делать…

Мария Николаевна, привстав со стула, сообщила:

— Вас разыскивает профессор Алябин… Только что прибегал…

Алябин переминался с ноги на ногу в коридоре, наэлектризованный, взъерошенный.

— Я нашел… но это такое, такое… нет, здесь говорить не могу… Пойдемте ко мне… И готовьтесь к потрясению…

Схватив Сергея за рукав, он потащил его в свой кабинет.

— Садитесь за мой стол. Сели?.. Теперь успокойтесь… Успокоились? Тогда слушайте.

Он сцепил крепко побелевшие пальцы рук, зашагал кругами, надсадно дыша, словно до этого бежал долго, до изнеможения. Потом резко остановился посреди кабинета, закрыл на несколько секунд глаза.

— Я тоже успокаиваюсь, успокаиваюсь, успокаиваюсь… — Дыхание его и в самом деле выровнялось, стало неслышным. — Начнем… Попробую популярно… Чтобы вы все поняли… Значит, так… В начале этого века многие астрономы, начиная, пожалуй, с американца Мелвина Слайфера, сделали открытия, которые бесспорно доказывали, что наша Вселенная имела четко обозначенное начало, то есть возникла в определенный момент времени… Постепенно сложилась солидная теория «Большого взрыва». Суть ее вот в чем. Двадцать миллиардов лет назад Вселенная была плотной массой с температурой в триллионы градусов. В какой-то миг ее поразил гигантской силы взрыв, он разорвал эту массу, и неведомое число галактик с огромной скоростью помчались друг от друга… Сегодня астрономы являются свидетелями уникального движения разлетающихся в разные стороны галактик…

Эти удивительные открытия, заметьте, как бы подтверждают библейские версии сотворения мира: цепь событий, ведущих к появлению человека, началась внезапно, в определенное мгновение, вспышкой энергии и света… Ученые поневоле вспомнили ветхозаветный апокриф, где говорилось о том, что всемогущая рука создала мир из бесформенной материи.

Чуть позже, кажется, в 1916 году, Альберт Эйнштейн опубликовал свои знаменитые уравнения теории относительности. Они, вы, конечно, знаете, вызвали бурное оживление в рядах атеистов. Наша пресса тогда ликовала — наконец-то окончательно посрамлены идеалистические и метафизические представления о пространстве и времени! По теории Эйнштейна у Вселенной не было начала, она существовала всегда…

Но многие ученые до сих пор не знают (это у нас тщательно скрывалось), что через полгода голландский астроном Биллем де Ситтер нашел новое решение уравнений Эйнштейна, которое предполагало расширяющуюся Вселенную, где галактики стремительно удаляются друг от друга… А наш российский академик Александр Фридман обнаружил у Эйнштейна ученическую ошибку. Он при решении алгебраической задачи допустил в известном смысле деление на ноль, что в математике запрещено.

Знаете, Эйнштейн долго возмущался, не хотел соглашаться с их вычислениями. Затеял даже переписку с де Ситтером, пытаясь отвергнуть идею расширяющейся Вселенной, главным образом, как вы теперь понимаете, из-за ее религиозной окраски.

Так кто же, догадайтесь, поставил точку в этом научном споре? Да, да, наш академик Климов. Он дал совершенно новое, оригинальное решение уравнений Эйнштейна. Оказалось, Эйнштейн и сам не заметил того, что его теория тоже предполагает разлетающуюся Вселенную… Свою позицию Климов очень кратко, я бы сказал, тезисно изложил в последнем номере «Вестника» Московского университета… Жаль, что ни Ситтер, ни Эйнштейн не дожили до наших дней. Мои коллеги утверждают, что никто из них не мог бы выдвинуть серьезных возражений против Климова. Его математические вычисления безупречны…

Алябин предупреждающе поднял руку, потом взмахнул ею, как бы отбрасывая все сказанное, и продолжил:

— Прелюдия закончена… Теперь самое чудовищное, самое непонятное…

Он схватил с подоконника и быстро раскрыл перед Сергеем два журнала. Знакомый польский со статьей «Ошибка Эйнштейна» и русский в желтоватой обложке. В нем статья была озаглавлена «Ошибка великого Эйнштейна».

Алябин снова заговорил, но теперь уже заговорщицки-тихо, подавленно:

— Смотрите и удивляйтесь… Внимательно смотрите… Польский журнал вышел в 1934 году, еще при жизни Эйнштейна, а «Вестник» Московского университета совсем свежий, этого года издания. Статья на польском языке подписана неведомым Петром Трубецким, на русском — известным академиком Климовым… Пробегите взглядом тексты статей… Сравните начало первого абзаца… Видите? Без словаря ясно: все совпадает… Текст идентичен… Что это такое?.. Наглый плагиат? Никто из нас не поверит… Крупный подлог?.. Грязная афера против академика Климова?.. Нечестивая шутка издателей «Вестника»?.. Что это такое? Объясните вы мне, Сергей Андреевич… Ну объясните…

Сергей и сам был озадачен… Но где-то в подсознании строго и холодно выстраивалась цепь событий.

Климов перевел статью польского ученого и опубликовал за своей подписью… Потом он как-то узнал, что Стельмах нашел этот польский журнал… Как избежать позорного скандала? Выход один…

Все вдруг открылось Сергею, все стало таким простым и очевидным, что никак, ну никак нельзя было сразу принять… Пакостно вторгся вопросик: а как же тогда пропавший климовский сундучок? Тут какое-то несоответствие… Нет, почему же… В нем мог храниться польский журнал… Впрочем, пропажа сундучка может быть и ловким трюком, придуманным академиком ради того, чтобы отвести от себя подозрение… Тут что-то складывается… Но ведь Климов во Вьетнаме… Правда, он мог в ту ночь… Нет, нет, нет! А Чугуев?..

Сергей поднял глаза на странно притихшего Алябина, спросил:

— Какие отношения были у Климова с Чугуевым?

Алябин выдохнул со стоном:

— О-ох! Неужели и вы думаете… Пожалуйста, прошу вас, не верьте своей расчетливой логике… Ни тот, ни другой поднять руку на человека не могли. — Последнюю фразу он произнес, чеканя каждое слово. — Да, Чугуев предан Климову, как собака. Это все знают… Мог стянуть у хозяина бумаги… Мог… Но… Избавь вас Бог от этих ложных посылок…

— Не буду, не буду спешить. Спасибо, — завершил разговор Сергей. Он встал из-за стола, сложил журналы.

— Можно, я «Вестник» возьму на время?

— Конечно…

— Еще одна просьба…

— Понимаю, понимаю, — опередил его Алябин. — Никому ничего не скажу… Да и говорить-то об этом я не решусь, если бы даже очень захотелось…

По дороге домой Сергей несколько раз пытался дозвониться Потапычу — телефон все время отвечал короткими гудками. Наконец, удалось пробиться. Потапыч слушал его внимательно, но в каждую паузу возбужденно вторгался: «Ну я ж говорил…», а на просьбу Сергея узнать, есть ли в издательстве «Вестника» оригинал статьи, подписанный академиком, ответил радостным вскриком: «Сделаем!», точно получил долгожданное разрешение на арест Климова.

Было уже темно. Старые, знакомые с детства и всегда почему-то сонные липы преданно жались к домашнему теплу освещенных окон. Из квартиры Климовых тоже пробивался сквозь их листву огромный вытянутый прямоугольник света, он падал на чахлый кустарник, сгрудившийся возле стены, на бугристую асфальтовую дорожку и самодельный стол с четырьмя вечными доминошниками.

Сергея охватило щемящее чувство одиночества. Вспомнилась та девушка, что встретилась в вагоне электрички, своенравная, непонятная, совсем не похожая на других, но удивительно близкая и желанная. Впервые с горечью ощутил он, как вынужденно и обреченно идет в свою пустынную неухоженную квартиру, как не хочется ужинать одному.

Он ступил на цементный порожек у входа, и тут что-то глухо загрохотало вверху, над козырьком подъезда. Поднял голову, но не увидел, а скорее почувствовал большое, темное, летящее вниз… Едва успел отклонить голову, как жаркая боль впилась в левое плечо, зажгла все тело… Яркая молния, вспыхнувшая перед глазами, ослепила его. Под тяжестью нестерпимо палящего жара сгибались колени, но он держался за ручку открытой двери, мучительно напрягаясь, стоял, боялся упасть…

Кто-то обхватил его за талию. Издалека донеслись голоса:

— Булыжник свалили на него…

— Ты как, идти можешь?..

— Это Ильин из четвертой квартиры…

— Бегите, надо поймать…

Он хотел сказать им… Но ватные губы не повиновались, гортань сковала цепкая судорога… На какое-то мгновение всколыхнулась злость, свирепая, лютая, она помогла ему распрямиться, выкрикнуть:

— Не выпускайте… никого… телефон…

Его несли по лестнице, а он всем телом, как открытой раной, чувствовал неловкие прикосновения рук. Сжимал зубы, чтобы не застонать, не выдать своей слабости…

Дверь квартиры Климовых отворилась, показалось встревоженное лицо Глафиры Николаевны. Увидев Сергея, она громко ахнула:

— Что случилось? Несите его сюда…

— Телефон… — прошептал он.

Сергея положили на диван в гостиной. Возле него встревоженно засуетилась Глафира Николаевна.

— Боже мой. Боже мой! Вы заболели?.. Как же это… Врача вызвать?..

— Телефон… — упрямо повторил Сергей.

Обеспокоенная старушка, взволнованно моргая, чтобы сдержать вскипающие слезы, принесла из прихожей телефонный аппарат, расправляя за собой длинный свившийся провод.

— Какой номер?.. Давайте наберу.

— Сам…

Непослушным дрожащим пальцем Сергей начал крутить диск.

— Потапыч?

— Кто говорит?

— Ильин…

— Не узнаю тебя…

Тогда Сергей глубоко вздохнул и, выдыхая, стал выбрасывать отдельные слова:

— Я… в квартире… академика Климова…

Силы оставили его. От боли прерывалось дыхание, не хватало воздуха. Трубка скользнула по ладони, упала на грудь. Ее подхватил один из доминошников, губастый, усатый.

— Счас все скажу… Значит, такое дело…

Его голос уплывал все дальше и дальше… Тяжелая, горячая волна медленно, хищно поглощала Сергея, затягивая в черную глубину. Сквозь ее вязкую зыбь иногда пробивались обрывки приглушенных голосов. Один из них, мягкий и бархатистый, словно вынес его из мрачной темноты, и на какие-то доли секунды в призрачном желто-розовом свете возникла и растаяла та девушка с большими, ликующими глазами… «Надо позвонить…» — механически повторил он, снова погружаясь в небытие.

Потом сквозь щелки приоткрывшихся глаз увидел солнце в пелене облаков. Хотел привстать, но не смог оторвать от подушки чугунное левое плечо.

Рядом сидел Потапыч.

— Что со мной? — спросил Сергей, ощущая затвердевшие сухие губы. Он чуть приподнял левую руку и тут же опустил ее: тупая боль, охватившая плечо, заставила его отказаться от дальнейших попыток.

Потапыч, видимо, ждал его пробуждения и, наклонившись, заговорил с чуть наигранной бодростью:

— Ничего особенного! Ты покрепче этого камешка оказался… Надо только хорошенько выспаться и встанешь, как новенький…

Сергей сразу вспомнил все.

— Поймали его?

— Все обшарили, как сквозь стену ушел. Да вот записку оставил у тебя под дверью: «Во имя Графа», и крестик.

— Опять во имя графа?

— Опять, — вздохнул Потапыч.

— А со статьей Климова все выяснил?

— Выяснил… — нехотя произнес Потапыч, — Он сам принес ее в издательство… И расписался в конце… — Но Сергей уже не слышал его: из кухни вышла и встала за спиной Потапыча та самая девушка из электрички…

— Здравствуйте, — сказала она.

Его пересохшие губы растянулись в улыбке.

— Это ты ее нашел, Потапыч?

Ничего не понимая, Потапыч с удивлением глянул на девушку.

— Не он. Я сама нашлась. Вы, наверное, потеряли номер моего телефона, и вот ваши соседи позвонили. Я и приехала. Правда, они вызывали врача «скорой помощи».

— Спасибо! — Сергей смотрел на нее, чувствуя, как внутри заколыхалась теплая волна.

— За что же спасибо? Это моя работа.

Она легонько вытеснила со стула примолкшего Потапыча, заняла его место и спросила с профессиональной озабоченностью:

— Как вы себя чувствуете?

— Я очень рад, — ответил он, продолжая улыбаться.

Тут совсем не вовремя, нет, очень вовремя пророкотал баритон Потапыча:

— Извини, Сережа, мне надо идти… Потом поговорим.

— Идите, идите, — сухо сказала она и повторила вопрос Сергею, но уже другим, приятельским тоном:

— Как ты себя чувствуешь?

— Очень хорошо, — сказал он тихо, только ей. — А ты сомневаешься?

Никогда в жизни он не произносил с таким удовольствием слово «ты», разве только маме. Что-то забытое, дорогое и близкое откликнулось в этом слове.

— Ты везучий. Ушиб сильный, но кости целы. Такие травмы — моя дипломная работа. Обещаю за два дня поставить тебя на ноги. — Она говорила прерывисто, слегка возбужденно. Видимо, слово «ты» и ей доставляло незнакомую радость. — Ты проспал целые сутки.

— Сутки? — удивился Сергей. — А ты?

— А я тут на диванчике подремала… Не пугайся, папочке сказала, что дежурю возле больного, только не сказала, что это — ты… — Она встала, пошла на кухню и оттуда все тем же беззаботным голоском продолжала: — Понимаешь, у меня вчера вечером дежурство окончилось, ну мне и захотелось остаться здесь… Если возражаешь, я уйду…

Она вынесла из кухни тарелку дымящегося супа.

— Нет, не уходи… — быстро ответил Сергей.

— Не уйду… — Тарелка дрогнула в ее руках, лицо мгновенно стало пунцовым от смущения. Но она тут же продолжила строго: — Сейчас ты пообедаешь, мы посмотрим твое плечо, а потом еще один укол, и ты будешь спать. Понятно?

— Понятно… А ты не уйдешь?

— Не уйду, пока не поставлю тебя на ноги…

Утром он проснулся от неясных теней, проплывающих над закрытыми глазами.

— Больно?

— Нет.

Ее ладони медленно кружили над его правым плечом, руки не касались тела, но он чувствовал, как тепло, передвигаясь, широким лучом согревало плечо и, казалось, снимало с него болезненно гнетущий груз.

— Привстань!

Сергей осторожно сел на кровати, сделал круговое движение левым плечом и удивился: вчерашняя чугунная тяжесть пропала. Он описал рукой широкий круг — боли не было…

— Ты кудесница!

— Знаю, — ее глаза счастливо смеялись. — Я иду на кухню, а ты одевайся. Позавтракаем и двинемся…

— Куда?

— Какое это имеет значение? Куда глаза глянут… Мой «жигуленок» давно ждет…

— У тебя есть машина?

— Папочка подарил, когда институт закончила…

Во время завтрака она предложила:

— Поедем в Ясную Поляну?.. Не пугайся, к вечеру будем дома… Я, наверное, покажусь тебе старомодной в свои двадцать шесть лет — с детства читаю и перечитываю Льва Толстого. У нас дома девяностотомник… А в Ясной Поляне я ни разу не была… Принимается?

— Принимается! — Сергей готов был согласиться с любым ее предложением.

Синий «жигуленок» покорно стоял у подъезда. Он, казалось, ожил, засверкал блаженно, когда его стройная в сером джинсовом костюме хозяйка смахивала тряпкой невидимую пыль с капота, протирала стекла, привычно стучала носком туфельки по колесным шинам.

Вела она машину без всякого напряжения, легко, даже чуть небрежно. Пока ехали по московским улицам, Сергей молчал. Ему все никак не удавалось осознать, что произошло в его жизни. Появилось какое-то новое состояние беспечности и тишины, словно он переселился в другой, нереальный мир, а все Климовы, Чугуевы, Потапычи остались далеко-далеко, полузабытые, незначительные. Наверное, впервые за последние годы он так покойно отдыхал…

— Как плечо?

— Отлично. Ты же здесь…

— И ты… — сказала она очень серьезно.

Буйный прилив благодарности заполнил его.

Все недавнее предстало перед ним в мирном ласково-розовом свете. И камень, свалившийся на плечо, и толкнувшая этот камень рука, и записка с кладбищенским крестом… Не случись того, не было бы сейчас рядом и этой необыкновенной девушки…

— Я все знаю о деле, которым ты занимаешься, — заявила она.

— Откуда? — Ему вдруг захотелось приблизиться к локтю этой девушки, коснуться его.

— У нас с майором Потаповым было время поговорить…

— К чему же вы пришли?

— Сначала решили, что Климов никуда из Москвы не уезжал…

— Интересно, — заметил Сергей с легкой иронией.

— Отвергаешь? Правильно делаешь. Вчера по просьбе Потапова звонили в Ханой. Климов там…

— Остается Чугуев? Или…

— Пока никаких «или», — твердо ответила она, — Майор займется сегодня Чугуевым. А мы с тобой прощупаем его сообщников…

Взрыв безудержного веселья охватил Сергея. «Бог ты мой! — подумал он, едва сдерживая смех. — Кажется, она решила возглавить расследование! Ну все, конец тебе, „черный человек“!»

Он украдкой глянул в ее сторону. На фоне мелькающих домов четко рисовался обольстительно-нежный девичий профиль. Слегка нахмуренный лоб. Подвижные и чувственные губы. Ветер, рвущийся в прорезь над приспущенным боковым стеклом, трепал ее волосы, и от этого она представлялась ему своенравной амазонкой, крепко сжимающей белыми кулачками не руль «жигуленка», а поводья неудержимого коня.

— Могу я узнать, — спросил с чуточку язвительной вежливостью, — почему вы остановились именно на Чугуеве?

Она пожала плечами, чуть скривила губки, словно недоумевала, как можно задавать такие наивные вопросы.

— Просто мы основательно поразмыслили с Потаповым, и все наши сомнения исчезли. Ну, рассуди сам… Во-первых, он больше других похож на рисунок того мальчика. Во-вторых, Чугуев ради своего кумира Климова готов на все. В-третьих, убийство Стельмахов мог совершить только очень сильный человек, такой, как он. В-четвертых, ты сам видел серую «Волгу»… Да, кстати, выяснилось, что его машина стоит заправленная бензином, маслом, а у ворот гаража свеженькие следы… Значит, выезжал… Убедила?

— Нет, — решительно воспротивился Сергей, — такой набор аргументов я могу собрать и против Коврунова, и против Климова-сына. Это предположение, а не доказательство.

— Ну, а как хорошую версию ты это можешь принять или нет? — Она не скрывала своего огорчения.

Сергей осторожно тронул ее за локоток.

— Не обижайся. Может быть, ты и права… Я принимаю твою хорошую версию…

— Есть еще одна догадка, — теперь уже несмело, как бы признавая его авторитет, сказала она. — У Чугуева с Глафирой Николаевной какие-то странно нежные отношения… Нет, не то, что ты думаешь… Она старая, а он бугай средних лет. Нечто другое крепко их связывает.

— А это ты когда успела выяснить?

— Я в первый же день познакомилась с Глафирой Николаевной. Она помогала мне перебинтовывать тебя, компрессы ставить… Чай у меня пила, — Сергей признательно повторил про себя: «чай у меня пила». — Потом я к ней в гости ходила. Ой, какими вкусными пирожными угощалась!.. Говорили мы с ней обо всем, обо всех… Так вот скажи мне, мог Чугуев пробраться в дом Стельмахов по просьбе Глафиры Николаевны? Мог ведь, да?..

— Если их что-то крепко связывает, то конечно…

Она обрадовалась поддержке, благодарно покосилась на Сергея.

— В вашем деле все мелочи важны, верно? И эту надо запомнить на случай…

Она притормозила и, свернув на край дороги, остановила машину.

— Что-то случилось? — спросил Сергей.

— Да. — Она повернулась к нему и, рассматривая нечто далекое за лобовым окном, произнесла так тихо, что он, пожалуй, угадал сказанное только по движению губ. — Знаешь, у меня такое ощущение, словно я знаю тебя целый год, самый счастливый год в моей жизни…

Сергей порывисто, неловко прижался щекой к ее плечу и почувствовал, как пальцы ее рук, отдавая знакомое, исцеляющее тепло, заскользили по голове, по шее… Они сидели так, близко друг к другу, пока она сама не отстранила его.

— Поехали… У нас еще много таких годов.

Молчали, глядели вперед на летящую под них серую дорогу, тихие, чуть пристыженные своим внезапным откровением.

Первой заговорила она. В больших глазах уже сверкали озорные искорки.

— У меня есть одна чисто женская просьба. Можно?

— Тебе все можно…

— Знаешь, сильно-пресильно хочется проверить одну догадку…

— Еще одна догадка? — шутливо ужаснулся Сергей. — Ты, по-моему, переполнена идеями, открытиями, домыслами…

— Точно. Начинаешь меня познавать… Так слушай!.. Потапов мне рассказывал, что Глафира Николаевна — дочь бедного крестьянина, малограмотная, забитая. После смерти своего мужа она перебралась в Москву к брату и так и осталась жить у него… А попили мы с Глафирой Николаевной чайку, и меня начали одолевать сомнения. Никакой «забитости» в ней я не увидела. Говорит свободно, смело, остроумно. Деревенские манеры показались мне ловким макияжем…

— Столько лет в городе прожила, могла измениться… — вставил Сергей.

— Согласна. А как объяснить то, что у нее на тумбочке у кровати лежит французский роман с закладкой?.. Позже я увидела целую полку французских и английских книг.

— Бывает. Старая крестьянка решила изучать иностранные языки на досуге.

— Допустим. А вот дальше ты не сможешь мне возразить. В укромном уголке на стенке я разглядела фотографии. На одной Глафира Николаевна в роскошном платье с глубоким декольте. Такие наряды крестьянки только в журналах могли увидеть. На другой — двое мужчин, элегантны, солидны. Ни один из них не похож даже на сельского старосту. Возможно, один из них наш граф, во имя которого убивают…

— Уже интереснее, — признался Сергей. — Так в чем же суть твоей догадки?

— Да это, пожалуй, скорее женское любопытство… Мне хотелось бы глянуть на дом в деревне Воронково Тульской губернии, где жила эта «забитая» крестьянка, порасспросить ее соседей…

— Давно это было… Сохранился ли дом, живы ли соседи, да и деревни этой, возможно, уже нет.

— Глафира Николаевна говорила, что недавно ездила поклониться своей родной избушке, с подружками встречалась… Только не верю я ей, не верю… Не селянка она… По моим данным, километров через десять — пятнадцать будет поворот…

— Ты даже маршрут определила? — в который раз за день изумился Сергей…

— Порасспрашивала кое-кого, карту области достала… — объяснила девушка, но тут же, бросив взгляд на зеркальце, висевшее над ними, прошептала совсем другим, властно-интригующим тоном: — Хочешь, Фома неверующий, я представлю тебе еще одно доказательство?.. Та серая «Волга» преследует нас от самого дома… Я ее третий раз вижу…

Она повернула зеркальце так, чтобы Сергею была видна идущая следом машина. Это действительно была серая «Волга». Несмотря на разделявшие их метров сто — сто пятьдесят, виден был ее номер…

— Ты, конечно, уверена, что это Чугуев?

— Сейчас выясним…

Она резко свернула на проселочную дорогу, описала большое кольцо вокруг сгрудившихся силикатных пятиэтажек и снова выехала на шоссе. Серая «Волга» ждала их у обочины. Но как только «жигуленок» коснулся передними колесами асфальта, «Волга» развернулась на большой скорости, едва не столкнувшись с грузовой машиной, и помчалась в сторону Москвы. Сергей все же успел разглядеть лицо водителя. Это был Чугуев.

— Догоним? — азартно предложила девушка.

Но Сергей остановил ее, положив руку на маленькое плечико.

— Не надо… Мы лучше позвоним Потапычу… Поехали дальше… Послушай, а ты, случайно, не полковник угрозыска?..

Они засмеялись счастливо и звонко.

— Поверил. Наконец-то. А то, чувствую, сидишь, усмехаешься… Когда же вы только перестанете видеть в женщинах одну только слабость?

— Притормози… Позвоню…

— Я сама, — Она открыла дверцу и, обернувшись, добавила: — Телефон знаю… А ты погуляй у машины…

Сергей задержал ее.

— Попроси его прежде всего выяснить, где сейчас находится Чугуев…

— Зачем? Мы и сами знаем…

— Так надо. На всякий случай… Узнай номер машины Чугуева… И пусть он пошлет кого-нибудь из ребят в гараж Чугуева: на месте ли его машина.

— Но это же ясно как белый день, — возразила она.

— Пока только нам…

Вернулась она минут через пять, расстроенная. В ее больших голубых глазах слились воедино тоска и растерянность. Села в машину, положила руки на колени, как школьница, которую выгнали из класса.

— Ничего не понимаю… Я позвонила, Потапов мне сказал, что беседует сейчас с Чугуевым…

— Мистика какая-то… — отозвался Сергей. — Я же сам его видел… А номер машины?

— Совпадает. На его машине нас преследовали…

Теперь Сергей открыл свою дверцу, вышел.

— Ты звонить?

— Нет.

