Видели вы когда-нибудь человека, которого тяготила бы слава? Наверняка нет.

А вот четвероклассник Мишка Мухоркин готов был отдать свою славу первому встречному.

Казалось бы, ну что ему нужно?! И в классной, и в общешкольной настенной печати, и даже в стенгазете «Голос учителя», выпускаемой к большим праздникам самими преподавателями, о Мухоркине говорилось самое лучшее. Его называли примерным мальчиком и школьным активистом, круглым отличником, который «высоко держит знамя учебы и является примером для всех лентяев и двоечников».

Но в том-то и дело, что лентяи, уж так повелось, перебиваются себе с двойки на тройку и вовсе не желают брать с кого-то пример, тем более что этот «пример» — не кто иной, как твой сосед-одногодок, живущий с тобой на одной и той же улице.

И ещё: если школа, родители и общественность будут приводить этот пример изо дня в день, то ясно: круглому отличнику не поздоровится. Его не будут принимать в компанию и начнут дразнить подлизой или буквоедом. И всё это окончится тем, что примерный ученик, оставшись один-одинёшенек на всём белом свете, скуки ради ещё пуще приналяжет на учёбу, его слава удвоится, а муки одиночества, соответственно, возрастут.

Чего только не предпринимал Мишка Мухоркин, чтобы стать таким, как все. Однажды он сорвал заметку в стенгазете ЖЭКа «Гвоздь двора», посвящённую ему самому. А за это пострадал Витька Кунин, живущий с ним в одном подъезде. Напрасно Мишка ходил признаваться. «Не выгораживай хулиганов», — сказали ему и долго потом расхваливали Мухоркина: «Он так чуток отзывчив к товарищам, что готов взять чужую вину на себя».

В общем, процветал самый неприкрытый культ Мишкиной личности.

А ведь когда-то Мишка пользовался огромным авторитетом у ребят как большой выдумщик и заводила.

Так, это было давным-давно, он объявил себя Робинзоном Крузо и целый день просидел на крыше дома на самом солнцепёке, испытывая силу воли. И затем единственный из всех мальчишек целой улицы мог с полной ответственностью говорить: «А вот когда я не ел и не пил целый день…»

Или чуть позже, в первом классе, запоем прочитав «Хождение за три моря» отважного путешественника Афанасия Никитина, Мишка сколотил из своих приятелей отчаянную компанию землепроходцев и отправился в Индию. И хотя землепроходцев поймали в тот же день в пятнадцати километрах от города, когда они за неимением компаса шли точно по глобусу, Мухоркина целый месяц провожали завистливые взгляды однокашников.

А задуманный Мишкой дрейф на льдинах до самого моря?.. Он совершил его с Толькой Ануровым. К сожалению, не до моря. Через пять минут после начала дрейфа какой-то ошалелый от страха парень быстрёхонько выволок их на берег, несмотря на то что они брыкались изо всех сил, не желая покидать льдину. Живо собралась толпа, и Мишке с Толькой пришлось благодарить «спасителя». Мало того что парень испортил им всё дело, он ещё получил «Медаль за спасение утопающих».

Но родителей провести было труднее.

«Вот к чему приводит преждевременное умение читать!» — сказала Мишкина мать. «:Выучили на свою голову» — подтвердил отец.

Родители вскоре забыли о своих роковых словах — родители всегда забывают — и взялись за Мишку вплотную: часами просиживали с ним над домашними заданиями, давали взбучку за двойки и приглашали репетиторов, пока Мишка не стал тем, кем есть.

Круглым отличником и живым примером.

То же самое случилось и с Толькой Ануровым. Хотя тому было намного легче. Он дорос всего лишь, что называется, до «сплошного хорошиста».

Витька Кунин учился в 4-м «Б». Этот класс был на том же этаже, что и Мишкин. О 4-м «Б» тоже шла слава по всей школе. Но какая! Если где разбита лампочка или окно — значит, отличился 4-й «Б». Если в школе ЧП — почти целый класс, вместо того чтобы присутствовать на уроке, присутствовал в кино, — это тоже 4-й «Б». А если какой-то класс схватил за один-разъединственный день пятнадцать двоек, то тут уж и сомневаться нечего: разумеется, 4-й «Б». Больше некому!

— Такой класс, как у нас, поискать, — с гордостью говорил Витька Кунин. — Самый хулиганистый!

Интересное дело — Мишка никогда не слышал ни от одного взрослого, чтобы тот, вспоминая о своих школьных годах, сказал бы, что их класс был самый дисциплинированный, а школа самая передовая. Куда там! Все взрослые говорят, ну совсем как Витька Кунин:

— Наш класс был самый хулиганистый, а школа самая отчаянная! Такое вытворяли!..

Даже Мишкин отец и его друзья не оставались исключением из этого правила. Они, видимо, считая, что Мишка глухой, то и дело с удовольствием вспоминали, как стреляли на уроках скрученными из бумаги «шпонками», играли в «отмерного», «жожку» и «бебе», приносили в школу кошек в портфеле, били стёкла, таскали девчонок за косы и списывали у отличников почём зря.

— Сами-то вы вон какие были! — однажды заявил Мишка отцу, когда тот отчитал его как круглого отличника за случайную четвёрку. — А от нас требуете!

— Время другое было, — уклончиво ответил отец. — А у вас сейчас такие условия, о которых мы и мечтать не могли.

Взрослые всегда любят ссылаться на «другое время». И это понятно. Время тогда действительно было другое, как ни крути.

А вот 4-му «Б» ссылаться было не на что. Время у них было самое что ни на есть сегодняшнее. Один только второгодник, Санька Свечкин, злостный хулиган и прогульщик, любил вспоминать о «другом времени».

— А вот в наше время, — частенько повторял он, намекая на прошлый учебный год, — ребята похрабрее были. Мы ещё не такие штуки отмачивали. Наложим карбиду в чернильницы — как зашипят! Потеха! По-научному — гейзер!

Со Свечкиным никто не мог справиться: ни директор, ни завуч, ни классный руководитель Клавдия Анатольевна. А про пионервожатых и говорить нечего. Они менялись чуть ли не каждый месяц. И всё почему-то 4-му «Б» попадались сплошные Николаи. Ребята их даже пронумеровали, чтобы не путаться. Последним пионервожатым у них был девятиклассник Николай VI — староста школьного кружка изобразительных искусств.

— Ребят надо зажечь, — сказал он Клавдии Анатольевне, — заинтересовать их живым, интересным делом. У меня уже намечен конкретный план.

— Очень хорошо, — обрадовалась Клавдия Анатольевна и, словно извиняясь, добавила — Руки до всего не доходят. Особое внимание обратите на Свечкина. Ужасный тип!

Она была молодая учительница, работала в школе только первый год, и, конечно, авторитет у Саньки Свечкина в 4-м «Б» был немного побольше, чем у неё. К тому же Санька был самым сильным в классе. Чуть что не по его, Свечкин сразу спрашивает:

— А в нос хочешь?

Конечно, никто не хотел.

Да, трудно было бороться со Свечкиным. Сколько раз ему грозили исключением из школы.

— Закона такого нет, чтобы выгонять, — ухмыляясь, отвечал Санька. — У нас обязательное восьмилетнее обучение. Да вы не волнуйтесь, я и сам, как до пятого дотяну, обязательно уйду. Просить будете — не останусь.

Сколько раз учителя ходили к нему домой, но у Саньки не было ни отца, ни матери, а его бабка души в нём не чаяла. Она спокойно выслушивала учителей, кивала головой, вздыхала, всплёскивала руками, обещала заняться вплотную и, конечно, не занималась. А соседкам жаловалась:

— И чем это мой Саня им не угодил?! Культурный такой! Всегда, когда пенсию приносят, расписывается за меня — любо-дорого посмотреть. В магазин ходит, каждый день полы моет, мне-то нагибаться больно, в поясницу стреляет. Нет, — сокрушалась она, — придираются к нему… Уж больно строги стали.

Николай VI тоже нанёс визит Санькиной бабке. Выпил несколько чашек чаю с клубничным вареньем, потолковал о погоде и ревматизме и так и ушёл ни с чем. О Саньке бабка наотрез отказалась потолковать.

— Мне-то он хорош, — поджала она губы, — а уж вам не знаю как…

И тогда Николай VI начал претворять в жизнь свой «конкретный план».

Перво-наперво он написал его красивыми чертёжными буквами на листе ватмана, вставил в рамочку под стеклом и вывесил в классе.

Мишка Мухоркин и Зинка Шестакова раньше жили в одном доме, в одном подъезде и на одном и том же этаже. И даже балкон у них был общий, разделенный, правда, перегородкой на две секции. Всё это способствовало добрососедским отношениям, тем более что Мишка и Зинка не обращали друг на друга ни малейшего внимания. И лишь изредка они объединялись, чтобы дать отпор Витьке Кунину, который с высоты своего балкона — он жил этажом выше — время от времени брызгал на них из лейки водой, делая вид, что поливает цветы в ящиках. Но такое случалось только летом, а в остальное время у Мишки и Зинки общих интересов не появлялось. Да к тому же полгода назад Зинка переехала в новую квартиру.

Но в эту зиму всё изменилось. Зинка Шестакова увлеклась фигурным катанием. А надо сказать, что Мишка великолепно катался на фигурных коньках. В своё время он три года занимался в секции при СЮПе — Стадионе юных пионеров. Потом бросил, надоело ходить четыре раза в неделю. А кроме того, занятия в секции начинались ещё с октября и не было охоты отрабатывать всякие движения, фигуры и повороты, когда льда ещё и в помине не было. А кто не посещал секцию осенью, тех зимой не принимали. Вот и забросил Мишка занятия, но на каток ходил, только теперь сам по себе, и на зависть новичкам крутил лихие пируэты.

Там он встретился как-то с Зинкой. Она ковыляла на новеньких фигурных коньках и нелепо размахивала руками, пытаясь удержать равновесие. Зинка растянулась прямо перед Мишкой, и ему пришлось помочь ей подняться.

— Всего второй раз на коньках. — смущённо сказала она.

— Оно и видно. — Мишка резко оттолкнулся и, разогнавшись, завертелся на месте волчком, так что у Зинки даже в глазах зарябило.

— Я знаю, ты уже давно катаешься, — с завистью протянула она.

— Пятый год, — пренебрежительно заметил Мишка. — Практика.

Зинка сошла со льда в снег для устойчивости, здесь ноги не подкашивались.

— А ты в секцию запишись.

— Не записывают, — уныло ответила Зинка. — Опоздала.

— Ничего страшного. Сама научишься.

— А может. Может, ты меня научишь? — робко спросила Зинка.

— Неохота мне, — признался Мишка. — Всю зиму с тобой провозишься, а сам и не накатаешься.

— Ну хоть немножко, — взмолилась Зинка. — Я быстро усвою.

— Если б я знал, не поднимал бы тебя. Чего надулась?.. Сюда иди. И прямей держись! Качаешься, как рябина! Только учти, — предупредил он вспыхнувшую от радости Зинку, — больше получаса я тебе уделять не могу. И не каждый день, понятно?

Зинка поспешно закивала головой.

Обучение продолжалось недели две. Зинка старалась изо всех сил. К своему «тренеру» она относилась с уважением и даже как-то подобострастно.

Она ловила его на переменах и поджидала после уроков, спрашивая, когда и во сколько прийти на каток, и рассказывая, какое новое упражнение разучивала дома «посуху».

Своей настырностью Зинка приводила Мишку в еле сдерживаемую ярость. «Связался на свою голову! — угрюмо думал он. — Теперь не отцепится!»

После каждой получасовой тренировки Зинка по пятам следовала за Мишкой и потому мешала ему наслаждаться той свободой и лёгкостью, которую обретаешь, непринуждённо и плавно скользя на коньках. Или стояла в сторонке, следя за ним восхищённо-умоляющим взглядом, надеясь, что Мишка сжалится и уделит ещё хотя бы минутку. И Мишка невольно чувствовал себя так, будто он в чём-то был виноват, и каток сразу становился не в радость.

Постепенно он стал ходить на СЮП всё реже и реже, придумывая всевозможные оправдания: то связку, мол, на ноге растянул, то стенгазету оформлять надо, то родители не пускают — боятся на учёбе каток отразится.

«Ты сама иди, — говорил он ей. — А мы в другой раз наверстаем». — «Нет, я уж лучше подожду, — отвечала она. — А то вдруг начну не так, потом переучиваться труднее».

В таких случаях, зная, что Зинка осталась дома, Мишка тайком посещал СЮП и гонял без всяких помех в своё удовольствие.

Но однажды, считая себя в полной безопасности, он внезапно наткнулся на Зинку. Она сидела на скамейке, зашнуровывая ботинки, и скорбно смотрела на завравшегося «тренера».

— Ты же говорила, не пойдёшь сегодня! — вскипел Мишка.

— А ты?.. — тихо сказала она.

— Что я тебе — нанялся?! Сказала — немножко! А сама рада стараться!

— Я сейчас, я домой. — засуетилась Зинка. — Я пойду. Ты не сердись. Катайся. А когда надо, скажешь. Ладно?

Её великодушие доконало Мухоркина.

— Ну и бестолковая же ты! — выпалил он.

Зинка молча поднялась и скрылась в раздевалке.

Больше они не катались вдвоём. Но Мишке теперь почему-то всегда было не по себе при случайных встречах с нею на СЮПе.

В конце концов он предложил Зинке заниматься снова, не выдержав её гнетущего презрения. Она спокойно сказала:

— Как-нибудь без тебя обойдусь.

— Странная ты какая-то, — промямлил он.

— Зато ты даже очень не странный, — усмехнулась Зинка. — Я тебя раскусила. Нарцисс!

Дома Мишка заглянул в энциклопедию. «Нарцисс» означал самовлюблённого человека. Эгоиста, в общем. Это Мишку, как ни странно, сразу успокоило: «Не знаю, как я, а сама она уж точно эгоистка — только о себе и думает!»

Витька Кунин любил хвастаться своим классом, его скандальной славой. Придёт иногда к Мишке и хвастается. Вначале это мешало Мишке готовить уроки. Не выключишь же Витьку, как приёмник. Приходилось отключаться самому: потому, что хочешь не хочешь, а надо «высоко держать знамя учёбы», раз ты такой «знаменитый».

Вот и сегодня Мишка так «отключился», что совершенно забыл про Витьку. Решил наконец задачку, захлопнул учебник и вдруг смотрит — Витька перед ним.

— Правда, смешно? — хихикнул Витька. А сам искоса заглянул в тетрадку. Собственно говоря, он заходил к Мишке только изредка — лишь для того, чтобы подсмотреть решение задач в особо ответственные дни, когда знал, что обязательно завтра вызовут.

— Что — смешно?

— Глухой, да?! — возмутился Витька. — Я тебе целых два часа рассказываю, как мы в классе доску воском натёрли!

— А зачем вы натёрли? — опять удивился Мишка.

— Нет, вы слышали?! — обратился Витька за поддержкой к Мишкиному отцу. — Мало того, что самое интересное прослушал, так он ещё не знает, зачем доски воском натирают!

— Не знаю, — сказал Мишка. Он и впрямь не знал, зачем классные доски натирают воском. — Чтоб писать лучше?

— Ха-ха! — заржал Витька. — Глядите на него! — И важно разъяснил: — Если доску натереть воском, на ней тогда мелом писать нельзя. Нипочем её мел не берет!

— Шёл бы ты лучше домой уроки учить, — рассердился Мишкин отец.

— Ну вот, — искренне огорчился Витька их непонятливости. — Я же вам о чём говорю? Зачем уроки учить, когда мы доску воском натёрли?! Завтра весь день к доске вызывать не будут, потому что на ней писать невозможно.

Вот и попробуй поговори с таким, докажи ему что-нибудь. Совершенно бесполезно. Уж такой класс!..

Когда Витька ушёл, у Мишки с отцом разгорелся спор. Мишка начал рассказывать отцу, как 4-й «Б» выставили из краеведческого музея, а отец и говорит:

— Слушай, Мишка, похоже, тебе нравится, что у вас в школе есть такой отсталый класс?

— Не-а, — мотнул головой Мишка, — совсем не нравится! Откуда ты взял?

— Да я от тебя только о нём и слышу.

— Все о нём говорят…

— То-то и оно, что только говорят. Давно пора за них взяться!

— Сколько раз брались, — сказал Мишка. — Только ведь с ними ничего не поделаешь.

— Ну-ну, — засмеялся отец.

— Легко говорить. Их кто только не перевоспитывал… Их даже месяц назад в оперу водили на «Князя Игоря», думали, что после этого они исправятся. И всё без толку! А ты говоришь…

— А сами-то вы пробовали?

— А при чём тут — сами? — сказал Мишка. — Наш класс сам по себе, а их класс сам по себе.

— Вот-вот, — вздохнул отец. — В том-то и дело…

Мишка сделал вид, что задумался…

— Папа, я всё понял, — сказал он. — Ты не думай, что я не читаю газет и ничего не знаю про движение гагановцев. Я, пожалуй, смогу перейти в отстающий класс и подтянуть его до уровня передового. Скажем, до нашего: у нас ни одного двоечника, а троечников только семь.

Отец вдруг захохотал. Громко-громко. И всё никак не мог остановиться. А потом только рукой махнул и ушёл на работу. Он явно не принял это всерьёз.

А Мишка подумал: «Здорово я ему сказал — как по-писаному! Моё дело — предупредить… А уж я им устрою развесёлую жизнь».

В разговоре с отцом, как вы поняли, Мишка кривил душой. На самом деле ему нравилась вольготная жизнь 4-го «Б», богатая всевозможными захватывающими событиями и непредвиденными случайностями. А его, Мишкина, жизнь была скучная — как распорядок дня. Каждый день похож на предыдущий, и нет никакого просвета — впереди ещё шесть с половиной лет учёбы. А если опять введут одиннадцатилетку, то вообще конца-края не видать.

Отличник, по Мишкиному мнению, — самый разнесчастный человек на свете. У него только и дела, что учись и учись, словно ты только для этого и на свет родился, и главное — никакого сочувствия: родители считают, что так и следует, а ребята, кому не лень, обзывают: «Отличник! Буквоед!»

Им бы такую жизнь!

Он вспомнил одну пословицу из толстенной книжки поговорок разных народов. Там было сказано: «Если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе». Кто такой Магомет, Мишка не знал, но народная мудрость, несомненно, была права: если мальчишки не хотят знаться с ним, с Мишкой, потому что он отличник, то выход один — во что бы то ни стало сделать их отличниками. Тогда по себе поймут, каково ему!

Надо действовать.

Мишка пришёл в школу рано, почти за час до начала уроков, и всё слонялся и слонялся по коридорам, а потом, когда прозвенел звонок, прошмыгнул и сел на заднюю парту в 4-м «Б». Ребята его сначала не заметили, а потом увидели и подняли дружный рёв.

— Держи-и! Лови-и! — закричал Санька Свечкин. Он решил, что Мишка ошибся классами, после коридорной сутолоки это иногда бывает. — Под парту его! Под парту! А во время урока выпустим!..

Напрасно Мишка пытался всех убедить, что не спутал их класс со своим, а, наоборот, пришёл к ним специально и уходить вовсе и не собирается. На него набросились человек семь, и он живо оказался под партой.

— Ты не дёргайся, не дёргайся. Пошутим и выпустим, — пыхтел Санька Свечкин, связывая Мишке руки за спиной толстой бельевой верёвкой, которую вот уже несколько дней носил в своём портфеле на всякий случай.

В Санькином портфеле вообще-то чего только не было! Не портфель, а переносная мастерская металлоизделий. Он таскал в нём, кроме нескольких тетрадей, мотки проволоки, гайки, подшипники, плоскогубцы, шурупы, осколок от взаправдашней гранаты и моток верёвки. «В большом хозяйстве всё пригодится», — любил повторять Санька. Это, конечно, так. Гильзы, подшипники, проволока и особенно осколок от взаправдашней гранаты, как единодушно считали ребята, безусловно, нужные вещи и запросто могут пригодиться. В любую минуту. И хорошо их всегда иметь под рукой. Всё… кроме этой дурацкой верёвки. «И чего ты верёвку с собой таскаешь? — как-то сказал ему Витька Кунин. — Только место в портфеле занимает». — «Пригодится», — хмуро отвечал Санька. А хмурился он потому, что никак не мог придумать, на что её употребить.

Так что сегодня Санька торжествовал вдвойне.

— Ну что, пригодилась! — восклицал он, насмешливо подмигивая Витьке, когда связывал Мишке руки за спиной.

Витька старался не встречаться взглядом с Мишкой. А всё потому, что они как-никак соседи и хоть, бывает, и дерутся, но руки никогда друг другу не связывали, до этого дело ещё не доходило.

— Вот так, — сказал Санька, когда завязал последний узел. — Сиди под партой и ни гугу, а как только Клавдия Анатольевна сделает перекличку, мы тебя выпустим, и шагай себе на здоровье в свой четвёртый «А».

— Ой, что будет! Что будет!.. — давясь от смеха, сказала Зинка Шестакова. — А может, отпустить его лучше?

— Поздно, — вздохнул Санька. — Сейчас звонок, а я его так завязал, что и через полчаса не развяжешь.

— Так разрезать можно, — вмешался Витька. — У тебя же есть перочинный ножик. Ещё тот ножичек, мой! Помнишь, зажилил?

— Верёвку жалко, — сказал Санька.

Мишка сидел под партой и молчал. Он знал, что разговаривать с ними бесполезно. «Терпи, — говорил сам себе, вспомнив ещё одну народную пословицу. — Лиха беда — начало».

Прозвенел звонок. Все с шумом расселись по своим местам, и в класс вошла Клавдия Анатольевна. Первым был урок английского языка.

— Ху из он дьюти ту дэй? — спросила учительница. На русском языке это означало: «Кто дежурный сегодня?»

Санька встал, придерживая ногами ворочающегося Мишку.

— Я дьюти сегодня, — ответил Санька.

— Ай эм он дьюти ту дэй, — подсказал ему из-под парты Мишка. Он решил на всякий случай задобрить Саньку, с которым, видимо, ещё не раз придется столкнуться.

Санька тут же повторил.

— Хорошо, — удивилась учительница. — Молодец. Вот видишь, Свечкин, и у тебя тоже получается, если подумаешь.

— Сэнк ю вэри мач, — снова подсказал Мишка, что означало: «Большое спасибо».

Санька опять повторил.

— О! — воскликнула учительница. Она была поражена.

Весь класс, тихонечко хихикая, смотрел на Свечкина. А тот стоял и с независимым видом смотрел в окно.

— Сит даун плиз, — благодушно сказала учительница.

Санька сел, и в наступившей тишине явственно разнесся на весь класс отчаянный Мишкин шёпот:

— А теперь развяжи мне руки поскорей!.. Ну! Кому говорю!..

— Я тебя сейчас так развяжу, не обрадуешься! — прошипел Санька.

Клавдия Анатольевна сразу почувствовала что-то неладное, встала и направилась между рядами к задним партам.

— Я не виноват, — ещё издали привычно забубнил Свечкин. — Это он сам!

— И под парту я сам залез?! — послышался жалобный, голос Мишки.

— Сам, — нагло заявил Свечкин.

— Может, я и руки сам себе связал?! — закричал из-под парты не на шутку рассвирепевший Мишка.

— А откуда я знаю, — пожал плечами Свечкин и деловито сказал подошедшей учительнице — Понимаете, забрался ко мне под парту и кричит, как будто свой, а сам из другого класса.

— Мухоркин! — ахнула учительница.

Расправа была короткой. Клавдия Анатольевна не стала выслушивать обе стороны — и совершенно правильно, потому что урок был бы наверняка сорван окончательно. В дневнике Свечкина появилась очередная двойка. А Мухоркин — Клавдия Анатольевна не знала, что с ним делать, — был доставлен в свой класс, где его встретили восторженным гулом.

На большой перемене Мишку отправили к директору.

Разговор был коротким.

— Как же так, Мухоркин? — сказал директор. — Круглый отличник, всегда такой дисциплинированный, подтянутый… Надеюсь, этого никогда больше не повторится?

— Повторится… — буркнул Мишка.

Директор растерялся.

— Как?

— Друг у меня там, — как можно жалобней сказал Мишка. — Мы друг без друга жить не можем… Переведите меня к нему!..

— Фамилия? — строго спросил директор.

— Кунин… И живём мы в одном доме. Знаете, такой с башенкой у реки. Понимаете, все ребята в четвёртом «Б» с нашей улицы. А я, как попал в не тот класс, — и сижу.

Последнее было правдой. Так уж получилось.

— Ничего не выйдет, — сказал директор, а сам думал, что совсем неплохо бы перевести отличника Мухоркина в отстающий класс — как-никак живой пример для лентяев и двоечников.

— Ну что ж, не надо, — согласился Мишка, а про себя подумал: это даже неплохо, что директор не разрешает, так как с 4-м «Б» не очень-то просто сладить, как раньше казалось ему, Мишке. А с другой стороны, Мишка не привык отступать от принятого решения, но раз директор запрещает, можно спокойно считать, что дело не вышло по не зависящим от тебя обстоятельствам.

Словом, у каждого была своя линия: и у Мишки, и у директора…

Победил директор. Он разрешил, в порядке исключения, перейти Мишке в 4-й «Б». И почему-то на прощание сказал:

— Смотри, Мухоркин, я на тебя надеюсь.

— А может, не надо?.. — промямлил Мишка.

— Надо, Мухоркин, надо! — заявил директор.

И Мишке пришлось отправиться в 4-й «Б». Там уже всё было известно. Подобные новости распространяются молниеносно.

Все уставились на Мишку с таким любопытством, будто он на Луне побывал. Даже Витька Кунин, который жил ним в одном подъезде, смотрел на Мухоркина с нескрываемым интересом и, пожалуй, испугом. Он не понимал, почему это они с Мишкой «друг без друга жить не могут». Вдруг Мишка про все их проделки директору докладывать будет? С ним лучше не связываться. Мишке все их хитрости отлично известны — вот и рассказывай в следующий раз такому обо всём на свою голову! Ты ему расскажешь как человеку, а он твоего доверия не оправдает, возьмёт и скажет: «Вот и чудесно, больше этого не повторится! Директор вами займется вплотную!»

