Вильям Блай родился в английском городе Плимуте в 1754 году. Почти вся его жизнь связана с морем: в шестнадцатилетнем возрасте он взошел на борт корабля и в течение нескольких десятилетий оставался моряком — сначала матросом в британском военном флоте, а в двадцать два года стал штурманом на корабле у прославленного мореплавателя и открывателя новых земель капитана Джеймса Кука.

Во время совместных путешествий Блай работал под его руководством над составлением подробных морских карт южной части Тихого океана. Эти карты приобрели впоследствии мировую известность и помогли в дальнейших исследованиях. Тогда же на острове Отаите, известном позднее под названием Таити, они открыли незнакомое до той поры растение — хлебное дерево.

Снова служба на британском флоте, после чего Блай становится капитаном военного судна и отправляется на Таити, чтобы доставить оттуда хлебные деревья на острова Вест-Индии. Его корабль назывался «Баунти».

Во время плавания на нем вспыхнул бунт, и капитана Блая вместе с восемнадцатью моряками высадили в шлюпку посреди океана. Обреченные на смерть, они совершили удивительное путешествие длиной в 3000 миль и в конце концов вернулись живыми в Англию, где Вильям Блай опубликовал свои записи и воспоминания об этом мятеже и его последствиях.

Не он один пытался рассказать о случившемся — были и другие версии, в которых капитан Блай предстает как жестокий и безжалостный негодяй и авторы требуют суда над ним. Суд состоялся, военно-морской трибунал вынес оправдательный приговор, а самого Блая повысили в должности и поручили возглавить повторную экспедицию на остров Таити.

Длительное время он вел нелегкую жизнь военного моряка, а впоследствии был назначен на должность губернатора. Умер он в своем загородном доме под Лондоном в возрасте шестидесяти трех лет.

Еще будучи мальчишкой, живя в английском городе Плимуте, я мечтал стать моряком. Нет, не просто моряком, а капитаном! Капитан Блай, капитан Вильям Блай! А? Совсем неплохо!.. Хочу, чтоб в один прекрасный день люди заговорили обо мне как о величайшем мореплавателе!

Он мечтает стать моряком.

И вот моя детская мечта воплотилась в жизнь — в шестнадцать лет я стал моряком и продолжаю им быть по сию пору. Хотите знать, каким я взошел на борт корабля? Симпатичный смышленый юноша, с острым взглядом и крепкой жизненной хваткой, который вскоре одолел морскую науку и должен был вот-вот сделаться отличным мореплавателем.

На дворе стоял 1771 год, Англия была по-прежнему владычицей морей, крупнейшей и сильнейшей морской державой в мире. Её корабли бороздили океанские просторы от Северной Америки до Индии.

Однако жизнь на британском военном флоте была нелегка: дисциплина поддерживалась твердая, даже, можно сказать, свирепая. И на то были свои причины. Какие? Дело в том, что команды кораблей состояли в основном из скрывающихся от закона преступников, из бродяг, которых подбирали на улицах специальные отряды вербовщиков, — словом, из отбросов общества, и справиться с ними было не так-то просто: нужен глаз да глаз — ежеминутное наблюдение, наказание за малейшую провинность; нужно было все время держать их в узде, загружать работой. Работы на корабле хватало, и она была нелегкой. А пища бывала часто протухшей, пресной, воды недостаточно, овощей и фруктов давали мало. Вернее, начинали придерживать и экономить с самого начала плавания, чтобы дотянуть до конца и было чем предотвратить самую распространенную и опасную болезнь у моряков, уходящих надолго в море, — цингу, от которой люди слабели, у них размягчались и кровоточили десны и шла кровь из носа.

Нелегкая это работа — быть моряком.

Но несмотря ни на что я привык к этой трудной и опасной жизни, даже полюбил ее, с удовольствием учился морскому делу и вскоре мог уже неплохо ориентироваться по солнцу и звездам и вести корабль, обходя мели и подводные рифы.

Вот он — штурман.

Мне было двадцать два, когда один из самых известных и уважаемых морских командиров того времени капитан Джеймс Кук изволил выбрать меня своим штурманом, отправляясь в последнее — третье — плавание к островам в южной части Тихого океана. Много лет спустя события, случившиеся со мной в этих же краях, изменят всю мою жизнь, но пока я был по горло занят новым для меня делом и о будущем не слишком задумывался, потому что уже чувствовал себя счастливым.

Да, я ведь был не кем-нибудь, а штурманом — одним из главных на корабле, который назывался «Решительный» и плыл под командованием самого капитана Кука! И я отвечал за правильный курс корабля, за его безопасность — представляете? Для этого я должен был хорошо знать направление всех ветров и течений, свободно разбираться в оснастке судна — в тросах, цепях, стропах, парусах, что было очень нелегко, зато чрезвычайно интересно для меня.

Конечно, без помощи самого Кука я бы не справился со своей работой; он готовил меня к ней еще на суше и продолжал руководить мною на борту корабля. Многие часы проводили мы над морскими картами и судовыми журналами, сверяя их данные с нашими собственными наблюдениями, и все это время наш корабль и другой, следующий за ним под командованием капитана Кларка, продолжали плыть по разным океанам, мимо берегов Канады и северо-западной оконечности Америки…

Капитан Кук назвал этот островок моим именем.