Он перепрыгнул через придорожную канавку и направился к дородной, полусонной женщине, которая сидела на лавочке, сжимая грязными сапогами ведро с пышными хризантемами — белыми, фиолетовыми, красными, желтыми.

— Сколько стоят все цветы?

— А сколько дашь… — ответила женщина лениво, будто знала наперед, что ничего он у нее не купит.

— А сколько есть, столько и дам…

— Ну даешь! — Женщина сразу пробудилась от дремоты, зашевелила губами, точно подсчитывала и боялась ошибиться. — Влюбился, поди… Спасибочки, спасибочки, — сказала, принимая пачку денег. — Может, еще сходить, сорвать?..

Сергей втиснул охапку хризантем в машину, с них еще стекали и падали на сиденье капли воды.

— Это тебе…

— Ой, какая прелесть! — Она обхватила руками цветы, скрывшись за ними. — Как пахнут! Свежестью, миром, твоей добротой… Они мои… Я не хочу с ними расставаться… Ты можешь сесть за руль?

Сергей обошел машину, занял ее место.

Любое слово было излишним, оно могло сразу развеять интимно-нежный и необъяснимо волнующий покой, что теперь воцарился внутри маленького синего «жигуленка».

— Поворот! Поворот! — вскрикнула она, и все исчезло, они вернулись в свой прежний мир забот и сомнений. — Чуть не проехали… Через два километра будет Воронково…

Деревня выплыла из-за осинового, болотистого леса, старая, скучная, какой она, наверное, была и в те годы, когда здесь жила Глафира Николаевна.

— Ищем двухэтажный кирпичный дом… Вон один… Второй… Больше не вижу.

— Начнем с первого, — предложил Сергей.

Дом в четыре окна на улицу был недавно выкрашен в грязно-бордовый цвет и оттого напоминал убогое казенное общежитие.

Дверь на первом этаже открыл им лысый старик, длинная борода сосульками свисала до пояса. Мятый коричневый костюм. На ногах — широкие подшитые валенки.

— С райсобеса будете? — спросил, как проскрипел.

— Нет. Мы ищем Глафиру Николаевну Климову, — сказал громко Сергей, почему-то решив, что старик глуховат.

— Глафиру? — Дед почесал под бородой грудь, повспоминал. — Люськину дочь, что ли? У которой вчерась свадьба была?

— Наша Глафира постарше. Ей сейчас шестьдесят пять…

— Вы лучше у Ксеньи спросите… — Он хрипло закашлял. — Она всех помнит… — И, высунув голову в коридор, крикнул натужно, вытянув шею: — Ксеня!

— Чего надо? — сердито отозвались где-то в коридоре.

— Люди тут к тебе…

— Иду.

— Счас будет, — прохрипел дед обрадованно. Он нетерпеливо переминался с валенка на валенок — явно хотел уйти, словно его наконец-то пригласил в свою лодку Харон, чтобы покатать по подземным притокам Леты, а эти, незваные, задерживают своими разговорами.

В комнату вбежала худая, опрятно одетая женщина, руки ее по локоть были выбелены в муке.

— Здравствуйте, — сказала приветливо. — Я тут стряпней занялась, не обессудьте…

— Мы ищем Глафиру Николаевну Климову, — повторил Сергей.

— Глашу Климову? — она посмотрела на гостей, как на космических пришельцев.

Девушка решила облегчить ее воспоминания.

— Муж у нее плотником был…

— Да знаю, знаю я Глашу. — Женщина заволновалась, бессмысленно потирая рука об руку, как будто мыла их под краном. На пол сыпались мучные крошки. — Да не муж, а забулдыга страшный. Приютила и жила с ним… Я вот никак в голову не возьму, зачем она вам?.. Ее давно уж нет… Умерла она…

Сергей выразительно глянул на свою притихшую спутницу. А она молчала, спокойно слушала, точно ожидала именно такого ответа.

— А нет в деревне другой Глафиры Николаевны Климовой? — спросил Сергей.

— Да у нас в деревне тридцать домов. Все про всех все знают. Другие Климовы никогда не жили здесь… А с этой мы подружками были… Я и хоронила ее… Крест на кладбище еще стоит…

— Она? — Его спутница достала фотографию, протянула женщине.

«И это предусмотрела!» — мысленно ахнул Сергей…

— Нет. Здесь королевна, а Глаша деревенской девкой была… Где-то у меня ее фото сохранилось… Сейчас принесу…

Вскоре они разглядывали пожелтевшую нечеткую фотографию девушки в пестром платочке. На обратной стороне было написано: «Ксеньи от подружки Глаши».

— Можно ее взять? — спросил Сергей.

— Коль надо, возьмите…

«Зачем она тебе?» — услышал он шепот снизу, шепотом и ответил: «Климову покажем». Последовал легкий удар в бок: «Молодец!»

— Вы, поди, родственники ее? — поинтересовалась женщина.

— Родственники. Дальние, — ответил Сергей.

Как только они вышли из дома, Сергей наклонил голову и тихо, будто боялся, что их услышат, спросил:

— Ты уверена, что это именно та деревня?

— Не сомневайся. Здесь ошибки нет…

Она сама села за руль, осторожно повела машину по ухабистой дороге.

— В Ясную Поляну! — сказала, как приказала себе.

— Если тебе очень хочется… — согласился Сергей.

— Честно признаться: не очень… Я предполагала это, но не верила… Понимаешь меня?.. И теперь смешалось все… Поехали домой… — Она сделала паузу, улыбнулась и повторила: —…домой!

Когда «жигуленок» послушно остановился у подъезда, Сергей увидел, что за столиком, где четверо вели свои бесконечные доминошные партии, сидел пятый — Потапыч.

— Мне ребята сообщили, что вы возвращаетесь в город… — объяснил он.

— У тебя и за Кольцевой дорогой свои ребята?

— Да нет. Они отлавливали серую «Волгу» с Чугуевским двойником, ну и вас заметили…

— Отловили?

— Черта с два! Смылся… — У Потапыча опять было скверное настроение. Он говорил раздраженно, сумбурно. — Знаешь, Чугуевская машина преспокойно стоит в гараже, а вот номера кто-то снял… Голова идет кругом. Фактов целый ворох, а ясности никакой… Я решил к тебе заехать…

Войдя в квартиру, он сразу же вынул из своего верного старого портфеля небольшой, с ладонь, магнитофон «Сони».

— Хочешь послушать Чугуева?

— Ребята, без меня о деле ни слова. Потерпите немножко, я приготовлю чай. — Девушка принесла чашки, ложечки, поставила на стол масло, сахар, бутерброды с колбасой и, отправляясь снова на кухню, улыбнулась Сергею: — Так и быть, пока закипает чайник поведай майору о нашем открытии.

Но Потапыч опередил его, тихонько шепнул, кивнув головой в сторону кухонной двери:

— Как ее звать?

Вопрос застал Сергея врасплох.

— Ее?.. Не знаю, — искренне признался он, — не спрашивал… Странно, в этом не было необходимости.

По лицу Потапыча пробежала снисходительная усмешка.

— Ну ладно, балбес несчастный, слушаю тебя…

Рассказ о поездке в Воронково на глазах исцелил Потапыча от мрачного недовольства собой. Он грузно привалился к столу, даже приоткрыл рот, как это делают маленькие дети, когда со страхом ждут окончания сказки.

Дослушав все до конца, он прямо-таки рявкнул освобожденно:

— Черт побери! Я полдня голову ломаю из-за этой старухи!

— У нас не кричат и бранных слов не произносят, — укоризненно раздалось над их головами.

Привычно, по-домашнему было произнесено «у нас».

— Прошу прощения, не сдержался… — Потапыч даже привстал, церемонно склонил голову, — Но после вашего открытия мне надо уходить в участковые, а Сергею — на пенсию… Эта запись, — он постучал ногтем по стенке магнитофона, — убедительно подтвердит, что вы не только очаровательны, не только талантливы как врач, вы еще и мудры, как мисс Марпл, которая очень любила оставлять в дураках нас, профессионалов… Послушаем? Убедимся?

— Теперь можно, — разрешила она. — Только не забывайте про чай.

Потапыч нажал клавишу магнитофона.

— Начало пропустим… Тут наши казенные вопросы… Вот отсюда…

Потапов: Вы часто бывали у академика Климова?

Чугуев: Часто. Как бы вам это сказать поточнее?.. Я — преданный раб академика, получивший свободу из его рук.

Потапов: О какой свободе вы говорите?

Чугуев: Не расчленяйте мою фразу на слова и факты. В ней нет ни конкретности, ни историчности. Она отражает только мое чувство, мое отношение к этому человеку.

Потапов: Вы знакомы с его статьей «Ошибка великого Эйнштейна»?

Чугуев: Конечно.

Потапов: Как вы ее оцениваете?

Чугуев: Как и все. Это — научная сенсация. Любой из нас, написав такую работу, считал бы, что не зря прожил жизнь.

Потапов: А что вы скажете о Глафире Николаевне?

Чугуев: Благороднейший и мудрейший человек, образованнее всех высокочтимых дам нашего института. Сильная, властная…

Потапов: Простите, но у меня сложилось впечатление, что она отличная домашняя хозяйка, не более…

Чугуев: Не обольщайтесь, это от сравнения с уровнем вашей эрудиции. Просто она не замечает тех, кто ее не интересует. Согласитесь, какой интерес может вызвать у такой умной женщины сотрудник милиции!

Потапов: Вы на нас за что-то обижены?

Чугуев: Нет. Хотя, честно признаться, оскорбительно сидеть в этой комнате и отвечать на вопросы.

Потапов: Сочувствую вам.

Чугуев: Спасибо.

Потапов: Кто мог взять рукописи Климова?

Чугуев: Большинство. Я — один из них.

Потапов: Значит, и вы могли это сделать?

Чугуев: Я не мог. Вы, к сожалению, в школах милиции не изучаете такие важнейшие для человека понятия, как любовь, дружба, симпатия. За это вас и не любят те, вето здесь побывал… Я очень уважаю Николая Николаевича. Но вы это в расчет не возьмете: для вас уважение не может быть доказательством…

Потапов: Почему вы так агрессивно настроены против нас?

Чугуев: Потому что вы используете методы расследований, которые были созданы еще при феодализме. Для вас нет человека, для вас не существует человековедения. Вы оперируете лишь набором инквизиторских терминов: улики, вещдок, алиби… Вашу работу легко могли бы выполнять роботы.

Потапов: Не надо волноваться.

Чугуев: Я совершенно спокоен. Продолжайте допрос…

Проснулся с ощущением приятной расслабленности и возрождавшейся силы. Чуть повернул голову — она смотрела вверх, а на ее губах дрожала странная улыбка, отрешенная от земных искушений и забот, точно она улыбалась своей судьбе. Ему припомнилось все, и от этого стало жарко, весело, сладко.

— О чем ты думаешь? — Хотелось услышать ее голос, убедиться, что она не придумана его издерганным воображением.

— О тебе. — И ответила она не ему, а все той же доброй судьбе. — Откуда ты явился, мой прекрасный сильный мужчина?.. Кто ты?

Он чувствовал, что она обращается не к нему, но все же ответил:

— Если бы я знал… Каждый размышляет об этом всю свою жизнь и уходит, так и не осознав, кем он был на этой земле…

Она медленно подняла руки, вытянула их над головой, словно пробуждаясь от летаргического сна.

— Неправда. Я знаю, зачем родилась… Чтобы встретить настоящего мужчину и родить сына, похожего на этого мужчину…

— И все?

— И все! В этом смысл женского счастья… А то, что пишут философы, пафосно изрекают эмансипированные интеллектуалки, всего лишь словесный туман, которым стараются, как одеждой, прикрыть голую бабью правду…

Она повернулась к нему, прижалась всем телом.

— Знаешь, какая книга произвела на меня незабываемое впечатление? Никогда не догадаешься! «Житие протопопа Аввакума»… Где-то в душе я верующая… Но сейчас важно не это… Когда спорят о жизни, о ее смысле, я всегда молчу, а про себя вспоминаю один эпизод из той книги… Брели они по глубоким сибирским снегам, мятежный протопоп и его верная протопопица. Аввакум рассказывает: «Я пришел, она меня, бедная, пеняет, говоря: „Долго ли муки сия, протопоп, будет?“» И я говорю: «Марковна, до самыя смерти». Она же, вздохнув, ответила: «Добро, Петрович, еще побредем…» Я встретила тебя в электричке и уже ничего не ждала — только твоего звонка… А ты не звонил… Как мне было тяжело — никто этого никогда не узнает… — Она ткнулась лицом в его грудь, зашептала только ему одному: — А теперь я самая счастливая на этом свете… Будет трудно, смирюсь, скажу тебе: «Добро, Сережа, еще побредем…»

Он обнял ее крепко в порыве признательности. Спустя несколько секунд она легонько отстранила его руку.

— Подожди. Сначала ответь на мой вопрос: кто ты такой?

Сергей откинулся на подушку, задумался.

— Все очень просто. Ты — женщина, поддерживающая огонь в очаге, а я мужчина, который приносит добычу… Охотник. И по призванию, и по должности. Одно время мне казалось, что можно заглушить в себе призывные инстинкты к поиску, к бегу, к преследованию… Но гены предков сильнее желания… Отец мой работал в МУРе, он и завещал мне эту страсть… — Он замолк, глянул на часы. — Уже десять! Мне же сегодня надо быть в Сергиевом Посаде… Встаем!

— Встаем! — весело откликнулась она…

Быстро позавтракали. Сунув в дорожную сумку два бутерброда («Всякое бывает!»), Сергей поцеловал ее. Тихо-тихо спросил:

— Как тебя звать?

— Ты разве не заметил, когда мы вдвоем, имена не нужны?.. Ладно уж, знай: Бета.

Весь долгий путь до Сергиева Посада — и на улице, и в метро, и в электричке — Сергея не покидало почти наркотическое состояние беззаботной веселости, словно он где-то вошел в невидимое хмельное облако и оно потянулось следом, не отступало, забавляясь своей легкой властью над ним.

Сергиев Посад встретил его пыльным зноем и лениво тающим в мареве колокольным звоном. Перед ним открылась большая-пребольшая, многолюдная деревня, где из продмагов, изб, сараев, заборов и крохотных ларьков выстраивалась бесконечная, путаная вереница старых улиц и переулков. Только Троице-Сергиева лавра зыбко парила над всей этой ветхой обыденностью как божественный мираж, созданный буйным воображением фанатичного отшельника. Видение было настолько ошеломляющим, что каждый, оказавшийся в центре города, воспринимал его как реальность, пока смотрел вверх. Но стоило опустить взгляд, и видение пропадало — возвращались упругие очереди, злые крики, бездомные собаки и кучи мусора.

Овощной магазин, в котором работал сын Климова, находился неподалеку от железнодорожной станций. Накрашенная девица с пухлым, как подушка, лицом и ржавого цвета волосами пробасила из-за грязного прилавка:

— Не было сегодня. А придет ли — не знаю. Если очень нужен, езжайте на Лесную улицу. Он там живет.

Пришлось ехать. Через весь город в переполненном автобусе. Лесная улица была как лесная просека: беспорядочные ряды деревьев, поднявшихся по краям тротуаров, и пышные высокие кустарники за оградами укрывали своей зеленью рубленые дома. Номера домов выведены масляной краской на почтовых ящиках.

У дома, где жил сын Климова, толпились люди, стояли две легковые машины и огромная, как фургон, «скорая помощь».

Хмельное облачко вспорхнуло и исчезло, в душе колыхнулось беспокойство. Он подошел к рябому старику, опиравшемуся на суковатую палку, спросил:

— Что случилось?

— Костю собутыльники ухлопали, — охотно ответил он. — Допился… Говорил я ему, не водись со шпаной…

— Костю? — Сергей не сразу понял, что старик говорит о сыне Климова. — Какого Костю?

— Хозяина этого дома, пьянчужку безответного…

Из дома вышел маленький лысый человечек в белом халате со старомодным саквояжем в руке. Вслед за ним вынесли носилки, вероятно с Климовым, тело его было плотно укутано бежевым покрывалом. Толпа притихла. А когда носилки проносили от калитки к машине «скорой помощи», зашевелилась, заохала, кто-то громко всхлипнул. С сухим равнодушным треском захлопнулись дверцы машины, взревел мотор. Многие стали нехотя, неудовлетворенно расходиться.

Сергей решительно направился к дому, вынимая из кармана удостоверение.

Но его остановил милиционер в новенькой, похоже, сегодня впервые надетой форме.

— Никого не положено пускать, извините. — И он, старательно придерживая носком ботинка калитку, крикнул в сторону дома: — Соловьев, позови капитана, тут из Москвы…

Вышел грузный, равнодушный и усталый капитан милиции, руки в карманах.

— Слушаю, — произнес приказным тоном и стал внимательно изучать удостоверение Сергея. — О, Москва уже здесь. Хороший нюх у вас, старший лейтенант.

— Наоборот, — виновато признался Сергей, — Я приехал поговорить с ним…

— Да, теперь с ним не поговоришь… Ну да ладно… Чего в нашем деле не бывает… Пошли в избу!

Сени, горница были в таком запустении, словно в доме жили бомжи, приходившие только на ночевку. Несло плесенью. Воздух был сырой и затхлый. В углах бутылки, консервные банки, старый, покрытый пылью мусор. У печки три тюфяка — один на другом — видимо, кровать хозяина. На тюфяках коричневая подушка и ветхий овчинный полушубок. Грубый самодельный стол из досок, две табуретки и широкий перекосившийся шкаф — вот и вся мебель сынка академика Климова. Окна были завешаны старыми тряпками, и от этого сумрак, царивший внутри, еще сильнее подчеркивал отпугивающую заброшенность.

— Значит, так, — начал капитан, — удар был нанесен справа по голове твердым предметом. Орудия убийства не нашли… Климов, как говорит врач, умер сразу же… Следов преступника пока обнаружить не удалось… Кое-что есть, но мелочь… Думаю, что какой-то его дружок-алкаш… — Видимо, не очень-то привычны были для капитана такие длинные речи. Он вытащил большущий платок из кармана кителя, промокнул лоб, щеки… — Если какие вопросы будут, задавайте…

— Когда произошло убийство?

— Вчера, часов в десять-одиннадцать вечера…

— Эксперты уже были?

— Все, как положено…

— Соседей опросили?

— Не всех еще… Никто убийцу не видел…

— Кража? Драка?

— Драка, ясно дело, по пьяной лавочке, опохмелялись, поди… Чего тут красть, сами видите… Но, похоже, долго били его, может, пытали… Весь в синяках, в порезах… А смерть наступила от удара в голову… В височную часть…

— Чем был нанесен удар? — спросил Сергей.

— Непонятно… Как граблями слева тюкнули…

— Или кастетом?

— Во-о… Кастетом, это вернее…

Холодный, щекочущий озноб охотничьего азарта охватил Сергея. Он снова увидел след, только теперь, как и прежде, не знал, куда поведет он: к убийце или к третьему преступлению.

— Я сейчас вернусь, — сказал Сергей и вышел на улицу.

Шофер милицейской машины в полудреме лениво развалился на сиденье.

— Мне надо срочно позвонить в Москву, в милицию…

Шофер несколько секунд раздумывал, оглядывая Сергея, и наконец решился:

— Говорите номер…

Он долго, неторопливо набирал московский номер, потом, прижав трубку к уху, сосредоточенно ждал.

— Майор Потапов слушает, — услышал Сергей.

— Милиция? — переспросил шофер и, дождавшись подтверждения, протянул телефонную трубку Сергею.

— Потапыч, Климова-младшего убили! Кастетом… До этого пытали…

— Когда это произошло?

— В десять-одиннадцать вечера…

— Да. Сюрпризик, — в голосе Потапова было сомнение. — Ничего не понимаю… Зачем им эта мошка?.. Ты откуда звонишь?

— Из милицейской машины.

— Давай мне шофера…

Тот сам выхватил у Сергея трубку.

— Слушаю вас, майор… Да… да… сейчас сделаю… — Он опустил трубку на колени, гаркнул во всю мощь: — Соловьев, капитана к телефону! Москва!

Капитан появился на крыльце, с недовольным видом приблизился к машине.

— А, Потапов, это ты?.. Я уж думал, начальство звонит повоспитывать… Так… Ясное дело… Так… Конечно… Ну, с тобой мы это вмиг раскрутим… Отлично… Пока…

Он передал трубку шоферу, повернулся к Сергею:

— Поехали обедать, старший лейтенант…

— Спасибо. Попозже…

— Ну, тебе виднее, — капитан с кряхтеньем забрался в машину. — Понадоблюсь, заходи… Я буду в отделении…

Сергей остался на опустевшей улице. Закурил. Ни о чем не хотелось думать. Ничего не хотелось делать. Опять опоздал…

Сердито швырнул над куренную сигарету, придавил носком ботинка и яростно вкрутил ее в землю… Конечно, по всем правилам нужно сейчас заняться нудной рутинной работой: обойти соседей, повстречаться с дружками Кости Климова, снова зайти в магазин… Но это и без него сделает местная милиция… Да и не так уж прост доблестный воитель с кастетом, чтобы демонстрировать себя местным жителям… Его почти оглушила неожиданная мысль: а что, если он нашел сундучок в доме у Кости Климова и теперь уйдет на дно… Но что-то воспротивилось этой догадке… Нет, Костя Климов — невинная жертва, он не мог украсть… Надо действовать. Теперь мой ход… Сергей не признавался себе, но очень боялся опоздать…

Он стоял посреди улицы, думал раздраженно и мстительно, а по спине пробегал легкий озноб — ощущение сквозняка после горячей ванны. Поначалу это затенялось бушевавшей злостью, но сейчас, чуть успокоившись, настороженно прислушался к этому ощущению: за ним следят! Он и раньше испытывал такое же гнусное чувство — взгляд за спиной, как дуло револьвера…

Круто обернулся. Улица жила своей деревенской неторопливостью: по бугристой дороге разгуливали куры, в пыльной канаве лениво потягивалась дворняга, две женщины в одинаковых цветастых платьях медленно удалялись, держась за руки, как девочки-подружки… Но он увидел… На противоположной стороне улицы в окне светелки блеснули линзы бинокля.

Сергей перешел дорогу, приблизился к дому, который венчала светелка, и резко рванул на себя калитку — далеко в сторону отскочила деревянная щеколда с изогнувшимся гвоздем, пробежал дворик, ворвался в прихожую, двумя прыжками пересек комнату, где примерзла к стене перепуганная женщина, быстро затопал по узеньким ступенькам наверх…

Посреди светелки стоял добродушный толстячок, лысый, лет шестидесяти, похожий на Санчо Пансо. На груди его висел облезлый морской бинокль.

— Вы ко мне? — спросил он нетвердо, опасливо, пытаясь изобразить на лице нечто вроде подобострастия. — По делу или так?..

Сергей протянул ему милицейское удостоверение. Толстячок, старательно шевеля губами, читал его фамилию, имя и отчество. Видимо, ему не хватило смелости прочесть все остальное, и он, улыбаясь одним уголком рта, вернул удостоверение.

— По делу, — ответил Сергей, заглушая в себе едкую досаду: никак не думал он, что встретит здесь такое безобидное домашнее существо. «Уж лучше бы за курами побегал по улице», — подумал, пытаясь посильнее уязвить себя. Разочарованно глянул в окно на серую дорогу, на покосившуюся избу Климова-младшего, потом перевел взгляд на массивный бинокль толстячка в пижаме, снова глянул в окно и, не спрашивая разрешения, опустился на скамеечку, притулившуюся к стене…

— По делу, — сказал уже по-иному, доверительно-вежливо. — В одном из романов Агаты Кристи человек, который все дни сидел у окна, сумел раскрыть преступление… Я знаю, что вы тоже раскрыли преступление, только почему-то решили остаться в тени и не рассказали о своем открытии работникам милиции…

Испуг на лице толстячка сменился удивлением. Теперь он был заинтригован, широко раскрыл рот, словно слушал именно ртом, а не ушами.

Сергей почувствовал: нельзя упускать это благодатное шоковое состояние, и обрушил на толстячка вопрос:

— Сознайтесь, вы видели, кто приходил к Константину Климову вчера вечером?

— Видел, — польщенно, не без гордости произнес толстяк, — Нет, вечером вчера не видел, а утром приходил…

— Какой он внешне?

— Ну… такой… небольшой… и без шапки.

— В чем был одет?

— Ну штаны… в костюме… ботинки были…

— Лысый? Густые волосы на голове?

— С волосами он…

— Какого цвета костюм?..

Боль огорчения отразилась на лице толстячка. Как хотелось ему обстоятельно и умно ответить на вопросы, но не получалось. Слова не шли.

— А в какое время он приходил? И долго ли пробыл у Климова? Помните?

— Ну… восьми не было… Зашел и скоро вышел от него…

— Этого человека вы раньше не видели?

Толстяк так расстроился из-за своего неумения говорить, что окончательно потерял дар речи, только усиленно мотал головой.

По выражению лица было видно, что он сам страдает от своей внезапной немоты, никак не может понять, почему слова ворохом сбились в горле и голос застревал там, между словами. В отчаянии он двинулся по светелке, как слепой, шаря перед собой руками… Наконец руки зацепились за серую массивную книгу, подняли ее и поднесли к Сергею. На книге была крупная надпись: «Вахтенный журнал».

Сергей раскрыл журнал, почитал выборочно его записи… Оказалось, милый толстячок уже много лет вносил в этот журнал главные события уличного масштаба, которые происходили за окном его капитанской рубки.