— Если начнет выдавать, не одна голова с плеч полетит! — сказал начитанный Вовка Сидоров, не отрываясь от «Двадцати лет спустя». Он таскал эту книгу с собой в школу вот уже с месяц и читал её потихоньку во время уроков, положив на колени.

Один Санька Свечкин не унывал.

— Видали мы таких! — презрительно говорил он своему приятелю Лёньке Никифорову, такому же отпетому двоечнику, как и сам.

— Не таких видали! — соглашался Лёнька. Его все в классе дразнили — Эхо Наоборот. Что Санька ни скажет, Лёнька обязательно повторит и только чуть-чуть переиначит— и впрямь, как эхо наоборот. «Пойдёшь в кино?» — скажет Санька. «В кино пойдёшь?» — откликнется Лёнька. «В нос хочешь?» — грозит кому-нибудь Санька. «Хочешь в нос?» — вторит ему Ленька. «Я вчера болен был, потому и не выучил», — оправдывается на уроках Санька. «Я не выучил, — тараторит Лёнька, которого вызвали следом, — потому что болен был. — И, подумав, добавляет — Вчера».

Мишка совершенно не обращал внимания на любопытные взгляды. Он спокойно занял место рядом с Санькой за той же самой партой, под которой совсем недавно сидел связанный по рукам и ногам. Других свободных мест не было.

— Эта парта занята, — хмуро сказал Свечкин.

— Теперь — да, — усмехнулся Мишка.

Все засмеялись.

А Мишка сидел себе, как ни в чём не бывало, и листал учебник.

— Ну, чего столпились? — ревниво сказал Санька окружившим их мальчишкам и девчонкам. — Живого отличника не видали?

— Не-а, — хихикнула Зинка Шестакова, — не видели. В нашем классе первый.

А какая-то девчонка насмешливо пропищала из толпы:

— Серьёзный какой… Правда, девочки?

Мишка смутился и ещё больше уткнулся в учебник.

— Ну, ладно, — внезапно подобрел Свечкин. На то у него были особые причины. — Домашние задания сделал?

— Ну, сделал… — поднял голову Мишка.

— Дай на минутку, я со своими сверю.

— Пожалуйста, — ничего не подозревающий Мишка суетливо открыл портфель и протянул Саньке тетрадки.

Что тут началось! Визг, шум, крик!.. У Саньки эти тетрадки чуть с руками не оторвали. Он был вынужден вскочить на парту и высоко поднять их над головой.

— Чур, я второй, — надрывался Лёнька, безуспешно стараясь пробиться к Саньке. — Чур, я второй!

Началось повальное списывание. Все закончили почти одновременно, потому что списывали по цепочке, сосед у соседа.

Прозвенел звонок, и наконец измятые тетрадки вернулись к своему владельцу, который уже отчаялся их получить.

— У вас всегда так? — угрюмо спросил он коварного Саньку.

— Нет. Только тогда, когда кто-нибудь приготовит, — охотно разъяснил Санька.

Мишка ещё больше стал жалеть, что связался с этим пропащим классом. Но отступать было поздно, тем более что ещё не известно, чем это кончится.

Вот, два года назад, Мишка, прослушав по радио передачу о подземных реках, озерах и морях, стал рассказывать о них заядлому спорщику Витьке Кунину. Поверить в существование каких-то подземных морей Витька наотрез отказался и обозвал Мишку брехуном. Мишка настолько разозлился, что вгорячах сказал, что даже под их двором где-нибудь на глубине залегает ну если не море, то озеро, а если не озеро, то речка наверняка! И со следующего дня начал доказывать. Вышел во двор с лопатой и стал рыть землю за беседкой. А Витька вокруг крутится и незаметно землю щупает, а она, чем глубже Мишка копает, тем сырей и сырей. У Витьки даже сомнения появились: «А может, Мишка и прав?» Но через неделю торжествующий Витька сказал: «Копать тебе — не перекопать до самой смерти!» И только он сказал, как Мишка со злостью ударил лопатой в дно ямы, что-то звякнуло — и вверх ударила струя воды! Она была ржавая-прержавая, и потрясённый Мишка объяснил сбежавшимся зевакам, что под их двором, кроме подземного моря, залегает ещё, видимо, и мощный пласт железной руды. Этот фонтан Витьку совсем доконал. Правда, Мишкин триумф был недолгим. Во двор приехала бригада из «Водоканалтреста» и начала срочно заменять водопроводную трубу, настолько проржавевшую, что Мишка незаметно для себя случайно пробил её лопатой. Ему даже благодарность объявили за то, что он обнаружил повреждение, и разъяснили, что этот отрезок трубы давно пора заменить — он тут с самой «довойны» лежит.

С тех пор у Мишки и появилось твёрдое правило: пока не знаешь, чем кончится любое начатое дело, унывать преждевременно.

Сегодняшний день лишний раз это подтвердил. Клавдия Анатольевна на уроках арифметики и русского языка устроила почти поголовную проверку домашних заданий, и… в классном журнале появилось десять пятёрок. Учительница была поражена!

Мишка ничего не сказал дома о том, что перешёл в другой класс. Вовсе это не обязательно. А то начнётся: зачем да почему… Всё равно родители никогда в школе не бывают, даже на родительских собраниях. И их, конечно, можно понять. Зачем ходить в школу, если у Мишки всегда безупречное поведение и одни пятерки?

Мишка долго ломал голову: как лучше взяться за 4-й «Б»? И решил заниматься с каждым отдельно. Со всем классом сразу не сладишь, а поодиночке ни один не устоит.

Но с кого начать?

По алфавиту следовало начинать со Светки Яковлевой. И всё потому, что у её отчима была звучная фамилия Анжуйских. Мальчишки прозвали его Герцогом Анжуйским — какой же четвероклассник не читал «Королеву Марго»! Несомненно, на выбор прозвища повлияло и то, что Анжуйских был единственным в городе обладателем полного собрания сочинений Дюма дореволюционного издания.

А раз Светкин отчим Анжуйский — значит, и она Анжуйская. И начинать надо именно с неё.

И Мишка начал. Каждый вечер он ходил к ней домой и учил уму-разуму. Анжуйский это одобрял и всё время подчеркивал: «Ученье — свет!» Этим он, верно, хотел сказать, что «неученье — тьма».

Четвёртый «Б» относился к Мишкиной деятельности неодобрительно, потому что Мишка строго-настрого приказал Светке никому не давать списывать. Так что все были возмущены до предела. Особенно негодовала Зинка Шестакова. Напрасно Мишка объяснял ей, что Светке как самой отстающей надо «подтянуть хвосты». «А другим, значит, не надо хвосты подтянуть?» — говорила Зинка таким тоном, что Мишка всегда тушевался и начинал бормотать: «Ты на букву «Ша», и до тебя дойдёт очередь».

После известных нам событий на СЮПе Зинка вообще странно вела себя с Мишкой. Уставится на него на уроках и смотрит, а стоит Мишке взглянуть на неё, как она тотчас же покажет язык и отвернётся. А то ещё и придирается ни с того ни с сего и даже без всякого повода. Словно он её заклятый враг. А какой он ей враг, если она ему совершенно безразлична?!

Злопамятная она, вот в чем дело!

На арифметике Мишка сидел ни жив ни мёртв. Он очень боялся, что сейчас — вот-вот сейчас! — учитель вызовет Светку к доске. И потом… Страшно даже представить!

А Светка чувствовала себя спокойно. Даже слишком спокойно. А чего ей волноваться? Это раньше ей надо было волноваться. А теперь она на буксире. А всем известно, на флоте буксир на то и буксир, чтобы вести баржу против течения. А капитан баржи может себе спать-почивать и вообще даже выключить моторы.

Учительница сделала перекличку и снова склонилась над журналом.

В классе наступила гробовая тишина. Сейчас кого-то вызовут.

«Лишь бы не Светку! — взмолился про себя Мишка, — Лишь бы не Светку!»

И он высоко поднял руку:

— Можно я?

— Мухоркин! — рассердилась учительница, — Сколько раз я говорила, что руку надо поднимать молча!

Все сразу зашушукались, заёрзали, зашелестели тетрадями — незапланированная передышка.

— Садись, — сказала учительница и опять уткнулась в журнал.

Снова наступила тишина.

Мишка взглянул на Светку и ужаснулся. Она изо всех сил тянула руку.

Что делать?

Учительница оглядела класс. Её взгляд задержался на Светке — сердце у Мишки дрогнуло! Затем — на Мишке… Мишка сразу вскочил и направился к доске.

— Ты куда? — опешила учительница.

— Отвечать, — сказал Мишка.

— А я тебя не вызывала. Что с тобой, Мухоркин?

Все засмеялись. И громче всех хохотала Зинка.

— Может, ты болен? — сочувственно спросила учительница.

Она любила у всех по всякому поводу спрашивать о здоровье.

— Здоров…

Учительница покачала головой.

— Кунин, — сказала она, и весь класс облегчённо вздохнул.

У Мишки сразу отлегло от сердца.

Но учительница вдруг снова взглянула на Светку, которая продолжала тянуть руку, и внезапно сказала:

— Погоди, Кунин. Иди, Яковлева, к доске.

Мишка даже застонал. Эх, голова-голова! Ведь спрашивала же учительница русским языком, болен он или нет. Сидел бы себе сейчас в медпункте с градусником под мышкой.

И Мишка поднял руку, словно белый флаг.

— Ты что? — спросила учительница.

— Я вас обманул, — жалобно сказал Мишка. — Я не здоров, а болен. У меня температура так и растёт, упадок сил! Можно выйти?

Весь класс грохнул.

Клавдия Анатольевна сначала засмеялась, а потом нахмурилась.

— Я тебя не узнаю, Мухоркин. Прекрати паясничать.

Мишка сел и плотно зажал уши руками. Теперь всё!

Дальнейшие события происходили перед ним, как в немом кинофильме. Светка, сначала встав на цыпочки и затем присев на корточки, покрыла доску рядами огромных цифр. И всё время заглядывала в тетрадь. Рот у неё то открывался, то закрывался. Очевидно, она, как всегда, повторяла вслух весь ход решения. Что-нибудь вроде: один в уме, умножим три на четыре, вычтем из шести пять… и так далее.

Внезапно у Клавдии Анатольевны округлились глаза и на передних партах у всех начались трястись от беззвучного смеха плечи — и Мишка почувствовал: вот оно, свершилось! Эх, была не была! И он открыл уши. И тотчас же доселе безмолвный мир заполнился звуками: хихиканьем, шёпотом, шелестом, скрипом и стуком мела по доске. Удивительно громкими звуками, как всегда после того, как на время заткнёшь уши.

Это была чепуховая задачка. Номер 880 из учебника Пчелко и Поляк за шестьдесят третий год (издание девятое). В условиях говорилось, что «в течение года в инкубатор 14 раз закладывали по 840 яиц. Из двенадцатой части всех яиц цыплята не вылуплялись».

Требовалось узнать: «Сколько цыплят вывелось за год?»

Эти несчастные цыплята, которые не вывелись — целых 980 штук! — снились Мишке даже во сне. Настолько было ему их жалко!

Вся задачка была решена правильно. Но дальше у Светки ещё стояло совсем уже лишнее: загадочное «2+2=5».

Светка удивлённо смотрела на хихикающий класс.

— Это ты сама решала? — спросила учительница.

— Конечно, сама! — гордо сказала Светка.

— А может, тебе Мухоркин помогал?

— Нет, — соврала Светка. Она была уверена, что Мишка её не выдаст.

— Так, — сказала Клавдия Анатольевна. — А что означает вот это? — И она указала на злополучное «пять».

— Это?.. — растерялась Светка.

Хихиканье в классе усилилось.

— Сколько будет: два плюс два?

Светка тревожно взглянула на доску, затем — в тетрадку: неужели ошиблась? И облегченно вздохнула:

— Пять…

Что тут началось!

— Держите меня! — тоненько вскрикивал Витька Кунин. — Софья Ковалевская!

Учительница обернулась — и сразу наступила тишина. Все глядели на неё серьёзно и сосредоточенно, только несколько девчонок вдруг не выдержали и прыснули.

— Ой! — вдруг жалобно вскрикнула Светка. — Не пять, а четыре! Четыре! Четыре! — И накинулась на Мишку — Это всё ты!.. Решать не умеешь! Даже в первом классе знают, что два плюс два — четыре!..

Этим Светка погубила себя.

— Садись, Яковлева, — сказала учительница. — Два.

— За что? — заныла Светка. — Это он!

— От лени пока лекарства, к сожалению, нет, — вздохнула Клавдия Анатольевна. — И ещё запомни: ложь никого не украшает.

Мишка был спасён.

Домой он возвращался вместе с Зинкой. На уроке она ему передала записку, что им надо поговорить.

— Какая ж я была дура! — сказала она. — Ведь ты и меня мог так подвести! Эх ты, отличник!

И ушла.

И Мишка опять — в который раз! — пожалел, что связался с этим пропащим классом.

Во дворе у Саньки мальчишки из 4-го «Б» азартно гоняли шайбу.

— Здоров, Мишка! — крикнул Санька, завидев у ворот Мухоркина, и уверенно сказал Лёньке — Видишь, с портфелем! Списать принёс, своё дело знает.

— Знает своё дело, — поддакнул Эхо Наоборот. — Списать принёс. С портфелем.

— Ты подожди немного, — деловито сказал Санька Мишке. — Потом спишем. Ответственная встреча!

— Держи карман шире, — сказал Мишка.

— Что-о? — Санька опёрся на клюшку и выразительно подмигнул ребятам: видали, мол, такого!

— А ты на что? — удивился Вовка Сидоров. Толстый и неповоротливый Кабась был рад вынужденной передышке.

Мишка отрицательно помотал головой:

— Сами сделаете.

— Ты в нашем классе свои порядки не устанавливай! — разозлился Санька. — Завтра к нам директор придет, я слышал! А не хочешь — как хочешь. Не у тебя, так у Витьки спишем. Иди, Витька, трудись.

— У меня всегда с ошибками, — заныл Витька. Ему страшно не хотелось бросать игру и идти домой.

— Лучше с ошибками, чем ничего, — мудро заметил Вовка Кабась.

— Вот именно, — подтвердил Санька.

— Именно вот, — тут же повторил Эхо Наоборот.

— Ну, тогда идёмте ко мне, — нарочито равнодушно сказал Мишка. — Каких-то два-три часа посидим, и всё!

Но его «хитроумный» план потерпел крушение.

— Была охота, — хмыкнул Санька.

— Охота была, — хмыкнул Эхо Наоборот.

— Не было охоты, — хмыкнул Кабась.

— Никуда я не пойду, — снова заныл Витька, — я играть буду.

— Ну, что вам стоит? — взмолился Мишка.

— Иди, иди, — сказал Свечкин. — Не мешай.

И Мишка уныло побрел домой.

«Может, все-таки дать им списать? — подумал он. — Нельзя. Ни за что! Потому что ничего от этого не изменится. Они будут наслаждаться свободой, а ты, «буквоед и отличник», гни на них спину. Нет уж. Сами должны убедиться, как тяжело быть отличником. Но как?..

У рыболовного магазина его внимание неожиданно привлекла следующая сцена.

Какая-то женщина извлекла своего непутёвого сына из толпы у входа и выговаривала ему на всю улицу:

— Сил моих больше нет! Ты наконец будешь заниматься? Или мне отцу позвонить?

А он хлюпал носом и настырно повторял:

— Купишь крючки — пойду. Купишь — пойду.

— А ты не обманываешь? — подозрительно спросила мать.

— Честное пионерское! — засиял мальчишка и помчался по улице.

— Ты куда? — растерялась мать.

— Уроки учить! — крикнул он.

Она вздохнула и вошла в магазин.

И тут Мишку озарило. Как же он раньше не додумался?!

Ведь в коридоре у него стоял заветный ящик, который отец называл сундуком капитана Флинта. В нём Мишка хранил свои «драгоценности»; кованые рыболовные крючки с прямым загибом, чешские и немецкие, они отливали синим блеском, и каждый был привязан к длинному поводку; мотки крепчайшей шёлковой лески — настоящий парашютный шёлк, запросто выдерживающий три утюга, Мишка уже испытывал; два тюбика синтетического мотыля, за ними в магазине «Рыболов» такая давка была! — оно и понятно, живого мотыля не достанешь, да и не всегда он в продаже бывает; мешочек с грузилами — дробинки, картечины и просто куски свинца и гайки для донок; несколько гусиных перьев на поплавки и даже одно страусиное из старой прабабушкиной шляпы — большое перо, мохнатое, словно веер, поплавка из него, конечно, не сделаешь, но всё равно может пригодиться; старый веник — из его толстых сухих стеблей на комле тоже получаются отличные поплавки, кто понимает толк в старом венике… А ещё — замечательная книга «Жизнь и ловля пресноводных рыб России» знаменитого учёного и выдающегося рыболова Сабанеева. И хоть она была потрёпанная-препотрёпанная, со всякими твердыми знаками и устаревшими буквами, Мишка её все равно очень ценил и страшно жалел, что плохо умеет читать на дореволюционном русском языке.

О Мишкином богатстве знал весь двор. Да что двор — улица!

«Мишк, покажь снасти», — то и дело приставали к нему ребята, забыв даже о своей неприязни к «примерному мальчику и школьному активисту».

«Пожалуйста», — говорил Мишка. Жалко, что ли? Он сам был не прочь похвалиться.

Мальчишки часами сидели вокруг сундука капитана Флинта, а Мишка показывал им одну вещь за другой, ревниво следил за каждым, чтобы никто ничего ненароком не унёс, и важно похлопывал по дореволюционному тому Сабанеева: «Тут такие клёвые насадочки описаны! Никто о них и не знает! Никогда без рыбы не останешься».

А если кто-нибудь сомневался, Мишка раскрывал книгу, долгое время беззвучно шевелил губами, а потом «переводил» на современный русский язык:

«Во, смотри, что пишут о лучшей насадке для плотвы! Надо тесто сделать, хорошенько смешать со свинцовым суриком и добавить мёду. Поняли?»

Мальчишки только ахали и потихоньку записывали рецепт на обёртке своих дневников.

«А что такое сурик?»

«Сурик, — охотно объяснял Мишка, он уже знал от отца, — это краска такая. Красного цвета».

«Ну, мёд — это понятно. А вот краска зачем?» — допытывались ребята.

«Соображать надо, — наслаждался своей осведомлённостью Мишка. — Рыбу красный цвет привлекает. Она на цвет так и идёт, валом валит».

«Уж и валом?» — сомневались некоторые.

«Не верите, не надо!» — И Мишка захлопывал книгу.

«Ну, что ты, что ты! — пугались мальчишки и спрашивали: — Ну, а ещё что там написано? Другие рецепты есть, а?»

«Здесь всё есть!» — гордо отвечал Мишка.

Что делать?

Безвыходное положение.

Если б у него были друзья, то можно было бы посоветоваться. А где их взять, если ты круглый отличник и к тому же пример для всех?! Есть, правда, Толька Ануров, из его прежнего класса, да и тот «сплошной хорошист» — у него забот хватает! Он среди мальчишек своей улицы тоже на птичьих правах!

Ну, что же придумать?

Разве с ними договоришься…

Однажды, когда ещё Мишка не имел никакого отношения к 4-му «Б», он нашёл вместе со Свечкиным на берегу реки старинную монету, и они целый день договаривались: чья же она всё-таки будет? Так и не договорились. Пришлось разрубить её на две половинки, чтобы никому не было обидно. А затем каждый, незаметно друг от друга, бросил свою «долю» в реку — какой толк от половины монеты?!

Вот и сегодня после занятий Мишка и так и этак пытался подольститься к мальчишкам, а они в хоккей гоняют и хоть бы хны. А потом Санька «сжалился» и спросил: «У тебя в сундуке больше ничего не осталось?» — «Ничего», — ответил Мишка. «Ну, тогда не мешай играть, иди уроки учи!» — сказали ему.

Может, обратно в 4-й «А» вернуться? Только теперь уже дороги назад нет… Сам заварил, сам и расхлёбывай.

Нет, что ни говори, а положение и впрямь было безвыходное.

Мишка уныло сидел на лавочке, не зная, что придумать.

К нему подошел малолетний Пашка из 15-й квартиры с хоккейной клюшкой в руках и без всякой надежды спросил:

— Сыграем?

— Иди к Саньке играй! — сказал Мишка.

— Ходил, — уныло ответил Пашка. — Не принимают.

— Ещё раз сходи.

— Что я, дурак? — обиделся Пашка и уныло направился к подъезду, волоча за собой клюшку. У двери он обернулся и крякнул: — Сам ты дурак!

— Верно, — мрачно согласился Мишка.

Пашка, который уже собирался драпать без оглядки, удивленно остановился.

— Поди сюда, — позвал его Мишка. — Да не бойся, бить не буду.

— А я не боюсь, — сказал Пашка, глаза у него так и бегали. — А бить ты меня не имеешь права, у меня на это отец есть!

— Трус, — Мишка презрительно посмотрел на него. — Я же тебе сказал, что бить не буду.

— Не будешь? — недоверчиво переспросил Пашка.

— Ну, не буду! Не буду! — разозлился Мишка. — Мне с тобой поговорить надо.

— А ты оттуда говори.

— Отсюда не могу.

— Почему это не можешь? — подозрительно спросил Пашка, на всякий случай держась за ручку двери.

— Не хочу, чтобы все слышали. Тайна, понял?

Это на Пашку подействовало, и он нерешительно направился к лавочке. Медленно медленно. Да ещё через каждый шаг останавливался и грозил:

— Только тронь!.. Попробуй только!.. Я отцу скажу!.. Он тебя разрисует! Ну? — Пашка остановился напротив Мишки и угрожающе выставил клюшку вперёд.

— Скажи, кто я, по-твоему? — неожиданно спросил Мишка.

— Ты? — оторопел Пашка и уклончиво ответил: — Мишка… А кто ж ты ещё?..

— Нет, — отмахнулся Мишка. — Как ты меня перед этим назвал?

— А говорил, бить не будешь… — заныл Пашка и рванулся к подъезду, но Мишка схватил его за пальто.

— Отпусти-и! — заголосил Пашка на весь двор.

— Ты что, бешеный?! — испугался Мишка. — Сказал, не трону — значит, не трону! Неужели тебе трудно меня дураком назвать?

— Дурак! Дурак! Дурак! — заверещал Пашка.

— Молодец, — похвалил его Мишка и сразу отпустил.

Пашка настолько растерялся, что даже не стал удирать.

А Мишка, больше не обращая внимания на Пашку, сидел на лавочке и растравлял свои душевные раны.

«Дурак и есть, — говорил он сам себе. — Дурак! Связался с этим четвёртым «Б»! В школе проходу не дают. Трижды дурак — вот кто он! Все об этом знают. Даже глупый Пашка знает. Так мне и надо, не будь дураком!»

— Мишк, а Мишк, — прервал его размышления Пашка, — а ещё раз можно?

— Что — можно?

— Ну, это… — засмущался Пашка, — дураком тебя назвать, а?

— Называй, — вздохнул Мишка. — Чего уж там…

И Пашка радостно затараторил:

— Дурак! Дурак! Дурак! Дурак!..

Мишка молчал, уставившись в землю, а Пашка, оседлав клюшку, скакал вокруг лавочки и вопил:

— Мишка — дурак! Мишка — дурак! Мишка — дурак!..

Вдруг раздался чей-то дружный смех, и Мишка поднял голову.

Невдалеке, у ворот, стояли Зинка и ещё несколько девчонок из 4-го «Б». Они о чём-то шептались, смотрели на Мишку и громко смеялись.

А Пашка надрывался вовсю, несколько разнообразив свою программу:

— Дурак — Мишка! Мишка — дурак!

Мишка вскочил — и не успел Пашка опомниться, как воткнулся головой в глубокий сугроб и беспомощно задрыгал ногами.

— Будешь знать, кто дурак!.. Будешь знать!..

Пашка выплёвывал снег и причитал:

— Я и так давно знаю, что ты умный! Я не хотел! Ты меня сам заставил!

Наконец Пашке удалось вырваться, и он, оставив на поле боя клюшку, промчался через весь двор и скрылся в подъезде.

Весь вечер Мишка переживал, что так глупо перед девчонками опозорился. Он на них здорово разозлился. Это всё Зинка… Вместо того чтобы уроки учить, шатаются по городу или дома у неё сиднем сидят и треплются. А иначе чего они у неё забыли? Каждый день собираются!

Девчонки пока особых хлопот Мишке не доставляли, они уверенно тянули на тройки. А теперь только держись — Зинка их нарочно от учёбы отвлекает. Верно, назло. Недаром она ему проходу не даёт!

Вся следующая неделя прошла у Мишки, как в страшном сне. Двойки сыпались, словно из рога изобилия. Клавдия Анатольевна совсем расстроилась.

— Теперь-то я знаю, — говорила она, — когда вы хотите учиться, у вас получается. Придётся поставить вопрос на пионерском собрании.

В субботу в классе появился Николай VI и сказал, чтобы все остались после урока.

— А если кто сбежит… — он пристально посмотрел на Свечкина и сделал долгую паузу, видимо, выбирая наказание пострашнее.

Санька даже на парте заёрзал.

А Николай VI так ничего и не смог придумать и наконец сказал:

— …пусть сам на себя пеняет!

— И только-то! — захихикал Санька. Он думал, что пионервожатый скажет что-нибудь вроде: «Как встречу потом в тёмном переулке, своих не узнаешь!» — а тут нашли чем пугать. Он, Санька, и так всю жизнь сам на себя пеняет, потому что больше не на кого.

Но на пионерское собрание остался. Он вообще-то любил разные собрания. Однажды он даже просидел три часа в красном уголке на собрании ЖЭКа, когда решался вопрос об озеленении двора. Взрослые спорили до хрипоты и наконец порешили засадить весь двор липами, потому что они быстрее растут, и уже хотели расходиться. Но тут встал Санька. «Ничего не выйдет, — сказал он. — Нам тогда в футбол играть будет негде». Санькино слово на этом собрании оказалось самым веским. Жильцы решили засадить деревьями только половину двора, а другую оставить для футболистов. И не липами, потому что липы очень хрупкие, а дубами. «Дуб, он всё выдержит», — сказал тогда председатель ЖЭКа. Будь его воля, он бы, не задумываясь, выписал железные деревья из Африки, которым не то что футбольный мяч, но даже топор не страшен.