Шел третий год нашего путешествия. Мы были первыми, кто сумел нанести на карту размеры Северной Америки с запада на восток — 4000 миль!

Вскоре мы бросили якорь возле одного из Сандвичевых островов (они же — Гавайские), чтобы пополнить запасы пищи и произвести ремонт обоих кораблей. На пути к стоянке мы проплыли мимо скалистого островка, не нанесенного на карты, и капитан Кук, указав на него пальцем, произнес:

— Отныне он будет называться «Шляпа Блая» в твою честь, Вильям…

Ожесточенный бой в Северном море.

На исходе третьего года плавания там же, на Гавайях, случилось ужасное несчастье: мой добрый друг и наставник, наш смелый капитан был убит туземцами, которые вообразили, что он какое-то божество и должен умереть, чтобы вернуться на небо. Этой же участи они собирались подвергнуть других моряков, высадившихся с ним на берег. Мне пришлось принять команду на себя, мы с боем пробились к нашим шлюпкам и вернулись на корабль. Капитана Кука заменил капитан Кларк. Плавание продолжалось.

К берегам Англии мы вернулись, проведя в море более четырех лет, и застали нашу страну в состоянии войны почти со всеми на свете — с ее американскими колониями, с Францией, Испанией и Голландией. Меня назначили штурманом на фрегат — трехмачтовый военный корабль, и почти сразу мы вступили в ожесточенный бой в Северном море, а двумя месяцами позже мне присвоили звание лейтенанта.

Но тут война окончилась, на военных кораблях делать стало почти нечего, и, чтобы прокормить семью, я согласился принять команду над торговым судном, отправляющимся в южные моря, на остров Таити, по следам первого путешествия капитана Кука, чтобы наладить оттуда торговлю плодами хлебного дерева.

У них хлеб — вот какой!

Чтобы все лучше поняли, что они такое, приведу запись самого Кука: «Эти плоды растут на больших деревьях, у которых очень длинные, до полутора футов, листья овальной формы и темно-зеленого цвета. А сами плоды величиной с детскую голову и свисают с ветвей дерева, как яблоки с яблони. Туземцы срывают их, когда они еще крепкие, неразмягченные, и пекут в печи, пока не почернеют. Потом срезают темную корку, и под ней оказывается белая мягкая масса, похожая на булку нашего хлеба…»

Один известный ученый-натуралист, сэр Джозеф Бенкс, который раньше плавал вместе с Куком и бывал на Таити, рекомендовал меня в командиры корабля, путь которого должен был пройти до этого острова, а оттуда с грузом ростков и плодов хлебного дерева — к островам Вест-Индии, для чего понадобится обогнуть крайнюю точку Южной Америки, мыс Горн.

Корабль, который был выбран для этого долгого и опасного путешествия, носил название «Баунти», и я полюбил его с первого взгляда. Снова перед моими глазами явились картины рассвета и заката на море, вновь услышал я шелест ветра, плеск волн, увидел на берегу смуглых людей, диковинные растения…

Перед вами — «Баунти».

Я взошел на палубу «Баунти» в хорошем расположении духа, полный радостных мыслей. Но, Боже, как страшно все закончилось!..

Вильяма Блая назначают капитаном «Баунти».

Меня назначил командиром корабля «Баунти» сам лорд Адмирал, и произошло это 16 августа 1787 года. В этот день он пожал мне руку и пожелал счастливого пути.

Что представлял из себя мой корабль? Небольшой — длина палубы девятнадцать футов. Построен всего три года назад, но перед нашим путешествием переоборудован заново: ведь много места под палубой нужно было оставить для ценного груза — ростков хлебного дерева и самих деревьев. Поэтому помещений для команды поубавилось, они стали меньше, теснее. Я надеялся, это не вызовет чрезмерного недовольства матросов: в нашем длительном плавании нам, как никогда, были необходимы сплоченность и мирное настроение. Иначе все пойдет вразброд, что особенно опасно, когда судно в открытом море, да еще в почти неисследованной части планеты.

Так все-таки какие изменения произошли на корабле? Расскажу вкратце: в большом кубрике на корме, где размещались матросы, были сейчас сделаны каюты для комендора (артиллериста), для врача, писаря, для двух специалистов-ботаников Нельсона и Брауна, они будут заниматься нашим главным грузом — хлебными деревьями; для работников на кухне, а также для различных кладовок. Главную же каюту в центре судна превратили в настоящую оранжерею — теплицу с двумя большими окнами в стенах для свежего воздуха. На пол было уложено дополнительное деревянное покрытие со многими рядами дырок, в которые предполагалось вставлять горшочки с ростками хлебных деревьев. Крышу кубрика обили листовым свинцом, в полу сделали отверстия, куда будут стекать после полива растений остатки воды и по трубам направляться в стоящие внизу бочки, откуда воду можно будет снова брать для полива.

Большую каюту превратили в теплицу.

У меня была тесная каюта для отдыха по одну сторону бывшего кубрика, а по другую находились такие же помещения с подвесными койками для моих помощников и для команды. Запертый шкаф с орудием стоял в малом кубрике, ключи от него — у штурмана в каюте напротив моей. Я подробно пишу обо всем, так как в том, что вскоре произойдет, это будет играть определенную роль.