«13. Среда. Маруська Пашина повела своего порося на продажу. Получит, поди, рублей четыреста…»

«28. Воскресенье. Халипов побил жену. Ревет дура-баба, уходила бы от него, вон сколько мужиков без дела шастает».

«Диякону Варфоломею привезли на телеге три корзины еды разной, две бутылки и бочонок, видать с медовухой, аль с пивом… Ну и жрет же, чертов гусь, а проку нет, как Кощей Бессмертный…»

Наконец Сергей добрался до последних записей.

«13. Четверг. У Кости Климова сызнова пьянка в садике. Дружки Гошка Хворостухин, Васька Громов да три пришлые бабы, размазаны, как городские… Срамота, что творили… Ашь писать паскудно… Постыдились бы при солнце оголяться… Тьфу ты, нечисть какая…»

«15. Суббота. Костю, кричат, убили. Дружки-приятели, кто ж еще… Бабу какую-нибудь заразную не поделили. Грешу, поди, на них, они с измальства не ругались, стояли друг за дружку… Утром к Косте мужичок приходил, моих годов, сопливенький на вид. Может, он и порешил Костю. Жалко его, тихий был…»

Сергей вернул толстячку «вахтенный журнал», поняв, что новые расспросы ни к чему не приведут.

— Очень интересно. Премного вам признателен. Тот засветился довольством. — Где живет Гошка Хворостухин?

Толстячок угодливо побежал к окну, вытянул вперед пухленькую руку.

— Вон изба Кости, да?.. За ним изба Гошки…

— А Васька Громов?

— Тот… как раз напротив Гошки изба, по нашей линии.

Сергей протянул руку, прощаясь, она тут же затряслась в ладошках-оладышках толстячка.

— Молочка на дорожку? — печально и просительно предложил он. Ох, как ему не хотелось отпускать этого работника милиции! Сергей даже представил себе: сейчас, как только он выйдет, толстячок тотчас настроит свой бинокль и будет жадно провожать его взглядом до Гошкиной избы, потом бросится к «вахтенному журналу», начнет писать, писать, писать… А вечером за чаем пространно станет пересказывать жене про их умную и важную беседу…

И действительно, выйдя за калитку, Сергей прямо-таки физически ощутил на затылке взгляд тайного уличного соглядатая. Капитан был на посту. Капитан продолжал неустанное наблюдение за житейским морем.

Они сидели за столом в тени большой яблони, разморенные жарой, в одних трусах. Смуглый, кудрявый, как цыган, парень слушал, подперев голову ладонями. Другой — высокий, жилистый, коромыслом изогнулся над столом и что-то возбужденно говорил, размахивая кулаками. Перед ними темнели три бутылки пива и замусоленный до черных разводов стакан, рядом на траве поблескивала пустая четвертинка из-под водки.

Запоздало увидев подошедшего к ним человека, высокий умолк, вытянул шею, чуть ли не коснулся толстыми стеклами очков развернутого удостоверения.

— С нами уж говорили, а к пяти велели прийти в отделение…

— В пять вас приглашают официально, — пояснил Сергей, — а я зашел мимоходом, побеседовать… Можно?

— Ну, спрашивайте… — радушно ответил высокий, скользнул на край скамейки, освобождая место Сергею. — Пивка хотите?

Сергей хотел, но не из этого мутного стакана, поэтому отказался.

— Мы тут с Гошей Костю помянули, — попытался оправдаться высокий. Теперь было ясно, что он — Васька Громов. — Дружками были с малых лет… Вот сидим и голову ломаем, кто мог так, кто?.. Святой был наш Костик… Ну, пил разве… Так кто ж нынче не пьет?.. А так, прямо по заповедям Христовым жил… Плохого слова не скажет, букашку не обидит, спичку не украдет…

— Девок даже трогать без нас боялся, — горько хихикнул Гошка, что-то вспоминая. Теперь он поднял голову, выпрямился, с интересом смотрел на Сергея.

— Ладно уж тебе… — обиженно упрекнул его приятель, — Тут из милиции пришли, по-серьезному, а ты все про баб своих… — И он снова повернулся к Сергею. — Может, вы нам что проясните?..

— Мне и самому пока ничего не ясно, — ответил Сергей. — Вы вот говорите, что местные к нему хорошо относились… Ни с кем он не ссорился, не враждовал…

— Боже упаси! — вскрикнул Васька. — Местных вы, милиция, в расчет не берите. Все его жалели… Душа был человек…

— А из Москвы к нему приезжали?

— Из Москвы? — Васька глянул вопросительно на своего приятеля, тот отрицательно покачал головой. — Вроде не видели… Сам-то он в Москву ездил…

— К кому? Зачем? — спросил Сергей.

Васька замялся, уставился на дно грязного стакана, судорожно сжав его в руке.

— Это… это… — нерешительно заговорил он, — это… тайна наша… Но теперь его нет, можно и сказать… В общем, отец там у него жил… Большой величины человек… Академик, одним словом… А Костик кто был?.. Грузчик в магазине… Разница, сами понимаете… Отцу стыдно, что ли, было за это… Ну так они, чтоб никто не видел, и встречались…

— Вы точно знаете, что встречались? — строго уточнил Сергей. — Это очень важно…

— Ну, Костик говорил…

— А где встречались?

— На квартире у него… Тот всегда Костику на бутылку давал… А когда его не было дома, в коробе деньги оставлял…

— Значит, у Костика был свой ключ от его квартиры?

— Был…

— Отец ему дал или сам сделал? Он же, говорили, слесарь хороший…

— Может, и сам сделал, — пожал плечами Васька. — Мы не спрашивали…

— И часто Костик ездил к отцу? — теперь Сергей уже спрашивал сухо, как на допросе.

— Ну… — Тут уж Васька совсем стушевался, и ему на помощь неожиданно пришел Гошка:

— Когда невмоготу было, выпить хотелось…

— Да, так… — вынужденно подтвердил его приятель.

— А вы ездили с ним в Москву?

— Иногда, — уклончиво ответил Васька. Беседа начала тяготить его.

— С академиком встречались?

— Не-ет! Боже упаси! Он академик, а мы кто?..

— И на квартире у него не были…

— Боже упаси! — снова воскликнул Васька. — Ждали Костика в сквере…

Сергей заметил, как разогнулась, вытянулась его босая нога под столом, видимо, тронула предупредительно ногу Гошки, и он понял: «Были у академика дома!»

— А если честно? — спросил Сергей и резко обернулся: кто-то смотрел на него сзади… Нет, никого, почудилось…

Васька тем временем молитвенно сложил руки на груди.

— Даже во двор не заходили. Клянусь!

«Врет», — убежденно подумал Сергей, но, решив вернуться к этому чуть позже, задал другой вопрос:

— А еще с кем из москвичей встречался Костик?

Приятели молчали, задумались, вспоминая.

— Кажись, больше ни с кем… — обращаясь к стакану, сказал Васька. — Разве тот, помнишь, Гоша, с носом, как лепешка… Так это случайно, в пивнухе…

— Говори! — потребовал Сергей.

— Что тут говорить?.. Ну, в пивнухе сидели мы втроем… Подсел к нам этот, выпили, познакомились… Он Костю, видать, знал, долго шептался с ним, втихаря от нас…

— Как его звали?

— Сема, кажись…

— Да, Сема, — кивнул его дружок.

— А потом… — Васька прикрыл глаза, потер лоб, словно вызывая в памяти далекие детские годы, — Потом тот попросил Костю срочно сделать ключ… Сразу отвалил сотню… Ну Костя сбегал, сделал…

Сергей достал ключ от своей квартиры, спросил:

— Такой?

— Мы не видели, — ответил Васька, — ключ в конверте был… Ох ты, подождите, — взволновался вдруг он, — Дальше что было… Сидим мы, значит, выпиваем, говорим… Про мать Костину вспомнили… Она недавно умерла… (Сергей насторожился: «Жена академика?!»)… Ну, могилку мы ей втроем облагородили, памятник поставили, а вот оградку не сделали… Я говорил Косте: «Давай деревянную», а он — нет, железную, мол, хочу… Один хмырь нам пообещал хоть завтра привезти да поставить… но клади ему на лапу сразу пять кусков… А где такие деньги достать?.. Так вот тот, что ключ заказал, вытаскивает из кармана кошель свой, толстый кошель, и дает Косте четыре куска. Пока у меня деньги есть, говорит, даю взаймы… Но через месяц чтоб вернуть до копейки… Потом на бумажке свой телефон дал: позвонишь, мол, как будут деньги…

— И расписку от вас не потребовал? И адреса вашего не записал? — поинтересовался Сергей…

— Нет, поверил, видать… В общем, мы оградку купили, поставили, все чин-чинарем, а деньги через месяц вернуть не смогли. Ну, позвонил Костик этому ферту… Так, мол, и так, вернем попозже… А тот в ответ матом… Три дня, говорит, даю, не больше, не вернешь, прирежу, как курицу… Ну мы с Гошей достали денег, заняли в общем, а Костик отвез их в Москву… Сказал, что отдал деньги… Он врать-то не умел… Но зато потом ходил, как чокнутый… Ничего нам не говорил… Может, и не вернул, может, этот хмырь перышком Костика за должок?

— Номер его телефона помните?

— Костик знал… Нам ни к чему было…

— Тогда опишите его.

— Это можно, — с охотой согласился Васька. — Значит, так. Перво-наперво, нос, как блин, врезали ему, видать, где-то здорово… Волосы щетинкой торчат, хоть ботинки глянцуй ими… Дальше…

Не выдержал и Гоша, добавил свое к портрету:

— На вид плюгаш, а глаза такие начальственные, аж думаешь, не министр ли… Зря мы с ним связались, ясное дело… Нечистой…

— Дальше, — продолжил Васька, снова прикрыв до узких щелочек глаза, вспоминая. — Костюм еще светло-коричневый, галстук желтый… Вот и все… — Он звонко ударил ногтями по стакану. — Ну давайте пивка с нами, а?

Только сейчас Сергей заметил, как мучительно было для них сидеть возле трех бутылок пива и не притронуться к ним. Но Сергей отодвинул услужливо наполненный стакан.

Тогда Васька жадно, залпом осушил его и снова наполнил для своего приятеля.

— Не любите пива, давайте я вас холодненьким кваском угощу, прямо из погреба, а? — предложил он Сергею. — Пошли в избу!

Он перебросил ноги через скамейку, потянул Сергея к празднично-резному, как одетому в кружева крыльцу.

— Сами выпиливали? — спросил Сергей, следуя за ним.

— Конечно, — гордо ответил Васька. — Я ж резчик по дереву… Зря Костик отказался, я б такую оградку его матери сварганил, а железо что, оно мертвый материал…

В горнице он усадил Сергея за стол.

— Сейчас вам будет квас — высший класс!

Поднял за кольцо крышку погреба и зашлепал босыми ногами вниз по ступенькам.

Сергей огляделся. Все было чисто, прибрано. Белые занавески на окнах, недавно выбеленная русская печь, выскобленный пол. Над деревянной кроватью, почти скрытой под белым покрывалом, висели десятки фотографий, каждая в аккуратной резной рамочке. Даже при дневном свете выступал чуть вперед, как бы царил над горницей золотистый образок — аскетическое лицо Иисуса Христа, одухотворенное огоньками горящей лампады.

— Мои родичи только и знают, что в комнатах прибираться, аккуратисты, — прогремёл в окружающей белизне голос Васьки, — Они сейчас в церковь утопали.

Внизу у печки в железную решетчатую корзинку были свалены газеты, мятая бумага, брошюрки, сверху лежала тоненькая книжица «Экстрасенсорные явления». Сергей наклонился, чтобы взять эту книжицу, и увидел рядом странный пожелтевший листок, а на нем ровные цепочки, столбики математических вычислений, формул, всегда магически загадочные для непосвященных… Он переворошил всю корзину… Нашел еще два листка…

Только теперь заметил, что Васька вылез из погреба, приблизил к нему деревянный ковш, наполненный мелко дрожащим квасом.

— Откуда это у тебя?

— Это?.. Да так… — Васька покосился на решетчатую корзинку, словно она, злодейка, выдала его, потом небрежно добавил: — Мусор всякий… макулатура… Отец где-то подобрал…

— Где? — не отступал Сергей.

— Ну не знаю… — Васька мучился, как под пыткой, лицо скривила гримаса, глаза будто пытались испепелить ненавистную железную корзину. — Отец придет — сами спросите…

— Нет, ты скажешь… Сейчас…

— Ну из короба взял одного… для растопки взял…

— Покажи этот короб…

— Нет его! — отчаянно всплеснул руками Васька… — Продали мы вчера… за сотенную… попу соседскому… Отцу Алексию…

Сергей машинально принял ковш от Васьки, отпил немного, машинально сказал: «Спасибо!», ощущая приятно разливающийся по телу холодок, а во рту пряно-кисловатую сладость.

— Бери деньги. Пойдем к попу…

Сказано было так жестко, что Васька мгновенно исчез за белой простыней, что занавесью прикрывала угол между дверью и печкой, выскочил оттуда уже в брюках и клетчатой рубашке навыпуск; показал Сергею зажатые в кулаке красные десятки и понуро, как под конвоем, затопал к выходу…

Изумленному Гошке Сергей объяснил спокойно:

— Мы сейчас вернемся… Подождите нас…

Щербатый, чернобородый отец Алексий вышел на крыльцо в сером стеганом халате и пляжных шлепанцах. Сердечно, с поклоном произнес: «Здравствуйте!», но в дом не пригласил, стал ждать, что скажут незваные люди.

— Старший лейтенант милиции Ильин, — представился Сергей, раскрыв перед лицом священника удостоверение. — Вчера вы купили у гражданина Громова короб. Есть предположение, что он краденый. Покажите нам его, пожалуйста…

Отец Алексий промедлил с ответом, длинно протянул.

— М-да-а! — потом, сказав слегка обиженно: — Сейчас покажу, — нехотя развернулся и скрылся за дверью. Вскоре он торжественно, как святыню, вынес на вытянутых руках необычной формы ящик, его сумрачные, почерневшие от долговременья доски были перевиты причудливым узором темных металлических полос.

— Это тот, который мы ищем, — сказал Сергей.

— С болью душевной, — ответил священник речитативом, — возвращаю вам то, что должно принадлежать церкви.

Васька услужливо подхватил ящик, раскрыл кулак с горкой измятых десяток.

Тщательно пересчитав деньги, отец Алексий укоризненно глянул на Сергея.

— Я покупал за сто рублей, а здесь девяносто… — Лицо Васьки, обращенное поверх головы отца Алексия, снова исказила гримаса страдания. Сергей добавил еще одну десятку.

Священник принял ее, сунул деньги в широкий карман халата и оттуда же извлек блокнотик.

— Прошу расписочку… Как бы не вышло беды…

Сергей написал расписку, попрощался. У калитки их настиг красивый, но не очень-то добрый баритон священника:

— Да благословит вас Господь!

Васька часто перебирал босыми ногами по уличной пыли. Ящик он поднял на плечо, нес его, обняв одной рукой, как несут плотники нетяжелое бревно.

Нет, не обманывало чутье Сергея: кто-то третий крался за ними следом. Он прямо-таки ощущал вязкий взгляд, но не оборачивался, боялся вспугнуть его.

Ящик действительно был необычен. Даже Сергей, не знакомый с таинственно-привлекательным хобби фанатичных антикваров, чувствовал, что к плечу Васьки испуганно прижалось забытое людьми, чуть ли не библейское живое существо. Ящик со следами глянцевито блестящего черного лака, обрамленный змеино изогнутыми медными лентами, напоминал церемониально-печальный гробик, в котором схоронили еще неразумного, но любимого наследника какого-то всемогущего властелина.

В нижнем углу боковой стенки отчетливо проступили буквы «графъ», исполненные церковнославянской вязью.

Это был тот самый сундук, который украли у Николая Николаевича. Но странно, не было радости в душе. Может быть, потому, что уверенность неосознанно подтачивало какое-то внутреннее сопротивление: случайное совпадение — такие сундучки покоились во многих церковных кельях… А может быть, потому, что уж слишком неожиданно выпала удача. Надо быть реалистом и признаться, что такое везение приходит только во сне…

Увидев согнувшегося под тяжестью приятеля, Гошка быстро убрал под скамейку бутылки, стакан, привстал, протянул руки, чтобы помочь ему бережно опустить сундучок на стол. Гошкино лицо отражало растерянность.

— Тяжелый он, килограммов десять-двенадцать весу, — с тоскливой надеждой глянул Васька на Сергея.

Сундучок величественно занял полстола. Сверху на крышке рельефно выступал черный православный крест, медный, судя по отдельным поблескивающим желтизной царапинам.

— Что было внутри? — спросил Сергей, присаживаясь рядом с Гошкой.

Крышка мягко, бесшумно поднялась, изнутри повеяло прохладой от старых, чуть заплесневелых досочек.

— Бумага всякая, исписанная, — ответил Васька, поднимая снизу бутылку пива. — На растопку, решил, пригодится… Вчера батя разжигал печь… Хорошо, сказал, горит, как порох…

Сергей поочередно глянул на Ваську, на Гошку — оба сосредоточенно, отрешенно попивали из бутылок пиво, сказал казенно-жестким тоном:

— Вот что, товарищи-приятели, из-за этого сундучка убили Костю Климова. — Бутылки застыли в их руках, лица закаменели. — Я не хочу, чтобы кто-то из вас стал следующей жертвой… Так что давайте говорить начистоту… Как этот сундучок оказался у вас?

Первым ожил Васька. В его глазах промелькнули и недоверие, и удивление, и страх.

— Из-за него… Костю?.. — выдавил он, чуть не задохнувшись в этих трех словах.

— Да, — подтвердил Сергей.

Взгляды дружков встретились, как попрощались перед смертью.

— Валяй, чего там, — дал согласие Гошка и опустил голову на ладони.

Васька глубоко вдохнул — выдохнул, словно решаясь на опасный прыжок, отхлебнул для храбрости из бутылки и начал:

— Было дело, если по правде. — Сергей закурил, приготовился слушать долгую исповедь, но она оказалась довольно-таки краткой. — Академик оставлял Косте деньги в этом коробе… Много денег… Но он брал на бутылку, не больше… Мы ждали его в скверике, а потом шли в магазин… А когда этот рыжий боксер пригрозил Косте, я сказал: «Возьми ты из короба и отвяжись от гада…» Но он ни в какую, не хотел… — Васька снова тяжело вздохнул, видимо, нелегко давалось ему это откровение. — Когда Костя перебрал, заснул на лавочке… Ну, мы с Гошей вытащили у него ключ и пошли к академику… Думали отсчитать только два куска, но короб был закрыт… Ну и взяли его с собой… Собирались вернуть, да не получилось…

Тут Васька замолчал, угрюмо насупившись, точно ожидая приговора, даже про бутылку забыл.

— Костя узнал об этом? — спросил Сергей.

— Не, мы ему не говорили. А к отцу он с того дня не ходил…

— Сколько денег было в сундучке?

— В этом коробе, что ли?.. Шесть кусков вроде или чуть больше.

— Шесть с половиной, — уточнил Гошка, не снимая головы с ладоней. — Мы все вернем, вы не думайте…

— Это меня меньше всего беспокоит. Знаю, что вернете… — сказал Сергей и снова почувствовал, как пятнистой тенью пробежал по спине холодок. Он встал, прошелся возле стола, как бы обдумывая услышанное. Ничего подозрительного ни на улице, ни в соседнем дворе… А дом со светелкой отсюда не виден… Но пакостное ощущение прикоснувшегося сзади взгляда не проходило…

— А где бумаги? Все сожгли?

— Нет, не все, немного… — поежился Васька и вдруг взорвался, крикнул приятелю, — А ты что молчишь?.. Все я да я…

Гошка испуганно отпрянул.

— Могу и я… Чего орешь-то? — повернулся к Сергею. — Отдали бумаги… этому… с перебитым носом… Сеньке…

— Когда?! — теперь уже не выдержали нервы у Сергея.

— Сегодня… Еще до того, как бабка Марфа молоко принесла и увидела мертвого Костика…

— В какое время? — нетерпеливо воскликнул Сергей.

— Ну часов восемь было… не больше… Мы с Васькой колодец копали…

— А про сундучок он спрашивал?

— Про короб этот, что ли?.. Спрашивал… Васька сказал, что сожгли мы его… Он поматюгался-поматюгался да ушел… Сказал только, пикните, мол, что у меня бумаги, — жизни лишу…

— А вчера вечером кто-нибудь к Косте приходил?

— Может, и приходил… Но вчера мы с Васькой на свадьбе гуляли… Не могли видеть…

Сергей задумчиво провел рукой по влажно-прохладной крышке сундучка, и, словно от этого прикосновения, его охватило легкое волнение. Снова долетел до него призывный звук охотничьего рожка. Даже сердце забилось от ожидания предстоящей охоты.

Он обратился к Гошке:

— У вас есть сумка, в которую может уместиться сундучок?

— Найдется, — с готовностью ответил он.

— Несите ее сюда…

Через минуту они опустили в большую холщовую сумку климовский сундучок. Сергей строго предупредил на прощание:

— Сегодня же все расскажете в милиции. — Потом, положив перед Гошкой листок с номером своего телефона, добавил: — Если понадобится, звоните…

Сергей занял место у выхода, чтобы видеть всех находящихся в вагоне. Задвинул под сиденье на две третьих сумку с сундучком и, откинув голову, полусонно прищурив глаза, стал неспешно, методично рассматривать пассажиров.

Предчувствие того, что он («черный человек»? «боксер со смятым носом»? «один из двойников Чугуева»? или?..) должен быть где-то рядом, не покидало Сергея. Сундучок здесь. Он знает, и это его будоражит, злит, а может, и радует. Сундучок для него сильнее земного притяжения…

Несколько раз Сергей поднимался, говорил соседу, пожилому мужчине в зеленой куртке: «Я сейчас вернусь!», выходил в тамбур и сквозь стеклянную дверь пытался поймать мимолетный, но заинтересованный взгляд. Он даже выделил трех наиболее подозрительных, но они великолепно играли полное равнодушие.

Наконец, поезд начал сбавлять скорость у Ярославского вокзала. Сергей вытащил из-под скамьи сумку и стал ждать, когда из вагона выйдут все пассажиры. Но никто не глянул в его сторону, никого не заинтересовала туго обтянутая серым полотном траурная по своим очертаниям ноша, которую он держал на коленях, демонстративно выставляя напоказ.

А на перроне вновь легкая прохлада коснулась спины.

«Он здесь», — подумал Сергей не очень-то уверенно, больше с надеждой. Ему нужно было сейчас, чтобы он шел следом, не отстал в городской толчее. Сергей даже замедлил шаг, а возле ступенек, сбегающих в метро, остановился и, закурив, стал бездумно рассматривать стеклянные стены вокзала. «Сундучок здесь, не торопись, не волнуйся, — обратился он мысленно к невидимому преследователю, — я уж постараюсь все время быть у тебя на виду…»

Мимо него суетливо двигался вниз людской поток. Мелькнула и пропала в пасмурном туннеле зеленая куртка… Где он видел ее?.. Где?.. Где же, черт возьми?! А, вспомнил, рядом с ним на скамейке сидел мужчина в куртке такого цвета… Странно, сейчас он может узнать почти всех, кто ехал с ним в вагоне, а вот лица этого человека не разглядел… «Ну что же, пойдем дальше, — предложил он своему преследователю, — в метро тебе будет труднее, но ты опытен, надеюсь, не потеряешь меня… Пошли!» И, подхватив сумку, он степенно зашагал по ступенькам вниз.

Шел неторопливо, часто задерживаясь: наклонялся, чтобы «завязать» шнурок на ботинке, перебрасывал из одной руки в другую тяжелую сумку, спрашивал у сытых ленивых торговцев, сколько стоят их вечные красные гвоздики. Немного постоял в центре станционного зала, гигантского и яркого, как соляная шахта, совсем сказочного: спешно подбегают большеглазые сороконожки, выплескивают, вновь вбирают в себя людские приливы и озабоченно разбегаются в противоположные стороны.

Он втиснулся последним в вагон и совершенно случайно, скользящим боковым зрением уловил зеленую куртку у соседних дверей. «Опять эта куртка, — подумал раздраженно, — неужели я сидел рядом с ним в поезде?!»

Весь остальной путь до дома он с досадой ощущал себя в галдящей людской массе большим, нарочно потерянным ребенком, внезапно покинутый своим таинственным попутчиком.

Бета прильнула к нему у порога.

— Как долго тебя не было… Я даже и не представляла, что так мучительно ждать…

Растроганный и смущенный незнакомым ему порывом женской нежности, он, сам не зная почему, сказал, глянув на застывшее в большой вазе яркое многоцветье.

— Как расцвели хризантемы…

— А ты разве не знаешь, — снизу прошептала она, — что сорванные цветы оживают и стоят очень долго, если их дарят с искренней радостью и принимают с искренней благодарностью. — И тут же встрепенулась всем телом. — Ты голодный у меня… Сейчас я приготовлю…

— Не спеши… Сначала я тебе кое-что покажу.

Он поставил сумку на стол рядом с букетом хризантем, освободил от полотняной одежды сундучок.

— Тот самый! — вспыхнула Бета. — Какое чудо, Бог ты мой! Да это ж раритет! За ним будут охотиться…

— Ты думаешь, он представляет большую ценность? — спросил Сергей.