Пионерское собрание открыл председатель отряда Вовка Сидоров и забубнил по бумажке:

— На повестке дня — текущая успеваемость, помощь отстающим и дисциплина… — Он подумал и почему-то уточнил — На уроках.

— Кто первым выступит? — спросил Николай VI. Он сидел вместе с Вовкой за учительским столом.

Первым выступил Мишка. Он разгромил всех в пух и прах. Он говорил, что ему ещё никогда не приходилось учиться в таком отстающем классе, как 4-й «Б», сталкиваться с такими лентяями, как Санька Свечкин, и жить в одном доме с такими хулиганами, как Витька Кунин.

Мишкина речь вызвала переполох.

— Это кто хулиган?! — закричал Витька.

— Это кто лентяй?! — закричал Санька.

— Мы тебя к себе не звали! — закричали все.

Николай VI начал яростно стучать карандашом по столу, и наконец все успокоились.

— Кто следующий?

Но больше никто выступать не хотел.

— Поактивней, поактивней, — призвал Николай VI.

И все снова зашумели, закричали, заспорили. А Зинка Шестакова подскочила к Мишке и давай его прорабатывать:

— А какое ты имеешь право про нас так говорить? Что ты о нас знаешь? Ты у нас без году неделю!

— А он сам хулиган! — надрывался Витька. — Он неделю назад у нас во дворе пятилетнего Пашку до полусмерти избил, я в окно видел!

Николай VI опять стал яростно стучать по столу, даже карандаш сломался, но все увлеклись спором с Мишкой.

Тогда Вовка Сидоров, вспомнив о своих обязанностях, гаркнул: «Ти-хо!» И гам сразу стих.

— Вот видите, — запальчиво сказал пионервожатый, — о какой дисциплине может идти речь, когда вы себя так на собрании ведёте!

— Так вы же сами нас просили поактивней, — удивился Витька.

Николай VI чуть не задохнулся от возмущения:

— Ну, знаете ли…

Но тут открылась дверь, и вошла Клавдия Анатольевна.

— Ничего, ничего, продолжайте, — сказала она и тихонько, на цыпочках, словно боясь помешать, прошла через класс и села за последнюю парту. Она сидела и напряжённо смотрела на дверь, словно ещё кто-то должен был войти, какой-нибудь большой начальник. Ребята удивлённо переглянулись и стали с любопытством глазеть на дверь, как будто из- за неё вот-вот должно появиться что-то необыкновенное. Даже Николай VI обернулся.

В наступившей тишине послышались за дверью чьи-то шаги, как будто приближалось несколько человек. Затем дверь чуть-чуть приоткрылась, также тихо закрылась и послышался отчаянный шепот:

— Ну, иди-иди… Ну!

— Сейчас…

— Ты ничего не забыл?

— Ничего…

Все прислушались, затаив дыхание. Пионервожатый встал и вопросительно взглянул на Клавдию Анатольевну. Он, видимо, хотел посмотреть, кто там за дверью шепчется. Но учительница незаметно для ребят приложила палец к губам, и Николай VI сел, недоуменно пожав плечами.

— В наше время точно так же было, — позабыв про обиду, Санька толкнул Мишку локтем. — Вот так стояли за дверью трое из соседнего класса и шептались целый час. А мы, дураки, сидели и ждали, что же будет. А те наконец осмелели, ворвались и давай нас зелёными помидорами обстреливать. И всё за то, что мы их в шашки обыграли, класс на класс.

Но тут дверь распахнулась, и в класс вошёл Толька Ануров. Вернее, влетел, видно было, что его втолкнули.

— Меня к вам делегатом из четвёртого «А» послали! — выпалил он и обернулся. Из-за двери высунулись несколько мальчишек из прежнего Мишкиного класса и стали делать Анурову знаки: давай, мол, не бойся…

Толька решительно шагнул к столу:

— Наш класс вызывает ваш на соревнование!

— Какое ещё соревнование? — возмутился Вовка Сидоров. — Ты что собрание прерываешь! Мы сегодня спортивные вопросы не обсуждаем!

— Слышал звон, да не знает, где он, — захихикал Санька.

— Не знает, где он, а слышал звон, — на этот раз совсем невпопад поддакнул Эхо Наоборот.

Все засмеялись: и Клавдия Анатольевна, и пионервожатый, и даже Толька…

А Зинка строго сказала:

— В следующий раз приходи. И сначала постучаться не забудь — дома потренируйся.

Толька нахмурился.

— А вам тоже не мешает кое-чему поучиться…

— Это чему же? — спросила Зинка.

— А тому же: надо научиться выслушивать до конца, а потом уже насмехаться!

— Правильно! — крикнули из-за двери.

— Наш класс вообще вызывает вас на соревнование, — продолжал Толька. — и по спорту, если хотите.

— Верно! — опять закричали за дверью.

Четвёртый «Б» возмущённо загудел.

— А больше вы ничего не хотите?! — разволновался Вовка Сидоров, — У вас в классе пятнадцать четвёрошников! — И обратился за поддержкой к учительнице — Клавдия Анатольевна, что же это такое?

— Вас вызывают, вам и решать, — уклончиво ответила Клавдия Анатольевна.

— Ну, раз нам решать… — вскочил Санька. — Мы ваш вызов не принимаем! Так и скажите своим!

— А вот по спорту можно, — засуетился Витька Кунин. — Мы вам в хоккей таких вклепаем! — И гордо стукнул себя кулаком в грудь. — По всей улице чемпионы!

Но Толька Ануров твёрдо стоял на своем:

— Боитесь, да?

— Струсили! Струсили! — закричали за дверью.

— Это кто струсил? — помрачнел Санька.

— Да ты и струсил, — ответил Толька. — И не по хоккею вы чемпионы, а по пáрам!

Поднялся такой гомон, что Николай VI опять хотел застучать по столу, но Клавдия Анатольевна сделала ему знак — не надо, пусть.

Мишка подскочил к двери и распахнул её:

— Да если мы захотим, вас в два счёта обставим! Неделю назад наш класс только за один день двадцать шесть пятёрок и четвёрок получил! Правда, Клавдия Анатольевна?

— Обставим в два счёта, если захотим, — вторил ему Эхо Наоборот. — Двадцать шесть пятёрок и четвёрок получили за один день неделю назад! Клавдия Анатольевна, правда?

Пионервожатый не выдержал и тоже ввязался в спор.

— Вы ещё плохо наш класс знаете! — горячо доказывал он Тольке. — Верно, Свечкин?

— Верно! — запальчиво воскликнул Санька. — Ещё как верно! Боялись мы их!

— Стоит мне только начать, — хвалился Витька Кунин, — от учебников не оторвёшь!

— Значит, принимаете вызов? — спросил Толька Ануров.

— Принимаем! — крикнула Зинка.

— А мы? — Эхо Наоборот дёрнул Саньку за рукав.

— Принимаем, — неохотно сказал Санька. Отступать было уже поздно.

— Ничего не получается, — тяжело вздохнул Санька.

— А ты пойди погуляй, — сказала бабка. — На свежую голову сразу получится.

— Уж если мне выйти погулять, то вообще ничего не получится, — угрюмо ответил Санька. — Я себя знаю.

— А ты на немножко.

— На немножко я не умею. — Он выдрал из тетрадки лист и начал решать задачку сначала.

Бабка просто не узнавала его. Какой-то странный стал. Целыми днями сидит дома. Пишет, читает, читает, пишет. Ему говоришь: «Иди гуляй» — а он: «Некогда», и всё тут.

Приходилось пускаться на хитрости, чтобы он хоть немного бывал на воздухе. Бабка стала чаще посылать его в магазин: то за хлебом, то за сахаром, то за спичками… Санька выполнял её поручения с большой охотой. Ему страсть как хотелось выйти на улицу, а тут такой предлог — старому человеку по хозяйству помочь! — перед самим собой можно оправдаться. Но вскоре он завалил покупками весь кухонный шкаф, набрал запасов на целый месяц. Больше бабка ничего не могла придумать, чтобы хоть изредка выманить его из дому, и ему, хочешь не хочешь, а оставалось только одно — сидеть дома и заниматься. Зато совесть не мучила.

Все теперь старались, будь здоров! Даже осунулись. А тут ещё этот зловредный 4-й «А» объявляет один конкурс за другим: на самый чистый класс, на лучшую самодеятельность, на лучшую стенгазету и т. д. Особенно с мытьём полов пришлось намучиться. Вымоешь — всё так и сверкает, любо-дорого посмотреть. Но комиссия из 4-го «А» глазам не верит. Вынет Толька Ануров из кармана беленький платочек, по полу мазнёт, а потом всем показывает и торжествует — глядите, мол, пятнышко. Но 4-й «Б» им тоже спуску не давал, по три раза заставлял полы перемывать. И к стенгазете Толька Ануров цеплялся. Не понравилось ему, видите ли, что они в своей собственной стенгазете не на свой класс, а на 4-й «А» карикатуры рисуют. «А зачем же мы это будем на самих себя рисовать?! — удивился Вовка Сидоров. — Мы же с вами соревнуемся!» А Толька сказал: «Это нечестно». После этого 4-й «Б» такой номер выпустил, вся школа ахнула! Всех до одного из своего класса раскритиковали: этот тогда-то соврал, тот пожадничал, та не выучила уроки и так далее. Про каждого нашлось что сказать. А чтобы 4-й «А» не зазнался, Вовка Сидоров как ответственное лицо — как-никак председатель отряда! — внизу на газете приписал: «Идеальных людей не бывает».

Санька задумался и уставился в окно. Нет, задачка совершенно не получалась. Ну, никак не мог он высчитать, в какой точке сойдутся два поезда, которые выехали навстречу друг другу из пунктов «А» и «Б». Саньке всё время лезла в голову какая-то чепуха. Он никак не мог сосредоточиться и почему-то раздумывал над тем, зачем это поезда выехали навстречу друг другу — ведь они могут запросто столкнуться, если машинисты не будут смотреть в оба. А потом он наконец понял, что они выехали навстречу друг другу по разным рельсам. Ведь на ином железнодорожном полотне по нескольку путей проложено, так что навстречу друг другу могут выехать не то что два, но даже три, а может, и четыре поезда. Санька вначале обрадовался, когда сделал это открытие, но потом опять приуныл, потому что к решению задачки его открытие не имело никакого отношения.

Но тут, к счастью, прозвенел звонок. Это пришёл Мишка. Санька метнулся, распахнул дверь и втащил его в комнату.

— Ох, и загружают же вас сердечных, — проворчала бабка, когда ребята склонились за столом и заскрипели перьями.

Мишка решал задачку, закрывшись локтём от Саньки, который сидел рядом и всё время пытался к нему заглянуть. Но Мишка, наученный горьким опытом, не давал ему списывать и шипел:

— Сам решай! Сам!

Санька понял, что списать не удастся, и по привычке заныл:

— Помощь называется…

Но Мишка ничего не отвечал.

Санька повертелся немного и миролюбиво спросил:

— Погода хорошая?..

Мишка молчал. Он трудился. У него не было времени разговаривать о погоде — за этот вечер надо было обойти ещё человек десять.

Саньке стало скучно, и поэтому он снова уткнулся в учебник.

— Из пункта «А» в пункт «Б» выехали навстречу друг другу… — забормотал он и задумался.

— Ну, как? — вдруг спросил его Мишка. Он уже решил.

— Сейчас, сейчас… — отмахнулся Санька, покрывая лист столбиком цифр. Он всерьёз увлекся решением задачки.

Прошло около получаса.

Мишка попытался заглянуть в Санькину тетрадь, но Санька машинально закрылся локтем и проворчал:

— Сам решай, сам…

Мишка засмеялся. А бабка ничего не поняла и строго сказала:

— Нечего на других надеяться. Ты подумай сам хорошенько, тогда, может, и у тебя получится. А ты, Саня, не давай ему списывать, не приучай.

— Вышло! — внезапно воскликнул Санька. — Сошлось!

— Так держать, — скупо похвалил его Мишка и деловито спросил: — А по русскому у тебя как?

— По русскому у меня лучше некуда, — заявил Санька.

Мишка проверил у него упражнения, заменил букву «и» на «е» в слове «прекрасно» и начал одеваться:

— А устные как?

— То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя… — забубнил Санька стихотворение Пушкина, которое задали выучить наизусть.

— Хватит, — сказал Мишка. — Знаешь.

Следующий визит Мишка нанёс Вовке Сидорову. Кабась, как всегда, полёживал на диване и почитывал толстенную потрёпанную книгу.

— Луи Жаколио. «Пожиратели огня». Читал?! — воскликнул он, увидев Мишку, и лихорадочно перевернул страницу.

Мишка хмуро посмотрел на книгу.

— Кофе хочешь? — спросил Вовка. Родителей не было дома, они работали на телецентре и пропадали там целыми днями, и поэтому он сам дома хозяйничал.

Мишка молча вынул у Вовки книгу из рук и поставил на полку. Вовка сразу же засуетился и виновато забормотал:

— Ты, Мишка, пожалуйста, со мной построже, ладно?.. Я способный, но я страшно ленивый. Ты ещё не знаешь, какой я ленивый!..

— Знаю, — сказал Мишка. — Садись.

Вовка поспешно уселся за стол и раскрыл учебники.

Через час Вовка успешно выполнил все письменные задания, и Мишка ушёл, унося с собой «Пожирателей огня», чтобы Кабась не отвлекался.

Мишка зашёл ещё к нескольким отстающим и промучился с ними до самой темноты: один смотрел телевизор и умолял отложить занятия «на потом», наверно, имея в виду двенадцать ночи; другой никак не мог решить задачку и целый час упрашивал дать ему списать, а затем сам решил за пять минут; третий притворился больным и пытался доказать, что у него высокая температура, но переусердствовал, нагрев градусник о батарею до 42 градусов; четвёртый принимал душ и долго не выходил из ванной, оттягивая неприятную минуту… Словом, каждый старался, во что горазд.

К девчонкам Мишка не заходил. Когда он предлагал им помочь, они почему-то отказывались. Ну и ладно. Было бы предложено!

Наконец Мишка вернулся домой и хотел уже сам сесть за уроки — переписать всё с черновиков в тетради, но тут вспомнил, что ещё не зашел к Витьке Кунину.

Найти Витьку не составляло особого труда. Как-никак, живут в одном доме. Он гонял с Пашкой по двору консервную банку, и истошные крики: «Гол! Гол!» — были, пожалуй, слышны на другом конце города.

Только Мишка вышел из подъезда, как на третьем этаже открылась форточка и раздался голос Витькиной матери:

— Вить! А Вить! А ты уроки-то выучил?

— Выучил! — отозвался Витька, но тут увидел Мишку и поспешно закричал: — Нет ещё! Сейчас выучу!

— А говорил, выучил! — рассердилась мать.

— То есть, я выучил, — заголосил Витька, не отрывая взгляд от Мишки. — Но я хочу ещё раз повторить!

У Витьки была удивительная способность врать.

Домой Мишка вернулся поздно. Голова гудела, глаза слипались, и цифры перед глазами расплывались, словно в густом тумане. Страшно хотелось спать.

«Часа два посплю, — решил Мишка, — а потом все сделаю».

Он проснулся утром. Ужас! Уже опаздывал в школу.

Первым был урок арифметики. И надо было случиться, что Клавдия Анатольевна вздумала у всех проверить домашние задания. Только у Мишки, у одного-разъединственного во всём классе, не было в тетради решения задачки. Решать со всеми решал, а у себя записать не успел — закрутился.

Напрасно Витька Кунин защищал его и говорил, что он знает и подготовил лучше всех.

— Нечестно перед четвёртым «А» делать кому-нибудь исключение, — сказала Клавдия Анатольевна. Видно было, что ей самой очень тяжело выводить в журнале перед Мишкиной фамилией жирную цифру «2».

Мишка заулыбался и гордо посмотрел на всех. Надо же, как повезло. Теперь уж никто не посмеет обозвать его буквоедом.

— Весь класс подводишь, — прошипела Зинка. И Мишка сразу скис.

Вот и пойми их!

Тут он ещё подумал, что за двойку здорово влетит дома, и совсем расстроился. Одна надежда, что родители редко дневник проверяют, раз он круглый отличник.

С Лёнькой и Санькой что-то случилось. Они уже не ожидали Мишку, как раньше, после уроков. И дома их было невозможно застать. А когда Мишка спрашивал, где пропадают, они смущались и уклончиво отвечали:

— Дело было, понимаешь…

— Какое ещё дело? — возмущался Мишка. — Вы уже за эту неделю на двоих четыре двойки схватили.

— Ну, не могу сказать, не могу, — отчаянно говорил Санька. — Веришь?

— Веришь? — поддакивал Эхо Наоборот. — Не могу сказать, не могу.

Так никто у них ничего и не мог допытаться: ни Вовка, ни Зинка, ни Витька…

И 4-й «Б» решил проследить, куда это каждый раз после школы ходят Санька с Лёнькой. Но их не так-то просто было выследить. Вскочат на ходу в трамвай — и поминай как звали.

— От меня не скроются, — самоуверенно заявил Витька. — Я их и под землёй и под водой найду. Вот однажды мы с Санькой играли летом на реке в казаки-разбойники. А он знаешь до чего додумался — нырнул, камень между ног зажал и дышит через соломинку. Я его искал-искал, с ног сбился. Потом вижу — из воды соломинка торчит, а вокруг неё пузыри булькают. А у меня с собой спички были. Нашёл я на берегу окурок, раскурил его как следует, подплыл к соломинке, затянулся и как дуну в неё. А Санька как выскочит, из носа дым валит! А потом дал мне два раза по шее и говорит: «Ты ещё тот следопыт, Витька. От тебя не скроешься!»

— Действуй, — сказал ему Мишка.

И Витька начал действовать… А со следующего дня тоже стал пропадать вместе с Лёнькой и Санькой неизвестно где.

— И ты тоже? — ужаснулся Мишка.

— Тоже… — уныло согласился Витька и плаксиво забормотал — Я не хотел, так получилось…

А чего «не хотел» и «что получилось» — ни за что не говорил и молчал как рыба.

— Может, ещё кого послать? — предложил Вовка.

— Нет, хватит, — отрезал Мишка. — Одного уже посылали! — Он испугался, что с другими произойдёт то же самое.

После Витькиной измены слежка стала бесполезной, Санька теперь всегда был начеку.

И неизвестно, чем бы все это кончилось, если б не Зинка. Однажды она примчалась к Мишке во двор и, задыхаясь, сказала:

— Они с Чинариком в пристеночку играют! Я сегодня с мамой с базара шла, заглянула случайно во двор, что у пожарки, гляжу — играют! На деньги!!!

— Веди, — сказал Мишка.

— Сам найдёшь, — отрезала Зинка. — Командир нашёлся… Да я тебе ни за что не сказала бы. Я только ради класса!

— Вот ради класса и веди! — разозлился Мухоркин. — Чуть что: Мишка, Мишка, Мишка!.. Может, мне больше всех надо?!

— Ну, хватит, — замялась Зинка. — Разнылся. Чего уставился? Идём. Отличник.

Девчонки по-прежнему каждый вечер собирались у Зинки.

Мишке это не нравилось, потому что девчонки отказались от его помощи.

— Тут что-то неладно, — сказал он Вовке. — Мы и так здорово отстали. А они у неё каждый день часа по три сидят, драгоценное время тратят.

И Мишка с Вовкой решили произвести разведку боем — неожиданно нагрянуть к Зинке вечером и выяснить, на что девчонки «тратят драгоценное время».

— Делаем так, — сказал Мишка. — Ты звонишь, Зинка открывает. Ты её блокируешь. Я врываюсь. И смотрю.

Всё шло «четко по плану». Вовка позвонил, Зинка открыла, блокировала Мишку — он чуть с лестницы не слетел! — и захлопнула дверь.

И тут же из её квартиры понеслась музыка, зашаркали подошвы, словно на танцплощадке, и грянула песня:

Придёшь домой, махнёшь рукой,

Выйдешь замуж за Ваську-диспетчера,

Мне ж бить китов у кромки льдов,

Рыбьим жиром детей обеспечивать.

— Всё ясно, — буркнул Вовка Кабась. — Развлекаются…

Тогда Мишка решил поговорить по душам с самой Зинкой и заявился на следующий день к ней домой с большущим букетом бумажных цветов.

— На, а я пошёл, — сказал он ей и протянул букет, когда она открыла дверь и хотела тут же захлопнуть. Насчёт цветов Мишке посоветовал Вовка: «Перед хорошим букетом она ни за что не устоит». Зинка зарделась, машинально взяла букет и пробормотала:

— Большое-пребольшое спасибо…

— Живых сейчас не достать, — оправдывался Мишка. — Но зато эти долго стоять будут…

— Постой, — вдруг опомнилась Зинка. — А зачем ты мне цветы принёс? У меня же день рождения летом.

— Конечно, — торопливо согласился Мишка. — Только летом… Я на всё лето к бабке уезжаю, вот я и решил заранее.

Зинка засмеялась.

«Ну, всё, догадалась, — с ужасом подумал Мишка. — Сейчас она мне швырнёт букет в лицо!»

Но Зинка зачем-то подула на цветы — бумага заскрежетала, словно жесть, — и сказала:

— А они красивые, правда?

— Правда, — согласился Мишка.

Тут в дверях показалась Зинкина мать:

— Что ж ты гостя на лестнице держишь?

— Ой, — сконфузилась Зинка и неохотно предложила — Входи, входи же. Чего стоишь?

В Зинкиной комнате Мишка сразу обратил внимание на радиолу. Она стояла на тумбочке рядом с большим раздвижным столом.

— Чего это ты стол раздвинула? — спросил Мишка. — Всю комнату занял, пройти негде.

— А это мы… — Зинка на мгновение замялась. — Мы с папой на нем в пинг-понг играем.

«Врёт, — подумал Мишка. — Кто ж на круглом столе в пинг-понг играет!»

— Может, пластинки послушаем? — сказала Зинка.

— Нет, — отрезал Мишка. — Я пластинки слушать не люблю.

— Почему?

— У меня на это времени не хватает, — с вызовом сказал Мишка. — А вот у некоторых…

— Это ты про меня? — обиделась Зинка.

— Не только про тебя, — сурово сказал Мишка.

— А про кого же ещё?

— Есть тут такие, — уклончиво ответил Мишка. — Вместо того чтобы делом заняться, они пластиночки крутят.

— Это ты про меня? — опять обиделась Зинка.

— Не только про тебя, — опять сказал Мишка.

Зинка явно нервничала и всё время поглядывала на часы.

— Девчонок ждёшь? — не выдержал Мишка. — Хоть от тебя всего ожидать можно, но этого я от тебя не ожидал! Полкласса от занятий своими пластиночками отрываешь!

Четвёртый «Б» подвёл предварительные итоги соревнования. Получилась следующая картина:

— Отстаём… — опечалился Вовка Сидоров.

— Ничего страшного, — весело сказал пионервожатый. — Всё впереди.

— Ну да, — продолжал горевать Вовка. — До конца четверти осталось всего две недели!..

— А кто сказал, что после третьей четверти соревнования закончатся?! — удивился Николай VI. — До конца года ещё три с половиной месяца. Так что нечего вешать нос!

— Так-то так, — согласился Мишка. — Но всё-таки обидно, что они сейчас впереди.

— Не нравится мне, ребята, что вы превращаете серьёзное соревнование в погоню за отметками, — расстроился пионервожатый. — Только и слышу от вас: «Ах, у них опять сегодня три пятёрки получили! Ох, у них по диктанту на две четвёрки больше!»

— Верно, — поддержала его Зинка. — Мы должны за честь класса бороться, а не за отметками гнаться! Соревнование — это испытание силы воли, упорства, настойчивости.

— Ну, поехала. — сказал Мишка. — А чего ж ты вчера по рисованию тройку схватила? По-твоему, это борьба за честь класса?

— Нет, — засмеялся Санька. — Это испытание силы воли, упорства и настойчивости.

Зинка смутилась.

— А разве я виновата, что у меня кувшин не получается?

— А кто, я виноват?! — хмыкнул Санька.

— Я виноват? — вторил ему Эхо Наоборот. — А кто ж?

Разгорелся спор.

Николай VI очень расстроился.

— Я лично считаю так: все мы учимся, конечно, не ради отметок, а ради знаний. Но… — тут он почему-то смутился. А смутился он потому, что подумал: ведь отметки — это, как-никак, показатель знаний, и никуда от этого не денешься. — А вы: отметки — только и мог он сказать.

Ребята задумались.

— Чего там, сказал в наступившей тишине Санька, небывалый случай — получивший сегодня подряд три четвёрки. — Он дело говорит!..

— Дело говорит, — поддакнул Эхо Наоборот. — Чего там!.. — И добавил — Он.

Они вышли на улицу.

Рабочие с мукомольного завода, высившегося напротив школы, прибивали к забору объявление.

— Ну, а если мне только рисование нравится? — заявил Витька, продолжая начатый спор. — Я хочу художником стать. Зачем мне тогда, например, русский язык?

Николай VI даже опешил, затем вдруг оживился и ткнул пальцем в объявление:

— Читай.

На нём было большими буквами тщательно выведено тушью:

— А зачем им… вратари? — изумился Витька.

— У них, верно, команда, — предположил Санька. — «Сельмаш» вон ещё тех футболистов набрал.

— Да при чём тут футболисты! — засмеялся Николай VI. — Отдел кадров имеет в виду охрану.

— Вратари! — хохотнул Витька. — Надо было написать: воротники.

— Эх, ты, презрительно протянул Санька. — Воротники. Может, лисьи? Заворотники — вот как!

Зинка прыснула:

— Не заворотники, а воротщики.

Её тут же осмеяли. Посыпались предложения:

— Заворотники!

— Вратарщики!

— Вратохранители!

— Охрановоротчики!

— Воротилы!

— И чему вас только в школе учат, — остановилась какая-то древняя старушка и осуждающе покачала головой. — Смешно мне на вас.

— А как? Как? — Витька затаил дыхание.

— Привратники, — сказала старуха и важно удалилась.

Все уставились на Николая VI.

Он не спеша достал ручку, зачеркнул слово «вратари» и аккуратно вывел сверху: «Работники охраны», задумался, опять зачеркнул и написал: «Вахтёры».

— Вот так, — Николай VI с усмешкой посмотрел на Витьку. — Кем бы ты ни был, прежде всего ты должен быть грамотным человеком.