Наш корабль мог вместить двести тонн груза, на нем был запас еды на полтора года, а также всяческие безделушки, чтобы торговать с туземцами. По распоряжению английского правительства — такое значение, видимо, придавали нашему плаванию — нам был выдан специальный хронометр, недавно изобретенный, который не должен был выйти из строя ни от сильной качки, ни от других капризов погоды.

Погрузка продовольствия на целых полтора года.

Чтобы корабли лучше держались на воде, в них положено загружать так называемый балласт — обычно это были различные железные чушки и болванки, уложенные в бочки или в ящики. Для нашего корабля вес его определили в 45 тонн. Однако я велел уменьшить его больше чем на половину, так как считал, что многие несчастья на море, особенно при сильных штормах, происходят именно от перегрузки. У нас, полагал я, груза и так достаточно — провизия, инструменты, оружие. А на обратном пути будут не только горшочки с ростками, но и сами хлебные деревья с корнями, обвязанными мешками, куда мы еще насыплем земли.

И теперь совсем немного о том, какие распоряжения я получил и каким маршрутом предстояло следовать нашей экспедиции.

Загружают балласт.

В первый же погожий день декабря мы должны были отплыть в море с якорной стоянки Спитхед в районе Портсмута и, выйдя из пролива Ла-Манш в Атлантический океан, взять курс на южную оконечность Южной Америки — мыс Горн, обогнуть его и плыть на северо-запад к островам Товарищества в южной части Тихого океана, среди которых и находится остров Таити. Там я должен буду купить (выменять) у туземцев побольше хлебных деревьев — сколько смогу увезти, а также рассаду в горшочках. С этим грузом следует отправиться дальше на запад, к Австралии, войти в Индийский океан, обогнуть южную оконечность Африки, мыс Доброй Надежды и, войдя снова в Атлантический океан, плыть на северо-запад к островам Вест-Индии. Там у меня примут ценный груз — хлебные деревья, которые и начнут с нашей помощью выращивать в этой части земного шара, после чего нам останется возвратиться домой в Англию и заслужить всеобщую благодарность.

Ботаники Нельсон и Браун.

Вильям Блай все записывает в судовой журнал.

Каждый капитан корабля ведет судовой журнал, в котором делает ежедневные записи. Что именно? Отмечает долготу, широту, какие дуют ветры, какие в море течения, а также описывает решительно все, что случается каждый Божий день на корабле и вокруг. Все эти сведения часто помогают другим капитанам, которые следуют теми же маршрутами.

Вы можете сказать, что в плавании, особенно в длительном, все дни похожи один на другой, но это будет неверно. Поверьте мне, каждая минута нашей морской жизни отличается от предыдущей или последующей, и все они полны событий, происшествий и неожиданностей — таких, что подробно описать просто невозможно. Во всяком случае, я не берусь. А потому для этого моего рассказа выбрал более приемлемый и простой для меня способ — познакомить вас с отрывками из моего судового журнала. Конечно, время от времени я стану добавлять какие-то подробности, описания, посторонние сведения. Как у настоящих писателей. Но все-таки я никакой не писатель — так что не взыщите…

Итак, воскресным утром 23 декабря 1787 года мы снялись с якоря и с попутным восточным ветром отправились в путь. Отплытие чуть было не ознаменовалось несчастным случаем: в середине дня один из матросов, который не то убирал, не то скатывал главный парус, внезапно сорвался с реи. Я услыхал крик и, взглянув наверх, увидел, что он падает. К счастью, пролетев половину расстояния до палубы, на которой его ждала неминуемая смерть, он сумел каким-то чудом зацепиться за поперечный трос и был спасен. Я вздохнул с облегчением — первый день плавания не был омрачен.

Матрос чуть не упал с реи.

К вечеру ветер усилился, начался шторм. Он длился два дня, но, слава Богу, к 25-му утих, и мы спокойно встретили Рождество. Однако на следующий день шторм налетел с востока и нанес нам некоторый урон: сорвал цепи с нескольких пивных бочек, закрепленных на корме, и их смыло в море. Та же участь грозила шлюпкам, и с большим трудом мы сумели отвоевать их у шторма. Но от другого несчастья уберечься не смогли: вода проникла туда, где хранился хлеб, и большая его часть намокла и стала несъедобна.

5-е января 1788 года. Вдали видны контуры Тенерифе, самого крупного из Канарских островов, расположенных на северо-западе от африканского материка. Сам остров тонет в туманной дымке, но одна из вершин, напоминающая конскую голову, хорошо видна.

Пивные бочки укатились в море.

Мы встали на якорь в бухте, и я послал на берег одного из своих помощников, Кристиана, с заданием испросить разрешение у губернатора острова на то, чтобы мы во время стоянки произвели кое-какой ремонт после обрушившихся на нас штормов и пополнили запасы продуктов. Разрешение было дано.

Кристиан, с которым я уже дважды выходил в плавание, весьма хороший моряк, несмотря на свою молодость, и многое, что знает и умеет, могу это сказать без ложной скромности, перенял от меня. Я часто приглашаю его разделить со мной обед или ужин, что уже должно свидетельствовать о моем добром отношении к нему. Однако порою мне приходится распекать его за недисциплинированность и чрезмерную заносчивость и ставить на место в присутствии других моряков, что ему, естественно, приходится не по вкусу. Но ведь молодых надо учить, не правда ли?