— Трудно сказать… Работа прекрасная… Но главная цена — его возраст. Он сделан в прошлом веке. Как тебе удалось?

Сергей ласково привлек ее к себе.

— Милая моя, все расскажу… Но позже… А сейчас тебе надо собираться и уезжать к отцу. До завтра, до утра…

— Как к отцу? — в ее глазах застыла обида.

— Ты же сама сказала, что за ним будут охотиться, — ласково произнес Сергей. — А охота это уже наше, мужское дело…

— Ясно! — прижала она пальчик к его губам. — Я все поняла, Сережа… Подогрею обед и исчезну… Только ты будь осторожен, обещаешь? — Она ткнулась головкой в его плечо. — Ну скажи, что я у тебя покорная, тихая и верная жена, скажи…

— Ты у меня покорная, тихая, верная и очень любимая жена…

Сергей набрал номер телефона Потапыча.

— Привет, майор!

— Привет, старлейт! Есть новостишки?

— У меня спрашиваешь? Будто не ты, а я — милиция.

— Но получилось так, что ты у нас по этому делу главный.

— Тогда отвечу: есть. Предо мной климовский сундучок.

— Что?! — взревел Потапыч. — Ну, силен! Ну, молодец! Только зачем ты его домой приволок? За ним кровавая дорожка…

— Потому и приволок…

— Ах, вон ты что задумал… Рискованно, Сережа… Я тебе сейчас хорошего помощника пришлю…

— Не надо. Засекут его…

— Надо. Не спорь со старшими по званию, — Потапыч засмеялся, почувствовав старомодную неуклюжесть своей остроты. — Он у меня спецневидимка. Ты сам не заметишь, как у тебя в квартире окажется… А сундучок-то убери подальше. Вдруг соседка в гости заглянет… Между прочим, ваши данные подтвердились. Копаем дальше… Но пока не все ясно… Минуточку… — Потапыч стал что-то говорить по внутреннему телефону, доносились отдельные слова: — Сюда… быстро… из-под земли достань. И сразу к нему на квартиру… Извини, Сережа… Так о чем мы?.. Да… Чем я могу еще помочь?..

— Бумаги из сундучка исчезли, — сказал Сергей.

— Без следов? — ахнул Потапыч.

— Следы есть. Пиши приметы. Рост сто шестьдесят — сто семьдесят… Нос перебит, возможно, был боксером. Волосы рыжеватые, топорщатся, как щетка. Правое ухо надорвано… Все…

— О, этого достаточно. Сейчас займусь… Если у нас значится такой — сразу позвоню. Так, может, сундучок уже и не приманка, коль бумаг в нем нет, а?

— Но за мной был «хвост»…

— «Хвост?!» Рыжий, с перебитым носом?

— Не разглядел…

— Жаль… Но раз он шел за тобой, значит, игра будет… Жди моего звонка…

Взяв осторожно на руки сундучок, Сергей рассеянно оглядел комнату, потом, открыв носком ботинка дверцу шкафа, опустил его на нижнюю полку, старательно укутал старым плащом. Он уже собирался было пойти в кухню, как из прихожей, резанув слух, вырвался короткий звонок.

— Кто это? — встревоженно прозвучал голос Беты. — Неужели он?

Повернув ключ в замке, Сергей рывком распахнул дверь, отступил чуть в сторону к одежной вешалке, где рядом на полке лежали гантели.

Перед ним стояла Глафира Николаевна. Смущенная, виноватая.

— Простите меня, старую, Сергей Андреевич, я на минутку к Веточке.

Сергей, радушно улыбаясь, пригласил ее в комнату.

— Давайте с нами обедать, Глафира Николаевна! — донеслось из кухни.

— Я уже отобедала, спасибочки, — простодушно ответила она и, будто любуясь хризантемами в вазе, обошла стол, на котором еще лежала полотняная сумка, не так давно расставшаяся с климовским сундучком. — Ой, какие цветочки знатные! — Но взгляд ее (она очень старалась, но не могла этого скрыть от Сергея) скользнул поверх цветов, ползуче обшарил комнату.

Наконец, Глафира Николаевна тихонько засеменила из комнаты, и здесь ее глаза, настороженные, ищущие, скосились в открытую спальню, провели там секундный обзор, потом ощупали как бы с невольным восхищением прибранную Бетой кухню.

— Я к вам, милочка, дрожжей попросить забежала по-соседски… Пирожков хотела испечь, а хвать — все дрожжи, видать, вышли…

— С удовольствием бы, Глафира Николаевна, — искренне сожалела Бета, разводя руками.

— Ну, на нет и суда нет… Простите меня, старуху, что потревожила. — И услужливым голоском к Сергею: — А с нашим делом пока ничего ясного?..

— Пока… — не отказал в надежде Сергей.

— Вы уж постарайтесь. Скоро Николай Николаевич приезжает… Вот рад был бы…

Когда дверь захлопнулась, Бета негодующе заключила:

— Вынюхивает, старая!.. Что это, увертюра?

— Возможно, — неуверенно ответил Сергей.

— Иди мой руки! — скомандовала она. — Будем обедать.

Но пообедать им не дали: в прихожей раздались два длинных нетерпеливых звонка.

Напряжение сжало Сергея.

На лестничной площадке начали громко скандировать:

— По-здрав-ля-ем! По-здрав-ля-ем!..

Первым ввалился в открывшуюся дверь краснолицый мужчина, похожий на боцмана пиратского корабля. Он протянул Сергею бутылку шампанского и коробку торта.

— А подать нам сюда Семена Михайловича! Все равно не скроет свой юбилей!

За ним стояли еще четверо, все явно навеселе, и каждый кричал свое:

— Предстань перед нами, обманщик!

— Где именинник?

— Семен, давай жить дружно!

В какой-то момент из-за краснолицего боцмана вынырнул черноглазый цыганенок в синем костюме, белой рубашке и юркнул в кухню. В руке его, как у фокусника, появилось красное милицейское удостоверение. Он показал его сначала Бете, потом Сергею.

Напряжение сразу спало.

— Ребята, вы ошиблись. Здесь нет Семена Михайловича… — сказал Сергей.

— Как нет? — вызывающе повысил голос краснолицый боцман. — Подъезд первый? Квартира четвертая?

— Я ж тебе говорила, что в другом доме, — рассерженно выкрикнула светловолосая девушка.

Боцман нахмурился, стал отступать, тесня своих товарищей.

— В каком другом?.. Ты же сама… Ну, погоди, Машка… — Он вытаращил на Сергея глаза, делая вид, что сам озадачен нелепой ситуацией. — Прости нас, друг, обознались, видать, адресом…

Они еще долго гомонили, спорили за дверью.

А цыганенок, оказавшийся высоким стройным парнем, взял Сергея под руку и повел в гостиную, подальше от Беты. Там представился вполголоса:

— Лейтенант Воронцов прибыл в ваше распоряжение… А это… — Он на миг запнулся, опуская руку в карман, потом так же официально продолжал: — Это майор Потапов просил вам передать…

На его ладони лежал черный пистолет.

— Маскарад майор Потапов придумал?

— Нет, мы сами так решили… — смутился паренек.

Их прервал голос Беты:

— Я ухожу, Сережа, — Она стояла в прихожей строгая, даже чуть суровая. На плече — красная сумка, на пальце поблескивало желтое колечко с ключами от машины. — Не забудьте пообедать…

Она потрогала, пригладила лацкан его пиджака, сказала чуть дрогнувшим голоском:

— Все будет хорошо… Позвони мне…

В жарком порыве нежности захлебнулся его ответ: глаза Беты застилали слезы.

— Все будет хорошо… — повторила она, подняв вверх невидящие глаза, и ушла.

Первая новость от Потапыча была ошеломляющей.

— Серега, ты гений! Нашли твоего носастого-ушастого! — кричал он в телефонную трубку, задыхаясь от возбуждения. — Дважды судим. За мошенничество и за кражу со взломом… Мне из Сергиева Посада прислали фоторобот и «пальчики». Все сошлось. Наверняка он убил Климова… Представляешь?.. О себе высокого мнения, но на деле — сошка мелкая, работает в основном на подхвате. Москвич. Лавров Валерий Иванович. Кличка «Хрящ».

— Хрящ? Так я же с ним на тюрьме побратался… В одном бараке на нарах тараканов гоняли… — Возбуждение передалось и Сергею, теперь он еле сдерживался, чтобы говорить спокойно, не сорваться на крик. — Потапыч, дорогой, не трогай его без меня. Я ж этого подонка как родного знаю. А тебе он ничего не скажет…

— Но ведь «пальчики» против него. Куда денется? — пытался было воспротивиться Потапыч.

— Не надейся. Он тебе такую клюкву развесит — год будешь с кислой физиономией ходить… А у меня подходы есть к нему… Уже послал за ним?

— Да. Двоих, — без прежнего восторга ответил Потапыч.

— Передай, чтоб «попасли» его немного. Первый разговор я с ним должен провести. И не в милиции, а у него дома. Договорились?

— Ну, если ты считаешь… — нехотя согласился Потапыч, голос его поувял, стал скучным, словно его незаслуженно лишили высокой награды. — Сейчас передам… — Но тут же не выдержал, снова пошел в наступление: — Но ведь бумаги-то Климова у него. От этого не отвернется…

— Я не уверен, что у него, — снова охладил майора Сергей. — Ты же сам сказал, что Хрящ работает на подхвате. Бумаги ему не нужны. Он их, наверное, уже передал. А если так, то связь оборвется, это точно. Хрящ умеет молчать… А если они еще у него, то надо проследить, кому передаст… Так что спешка нам ни к чему… Согласен?

— Ладно. Твоя взяла… Вешай трубку.

Присев на диван, лейтенант Воронцов с мальчишеским любопытством слушал их разговор.

— Дело идет к концу? — учтиво осведомился он.

— Не думаю, — возразил Сергей, беспокойно расхаживая по комнате. — Еще неизвестно, что их больше интересует: климовские бумаги или сундучок.

— Их? — переспросил лейтенант.

— Хрящ в одиночку не работает, — пояснил Сергей. — Ему всегда нужен хозяин, чем авторитетнее — тем лучше.

Через полчаса снова позвонил Потапыч.

— Докладываю. Хрящ вышел из дома, идет по улице… Несет полиэтиленовый пакет. В нем, похоже, сверток бумаг… Подожди минутку… Там что-то новое… — Короткая пауза, и снова размеренный голос Потапыча: — Сел на скамейку… Оглядывается… Кого-то ждет…

— Где это происходит? — поинтересовался Сергей.

— На Таганской площади… сквер в центре, знаешь?.. Постой-постой… — Он замолчал надолго, наконец спросил с наигранным равнодушием: — Загадочку хочешь? Угадай, кто прогуливается взад-вперед на другой стороне сквера, а?.. — Но не дождался ответа, самому не терпелось выпалить новость: — Наш общий знакомый. Мои ребята его сразу опознали… Доцент Чугуев собственной персоной! Каково, а? А мы с тобой идиоты…

— Не надо эмоций… А вдруг это его двойник? — прервал его Сергей. — Скажи, а твои ребята догадались хотя бы фотоаппараты взять?

— Сережа, ты плохо о нас думаешь, — в голосе Потапыча бурлило ликование. — У них кинокамера… Прямо из машины снимают… Между прочим, я еще двоих туда послал… Ну что, брать будем, когда передача состоится, а?

— А третьего, кому Чугуев достает бумаги, думаешь, не существует?

— Дознаемся… Двоих легче расколоть…

— Тогда рискнем, — согласился Сергей.

— Какой тут риск… Все ж проявилось…

Сергей все же осторожно предложил:

— Ты попроси, чтобы выяснили в институте, где сейчас находится Чугуев…

— Сережа, — обиженно возразил Потапыч, — да если и существует двойник, зачем он нам? Этот пришел за бумагами — значит, этот нам нужен… Ну ладно-ладно… Ради тебя… Выясним… Отбой!

Наступило тревожное ожидание. Сергей то вставал, ходил по комнате перед почтительно затихшим лейтенантом, то вновь присаживался к телефонному аппарату, пристально разглядывая его, как подопытного кролика, который по непонятной причине вдруг замер, лишился признаков жизни.

Звонок по своей извечно коварной натуре раздался неожиданно.

— Совет нужен. Вот какая ситуация… — Потапыч помедлил, но уже было ясно, что он сильно обеспокоен. — Хрящ увидел Чугуева, пошел ему навстречу, заулыбался весь… А тот повернулся и чуть не под красный свет перебежал улицу… И как сквозь землю провалился…

— Ребят твоих увидел, — предположил Сергей.

— Да нет… Не должен бы… — В голосе Потапыча звучало отчаяние. — Может, не увидел, а почуял, как волк… Матер, видать, наш общий знакомый. Что с Хрящом делать будем?..

— Вести его, ни на секунду не теряя из виду. А если пойдет домой — посылай за мной машину, — И Сергей бросил телефонную трубку, словно она обожгла ему ладонь.

Хрящ снимал комнату у глухонемого пенсионера в одном из старых двухэтажных домов на Таганке. Повинуясь своему природному страху, он встретил Сергея с преувеличенным радушием, весь расцвел в фальшивой услужливости.

— У-у, кто пожаловал ко мне! Вот радость-то нежданная… Как солнышко взошло… Проходи-проходи, друг милый… Сколько ж мы не виделись?.. Ой, как давно… Какой гость… Какой гость… Бутылек искать, аль сам принес?..

— Не шелести, Хрящ. Я по делу, — остудил его Сергей, мрачно сдвинув брови. Вольно, по-хозяйски сел, закинув ногу на ногу и пристально, с надменным презрением оглядел хозяина.

— По делу так по делу, — засуетился Хрящ, всегда пугавшийся больше всего не ударов, не оскорблений, на которые он мог ответить, а вот таких презрительных взглядов, в них он нутром ощущал неодолимо-грозную силу и не мог ей противодействовать.

На столе появилась начатая бутылка водки, граненые стопки, широкая миска с вареной картошкой, огурцами, полбуханки хлеба.

— Я про бутылек так, для присказки… — начал оправдываться Хрящ. — У меня завсегда есть чем попотчевать хорошего человека… Не бедствую на воле, не бедствую. — Разливая водку, он по-лакейски пригнулся к Сергею, полюбопытствовал, хитровато щурясь: — Сам-то ты опять в ментах ходишь, али как?..

— Али как… — желчно ответил Сергей, раздвигая губы в злой улыбке.

— Хвалю, хвалю, — снова залебезил Хрящ. — Свой, значит… Со своим и говорить отрада… Ну, примем для начала?

Сергей резко хлопнул ладонью по столу.

— Не за этим пришел. Давай бумаги!

У Хряща отвисла челюсть, по вялым щекам пробежала легкая судорога. Он несколько раз закрыл-открыл рот, но слова не шли — внезапность ошеломила его.

— Ну! — угрожающе рявкнул Сергей.

— О-о-о чем ты, ми-милок? — заикаясь, начал приходить в себя Хрящ, — Ка-какие бу-бумаги?..

— Те, что взял в Сергиевом Посаде…

Наконец-то Хрящ справился с поразившей его неожиданностью, заюлил словами:

— Я? Взял? Да отродясь там не бывал… И ни про какие бумаги слыхом не слышал… На прихват берешь?

— Не темни, Хрящ! — Сергей по-прежнему был суров и холоден. — Ты же меня знаешь…

— Кто Волка не знает… — Хрящ постучал кончиком пальца по вмятине носа. — Знатную памятку ты мне оставил… Век не забуду… А вот чего хочешь от меня, в толк не возьму…

В комнате тихо, как привидение — и дверь не скрипнула, и ветхие половицы не отозвались — словно материализовался пучеглазый дед с вытянутым лошадиным лицом, на котором спала бессмысленная, почти идиотская улыбка. Подслеповатые глаза алчно вперились в бутылку водки.

— Хозяин пожаловал, — насмешливо представил его Хрящ и заметно приободрился, — глухой как тетерев, но по губам понимает, о чем говорят… Вот всегда так: только бутылку откупоришь — сразу учует… Нюх собачий!.. Ну ладно уж, чего стоишь, прими стопарик!

Шагнув к столу, дед схватил крючковатыми пальцами стаканчик и опрокинул его в рот. Проглотил водку жадно, с наслаждением. А потом несколько секунд недоуменно рассматривал опустевший стаканчик, точно ждал: вот-вот наполнится он снова. Стаканчик выскользнул из трясущейся руки на пол.

— Эх ты, растяпа! — забавлялся Хрящ. — Поднимай теперь!..

Дед неловко, задев плечом Сергея, опустился на корточки и тут же с кряхтением поднялся. В руке его был не стаканчик, а тот самый пистолет, который передал Сергею лейтенант Воронцов. Дуло пистолета, слегка подрагивая, смотрело на Сергея.

Хрящ развеселился:

— Ай да дед! Ай да щипач!.. Унюхал-таки пушку! Считай, вся бутылка теперь твоя…

Сергей обернулся на дверь. И дед невольно скосил туда глаза. Этого было достаточно. Не вставая со стула, Сергей резко ударил носком ботинка по запястью дряхлого щипача. Пистолет вырвался из его руки, описал на лету дугу и грохнулся на стол, отбив краешек миски. Стараясь быть невозмутимо спокойным, Сергей взял его и снова опустил в карман пиджака.

Это произошло так быстро, что Хрящ не успел даже шевельнуться, только заморгал ошалело. А дед, прижав к груди ушибленную руку, гнусаво и жалобно застонал.

— Не скули, сука! — ожил, взорвался злобой Хрящ. — А ну мотай отсюда!..

Дед попятился к двери, пропал так же внезапно и неслышно, как и появился.

— Ты не надо… не того… не думай зря, — униженно обратился Хрящ к Сергею, — Пошутил старый… Молодость вспомнил… Ну, бывает же…

Сергей встал, сказал хлестко тоном, не знающим жалости:

— Неси бумаги!

Словно боясь, что за этими словами последует выстрел, Хрящ метнулся в угол, вытянул из-под кушетки полиэтиленовый пакет.

— Вот они… Мне обещали за них пять кусков…

— Знаю, — оборвал его Сергей. — Собирайся. Поедешь со мной. Деда тоже прихватим…

В милиции их с нетерпением ждал Потапыч. Первым он пригласил Хряща и почти торжественно, вопреки своим старым правилам, начал с обвинения:

— Гражданин Лавров, вы подозреваетесь в убийстве Климова Константина Николаевича…

— Я… я… убил? — переспросил он осипшим голосом и сначала медленно, затем остервенело замотал головой, закричал отчаянно: — Не-ет! Не-ет! Не-ет! Я не убивал. Не убивал… Скажи, Волк, не может Хрящ пойти на мокруху… Не та масть у меня. Ну, скажи, скажи ему!

— Успокойтесь, гражданин Лавров, — на этот раз Потапыч воплощал доброту и великодушие. Он даже налил Хрящу стакан воды, — выпейте и успокойтесь…

К сожалению, факты против вас. Но если вы сможете их опровергнуть, мы будем рады… Успокойтесь!

Но Хрящ не мог успокоиться. Его тряс озноб: судорожно дрожали плечи, руки, зубы, а глаза, совсем остекленевшие, не видели предложенного стакана с водой.

Тем временем Потапыч осторожно показал Сергею фотографию Чугуева, зашептал в ухо:

— Весь день был на работе. Полное алиби — как тебе это нравится?

— Совсем не нравится, — тихо ответил Сергей. — Значит, поспешили мы?.. Надо было походить за Хрящом…

— А бумаги? Они могли уплыть… Нет, все правильно… А этот у меня расколется, как миленький… — И, повернувшись к Хрящу, спросил: — Ну, освоились с неприятным известием? Будем беседовать?

— Я не убивал, — упрямо повторил Хрящ. — Это он… Точно он… Крест…

Сергей хлопнул ладонью по колену, казня себя за тугодумие: крестики на записках совсем не крестики, а кличка — Крест!

— Фамилия? Имя? — потребовал Потапыч.

— Не знаю. Крест и все. Он у Графа на подхвате всю жизнь…

— А кто такой Граф?

Хрящ смотрел на потолок:

— О, этот высоко. Его никто не знает… Говорят только уважительно…

— Где вы познакомились с Крестом?

Хрящ, поняв, что попался и отпираться бессмысленно, обессиленно опустил голову на руки, заговорил, чуть ли не касаясь губами стола:

— В начале месяца позвонил… Сказал, что есть чистая работа… Встретились мы…

— Где?

— На Таганке, в сквере… Он сам подошел… Крестом назвался… Я слышал о нем. Большой авторитет… Дал пять стольников и попросил отвезти конверт в Сергиев Посад этому… Климову…

— Что было в конверте?

Хрящ молчал.

— Что было в конверте? — чуть повысил голос Потапыч.

— Деньги… Я по дороге открыл конверт.

— Зачем Крест посылал деньги Климову?

— Так он и не скрывал… Мать у Климова умерла… Чтоб памятник поставил… — Хрящ приподнял голову, прищурившись, глянул в сторону, словно что-то припоминая. — Крест приказал отдать конверт и ни слова — от кого и зачем… Отдать и смыться…

— Вы так и поступили?

— Да. Нашел Климова и отдал.

— Взаймы, — добавил с улыбкой Сергей.

— Все, что ли, тебе известно про меня, Волк? — вяло спросил Хрящ.

— Почти все.

— Ну, тогда зачем пытаешь?

— Хотим проверить, насколько вы правдивы, — сказал Потапыч, поднимая со стола фотографию. — Знаете этого человека?

— Знаю. Крест, — устало и безнадежно прозвучал ответ. — Его тоже повязали?

— Вопросы задаем мы, — впервые в голосе Потапыча пробилась строгость. — Что за человек этот Крест?

— Сказал, что в институте работает, ученый. Сам такой ласковый, обходительный, как эти очкастые в шляпах. Но я не поверил.

— Почему?

— Зычара он. Деловой из деловых… Большой авторитет имел в зоне. Сказывали мне.

— Сидели с ним вместе?

— Нет. Слышал я о нем много…

— А что вы сегодня делали в Сергиевом Посаде?

— Так он же и послал… Ночью позвонил, сказал, что надо сундучок с бумагами забрать… Он, мол, у Кости Климова или у его дружков. Пятихатку обещал, пятьсот, то есть… — Хрящ вдруг встревожился, тяжело и часто задышал. — Слушайте, начальники, понял, зачем он меня посылал… Не сундучок ему нужен был… А чтоб наследил я там… Вместо себя подставил… У-у, подлюга!.. А я-то, сивый мерин, поверил, клюнул на пустышку… — Он охватил голову ладонями, закрыл глаза и закачался из стороны в сторону… — Вы ж мне мокруху шьете… Не убивал я… Как зашел к этому, к Климову, в дом… Кровища кругом… Я как чумной оттуда… Был там, был… И следы оставил… Но не убивал я, не убивал!

Его снова охватил лихорадочный озноб. Только теперь он увидел стакан с водой и стал пить большими глотками, стуча стеклом о зубы.

— Когда ты выехал в Сергиев Посад? — Сергей вдруг поверил этому жалкому, трусливому человеку.

Хрящ поставил стакан, задумался.

— Утром. В шесть сорок…

— Кто-нибудь видел тебя в это время?..

— Тысячи людей на вокзале… Не то, знаю, не то… — Хрящ почувствовал, что ему помогают, замер, сосредоточенно поморщил лоб, воспроизводя в памяти злосчастное утро. Неожиданно лицо его расцвело. — Есть свидетель! Есть! Хозяин мой квартирный… Разбудил я его утром… Чайник поднял с плиты, а ручка, стерва, раскалилась. Ну и грохнулся он у меня на пол… Хозяин прибежал…

— Как же он услышал? — удивился Сергей, — Ты же сам говорил, что хозяин глухонемой…

— Глухонемой, глухонемой… — враждебно повторил Хрящ и замолк, отвернувшись.

— Продолжайте, Валерий Иванович.

— Нечего мне продолжать… Я все сказал… Сами разбирайтесь!

— А вы не могли сговориться со своим соседом?

— Не сговаривались мы, — поспешно вставил Хрящ без прежней враждебности.

— Прекрасно. Сейчас постараемся выяснить. — Потапыч приоткрыл дверь, сказал в коридор: — Зайдите, пожалуйста.

Медленно, пугливо озираясь и предлагая всем свою нелепо-восторженную улыбку, вошел в комнату дед, присел у дверей.

Потапыч обратился к нему:

— У нас к вам несколько вопросов. Позже будет более подробный разговор. Скажите, в какое время сегодня утром ушел из дома ваш квартирант?

Дед услужливо вскочил, замахал руками, выдавливая из себя глухие прерывистые звуки.

— Не мычи, паскуда, — рявкнул Хрящ.

Мгновенно пропала идиотская улыбочка. Лицо деда обрело осмысленное, сосредоточенно-тревожное выражение.

— Отвечайте! — приказал Потапыч.

Дед растопырил пятерню, как бы демонстрируя желтую ладошку, и загнул указательный палец на другой руке.

— В пять тридцать?

В ответ услужливое кивание.

— Второй вопрос. Вы знакомы с этим человеком?

Дед близоруко вгляделся в фотографию, которую передал ему Потапыч, и огорченно замотал головой, жалобно снизу вверх посмотрел на Потапыча.