— А не дубиной, — подхватил Санька и похлопал Витьку по плечу.

Витька насупился:

— Вот брошу учиться всем назло.

— Ну, и помирай дураком, — сказал Мишка, благоразумно молчавший всё это время, благо никто не приставал с расспросами.

Глубокой ночью Витька позвонил Мишке по телефону и крикнул:

— Ещё чего — сам дураком помирай!

— У меня посмотрите!

— Нет, у меня!

— У меня, у меня!

Директор школы сидел на лавочке, а вокруг него толпились мальчишки и девчонки с коротенькими удочками в руках.

Завтра должно было состояться необычное спортивное соревнование между 4-м «А» и 4-м «Б». Уже целую неделю в классах висели объявления:

Всем! Всем! Всем!

Состязания по подлёдной рыбной ловле!

Участники состязания: 4-й «А» и 4-й «Б»

Место состязания: Сенной плес.

Судья состязания: Знаменитый рыболов, неоднократный победитель областных соревнований по рыбной ловле, директор школы Валентин Котенкович Шаталов.

Спортивный инвентарь: удочка, одна; пешня или лом.

Первый приз: удочка из стекловолокна — за количество пойманных рыб.

Второй приз: (3 тома А. Беляева) — за самую большую рыбу.

Сбор в воскресенье в 6:00 у школы.

Только один Мишка — старый и опытный рыболов — не приставал к директору. Он сидел на корточках перед сундуком капитана Флинта и горестно смотрел на «разорённое хозяйство».

«Хорошо, хоть всё своим досталось, — успокаивал он сам себя, — отцова удочка есть, и ладно».

Наконец он заснул, и ему приснился удивительный сон. Стоит он, Мишка, с удочкой на берегу огромной реки, то ли в Индии, то ли в Африке. А в реке бегемоты плавают — ну совсем как в кинофильме «Барабаны судьбы», который он смотрел позавчера. Насадил Мишка на крючок червяка, поплевал, как положено, закинул и ждёт. Вдруг поплавок под воду. Здоровая, видно, рыба врубилась! Часа два её Мишка вываживал. Наконец подтянул к берегу — волосы дыбом встали. Оказывается, ему на крючок попался… крокодил! Разинул пасть — а зубов-то у него, зубов, не сосчитать! — и на Мишку. Но тут из зарослей кто-то как даст по крокодилу из автомата: др-р-р-р!

Мишка подскочил на постели, как ошпаренный. Др-р-р-р!.. Это надрывались два будильника, которые он положил под подушку, чтоб не проспать.

До плеса добирались на машинах. Директор достал два крытых грузовика.

— Никто не опоздал, — удивился Николай VI. — Вот это активность! А я думал, проспите.

— Как же, как же! — хмыкнул директор. — Они уже с пяти утра у школы караулили.

— А когда рассвет, Валентин Котенкович? — спросила Зинка.

— Вот приедем, и рассветёт, — сказал директор. — Самый клев!

— Железное ты соревнование придумал! — с уважением сказал Санька Николаю VI. — Это тебе не полы в классе драить…

Девчонки затянули песню:

С утра сидит на озере Любитель-рыболов…

В другой машине тоже подхватили:

Сидит, мурлычет песенку,

А песенка без слов…

Светало. Вначале ребята видели за бортом только серый кусочек дороги, затем стали различать мелькающие мимо деревья и кусты, а потом постепенно всё стало видно далеко-далеко, до самого горизонта.

— Скоро плес, — сказал директор.

Все засуетились:

— Ты что на мой рюкзак уселся!..

— Удочку, удочку! Осторожно, сломаешь!..

— Сядь, не стеклянный!..

— Девочки, а я себя крючком зацепила!..

Мишка давал своей команде последние наставления:

— Значит, так… Насади мотыля на мормышку, опусти в прорубь и всё время подёргивай, подёргивай…

— Знаем, знаем, — отмахивались все. — Нам Валентин Котенкович уже рассказывал!

Машины остановились.

— Ура-а! — ребята с визгом стали прыгать в сугробы.

— Глядите! — закричал Санька. — Опоздали!

Вдоль берега стояло несколько легковых и грузовых машин, а весь плес был усыпан тёмными фигурами рыболовов. Это были, как видно, солидные, настоящие рыбаки. Каждый сидел на складном стульчике за пологом из парусины, защищающим от ветра.

— Захватывай места! — завопил Мишка. — А то другие понаедут!

Рыболовы с ужасом смотрели на орду мальчишек и девчонок, с криком высыпавших на плес.

— Куда? Куда? — испуганно завопил какой-то дядька в мохнатой шапке. — Осади!

— Здорово, Степан! — крикнул ему директор.

Дядька приложил ладонь козырьком ко лбу, снег слепил глаза.

— Привет, Валентин! Салют Шаталову! Здорово, Валентин! — послышалось отовсюду.

— Ловите, — подобрел строгий дядька. — На всех хватит.

— Через четыре часа сбор обеих команд у машин! — крикнул Николай VI.

Ломы звонко застучали по льду. Полетели искристые осколки.

— Ребята, — прошипел Мишка, ловко орудуя пешнёй, — надо нашим девчонкам помочь, а то они и к вечеру не продолбят!

— Точно, — с восхищением сказал Витька. — Четвёртому «А» до этого никогда не додуматься! — Но когда увидел, что соперники тоже начали помогать своим девчонкам, сразу скис — Подглядели… Жентельмены!

Вскоре все сидели на корточках над лунками с удочками в руках.

— А ты что в ботиночках? — сказал директор Зинке. — Все в валенках, а ты словно на танцы вырядилась!

— А у меня их просто нету… — сконфузилась Зинка.

— На, держи, — директор вынул из рюкзака толстые вязанные носки.

— А я в теплых чулках, — затараторила Зинка. — А на чулки я гольфы шерстяные надела.

— Бери, бери, лишние не помешают.

— А как же вы?

— За меня не беспокойся, — усмехнулся директор. — У меня ещё четыре пары есть. Разве на вас можно надеяться, всегда о самом главном забудете. — И он направился к Тольке, который переминался с ноги на ногу в резиновых сапогах.

— Утонул! Утонул! — внезапно завопил Витька Кунин.

Все бросились к нему. Мгновенно собралась толпа.

— Ну, что там? Что там? — испуганно спрашивал Мишка, пытаясь пробиться сквозь стену спин. — Спасли, а? Спасли?

Внезапно рыболовы, ругаясь, повалили назад. Оказалось, что утонул… лом.

Не спеша подошёл Санька, встал на корточки, горестно уставился на чёрный глазок, пробитый во льду:

— Какой лом утопил! — Лом был его собственный, и поэтому Санька расстраивался вполне искренне.

Витька на всякий случай благоразумно отбежал в сторону.

— По местам! — закричал Вовка. — Время-то идет!

Все снова сгорбились над своими лунками и стали подёргивать удочками. Пока никому не везло.

Первым «распечатал счёт» Толька Ануров.

— Поймал! Поймал! — пронзительно закричал он.

Обе команды бросились к Тольке. Опять собралась толпа.

Взрослые выглядывали из-за своих пологов и неодобрительно качали головами. Когда им попадалась рыба, они или равнодушно кидали её в снег через плечо или, подозрительно оглядываясь по сторонам, прятали добычу в рюкзак, опасаясь, что прибегут другие и начнут долбить лунки рядом с их счастливым местом. В общем, они своё дело знали.

— Подумаешь, невидаль, — сказал Вовка Кабась. — Я ловил окуней и побольше!

— Заморыш какой-то, — охотно согласился Санька. — Окунь-рахит.

Но когда Лёньке, не иначе сдуру, попался крохотный сенец, Санька ликующе сказал:

— Смотри какой! Что в длину, что в ширину! Лещ!

— Это тебе не окунь, — авторитетно заявил Мишка. — Лещ — рыба осторожная, не у всякого клюнет!

— Клюнет не у всякого — это тебе не окунь, — радостно соглашался Эхо Наоборот. — Лещ!

Затем клюнуло у самого Шаталова. Он вымахнул на лёд здоровенного судака. Серая рыбина билась на льду, осыпая себя снежной пылью. Даже бывалые рыбаки заерзали, закряхтели, засморкались, нет-нет да почтительно поглядывая на знатную добычу.

— Карп! — с завистью сказал Санька. — Мне бы такого…

— Такого бы мне… — откликнулся Мишка, словно Эхо Наоборот.

После того как директор выудил судака, Лёнька потерял покой. Он всё время бегал по плесу и спрашивал:

— Клюет, а?

Если кто-нибудь отвечал, что клюет, Лёнька тут же принимался яростно долбить лунку — по всему плесу разносился такой гул, будто где-то рядом целая бригада лесорубов валила вековые деревья. После этого на каждом удачливом месте клевать почему-то переставало. И поэтому Леньку отовсюду гнали.

— Иди сюда, — пожалел его Мишка. — Давай ловить в две удочки.

Лёнька подозрительно посмотрел на него. Слыханное ли дело — ловить вдвоём из одной лунки!

— Лески путать? — угрюмо спросил он.

— Балда! — возмутился Мишка. — Почитай у Сабанеева!

Авторитет Сабанеева подействовал. Лёнька закинул снасть в Мишкину лунку. Вопреки его мрачному предсказанию, лески почему-то не путались.

— Испытанный способ, — бормотал Мишка. — Окуни, они стаями ходят и перед двумя мормышками ни за что не устоят. Жадность возьмёт!

И точно. Через несколько минут они стали таскать окуней одного за другим. Правда, добыча была слишком мелковата, чуть больше указательного пальца, но ведь первый приз, как было указано в объявлении, присуждался «за количество пойманных рыб», а не за вес.

— Для счета сойдут, — так и сказал Мишка.

— Сойдут, — ликовал Эхо Наоборот, вытягивая очередного окунька, — для счёта.

— Это ещё только разведчики, — многозначительно сообщил Мишка. — А потом и большие подойдут!

И только он это сказал, леска у Лёньки натянулась.

— Попалась… — еле вымолвил Эхо Наоборот побелевшими губами.

— Не спеши! — заволновался Мишка. — Не спе…

Но Ленька дёрнул — крак! — и леска лопнула. Словно не веря глазам своим, он уставился на жалкий обрывок жилки, болтающейся на кончике удильника.

— Оборвала, — сочувственно сказал Мишка.

— Оборвала, — растерянно повторил Лёнька и, даже не засучив рукав свитера, начал, словно помешанный, шарить рукой в проруби.

— Ты что? — испугался Мишка. И оттащил его подальше от лунки.

— Оборвала!!! — во всё горло завопил Лёнька и помчался к Саньке, на ходу показывая руками, какой величины была рыба. Получалось не меньше метра.

Мишка машинально дёрнул удочкой и внезапно услышал поклёвку — глухой стук, передавшийся руке через леску и удильник. И сразу почувствовал, как. подо льдом, в глубине, заходила у него большая сильная рыба.

— Так… Так… Ещё… Ещё… — бормотал Мишка, осторожно выводя добычу. Вода в лунке забурлила.

Рывок — и как раз вовремя! — здоровенный окунь-горбач сорвался с крючка и упал на лёд. Мишка кинулся на него грудью.

— Ух, ты! — подлетел Лёнька. — У меня ещё не такой сорвался! Раза в три больше! — И вдруг как закричит: — Это мой окунь, мой! Отдай!

И верно, из пасти у окуня торчал длинный кусок жилки с Лёнькиной меченой мормышкой. Жадный был окунище, голодный. Не успел сорваться, как клюнул снова.

— Что в воду упало, то пропало, — глубокомысленно сказал Мишка и поспешно спрятал окуня в рюкзак. — Скажи спасибо, что я тебе снасть вернул.

Но Лёнька всегда отличался неблагодарностью. Он бросился к директору.

— Мишка у меня окуня зажилил! Вот такого! — и широко разводил руками.

Судья состязания выслушал всё, как есть, и не менее глубокомысленно, чем Мишка, изрёк:

— Не мешай. — Тут же резко подсёк и выхватил из лунки второго судака, не меньше первого.

Лёнька сразу же помчался назад, схватил свою мормышку и привязал её к оборванной леске.

— Испытанный способ, — заискивающе сказал он оторопевшему директору, закинув удочку в его добычливую лунку. — У самого Сабанеева об этом сказано. Сейчас, правда, мелочь пойдёт, я знаю. Но потом и большие подойдут, только держись!

Но директору почему-то не понравился «испытанный способ Сабанеева». Он, по-видимому, не любил ловлю в две удочки из одной лунки. Тем более что вторая удочка была чужая. И потому ушёл пробивать другую лунку, чтоб не связываться.

— Если клюнет, обязательно позовите, — поспешно сказал вслед Лёнька.

Неожиданно для всех поймал небольшую пятнистую щучку Николай VI.

— Не может быть! — смеялся он и растерянно спрашивал у строгого дядьки в мохнатой шапке, который сидел неподалеку. — Это щука, да? Щука?

— Щука, — страшным голосом ответил рыболов. У него не клевало.

Состязание подходило к концу. Все мысленно подводили итоги. Трудно было определить, какая команда заработала первый приз, — мелочи и те и другие наловили много. Но насчёт второго приза мнения сходились единогласно — ни у кого не было рыбы больше, чем Мишкин окунь.

Мишка был наверху блаженства. Вот только Лёнька всё время портил ему настроение своими завистливыми криками:

— Чужих ловишь, да?

В конце концов Мишка не выдержал и погнался за обидчиком. И надо ж было случиться, что он угодил в здоровенную, запорошенную снегом лунку — одну из тех, которых Ленька напробивал повсюду видимо-невидимо.

— Караул! — перепугался Лёнька, бросаясь к Мишке.

Но Мишка мгновенно выбрался на лёд и без его помощи. Вода стекала с него ручьями.

— Чего стоишь?.. — растерянно бормотал Ленька. — Гоняйся за мной, согреешься!..

Подскочил директор, набросил на Мишку свой тулуп и потащил к машине.

Сбежались рыбаки, Мишку мгновенно раздели, растерли водкой и переодели во всё сухое.

— Я нечаянно, — виновато бормотал Мишка. — Со всеми могло случиться…

— Со всеми!.. — передразнил его Николай VI. Он до сих пор не мог прийти в себя от волнения и дышал тяжело и часто, словно после забега на длинную дистанцию. — За нечаянно бьют отчаянно!

А Лёнька неожиданно для всех сказал:

— А зато он окуня поймал! Вот такого!

Мишка заболел воспалением лёгких. Целую неделю у него была высокая температура. Каждый день приходил врач, прослушивал лёгкие, щупал пульс, выписывал рецепты, затем долго мыл руки и бодро говорил:

— На поправку идёт. Богатырь!

Мишкины отец с матерью криво улыбались и просили врача задержаться и попить с ними чаю с домашним вареньем, но врачу всегда было некогда.

— Большое спасибо, — говорил он. — Как-нибудь в другой раз. Меня больные ждут. У меня таких богатырей знаете сколько!

Утром и вечером приходила из поликлиники сестра и делала Мишке уколы.

Мишка её побаивался. В своих больших роговых очках она была похожа на профессора. И изъяснялась медсестра в отличие от врача строго по-научному.

— Ну, пациент, — говорила она, — переворачивайтесь на живот. Сейчас мы вам сделаем внутримышечную инъекцию.

При слове «инъекция» Мишка вздрагивал.

Часто заходила Клавдия Анатольевна. Каждый раз она приносила Мишке интересные книги о далёких морских путешествиях. Отец читал их Мишке вечером перед сном. Потрясающие книги! У них было удивительное свойство — они помогали забывать про температуру, которая, как известно, всегда подскакивает у больных к вечеру. А кроме того, они помогали Мишке не раскисать. По сравнению с теми муками, которые испытывали все великие путешественники, Мишкины страдания не стоили выеденного яйца. Первооткрывателей мучили жестокий жар и свирепый холод, цинга и лихорадка, невыносимый голод и жажда, ужасные тропические болезни. На них нападали кровожадные пираты и людоеды, в дремучих лесах их подстерегали бесконечные ливни и ядовитые кобры, в морях — ураганы и кальмары, во льдах — пурга и гигантские белые медведи. Но путешественники не хныкали и не падали духом. Они были мужественными людьми — пионерами, как называли их в книгах. Мишка тоже был пионер. А это что-нибудь да значит.

Никого из ребят к Мишке пока не пускали. Но на пионервожатого запрет, разумеется, не распространялся. Николай VI приходил почти каждый день, нагруженный банками с виноградным соком.

— От всех наших, — смущённо говорил он. — Тебе сейчас побольше пить надо. — И рассказывал последние новости.

Оказалось, что первый приз по рыболовному состязанию получил 4-й «А».

— Понимаешь, старикан, — смущённо признался Николай VI, — у них на четыре окуня было больше.

Он думал, что Мишка расстроится, но тот великодушно сказал:

— Правильно. Все равно уже не клевало.

В другой раз Мишка, конечно, начал бы спорить и доказывать, что эти результаты недействительны, так как до конца соревнования тогда оставался целый час и его команда ещё могла отыграться. Но ведь он был сам виноват — и поэтому ничего не попишешь!

Зато второй приз, трехтомник Александра Беляева, по праву достался Мишке и, значит, команде 4-го «Б». А это не пустяки, окунь был что надо! Отец говорил, что из этого окуня получилась изумительнейшая уха — два дня ели! Правда, самому рыболову ничего не досталось, его пичкали куриным бульоном, но он не унывал. Главное — признание!

Наконец, дней через десять, когда температура у Мишки снизилась до 37,5, врач, прослушав его лёгкие, весело сказал, потирая руки:

— Ну, где там ваше домашнее варенье? Теперь и чаю попить можно!

На следующий день к больному повалили ребята. Поток посетителей тянулся беспрерывно.

— Паломничество! — как сказал Вовка.

Как-то к Мишке заявились Толька Ануров и Светка. Толька принёс ему две банки клубничного джема и поспешно сказал:

— Это не я. Мамаша моя передала. Пусть, говорит, поправляется!.. А от меня — вот, — он протянул Мишке новёхонький компас и пошутил — Хорошо быть больным!

А Светка положила Мишке на тумбочку пирожные.

— Не нужны они мне, — отвернулся Мишка, вспомнив про Анжуйского.

— Тогда я их сама съем, — застенчиво сказала Светка. — Ладно?

И съела.

Когда гости уходили, Мишка незаметно засунул Тольке компас в карман.

Но Толька вскоре примчался обратно и начал кричать:

— С ума сошел? Бери, кому говорю! Тебе он нужнее!

— Ну, смотри, — пригрозил ему Мишка. — Как только заболеешь, назад верну!

Можно было подумать, что больные не лежат в постели, а днём и ночью разгуливают с компасом по лесам и долам.

Чаще всех к Мишке заходили Санька и Вовка.

— Ты смотри не залеживайся, — строго предупреждал Санька.

А Вовка заставлял мерить при нём температуру и недоверчиво смотрел на градусник.

— Болеешь, значит… — говорил он. — Отдых себе устроил…

Мишка самонадеянно опасался, что пока он болеет, дела в 4-м «Б» пойдут прахом. Но к его удивлению, всё обстояло неплохо. И Мишка даже чувствовал себя обиженным. Значит, они могут обходиться и без него? А он-то считал себя незаменимым… Ну, это ещё посмотрим!

Однажды к нему пришла Зинка. В руках у неё были цветы. Живые.

С хмурым видом, будто делая одолжение, она сразу развила кипучую деятельность: проветрила комнату, нашла где-то вазу, налила в неё воду и поставила цветы рядом с Мишкой на тумбочку.

— Я тебя что, просил? — проворчал Мишка.

— А ты лежишь и лежи, — вспыхнула Зинка. — Мешают — могу забрать.

— Да пусть. Чего мне…

— Это ж герань. Чтоб ты понимал!

— Парниковые?.. — спросил Мишка.

— Нет, — смутилась Зинка. — Помнишь, у меня на окнах в горшках стояли…

Они помолчали. Мишка сосредоточенно разглядывал потолок.

— Через два дня конец четверти… — вдруг сказал он.

— Да-да, — согласилась Зинка и заторопилась — Мне ж идти надо… Меня девочки ждут. — И словно извиняясь, добавила — Уроки учить надо.

— Так ты… — привстал Мишка и уже совсем по-глупому спросил — А разве ты с ними не пластинки крутишь?

— И пластинки кручу, — ответила, засмеявшись, Зинка уже в дверях. — Чтобы ты не подслушивал.

Мишка выздоровел. Быстро пробежали дни, недели, и на дворе появилась весёлая весна, обещая ещё более весёлое лето. И вот наступил торжественный момент.

В актовом зале собрались все учащиеся от первых до четвёртых классов, и директор, поздравив с окончанием учебного года, подчеркнул, что четыре класса — это не шутка, а начальная школа и ребята являются своего рода выпускниками. Ещё он сообщил, что на дворе весна, и не преминул сказать, что дети — весна человечества, цветы жизни и т. д., хотя среди них бывает и немало очень колючих.

Последнее вызвало оживление в зале.

Особенно большое внимание директор уделил 4-му «Б» и лично Мишке Мухоркину, который помогал отстающим.

«Вот оно, — испугался Мишка, — опять обо мне». И покосился на ребят, но 4-й «Б» неожиданно встретил упоминание о Мухоркине аплодисментами, Мишка так и расцвёл.

Затем выступали учителя, тоже поздравляли с окончанием учебного года и желали на «хорошо» и «отлично» провести каникулы.

На задних рядах сидели родители и радостно переживали.

В зале находились корреспондент областной газеты «Молодой коммунар», представители радио — они то включали, то выключали магнитофон, записывая самое интересное, и даже седой спецкор «Пионерки», который впервые снизошёл до их школы. Он сидел, опершись на тяжёлую трость с массивным набалдашником.

Затем дали слово Николаю VI. Он коротко пересказал речь директора, видимо не решаясь добавить от себя ничего нового.

Потом вышел корреспондент «Молодого коммунара» и предложил послушать Мишку Мухоркина:

— Пусть он расскажет нам, как их класс сумел стать передовым и в труде и в учёбе.

Под «трудом» он, вероятно, имел в виду сбор макулатуры.

Мишка, смущаясь, поднялся на сцену и начал заранее подготовленное выступление. Он не ошибся, предугадав, что этого не миновать.

— Мы все учились понемногу, — задекламировал Мишка, — чему-нибудь и как-нибудь. Так воспитаньем, слава богу, у нас не мудрено блеснуть…

Плечи у директора начали вздрагивать от еле сдерживаемого смеха. Ну, а взрослые на «Камчатке», те вообще покатились от хохота.

Мишка растерянно умолк и окончательно сбился.

— Ну, мы… — с отчаянием в голосе забормотал он, — совместно занимались… совместно отдыхали… совместно посещали кино и театры… Один за всех, все за одного…

— Громче! — крикнул кто-то из взрослых.

— Вот и все, — громко закончил Мишка.

Тогда ему на помощь пришёл корреспондент и начал задавать наводящие вопросы.

— Ты расскажи, с чего всё началось. Вот с чего наступил в классе перелом? Когда и почему все всерьёз взялись за учёбу в первый раз? В самый первый.

— Я пришёл… к Саньке Свечкину… — нерешительно начал Мишка. — А они… — И умолк.

— А они?

— Ну, они играли в хоккей… — Мишка потупил голову.

— Вместо того чтоб готовить уроки?

— Ага… Я их попросил: «Пошли заниматься вместе»…

— Не пошли?

— Нет, — Мишка замялся. — Они сами пошли, без меня…

— А почему?

— Я им…

— Ну? — наседал корреспондент. — Дальше… Ты же пионер. Смелей расскажи всё, как есть.

— Я им свои… рыболовные снасти подарил, — с трудом выдавил Мишка и ещё ниже опустил голову.

Корреспондент засмеялся.

Зал зашушукался…

— Саша Свечкин! — выкрикнул корреспондент. — Встань, пожалуйста.

Санька медленно встал.

— Расскажи, что он тебе лично дал? — оживился корреспондент, приготовив блокнот. — Это очень интересно.

— Мне… крючки рыболовные, — промямлил Санька.

— Неправда! Я неправду сказал! — вскричал Мишка.

— Подожди, — корреспондент положил руку на плечо. Но Мишка вырвался и бросился вон из зала.

— Я вас попросил бы уйти, — тихо сказал директор корреспонденту.

— Не понимаю, — возмутился тот. — Мы готовим материал, а вы… А, теперь мне ясно. Вам, конечно, удобней пригладить действительность!

Тогда вскочил спецкор «Пионерки» и пробасил на весь зал:

— Если бы вы были моим сыном, я сломал бы эту клюшку о вашу спину!

Зал забурлил, зашумел. Все повскакивали с мест.

…А Мишка весь день уныло бродил по улицам и только под вечер заявился домой. Мать уже вернулась с работы — на школьном собрании ни она, ни отец не были, их задержали на производстве, — отец все ещё до сих пор не пришёл.

— Ну как в школе? — спросила мать.

— Ничего, — жалко улыбнулся Мишка.

— Странные вы сегодня какие-то, — сказала она. — Тут к тебе чуть ли не весь класс приходил. Так и не дождались. Сидели, как в воду опущенные. А спросила, в чем дело, — говорят, все в порядке. Ты что-то скрываешь от меня…

Мишка стремглав бросился в коридор, открыл сундук. И замер.

Так он стоял долго. И никогда ещё не чувствовал себя более одиноким, чем сейчас.

Все рыболовные сокровища снова были на месте. Даже старый веник вернулся к своему хозяину. А к венику была приколота записка:

КАПИТАНУ ФЛИНТУ

Как известно, за весной приходит лето, а летом, понятное дело, каникулы, а какие это каникулы, если ты совсем один и приятели от тебя отвернулись… Один лишь Толька Ануров время от времени заходил, хоть и живёт далеко, да и тот уехал в Астрахань к тётке на арбузы. Правда, можно было бы по душам поговорить с Зинкой, которая, несмотря на то что девчонка, всё же поняла бы, наверное, Мишку — разве ж он виноват, что так получилось?! Но и она исчезла из города — укатила в пионерлагерь, а вместе с ней — Эхо Наоборот и ещё несколько мальчишек. А к тем, кто остался, лучше не подходи. Санька Свечкин не простит того, кто снова вздумает с Мишкой знаться.