Капитан Блай распекает своего помощника Кристиана.

На Тенерифе мы запаслись фруктами, овощами, мясом, домашней птицей, вином и 10-го января снялись с якоря. Все члены команды были в добром здравии и хорошем настроении.

Чтобы ускорить наше прибытие к месту назначения, я решил проделать путь до острова Таити без захода в другие порты с целью пополнения запасов, а потому приказал сократить на одну треть хлебный паек, что, конечно, не всем понравилось, но зато раздал рыболовные снасти, и умельцы могли восполнить некоторую нехватку хлеба выловленной ими рыбой.

Запасы воды мы пополняли, когда шел дождь: натягивали над палубой большой тент, а оттуда переливали дождевую воду в бочки. После сильных дождей набиралось до нескольких сотен галлонов[1].

Сушат корабль и свои вещи.

Но после дождливых дней все быстро покрывалось плесенью, и мы сушили судно, а также свою одежду, разводя небольшие костры, зажигая факелы и обрызгивая некоторые его части уксусом, чтобы не заводился грибок. В общем, работы все время хватало…

26-е февраля, вторник. Мы поставили новые паруса и произвели еще кое-какие работы, готовясь к погодным изменениям в высоких широтах. Сейчас находимся на расстоянии примерно 100 морских лиг[2], или 300 миль, от берегов Бразилии.

2-е марта, воскресенье. После утренней молитвы я вручил Кристиану письменный приказ о назначении его моим заместителем.

Матрос Квинтел получил двадцать четыре удара плетью.

Понижается температура воздуха, становится заметно холоднее. Мы все меняем одежду на более теплую. Я принял решение наказать одного из матросов, Мэттью Квинтела, за вызывающе наглое поведение: совсем распустил язык, негодяй! Вот и получит двадцать четыре удара плетью. Возможно, это чересчур — ведь уже от пяти-шести ударов вся спина покрывается кровью, а от двенадцати начинает слезать кожа. Но я как человек военный не могу допустить никакого, даже малейшего непослушания, да и вообще на море без железной дисциплины делать нечего. Поэтому такое наказание на корабле не представляет из себя ничего необычного или особо жестокого, все моряки это знают. Я не более безжалостен, чем любой другой капитан.

В начале апреля нам стали попадаться киты, бурые дельфины, морские черепахи, большие скумбрии. Появились птицы — альбатросы и небольшого размера голубоватые буревестники, летающие низко над водой и следующие за нашим судном. Наши матросы умудрялись ловить их на леску с крючком и наживкой, которая забрасывалась с борта корабля, но не в воду, а в небо. Птицы были тощие и от их мяса пахло рыбой.

Ловля птиц на крючок.

В апреле в этих широтах океан неспокоен, временами идет снег или по палубе стучит град, она становится скользкой и приходится то и дело окатывать ее водой с помощью насосов.

Мною овладело серьезное беспокойство, когда я понял бесполезность и даже опасность попыток достичь цели, то есть острова Таити, находящегося в южной части Тихого океана, огибая мыс Горн. Погода была против нас — штормы следовали один за другим уже в течение тридцати дней, и улучшения погоды в ближайшее время не предвиделось. Поэтому я принял решение сменить курс и, сильнее отклонившись на юго-восток, плыть к южной оконечности Африки, чтобы обогнуть мыс Доброй Надежды и уже оттуда, оставив по левому борту Австралию, добраться до островов Товарищества, одним из которых был Таити.

В пять часов вечера 22-го апреля я принял это решение, записал о нем в судовом журнале и объявил команде. Все были довольны. К этому времени люди весьма измучились и устали, восемь из них были больны, но в основном все держались.

Меняют курс корабля.

Следующую остановку для отдыха, ремонта и пополнения запасов мы сделали уже на африканском берегу недалеко от Кейптауна, а через тридцать восемь дней продолжили плавание и в середине августа обогнули мыс Доброй Надежды.

Погода здесь тоже стояла далеко не благоприятная: дул сильный западный ветер, море бурлило, но зато совсем не было туманов. Вскоре ветер сменился на южный, чему сопутствовало появление большого количества альбатросов и буревестников, но стоило ему опять перемениться на северный, птицы исчезли. Шкала термометра показывала значительное потепление — на шесть-семь градусов.

Когда показались берега большого острова Тасмания, я поставил на якорь наш «Баунти» и отправился на шлюпке в поисках удобного места для стоянки.

На месте старых пней выросли молодые деревья.

Я вспомнил: здесь, в этом заливе, мы назвали его Заливом Приключений, побывали мы с моим незабвенным другом и учителем капитаном Куком. Это было одиннадцать лет назад, в январе 1777 года. Тогда здесь жило много туземцев, сейчас — места казались заброшенными. Я обратил внимание на поляну, где мы тогда срубили несколько деревьев. На месте старых пней выросли молодые деревца. Жизнь продолжалась!..