— Спасибо. Идите. Я вас еще приглашу, — Потапыч пропустил деда, снова сказал кому-то, сидевшему в коридоре: — Теперь вы, пожалуйста…

В дверях появился Чугуев. Он весь полыхал гневом, казалось, с большим трудом сдерживал себя, чтобы не превратить в обломки всю мебель этого кабинета, все здание отделения милиции. Не поздоровался. Сел. Стал ждать, нервно постукивая по колену кончиками пальцев.

— Валерий Иванович, вы знаете этого человека?

Видимо, почувствовав, что гроза миновала, Хрящ самодовольно, как свой в этом кабинете, ухмыльнулся, раскинув руки по столу.

— Конечно. Это — Крест. Только прибарахлился, новенький костюмчик одел…

— Простите, вы обо мне? Я — Крест? — переспросил Чугуев. — Ну, знаете, есть предел всему. — Он повернулся к Потапычу: — Я официально заявляю: вы, гражданин майор, — слово «гражданин» он оттенил язвительно, — ведете себя по меньшей мере бестактно. И я вынужден буду обратиться…

— Не надо, не надо лишних слов, Захар Федорович, — по-доброму остановил его Потапыч. — Сейчас во всем разберемся.

Теперь уже Хрящ, пристально вглядываясь в Чугуева, недоуменно потирал щеку.

— Вроде он… И не он… Голос другой… И манеры другие…

— Так Крест это или не Крест? — нетерпеливо спросил Потапыч.

— Вроде не Крест… Но похож очень… Нет, не Крест…

— Что здесь происходит? — опять взорвался Чугуев. — Кто-нибудь мне объяснит наконец?

Потапыч тяжело вздохнул.

— Объясняю. Вы очень похожи на человека по кличке Крест. У вас нет братьев?

— Нет и не было, — все еще сердито произнес Чугуев, но заметно было, что гнев смирился, пробилось любопытство.

— Эх, дела наши тяжкие! — глянул Потапыч снизу вверх на Сергея, как бы предлагая разделить свою горестную озабоченность. И снова Чугуеву:

— Извините. Но мы обязаны были проверить. Теперь ясно, что по Москве гуляет ваш двойник. Только голос и манеры у него другие…

Хрящ торопливо добавил:

— Тот покорявистей будет, посутулистей.

— Еще «покорявистей», «посутулистей», — грустно повторил Потапыч. — Может, подскажете, кто это?

— Понятия не имею. — Ответ Чугуева прозвучал вроде бы искренне, даже сочувственно.

— Тогда спасибо, что согласились приехать. Сейчас вас отвезут обратно в институт.

Сергей вышел из милиции, сжимая в руке полиэтиленовый пакет. Ну, пожалуйста, Крест, посмотри в мою сторону, если ты здесь, вот они, рукописи академика Климова!

И двигаясь скудно освещенными улицами до самого входа в метро, он опять прямо-таки кожей ощущал сторонний взгляд. Боже мой, неужели ты рядом? Не упусти меня, очень тебя прошу!

Было восемь утра, когда Сергея разбудил телефонный звонок.

— Сережа, это я, — услышал он голос Беты. — Что у тебя новенького?

— Все старенькое, к сожалению.

— Мне можно приехать? — не спросила, а попросила без всякой надежды и тут же торопливо, как бы оправдываясь, добавила: — Хорошо-хорошо, все понимаю. Я забегу на полчасика, приготовлю вам какую-нибудь пищу и скроюсь. Договорились?

Сергей опустил телефонную трубку так бережно, точно она была из тончайшего, хрупкого стекла.

За столом, положив склоненную голову на ладонь, лейтенант Воронцов читал книгу.

— Что же вы меня не разбудили?

Упрек прозвучал довольно-таки сурово, и лейтенант, как бы принимая на себя вину, ответил уступчиво.

— Детектив классный попался. К тому же я на работе, а вы дома… — Он расправил плечи, посмотрел в окно. — Что-то гость наш запаздывает…

— Хорошо, если запаздывает, — заметил Сергей, в голосе его уже звучало примирение. — Есть хотите?

— Я только что молока выпил с хлебом.

— Тогда ложитесь спать. Ваше дежурство кончилось.

— Слушаюсь, Сергей Андреевич!

Он сбросил ботинки и, прикрывшись пиджаком, растянулся на диване.

Лишь теперь, накинув халат, Сергей окончательно осознал: Крест не пришел ночью. Почему? Неужели его испугал арест Хряща? Нет, такого коварного хищника ничем не остановишь на пути к своей добыче… Семья Стельмахов, Костя Климов… Шел напролом, дерзко и беспощадно… Очень, очень нужен ему сундучок с бумагами… Придет… Знает ведь, что все здесь у меня… Придет… Просто чего-то выжидает… Обязательно придет…

Появилось нетерпеливое желание понять, почему так страстно жаждет Крест заполучить сундучок Климова?.. Именно сундучок… Рукописи, так казалось Сергею, вряд ли могут представлять большую ценность — ведь большинство из них опубликованы.

Он выставил сундучок на стол и начал внимательно его осматривать. Гордая церковная утварь, покойная и вечная, поселяющая глубокое уважение к себе, как все, что принадлежит православному храму. Вероятно, из черного мореного дуба. Окована искусным мастером, даже гвоздиков не видно, крест медный наверху будто притянут магнитным полем.

Открыв сундучок, Сергей потрогал тонкие стенки — полсантиметра, не больше. Вес ему придают, очевидно, верхняя доска, что под крестом, нижняя — основание, на которой покоится весь сундучок. Они массивные, почти в два пальца толщиной. И мрачные, плотные, как вековые надгробные плиты. Верхняя доска даже чуть треснула по краю от долгого бытия. Но трещинка странная, очень уж ровная, как линейкой обозначена…

Сергей сунул в трещинку лезвие перочинного ножа, слегка повернул, и сбоку от верхней доски легко отошла тоненькая планка. Тогда он тронул ножом трещинку в другом месте: щель расширилась, теперь видны были на кромках два деревянных стерженька, крепившие планку, а посредине темнело прямоугольное отверстие. Крышка оказалась полая, с секретом.

Сняв планку и заглянув внутрь, Сергей увидел сбоку сложенные вдвое старые, уже ломкие, осыпающиеся с углов листы бумаги. Развернул. Письмо. Начиналось оно со слов «Сын мой!», а заканчивалось на середине двенадцатой страницы «Родитель твой, Петр Трубецкой».

Отложив в сторону письмо, Сергей перевернул сундучок, теперь он лег на стол медным крестом. И здесь щелка… Планка натужно скрипнула, но поддалась… Потайное дно скрывало три толстые тетради, тоже ветхие, скореженные от старости. Он полистал одну из тетрадей. Какие-то научные исследования, видимо, математические: рукописный текст часто перемежался цифрами, формулами. Почерк четкий, каллиграфически строгий, с буквами ять, ерь, ижица — так писали в старину.

Так вот за чем охотился Крест!

Сергей снял с письменного стола телефон и, расправляя сзади длинный шнур, тихонько, чтобы не потревожить Воронцова, отнес его на кухню. Набрал номер и стал терпеливо ждать, вслушиваясь в долгие гудки.

— Алябин, — раздался, наконец, в трубке недовольный голос.

— Как хорошо, что я вас застал, — торопливо сказал Сергей. — Мне нужна ваша консультация… Я нашел такое… такое… В общем, только вы можете квалифицированно оценить, что это такое… Вас не затруднит приехать ко мне домой?

— Сейчас? Срочно? Если очень нужно…

— Очень нужно…

— Через часик буду… Вы, кажется, живете на том же этаже, где и Климов?

— Да.

Вернувшись в комнату, Сергей долго перелистывал, рассматривал, ощупывал ветхие тетради. Ничего нового они ему не открыли. Потом взял письмо Петра Трубецкого, положил перед собой и начал читать:

Неверующему человеку редко, да и то в легкой призрачной дымке представляется конец собственного пути. Даже на похоронах близких, искренне страдая, он невольно замечает качающуюся на ветке ворону, грязь, прилипшую к сапогам могильщика, фотографию привлекательной девушки на соседнем памятнике. Заложенный добрым абсолютом инстинкт отгоняет всякие приходящие мысли о страшной необходимости самому уйти без следа, поддерживает неистребимый оптимизм, будто впереди столетия.

Далекая, ушедшая в небытие жизнь старца, на какое-то время приблизившись к Сергею, вызвала у него грустное чувство краткости земного существования. Лишь в подсознании смутно всколыхнулась горечь от людской несправедливости. Судьба старого инока напомнила ему древнюю мудрость. Человек появляется в этом мире со сжатыми кулаками, с пронзительным криком, как бы грозя завоевать все вокруг, а уходит почти всегда с раскрытыми ладонями: смотрите, мол, я ничего не уношу с собой, все оставляю людям.

Горестное раздумье Сергея прервал телефонный звонок.

— Не пришел? — начал с вопроса Потапыч.

— Не пришел.

— О, черт! Я так и знал. Ну и работка у нас с тобой, будь она проклята…

— Опять плохое настроение? — осведомился Сергей.

— Спрашиваешь! Три часа начальство меня носом о стол, носом о стол… Прикажешь улыбаться после этого?.. Справедливо тыкали — что тут говорить! Виноват я… А как найти Креста — ума не приложу… Все концы обрезал, ни одной зацепочки не оставил. Знаешь, чем меня добили? Сообщение начальник прочитал: Хрящ утром найден в Москве-реке у Химок с проломленным черепом…

— Как? Ты отпустил его? — поразился Сергей.

— Отпустил. Вчера после допроса. Решили мы тут, что лучше последить за ним, может, наведет на Креста… А он пришел домой и пропал… Все обшарили… Только через чердак по пожарной лестнице мог смыться… Вот такие у меня дела…

— Опять кастет?

Потапыч обреченно выдохнул:

— Кастет, будь он неладен… — После непродолжительной паузы спросил без всякой надежды. — Ну что будем делать, Сережа? Хоть ты подскажи… Мы тут план разработали, ребят во все концы разослали… МУР подключился… Да что-то веры у меня нет… Ох и хитер стерва, точно с другой планеты прилетает и тут же улетает…

— Что тебе делать — не знаю, — ответил Сергей. — У вас план разработан. А мне остается одно — ждать.

— Все надеешься?

— Не надеюсь, а верю. Я в сундучке тайник обнаружил. Нашел старые тетради с научными работами и письмо графу от отца.

— Нашему Графу?

— Похоже…

— Ты гений, Серега! Так думаешь, Крест придет?

— Думаю.

— А в письмеце этом никаких для нас тропочек не раскрыто?

— С тех пор все тропочки заросли. Оно написано лет тридцать назад, не меньше..;

— А, понятно… — В голосе Потапыча отразилась полная безнадежность. — Ну, ждите… Кстати, у меня к тебе один вопросик есть. Не скажешь, куда Бета повезла Глафиру Николаевну?

— Как повезла? Когда!

— На машине. В восемь двадцать. От ворот твоего двора…

— Ничего не понимаю, — забеспокоился Сергей. — Объясни подробнее.

— Да я все вроде сказал… Мы одного парня там на всякий случай поставили для наружного наблюдения. От него депеша и пришла. Номер машины ее. Беты… А Глафиру он опознал по фотографии…

— Вот так новость! — Сергей все еще не мог поверить услышанному. — Она позвонила мне в восемь утра и сказала, что заедет на полчасика… Потапыч, это мне не нравится…

— Мне тоже… Жаль, я поздно узнал. Ну да ничего, сейчас буду принимать меры. Разыщем твою Бету, не волнуйся.

Скрипнули диванные пружины. Это лейтенант Воронцов сбросил ноги на пол и, пытаясь освободиться от сонной скованности, энергично замотал головой.

— Что-то случилось?

— В восемь двадцать Бета повезла куда-то Глафиру Николаевну, — сообщил Сергей.

— Не беда. Сейчас вернется… — Но увидев, как помрачнел Сергей, добавил другим, озабоченным тоном: — А сейчас одиннадцать? Да, многовато… Может, дорога неблизкая…

Сергей ничего не ответил. Он стоял, навалившись плечом на косяк двери.

— Послушайте, Воронцов, — наконец произнес он глухо, сдерживая эмоции, — не согласитесь ли вы на одну недозволенную операцию?

— Недозволенную законом? — уточнил тот. — Соглашусь. Знаете, когда долго живешь в законе, как в загоне, очень-очень хочется его нарушить… Потапов не узнает?

— Да ну его к дьяволу, вашего Потапова! — не сдержался Сергей.

— Отлично! Я готов!

Воронцов спрыгнул с дивана и вытянулся по стойке «смирно».

Легонько стукнув кулаком в плечо лейтенанта, Сергей признательно заметил:

— А ты, видать, хороший парень, Воронцов!.. — И тут же пояснил: — Надо осмотреть квартиру академика Климова…

— Это та, что напротив?

— Она самая.

— Секундочку… — Воронцов крутанулся волчком на одной ноге и протянул Сергею руку. На ладони лежала связка отмычек, — К вашим услугам. Я всегда вооружаюсь до зубов, когда собираюсь на дело…

Климовский замок долго не поддавался. Воронцов ворчал сердито, как матерый взломщик:

— Что за агрегат они врезали… Никогда с таким не работал…

Наконец что-то внутри покорно щелкнуло и дверь открылась.

— Прошу вас, — пропустил он вперед Сергея. — Я так понимаю, что мне, как младшему по званию, надо стоять на стреме. — И он направился в комнату Глафиры Николаевны, к окну, что выходило во двор.

Сергей решил начать со спальни академика. Заглянул под широкую деревянную кровать — нетронутая пыль лежала там заметным слоем, осмотрел все, что было в тумбочке, на этажерках, в шкафах, осторожно перебрал книги на широких застекленных полках, ощупал, даже простучал стены и пошарил рукой за батареей парового отопления.

В гостиной, той самой, где Климов принимал своих гостей, он начал осмотр с ящиков письменного стола. И сразу же нашел заплесневелую тетрадь, схожую с теми, что хранились в тайнике сундучка. Несколько первых страниц были грубо вырваны, на оставшихся отдельные строчки и слова подверглись старательной учительской правке: зачеркнуты одни, а вверху написаны другие (вместо «зрят» — «видят», вместо «тяжело» — «тяжелее», вместо «бремена» — «бремя»), везде тщательно вымарана устаревшая «ъ». Дальнейшие поиски ничего интересного не открыли, и Сергей двинулся к Воронцову, в спальню Глафиры Николаевны.

— Я одним глазом глядел в окно, — спешно сообщил Воронцов, — а другим шарил по комнате. Откройте шкаф, и вам сразу все станет ясно.

В бельевом шкафу Глафиры Николаевны одиноко болталась пластмассовая вешалка, а внизу грудой дыбились пустые коробки из-под обуви.

— Смылась хозяюшка, сделав сиротой своего родного братца… — развлекался Воронцов.

— Помолчи! — прервал его Сергей. Глухое беспокойство вдруг переросло в нервозность. Дыхание сбилось, как после сильного удара, в голове вспыхнул жар. Разрозненные мысли, точно перепуганные рыбьи стайки, носились суматошно и неуловимо.

Присев на кровать Глафиры Николаевны, он закрыл глаза и начал про себя медленно, упрямо выстраивать успокоительные фразы: «Спокойно, спокойно… Сейчас разберемся… Все по порядку… Спокойно… Прежде всего… Я нашел еще одну тетрадь… в столе академика Климова… Это значит… Что это значит?.. Сундучок, тетради, письмо принадлежат Климову… Стоп!.. Убил своего сына?.. Плохо вяжется, но может быть… Допустим… И в то же время Климов во Вьетнаме… Так ли?.. Проверить, еще раз проверить… Если он там, то не убийца, если там, то — не Граф… Заколдованный лабиринт… Все надо выяснить заново…»

Кажется, ему удалось справиться с неожиданным нервным срывом. Он поднял глаза на притихшего у окна лейтенанта.

— Ты не сердись на меня, Воронцов.

— Что вы, что вы, я понимаю…

Куда уехала Глафира?.. Вероятнее всего, на дачу… Но почему тогда она забрала из шкафа все вещи, даже зимние?.. Уехала надолго… Или навсегда? Даже не дождалась своего родного брата?.. Родного? Тоже — вопрос… Но если она уехала с Графом, или Крестом, то, выходит, они потеряли интерес к сундучку?..

Этого быть не может… Остановиться у самой цели, когда позади такой кровавый путь?.. Нет, Крест еще нам представится… Просто он заблаговременно прячет свою сообщницу… А Бета? Зачем она куда-то повезла Глафиру?.. Пожалуй, тут все ясно. Та попросила, нужно, мол, срочно, выручи… Как тут откажешь, тем более соседке… Бета скоро приедет…

Сергей легко поднялся, точно сбросил, наконец, с плеч надоевший груз.

— Пойдемте отсюда, Воронцов!

Тот согласно кивнул, двинулся следом.

— Я догадываюсь, о чем вы размышляли, — сказал он, снова удобно устроившись на диване, — но разрешите и мне одну маленькую версийку добавить. Необычную, учтите…

— Конечно. Слушаю вас.

— Только обещайте, что не обидитесь. Примите ее хладнокровно как оперативник, а не как…

— Говорите!

Воронцов глянул на Сергея внимательно, точно желая удостовериться, что тот принял все его условия.

— Вы познакомились с Бетой после пропажи сундучка?

— Да.

— Она интересовалась делом об убийстве Стельмахов?

— Очень…

— Вы уверены, что тот человек, которого она называет своим отцом, действительно ее отец?

— Во всяком случае, так она мне сказала… — И тут до него дошло: — Ох, как вы круто повернули…

— Простите, вы обещали мне…

— Хорошо-хорошо, — согласился Сергей. — Что дальше?

— Дальше — вывод. Поймите, я не садист, но сейчас буду вынужден сказать нечто очень неприятное…

— Не надо. Я понял. Вы считаете, что она давно была знакома с Глафирой Николаевной, а может быть, и с этим Крестом… И нам уже не следует ждать возвращения ни Глафиры Николаевны, ни Беты… Так?

— Примерно. Но я не считаю, а высказываю предположение… Да и доказательств у меня пока нет.

— Как одну из версий я могу это принять, — спокойно заметил Сергей, — но поверить в это невозможно. В вашем предположении может быть и еще один любопытный вывод: Крест убрал женщин, значит, скоро сам явится сюда за сундучком…

— Я бы по-другому…

Но Воронцову не дал говорить телефонный звонок.

— Сереженька, очень волнуюсь, как ты там… — услышал Сергей, и добрая теплота затопила его, он даже опустился на стул расслабленно и облегченно. — Меня Глафира Николаевна попросила…

— Откуда ты звонишь?

— С кольцевой дороги… Алло, алло, Сереженька, я тебя не слышу… У меня только одна пятнашка… Алло…

— Куда ты едешь?

— Алло, алло, Сереженька… Я скоро вернусь, понял меня?.. Я скоро вернусь…

— Куда ты едешь? — крикнул в трубку Сергей, но в ответ посыпались короткие гудки…

— Вот так умирают версии, — назидательно произнес Сергей. Хотел добавить: «нелепые версии», но сдержался, чтобы не обижать парня.

— Да, звонок Беты кое-что меняет, — отозвался с дивана Воронцов, — Но связь неожиданно прервалась, и вы не узнали, где она находится…

— На кольцевой дороге.

— Колечко немалое…

— А ты когтистый, Воронцов!

Сергей придвинул к себе телефон, набрал номер.

— Да-а… — прозвучал отзыв угрюмо, гулко, как из берлоги.

— Скис, Пинкертон? Принимай новости. Мнимая Глафира Николаевна уехала, забрав все свои вещи.

— Не выдержали? — сердито упрекнул Потапыч. — Забрались в ее обиталище?

— Да. Но по моей инициативе… Бета позвонила с автомата у кольцевой дороги, сказала, что скоро вернется.

— Маловато.

— Что же поделаешь… У меня к тебе очень важный вопрос, Потапыч. Ты убежден, что Климов во Вьетнаме, а не в Москве?

— Как в том, что я разговариваю с тобой. При мне говорили с Ханоем… Есть сомнения?

— Я нашел еще одну тетрадь в его письменном столе… Такую же, какие были в сундучке…

— Вот черт! — воскликнул Потапыч. — Так Граф он или не Граф? Представляешь, предо мной лежит двадцать шесть дел на двадцать шесть бывших осужденных по кличке Граф. В возрасте от сорока до семидесяти лет. Никак не могу вычислить нашего… А вот о Кресте никаких сведений нет…

— Не вешай носа, Потапыч, — решил подбодрить его Сергей. — Будет в твоей отчетности стопроцентная раскрываемость.

— Смеешься? — не принял дружеской поддержки Потапыч. — Стопроцентная раскрываемость может быть только на острове, где живут трое. Один убил другого, а третий знает, кто убийца.

— Старо, Потапыч.

— Старо. Но успокаивает…

Из прихожей донесся мелодичный звонок.

— Кажется, к нам гость, — сказал Сергей.

— Слышу. Ни пуха вам…

Но это был Алябин.

Он вошел белозубый, с ямочками на холеных щеках и ровной серебристой волной на волосах. В его раскованных движениях была уверенность, даже легкая бравада, лишь глаза таили, но не могли скрыть застывшие искорки то ли тревоги, то ли интереса.

— Я к вашим услугам, друзья мои, — сказал он, кивнув и Сергею, и Воронцову.

Сергей провел его в комнату, предложил сесть.

— Это что, сундучок Николая Николаевича? — восхищенно спросил профессор.

— Да. Узнаете?

— Конечно. Злополучная пропажа, из-за которой нам всем здорово попало.

— И который унес уже пять человеческих жизней, — добавил Сергей.

— Что вы говорите? Какой ужас!

— Так вот в этом самом зловещем сундучке, — начал пояснять Сергей, — были обнаружены три странные тетради, четвертая такая же тетрадь находилась в письменном столе академика Климова. В них научные работы по математике… Очень прошу вас ознакомиться с ними хотя бы бегло и по возможности дать устное заключение. Нас интересует, какую ценность представляют эти работы, когда они написаны, ну, может быть, вы даже скажете, кто автор…

— Польщен, польщен доверием, — степенно произнес Алябин, придвигая к себе тетради. Теперь на лице его отражалась торжественная озабоченность: ему одному — никому больше — доверили открыть чрезвычайно важную тайну.

Он листал тетради долго, часа полтора, сначала восклицая: «Любопытно!.. Очень любопытно!», затем примолк, насупился. Захлопнув внезапно последнюю тетрадь, снял очки, устало потер пальцами переносицу и обратился к Сергею:

— Уважаемый Сергей Андреевич, вы представили мне для изучения нечто совершенно неожиданное… Я ошеломлен… Я потрясен… Но не обессудьте, пока я вынужден ответить на все ваши вопросы молчанием… Да-да, молчанием… Первые предположения столь абсурдны и дики, что мне совесть не позволяет делать окончательные выводы без должной проверки. Без консультации с коллегами…

Он подтянул к себе телефон, явно волнуясь, набирал номер.

— Ксаночка, а Гусев и Самохвалов у себя?.. А, совещание?.. Очень хорошо… Я через часик буду в институте… Если они раньше закончат, пусть меня подождут… Скажите, что дело срочности и важности чрезвычайной… Еще напомните мне, пожалуйста, до какого часа работает наша библиотека… Прекрасно, я успею…

Закончив телефонный разговор, он снова повернулся к Сергею:

— Скажите, мне будет позволено взять на время одну из этих тетрадей? Лучше вот эту, что найдена в столе Николая Николаевича…

— Позволим? — спросил Сергей Воронцова.

— Думаю, можно, — ответил тот, заинтригованный словами профессора.

Алябин встал, почтительно раскланялся. Но у дверей, словно что-то вспомнив, остановился.

— Еще раз прошу прощения, что пока ничего не могу сказать… Я и не подозревал, что встречусь с таким поразительным явлением… Знаете… — Было похоже, что он мучительно думает, чем бы оправдать свой отказ. — Знаете, какая страшная болезнь поразила наше российское общество? Чувство самосохранения… Каждый спрятался в скорлупу своего собственного «Эго» и сидит там, дрожит, творит втайне свое маленькое дельце… Произнесенные речи, написанные статьи — это надводные пузырьки, которые лопаются и пропадают бесследно… А свое главное каждый человек прячет в глубине… А что там, в глубине, никому неведомо. Так и здесь, — он поднял руку с тетрадью Климова, — только одни пузырьки… Поймите меня правильно, не осуждайте за уход от ответа. А болезнь эта, которую я назвал «чувство самосохранения», пострашнее проказы или СПИДа, поверьте мне…

Когда за Алябиным закрылась дверь, Воронцов недоуменно спросил:

— Что же он нашел в тетрадях?

— Не знаю, — холодно ответил Сергей, глянув на часы.

Заметив, куда был брошен настороженно-пристальный взгляд Сергея, Воронцов, чтобы отвлечь его, заговорил глубокомысленно, никому не адресуя свои слова:

— Самое противное в этой жизни — ждать. И обидно, что не ведаешь, кто придет первым: добрый человек или злой… Вот так всю жизнь — чего-то ждешь, ждешь… Так и складывается она из постоянного ожидания…

Но Сергей ничего не слышал. Новый прилив жаркого возбуждения охватил его, и мучительно терзал один-единственный вопрос: почему нет Беты?.. Любое суждение о ее соучастии отбрасывалось им сразу же как нелепое, дикое, абсурдное…

— Не надо так. Еще есть время. — Воронцов стоял рядом, рука его легла на плечо Сергея.