Словом, все Мухоркина покинули, и он изнывал от скуки. Поэтому Мишка целыми днями валялся на диване и читал подряд «Библиотеку приключений». Но чтение мало помогало. Тоска была страшная, и он не знал, куда от неё деваться.

Начитавшись фантастических романов, он с нетерпением дожидался родителей и изводил их «заумными» рассказами о летающих блюдцах, антимирах и нультранспортировке. Однажды после ожесточённого спора — есть ли жизнь на Веге, который затянулся далеко за полночь, отец, смертельно уставший от научных познаний Мишки, уныло сказал: «Если б ты поменьше трепался.»

Эти слова оказались пророческими.

На другое утро Мишка столкнулся на лестнице с Витькой Куниным. Тот нёс на руках комнатную собачонку Чарли. Собачонка была соседская, но её хозяева целый день находились на работе, и Витька взял Чарли под свой присмотр и ответственность.

Витька даже не взглянул на Мишку. Он шёл, бережно держа крохотного лохматого Чарли, и напевал: «Мне ж бить китов у кромки льдов, рыбьим жиром детей обеспечивать…»

— Привет, — сказал Мишка. Всё же — соседи.

Но Витька не удостоил его ответом. Мишки для него словно не существовало.

И Мишка понял: если он сейчас не докажет Витьке, что жизнь у него распрекрасная и никто ему не нужен, так и придётся одному куковать всё лето.

— Слыхал? — как можно таинственней спросил Мишка.

— Не-е, — язвительно сказал Витька, — не слыхал.

— Так слушай…

— Ну?.. — Витька остановился. — Только быстрей. Меня ждут.

— На нашей улице открывается… — Мишка задумался, не зная, чем поразить Витьку, и неожиданно выпалил — Кружок юных космонавтов!

Витька остолбенел.

И Мишка, сразу повеселев, начал заливать, что это будет за кружок, кого туда будут принимать и вообще зачем и для чего всё это задумано.

— Меня уже назначили старостой этого кружка!

— Бреши больше!

— Гад буду, — поклялся Мишка. — Они, может, меня бы и не назначили, но вспомнили вовремя, как я целый отстающий класс вытянул.

— А кто это «они»? — недоверчиво спросил Витька.

Но Мишку было трудно поймать на такой ерунде.

— Они, — сказал он, — это они! Тайна. Понял?

При слове «тайна» Витька вздрогнул и уставился на Мишку. Он так и сверлил его глазами. А Мишка тоже твёрдо смотрел на Витьку и важно покачивал головой. Уж Витьку-то он знал как облупленного.

Так они стояли, упорно глядя друг на друга. Потом Витька опустил глаза и пробормотал:

— А что за тайна?

Мишка молчал. Он не знал, что же такое придумать, хоть немного похожее на «тайну». Но молчание его было столь многозначительным, что Витька, оглянувшись по сторонам, будто их кто-то мог подслушивать, спросил свистящим шепотом:

— Гагарин и Титов, да?

— Нет, — Мишка невольно чуть не задохнулся от смеха, так подобострастно смотрел на него Витька. — Наш земляк Феоктистов! — И захохотал. Больше он сдерживаться не мог.

И в этот момент, когда Мишка считал, что теперь обман раскрылся, — Витька поверил окончательно и бесповоротно, решив, что Мишка хохочет от радости. Ещё бы! Если бы сам Феоктистов назначил его, Витьку, старостой кружка юных космонавтов, то он бы целый день на руках ходил!

— А он сейчас здесь?

— Нет. Мы с ним по телефону говорили. — Мишка залился смехом пуще прежнего и даже прислонился к перилам, чтоб не упасть. — Он сегодня одиннадцатичасовым приезжает.

Витька изменился в лице и, не став тратить время на лишние расспросы, помчался вниз.

— Куда ты? — опешил Мишка.

— Надо нашим сообщить! — ответил Витька.

Мишка в испуге кинулся за ним.

— Да погоди! — кричал он. — Ещё рано! Потом расскажем!

Но Витька не слушал его. Он мчался по лестнице с такой скоростью, что значительно опережал звук собственных шагов.

— Стой! — завопил Мишка. — Ты что, спятил? Я пошутил.

Кто же мог подумать, что Витька такой легковерный.

— Не выкручивайся, — задыхаясь, отозвался Витька. — Скрыть хочешь? Только для себя? Теперь уж ты меня не проведёшь!

Необходимо было немедленно остановить Витьку, иначе опять будут неприятности. Но догнать его не было никакой возможности, тем более он успел оторваться от Мишки на три пролёта.

У ворот сидел на лавочке малолетний Пашка. Он хмурился от солнца и с удовольствием подставлял под горячие лучи нос, похожий на вареную картошку с потрескавшейся кожурой.

— Куда это ты летишь? — спросил он у Витьки.

Витьке некогда было объясняться.

— Космонавты! — крикнул он.

— Чего, чего? — переспросил Пашка.

Но Витьки уже и след простыл.

Пашка только глазами заморгал: дела!

А тут выскочил Мишка.

— Куда это ты летишь? — заорал Пашка.

— Отстань!

Пашку словно подбросило с лавочки. Он выскочил за ворота и побежал, кряхтя и задыхаясь, за Мишкой.

— Обожди! Не спеши!

Но Мишке было некогда! И Пашка тут же решил, что, видать, в их город приехали космонавты и мальчишки бегут их встречать. А тут ещё какая-то девчонка тревожно спросила у него:

— Что случилось?

— Космонавты приехали, — сообщил тот, — спешу навстречу.

— Ах, ах! — воскликнула девчонка и понеслась за ним.

А Витька уже добежал до знакомого дома и заорал:

— Санька!

— Чего тебе? — лениво спросил Санька, показываясь в окне.

— Космонавты приезжают!

Свечкин так и замер с открытым ртом. Потом он закрыл рот и исчез.

А Витька уже мчался дальше по городу, на ходу сзывая весь 5-й «Б»:

— Вовка!.. Петька!.. Колька!..

— Космонавты! Космонавты! — вопил малолетний Пашка. За ним катилась лавина ребят.

Огромная толпа бежала, перекрывая движение транспорта.

— Не будет никого! Не будет! — метался среди мальчишек отчаявшийся Мишка.

Но его никто не слушал.

Все неслись к вокзалу. И все ужасно боялись опоздать. Московский поезд, следующий до Новороссийска, приходил ровно в 11 часов. А до одиннадцати оставалось всего 15 с половиной минут, и надо было торопиться, чтобы успеть увидеть прославленных героев космоса.

Перрон был пуст. Мишка краем глаза успел заметить в зале лениво прогуливающегося толстяка. Это был Герцог Анжуйский. «И этот поверил! — в ужасе подумал Мишка. — Надо же!»

Рельсы загудели и стали вздрагивать — показался поезд. И вот он замедлил ход. Мимо перрона стали медленно проплывать вагоны — поезд остановился, и ребята разом закричали: «Ура!» Из окон высунулись пассажиры и удивлённо завертели головами.

А на перроне все замерли в ожидании: когда же покажутся космонавты. И все смотрели на двери вагонов. Но никто почему-то не выходил. Да и остановка была слишком коротка — всего три минуты, вот пассажиры и сидели на своих местах, не рискуя пойти в буфет. А то ещё отстанешь.

Наступила непонятная тишина. Мальчишки на перроне пытливо всматривались в лица пассажиров, а пассажиры смотрели, недоумевая, на многочисленных встречающих.

И тут поезд загудел и снова двинулся в путь, а космонавты так и не появились. И тогда по перрону пронеслась горестная весть:

— Надули!

И ребята стали спрашивать друг друга, кто это первый сказал о космонавтах.

Мишка стоял ни жив ни мертв. Он озирался, боясь, вдруг Витька заметит его и расскажет, что это он, Мишка, все придумал.

Тут его толкнули в спину. Это Анжуйский, расталкивая всех, молча пробирался через толпу. Мишка невольно посмотрел в ту сторону, куда тот направлялся. На самом краю перрона стоял белобрысый мальчишка с потёртым чемоданом и ошеломлённо взирал на всю суету.

— Приехал, значит, — сказал Герцог.

— Здравствуй, дядя Петя, — робко сказал мальчишка.

— Ну, здравствуй, здравствуй, — буркнул Герцог. — А я думал, ты в лагере…

Мальчишка пробормотал что-то и опустил голову.

— Ну, ладно, ладно, — сказал Герцог, — дома поговорим.

И они пошли к выходу.

Да и все остальные тоже стали потихоньку расходиться. Мишка выскочил из вокзала. Он хорошо понимал, что ему лучше не попадаться ребятам на глаза. Всё равно ничего не поймут. Скажут: трепач! А виноват-то Витька. Поднял шум — сказать ему ничего нельзя!

И тут, оглянувшись, Мишка со страхом узрел мальчишек из 5-го «Б» во главе с Санькой Свечкиным. Они молча приближались к Мишке, и Витька что-то торопливо им объяснял, показывал на него пальцем.

— А ну, поди сюда, — приказал Свечкин.

— Ага, — поддакнул Витька, не выпуская Чарли из рук. — Поди сюда, Мишка.

Но Мишка был не такой уж дурак и вихрем рванул прочь.

Мальчишки с гиканьем кинулись вдогонку.

Погоня велась по всем правилам: Мишка, естественно, убегал, а преследователи мчались за ним. Правда, у него было небольшое преимущество: бежал он гораздо быстрее их. Это и не удивительно, потому что Мишка спасался, а тот, кто удирает, бежит почему-то всегда быстрее, чем тот, кто догоняет.

Сначала Мишка удирал без всякого плана — в неопределенном направлении. Он сворачивал из улицы в улицу, из переулка в переулок, прятался за киосками и тучными прохожими, стараясь сбить мальчишек со следа. Но те не отставали, и Мишка понял, что просто так от них не отделаешься.

Тогда он попытался прорваться домой, но преследователи, разбившись на несколько «поисковых партий», отрезали ему дорогу.

Мишка выдохся и потерял всякую надежду на спасение. Ну, пусть даже он пробежит ещё два километра, его все равно настигнут.

И вдруг впереди замаячило Спасение. Кинотеатр «Пионер»!

Мишка с разлёту, растолкав малышей у кассы, сунул в окошко двадцать копеек, схватил билет и нырнул в зал.

Подбежавшие преследователи вгорячах метнулись было за ним, но контролёрша растопырила руки.

Пока мальчишки выясняли между собой волнующий вопрос, хватит ли денег на билеты, и выворачивали карманы, Витька мучительно думал, что делать с Чарли. В кино с ним не пустят, а оставить на улице — пропадёт, потом горя не оберёшься.

— Ну, входи, Генка, входи, — сказал Герцог, открывая калитку.

Генка вошёл во двор и тотчас испуганно отпрянул назад. Огромная овчарка с лаем бросилась навстречу. Герцог засмеялся:

— Тихо, Пират, спокойно… Это ж свои.

Он потрепал собаку по густой шерсти.

— Видал, какой сторож у меня! Чужого на шаг к дому не подпустит!

Анжуйский отогнал собаку, и они вошли в дом.

Дом у Герцога был что надо — четыре комнаты с кухней. На самом видном месте в передней стояли громадные часы, и пудовый маятник так гулко отсчитывал секунды, словно кто-то стучал молотком по рельсу.

Генка стоял в дверях, не решаясь ступить на сверкающий пол.

Герцог польщённо улыбнулся. Конечно, где мог его племянник видеть такую роскошь? Сам он живёт с мамашей в подвале, да вдобавок на частной квартире. А кто виноват? Генкина мамаша хоть ему и родная сестра, а растяпа растяпой! Слово за себя боится замолвить. А если сам за себя не скажешь, кто за тебя скажет? Жизнь, она ведь как: человек человеку друг — только глотку береги!

— Обувь, Генк, сними, — распорядился Герцог, — и проходи в помещение.

Генка поспешно снял сандалии.

— А чемоданчик твой мы в чулан определим, — сказал он. — Кстати, в нём клопов, случайно, не имеется?

— Да нет, — пробормотал Генка и покраснел.

— Смотри, — протянул Герцог, — а то ведь я всё равно узнаю.

Генка хотел что-то сказать, но не стал и отвернулся. Герцог вышел из комнаты с чемоданчиком.

Когда он вернулся, Генка чинно сидел на диване, сложив руки на коленях.

— Ну, чего ты раскис? — бодро спросил Герцог. — Давай рассказывай: как вы там со своей мамашей поживаете?

— Да так же, — неопределённо ответил Генка.

— Это как же? — спросил Герцог. — Всё в подвале?

— В подвале, — ответил Генка.

— Так… А мать замуж ещё не вышла?

Генка отвёл глаза и отрицательно покачал головой.

— Да ты не смущайся, — сказал Герцог. — Ну, что там, дело житейское. Все мы люди, все человеки, и все замуж хочем. Я ведь это не в осуждение твоей мамаше говорю, а наоборот. Женщина она молодая. Ты, в общем, ей не помеха. Чего ж замуж не выйти. — И деловито спросил: — Алименты-то получаете?

— Нет, — ответил Генка.

— Это как так! — удивился Герцог. — Она что же, и не подавала?

— Нет, — ответил Генка.

— Ну, знаешь, — забубнил Герцог, — всего от своей сестрицы ожидал, только не этого! Ну, растяпа она. Это ладно, не хочет о квартире хлопотать — её дело. Но алименты она была обязана потребовать. Ведь её законное право.

— Нам от него ничего не надо, — тихо сказал Генка.

Герцог даже руками всплеснул.

— Ну и ну! — сказал он и уставился на Генку.

А Генка рассматривал трещинку в доске. Она была тоненькая, и от неё в разные стороны разбегались лучи-трещинки. И Генка подумал, что это похоже на их речушку, у которой много притоков-ручейков, и все они бегут себе и бегут неизвестно куда.

— Вот, значит, как, — снова начал Герцог. — Ну, хорошо, я, пока жив, и вам помогаю. Ну, а скажем, я помер. Я человек пенсионный, супруга моя тоже не суровой ниткой сшита… Ну что тогда с вами будет?

На этот вопрос Герцог не получил никакого ответа.

— Осерчал, что ли, на старика? — весело спросил Герцог. — Ты мне прямо говори, не скрытничай!

— Да я ничего, — пробормотал Генка.

— Ну, смотри, — сказал Герцог. — У меня порядок такой — чтоб всё напрямки. Мы и с супругой так живём — она меня режет, а я её. Зато семья! Слава богу, двадцать шесть лет четыре месяца и три дня прожили душа в душу, не то что иные.

Герцог походил по комнате, поправил штору и осторожно присел на краешек дивана.

— Вовремя ты, братец, приехал, — сказал он. — А то я, можно сказать, тут один зашиваюсь. У супружницы моей курортный сезон начался. Она у меня со Светкой каждый год на всё лето в Сочи ездит. Там у неё сродственница живёт. А я тут загораю. Обо всём хлопот полон рот.

Он задумался на секунду:

— А ты пионер?

— Пионер…

— А все пионеры — мичуринцы. Родную природу любишь?

— Люблю…

— Вот, значит, будем вместе за садом ухаживать… Согласен?

— Согласен, — кивнул Генка.

— Вот и порядок… А на досуге будешь пополнять своё образование, — и Герцог показал на этажерку.

А на этажерке стояли книги в сверкающих золотом переплётах. Генка прочитал: «Александр Дюма. «Полное собрание романов».

— Пустое это, — сказал Генка.

— Что — пустое? — опешил Герцог.

— Романы. Я больше научное люблю. Познавательное.

— А конкретно? — заинтересовался Герцог.

— Ну, по астрономии. По физике. Открытия всякие. Чего время зря переводить!

— А всё понимаешь?

— Не, — признался Генка. — Но всё равно интересно.

— Молодец, — сказал Герцог. — Сейчас без знаний никуда.

Герцог замолчал, посидел ещё немного, а потом поднялся и со вздохом сказал:

— Ну, пойдём, что ли… Покажу я тебе свой двор…

Фруктовый сад раскинулся широко и далеко, он тянулся до самой реки. Но это ещё не всё. Прямо на улице против дома Герцог отгородил колючей проволокой здоровенный участок. И на нём посадил деревья, правда не фруктовые, а тополи и клёны — «лесозащитную полосу».

— От суховеев? — усмехнулся Генка.

— Землица-то всё равно пропадает, — не понял насмешки Герцог. — И потом она у самого дома.

Они походили ещё немного по саду, и Герцог распорядился:

— Я пойду домашнее варенье варить, а ты тут возьми лопатку да десяток яблонь окопай.

И Генка принялся за работу.

Он окапывал уже четвёртую яблоню, когда за забором послышался шорох. Будто кто-то там крался очень осторожно, на цыпочках.

Генка воткнул лопату в землю и потихоньку подошёл к забору.

В то же мгновение кто-то невидимый, там, по ту сторону, кинулся бежать. Генка услышал треск кустарника и приник к широкой щели.

За забором никого не было. Только ветки сирени раскачивались во все стороны.

Генка долго смотрел на сирень и думал, кто бы это мог быть?

Потом он отошёл от забора и снова взялся за лопату.

В ту же секунду за забором раздался оглушительный свист.

Пятый «Б» напрасно высматривал Мишку в толпе, повалившей из кинотеатра. Мишка исчез бесследно.

— Это все ты! — накинулся Свечкин на Витьку.

— А я тут при чём? — обиделся тот. — Ты же сам посоветовал мне под куртку засунуть!

— Да я не про собаку, — разозлился Свечкин. — Взбаламутил весь класс: космонавты, космонавты!..

— Это же мне Мишка сказал… — промямлил Витька.

— А ты и поверил, — завопили все, как будто сами раньше не верили.

Витька начал оправдываться, но Санька прервал его:

— Нет. Этого так оставить нельзя. Мы ему покажем!

— Витьке? — лениво спросил Вовка Сидоров.

Витька сразу же отскочил на несколько шагов.

— Витьку не стоит, — хмыкнул Санька. — Витька — жертва.

— А ты-то! Ты-то! — обиделся Витька.

— Иди сюда, — приказал ему Санька.

— Не пойду, — испугался Витька, кося глазами на приближающийся трамвай. В случае чего, вскочил на ходу — и поминай, как звали.

— Ну? — повысил голос Санька. — Да не бойся, мы о Мишке говорим.

— Ага, — сразу повеселел Витька.

— Вот что, — сказал Санька. — Раз ты нас так подвёл, то ты и расхлебывай.

— А при чем тут я? — упорствовал Витька. — Мне же Мишка наврал.

— Правильно, — согласился Санька. — Мишка. Поэтому иди домой и думай, что нам с ним делать.

Витька снова расстроился и бессвязно зачастил: раз Мишка виноват, то пусть сам и думает, что с ним делать, а ему, Витьке, просто некогда заниматься такими пустяками, он занят, ему сейчас надо бежать к знакомому мальчишке Петьке с Зелёной улицы, а у Петьки есть велосипед, вот Витька этим велосипедом и займётся. Это ему интересней.

Санька в ответ на этот жалкий лепет рассмеялся и молча показал Витьке на его дом: иди!

А Вовка Сидоров, вконец разомлевший от жары и удобно расположившийся на бревне в тени, пояснил:

— Иди, иди, Витя. Задание получил? Получил. Вот и иди!

И Вовка закрыл глаза, показывая этим, что от такой жары он даже говорить не может.

— Думай, — сказал Санька. — Через час мы зайдём.

И все разошлись.

Дома, положив перед собой общую тетрадь и красный карандаш, Витька принялся усиленно думать, но на ум ничего не шло. В самом деле, что можно поделать с Мишкой — не казнить же его! И наконец решил сочинить про Мишку сатирический стих, как в журнале «Крокодил».

Уже несколько раз в комнату заглядывала бабушка и звала его обедать. Но Витька только отмахивался:

— Некогда!

— А что это ты пишешь? — удивилась бабушка. — Разве тебя на лето оставили?

— Ничего меня не оставили, — с досадой ответил Витька. — Просто пишу — и все!

Но бабушка уже совершенно неизвестно почему разволновалась, и остановить её не было никакой возможности.

— Нет, ты мне, Витюша, признайся, — торопливо говорила она, — оставили тебя на лето или нет?

А так как Витька заткнул уши, бабушка стала кричать на всю комнату:

— Так я и знала, что тут дело не чисто! То приятели, то река, то улица, а уроки ты, оказывается, не учил. Вот теперь и расплачивайся! Я сейчас отцу с матерью позвоню!

— Бабушка, — взмолился Витька, — не мешай мне, пожалуйста, у нас сегодня ответственное собрание. А мне доклад поручили сделать. Вот я и готовлюсь.

— А ты меня не обманываешь? — недоверчиво спросила бабушка. — Может, ты это всё для отвода глаз?

— Честное пионерское, — поклялся Витька.

Бабушка успокоилась так же внезапно, как и разволновалась. Она заулыбалась, её лицо стало таким добрым, что Витька тоже улыбнулся в ответ.

— Ну, занимайся, занимайся. Я тебе мешать больше не стану, — и бабушка тихонько вышла из комнаты.

Витька снова попытался сосредоточиться, но ничего не получалось. В голову лезла всякая ерунда. Он почему-то стал вспоминать, как они с Мишкой поехали однажды в лес и там заблудились. И Мишка совсем не испугался. А сразу определил, где север, а где юг. И вывел Витьку к сторожке лесника, откуда было всего каких-то километров двадцать до станции.

Потом Витька стал думать о другом. О велосипеде, обещанном родителями, если он без троек закончит четвёртый класс. Закончить-то он закончил, а вот одна тройка у него проскочила. И теперь родители уже вторую неделю обсуждают этот вопрос и решают, стоит ли покупать Витьке велосипед, если он не до конца выполнил свои обязательства. «Вот если бы ни одной тройки…» — начинал папа. «Тогда бы ещё можно было подумать…» — продолжала мама. «И купить велосипед», — заканчивала бабушка. А подумаешь там — одна тройка. Тройка — это ж положительная отметка, а не отрицательная. Вон в институтах, там троек не ставят — а так и пишут «удовлетворительно». Значит, хорошо! И потом, даже со сплошными тройками и то переводят в пятый класс. А это — самое главное! Вот если бы у него, у Витьки, был сын, он бы ему сказал: «Учись, сынок, как твоей душе угодно, но только без двоек».

Витька сразу скис и подумал, что велосипеда ему теперь ни за что не видать. И сразу расстроился. И сочинять стих про Мишку ему расхотелось. Да и какой тут может быть Мишка, когда у самого такие ужасные неприятности, что всё из рук валится.

Он уронил на пол карандаш, печально посмотрел на него и громко вздохнул.

Потом встал, походил по комнате туда и сюда и всё время тяжело вздыхал. Ему вдруг так стало жаль себя, что больше ни о чём он думать не мог. Он ходил по комнате такой одинокий и обиженный, что даже плакать хотелось.

Витька постоял у окна, посмотрел, что делается на улице. Был жаркий день. Солнце стояло как раз посредине неба, и от домов, деревьев, людей падали на землю очень коротенькие тени. И было смешно смотреть на эти тени и сравнивать с предметами, которые их отбрасывали. Казалось, что дома, люди, деревья стали меньше во много, много раз. Поэтому такие коротенькие смешные тени.

Но тут он снова подумал о Мишке и о своей «обвинительной речи». И снова ему стало грустно, потому что ничего такого сердитого он никак не мог придумать. Витька с ужасом посмотрел на часы. Было только пять минут первого. Есть ещё время — целых десять минут! — радостно подумал он, надо немножко подремать, может, голова яснее будет…

И Витька улёгся на диван. Но подремать он не успел. Со двора донеслись громкие голоса:

— Витька, выходи! Витька! Витька!

Витька вскочил и высунулся в окно.

— Придумал? — строго просил Вовка.

— Не успел, — жалобно ответил Витька.

— Вы слышите, что он говорит? — возмутился Вовка.

— Ну, слышим, — раздались недовольные голоса, — ещё не глухие!

Но Вовку уже понесло:

— Нет, это безобразие, это не по-честному! Мы тебе задание дали? Дали! А ты его не выполнил.

Тут и остальные заголосили:

— Ну, чего ты, Витька?

— Подумаешь, не смог!

— Да мне б только б сказали б, да я б…

— Не тому это надо было поручать.

— Точно!

Витька только головой вертел — то на одного посмотрит, то на другого. Что они, разыгрывают его? Сами попробовали бы!

— Ребята, ребята, — неуверенно начал он, — я же ведь не нарочно… Не выходит у меня ничего…

— А зачем тогда брался? — загудели мальчишки.

— Мы б тогда б другого б нашли б!

— Тоже мне, берётся!

— А я не брался! — вскипел Витька.

Но тут в перепалку вмешался Санька.

— Нечего нам спорить, — сказал он. — Дадим Витьке ещё полчаса. Да и нам самим не мешает как следует подумать, что с Мишкой делать.

— Правильно, давайте все вместе решать! — радостно закричал Витька.

Санька мрачно посмотрел на него. Он даже глаза прищурил, как их классная руководительница, чтобы показать, до чего он сердит на Витьку.

— А ты занимайся своим делом!

И все опять закричали:

— Кши!

— Занимайся!

— Чего высунулся!

— Бездельник!

— И откуда только такие берутся?!

— Да я ничего, — испуганно пробормотал Витька и скрылся.

А мальчишки уселись под его окнами и загомонили.

— Надо Мишку на собрании обсудить, — заявил Вовка Сидоров. — Нечего ломать голову! — И напыщенно добавил — Весь город пал жертвой чудовищного обмана.

Наверно, эту фразу он вычитал ещё зимой в любимой книге «Пожиратели огня» Луи Жаколио.

И пока Витька потел над стихотворением, под руководством Вовки, как председателя отряда, были составлены следующие вопросы, на которые Мишка обязан был дать чёткие и недвусмысленные ответы:

1. Как ты дошёл до жизни такой?

2. Почему ты выставил своих друзей на посмешище всего города?

3. Дорога ли тебе пионерская честь?

4. Правда ли, что твой любимый герой барон Мюнхаузен?

5. Останешься ли ты таким или исправишься? И если да, то к какому числу?

6. Почему ты не бережёшь честь смолоду?

7. Как думаешь жить дальше?

После этого распределили, кто какой вопрос задаёт. Тем временем Витька закончил стих. Видимо, присутствие коллектива воодушевило его. Теперь-то ему казалось, что он смог бы сочинить сколько хочешь сатирических стихов, а может быть, и больше. Схватив исчёрканный листок, он сел на подоконник и крикнул:

— Готово!