К вечеру я вернулся на борт «Баунти», а на следующий день отправил на берег команду во главе с Кристианом, приказав нарубить деревья, пригодные для того, чтобы распилить их потом на доски, потому что снова нужно было ремонтировать обшивку корабля и палубу. А еще — пополнить запасы пресной воды. Забот у нас хватало, как видите.

Перед отплытием мы по просьбе наших корабельных ботаников высадили на берегу несколько молодых фруктовых деревьев, приобретенных во время остановки в Кейптауне — яблоню, сливу, вишню, грушу, абрикос… Пускай растут и разбрасывают семена по всему острову. Может, кто-то нам скажет когда-нибудь спасибо.

Сажают фруктовые деревья на острове Тасмания.

Вторник, 2-е сентября. Безветренный день не позволяет отплыть с острова. Вечером видны отблески далеких костров — единственные приметы того, что здесь все-таки есть люди.

Среда, 3-е сентября. К середине дня подул норд-вест, мы выбрали якорь и взяли курс на Таити. Продолжаю держать команду на сокращенном пайке, советую не объедаться фруктами, не торопиться съедать все запасы сразу. Однако иные упрямцы не послушали меня, и в результате — у них появились признаки цинги: они ослабели, начали шататься зубы. Я не стал жалеть этих людей и меньше требовать от них — сами виноваты, пускай расплачиваются за свое упрямство. Даже заставлял их наравне со всеми принимать участие в нашем ежевечернем веселье — двухчасовом пении песен и плясках под звуки скрипки. И не из любви к музыке, и тем более не для того, чтобы поиздеваться над усталыми людьми, затеял я все это. И не из жестокосердия наказывал уклоняющихся от навязанного им веселья. А исключительно для того, чтобы таким хотя бы способом сохранить или подогреть бодрость духа у тех, кто почти 250 суток занят непосильной работой — в жару и в холод, под дождем и снегом, в бурю и в штиль, утром и вечером. И они, наверняка проклиная меня сквозь зубы, пели и плясали, бедняги, с искаженными от злобы лицами, а кто-то один неохотно извлекал какие-то неимоверные звуки из своей дешевой скрипки.

Отплытие с острова Тасмания.

Воскресенье, 19-е сентября. При дневном свете обнаружили справа по борту скопление небольших скалистых островов. Никаких признаков жизни на них заметно не было, даже птиц. На имеющихся у меня картах они отмечены не были: видимо, капитан Кук, проплывая здесь в свое время, не заметил их или не посчитал достойными внимания. Я нанес их на карту и дал им название нашего корабля — группа островов Баунти.

Вторник, 25-е октября. В половине восьмого утра увидели небольшой остров Майтеа, находящийся в сорока милях к юго-востоку от острова Таити, который открылся нам к шести вечера.

Они пели и плясали, бедняги…

26-го октября в шесть утра мы прибыли в пункт назначения, проплыв от берегов Англии расстояние в 27 тысяч миль и делая в среднем за одни сутки по 108 миль. Путешествие длилось восемь месяцев.

Мои матросы взбодрились. Остров встречал нас хорошей теплой погодой, густой зеленью на берегу и множеством лодок с местными жителями, выехавших приветствовать нас. Правда, сначала они спросили, кто мы — «тиос» (что означает «друзья») или нет и откуда прибыли — может, из «Претани» (что означает «Британия»).

На оба вопроса мы ответили утвердительно, и тогда они стали взбираться прямо на корабль. Вскоре их скопилось так много на палубе, что я не мог различить, где мои матросы.

И все же мы благополучно приблизились к берегу и встали на якорь.

Их приветствуют жители Таити.

Туземцы расспрашивают о капитане Куке.

Не успели мы пришвартоваться, как число гостей на судне значительно возросло. Вопросы сыпались на нас градом: о капитане Куке, о ботанике Бенксе, о других людях, которых уже знали эти радушные туземцы. Они слышали, что капитан Кук мертв, что смерть настигла его на Гавайях, но, как это произошло, им известно не было, и я не велел членам моей команды вдаваться в подробности об этом печальном происшествии и рассказывать, что его убили тамошние жители.

27-е октября. Прибыли два посланца от вождя Оту, который был знаком с капитаном Куком. У каждого туземца в руках дары: маленький поросенок и молодое хлебное деревце — знаки дружественного расположения к нам.

На берег я сошел в сопровождении другого вождя, младшего по рангу. Его имя — Поэно. (Если я в состоянии правильно его выговорить и написать.) Приятно видеть, что остров стал еще краше, чем прежде. Так мне, по крайней мере, показалось. Все, кого я встречал на пути и кто сопровождал меня, выглядели веселыми, довольными и сытыми. Хлебных деревьев стало значительно больше — их начали специально выращивать, послушавшись нашего совета.

Вождь Поэно провел меня к своей хижине, где нас встретили две женщины — его жена и сестра жены — с кусками красивой материи в руках. Этой тканью они задрапировали меня, как принято у них на острове, но сначала усадили на циновку и предложили прохладительные напитки. В таком наряде я вернулся на корабль.

Капитана Блая драпируют в красивую ткань по таитянской моде.

Позднее, в тот же день, один из жителей принес мне на корабль портрет капитана Кука, имя которого на их языке звучало как Туут. Картина была написана корабельным художником капитана одиннадцать лет назад и подарена вождю Оту с просьбой показывать ее как знак дружбы всем англичанам, приплывающим на Таити.