— Да, впереди целый вечер…

Жгучее раздражение от собственного бессилия, от непонимания происходящего, от изнуряющего ожидания мгновенно взъерошило, возбудило Сергея, толкая к немедленным действиям… Но он сознавал с досадой и стыдом, что не знает, как поступить, куда направить свою бунтующую энергию…

В памяти всплыл неясный, уже затухающий отзвук чего-то весомого, значительного, бегло мелькнувшего и пропавшего бесследно совсем недавно… Что это было? Сергей силился вспомнить и не мог…

«Это» всплыло неожиданно. Он схватил письмо Петра Трубецкого и начал быстро перебрасывать страницы.

— Послушайте, Воронцов! — возбужденно позвал Сергей. — Я прочту вам кое-что из этого письма. Вот: «Посылки твои и деньги я бедным раздавал. Мне они ни к чему, я привык жить в аскетизме. Крест же большой серебряный, что немой мальчишечка от тебя привез»… Подчеркиваю, Воронцов: «немой мальчишечка». «Немой», поняли?

— Вы думаете, что это тот самый Немой, которого вы привозили вчера?

— Не думаю, а уверен. Он — давняя «шестерка» Графа… У него жил Хрящ! Он должен знать Графа!.. Он должен знать Глафиру!.. Он должен знать Креста! Он должен знать, почему не возвращается Бета!.. Я еду к нему!

— Подождите! — остановил его Воронцов. — Это следует обсудить с Потаповым.

— Некогда обсуждать!

Но пока он втискивал тетради в нижний тайник сундучка, Воронцов дозвонился до своего шефа и после короткого разговора передал трубку Ильину.

— Сережа, ты можешь подождать до завтра? — устало спросил Потапыч.

— Нет. Еду сейчас. Мы с тобой и так слишком долго выжидали.

— Это верно. Но я не хотел бы тебя подвергать риску. Дело в том, что Немой оказался говорящим.

— Не понимаю…

— Он по нашему ведомству ни разу не проходил, поэтому никаких материалов на него у нас нет. А вот участковый сообщил про него много любопытного. Немой по воровской масти щипач, чистил карманы на вокзалах, в очередях. Попадался всегда на мелочах — отпускали. Потом его в армию призвали. Но он дезертировал. А чтоб от военного трибунала уйти, прикинулся глухонемым. Говорил, что оглушило взрывом снаряда. Так и провел врачей… Домой вернулся. Женился. Через год жена ушла. Она подтверждает, что он прикидывался глухонемым — до сих пор живет в страхе, боится трибунала… Получается, сам себе приговор вынес. Всю жизнь притворяется и дрожит…

— Короче, — поторопил его Сергей.

— Совсем кратко: я еду с тобой.

— Не надо. Ты — официальная власть, законным путем идти дольше… А мне надо быстро. Там Бета…

— Ясно — тебя не убедишь, — заключил Потапыч. — Тогда знай, что в ста метрах от дома Немого стоит черная «Волга». Там будут знать, что ты идешь к Немому… Да, забыл, передай Воронцову, что его последняя версия — пустышка.

— Это об отце Беты? — уточнил Сергей.

— Он и с тобой поделился? Ну и психолог. Ох, я ему при встрече… Да, об отце. Он чист. Так что, вероятно, не Бета увезла Глафиру, а Глафира Бету…

— Тем более мне надо спешить…

У самых дверей его остановил Воронцов.

— Извините. За эту версию… но ведь…

— Не вини себя. Мы должны все учитывать… — ответил Сергей, открывая дверь…

— И еще одно… — замялся Воронцов, — Сюда уже, наверное, никто не придет… Поэтому возьмите с собой. — Он протянул тетради Трубецкого, — Я думаю, вам без них могут не открыть дверь. А если что — у нас в запасе еще одна, которую взял профессор Алябин.

Сергей принял тетради, признательно глянув на лейтенанта.

— Спасибо, Воронцов. Я об этом не подумал…

Немой встретил его приторной улыбкой, которая, видимо, снималась с лица лишь большой бедой или глубокой озабоченностью. Приглашая Сергея купечески любезными движениями в свою комнату, обставленную ветхой мебелью, и усаживая на кривобокий стул подле старомодного, выпущенного, наверное, лет пятьдесят назад радиоприемника на толстых угловатых ножках, он дышал часто и взволнованно, как пес, заждавшийся хозяина. Подбежал к серванту, где треснутое стекло было заклеено полоской лейкопластыря, показал крючковатым, желтым от табака пальцем на чайную чашку — глянул в Сергеевы глаза подобострастно, потом на тонконогую рюмку с голубым ободком — опять полный надежды и признательности взгляд.

Но Сергей демонстративно отвернулся, потер рукой щеку, нарочно, чтобы скрыть от Немого движения губ, и сказал развязно, с грубой жестокостью, как говорили раздраженные паханы в зоне:

— Слушай, падло, не пяль свои беки. Я все про тебя знаю. Ты и слышишь, и говоришь!

Обернулся: на лице Немого цвела все та же по-идиотски счастливая улыбка. Неужели глух? Может, не об этом старике говорил участковый?.. Но решил продолжить тем же презрительным тоном:

— Ты что, сопляк, думаешь буду с тобой разводить толковище?! Мне нужен Граф. — Улыбка не гасла. Тогда Сергей с привычной небрежностью, как пачку сигарет, достал из кармана пистолет. — Ты что, меня за фраера держишь? Повторяю: мне нужен Граф! Считаю до пяти и стреляю. Раз…

Немой заюлил, задвигал губами. Играл выразительно, как профессиональный мим, и Сергей все понимал: я не слышу… Что вы от меня хотите? Зачем вы пришли ко мне? Вы, наверное, ошиблись… Сжальтесь над стариком…

— Два!

Сергей включил радио. Нет, не безмолвная часть интерьера — работает, услаждает глухаря! В комнату ворвалась опереточная музыка. Он усилил звучание, поднял пистолет и, почти не целясь, выстрелил в тонконогую рюмку. Она исчезла. На стекле серванта, рядом с куском лейкопластыря, появилась дырочка с мелкими густыми лучиками.

Гнусная улыбочка перестала жить, застыла, как на фотографии…

— Три! — крикнул Сергей и направил пистолет на Немого.

Секунда не пролетела, как тот рухнул на колени и заговорил, завопил сбивчиво:

— Нет… Нет… Нет… Я старый… Пожалейте… Не знаю никакого Графа.

Голос у старика оказался молодым и звонким, не огрубел от времени, от пьянства, от табака.

— Четыре! — прозвучало равнодушным приговор…

— Я позвоню… позвоню, — заторопился старик, обмахиваясь руками, как от налетевших пчел. Подбежал к полинявшему дивану, отбросил пышную подушечку, — оказывается, под ней, в самом уголке прятался серенький телефон.

Улыбка отпала, губы безвольно подергивались. Дрожали и пальцы. Все время опасливо поглядывал на Сергея: то ли выстрела боялся, то ли, что подойдет, подсмотрит набираемый номер.

Потом, прикрыв костлявой рукой подбородок, нос, часть трубки, он долго и жарко шептал что-то…

Сергей приглушил опереточную мелодию, сказал повелительно:

— Я хочу с ним говорить…

Не отрывая трубку от уха, Немой услужливо закивал. Теперь он выслушивал какие-то указания, трусливо поддакивая.

— Так… Так… Понятно… Так… Они хотят поговорить с вами… Так-так… Сейчас передаю.

Сергей подошел, отогнал движением пистолета Немого, подождал, пока тот не присел возле приемника.

— Здравствуйте, Граф. Я давно ищу встречи с вами.

— И я. Признаться, очень хотел бы вас увидеть, уважаемый Сергей Андреевич, — раздалось в ответ. — Но к вам, согласитесь, не подойдешь. Вас так старательно охраняют… А поговорить нам надо. У нас с вами много общего, мы бы поладили, уверен. Я, например, всегда к вашим услугам. Только прикажите…

— Бета у вас? — прервал его Сергей.

— Не беспокойтесь о ней. У нас, сидим, пьем чай, мило беседуем… Хотели вам позвонить, но передумали. Вы поймите нас: противно и оскорбительно говорить с любимым человеком по телефону, который прослушивается официальными органами… Приезжайте-ка лучше вы к нам. Славно посидим вчетвером за самоваром… Да, захватите с собой те тетрадки из сундучка, будьте любезны. Если вас не затруднит, конечно. Это роковые тетрадочки, скажу я вам. Они могут даровать славу и казнить смертельно…

Сергей сжался, казалось, в последнем, отчаянном усилии, пытаясь укротить рвущийся наружу гнев. Невыносим был этот омерзительно ’ мертвый голос, эта улыбка, опять повисшая на лице Немого, теперь уже злорадная, все предвидящая…

— Передайте ей трубку, пожалуйста…

— Конечно, конечно… Веточка, милая, тебя…

Болью пронзили его услышанные слова:

— Сереженька, милый, я…

И тут же прервал их, вторгся масляно-ледяной речитатив Графа:

— Мы все вас ждем, уважаемый Сергей Андреевич. С тетрадями. Кстати, где они, у вас дома?

— Нет. Со мной.

— С вами… Странно… Но я вам верю…

И короткие гудки прервали связь своей оскорбительной монотонностью.

Немой привстал, все так же злорадно улыбаясь:

— Идем?

— Да.

— Сначала покажите…

Сергей откинул полу пиджака, продемонстрировал выступающие на треть из кармана тетради.

— Чудненько… Идем! — К Немому вернулась прежняя доброжелательность.

Они вышли на лестничную площадку. Дед захлопнул дверь и стал спускаться вниз по ступеням. «Надеюсь, увидят ребята, не пустят нас», — подумал Сергей о тех, кто сидел в машине.

Но дед все предусмотрел… Он открыл ключом дверь квартиры первого этажа, прошел через крохотную прихожую в кухню и растворил окно.

— Лезьте первым, — сказал он тихо. — А мильтоновский тырхун с вертуном[70] пусть стоит, где стоял…

Сергей выпрыгнул из окна на зловонную мусорную кучу и двинулся, подталкиваемый дедом, меж двух кирпичных заборов во двор соседнего дома.

Путь продумал дед скрытный. Дворами, подъездами, узкими переулочками… Минут пять они сидели под лестницей какого-то старого дома: дед прислушивался, не идет ли кто следом, потом за трухлявым забором выкурили по сигарете. Наконец, пройдя вдоль стены многоэтажного дома к неприметной скамеечке, сели.

Дед заявил деловито:

— Рано пришли… Подождем… Надо, чтоб стемнело…

Сергей ни о чем не расспрашивал его, зная, что не получит нужного ответа.

Когда сумерки заползли во двор, а в окнах начали зажигаться огни, дед привстал, еще раз огляделся, медленно вертя головой, и толкнул Сергея.

— Пора… Тут рядом…

Но «рядом» оказалось совсем не то, что предполагал Сергей. Их ждали красные «Жигули». Дед произнес коротко, неожиданно твердо:

— Влезай!

За рулем спиной к Сергею неподвижно сидел человек. Видны были его прилизанные волосы да непомерно длинные уши.

— С Богом! Трогай! — теперь уже приказал дед.

Машина стала медленно выруливать к раскрытым воротам. Ветвистыми московскими улицами добрались до Белорусского вокзала и выехали на Ленинградский проспект. Миновали Сокол, помчались к Химкам, но неожиданно за мостом через Москву-реку машина свернула направо. Долго виляла по узким ухабистым дорожкам, пока не остановилась на маленькой полянке, окруженной безликими деревьями.

— Вылезай! — обрадованно выдохнул дед.

Сергей вышел из машины. Темнота поглотила все вокруг, только в одной стороне сквозь густые заросли видны были играющие на реке блики от недалеких городских огней.

Рядом вырос парень с длинными ушами — они четко прорисовывались в темноте.

— Тетрадки давай!

Сергей отступил на шаг.

— Я отдам их Графу.

Парень выругался. В руке его блеснул нож.

— Жизнь не дорога?.. Ну!

Обожгла мысль: здесь же, в Химках, нашли Хряща с раздробленным черепом. И Сергей нырнул вперед под правую руку ушастого парня, державшую нож, схватил ее чуть выше локтя, выпрямился и перебросил через спину уже беспомощную, тяжелей дышащую массу. Ушастый, перевернувшись в воздухе, грохнулся на землю, снизу донесся сдавленный протяжный стон.

— А со мной не хотите познакомиться?

Глаза привыкли к темноте: метрах в трех от Сергея коренасто высилась фигура точь-в-точь, как на рисунке Виталика: черный человек в агрессивной позе гориллы! Только под опущенной правой рукой не четыре точки, а силуэт пистолета…

Говорил спокойно-спокойно, будто за вечерним чаем:

— Зачем же так грубо?.. Ручки поднимите… Повыше… Хорошо… Немой, возьми у него волыну…

Сзади в карман пиджака Сергея скользнула рука. Вытащив пистолет, Немой ликующе захихикал.

— Увлеклись вы, дорогой приятель, — дружески, сочувственно сказал незнакомец. Нет, это был не Чугуев, внешность его, а голос — другой. — На нас выходить нельзя. Это опасно, смертельно опасно… Представляете, ваши соратники почти сорок лет, иногда два-три раза в год, начинают меня разыскивать, заводят папки под названием «Дело номер…». Но так и не знают, кто я, как выгляжу… А вы возомнили, что нет для вас закрытых дверей… Молодость… Наивность…

Его дружеский тон вселил в Сергея опасение: этот человек не сочувствовал, не сожалел, он наслаждался каждым произнесенным словом и не говорил, а урчал, как хищник, зажавший в когтистых лапах парализованную страхом жертву.

— Жаль, что меня не знают. Но что поделаешь, известность приносит или славу, или кладбищенское бесславие… Мне ни то, ни другое не подходит… Предпочитаю устно дарить визитные карточки своему очередному поклоннику, навсегда прощаясь с ним. Будем знакомы: Крест. Уверен, в ваших кругах эта кличка очень популярна… Когда мне было…

Но он не успел договорить. Чуть согнув ноги в коленях, спружинив, Сергей прыгнул вправо, упал и покатился сброшенным бревном к прибрежным кустам. Перекатывался быстро, пока не ударился о ствол дерева, поднялся и, превозмогая боль в боку, нырнул в заросли кустов.

Ночь взорвал запоздалый грохот выстрела. Где-то рядом озлобленной осой просвистела пуля. Сергей замер в ожидании, мгновения замелькали, понеслись, ощутимые, живые, но второго выстрела не последовало.

— Тащи фонарик! — заорал Крест.

Как эхо откликнулся испуганный дискант Немого:

— Кончать его надо…

— Не учи, глухарь, сам знаю…

Медленно, обливаясь потом и увязая в песке, пополз Сергей дальше, туда, где, казалось, кусты переплелись темной стеной. Метрах в десяти от него вспыхнул фонарик. Было видно сквозь ветви, как светлый круг пытливо высвечивает, ощупывает все, что скрывала ночь, постепенно удаляясь. Сергей остановился, сел на песке, широко раскинув ноги. Дыхание выровнялось, поутихла боль в боку, лишь угнетала внезапно нахлынувшая испарина — по лицу противно скользили капли пота, рубашка приклеилась к телу. «Поищите, поищите меня, следопыты, а пока я немножко отдохну… Только далеко не уходите, вы мне тоже нужны…» Сергей понимал, что без Немого ему не выйти на Графа. А выходить надо. Там Бета…

Нетерпеливая внутренняя энергия подняла его, и он, крадучись, двинулся обратно. Осторожно раздвинул густой куст, знакомый куст, за который нырнул после того, как ударился о дерево. Никого. Лишь забытая машина маслянисто поблескивала в ночи. Видимо, они рыщут по берегу…

Толстые тетради оттягивали полу пиджака. Неподалеку от машины темнел осевший в песок деревянный ящик. Сергей потянул его за трухлявый липкий угол: ящик податливо выполз и осел, скрыв под собой тетради.

Все еще не решив, что делать дальше, обошел машину, хотел открыть дверцу, но что-то остановило его, насторожило — то ли шорох потревоженного песка, то ли чье-то затаенное дыхание. Обернулся. В этот миг на голову обрушился ослепляющий удар и нестерпимо горячий поток унес его в кромешную тьму, ту самую бесконечную, которая однажды поглощает каждое живое существо. Но он выплыл, неосознанно перед глазами закачались неясные тени, потом почувствован, что его трясут за лацканы пиджака, а из овального отверстия над ним вырывается зловонный запах гнилых зубов. Наконец услышал:

— Где тетрадки? Говори, где тетрадки? Убью, падаль!

Подумал, будто о чем-то далеком, постороннем: «Не убьет… Нет тетрадей…»

Рука сама взлетела, но не ударила, а притронулась пальцами к щеке, чуть выше смердящего рта.

— Оклемался, сука!

Ушастый пнул его ботинком.

— Скажешь где, скажешь!..

Второй, третий удар… Странно, он видел, но ничего не ощущал, колени сами прижались к животу в инстинктивной защите.

Первая ясная, отчаянная мысль. «А ведь покалечит…» — озлобила, придала силы. Он стремительно выбросил ноги вперед, прицелившись в пах ушастого… Взмахнув руками, тот упал навзничь, заелозил по песку…

Попал! Дрожащим от слабости телом он навалился на него. Пальцы еще не слушались, но автоматически сработал навык — старым милицейским приемом заломил его руку за спину держал, держал ее, пока не завыл ушастый.

— Пусти… Бо-ольно…

Сергей не отпускал, но чувствовал, задыхаясь от напряжения, что долго не удержит. Локоть его уперся в жесткий предмет. Чуть изменив положение тела, он вытащил из песка кривой обрубок водопроводной трубы… «Так вот чем ты меня…» Теперь кривая труба опустилась на голову ушастого, и тот затих, уткнувшись лицом вниз.

Не было возбужденной радости, не было облегченного удовлетворения. Наоборот, безразличие, апатия, усталость расслабили Сергея. Ему захотелось свалиться тут же рядом на мягкий песок и полежать, ни о чем не думая… Только бы жар в голове унять…

С берега донесся голос. Возвращаются! Сергей сорвал с брюк ушастого тонкий матерчатый ремень и, связав за спиной его руки, отбежал, пошатываясь.

Из-за машины полыхнул светом фонарик.

— Как ты, Витек?

Белый круг скользнул по песку, по щелястому ящику, остановился на неподвижной фигуре ушастого.

— Глухарь, смотри что с Витькой!.. Он здесь был!.. Ну гаденыш!..

Крест по-медвежьи ринулся сквозь кусты.

Согнувшись, касаясь пальцами песка, Сергей спешил за ним. У кряжистого дерева остановился, прижался плечом к его щербатой коре.

Белый круг фонаря суетно метался. То он высматривал что-то внизу, то взлетал вверх, освещая кроны деревьев, то устремлялся вдаль, слабея и рассеиваясь в пространстве.

Сергей терпеливо ждал, будучи уверен, как охотник, знающий повадки опасного зверя, что Крест возвратится прежней тропой, мимо кряжистого дерева.

Вскоре свет действительно вспыхнул близко-близко, потом сжался, уперся небольшим метровым овалом в песок и, нервно подрагивая, пополз к дереву, застыл у подножия. Может быть, Крест догадался, что он здесь, и ждал, пытаясь уловить какой-нибудь звук или нечаянное движение? Но светлое пятно качнулось и ощутимо проползло рядом, заглянув вправо, влево, как верная, старательная ищейка. За ним, измученно переваливаясь с ноги на ногу, следовал хозяин, приподняв руку, словно держал тянувший его поводок… Выступил профиль: острый, чуть приподнятый нос и срезанный подбородок… Развернулась прямая спина с широченными, мощными плечами.

Пора! Сергей выпрыгнул из своей засады и ребром ладони жестко, как топором, рубанул сбоку по шее. Атака была настолько неожиданна, что Крест сначала, повернув голову, глянул как бы удивленно на Сергея, затем, неестественно изогнулся и грузно осел на колени. Не теряя время, Сергей резко, до хруста согнул его запястье, пальцы сами раздвинулись, выпустили пистолет. Второй, точно такой же, системы Макарова, оказался в кармане куртки.

Но в огромном повергнутом теле все еще таилась нерастраченная мощь. Это Сергей осознал, получив ответный удар под ребра, остановивший дыхание. Он отскочил к дереву, глубоко, с усилием вдохнул воздух и, рванувшись вперед, казалось, вложил все свои силы в короткий апперкот. Лязгнули зубы, Крест глухо замычал.

Надо было спешить, пока он не пришел в себя.

Ушастый сидел понуро, прислонившись к дереву, — его нечего было опасаться. Над ним склонился Немой.

— Едем к Графу! — крикнул Сергей, ткнув пистолетом в спину. Другой рукой он вытащил из-под ящика тетради.

— Нет-нет! — закричал Немой и воздел кверху руки, моля о пощаде.

Грохот выстрела и пуля, вздыбив песок у ботинка Немого, словно лишили его воли.

— Едем!

— Да… — Он покорно, ссутулившись, пошел к машине.

— Сядешь за руль?

— Да…

Сергей втиснулся на заднее сиденье.

Только теперь он заметил, что начало светать. Ушастый равнодушным, невидящим взглядом проводил убегавшую машину.

Миновав поворот на Шереметьевский аэропорт, Немой свернул на обочину и остановил машину.

— Там телефон… — сказал он понуро.

— Ну и что? — не понял Сергей.

— Позвонить надо… Не могу так… Не могу…

Они вышли из машины. Немой поднялся в телефонную будку, Сергей встал у приоткрытой двери.

Трясущимися пальцами Немой вставил монету, стал набирать номер. Услышав ответ, произнес тихо, униженно:

— Здравствуйте… Не разбудил вас?.. Простите уж… Тут дело такое… Едем к вам… с этим… с Ильиным… Нам он не дал тетрадки, как ни просили… Что?.. Да чуть-чуть помяли… Простите уж… Что-что?.. Да я ж, как лучше… миром хотел, а дядюшка Цан… Что?.. — Он замолк, плотнее, всей ладонью прижал к уху трубку, с минуту слушал, жалко и печально улыбаясь, только губы выдыхали повинно: — Простите уж, простите… — Потом сказал чуть смелее: — Да ничего он, здоров… Тут стоит, возле меня… даю…

Немой протянул Сергею трубку, горестно покачав головой, словно получил сообщение о своей скорой кончине.

— Дорогой Сергей Андреевич, — раздался знакомый безучастный голос. — Приношу свои глубочайшие извинения за своих нерадивых помощников… Они не поняли меня… Вознамерились отличиться. Но я рад, безмерно рад, что все окончилось благополучно. Приезжайте, мы ждем вас с нетерпением… И не смущайтесь, что час ранний…

Дальнейший путь оказался недолгим, но мучительным для Сергея: в голове гулко пылал огонь, бился о черепную коробку. Он сидел, сцепив зубы, закрыв глаза и раскачиваясь, как игрушечный болванчик, чтобы хоть немного унять бушующее пламя.

— Приехали! — легонько тронул его Немой. Сергей и не почувствовал, что остановилась машина.

Разномастные изгороди, заборы, плетни, а за ними укутанные зеленью дома. Уже наступило утро, прохладное, тихо-сонное. Над горизонтом открылась серо-голубая полоска, темные тучи нехотя уползли, уступая место еще далекому солнцу.

Сергей расставил ноги, чтобы увереннее, тверже стоять на странно покачивающейся дороге. Правая рука сжимала пистолет в кармане. Левой он достал пачку сигарет, вытянул одну губами… Неожиданно щелкнула зажигалка и зыбкий огонек приблизился к кончику сигареты. Прикурил, затянулся и только потом повернул голову. Рядом с ним стоял высокий пожилой человек. Первое впечатление: священнослужитель в цивильном костюме. Черная, окладистая с редкой проседью борода, мягкие, но упрямо сжатые губы, прямой нос и умные, пытливо-ироничные глаза. Иконописное лицо слегка огрублял небольшой рваный шрам внизу, на левой щеке, он выползал из бороды, как разлапистый паук…

Граф (а это, несомненно, был он) внимательно оглядел Сергея. В его глазах постепенно угасли иронические искорки, лицо стало приветливым, открытым.

— Бог ты мой! Какой у вас вид, Сергей Андреевич! — Паук на щеке стал суетливо перебирать ножками. — Пойдемте скорее в дом! — Не оборачиваясь, сердито бросил Немому: — А где эти? Где твои энтузиасты, спрашиваю?!

Немой опустил голову.

— Там… у реки…

— Отправляйся за ними! И ждите меня здесь, в машине.

На пороге их встретила Глафира Николаевна. Она была какая-то обновленная, помолодевшая, в синем костюме спортивного покроя. Увидела Сергея и ахнула, сжав на груди руки.

— Сергей Андреевич, а у вас кровь на волосах, на костюме…

Но Сергей остановился перед ней («что за чертовщина, и дом покачивается!»), сказал настойчиво:

— Сначала я хочу видеть Бету…

И Глафира Николаевна, и дверь за ней, и стоящий в глубине комнаты столик с цветами потеряли очертания, поплыли куда-то в сторону, завертелись, удаляясь в нахлынувшем облаке.

Очнулся он на кровати. Потрогал голову. Перевязана. Внизу плечики стула держали его пиджак. А на столике возле вазы с цветами лежали рядышком два пистолета системы Макарова.