И торжественно прочитал:

Мишка, мы тобой гордились.

А когда оборотились,

Увидали, что ты врун,

И предатель, и болтун!

— Ты чего? — оторопел Санька.

— В дворовую стенгазету поместим, — радостно улыбаясь, сообщил Витька. — Пусть все видят.

Он ожидал аплодисментов. Но аплодисментов не последовало.

— Эх, ты, — сказал Санька. — Не умеешь — не берись.

— Ведь я ж его разгромил! — возмутился Витька. — Ведь я ж его с земли стёр, а ты говоришь… Правда ведь, ребята?

Но ребята презрительно улыбались.

А Вовка Сидоров вдруг захихикал:

— Сначала нужно Мишку найти, а потом уж с земли стирать!

— Даёшь Мишку! — заорали все.

Услышав свист, Генка резко обернулся. Над забором торчал какой-то мальчишка и загадочно улыбался.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — растерянно ответил Генка.

— Копаешь?

— Копаю…

— Что, тебе делать больше нечего?

Генка рассердился:

— Слушай, я тебя, кажется, не звал!

Мальчишка засмеялся:

— Тоже мне, обидчивый. Ты посмотри, там поблизости кобеля нет?

— А он привязан, — сказал Генка, — его дядя привязал. А то он на меня бросается.

— Он на людей обученный, — пробормотал мальчишка, перебираясь через забор. — Ребята как-то полезли за яблоками к Герцогу…

— К кому, к кому? — переспросил Генка.

— Да к дяде твоему. Его у нас Герцогом Анжуйским дразнят.

— А почему? — удивился Генка.

— Заслужил, значит.

— Ну, ладно, — Генка начал потихоньку выходить из себя, — хватит к нему цепляться!

— Тоже верно. Хватит. И вообще, давай знакомиться. — Мальчишка представился — Мишка.

— Геннадий зовут, — подобрев, сказал Генка.

— Ты в гости приехал?

— В гости.

— С деревни? — поинтересовался Мишка.

— Сам ты с деревни, — насупился Генка. — У нас посёлок городского типа. Дома кирпичные.

Они замолчали. Говорить было не о чем, и Мишка снова запел об Анжуйском. Он вовсе не думал, что Генка обидится. А Генка обиделся.

— Валяй отсюда, — хмуро сказал он.

— Чего? — произнёс Мишка. — Хочу пойду, не захочу — останусь.

— В карбюратор хочешь? — рассвирепел Генка.

Мишка поспешно прикрыл кулаками живот.

— Что мне с тобой драться, — неожиданно сказал Генка, — во у меня какие мускулы! — И он согнул руку. — На, пощупай!

— Подумаешь, — процедил Мишка и тоже согнул руку.

— Ничего, — пришлось признаться Генке.

— И у тебя тоже, — неохотно сказал Мишка.

Они снова замолчали.

— Ну, давай, — предложил Мишка, — начинай.

— Нет, ты начинай, — ответил Генка.

И никто не сдвинулся с места.

— Так у нас дело не пойдёт, — решил Мишка. — Предлагаю тебе настоящий поединок.

— Это какой ещё? — спросил Генка.

Мишка подошёл к забору, засунул в щель руку и вытащил две деревянные рапиры со щитками из консервных банок.

— Держи. — Мишка кинул шпагу Генке.

— Палками будем драться? — деловито спросил Генка, поймав её на лету и внимательно разглядывая.

— Нет, фехтовать!

— На саблях?

— Тупой же ты! На шпагах!

— А-а, — протянул Генка и со свистом рассек палкой воздух.

— Постой, постой, — сказал Мишка. — У тебя рука длиннее.

И он отломил конец у Генкиной шпаги.

— Ох, и жила ты! — вскипел Генка.

— Сам ты жила!

Мишка начал готовиться к поединку. Он присел несколько раз, сделал глубокий вдох и выдох и повернулся к Генке.

— Приветствую вас, шевалье! — воскликнул он.

— Чего? — изумился Генка.

— Сразу видно, «Трёх мушкетеров» не читал!

— Ну, не читал, — нехотя признался Генка. — Я кино видел.

— А если видел, чего спрашиваешь?

Мишка подошёл поближе к Генке и поклонился, помахав воображаемой шляпой в воздухе.

— Начнём снова. Приветствую вас, шевалье!

— Здорово!

— Мое имя д'Артаньян, — скромно произнёс Мишка.

— А моё — секрет на сто лет! — не задумываясь, выпалил Генка.

— У-у, так дело не пойдёт, — разочарованно протянул Мишка.

— Это ещё почему?

— А потому… д'Артаньян не станет драться с кем попало. Нет, ты должен кем-то быть.

— Ну кем? — задумался Генка.

Мишка наморщил лоб.

— Как ты смотришь на д'Рошфора? — спросил он.

— Так себе, — ответил Генка, не зная, что положено говорить.

А Мишка решил, что Генка не хочет быть д'Рошфором, и стал его уговаривать:

— Зато будет по правде. Они же смертельные враги, как и мы с тобой. Вот тогда будет всё сходиться. Даже сражаться будет приятно. Тут уж по крайней мере знаешь, что перед тобой — злейший враг!

— Ладно, — согласился Генка, ему не хотелось показывать, что он ничего не понимает в дуэлях.

— И две шпаги, сверкнув в лучах заходящего солнца, со звоном скрестились в воздухе! — крикнул Мишка и сделал выпад.

Но Генка ловко поймал его шпагу, вырвал из рук и тут же крепко зажал голову противника под мышкой, словно замком замкнул.

— Пусти, — задергался Мишка.

— Ишь, чего захотел, — деловито сказал Генка. — Думал посмеяться надо мной. Думал, я из деревни и всяких фокусов не понимаю. Я сам с усам.

— Голову отломишь!

— Не-е, ломать не буду, — пообещал Генка. — А проучить — проучу! Я тебя так до вечера продержать могу.

— Пусти!

— Пощады просишь?

— Прошу, — с неохотой выдавил Мишка. Деваться было некуда.

— Так уж и быть. Скажи спасибо, что я добрый.

Генка разжал руку, и Мишка мгновенно отскочил от него, потирая шею и усиленно вертя головой.

— Слушай, давай дружить, — неожиданно предложил Мишка, сразу зауважав нового знакомого. — Чего мы с тобой не поделили!

— Давай, — обрадовался Генка. — Я тут никого не знаю. А ты тоже?

— Я-то знаю, да только меня никто знать не хочет, — сконфуженно признался Мишка.

— Бывает, — снисходительно заметил Генка.

— Так вышло, — оживился Мишка. — Хочешь, я тебе всё расскажу? Понимаешь, они…

Но тут над забором выросла Витькина голова.

— Ребята, вот он!

Санька Свечкин решил, что надо искать Мишку сразу в нескольких местах.

Поэтому двое пошли к реке. Трое отправились в Детский парк. А остальные поплелись за Санькой.

На всякий случай Свечкин начал свои поиски с Мишкиного дома. Вперёд был выпущен Витька. Он долго барабанил Мишке в дверь, но никто не отозвался. Витька постоял немного, сосредоточенно прислушиваясь, не идёт ли кто. Но всё было тихо, и он пошёл к ребятам, ожидавшим его за углом дома.

— Ну? — спросил Санька.

— Никого нет, — ответил Витька.

— Прячется, — определил Свечкин. — Раз прячется — значит, боится. А раз боится — значит, виноват.

Теперь Санька сам двинулся на разведку.

Как всегда, во дворе на лавочке сидел дошкольник Пашка. Санька подошёл к нему и спросил:

— Ты Мишку, случайно, не видел?

— Видел, — ответил Пашка.

— А где он?

— Да кто его знает. Забежал сюда, как угорелый. Повертелся, повертелся… Схватил свои шпаги и исчез.

— Ясно, — Санька бегом вернулся к мальчишкам. — Я знаю, где он.

— Где? Где? — засуетились ребята.

— На пустыре.

Пустырь находился за домом Герцога Анжуйского. Мишка называл этот пустырь — «плато».

«Плато» густо заросло кустами сирени и высокой травой. Одно время, посмотрев двухсерийный французский фильм «Три мушкетёра», сюда приходили мальчишки и фехтовали на самодельных шпагах. Самым серьёзным противником был Санька — сражаясь с ним, Мишка мог во всей красе демонстрировать свои лучшие «бретёрские» качества.

Потом мальчишкам надоела игра в мушкетёров, и они больше не появлялись на пустыре. Ну, а Санька после злополучного школьного собрания вообще обходил Мишку стороной.

Но Мишка старался не падать духом: остались дошкольники, которым ужасно хотелось стать мушкетёрами. И теперь он сражался с несколькими противниками одновременно под одобрительные крики девчонок, которые каждый раз собирались тут и с восхищением смотрели, как он отрабатывает удары и прокалывает «насмерть» неопытных врагов. Особенно Мишка бывал в ударе, когда на пустыре появлялась Зинка. Тогда он, прыгая с невероятной ловкостью, вертел во все стороны шпагой и делал выпады. Но на Зинку его искусство, видимо, не производило никакого впечатления. И однажды, вдоволь насмотревшись на все Мишкины прыжки и гримасы, Зинка сказала: «И не стыдно тебе?» — «Что?» — растерялся тот. Зинка охотно объяснила: «С малышнёй любой сладит». — «А ты попробуй сразу с шестью сразиться!» — обиделся Мишка. Зинка равнодушно повернулась и ушла с пустыря. Девчонки дружно засмеялись.

Одним словом, Мишка остался в дураках. Но, ко всеобщему удивлению, Зинкина критика на него не подействовала. Мишка по-прежнему приходил на пустырь.

Объяснялось это очень просто. Раз свои ребята не принимают в компанию, не сидеть же одному. А с мелкотой всё же не так скучно. Да и тем лестно пофехтовать с пятиклассником. К тому же он хотел всем доказать, что вовсе и не собирается унывать — наоборот, ему очень весело живется.

— Совсем он совесть потерял, — бубнил Вовка, плетясь за всеми к пустырю. — Так товарищей подвёл, и никаких угрызений. Прыгает небось и ни о чём не думает.

Но каково же было удивление, когда на пустыре Мишки не оказалось.

— И куда он пропал? — изумился Вовка.

— А может, его тут и не было, — Витька снисходительно посмотрел на него.

— А тебя не спрашивают, — отрезал Санька Свечкин.

Витька засопел и отошёл в сторону.

Все постояли немного, не зная, что делать дальше и как продолжать поиски. Да и где ещё искать? Санька уже хотел предложить пойти на речку, как во дворе Герцога Анжуйского послышались чьи-то голоса.

Витька мгновенно вскарабкался на забор и закричал:

— Вот он где прячется!

Мишка неизвестно почему крикнул: «Атас!» — и метнулся в глубину двора.

— Держи его! — не своим голосом заорал Витька и спрыгнул с забора прямо в малиновый куст, затрещавший под его тяжестью.

Ошеломлённый Генка смотрел, как с забора посыпались мальчишки и напролом — через грядки, по цветам и клубнике — понеслись за Мишкой. Они подняли такой шум, что привязанный за домом Пират отчаянно залаял и, гремя цепью, забился в конуру.

Мишка с испугу потерял нужное направление и, вместо того чтобы бежать к реке, сделал круг по саду. Обогнул дом и неожиданно уткнулся головой в живот Герцогу Анжуйскому, который выскочил во двор — в руках у него дымилась кастрюлька с клубничным вареньем. Герцог, вскрикнув, пошатнулся, но, не теряя присутствия духа, оседлал растянувшегося Мишку.

Выскочившие из-за угла мальчишки, завидев Анжуйского, тут же дали задний ход, стремительно вскарабкались на забор и исчезли.

— Хулиганьё! — заголосил им вслед не на шутку разъярённый хозяин.

Когда мальчишки скрылись за забором, Герцог Анжуйский не стал их преследовать, благоразумно считая, что все они и так у него в руках, раз он захватил одного.

— Отпустите, — зашмыгал носом Мишка. — Я нечаянно.

— А клубнику ты потоптал тоже нечаянно? — страшным голосом спросил Анжуйский. Постой, — неожиданно растерялся он, — да это же Мухоркин!.. Как же так, Миша, — сказал он, когда к нему вернулся дар слова, — чего-чего, а такого я от тебя не ожидал!

— Я не топтал ничего. — Мишка встал, отряхивая одежду и стараясь не встречаться с Анжуйским взглядом. — Я перепрыгивал через грядки. Они за мной гнались…

— Хорошо. Допустим, гнались. А как их фамилии?

— Я не знаю…

— А я знаю, — мрачно сказал Герцог. — Я на всех собраниях в школе бывал. Тот длинный — Свечкин, правильно?

Мишка ничего не ответил. Не хватало ещё, чтоб его потом ябедой называли. Ему и без того несладко.

— Молчишь? Стыдно, наверное. Как же ты понимаешь дружбу? Смелость, она не в том, чтоб промолчать, а во всём признаться — так вас в школе учат. А ты плохие поступки покрываешь. — Герцог положил ему руку на плечо и усадил на ступеньки крыльца. — А тот, маленький и толстый, — Сидоров, правда?

— Отпустите меня… — пробормотал Мишка.

— Ты видишь, что они здесь натворили! — продолжал Герцог. — Всё поломали, повытоптали, а кто ущерб возмещать будет? Ты?

— А почему я?

— А потому. Раз своих дружков назвать не хочешь, ты и расплачивайся за них. У меня вот свидетель есть, племянник. Он всё подтвердит. Генка!

Генка медленно подошел.

— А куда ж твои глаза глядели? Как ты мог допустить?!

— Да я яблони окапывал…

— Окапывал… Смотреть надо! Опять хулиганить начали. Видать, за клубникой полезли. Я сажал, поливал… Не обидно разве? Пришли б, попросили — слова не сказал бы. Бери, ешь. Так… — процедил Герцог и приказал Генке — Иди в дом и варенье захвати.

И снова принялся обрабатывать Мишку. Но Мишка по-прежнему упорствовал и утверждал, что никого не знает. Напрасно Герцог говорил, что пионеры так не поступают, что он ведёт себя не по-товарищески, что для самих виновных будет лучше, если с ними побеседовать сразу, а не откладывать в долгий ящик, так как сейчас их ещё можно перевоспитать, а потом будет поздно, — Мишка стоял на своём.

В конце концов Анжуйский устал и сказал:

— Можешь идти. Тебе, так и быть, ничего не будет. Но запомни, я тебя отпускаю, только учитывая твои прошлые заслуги. Как-никак, ты отличник, на мою Светку времени не жалел, помогал ей плохие оценки ликвидировать, так что, я думаю, ты с этими хулиганами случайно связался. И сделаешь для себя определённые выводы. Ну, а тем, кого я запомнил, не поздоровится. Пусть с ними ихние родители побеседуют. Я позабочусь.

— Может, не надо? — робко сказал Мишка.

— Скажи спасибо, что я тебя отпускаю! — вскипел Герцог и вошел в дом, хлопнув дверью.

Мишка побрёл к забору.

Генка стоял на веранде и смотрел ему вслед.

Герцог не бросал слов на ветер. И «позаботился» о тех, которых запомнил. Вечером Мишка услышал, как из Витькиной квартиры доносились плаксивые крики:

— Да я же не виноват! Я только на заборе сидел!.. Ой, папочка, больше не бу-у-ду!..

А если бы Мишка прошёлся по улице мимо домов Саньки Свечкина и Вовки Сидорова, он услышал бы, как из их окон доносятся не менее громкие «клятвы».

Рано утром Мишка выскочил из дому и побежал к реке. Ему не хотелось никого видеть, да и попробуй покажись ребятам на глаза. Ведь по правде говоря, они опять пострадали из-за него, хоть он никого и не выдал. Если бы он не разыграл этого дурака Витьку с космонавтами, ничего бы не произошло. И может, со временем ребята и сменили бы гнев на милость, потому что если по-честному, то в истории с проклятым сундуком капитана Флинта он меньше всего виноват. Корреспондент так и тянул его за язык, тут любой растеряется…

Мишка миновал участок Герцога. Впереди показалась река. Раннее солнце, запутавшись в ветках деревьев, стояло низко над другим берегом.

Внезапно из придорожных кустов выскочили двое мальчишек, вцепились в Мишку и потащили за собой.

Напрасно Мишка отбивался и кричал, что он свой, что они свои: «Это ты, Петька? А это ты, Вовка?» — мальчишки не произносили ни слова. Мишка понял, что расплата неизбежна, и позволил вести себя, куда угодно. Шли они недолго. На берегу, в тени огромной ивы, уютно расположился почти весь 5-й «Б» — за исключением тех, кто на лето уехал из города.

— Наконец-то мы имеем счастье тебя видеть! — ехидно сказал Вовка Сидоров — видимо, очередная фраза из «Пожирателей огня», — и все хмуро засмеялись. — Почему ты от нас скрывался?

— Я и не думал… — начал Мишка.

— Не ври, — оборвал его Витька. — А кто с вокзала удрал?

— И не удрал я, — заюлил Мишка, — я на тренировку спешил…

— Знаем мы твои тренировки, — усмехнулся Санька. — Ты нам ещё объяснишь, как ты всех предал Герцогу Анжуйскому.

— Я не предавал! Я.. — начал было Мишка, но понял, что они ему не поверят, и умолк.

— Ну, хватит, — сказал Санька.

И остальные закричали:

— Хватит! Хватит!

— Саньк, дай я ему вопросик задам!

— Давайте кончать! А то купаться охота!

— Тихо! — прикрикнул Санька и встал. — Никаких вопросов не будет. — Он помолчал. — Не знаю, как все, но я готов был забыть обо всем, что тогда в школе на собрании случилось. Всякое бывает.

Вид у него был суровый и даже вроде торжественный. Он говорил, словно взрослый. Видать, ещё с вечера все обдумал.

— Но после того как ты нас выдал Анжуйскому, я склонен считать, — Свечкин так и сказал: «склонен», — всё, что произошло тогда в школе, не случайно. Ты нам теперь больше никто! И даже разговаривать с тобой ни один из нас никогда не станет! Предатель!

И все закричали:

— Иди гуляй!

Мишка постоял немного, не зная, что ему делать. Он переводил взгляд с одного на другого. Но мальчишки отворачивались.

— Уходи, — повторил Санька.

И Мишка пошёл.

Он шёл и думал, что вот сейчас ребята опомнятся, позовут его, и всё пойдет по-старому. Но никто его не звал.

Вся компания, не обращая на него внимания, с визгом прыгала в реку.

Напрасно он унижался и оборачивался. Не хотят — не нужно. Пусть они сами по себе, а он сам по себе. Не привыкать!

Так он шёл и часто оглядывался назад. А позади лениво текла река, и плескались в ней мальчишки — бывшие Мишкины друзья. И никто, совсем никто, даже не посмотрел ему вслед.

И луг был какой-то бесконечный — всё никак не кончался… И ноги были ужасно тяжелые — свинцовые, каждая по сто килограммов.

И вообще — все ужасно несправедливо.

И очень обидно.

Целую неделю Герцог вместе с племянником приводил в порядок хозяйство. Он разравнивал затоптанные грядки, пересаживал цветы и клубнику, подрезал сломанные ветки. Герцог был мрачен. Ему почему-то всё казалось, что мальчишки обязательно совершат новый набег на его владения. Хоть и досталось кой-кому из них от родителей, но кто ведь их знает, возьмут и опять залезут. Они теперь злы на него и, вероятно, не преминут отомстить. Он сам был мальчишкой — знает.

И Герцог про себя решил, что надо бы время от времени выходить по ночам и караулить. На собаку надежда плохая: она в тот раз подвела. И если они вновь заберутся в сад, встретить их надо так, чтобы навсегда отучить.

Как-то после обеда он сказал Генке:

— Ты пойди погуляй, а я тут делами займусь.

— А можно, я возьму «Трёх мушкетёров» почитать? — робко спросил Генка. Читать ему Дюма, откровенно говоря, не хотелось. Но он не мог допустить, чтобы перед ним нос задирали.

Герцог задумался.

— Ладно, возьми… Только оберни.

— Хорошо, — сказал Генка и, захватив с собой книгу, вышел во двор.

Пират лаял где-то в глубине сада, но Генка, опасаясь, как бы пёс не примчался сюда, вышел на улицу. И здесь он столкнулся с двумя мальчишками, которые проходили мимо. Это были Санька Свечкин и Вовка Сидоров. Увидев Генку, они остановились.

— Ты кто такой? — спросил Санька.

— А что тебе?

— Интересуюсь, понял?

— Я в гости приехал, — буркнул Генка и показал на дом Герцога.

— У Анжуйского? — спросил Санька.

— У Анжуйского, — насупился Генка.

— А как тебя зовут?

— Ну, Геннадий.

— А хочешь, Генка, пойдём с нами на речку? — предложил Вовка. — Чего тебе тут сидеть?

— Я не знаю, — неуверенно сказал Генка.

— Да пойдем, — уговаривал Вовка.

Но Генка отказался. Он решил дважды не испытывать судьбу, а то вдруг дядя рассердится — и книжку отберет и на реку не пустит. Нет, лучше уж завтра.

Так и договорились — завтра утром пойти вместе на речку. Заодно и город ему покажут.

И когда расставались, Санька вдруг спросил:

— А что ты читаешь?

— «Три мушкетёра».

— Слышь, Генка, дай почитать, а? — попросил Санька.

Генке было трудно отказать.

— Да, понимаешь, — начал он, — это же не моя книга… а дядина… А он и мне её еле-еле дал…

— Жадный он у тебя, — сказал Санька.

— Да нет, — начал защищать Генка Герцога, — просто он аккуратность любит. Вот вы тогда потоптали всё, а мы с ним днём и ночью не разгибались — в порядок приводили. Вот и книги никому не даёт, чтобы не пачкали.

— Да не испачкаю я, — нахмурился Санька. — Я беречь её буду!

— Ну, ладно, — нерешительно сказал Генка, — я сейчас спрошу у него…

— Не даст он, — вздохнул Санька.

— Откуда ты знаешь? — забормотал Генка. — Вот попрошу — и даст.

— Посмотрим, — хмыкнул Вовка.

— И смотреть нечего, — сказал Генка и решительно вошёл в дом.

Герцог Анжуйский сидел за столом. Перед ним шеренгой стояли охотничьи патроны. Он черпал ложкой соль из пачки и аккуратно засыпал в гильзы.

— Чего тебе? — спросил он.

— Понимаете, — запинаясь, произнес Генка, — тут ребята… просят почитать «Три мушкетёра»…

— Какие ещё ребята?

— Да они тут по соседству живут. Вы не беспокойтесь, они книгу не испортят!.. Я с ними уже познакомился…

— Никому не смей давать, — возмутился Герцог. Он хотел ещё что-то сказать, но задумался, видимо что-то соображая, и махнул рукой. — Не до тебя мне сейчас. Сегодня опять спать не придется. У забора вчера кто-то неспелые яблоки оборвал. А Пират никого не трогает, он только на вид злой.

Генка вышел на улицу.

— Не разрешил? — усмехнулся Санька.

Генка протянул книгу.

— Бери. — И спросил — А куда тот пацан делся, что со мной был?

— А ты его откуда знаешь? — мрачно сказал Санька, поспешно сунув книгу за пазуху.

— Это ты про Мишку, что ли? — поинтересовался Вовка Сидоров.

— Ну да, — подтвердил Генка. — И чего вы за ним гонялись? Дядька мой у него целый час выпытывал, кто вы такие, а он — ни слова.

— Откуда ты взял? — поразился Санька.

— Я на веранде стоял и все слышал.

— А почему ж Анжуйский к нам домой заходил? — засомневался Вовка.

— Так он некоторых, говорит, знает. Он же всех вас видел, он потом мне так и сказал: «Жаль, что я всех не знаю!»

Вовка расстроился.

— То-то я думаю, почему он ко всем не зашёл.

— Я решил, что Мишка только нас назвал, — поскучнел Санька. — А оказывается, он никого и не назвал.

— А чего ж он тогда молчал, когда мы с ним говорили? — вскричал Вовка. — Так ему и надо!

— Напрасно вы, — тихо сказал Генка. — Если б за вами так гонялись, вы на его месте враз всех бы назвали.

— Это ещё не известно, — хорохорился Вовка. Но в голосе его не было уверенности.

Витьке купили велосипед. Произошло это тогда, когда он уже совсем потерял надежду.

Дни шли за днями. Витька вспоминал о велосипеде всё реже и реже. А потом и совсем забыл. Теперь он мечтал о надувной лодке и упорно размышлял, как бы сагитировать родителей, чтобы они ему её подарили.

Прошло уже две недели драгоценных каникул, и наступило очередное воскресенье. Папа и мама проснулись поздно — благо не надо спешить на работу. Папа встал и, бодро напевая «Марш энтузиастов», стал умываться. Брызги от него так и летели в разные стороны.

— Витька, ты ещё спишь? — крикнул он.

Витька медленно вышел из своей комнаты.

— Чего? — спросил он, отчаянно зевая.

— Дело есть, — сказал папа.

— Какие ещё дела в воскресенье? — хитро улыбаясь, спросила мама.

— Секрет, — засмеялся папа.

— На рыбалку поедем? — оживился Витька.

— Не угадал!

— А чего ж тогда?

— Всё ты спешишь, Витька, — сказал папа, ожесточенно растираясь мохнатым полотенцем, — и в кого ты такой торопыга?

— В тебя. — Витька больше не приставал с вопросами. Уж он-то хорошо знал своего отца! Всё равно, пока время не придёт, ничего не скажет. Так что лучше терпеть да помалкивать, а то ещё он рассердится, и тогда пиши пропало.

Под внимательным взглядом родителей Витька старательно умывался.

— Что ты разбрызгался? — сердито сказала мама, хотя папе за это она не сделала замечания.

Витька промычал что-то нечленораздельное и тоже, как папа, стал ожесточенно растираться мохнатым полотенцем.

За завтраком папа и мама многозначительно переглядывались, но ничего не говорили.

А Витька сидел как на иголках. Он прямо-таки никак не мог дождаться, когда же закончится этот бесконечный завтрак, — так ему хотелось узнать, в чём же, собственно, дело.