На следующее утро и сам Оту пожаловал на корабль. Я был немало удивлен, узнав, что сейчас он уже никакой не Оту, а имя его — Тинаа. Свое прежнее имя он, согласно давней традиции, передал старшему сыну. Таким образом, у каждого местного вождя лет за тридцать жизни имя сменяется не меньше дюжины раз.

Вождь Тинаа и капитан Блай приветствуют друг друга.

Тинаа (бывший Оту) остался таким же крупным, сильным мужчиной. Сейчас ему было уже под сорок, возраст немалый — особенно для жителей тропиков. Его сопровождала жена и большая свита помощников и слуг.

Началось вручение подарков. Я преподнес вождю топорики, разных размеров пилы, несколько подзорных труб, шлифовальные инструменты, выкрашенные в ярко-красный цвет перья для головного убора, пять рубашек. Его жену одарил бусами и ожерельями. По-моему, они остались довольны.

Потом они захотели осмотреть судно, и случилось то, чего я ожидал и немного побаивался: почти все, что видели, им хотелось получить в подарок — прямо как дети малые! В результате набралось еще примерно столько же, сколько они получили. Из подарков вождю, кажется, больше всего пришлись по душе ножницы — он тут же начал подстригать себе бороду, а его жена — подравнивать прическу.

Выйдя снова на палубу, Тинаа попросил меня произвести выстрел из корабельной пушки. Ядро упало в воду на большом расстоянии от нашего судна, что вызвало немалое удивление туземцев и громогласные крики одобрения.

Капитан Блай преподносит подарки вождю и его жене.

Ко времени обеда большинство гостей еще оставались на корабле — среди них вождь Тинаа, его многочисленные родственники и слуги, а также несколько других вождей со своими приближенными. И все с удовольствием вкушали нашу пищу, у всех был удивительно хороший аппетит! И мы, и гости ели, разумеется, сами — при помощи собственных рук, и только руки главного вождя, Тинаа, оставались свободными: его кормил специально предназначенный для этого обряда слуга — таков был еще один из местных обычаев.

Через час после обеда, который был исключительно «мужским», наступила очередь для женщин сесть за обеденный стол. Однако к некоторому моему удивлению Тинаа снова уселся и с прежним усердием поглощал пищу, совершенно забыв о недавнем достаточно обильном угощении.

Вождя Тинаа кормит один из его слуг.

Приятельские отношения между нами и смуглыми островитянами крепли прямо на глазах: почти у каждого из матросов и офицеров появился уже близкий приятель, который не отходил от него и сопровождал, куда бы тот ни пошел. Вождь Тинаа был рядом со мной почти до вечера и при этом не забывал довольно часто подходить к столу и накладывать себе что-нибудь из еды, предпочитая всему остальному ломтики жареной свинины. При этом наши корабельные запасы не очень убывали, потому что гости то и дело приносили что-то на продажу, в том числе крупных свиней, коз и различные фрукты.

Вождь Тинаа остался весьма доволен этим днем, проведенным на корабле, и только одно его огорчило: мы не привезли с собой художника, который мог бы нарисовать портреты его отца и других членов семьи.

Обмениваются товаром с туземцами.

На следующий день благодарный Тинаа, желая отплатить за гостеприимство, повел меня на то место, где много лет назад стояли наши палатки, и предложил, чтобы мы снова разбили там свой лагерь. Оттуда, продолжая путь вдоль берега под приятной тенью хлебных деревьев, мы дошли с ним до небольшой хижины — его собственной резиденции.

Тем временем ботаник Нельсон и его коллега Браун уже начали обследовать по моему распоряжению эту часть острова с целью обнаружить наиболее значительные скопления хлебных деревьев, и их старания увенчались успехом: взорам открылись целые плантации. Но говорить с местными жителями о главной нашей задаче я не хотел и запретил всей своей команде, боясь, что подобные разговоры могут привести к значительному повышению цен на эти растения. Может, и не нужно так осторожничать, но я решил на всякий случай поберечься: береженого Бог бережет. А жителям этого острова много и не надо, они и так будто в раю…

— Да, — говорил мне ботаник Нельсон, — этот остров — истинный рай! Если бы можно было целиком погрузить его на корабль и увезти в нашу туманную Англию!..

Блай приказывает туземцам покинуть судно.

29-е октября. Еще только начался рассвет, а Тинаа с женой и целой толпой сподвижников снова на борту нашего корабля, и снова мы потчуем его жареной свининой. Такое впечатление, что все жители острова перебывали у нас сегодня.

А во второй половине дня мы обнаружили пропажу многих металлических втулок, которые вставлялись в канатные петли и предохраняли их от скорого износа. Было ясно, что их украли. Это разозлило меня, и я велел всем туземцам убираться с корабля — всем, кроме их вождей, носивших головные уборы с перьями. Конечно, многие из наших незваных гостей не понимали причины моего гнева, но я был решителен и неумолим: если им спускать с рук, разворуют весь корабль!