— Все миновало, слава Богу! — заговорила обрадованно Глафира Николаевна. — Рана, конечно, большая, но кость не затронута… Это уже хорошо… Скоро приедет Веточка и сделает вам настоящую перевязку…

— Где она? — настойчиво потребовал Сергей.

— Да тут оказия такая вышла. Сосед наш крышу чинил и свалился, прямо головой вниз… Разбился сильно, в беспамятстве был… Граф позвонил в райбольницу, а там ответили: все машины в разъезде. Тогда он мне в город, посоветоваться… А я из окна увидела Бету… Вот, думаю, и машина, и врач… Она, добрая душа, согласилась поехать… Так мы здесь и оказались… Сейчас она повезла соседа в райбольницу… Скоро вернется…

Все выглядело логично, правдиво, но, вспомнив оборванную фразу: «Сереженька, милый, я…», он все-таки спросил:

— Почему же она не стала говорить со мной по телефону?

— Как не стала говорить? — поразилась Глафира Николаевна. — Говорила… Вот как все было. Перебинтовав соседа, она заглянула к нам, точнее порасспросить, как до больницы доехать… Тут вы звоните… Когда Граф передал ей трубку, в окно кто-то крикнул: «Быстрее, он умирает!» Ну, она и побежала, не договорив… Да не волнуйтесь, вам надо сейчас тихонько полежать… Приедет она скоро… А я пока чайку приготовлю…

И это прозвучало убедительно. Что ж, подождем, успокоил себя Сергей.

В это время Граф, молча стоявший у двери, перенес стул к кровати, сел и сказал своим отвратительно ровным голосом:

— Пока Катюша готовит чаек, мы побеседуем, не возражаете?

— Катюша? — переспросил Сергей.

— Да, для меня — Катюша. Вы называйте ее, как привыкли, Глафира Николаевна. — Он отвел взгляд в сторону, — Еще раз приношу свои глубочайшие извинения за то…

— За то, что не прикончили, — сухо резанул Сергей.

— Бог с вами, любезнейший. Не надо так плохо думать обо мне. Они будут наказаны, уверяю вас. — Граф погладил ладонью шелковистую бороду, посмотрел на Сергея. В глазах его застыло сострадание. — Поверьте, я и раньше был о вас высокого мнения. Катюша мне рассказывала… А сейчас просто восхищен. Вы, пожалуй, первый, кто разыскал меня без моего желания. Никому такое не удавалось. Это делает вам честь… Неужели такого человека я смогу обмануть, предать, позволить безнаказанно надругаться над ним?..

Сергей не отвечал, не хотелось говорить. Голова болезненно гудела. Отяжелевшее от слабости тело желало одного — покоя.

— Не верите? Или считаете, что нельзя верить человеку, который вещает таким замогильным голосом? Да, к нему нелегко привыкнуть… Была тюрьма, был диагноз: рак горла. Катюша переслала мне три очень дорогих кольца. Одно — начальнику колонии. Другое — главному врачу якутской больницы. Сделал операцию очень хороший хирург — ему третье кольцо, и вставил вместо горла какую-то трубку… Так что, не обессудьте…

Сергею захотелось встать: только сейчас он увидел, что лежит в ботинках…

— Запачкаю, — сказал, чуть приподнявшись.

— Лежите, лежите, — положил Граф руку ему на плечо — это белье нам уже не понадобится… Уезжаем. Надолго. Навсегда… Так вы готовы меня выслушать?

Тронув ладонью гудящую голову, Сергей кивнул в знак согласия. Взгляд Графа был сочувственным, понимающим.

— Мы с вами собрались по великой беде… — Он помедлил, чтобы придать значительность этой фразе. Паук на щеке замер в настороженном ожидании, и вдруг задрожал, побежал нетерпеливо. — Во все времена ценили крестьянина, который давал людям хлеб, рабочего, который строил дома и шил одежду. А вот элиту общества, его, так сказать, разум всегда люто презирали… Называли гнилой, вшивой, занюханной, антинародной… И травили злорадно. За то, что была разумнее, за то, что видела дальше… Вспомните, как поступили с Витте, со Сперанским, со Столыпиным. Умница Чаадаев так и не был замечен современниками, его даже не поняли те, кто о нем писал. Не признали философию Владимира Соловьева, поэзию Тютчева, холодное официальное признание окружало Льва Толстого и Александра Пушкина…

Нудный, долгий, как гудок, голос Графа уже не вызывал у Сергея раздражения. Зато в его словах, в выражении лица, во взгляде слышалось и отражалось глубоко встревоженное чувство.

— Я учился жить у этих гениев… Но им создали все условия для изощренных страданий. Результаты были трагичными… Остались лишь наследники, очень мало получившие в наследство… Один из них — я, сын отвергнутого миром математика, другой — вы, сын талантливого сыщика.

— Однако вы хорошо осведомлены, — заметил Сергей, теперь уже внимательно слушавший Графа.

Граф обиженно сжал губы.

— Знать все и про всех мое давнее увлечение. Оно мне очень способствует в делах…

Вошла Глафира Николаевна. Принесла на жестяном подносе три больших чашки крепкого чая. Одну передала Сергею, вторую — Графу, а третью взяла сама и по-хозяйски опустилась в кресло, предварительно погладив рукой сзади строгую синюю юбку.

— Попейте. Взбодритесь, — пригласила с незнакомой Сергею сердечной заботливостью. — Время-то сейчас для мира и согласия. Все добрые и недобрые люди спят… — Посмотрев в приоткрытое окно, с материнской тревогой добавила: — Что-то Веточка задерживается…

На стене второй, меньшей комнаты висели старинные часы в деревянном резном обрамлении. Они показывали половину четвертого… И снова легкое недоверие, ощущение недоброго коснулось Сергея. Не свойственная той Глафире Николаевне, которую знал Сергей, взволнованная заботливость, и настойчивая доброжелательность Графа, казалось, умышленно расслабляли, успокаивали его, уводили от чего-то напряженно-гнетущего, готового в любой миг взорваться громом.

Приняв чашку чая, Сергей опустил ноги на пол, с усилием поднялся на кровати. Теперь он увидел под старинными часами два массивных чемодана, на них туго набитая дорожная сумка. Ему припомнилось сказанное Графом: «Уезжаем надолго, навсегда…» Почему уезжают?.. Куда?..

Пьянящая слабость усыпляла Сергея. Он сидел, безвольно ссутулившись и напряженно слушал Графа. Странно, но именно эти ритмичные, как удары метронома, слова поддерживали, даже чуть бодрили его: замолкнет сейчас Граф — и он упадет на кровать обессиленный…

— Доктор Чартковский провел эксперимент на крысах и получил ошеломляющий результат. Оказывается, крысенок, отлученный от матери всего лишь на час сразу после появления на свет, вырастает неизбежно обреченным на одиночество, он сторонится, презирает своих сородичей. И я после своего инкубаторного образования отверг родное Отечество. Я не мог уже принять его таким, каким оно было. Мы стали социально несовместимы… Вы слушаете меня, Сергей Андреевич?

— С интересом, — признался Сергей, не представляя, к чему приведут рассуждения Графа.

— Заметьте, — продолжал Граф, — общество отторгло и весь род Ильиных, ваш род, Сергей Андреевич. Сильнее всех пострадал ваш отец. Он честно воевал с нами, его, говорят, даже воры уважали за справедливость. А вы знаете, что стало с тем, кто убил его?

— Приговорили к расстрелу…

— Верно. Но об убийце позже. Сначала о заказчике. Он был солидным руководителем Совмина СССР. Все милицейское начальство с дрожью входило к нему в кабинет. Но никто не знал, кто щедро кормил, одевал его, даже покупал дачи, давал тысячи долларов перед поездками за границу… Слышали о могущественном воре в законе Стервятнике? Он до меня господствовал в Москве…

— Что-то смутно припоминаю…

— Плохо вас обучали в милицейской школе. О таких людях надо знать все… Так вот, ваш отец узнал, у кого на содержании находится ответственный работник Совмина, и сумел добыть вот эти расписки…

Граф протянул пухлую пачку синеватых листков. Все начинались, «Получил…» и завершались подписью «Т. Гаврилов»…

— Когда это стало известно совминовскому Иуде, то он упал на колени перед Стервятником: «Помоги, спаси! Гибнет карьера, семья!» Тот нашел человека. Но потребовал другую расписку. Читайте!

На таком же синеватом листке нервно застыли буквы: «В случае ликвидации Ильина А. Н. обещаю после суда полную свободу исполнителю. Т. Гаврилов».

— И все-таки «исполнителя» расстреляли, — сказал Сергей.

— Нет, — даже в ровном голосе Графа пробилось удовлетворение. — Выпустили из тюрьмы через три месяца… Опять не верите? Тогда советую покопаться в архивах… Там все должно быть. Во-вторых, могу вам дать адрес заказчика. Он и сейчас живет в полном довольстве. Гаврилова вы найдете в роскошном дачном особняке под Малаховкой… Обеспечен на две жизни…

— Как у вас оказались эти расписки? — спросил Сергей.

— По случаю. Стервятник перед смертью завещал…

— А убийца где?

— Убийца? — Граф прикусил нижнюю губу, задумался. Паук на щеке вытянул передние ножки, ожидая. — Скажу. Но сначала еще об одной несправедливости. Сколько ваша безответная, скромная мама обивала пороги московских властей? Ей все-таки отказали в пенсии…

— Вы собрали солидное досье на Ильиных, — заметил Сергей.

— Какое там досье… об этом всем известно, — невинно ответил Граф и глянул на часы с видом человека, которого ждут другие заботы. — Не буду говорить, как поступили с вами алчные и завистливые людишки — ваши коллеги, какой лицемерной была встреча через год, когда Коробов вытянул вас из зоны… Многое можно вспомнить… А вы… — Граф помолчал, в глазах его отразилось глубокое огорчение. — А вы… Утратили родовую гордость? Отбросили, как старую одежду, чувство собственного достоинства?.. Нет, зная вас, я этому никогда не поверю… И все же не могу объяснить себе, почему вы снова принимаете дома этих скудоумных чиновников в погонах, верите им, когда они льстиво гнут спины: «Сереженька, мы тебя очень любим, помоги!» Они же тем самым отказывают вам в праве на обиду… А вы помогаете им… Ради чего?..

Паук на щеке Графа застыл, затаился, словно тоже понял, что наступила кульминация беседы. Уже в самом вопросе наметилось предложение к деловому примирению, до чего многоопытный хозяин снисходил, похоже, крайне редко, вынужденно.

Сергей не спешил с ответом. Прислушался к бурному и жаркому приливу в голове, на несколько секунд закрыл глаза, пытаясь укротить прилив, сосредоточиться… Заговорил вполголоса, неторопливо, старательно выстраивая фразы:

— Сумрачно и грустно вы все излагаете. В ваших словах налет прямо-таки мировой тоски и скорби… Не помню кто, но красиво сказал: «Вместо того чтобы ругать тьму, лучше зажечь хотя бы одну свечу».

— Да, красиво, — тут же откликнулся Граф. — С этой свечой в руках мой отец прошел до могилы… А тьма не рассеялась…

Граф энергично взмахнул рукой, как бы предавая все это забвению.

— Законы от Ману, прародителя людей и основателя индийского государства, до наших дней — всего лишь надежное средство сильных держать в руках огромную массу слабых, и — что самое кощунственное! — выпалывать, изымать из этой массы неординарных, мыслящих людей… Их теперь единички на белом свете, и они уже никогда не смогут противостоять тупой мощи закона… Как вы… Как я… Разрозненные, разбросанные по всему свету… Даже мы с вами оказались по разные стороны барьера… А нам бы объединиться, не преследовать, не травить друг друга…

Граф глянул на часы, устало поднялся.

— У меня к вам просьба, как к собрату по великой беде… Осталась еще одна тетрадочка… Верните ее мне, пожалуйста…

— Зачем вам тетради?

— Обещал одному человеку… Он очень много сделал для меня… Так исполните мою просьбу?

Сергей понял, что беседа близка к завершению… А Бета… Впервые леденящее сомнение будто отрезвило его, даже голову перестал терзать гудящий жар… Им очень нужны эти тетради, все тетради. Ради них все шло в ход — и угрозы, и шантаж, и убийства, наконец, похищение Беты, чтобы заманить его… Теперь он в их руках. Но они уже знают, проверили, что физическое давление здесь не поможет, и решили приблизить, разжалобить его состраданием и духовным родством… Впрочем, неизвестно, как все повернется дальше… Только не спешить, не спешить с ответами, затягивать разговор, чтобы не я, а он начал нервничать.

— Но это же тетради вашего отца. Я прочитал его письмо… — Во взгляде Графа мелькнуло беспокойство… — Вы не боитесь, что тот человек, который много для вас сделал, использует работы вашего отца в своих интересах?

— Предположим, так и случится! — воскликнул Граф. — Но, согласитесь, что это лучше, чем кануть в безвестность… Пусть сначала псевдоним, не имеет значения, — но со временем все прояснится, и имя математика Трубецкого всплывет из общего зловония… О нем узнают… — Видимо, устыдившись несвойственной ему патетики, Граф вяло, виновато улыбнулся и, опустив голову, спросил: — А вас, я вижу, это очень заботит?..

— Как и вас, — ответил Сергей, — Но если иметь в виду мой профессиональный интерес, то, пожалуй, даже больше: я смогу определить мотив совершенных преступлений и, может быть, найти убийцу…

Граф поднялся, расправил плечи, как будто очень долго и неудобно сидел, повернулся к Сергею.

— Не надо искать. Это организовал я… Но в моих планах и действиях не было крови. Исполнителем оказался человек, у которого личный мартиролог, пожалуй, длиннее римского…

В разговор неожиданно вступила Глафира Николаевна. Сергей сразу почувствовал: тот же голос, но совсем другая интонация, другая стилистика речи. Ничего не сохранилось в ней от прежней униженной селянки.

— Мы с вами больше не увидимся, Сергей Андреевич, — мягко сказала она. — Вы нам очень симпатичны. Поэтому частичку правды я вам открою. Тот человек должен был усыпить Стельмаха и взять один журнал… Не сдержался… Я хотела отстранить его от дела, но он клялся, божился, что больше такого не повторит… Потом, как вы знаете, случился ряд печальных происшествий… А сегодня с вами… Как он там оказался — для меня загадка… Вот, собственно, и все, что я могу вам раскрыть…

— Во всем виноват Крест? — то ли спросил Сергей, то ли поставил точку.

— Я не хотела бы называть имена наших помощников, — вежливо промолвила Глафира Николаевна. — Мы обычно сами наказываем их… Давайте завершать беседу. Бета здесь, простите, мы вас обманули… Сейчас забираем ее, вас и едем за четвертой тетрадкой. Согласны?

— Но ее у меня нет, — ответил Сергей.

— Как нет? Где же она? В руках официальных властей? Или у вас только те, что были в сундучке, а четвертую вы не нашли?..

— Здесь те, что были в сундучке…

Граф растерянно глянул на Глафиру Николаевну, спросил почти шепотом:

— Как поступим, Катюша?

— Ты у меня спрашиваешь? — откликнулась она. — До сих пор этот вопрос я задавала тебе, и ты всегда знал, что делать… Выходит, четвертую Николаша хорошо припрятал…

В дверном проеме вырос Немой, подобострастный, как лакей.

— Мы приехали.

За его спиной, зажав во рту сигарету, нервно чиркал зажигалкой Крест. Наконец, между острой мефистофельской бородкой и угловатым носом зажигалки вспорхнул огонек. Прикуривая сигарету, Крест бросил зверино-мстительный взгляд на Сергея, освещенное лицо его было удивительно похоже на чугуевское, хотя на лбу, под глазами уже заметно смазался грим.

— Дядюшка Цан, — приказал Граф, — подождите нас в машине. Скоро поедем…

Крест исчез, оставив облако дыма. На его месте возник длинноухий блондин, бледный, испуганный, злой. Граф повернулся к нему:

— Вы еще живы, лихой сын Моисеев? Очень хотелось бы знать, из каких древних могил выкопали вас мои перезревшие соратники…

Сухой диктаторский тон Графа, казалось, предрекал ему скорую смерть. Но он явно не улавливал этого, зато фигура стоявшего поодаль Немого отражала раскаяние и покорное согласие принять любую казнь — руки бессильно висели вдоль тела, голова ткнулась подбородком в грудь.

— Как же мне вас отблагодарить, рыцари бумажных кинжалов? Произвести в королевские мушкетеры или рекомендовать сторожами на городскую свалку?.. Ну-с, что молчите? — Он осмотрел каждого внимательно, как осматривают специалисты новые музейные редкости, а в глазах его плясали веселые огоньки. — Ладно, я вас прощаю. Но прежде, чем вернуться в свою покинутую могилу, проводите его в подвал.

Оба закивали обрадованно.

— Где Бета? — в вопросе Сергея звучал решительный вызов.

— Она здесь, — повернулся к нему Граф. — Простите меня, старого грешника, что сделал ее приманкой. Но я верил, что вы пробьетесь к ней, и у нас с вами будет возможность поговорить без свидетелей…

Граф нагнулся, потянул на себя голубой ковер, прикрывавший угол комнаты. Под ковром оказалась квадратная двустворчатая дверца подвала. Откинув каждую из них поочередно за овальные скобы, он распрямился, обратил лицо к Сергею:

— Это все, что сохранилось от усадьбы моего отца, уважаемый Сергей Андреевич. Винный погреб. Прошу вас, почтите его своим посещением… Не серчайте, предосторожность отличает любое разумное существо… А я не исключение…

В подвал вели стертые каменные ступени, освещенные тусклой электрической лампой.

Когда Сергей сошел на твердый цементный пол подвала и сверху с грохотом захлопнулись створки люка, из темноты метнулась к нему Бета, как серая призрачная тень, прильнула дрожащим телом. Он услышал ее торопливый, всхлипывающий голос:

— Здесь так страшно!.. Я боюсь, очень боюсь, Сережа. — Она была оглушена непривычным одиночеством. В ее блестящих влажных глазах вспыхнул испуг, — Что с тобой? Тебя били? Тебе больно? Тебе очень больно?..

Сергей бережно обнял ее, поцеловал в лоб в приливе благодарной нежности. Как быстро ее ужас от одиночества в мрачном подвале, от чувства полной непреодолимости — глухой свет лампочки и тревожно-мрачные стены подземелья могут погасить любую, самую смелую надежду — сменился беззаветной готовностью оказать ему помощь, защитить… Его поразило удивительное женское умение растворяться в другом…

— За ржавый гвоздь зацепился, — ответил он, стараясь придать голосу беспечность.

— Не обманывай меня. Я же врач… Вижу, какой ты… И кровь свежая…

— Пожалуйста, Бета, не будем об этом.

Она осторожно провела ладонью по бинту и снова заговорила быстро-быстро:

— Я ничего не сказала… Они требовали, угрожали… Я только говорила: не видела никаких тетрадей… Они не поверили… Сюда столкнули…

— Ты умница… Не бойся, все будет хорошо.

Сергей огляделся: их окружал притаившийся настороженный полумрак. Все было пропитано сыростью и безнадежностью. Лампочка высвечивала лишь одну ближнюю стену, густо покрытую толстой неровной завесой черной плесени. Зловещие космы ее свисали и с потолка, до них можно было дотянуться. Он увидел, что и на внутренней стороне захлопнувшихся створок подвала есть две массивные скобы.

— Попробуем на всякий случай закрыться, — шепнул он, взяв лежащее в углу сучковатое, покрытое той же черной плесенью полено, поднялся по ступеням, продел в ушки скобы.

Сойдя вниз, пошел вдоль слабо освещенной стены, и тут же чуть не упал, споткнувшись. Пригляделся, напрягая зрение. Под слоем плесени проступали округлые, как дуги, подставки для винных бочек. Их было много, они уходили во мрак. Осторожно, трогая ботинками пол, двинулся дальше.

— Сергей, — приглушенно вскрикнула Бета, — не ходи далеко, я тебя не вижу.

Она сидела на нижней каменной ступени, сжавшись, охватив руками плечи, стараясь защититься от промозглой сырости подвала и подавить в себе безысходное отчаяние. От ее ног вела в сторону узкая светлая тропка, на ней не было черной плесени.

— Не надо бояться. Мы постараемся уйти пораньше. Видишь, там стояли винные бочки, не могли же их вкатывать по ступеням. Здесь должен быть другой вход, более широкий. Я сейчас вернусь…

— Быстрее, — с мольбой попросила она.

Но тропка через девять шагов уперлась в стену. Сюда добирался слабый, приглушенный свет, под черной плесенью смутно обозначалась кирпичная кладка.

Было непонятно: тропинка прямо-таки вползла под эту стену чуть сбоку. Легкая плесень везде — на потолке, на полу, на кирпичной кладке и никакой плесени на вытоптанной тропе. Значит, стена выложена позже? Если кто-то шагал по этому подземелью от лестницы сюда и обратно, то, во-первых, почему он выбрал именно этот путь, во-вторых, почему не разворачивался так круто назад, не описывал полукруг, как обычно делают во время прогулок…

Сергей нагнулся, хотел просунуть руку в едва угадываемую щель между основанием стены и тропки, но тело вдруг наполнилось свинцовой болезненной тяжестью, голова запрокинулась, и он медленно сполз, прижимаясь плечом к стене. Ему даже показалось, что стена податливо отошла, скрипнув чем-то ржавым. Посидел обессиленный, подождал, пока не испарилась мутная, клубящаяся тяжесть. Вверху раздался встревоженный шепот Беты:

— Что с тобой, Сергей? Тебе плохо?

— Нет, ничего… — ответил он. — Стену исследую… Смотри, куда уходит дорожка…

Бета подошла, опустилась рядом с ним.

— Странно… Здесь щель огромная… Знаешь, под всей стеной… А в центре — железная палка…

— Надави на стену.

Бета поднялась, протянула вперед руки, фигура ее напряглась в усилии, точно она толкала застрявшую в грязи машину.

Стена снова заметно поддалась, отозвавшись ржавым скрежетом.

— С той стороны закрыто, — решил Сергей.

Он уже поднялся, стоял рядом с Бетой, ощупывая ладонями холодные влажные кирпичи. У самого угла один из кирпичей был слегка выдвинут. Сергей потянул его на себя, кирпич слегка вышел из ряда, отодвинув темную прямоугольную пустоту. Просунув в этот квадрат руку, он нащупал ослизшую металлическую пластинку. Толкнул ее, потянул на себя — не поддается. Поднял вверх и чуть не провалился в плотную черноту, стена вдруг сошла с места и легко, беззвучно развернулась на невидимой оси, образовав два черных квадрата входа. Дорожка уходила в темень.

Бета зашептала ему в самое ухо, точно боясь вспугнуть неведомые призраки, таящиеся впереди, во мраке.

— Что там?..

— Сейчас узнаем.

Сергей нерешительно шагнул в темноту, поднял руку и обнаружил сверху слева на внутренней стене острый железный крюк, на котором лежала пластина. Дальше рука наткнулась на выступ, — похоже, выключатель. Вспыхнувший свет яркой лампы осветил такое же черное от плесени помещение. Но здесь справа и слева тянулись рядами неглубокие ниши, в которых покоились лохматые, как живые застывшие существа, черные бутылки. На противоположной стене под бахромой плесени смутно проступали очертания ветхих деревянных ворот.

— Выход! — Бета побежала вперед, опередив Сергея. Треснули, отломились две широкие доски, сбросив на пол тяжелые кисти плесени. Бета повернулась растерянно к Сергею, машинально стирая с пальцев черные хлопья; за проломом виднелась кирпичная стена. Выхода не было.

— Мне страшно, Сережа, — обреченно произнесла она.

— Успокойся! Пойдем-ка лучше выпьем старого доброго вина из коллекции графа Трубецкого.

В углу стоял круглый столик, покрытый чистой коричневой клеенкой, возле него плетеное кресло. На столе высилась пузатая, как дыня, бутылка, рядом поблескивал высокий хрустальный бокал на тонкой ножке. Сергей вытащил зубами неплотно задвинутую пробку и наполнил бокал.

— А вдруг отравлено? — настороженно предположила Бета.

Он рассмеялся и залпом выпил полбокала. Густое сладкое вино добрым теплом разлилось по телу.

— Ты попробуй, какое чудо!

Бета подошла к нему, села в кресло.

— Перестань, Сергей. Не до вина мне… Что они могут сделать с нами?

— В этой крепости да еще с прекрасным вином, ничего нам не угрожает!

В это время послышался отдаленный грохот, потом глухой, разнесенный эхом по всем закоулкам подвала голос Немого:

— Откройте!

Сергей запоздало опомнился, спешно повернул квадрат стены, набросил металлическую пластинку на крюк.

— Пусть теперь попробуют к нам пробиться, — Он схватил со стола бутылку, и, держа ее за горлышко, стукнул о стену. Оставшуюся в руке часть бутылки с хищно поблескивающими выступами острого стекла приблизил к прямоугольнику, где был вынут кирпич.

Грохот внезапно прервался, послышались тупые удары полена, скатывающегося по каменной лестнице. Донесся повелительный голос.

— Что ты там возишься?

— Нет их нигде, — отозвался где-то рядом длинноухий.

Шаркающие звуки шагов приблизились к стене, за которой стоял Сергей.

— А я знаю, где они…

Как только в темном отверстии появилась кисть руки, Сергей с силой вонзил в нее стеклянные ножи.