А папа удивительно медленно пил кофе, и Витька думал, что так он может пить до вечера. Куда ему сегодня спешить— воскресенье! Это он в обычные дни носится как угорелый. Да и то потому, что каждый раз просыпает и боится опоздать на работу.

Наконец папа допил кофе, закурил свой вечный «Беломор» и сказал:

— Через пять минут выступаем в поход.

— А с собой брать чего? — спросил Витька.

— Налегке пойдём, — сказал папа.

Он потушил папиросу, и они вышли из дому.

Сначала они шли по их пыльной, заросшей лопухами улице и вежливо здоровались с соседями. Потом повернули на Степана Разина, а со Степана Разина — на Чайковского.

«И куда же мы идём? — ломал голову Витька. — Может, папа меня разыгрывает, и мы никуда не идём, а просто гуляем?!»

Витька поглядел на папу. Но лицо у папы было непроницаемое, и никак нельзя было понять, что он думает.

И только когда они подошли к магазину «Спорттовары», Витька обо всём догадался.

— Лодку покупать будем? — нетерпеливо спросил он.

Папа ничего не ответил и только улыбнулся.

Они вошли в магазин, и Витька остолбенел. Перед ним тянулся длинный ряд велосипедов самых прекрасных марок. Тут были и гоночные, и ЗИЛы, и мопеды, и подростковые, и даже два мотоцикла «Ява».

— Выбирай, — весело сказал папа.

Витька как вцепился в велосипедик с зелёной рамой, так уж и не отходил от него, пока папа платил деньги, а мастер из магазина проверял, всё ли в исправности, и накачивал шины. Не доверяя папе, Витька сам вывел велосипед из магазина и вскочил в седло.

— Куда ты? — отчаяннно крикнул папа.

Но Витька не слышал его. Он нажимал на педали и стремительно мчался по улице. Или это улица летела ему навстречу? Мелькали дома, деревья, люди на тротуарах. И всё оставалось позади, далеко-далеко.

Витька ракетой промчался по улице Чайковского и повернул на Степана Разина.

«Вот сейчас будет дело, — думал Витька. — Ох, и удивятся все! У кого ещё такой велик есть? Ни у кого. У Кольки, правда. Да и то старый…»

Витька ещё сильней нажал на педали и свернул на свою улицу.

И тут он увидел, что посреди дороги стоит участковый милиционер Ерошкин и пристально смотрит на него. Витька еле успел затормозить — справа и слева шли заборы, и объехать милиционера не было никакой возможности. А заднего хода у велосипеда, как известно, нет.

— Здравствуй, дружок! — вежливо сказал Ерошкин. — С обновкой тебя!

— Спасибо, — пробормотал Витька, сползая с седла.

— Прекрасная машина, — сказал Ерошкин, оглядывая велосипед со всех сторон. — Сто километров в час?

— Пятьдесят, — робко сказал Витька и попробовал улыбнуться.

— Техника, — добродушно сказал Ерошкин и похлопал по седлу.

Пружины так и загудели.

— Оркестр, — восхищённо сказал Ерошкин и строго спросил — Нарушаем, значит?

— Нет, — испугался Витька.

— Придётся тебе проследовать со мной в отделение, — сказал Ерошкин и повернул велосипед в другую сторону. — Тут всего два шага.

И они пошли. Ерошкин сам вёл велосипед. А Витька семенил рядом и держался за сиденье.

— Нет, ты посмотри, как идёт, — восторгался Ерошкин, — какая плавность!

Витька горестно кивал в ответ и с надеждой вертел головой — не идёт ли папа? И хотя папу он боялся так же, как и милицию, но милицию он боялся всё-таки больше, чем папу. И пуще всего ему сейчас хотелось зареветь, бросить велосипед и бежать, куда глаза глядят. Но рядом шёл этот верзила Ерошкин, и ручищи у него были длинней длинного. Попробуй от такого сбеги. Он за тобой и гнаться не станет. Руку протянет — и всё тут. Когда Ерошкин открыл дверь в отделение, Витька не выдержал. Слёзы сами закапали из глаз, и он громко шмыгнул носом.

— Ой, дяденька Ерошкин! Ой, отпустите меня! Ой, я не буду больше нарушать!

Ерошкин так и застрял в дверях.

— Чего ты, чего ты? — Он и сам почему-то испугался.

В комнате, куда они вошли, сидел дежурный милиционер.

Не обращая внимания на Витьку, он поднял голову и лениво сказал:

— Здорово, Ерошкин!

— Привет, Симаков! — сказал Ерошкин.

— А ты чего, разве сегодня дежуришь?

— Да нет… Это я так, случайно. Вот нарушителя задержал.

Услышав слово «нарушитель», Витька захныкал ещё громче.

— Тебя что, режут? — лениво сказал Симаков.

— Нет, — растерялся Витька.

— А чего ж ты орёшь?

— Это он так, для порядка, — улыбнулся Ерошкин. Прислонил велосипед к стене и уселся за стол.

— Садись, — сказал он Витьке, указывая на стул.

Тот осторожно присел на самый краешек.

Ерошкин достал авторучку и тонкую записную книжечку.

— Фамилия? — спросил он.

Витька молчал.

— Кунин твоя фамилия, — сказал Ерошкин и что-то записал в своей книжечке.

— А чего мне будет? — спросил Витька.

— Не спеши, торопыга, — усмехнулся Ерошкин. — Скоро узнаешь.

— Не понимаю я тебя, Ерошкин, — сказал Симаков. — Вне рабочего времени да ещё в такую жару служебными делами занимаешься.

— А ты не старайся меня понять, — ответил Ерошкин. — А то много будешь знать — в университет не примут.

— Шутник, — проворчал Симаков и достал из стола книгу под названием «Сержант милиции».

Ерошкин достал из стола железный номер и лично прикрепил его к Витькиному велосипеду.

Витька растерянно хлопал глазами, ничего не понимая.

— Вот и всё, — сказал Ерошкин.

— А как же штраф за превышение скорости? — недоверчиво спросил Витька.

— Обойдёшься, — засмеялся Ерошкин.

И он подтолкнул Витьку к выходу.

— Слушай, Ерошкин, — сказал Симаков, — ты что ж, теперь всем мальчишкам со своего участка будешь номера на велосипеды вешать? Может, ты решил, на воспитателя в школу-интернат переквалифицироваться?

— Всё может быть, — ответил Ерошкин.

А Витька мчался на своём новеньком велосипеде. Он слышал, как шуршат шины по асфальту и как чуть слышно позвякивает номер, прикрепленный Ерошкиным.

Возле дома нервно прохаживался папа и никак не мог представить, куда мог провалиться его единственный сын Витька.

Витьки всё не было и не было. И когда папа дошёл до полного отчаяния и решил уже идти и во всём признаться маме, из-за поворота неожиданно выкатил Витька.

Он доехал до папы и лихо соскочил с велосипеда.

— Где ты был?! — не своим голосом закричал папа. — Я чуть с ума не сошёл!..

— В милиции, — улыбаясь, ответил Витька. — Как?! — опешил папа.

— Ага, — радостно сообщил Витька.

— Я же тебе говорил! — рассвирепел папа. — Я же тебя предупреждал! А ты меня разве послушался!

— Папа, ты не волнуйся, — с достоинством сказал Витька, — просто я заехал туда по делам… Мне ж это было по дороге.

И Витька показал на сверкающий краской номер.

Мишка упорно доказывал самому себе, что одиночество хорошая и даже полезная штука, потому что никто к тебе не приходит, никто не мешает — сиди и занимайся чем хочешь. Хочешь — читай, хочешь — песни пой, хочешь — в окно гляди. Одним словом, что твоей душе угодно, то и делай.

Но как он себе это ни доказывал, было ему всё равно ужасно грустно и тоскливо, что и говорить — ребята сейчас на речке или играют в футбол, а он бродит по комнате как неприкаянный. Ни к кому нельзя пойти, ни с кем нельзя поговорить. Все от него отвернулись. И всем на него, на Мишку, наплевать.

Так он сидел в печальном и горестном размышлении и смотрел в окно. А за окном всё было, как всегда. Пустая улица. Безлюдная. Тихо. Только воробьи чирикают.

Мишка сидел, сидел и стал самому себе рассказывать разные истории, которые могли бы с ним произойти.

Был бы у Мишки такой огромный зонтик, как у одной знакомой девчонки, он бы на этом зонтике летать бы мог. В сильный ветер, конечно. Идёт Мишка по улице, а тут ветер бы разыгрался. Не ветер, а ураган! Мишка зонтик раскрывает и летит себе над городом!

Потом ветер стихает, и Мишка снова спускается на землю. Идёт себе дальше, как ни в чём не бывало, вызывая зависть прохожих.

Или ещё, к примеру, другая история.

Купили бы Мишке ботинки. А ботинки на самом деле не простые, а скороходные! Шаг шагнул — и уже на другом конце города.

Другой шаг сделал — и уже в Ленинграде! Осмотрел крейсер «Аврору» — и домой!

Вот какие ботинки!

Понадобилось, допустим, для того же Саньки что-то важное добыть. Ну, скажем, Санька заболел, а нужного лекарства нет в городе.

А Мишка надел бы свои ботинки.

Шагнул раз.

Шагнул другой.

Прибыл в Москву.

Зашёл бы в главную аптеку. Купил бы для Саньки лекарство и назад!..

Сидел так Мишка, выдумывал всякие истории. И становилось ему всё больше и больше тоскливо. И от нечего делать он вышел на улицу и стал ходить взад и вперед возле дома.

Тут его и увидел Пашка.

— Чего это ты ходишь? — спросил Пашка.

— Да так, гуляю, — сказал Мишка.

— Ходи, ходи, — с издевкой сказал Пашка, — а ребята в футбол гоняют! Хорошо!

— А я ничего и не говорю, — сказал Мишка.

— А ты чего ж не гоняешь? — спросил Пашка.

— Да так, — сказал Мишка. — Просто я гуляю…

— Я ведь тебя знаю, — сказал Пашка. — Ты вот так ходишь, а потом возьмёшь и выкинешь что-нибудь такое — не такое.

— А чего не такое?

— Да вот — не такое. Ты всё не такое делаешь.

Про историю с «космонавтами» он почему-то ничего не сказал.

Мишка походил ещё немного возле дома. Стало ему совсем грустно. И он поплёлся домой.

Делать было нечего, и делать ничего не хотелось. Жара!

Мишка сидел на балконе и читал «Похитителей бриллиантов». Иногда он осторожно высовывал голову и поглядывал низ. А во дворе нетерпеливо вышагивал Санька, он явно кого-то ожидал. Случайно они встретились взглядами, и Мишка тотчас сделал вид, что целиком поглощён чтением, а сам подумал: а вдруг Санька ожидает его? Вдруг он им зачем-нибудь нужен? А что, всё возможно! Конечно, первый Санька с ним ни за что не заговорит — ему гордость не позволит, но кто мешает Мишке с ним заговорить? Только так надо это сделать, чтобы не уронить своего достоинства.

И Мишка решился.

— Саньк, — позвал он.

— Ну что тебе? — спросил Санька.

— Чего ты тут делаешь?

— А что хочу, то и делаю! Ясно? — Вид у Саньки был крайне смущённый.

— Как божий день, — ответил Мишка и уткнулся в книгу.

Как ни странно, Мишка не ошибся, что Санька пришел мириться с ним. И уже который день выжидает удобного случая после того, как Генка рассказал о стойком поведении Мишки на «допросе» у Анжуйского. Но просто так, ни с того ни с сего, Санька помириться с Мишкой не мог, нужен был какой-то предлог. А то ведь что получается: сначала Мишку разогнали, а теперь сразу на попятный?! Выходит, он, Санька, не хозяин своему слову?!

Больше Мишка не задавал Саньке никаких вопросов — бесполезно, всё равно ничего не скажет. Раз Санька зуб на него имеет — пощады не жди. Санька шутить не любит. Он и сам никогда не шутит и другим шутить не даёт. Такой вот — зануда!

В это время из подъезда показался Витька. Он гордо катил перед собой новенький велосипед.

— Чего ты там возился? — сердито сказал Санька и снова взглянул на Мишку.

— Да бабка все… Говорит, не смей ездить, а то ещё расшибёшься. Еле уговорил. А то совсем пускать не хотела…

— Мы с тобой о чём договаривались? — оборвал его Санька.

— Помню, не забыл, — важно сказал Витька. — Обещал научить кататься — значит, научу.

Он подвёл велосипед, и Санька взобрался на сиденье.

— Ох, и тяжёлый ты! — сказал Витька, с трудом удерживая велосипед.

— Не надорвёшься! — ответил Санька и неуверенно нажал на педали.

Велосипед мотало из стороны в сторону. Витька шёл сбоку, поддерживая за багажник. А Санька всё быстрей-быстрей крутил педалями, и Витька невольно отстал.

Санька испуганно оглянулся, вскрикнул: «Ну, где же ты?!» — и с грохотом рухнул на землю.

— Машину поломаешь! — взвился Витька и стал внимательно осматривать велосипед: нет ли каких повреждений.

К счастью, их не оказалось.

— Собственник, — обиделся Санька. — Я себе чуть ногу не сломал.

— Ты сломаешь! — сказал Витька и похлопал по шине — Я катался, хоть бы что, а ты только сел, как уже подкачать надо.

Санька усмехнулся. Он уже было снова хотел сесть на велосипед, но тут во двор вразвалочку вошёл Вовка Сидоров.

— Гля! Велик! — радостно сказал он. — Прекрасно! Значит, покатаемся…. Я вроде первый?

— Первый, первый, — проворчал Санька. — Я тут с шести утра торчу. — И снова глянул на Мишку.

Мишка терялся в догадках: «Чего это он на меня посматривает! Хвалится, наверно. Подумаешь, велосипед!..»

Тем временем Вовка, нарушив живую очередь, с неожиданной прытью вскочил на велосипед и помчался по двору. Он ехал и орал во всё горло:

Мы едем, едем, едем В далёкие края.

Хорошие соседи,

Чудесные друзья.

И как Санька и Витька за ним ни гонялись, Вовка и не думал останавливаться. Сделав несколько кругов по двору, он выскочил на улицу и гонял где-то больше часу. Вернулся он только тогда, когда уже был не в силах двигать ногами. Он отдал велосипед и бессильно повалился на траву.

— Немного отдохну, — сказал он, — а там — всё сначала!

— Он отдохнёт! — разозлился Санька. — Только сунься! — Вгорячах он даже забыл, что пришёл сюда ради Мишки, а не ради велосипеда.

— Да ты не очень того… — неуверенно сказал Витька. — Надо ж и другим покататься.

— А я чего? — лениво ответил Вовка. — Катайтесь. Что мне, жаль?

Но до хозяина очередь так и не дошла: сначала учился ездить Санька, потом его сменил отдохнувший Вовка, а затем набежали мальчишки, и Витька только глазами моргал, глядя, как очередной «укротитель» носится по двору…

Затем все сгрудились вокруг Саньки.

Мишка с интересом смотрел на ребят. Судя по всему, речь шла о нём — время от времени то один, то другой оборачивался в Мишкину сторону. Санька и Вовка что-то горячо доказывали ребятам, и те, по всему видно, были чем-то здорово поражены. Витька, так тот даже громко воскликнул: «Не может быть!»

— Мишк, — вдруг позвал Санька, — спускайся сюда, разговор есть.

— Ещё чего! — засмеялся Мишка, с опаской поглядывая на ребят.

— Ну, сиди, сиди! — вскипел Санька, оскорблённый в самых лучших намерениях. — Ещё пожалеешь!

Все осуждающе смотрели на Мишку.

— Не хочет, не надо, — сказал Вовка. — Кланяться не будем.

Мишка считал, что здесь какой-то подвох. К сожалению, он даже не предполагал, что ребята наконец-то сами убедились в том, что он не проболтался Анжуйскому. Не знал Мишка и то, что ребята собирались его — так уж и быть — насовсем простить, разумеется, предупредив в последний раз: ведь как-никак, а вина у него всё-таки была — тогда на школьном собрании накуролесил, да и про космонавтов насочинял.

И снова все принялись кататься на велосипеде.

— Теперь я на очереди, — печально говорил Витька.

— Погоди, погоди, — отвечали ему, — ты уже ездил.

— Да я не ездил! — чуть не плакал он.

— Как не ездил? А что же ты делал, когда нас тут не было?

Витька приуныл, но всё-таки теплилась у него маленькая надежда, что, когда все нагоняются и окончательно выдохнутся, ему удастся завладеть своим велосипедом и хоть немного покататься.

Но тут случилось такое, что окончательно доконало Витьку. Едва очередной гонщик слез с велосипеда и прислонил его к стенке дома, как из подъезда внезапно выскочил Мишка, вскочил в седло и помчался, не разбирая дороги.

Первым пришёл в себя Витька.

— Ах, ты так! — закричал он. Но Мишка невозмутимо носился взад и вперёд по двору, словно велосипед был не чей-нибудь, а его собственный.

— Стой! Стой! — кричал Витька, бегая за Мишкой. — Отдай!

— Заходи сбоку! — крикнул Вовка, не двигаясь с места. — Загоняй его в угол!

— Мишка, подожди! Поговорим, — засуетился Санька.

Но Мишка ещё сильнее нажал на педали, затрезвонил звонком и, развернувшись, помчался к дому. Соскочил у своего подъезда и, толкнув велосипед навстречу Витьке, захлопнул за собой дверь.

— Нет, так дальше продолжаться не может, — горестно сказал Витька, осматривая велосипед.

— Хочешь, чтоб и тебе бойкот объявили? — пригрозил кто-то из мальчишек.

— Витька, соглашайся! — закричал с балкона Мишка. — Лучше со мной вдвоём гонять, чем с такой оравой. Они тебе его за неделю уработают.

Витька жалобно взглянул на него. В глубине души предложение Мишки показалось ему заманчивым. Но соглашаться было нельзя. Того и гляди от компании отлучат. Это делалось быстро!

Он постоял в раздумье, а потом, чтоб никому не было обидно, запер велосипед в сарай до лучших времен.

Так в этот день и не состоялось примирение Мишки с ребятами.

Верно сказал Пашка — голова у Мишки работала. Не такой Мишка человек, чтобы сидеть сложа руки.

В конце концов он придумал, как найти выход из безвыходного положения и помириться с ребятами.

Утром на следующий день он увидел, что по улице ходят какие-то дядьки с теодолитом.

Мишка остановился и стал смотреть.

Один дядька взял полосатую рейку и отошёл на почтительное расстояние. А другой наводил теодолит и рассерженно кричал:

— Петя, что это доска у вас в руках прыгает?

— И ничего она не прыгает, — степенно отвечал бородатый Петя, — а вовсе прямо на земле стоит…

— Не спорьте, пожалуйста! А лучше ровнее держите!

— А я что делаю, — недовольно пробурчал бородатый Петя.

Мишка набрался смелости и спросил у того, который глядел в теодолит:

— Дяденька, а чего это вы делаете?

Тот ничего не ответил.

А бородатый Петя сердито сказал:

— Не видишь, что ли? Практика.

— А может, у нас улицу асфальтировать будут?

— Может. Всё может быть. Отойди, не мешай.

— Ага, — сказал Мишка и потихоньку отошёл в сторону, чтобы чего не вышло.

Бородатый Петя и другой дядька повозились с теодолитом ещё с полчаса и ушли. И не успели они ещё скрыться из виду, как у Мишки родился план.

Он побежал в сарай, вытащил из-под кучи старого тряпья и сношенных башмаков древнюю тачку, бросил в неё лопату и двинулся на улицу.

На улице уже никого не было.

Но Мишку это не смутило.

«Ничего, — подумал он, — сейчас Витька появится… Он всегда в это время в магазин за хлебом ходит».

И точно. Калитка отворилась, и на улицу вприпрыжку выскочил Витька. Он увидел Мишку и тут же остановился.

А Мишка начал спокойно срезать лопатой здоровенные лопухи, которыми заросла вся улица, и швырять их в тачку.

Когда она наполнилась, Мишка покатил её на пустырь. Искоса он поглядел на Витьку. Тот внимательно смотрел на него. Громко сопя и делая вид, как нелегко даётся ему эта полезная работа, Мишка снова с грохотом повёз мимо Витьки тачку, наполненную лопухами.

Свалив лопухи, Мишка отправился обратно. А сам всё думал: ушёл Витька или нет. Но Витька, как стойкий оловянный солдатик, упорно стоял на том же месте. И уходить, по всей видимости, он даже и не думал — настолько его заинтересовало, для чего, почему и зачем Мишка решил расчищать улицу.

А Мишка, по-прежнему не обращая внимания на Витьку, поставил тачку и опять взялся за лопату.

Он сровнял бугор и снова повёз тачку на пустырь.

И снова Витька изумлённо проводил его глазами.

Когда Мишка возвращался назад, Витька не выдержал:

— Мишк, а Мишк! Чего ты делаешь?

Мишка окинул его презрительным взглядом и опять взялся за лопату.

— Мишк, — умоляюще позвал Витька, — ты что, оглох?

— С врагами я не разговариваю, — мрачно сказал Мишка.

— Да какой же я враг, — сказал Витька, изнывая от любопытства.

— Все вы там заодно, — буркнул Мишка и отвернулся.

— Да что ты! Я ж всегда за тебя был!

Видно, урок «с космонавтами» прошёл для него даром. Уж такой он был, Витька, «любознательный».

— За меня… — хмыкнул Мишка, — откуда я знаю, может, ты подосланный.

— Я не подосланный, — надулся Витька. — Я сам. Вот хочешь, честное пионерское дам?

— Не надо, — примирительно сказал Мишка, — Я тебе верю.

— Значит, скажешь? — просиял Витька.

— А стоит ли… — неохотно сказал Мишка.

Витька подошел поближе и осторожно спросил:

— Ну?

— Не могу, — вздохнул Мишка.

— Мы же с тобой друзья, — сказал Витька. После того как ребята собирались помириться с Мишкой, трусоватый Витька ничем не рисковал, называя его другом.

— Всё равно не могу, — сказал Мишка.

— Что, тебе сказать жалко? — канючил Витька.

— Жалко не жалко, а не могу.

— Да почему же?

— А вдруг ты всем разболтаешь!

— Я??? Могила!

Мишка сделал вид, что задумался, и наморщил лоб.

— Смотри, — сказал он. — Но только — никому.

— Склеп! — опять заверил Витька.

— А не проболтаешься?

— Ни-ни-ни, — замахал руками Витька.

Мишка поломался ещё немного и, понизив голос, спросил:

— Видал, тут два инженера улицу измеряли?

— Видал, — ответил Витька.

— Так вот, они сказали, что по нашей улице автобус будет ходить. Вот я и решил расчищать. А то жди-дожидайся!

— Автобус… Вот это да! — только и мог сказать Витька. — А можно… я с тобой расчищать буду? — Он даже дыхание затаил: вдруг Мишка не согласится?

Мишка оценивающе посмотрел на него.

— Так и быть, — важно сказал он. — Беру тебя в свою команду… А сейчас — всё. Пойду отдохну… А ты гляди не проговорись!

— Понял, — подтвердил Витька.

Но не успел Мишка отойти на несколько шагов, как Витька заорал ему вдогонку:

— Мишка! А когда мы начнём?

Мишка мрачно подошёл к Витьке.

— Ну, чего раскричался, — сказал он. — Об этом шёпотом говорить надо. Через час.

Ясно?

— Так точно, — ответил Витька и щёлкнул пятками.

Не успел Мишка скрыться из виду, как Витька помчался к Саньке.

Препятствие невозможно было обойти, Герцог Анжуйский перегородил пол-улицы. И если бы мальчишки расчистили оставшуюся половину, то это ничего бы не дало. В такую щель не то что автобус — простая телега навряд ли проедет.

Мальчишки заскучали.

Даже у Саньки руки опустились.

— А что, это его земля? — зашумели мальчишки. — Это ж улица! А улица — она общая!

— Вы это Герцогу попробуйте сказать, — отмахнулся Санька. — Не затем он загораживал, чтоб разгораживать.

Генка никогда не осуждал вслух своего дядю, но и не хвалил. Одним словом, держал нейтралитет.

Но теперь, видя, как расстроены ребята, Генка вмешался:

— А может, всё-таки поговорить с ним? Кто знает, может, чего и выйдет. Он тоже ведь человек и понимать должен. Вы же не только для себя это затеяли, а для всех! И для него тоже!

— Предлагаю послать к нему парламентеров, — тут же предложил Витька.

— А кто к нему пойдёт? — усмехнулся Вовка Сидоров. — Ты?

— Ну, я, — буркнул Витька, — ну, ты… ну, Мишка… ну, Санька… А Генка будет при нас как переводчик. Мы его первым запустим.

Все поспешно закричали: «Давай, идите!» Каждый боялся, что и его назовут.

И хочешь не хочешь, а парламентёрам пришлось отправиться к Герцогу. Позади всех плёлся Вовка Сидоров. Он то и дело оглядывался назад, на стоящих вдали ребят, словно ожидал от них хоть какой-нибудь поддержки. Но ребята стояли молча. И лица у них были очень серьёзные.

Возле колючей проволоки парламентёры остановились и стали совещаться.

— Всем нам сразу идти не стоит, — сказал Вовка. — Пусть лучше Генка сначала разведает обстановку… А потом и мы туда двинем.

— Правильно, — торопливо подхватил Витька. — И Саньку с ним послать!

— Я не согласен, — сказал Санька. — Нам нужно войти всем вместе!

Один только Мишка молчал. Он был железно уверен, что Герцог сразу их разгонит — и вместе, и по одному.

Споры приняли угрожающий характер. Теперь Санька, Витька и Вовка орали во всё горло, чтобы перекричать друг друга и доказать свою правоту.

Вдруг чей-то бас прервал, как сирена, споры парламентёров. Это был сам Герцог Анжуйский. Он стоял на крыльце и надрывался:

— Геннадий! Геннадий!

Парламентёры дружно попятились.

— Генка, — гаркнул Анжуйский, — я тебя зову или не тебя! А ну иди домой, нечего тебе с хулиганами околачиваться!

— Понимаете… — заикнулся было Генка.

— Я все понимаю, — возмущённо крикнул Герцог Анжуйский. — Домой!

— Да нет же. Ребята с вами поговорить хотят, — в отчаянии сказал Генка.

— Ах, поговорить, — иронически протянул Герцог. — А о чём мне с ними разговаривать!