На заходе солнца оставшиеся гости собрались уезжать, и я предложил их довезти на одной из наших больших шлюпок, что было воспринято как особая честь. Но до своего отплытия они предложили устроить состязание в скорости между нашей пятивесельной шлюпкой и туземным сдвоенным каноэ с четырьмя гребцами. И те, и другие гребли споро, во всю прыть, и тех, и других зрители поощряли громкими криками, но гребцы на шлюпке все-таки взяли верх. И тогда один из вождей закрепил на ее носовой части большой кусок яркой ткани — как флаг победителя.

Состязание в скорости между шлюпкой и каноэ.

30-е октября. Сегодня, во время недолгого путешествия с Тинаа на другую сторону острова, где я рассчитывал обнаружить еще немалое количество хлебных деревьев, я сказал — так, между прочим, — что хочу сплавать и на прочие острова. Но вождь посоветовал не делать этого…

— Потому что, — объяснил он, когда я спросил, отчего он так говорит, — потому что и у нас вы сможете получить все, что нужно. Вам ведь нужно что-то, верно? Иначе вы бы не приплыли сюда.

Вождь Тинаа не советует капитану Блаю плыть на другие острова.

Я вынужден был согласиться, что он прав.

— Мы все здесь ваши друзья, — продолжал вождь с улыбкой. — Даже те, кто осмелился стащить с вашего корабля какие-то железки… Да, мы ваши друзья, — повторил он, — и друзья вашего короля Георга. А если вы поплывете на другие острова… — Он снова улыбнулся. — У вас там украдут все, что осталось. Оставайтесь с нами.

Я поблагодарил его за добрый совет и решил перейти прямо к делу.

— Наш король Георг, — сказал я, — прислал все то, что я имел честь вам подарить. А что вы, уважаемый Тинаа, пошлете ему в ответ?

Мой собеседник долго думать не стал.

— Все, что у меня есть! — воскликнул он.

— Все не надо, — остановил его я. — Назовите хоть что-нибудь.

Концерт для капитана Блая.

Он начал перечислять: коза, поросенок, яркие ткани, циновки… И, когда упомянул о хлебном дереве, я остановил его.

— Вот, — произнес я, — хлебное дерево — как раз то самое, что хотел бы получить наш король Георг. Помнится, он говорил мне про это.

Тинаа радостно захлопал в ладоши и обещал, что загрузит наш корабль этим деревом по самую верхушку мачт. Он явно был доволен, что вопрос с подарками английскому королю разрешился так быстро и просто.

На обратном пути мы остановились возле жилища вождя, где для меня состоялся концерт: один человек играл на барабане, трое — на чем-то, напоминавшем флейту, а еще четверо пели. После концерта я раздал подарки музыкантам, а Тинаа велел принести к нам на корабль большую тушу свиньи и насыпать горку кокосов.

Во время долгой и трудной беседы с Тинаа, когда больше говорили не слова, а жесты, он очень хотел побольше узнать о стране «Притания» — сколько у нее кораблей и пушек и какие они по величине, если самые, самые большие?..

Он никак не мог поверить, что у нас есть корабли, на которых размещается по сто орудий, и, когда я попытался изобразить для него такой корабль на бумаге, сказал, что это просто гора и плыть не может. Впрочем, он все же попросил прислать хотя бы один такой на Таити, и чтобы я привез на нем побольше подарков для его семьи. Он попытался перечислить, что именно желал бы получить, и, насколько я понял, это была по преимуществу различная мебель, которую он увидел у нас на корабле, — стулья с высокой спинкой и подлокотниками и кровати. Наверное, он был по характеру очень ленивый человек и больше всего на свете любил удобно посиживать да полеживать. А что еще делать в раю?..

Навесы для хлебных деревьев.

31-е октября. Когда рассвело, я отправил своего помощника Кристиана с несколькими матросами установить на берегу брезентовые навесы в виде огромных зонтиков, под которыми будут храниться наши хлебные деревья до того, как их погрузят на корабль. Потом в присутствии Тинаа и нескольких других вождей и с их согласия я велел Кристиану отметить на земле границу, за которую жители острова не должны заходить — здесь будет территория английского королевства. Я сказал об этом вождям, и они закивали головами. Все они полагали, что хлебные деревья, которые я увезу, попадут прямо в руки короля Георга, и считали за честь сделать ему такой подарок. А я был доволен: за деревья мне, в сущности, не придется ничего платить — ни деньгами, ни каким-либо товаром. Хотя всякого рода товара уже раздарил немало…

Ноябрь того же 1788 года. Продолжаем складывать на берегу под навесами выкопанные из земли деревья, корни которых плотно обвертываем материей. Наши ботаники заготавливают рассаду. Вождь Тинаа продолжает перечислять, едва завидит меня, что еще должен ему прислать наш король Георг. К топорам, пилам, напильникам и разного рода тканям он уже прибавляет шляпы, кресла, ружья, пушки и все, что приходит в голову.

Наказание еще одного нерадивого матроса.

Сегодня у нас из большой шлюпки, пришвартованной к берегу, украли связки канатов и кое-что из оборудования. Это уже далеко не первый случай воровства, и я решил наказать моряка, кому была поручена охрана, — в назидание неизвестным ворам, а также всем членам моей команды, склонным к лени и к плохому несению службы. Несмотря на просьбы жалостливого Тинаа и других вождей, нерадивый матрос получил десять плетей.

Манекену подносят подарки.