— У-у, гад! — завопил Немой, отдернув руку.

Только теперь Сергей почувствовал, что они в безопасности, и сердце его заколотилось от хищного веселья.

Немой еще несколько секунд суетился у стены, потом побежал к лестнице и о чем-то долго, горячо шептался с длинноухим.

Потом оба, озираясь в полумраке, крадучись, как на опасной охоте, двинулись по протоптанной дорожке под ленивым желтым глазом лампочки. Длинноухий несколько раз боднул стену плечом, заорал на весь подвал:

— Слушай, ты б… Выходи, договорить надо! — Видимо, он не умел выстраивать фразы без мата. Слышь, меня?.. А то мы вас… отсюда не выпустим… Пожарчик устроим, задохнетесь и… Али затопим, как…

— Позовите Графа, — попросил Сергей.

— Тю-тю твой Граф! — злорадствовал длинноухий. — Мы теперь тебя… с твоей… на пару.

— Тогда бегите скорее за дровами или водопроводный кран включайте, пока милиция не приехала…

— Пугаешь?.. Да мы тебя… — Он долго истерично матюгался, но в голосе его не было уверенности, больше — злого бессилия и невольной растерянности. В конце концов сдался: — Айда, Немой! Мы им сейчас…

Матерщина смолкла лишь после того, как захлопнулись дверцы подвала.

Они ждали долго. Минут десять, полчаса, час? Долго… Сергей тихонечко поднял засов, сдвинул стену, затем, сжимая в кулаке бутылочное горлышко, вышел из своего убежища, пробежал на цыпочках до лестницы, прислушался. Подошла и Бета.

Они постояли еще минуты три-четыре. Ватная тишина в подвале, казалось, будет висеть вечно.

Створки люка открылись свободно — на них не лежал ковер.

В комнате никого не было. Во второй — тоже. Сергей толкнул ногой входную дверь — она была заперта.

— Пойдем через веранду, — предложила Бета.

Она первой увидела его, вскрикнула, отпрянула. На них в упор глядел Крест, сидя в соломенном кресле. Но взгляд его был остекленело-неподвижным, безжизненным.

Сергей легонько подтолкнул Бету к выходу в сад, а сам приблизился к дядюшке Цану. Деревянная рукоятка шила торчала там, где находилось сердце. На плече лежала сложенная вдвое бумажка.

«Уважаемый единоверец! Я покарал убийцу Вашего отца, хоть и служил он мне верой и правдой многие годы. Но причина моего действия иная. Только я мог укротить его садистскую страсть. С почтением, ваш Граф».

Сергей положил записку на подоконник и пошел за Бетой.

Солнце уже поднялось над прозрачной стеной деревьев. Бледно-голубое небо, молитвенно обращенные к солнцу головки цветов, озерко за оградой графского сада — все застыло в неторопливом рождении дня.

Он присел на ступеньку, прислонился плечом к перилам. Огненная боль вновь полыхнула в голове. Тело стало тяжелым, расслабленным, и казалось, ничто уже не заставило бы его подняться, оторваться от широких теплых досок перил.

— Ну, как ты? — спросила Бета, присев рядом.

— С тобой — хорошо, — ответил он, ощущая исцеляющую нежность ее тела. — Стыдно быть счастливым одному. Вдвоем — прекрасно… Странно, а мы ведь с Графом не враги. Мы и вправду единоверцы, духовные братья… До чего же абсурдны, запутанны и зыбки моральные нормы, по которым учили жить человечество его лучшие наставники…

— О чем ты, Сережа?

— Да так… Вспомнил старую русскую легенду. Когда новгородцы принимали нового бога — Христа. Они сбросили идол старого Перуна в реку. Обиженный бог доплыл до моста и выбросил новгородцам палку: «Вот вам от меня на память!» И с тех пор россияне при решении всех важных вопросов сходятся с палками на мосту… И дерутся… Когда же мы научимся понимать друг друга?.. Нам бы…

Но голова пошла кругом, и он медленно провалился в плотную серую мглу.

Привел его в чувство или разбудил чей-то голос. Внизу, на садовой дорожке, коренасто стоял Потапыч в милицейской форме, торжественный, гордый, словно перед парадом.

— А, моя милиция, — произнес Сергей и не услышал своего голоса, — Где Граф? Где Глафира?..

— Испарились… Но мы их найдем…

— Найдете, — иезуитски холодно ответил Сергей и рассмеялся: пальцы левой руки еще сжимали горлышко расколотой бутылки…

Войдя после таможенного досмотра в экономно освещенный зал Шереметьевского аэропорта, Николай Николаевич позвонил Глафире. Никто не ответил — ни дома, ни на даче. Такого раньше не было, она всегда ждала его в день приезда. Позвонить Графу? — подумал он, но тут же отбросил эту мысль. Липкое тревожное предчувствие беды противной сыростью охватило радость возвращения.

— На дачу. Не на мою. Я покажу дорогу… — сказал он встретившему его институтскому шоферу, и весь путь от аэропорта сидел, мрачно насупившись, прикидывая, как в шахматной партии, возможные варианты ходов в созданной им перед отъездом ситуации.

Когда машина остановилась, он с не присущей ему поспешностью выпрыгнул, побежал к дому, оставив заботу о чемоданах водителю. Ключ, как всегда, проскакивал в замке. Наконец дверь открылась, и он увидел то самое худшее, о чем только что думал. Комната замерла, отражая прошумевшую бурю: ковер дыбился в углу, раскрытая тумбочка скалилась белой посудой, в открытом погребе тоскливо светилась желтая лампочка.

«Порезвились», — подумал Климов непонятно о ком зло и обреченно.

Увидев в окно шофера, тащившего к дому два увесистых чемодана, крикнул в дверь:

— Поставьте у крыльца. Спасибо. Завтра к девяти. Сюда.

Приподнялся на цыпочки, пошарил рукой над дверным косяком, зацепил пальцами вчетверо сложенный листок.

«Студент! Сделали все, что могли. Тетради знаешь где. Крест переиграл — мы вынуждены уйти навсегда. Катя с тобой поссорилась и уехала, куда — ты не знаешь. Спасибо за нее. Гр.».

Сунув записку в карман, он весело засеменил в угол комнаты, где стояла посудная тумбочка. Резко пнул каблуком ботинка боковую стенку, потом нетерпеливо вырвал ее: тайник был пуст!

Он смотрел и не верил виденному… Это невозможно… Кто-то побывал здесь после отъезда Графа… Неужели конец?.. Снова перечитал записку, потом смял ее в кулаке и швырнул в раскрытую пасть подвала. Долго стоял, как истукан. Не было ни страха, ни отчаяния, ни обиды. Даже не волновался, дыхание — ровное, мысли ленивые, ясные. С удивлением ощущал неспешные перемены в себе: чувство полной беспомощности, расслабившее тело, медленно-медленно превращалось в беспечность, которая не знает острых, крутых переживаний.

Всю жизнь он боялся, что могут наступить эти последние минуты, готовил себя к ним, но не думал, что все будет так буднично просто. А то, что это последние минуты — он не сомневался. Коврунов и Алябин откроют тетради и все поймут…

Угрызения совести не чувствовал. Раскаяние? Нет. Неудовлетворенность собою? Да нет же, и этого не было. Климов давно уяснил одну простую истину: человеческое сообщество без пороков жить не может, без пороков оно обречено на смерть.

Он закрыл на ключ входную дверь, потом долго искал на верхнем ярусе книжной полки, наконец, нашел синий флакончик и начал осторожно опускаться в туманную пустоту подвала. Ступив на каменный пол, уверенно двинулся к вращающейся стене, толкнул ее и, протянув руку в темноту, зажег свет в Виннице. Здесь тоже кто-то побывал: стол сдвинут, в углу — упавшее кресло, а в черных лохмотьях плесени злой блеск стекол разбитой бутылки.

Поднял кресло, сел и, вытянув из ниши одну из замшелых пузатых бутылок, стал медленно расшатывать пальцами тугую пробку. Руки, манжеты белой рубашки покрылись ядовито-черными струпьями, но он не замечал этого. Наконец пробка поддалась, нехотя, с легким хлопком вылезла из бутылки, и черное вино полилось в бокал. Процедив его сквозь зубы, Климов блаженно и устало откинулся, закрыл глаза.

Что же они натворили?.. Стельмах — это при мне… Может, еще кого-нибудь… Да какое мне теперь до этого дело? Тетрадей нет… А это конец… Конец, Климов! Раз нет надежды — значит, нет будущего. Хорошо ты пожил… В свое удовольствие. А если правду говорить, Климов, жизнь-то эта была не твоя… Жизнь краденая?.. Жизнь найденная?.. Жизнь, купленная у Сатаны?.. Он усмехнулся: что это меня вдруг на Голгофу потянуло?..

Вспомнился торжественный зал в ханойской гостинице, столы, украшенные красными цветами… Королевский прием в его честь… И та большеглазая переводчица, готовая на все — стать его наложницей, рабыней, — как только получила в подарок набор французских духов… Приятно вспомнить, приятно ощутить себя сильным, всемогущим человеком…

Да, он сильный. Он сам добился всего, чего хотел. Конечно, подфартило, пришла козырная карта… Но ведь этой картой тоже надо было уметь воспользоваться… Он сумел…

Жизнь всегда представлялась ему долгой и желанной, но сейчас в конце пути обернулся — оказалась удивительно короткой и скудной. В памяти вспыхивали далекие видения. Чаще всего лицо, старательно прикрытое старческими морщинами. Граф… Его он всегда боготворил и боялся…

Когда исчезла за поворотом машина, он действительно почувствовал себя брошенным, осиротевшим. Даже ласки Дальмар в тот вечер не избавили его от жуткого волчьего одиночества. Графа не стало, и он как бы потерял уверенность, значимость, силу… Несколько дней промаялся, не зная, куда себя деть. Сходил на тренировку, молотил грушу с такой остервенелостью и злостью, точно она была причиной его безысходности…

Возвращаясь домой с тренировки, услышал в толпе:

— Там воров хоронят… Народищу — тьма!

Решил посмотреть со стороны. На маленькой улочке перед воротами Ваганьковского кладбища, перекрыв трамвайное движение, толпились тысячи людей. Поверх голов он видел, как подъехали пять грузовиков с опущенными бортами, на них — гробы, почти доверху укрытые живыми цветами. Напряженно вытягивая шею, все хотел угадать, в каком из них Олег. Гробы сняли с машин, и они на вытянутых руках поплыли к воротам…

Простоял с полчаса, улочка опустела. Тронулись трамваи, а поток воровского люда с цветами, с венками, собираясь с разных сторон, все втекал и втекал на кладбище.

Растянувшись вдоль рыночного забора, стояли группками милиционеры. Курили, беседовали, будто их не интересовало происходящее.

Купил пачку газет. О Графе ничего не писали. Только в «Известиях» нашел маленькую заметку «Одним ударом по многоголовой гидре». Узнал, что советская милиция нанесла сокрушительный удар по бандитизму. Разгромлено пять банд, уничтожено четыре главаря, а пятый, убийца майора Ивана Грищука, поняв, что сопротивление бессмысленно, вынужден был трусливо сдаться… Это о Графе-то? Трусливо…

«Дураки!» — подумал он и швырнул газету в мусорный ящик.

Ранним утром следующего дня он уже бродил меж могил Донского монастыря, настороженно приглядываясь к каждому, кто появлялся на виду. Вроде бы чисто, никакой засады… Ступив на край плиты, которая держала на себе надгробия Бобринских, он смел с вершины массивного мраморного креста — черный плоский ключ и, обогнув ради предосторожности Малый собор, медленно, вразвалку, как гуляющий, направился к церкви Михаила Архангела — усыпальнице Голицыных. Нашел вход в подвал, нащупал замочную скважину дубовой двери, открыл и ступил в темноту. Тут же мощная рука, согнутая в локте, сдавила ему горло, к спине больно прикоснулось острие ножа.

— Остыньте, свои! — сказал он ровно, стараясь подражать голосу Графа. — Где дядюшка Цан?

— Студент? — хрипло донеслось из темноты. Согнутая рука разжалась. Почувствовал, как его окружили взволнованно дышащие люди.

— Я, — ответил он с достоинством. — Слушайте меня внимательно…

И, опять стараясь говорить сдержанно и весомо, как Граф, стал рассказывать им все, что случилось за эти дни. Властный тон подействовал, слушали, не прерывали.

— А теперь, — завершил он повелительно, — уходим по одному с интервалом в минуту…

Последними ушли они с дядюшкой Цаном.

— Зря так Олег поступил… — обиженно ворчал тот. — Надо было со мной…

Снова они встретились неделю спустя в заранее обусловленном месте — в многолюдном зале ожидания Казанского вокзала.

Дядюшка Цан сидел в уголке возле табачного киоска на большой коробке, обернутой газетами и перевязанной белым шпагатом.

— Чую, ходить за мной начинают, — пожаловался он возникшему перед ним Климову, — Думаю запрятаться на графской даче… Обидно. Работу подходящую нашел…

— Где? — поинтересовался Климов.

Глаза дядюшки Цана сверкнули знакомым радостно-вожделенным блеском…

— На мясокомбинате. Убойщик. Бычков кувалдой успокаиваю… Как в темечко врежешь…

Перед глазами Климова снова всплыл тот котенок с оторванной головой, судорожно вздрагивающий всем тельцем… Так и быки от удара кувалдой… Климов содрогнулся от омерзения, как от внезапного приступа тошноты…

— Этот сундучок, на котором я сижу, Графа… — издалека донеслись слова. — Пристрой у себя… Надежнее будет… Он попросил сберечь его до конца отсидки…

Говорить было не о чем. Помолчали…

— А Катюша, знаешь, не улетела, — вновь начал дядюшка Цан. — Сказала, будет здесь ждать Графа… Вот это баба, да?.. Я тут паспортишко хочу ей новый сделать… Чтоб от ментов подальше была… Она пока в 306-м номере гостиницы «Ленинградская» поселилась…

Тревожно-мужская, волнующая надежда затеплилась внутри. Да, он боготворил и боялся Графа. Но Катюша притягивала его… Нет, не как Дальмар, по-другому, святее и чище, как обольстительно-недоступная королева. «Завтра же зайду, — сумбурно забегали мысли, — подарок куплю… Графа долго еще ждать… А вдруг?.. Не нахально, конечно, а так, посижу, поговорю, посмотрю… Чем черт не шутит… Живая ведь…»

Дядюшка Цан протянул ему почтовую открытку.

— Понадоблюсь — опусти в ящик, через три дня свидимся здесь… Я пошел… Не забудь про это. — Он стукнул задником ботинка по коробке и растаял в толпе пассажиров.

Но на следующий день Климов не смог зайти к Катюше. Из института принесли телеграмму: умерла сестра. «Ну вот и хорошо, — подумал, — представлю в деканат, чтоб не придирались за прогулы».

Сестру он не помнил. Она вышла замуж, когда ему было четыре года, и уехала с мужем в Тульскую область. Но на похороны поехал. Случилось так, что ее муж впал с горя в крутой запой, и ему самому с сестриной подругой пришлось заниматься похоронными формальностями. Когда поехал в районный загс, чтобы получить официальную справку о смерти, ему в голову пришла идея: он осторожно вытянул из папки бумаг сестринское свидетельство о рождении и спрятал в карман пиджака. Долго бранилась старушка-регистраторша, взяла с него слово, что через два дня привезет ей свидетельство… Словом, все обошлось…

В Москве бросил открытку в почтовый ящик, а через три дня вручил дядюшке Цану свидетельство о рождении своей сестры.

— Сестра умерла, — пояснил Климов, — а это ее свидетельство о рождении. Можно сказать в милиции, что Катюша потеряла паспорт и выдадут новый…

— Ну и голова, — похвалил его дядюшка Цан. — Лучше прикрытия не придумаешь… Постой-постой, ты снимаешь две комнаты?

— Две…

— Отлично. Сестра будет жить с братом… Все шито-крыто… А восточная красавица где?

— Спровадим, — ликующе пообещал Климов.

Дальмар охотно взяла у него деньги и сняла другую квартиру — медовый месяц их уже завершился, безнадежно потускнел. Но, уходя, сказала:

— Учти, если не сделаю аборт, ребенка будем регистрировать на твою фамилию.

— Ладно, — согласился Климов. Тогда он был готов на все, мысли занимала Катюша.

Он сам вымыл полы, прибрал в комнатах, купил два букета роз. А когда она пришла, изящная, с черной сумкой — ремешок через плечо, — не скрывая радости, предложил:

— Выбирай комнату, сестренка! — помаялся, потоптался с ноги на ногу. — А может, одной нам хватит, а та будет гостиной…

Строгой, непреклонной учительницей глянула на него Катюша:

— Будем на «ты», но не далее… Любое нахальство может стоить тебе жизни.

Он сразу обмяк, скис, поняв, что зря мечтал, надеялся, зря старался…

Стали они жить, как двое посторонних — два маленьких непохожих мирка. Встречались в кухне. Она, как сестра, готовила, стирала, подметала комнаты, а при хозяйке ласково целовала братца в щеку, шутила…

В институте вновь пошли «неуды», накопились «хвосты». Декан предупреждал, грозил отчислением… И написал бы докладную в ректорат, если бы не завоевал Климов серебряную медаль на чемпионате Москвы. На торжественном собрании седьмого ноября инструктор горкома партии вручил ему Почетную грамоту… Попробуй такого отчислить!

Как-то вечером он не сдержался и, зная, что Катюша легла спать, потихоньку вытянул из-под кровати коробку, что передал ему дядюшка Цан. Развязал шпагат, аккуратно снял газеты. Под ними оказался черный сундучок с медным крестом наверху, прямо как детский гробик… Долго ковырял гвоздем в замочной скважине, наконец, что-то щелкнуло, крышка открылась. Сверху лежала аккуратно сложенная скатерть. «А под ней деньги и золотишко!» — решил Климов. Но, там, к его великому огорчению, лежали старые коленкоровые тетради. Полистал недоуменно… Все исписано старательным вычурным почерком. Понял только, что какие-то математические исследования, вычисления…

Неужели Граф занимался математикой? Тоже мне, нашел удовольствие! И он сердито захлопнул сундучок. На столе осталось письмо какого-то графа Петра Трубецкого. Прочитав его с интересом, студент понял, чьи тетради так бережно хранил Граф.

Дальше все помнится отчетливо… Была лекция профессора Кригера. Он не слушал, читал какой-то роман. Вдруг все засмеялись… Чего это? Кригер что-то говорил о луне, солнце, земле и часто повторял фамилию Лаплас, Лаплас… Знакомая фамилия… И тут же вспомнил: одна из тетрадей того сундучка начинается с крупных слов «Небесная фантазия Лапласа».

С этого все и началось… Заинтересовался, засел в библиотеке и несколько вечеров мучительно осваивал «Изложение системы мира» Лапласа. Оказалось, что Лаплас в своих математических расчетах замахнулся на божественное мироздание, решил поправить его.

Честно признаться, Климов не до конца понял глубокий смысл игривой фантазии Лапласа. Но почувствовал, что работа «сундучкового математика» продолжает, развивает задачу Лапласа… Долго рылся в каталогах… Нет, нигде она не публиковалась…

Рискнуть? Рискнул. Старательно переписал и отнес профессору Кригеру…

Вскоре на кафедре Кригера шло восторженное обсуждение его первой научной работы:

— Да как вы могли со своими блестящими способностями до сих пор скрываться от науки? Лень — ваш главный порок, — возмущался Кригер. — Неужели вы не понимаете, что пошли дальше Лиувилля, дальше Ляпунова? Вы же почти вплотную приблизились к разрешению знаменитой задачи небесной механики! От ваших расчетов немного попахивает нафталином, но они не лишены математического глубокомыслия… Очень, очень оригинально!

Климов опасливо оглядывался, боясь внезапного разоблачения. Но его хвалили все, и он расслабился, греясь от похвалы, как под весенним солнцем.

Да, так все началось… Потом он отыскал в сундучке свою кандидатскую диссертацию, а спустя шесть лет и докторскую… Хорошо поработал старый затворник!

Кригер, его научный руководитель, а потом — консультант по докторской, что-то унюхивал, но до конца определить источник запаха так и не смог («Какая у вас старомодная логика! Какими архаичными математическими категориями вы мыслите! Но чертовски остроумно! Чертовски своеобразно!»).

Тетради из сундучка оказались дороже золота. Они дали и деньги, и положение, и славу… Теперь он диктовал условия, требовал и получал все, что хотел…

Граф вернулся через пятнадцать лет, когда Климов уже стал доктором физико-математических наук, профессором и жил с Катюшей в новой трехкомнатной квартире. Он обнял Климова одной рукой, на другой повисла, обессилев от неожиданного счастья, Катюша, — протрубил каким-то механическим голосом:

— Спасибо, Студент, за Катюшу… В долгу не останусь…

Пить чай отказался, произнес так же пугающе:

— Я ведь в бегах, Студент. В третий заход уйти сумел… Заберу у тебя денька на два Катюшу, потом верну. Пусть пока сестрой твоей останется.

Ушел и оставил у Климова странное ощущение, будто приходил не Граф, а кто-то другой, слепленный под него, неживой человек. Позже Катюша рассказала, что ему оперировали горло… Теперь, как и прежде, они уезжали с Катюшей на дачу, но у кольцевой дороги она пересаживалась в машину Графа, и он увозил ее в другом направлении.

Как-то на заседании ученого совета к нему подсел Стельмах.

— Послушай, Климов, помоги мне тебя разгадать… В математике ты уже соорудил себе фундамент для десятиметрового памятника. Я все твои работы знаю… Но, понимаешь, от них так и веет стариной. Родись ты в прошлом веке, я не сомневаюсь, затмил бы ты славой и Чебышева и Лобачевского. Все необычно, дерзко, но, прости, удивительно старомодно, как дедовские напудренные парики… Я никак не мог понять, почему ты мыслишь категориями предков, почему обходишь стороной работы современных ученых, твоих же одногодков?

— Теперь понял? — спросил он тогда не без опаски.

— Пока не могу ответить… Скажи, Николаша, сколько тебе лет? Сто? Сто пятьдесят?..

— Шутишь? — не понял Климов. — Сам же похвальное слово говорил на моем юбилее…

Вот тут-то Стельмах и обронил странную фразу:

— Как же ты, уникум, смог напечатать свою статью задолго до своего рождения, да еще в польском журнале… Приходи ко мне в гости, покажу…

Больше ничего не сказал, засмеялся как-то нехорошо и пересел на другой стул…

Климова жаром опалило. Что-то выведал, стервец! Покой как ветром сдуло, внутрь забрался ершистый страх…

Когда исчез сундучок, у него поначалу сомнения не было — Стельмах! Даже не успокаивало то, что три тетради он упрятал в потайные донышки. Одну только, тощую-претощую — переписанные страницы вырывал и сжигал — спрятал в ящике письменного стола.

Позже осознал нелепость своего подозрения. Стельмах на тайную кражу не способен, он все делает открыто, громогласно… Спасительно забилась мысль: это не он! Но кто же? Ответа не находил.

В растерянности, не решив еще, как поступить, пригласил в гости соседа, зная, что тот работал в угрозыске… Может, подскажет дорожку к сундучку…

Но после того дурацкого вечера понял: без Графа не обойтись…

Катюша, узнав обо всем, тоже встревожилась и тут же позвонила Графу. Тот спокойно выслушал, спросил адрес Стельмаха.

— Там неподалеку дядюшка Цан живет. Он все выяснит, а может, и журнал польский раздобудет… Завтра встретимся, все обговорим в деталях.

Ранним утром, в центре, у памятника Пушкину они втроем — Граф, Климов и Катюша, еще не зная, что натворил в квартире Стельмахов дядюшка Цан, обсуждали план дальнейших действий. Порешили на том, что обойдутся без него, Климова, а ему надо срочно уезжать в какую-нибудь командировку, подальше, лучше за границу…

Он ушел домой ободренный. Граф все сделает, как надо, можно быть уверенным…

Климов открыл глаза. Перед ним на столе — грязная пузатая бутылка, бокал и синий флакончик, из которого по совету Глафиры дядюшка Цан отлил чуточку цианистого калия для Стельмаха…

Пора? Да, пора… Раньше преступник мог укрыться в Божьем храме и стать неприкосновенным. А теперь куда бежать? Да и стоит ли?.. Все былое, заботившее его когда-то, улетучилось, уплыло за спину, оставив место полному благородства безразличию…

Он наполнил бокал вином, вылил туда все, что было в синем флаконе (усмехнулся: «Разделим яд поровну с врагом») и, не раздумывая, выпил…

Много дней спорили, как назвать комиссию. В конце концов, чтобы скрыть на время правду, решили соблюсти традицию: комиссия по научному наследию академика Климова. Необычен был ее состав. Пять математиков — два академика, три профессора. Кандидат богословских наук. Преподаватель местной епархии. Два графолога. Работники милиции. Юрист.

Комиссия не изучала научное наследие академика. Она два месяца без особых усилий складывала в папки доказательства: автор опубликованных и неопубликованных научных трудов не академик Климов, а монах Трубецкой…

Члены комиссии сидели притихшие, напряженные, обмениваясь короткими репликами.

Перед ними возвышался черный сундучок. Он был похож на карликовый гробик, который много лет прятала земля, и вот теперь его нашли, принесли сюда — наконец раскрыть долго хранимую им тайну.