— Мы просим вас разгородить улицу! — решительно заявил Санька.

— Что такое? — сказал тот. — У вас свои дома есть? Есть. Вот идите и играйте возле них.

— Мы жаловаться будем! — неуверенно сказал Вовка.

— Я вот твоей мамаше так нажалуюсь, — пообещал Герцог, — дорогу сюда забудешь. А ну, идите отсюда!

И парламентёры, подчиняясь грубой силе, удалились.

На поле битвы остался один-разъединственный Генка.

Герцог Анжуйский подскочил к нему, схватил за рукав и потянул в дом.

— Старших слушаться надо. А ты… Посидишь часок в чулане — подумаешь. Может, умнее станешь.

Заперев Генку в чулане, Герцог сделал вид, что уходит. Он громко затопал сапогами, а сам приник ухом к двери и прислушался.

Но всё было тихо. Пленник не подавал никаких признаков жизни.

Герцог подождал немного, послушал и не выдержал.

— Ну, чего ты молчишь? — крикнул он. — Чего ты затаился?

Генка ему не ответил.

«А вдруг что не так? — испуганно подумал Герцог. — Вдруг в его дурацкую голову какие нехорошие мысли полезут? Мать-то, он говорил, никогда его не наказывала».

Герцог поспешно распахнул дверь.

Генка, как ни в чём не бывало, сидел на полу и читал какую-то книгу.

— Та-ак, — рассвирепел Герцог, — я там за него волнуюсь, а он книжки читает! Герцог отобрал у Генки книгу и, полный благородного негодования, удалился. Генка остался один.

И от нечего делать стал разглядывать банки, стоящие на полках. На каждой из них аккуратно была наклеена этикетка и рукой Герцога написано:

«Вишня 1961 г.»

«Малина 1962 г.»

«Клубника 1963 г.»

«Райские яблочки 1964 г.»

И так далее.

И тому подобное.

Генка облизнулся — уж очень ему захотелось попробовать райских яблочек урожая 1964 года.

«Мне терять нечего, — уговаривал себя Генка. — Я ведь и так уже наказан».

Но легче было сказать всё это самому себе, чем открыть банку с райскими яблочками.

Генка подходил к ней, как к удаву. А как подходят к удаву — известно всем, даже кроликам.

И вот, поминутно оглядываясь на дверь, Генка стал открывать банку. Ему показалось, что он открывал её целый час. Он даже вспотел от страха.

Наконец крышка снята.

Вот они, райские яблочки! Так и просятся в рот!

Генка осторожно, двумя пальцами, поймал яблочко, оглядел его со всех сторон и проглотил. Он даже зажмурился от удовольствия. Что и говорить — райские яблочки вполне отвечали своему названию.

Когда в банке показалось дно, Генке стало совсем скучно. Он с тоской посмотрел на узкое оконце, напоминающее форточку. Хоть и открывается, а не вылезешь.

В это мгновение чей-то голос осторожно позвал:

— Генка!

— Кто это? — удивился Генка, подбегая к окну.

— Это я. — Под окном, у самой стены, стоял Мишка.

— Ты чего? — торопливо спросил Генка.

— Проведать тебя пришёл… Ребята велели передать, что мы про тебя не забыли.

— Хорошо тебе так говорить, — грустно сказал Генка, — а я тут, как тюремщик, сижу. Скучно.

— Ну уж? — не поверил Мишка. — Если б меня посадили, я бы не скучал.

И он стал с увлечением рассказывать об узниках знаменитого замка Иф, Шлиссельбургской крепости, монастыря в Соловках, Бастилии и Лабиринта на острове Крит. Узники, если верить Мишке, историческим хроникам и учебнику «История СССР», на которые он ссылался, старались убить время по-разному. Одни рыли длиннющие подкопы из камеры в камеру, другие изучали иностранные языки, третьи разводили тюльпаны, а четвёртые дрессировали блох и мышей.

Но всё это Генке не подходило: пока подкоп гвоздём выроешь— тебя уже выпустят; иностранный язык тоже ни к чему — в пятом классе его уже проходят, тюльпанов здесь нет — одно варенье, а блох и мышей с огнём не сыщешь — если они и были, то Герцог их всех перевёл порошком ДДТ и другими ядами.

Правда, оставалось ещё одно. Брат Людовика XIV, заточённый в темнице, если верить Мишке, развлекался тем, что, пообедав, вышвыривал на волю алюминиевую посуду, предварительно нацарапав на ней всякие призывы и лозунги.

А посуда в чулане имелась.

— Вот и действуй. Всё будет веселее, — сказал Мишка и исчез.

В уголке скромно стоял помятый походный котелок.

Недолго думая, Генка, внутренне содрогаясь от страха, выдрал гвоздь из стены и, нацарапав на днище: «Долой Герцога Анжуйского!» — вышвырнул котелок в окно.

Тут же к котелку подскочил Пират и куда-то его унёс.

Это Генку только подзадорило. Осмелев, он снял со стены потемневший от сырости бронзовый подносик. И вскоре он с надписью «Да здравствует свобода!» разделил участь котелка. Его тоже унёс Пират.

Больше выкидывать было нечего, и Генка опять приуныл. Но долго ему расстраиваться не пришлось, потому что загремел замок и на пороге показался Герцог Анжуйский:

— Посуду переводишь! Ты что — «Железная маска»! У нас это не пройдёт!

И не успел Генка хоть что-то пролепетать в своё оправдание, как Герцог захлопнул дверь.

Затем опять приходил Мишка и о чём-то горячо переговаривался с «узником». Потом Мишка ушёл, и, просидев ещё минут двадцать, Генка неожиданно закричал:

— Дядя, я тут штуку одну нашёл!

— Какую ещё штуку? — спросил Герцог и снова вошёл в чулан.

— Да вот бумага… А на ней что-то написано…

— Ну-ка, дай я взгляну, — сказал Герцог.

Генка протянул ему смятую пожелтевшую бумажку, на которой выцветшими чернилами было написано: «Отъмерь десять шаговъ отъ вяза на югъ, поверъни налево. Копай въглубь и въширь, пока не упрешься. Бабушъка. 5 X. 1916 года».

Герцог равнодушно посмотрел на записку.

— Где ты это взял? — спросил он.

— А тут вот, — ответил Генка и стукнул ногой по щербатой стене.

На полу лежала раскрошившаяся штукатурка, а в стене темнела квадратная выемка.

Видно, здесь кто-то давным-давно устроил тайник.

— Ерунда, — усмехнулся Герцог и смял записку, — тут до меня одна бабуся жила, я у неё этот дом и приобрёл… Ну, старуха была немного… — и он покрутил пальцем у виска. — Так что мало ли какая ей могла прийти блажь в голову. А ты, верно, в клад поверил?

— А как же! — взволнованно сказал Генка. — Тут же ясно написано: «Отмерь и копай».

Герцог так и прыснул.

— Ну и чудак же ты, братец! Кто в наши дни клады находит? У себя в деревне ты хоть когда-нибудь клад находил?

— Не-е, — растерялся Генка.

— Вот и я тоже, — сказал Герцог и подтолкнул Генку к двери. — Иди погуляй, а то засиделся ты тут. Я ведь не по злобе тебя наказал, а так, для порядка.

— А как же записка? Может, всё там правда? — настаивал Генка.

— Чушь какая-то! — Герцог бросил бумажку в угол. Ты прямо как маленький совсем. Идём, идём, чайком с клубничкой побалуемся.

И как Генка ни доказывал, что надо искать неведомые сокровища, Герцог только смеялся. И верно, какие могут быть клады в наше время? Почти все сокровища давным-давно найдены и сданы в музей. И Генка, печально вздохнув, видимо, поверил доводам дяди, и они тихо и спокойно сели пить чай с клубникой.

Поздно ночью Герцог проснулся от надоедливой мысли: а вдруг всё это правда? Вдруг клад действительно существует?..

Мысль была настолько нелепа, что Герцог чертыхнулся, обозвал себя сумасшедшим и повернулся на другой бок. Но заснуть он уже не мог. И как он себя ни уговаривал, как ни доказывал самому себе, что всё это ерунда, клад уже всецело захватил его воображение. И хотя он прекрасно понимал, что не может тут быть никаких кладов, потому что старуха, бывшая хозяйка этого дома, жила очень скромно и даже бедно, и дом по этой причине продала и переехала к дочери, дурацкое «а вдруг там и впрямь что-нибудь есть» упрямо и назойливо лезло в голову.

«Чертовщина какая-то!» — подумал Герцог и слез с кровати. Он походил по комнате, пытаясь успокоиться, потом накинул на плечи одеяло и вышел на крыльцо.

Ночь была темней тёмного. Единственный фонарь находился далеко в конце улицы, и его слабый свет не доставал до двора. Да и луна спряталась, как по заказу. Словом, ночь была что надо, самая подходящая ночь для поисков клада.

Герцог постоял, подумал и успокоился: надо ж, глупость какая — клад!.. Посмеиваясь, он вернулся в комнату, снова улёгся, полежал, закрыв глаза, стараясь вызвать сон, и внезапно вскочил.

«Нет, надо все-таки поискать! — решил он. — Пусть там ничего нет. Он даже в этом уверен, но поискать надо. Всё равно не успокоишься, пока сам не убедишься, что всё это чепуха».

Он быстро оделся и тихонько, чтобы не разбудить Генку, прошёл в чулан.

Бумажка лежала на том же месте, куда он её бросил, — в углу. Он зажёг свет и ещё раз прочитал записку. Текст был дурацкий, глупее не придумаешь, но, пожалуй, именно это заставило Герцога по-новому взглянуть на всё: кто его знает!

Герцог взял фонарь, разыскал лопату и вышел на улицу. У старого вяза, неподалеку от изгороди из колючей проволоки, Герцог остановился.

«Так… От правого угла дома ровно десять шагов. Если бабкиных — десять, то моих — семь».

Отмерив нужное расстояние, он зажёг фонарь и поставил на землю, чтобы свет падал как раз туда, где надо было рыть. А рыть надо было прямо под столбом, от которого тянулась колючая проволока.

«Ну и дела были б, — усмехнулся Герцог, вонзив лопату в землю, — если бы тот работяга, который мне рыл ямы для столбов, наткнулся на клад, если он только существовал!..»

Траншея становилась шире и глубже, а клада всё не было.

Часа через полтора Герцог погрузился в неё по пояс, а через два — над землёй торчала только его макушка. Потом и она исчезла — Герцог зарылся в землю. Только ожесточённо скрипела лопата да взлетала над ямой глина. Сначала рухнул один столб от загородки, потом второй — и пошло!.. Анжуйский зарылся так глубоко, что из ямы вообще не доносилось ни звука.

Видимо, и под землей Анжуйский неплохо ориентировался. К двенадцати ночи он наткнулся на бревенчатую стену.

Тайник! Герцог даже похолодел от волнения, когда поддел одно из бревен ломиком. Бревно с треском подалось и в лепёшку раздавило фонарь.

Герцог оказался в кромешной темноте. Из отверстия тянуло могильным холодом и плесенью. Анжуйский осторожно просунул голову и замер: глубоко внизу сияла луна и мерцали звезды. Он ошалело глянул вверх — и там было небо, луна и звезды. А между двумя лунами был натянут толстый черный канат.

— Боже… — прошептал Герцог. — Где я?

— Где я? — глухо ответило эхо.

Герцог испуганно рванулся и неожиданно с криком полетел вниз — прямо на луну.

На рассвете, когда Генка подошёл к колодцу, чтобы набрать воды и умыться, он так и остолбенел. Глубоко внизу, вцепившись в канат, сидел на бадье Герцог Анжуйский. Целую ночь он пытался выбраться, но безуспешно, а позвать на помощь не решался — засмеют.

— Не узнаешь, что ли? — буркнул Герцог. — Давай тащи.

Пятый «Б» долго потом рыдал от смеха, узнав о случившемся… Но дело от этого не продвинулось ни на шаг. И хитроумная затея с запиской, которую сочинили всем классом, а потом на чистой странице, вырванной из старинной книги, принадлежавшей родителям Вовки Сидорова, писали слабо разведенными чернилами и держали бумагу над огнём, чтобы она пожелтела ещё больше, и Мишка проник во владения Анжуйского и передал записку Генке, чтобы тот подсунул её при удобном случае своему дяде, — эта великолепная затея не помогла избавиться от загородки.

В тот же день Герцог поставил столбы на прежнее место. Больше он ни разу не пытался разыскивать клад, потому что тот работяга, который когда-то копал ямы под столбы, проехал как-то по их улице на новеньком мотоцикле. А ведь мотоцикл денег стоит!

Ранним утром к дому герцога Анжуйского подошли два человека. Один был длинный и в берете. Другой — маленький и лысый. Они держали в руках киносъёмочные камеры.

Киношники были встречены озверелым лаем Пирата. Спустя некоторое время из дома показался заспанный Герцог.

— Вам кого? — спросил он.

— Вас, — ответил длинный.

— Как это меня? — удивился Герцог Анжуйский. — А кто вы такие?

— Из Москвы, — важно сказал маленький. А длинный уточнил:

— Научпоп.

— Какой «поп»? — растерялся Анжуйский.

— Киностудия научно-популярных фильмов, — разъяснил длинный. — Может, слышали?

— Ну, как же, — сказал Герцог. — А я тут при чём?

— Что ж тут непонятного, — сказал длинный. — Вчера мы сюда приехали, искали разные сюжеты о вашем городе. Ну, нам подсказали, что вы садовод-мичуринец. И мы хотим всё это отобразить… если вы, конечно, разрешите.

Герцог заулыбался:

— Это, конечно, можно.

Но тут ему в голову пришла другая мысль, и он задумался.

— А может, вы ещё откуда? — осторожно спросил он. Маленький попытался опять что-то сказать. Но длинный перебил его.

— Что вы, — сказал он, — как можно…

— Ну, что ж, — сказал Герцог, — если так, проходите. Сейчас я Пирата на цепь посажу.

Он посадил на цепь собаку и отворил калитку. Киношники вошли во двор.

— Так с чего ж мы начнём? — сказал Герцог.

— Ну, начнём, как всегда, с рассказов. Вы расскажите о себе: кто вы, что вы… А я запишу. Давно ли вы сад посадили, давно ли дом построили?

— Ну, что ж, — сказал Герцог, — записывайте. Я — пенсионер. Бывший военнослужащий… Этот дом я не строил. Этот дом я приобрёл у одной женщины сразу после войны. Дом старый, как видите. Я его отремонтировал. Всё своими руками. И садик я, между прочим, сам посадил. Ну, садик небольшой… Вот… Ну, хороший садик. Аккуратный.

Они поговорили так некоторое время, а потом пошли в глубину двора, и Герцог стал позировать на фоне яблонь и вишен.

А киношники наводили на него камеры и командовали:

— Правее! Левее! Сюда станьте! Снимите шляпу! Наденьте шляпу! Скажите что-нибудь!

Герцог позировал с удовольствием. Не каждый раз такое случается, чтобы тебя в кино снимали. И когда всё было закончено, он спросил:

— Ну, а когда же я себя увижу? И в какой программе?

— Увидите, — сказал длинный. — Всему своё время. Как номер выпустим, так и увидите.

Потом киношники попрощались и ушли, и Герцог долго смотрел им вслед.

После того как киношники из «Научпопа» засняли на плёнку Анжуйского, он заметно переменился. Забросил все развлечения: телевизор, преферанс — и все силы бросил на сад.

— Скоро опять приедут, — важно говорил он соседям. — Так что всюду надо ажур навести, чтобы всё было чин-чинарём. Я уже и навоз выписал — четыре тонны. А здесь, — и он показывал на участок у колючей проволоки, — я вторую лесозащитную полосу подыму.

Понятно, что 5-й «Б» эти грандиозные планы покорения природы мало радовали. Ребята совсем скисли. Как сказал Генка: «С Герцогом воевать — это тебе не фокусы показывать!»

Один только Мишка хранил бодрость духа.

— Придётся это дело бросить, — весело сказал он. — Чего на рожон лезть? Герцог теперь сила!

— Не паникуй, — вскипел Санька.

— Я не паникую, — сразу струхнул Мишка. — Я рассуждаю. И взвешиваю.

Ребята «рассуждали и взвешивали» целых два дня, а на третий день Витька решительно заявил:

— Так и свихнуться недолго. Надо идти в милицию.

— Куда, куда? — опешил Мишка. Он испугался и подумал: а может, рассказать им всё, но тут же отогнал эту мысль — страшно, да и поздно, пожалуй!

А Вовка Сидоров ехидно сказал Витьке:

— Тебе что, ночевать дома надоело?

Витька разволновался и стал кричать, что у него там друг работает, что этот друг за него в огонь и в воду, и что стоит ему только обо всём рассказать, как он тут же наведёт полный порядок.

— Ну, раз у тебя там друг, — порешили все, — иди и сам говори.

И Витька пошёл. А чтобы он не свернул в другую сторону, 5-й «Б» сопровождал его до самых дверей милиции. Ребята облепили окна, а Витька несмело постучался к дежурному.

— Войдите!

Как и в тот раз, когда Ерошкин «забрал» Витьку, в отделении дежурил старшина Симаков. Он недовольно поглядел на Витьку и спрятал в стол книгу «Петровка, 38».

— Ну, чего тебе? — спросил Симаков.

— Мне нужен товарищ Ерошкин.

— Хватился. Ушёл от нас твой товарищ Ерошкин. Он в этом году образование закончил, — не без зависти сказал Симаков. — Школой-интернатом заведовать будет.

— Тогда до свидания, — погрустнел Витька.

— Иди, иди, — согласился Симаков, а потом вдруг спросил: — Чего это вы всю улицу распахали?

И Витька всё ему и выложил: как, что и почему.

— Всё это ерунда, — сказал Симаков. — Лучше бы сады сажали. Вот ты кой на кого жалуешься, а к нему, я слышал, твой Ерошкин корреспондентов из кино направил. В кино не всякого снимают!

Витька медленно вышел на улицу, и все сразу поняли, что ничего не вышло. И ребята уныло поплелись на речку. И молчали, потому что уж очень расстроились.

Даже Мишка, который заварил всю эту кашу и должен был бы радоваться, что ему не придется её расхлебывать, тоже расстроился — никогда-никогда синий автобус не пойдёт по их улице. Он уже постепенно начинал верить в свою выдумку.

С некоторых пор Герцог Анжуйский зачастил в кино. Он всё ждал, когда его покажут, и однажды это случилось…

Как всегда, Анжуйский пришёл в «Спартак» на последний сеанс — это было удобно, потому что на последних сеансах показывали большую кинопрограмму: тут тебе и картина, и «Новости дня», и мультяшка, и сатирический киносборник «Репей», и главное — научно-популярные фильмы.

Сначала пустили новый выпуск «Репья». Глядя на проворовавшихся торговых работников, Герцог громко хохотал, толкал соседей локтями и восклицал:

— Правильно! Так их! Будут знать!

Затем на экране возникло название следующего сюжета: «Садов таинственная сень».

— Ну, сейчас они кому-то врежут! — радостно сказал Герцог соседям и в предвкушении нового занимательного зрелища подался вперёд.

Под звуки джаза в небе закружил вертолёт, с которого кинооператоры дали панораму какого-то неимоверно большущего фруктового сада, а диктор многозначительно сообщил:

— Не правда ли, красиво? Какой порядок! Какая аккуратность! Вы скажете — сверху всё прекрасно. Но уверяем вас, что и вблизи это выглядит не менее великолепно!

Во весь экран появилась колючая проволока. Яростно залаяла собака…

И тут Герцог, к своему ужасу, увидел на экране самого себя.

Вот он идёт по саду, вот он становится в позу. Вот он что- то говорит.

А голос диктора вещал:

— Вот человек, который огородил пол-улицы колючей проволокой. Вот его владения. Вот он сам. Вот он рассказывает…

Дальше Герцог ничего не слышал. Спотыкаясь, чуть не падая, он выскочил из кинотеатра и побежал домой. Он весь дрожал.

Так обмануть! Снимали его как хорошего человека, а показали…

Он прибежал домой и разбудил Генку.

— Ну, Генка, расскажи, чего там обо мне болтают.

— Ничего, — зевая, ответил Генка. — А что о вас болтать-то могут?

— Ну, вот… последние новости…

— А какие последние новости? — сказал Генка. — Я ничего не знаю…

— Брось хитрить, малый, — сказал Герцог. — Небось знаешь чего-нибудь. Про «Репей», наверно, слыхал?

— Да так, — сказал Генка, — отдельные слухи доходили.

— Ну и чего?

— Говорят, что отберут у вас участок…

— Как отберут?!

— Да я не знаю, — смутился Генка. — Просто слухи такие ходят. — Ему почему-то стало жалко дядю.

Герцог ничего не сказал. Он только посмотрел Генке в глаза, и тому стало как-то не по себе от этого взгляда. Потом Герцог постелил постель и лёг спать. Он долго не мог уснуть. И всё ворочался с боку на бок. А когда заснул, приснилось, что приехали на машине киношники и стали вертеть проклятыми аппаратами. И он стрекотал ужасно.

Рано утром к дому Анжуйского подошли мальчишки. И… изумлённо переглянулись.

Колючая загородка исчезла. Столбы и деревья, тополи и клены, порубленные на куски, аккуратно были сложены в поленницу у завалинки. И «запретный» участок стал таким чистым и гладким, словно по нему прошлись огромным утюгом.

На завалинке сидел Анжуйский. Он смотрел в землю.

— Ну, вот, — пробормотал Герцог, — как вы хотели, так я и сделал…

Мальчишки молчали, да и что тут скажешь…

— А вы хоть одно деревце посадили когда? — И Герцог ушёл, не оглядываясь и не дожидаясь ответа.

Мальчишки по-прежнему стояли молча. Хоть и победили они, но какая это победа… Да, они поступали справедливо: по какому такому праву Герцог захватил полдороги? А если так каждый поступать будет! И так их улица вся в высоченных заборах, да ещё каждый житель персонально под своим окошком огораживает палисадник разнокалиберным штакетником, врезает в него калитку и вешает на неё замок!

Но деревья… Тут Герцог был прав.

Ребята ещё никогда и нигде не посадили ни одного деревца. А у Герцога была целая аллея, пусть даже и за колючей проволокой! Деревья раньше бросали на улицу прохладную тень, на них ожесточенно галдели воробьи, и так приятно было бежать мимо на речку…

Одно только утешало ребят — автобус. Рано или поздно, а пришлось бы срубить. Мишка стоял в сторонке от ребят и переживал. Как им объяснить, что никакого автобуса не будет и что всё это он выдумал? А ведь он уже давно, каждый день собирался сказать, но никак не мог решиться. А пока он набирался смелости и откладывал признание на «потом», случилось так, что сейчас нельзя уже ничего исправить. Нет, молчать нельзя. Пусть поздно, но надо сказать. А там будь, что будет.

И дело не в том, что ребята сами вскоре узнают. Мишка понял, что если не признаться, то это будет просто подлостью.

Прибежали с лопатами Зинка и Эхо Наоборот, сегодня утром приехавшие из лагеря. Они с восхищением глядели на «строителей дороги» и нетерпеливо спрашивали, где им начинать.

Постепенно все оживились, и Санька начал разбивать ребят на бригады.

Мишка медленно подошёл, набрался духу и, зажмурив глаза, словно ныряя в воду, сказал:

— Не будет никакого автобуса.

Все мгновенно повернулись к нему.

— Ты что, шутишь? — спросил Санька.

— Не шучу. — Губы у Мишки задрожали. — Не будет никакого автобуса. Просто, я всё выдумал.

— Да мы тебя!.. — закричали мальчишки, угрожающе надвигаясь на него.

Мишка даже не шевельнулся. Ему было всё равно, что с ним будет. И если бы его сейчас поколотили, он бы принял это как должное.

Но Зинка решительно встала перед мальчишками.

— А ну, назад! — крикнула она. — Нечестно это — все на одного!

Мальчишки недовольно загудели, но остановились.

— А ты. — сказала она, — ты уходи отсюда.

Никто из ребят даже не взглянул на Мишку и не попытался его остановить, когда он тяжело пошёл по улице.

Сегодня уезжает Генка.

Ещё с утра он собрал свой чемоданчик и попрощался с Герцогом.

— Привет матери, — равнодушно и устало сказал Герцог.

— Спасибо, — ответил Генка, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— Не за что, — сказал Герцог. И снова повторил: — Привет матери передавай. Не серчай, коли что. Всякое бывает.

Генка кивнул и вышел на улицу.

Ребята уже ждали его.

Все, кроме Мишки.

— Ну, пока, — сказал им Генка. — Мне идти надо.

— Мы тебя проводим, — сказали ребята.

И они пошли.

И вдруг из-за поворота выполз голубой автобус!

Он приостановился на мгновение, а потом медленно и нерешительно поехал по улице навстречу ребятам.

Они остановились, потрясённые неожиданным зрелищем!

Автобус приближался. И уже можно было прочитать на табличке над передним стеклом надпись: «Приветное (через Ольховку)».

— Генка, это ж твой автобус! Дяденька, стойте, стойте!

Шофёр затормозил и высунулся из кабины.

— Чего раскричались?

— А тут у нас пассажир, — сказала Зинка, указывая на Генку, — ему тоже в Ольховку надо.

— Ну, считай, что тебе повезло, пассажир, — сказал шофёр. — Я по этой улице впервые еду. И сам не понимаю, почему мы объезжали чёрт те где. А тут напрямую — и до Ольховки рукой подать. Ближе на пять километров.

И он открыл двери.

Генка вспрыгнул на подножку и, обернувшись, посмотрел на ребят.

И Генке стало грустно, потому что он сейчас уедет, а когда снова увидится с ребятами — никому не известно.

А Витька подскочил к автобусу, пожал Генке руку и торопливо выпалил:

— Генк, ты к нам приезжай на следующее лето. Мы ж теперь ближе на пять километров!

— Ладно, — улыбнулся Генка.

Он уселся на сиденье. Поставил рядом свой чемоданчик и стал смотреть в окно на ребят.

— Ну, поехали, — сказал шофёр.

Автобус ехал по улице. Мелькали знакомые дома. И Генка вдруг вспомнил о Мишке.

Автобус ехал всё дальше и дальше. И всего какая-то одна зима отделяла Генку от следующего лета.