Погода становится все более переменчивой: усилился ветер, начались дожди и грозы.

Продолжаем вовсю выкапывать деревья. Туземцы поняли, как мы это делаем, и стали помогать нам. Нельсон с помощниками создал уже целый сад из саженцев хлебного дерева. Вскоре будем пересаживать их в горшочки.

Устроили небольшое представление: у нашего судового парикмахера была с собой специальная болванка в форме человеческой головы. Он нарисовал на ней огромные глаза, рот, раскрасил щеки, нацепил парик — получилось что-то вроде удивленной женщины. Правда, без туловища. Его он соорудил из нескольких палок, которые обмотал материей. После этого мы сообщили вождям и их родственникам, что на корабле у нас объявилась женщина и они приглашаются познакомиться с ней. «Женщину» поставили на корме, гости глазели на нее, некоторые клали к ее ногам подарки.

В конце концов наш обман раскрылся, и все очень веселились, стали расспрашивать нас, какие они на самом деле, английские женщины, просили в следующий раз, когда я приплыву на остров, привезти полный корабль этих женщин.

Сад у Нельсона разрастается.

Сад у Нельсона разрастается. Чтобы заполнить все приготовленные в большой каюте отверстия и горшочки, нужно высадить ровно 252 ростка. Прибавьте к этому еще сотню взрослых деревьев, лежащих под навесами, — вот какой у нас груз.

Погода наладилась, и Тинаа позвал нас на берег моря, где будут состязания по борьбе, а также танцы. Танец назывался «хейва», участвовали в нем две девушки и четыре мужчины — все совершали множество резких телодвижений, скакали и прыгали, как настоящие акробаты. Так продолжалось довольно долго, после чего Тинаа, его жена и я наградили их всех кусками яркой материи.

Состязание борцов.

В борьбе принимало участие куда больше людей: почти каждый из молодых мужчин считал своим долгом вызвать другого или ответить на его вызов, и в кругу было так тесно, что разглядеть приемы было довольно трудно. Кроме того, между борцами то и дело вспыхивали ссоры, и жене Тинаа стоило больших усилий успокаивать разгоряченных юношей и не дать им превратить борьбу в драку.

Потом, во время обеда, мы с Тинаа поговорили о географии. Он объяснил мне, что земля наша совсем плоская и неподвижно стоит в небе, а вокруг нее ходят луна, солнце и звезды. И спросил, часто ли мы бываем на этих светилах.

Вечер закончился тем, что вожди, слыша, как часто мы, поднимая бокалы с вином, произносим «За здоровье короля Георга!», начали еще чаще произносить эти слова и опрокинули в себя столько бокалов, что с превеликим трудом поднялись на ноги.

«За здоровье короля Георга!»

Мы плыли на юго-запад, время от времени бросая якорь возле небольших островов, и тогда я посылал по несколько человек на берег, чтобы пополнить запасы продовольствия и как следует подготовиться к предстоящему долгому пути вокруг мыса Доброй Надежды, по пустынному океану, когда некуда будет зайти, чтобы достать пищу и пресную воду для людей и для множества растений, переносящих вместе с нами все тяготы путешествия.

Воду приходилось экономить больше, нежели еду, и пришлось, хочешь — не хочешь, ограничить ее потребление. Для этого я велел убрать все кружки, кроме одной, и эту одну подвесить повыше, на главной мачте. Пользоваться кружкой и набирать в нее воду для питья я разрешил только два раза в день, и ради этого каждый желающий должен был вскарабкаться за ней на мачту, а затем подвесить обратно, туда же. Разумеется, далеко не все были в восторге от моей выдумки, но зато потребление воды значительно уменьшилось. Кроме того, у разленившейся за время пребывания на Таити команды появился лишний повод потренировать ослабевшие мышцы. Любые проявления лени я не выношу, терпеть не могу лентяев! В первые дни после отплытия с Таити многие, в том числе и офицеры, недостаточно хорошо выполняли свои обязанности, и я должен был проявлять настойчивость, а порою и резкость, чтобы привести их всех в надлежащий вид — ведь нам предстояло очень долгое и трудное путешествие к берегам Англии.

27-е апреля. Плавание проходит вполне прилично, погода благоприятная, однако напряжение висит в воздухе. И я его ощущаю. Не то, которое зависит от показаний барометра, нет: оно в нас самих, это напряжение, — в том, как мы себя ведем, как разговариваем, как смотрим друг на друга. Почему? Честно говорю: не знаю. Усталость? Но ведь все неплохо отдохнули. Тяжелая работа на корабле? Но здесь бывалые моряки, они хорошо знают: море не дает никому расслабляться, иначе в полном смысле этого слова пойдешь ко дну. Быть может, я слишком строг и требователен? Но я и раньше был таким, они это тоже знают, и любой на моем месте также сурово спрашивал бы с них и наказывал, если провинятся. Так уж заведено на флоте.

Капитан Блай терпеть не мог лентяев.

Я позволяю себе довольно подробно рассуждать обо всем этом, потому что до сих пор не могу прямо и точно ответить на вопрос: отчего случилось… почему произошло все то страшное, из-за чего я и взялся за не слишком привычное для себя дело — превратить свои краткие записи в судовом журнале в то, что называется книгой… А может, я просто хочу оправдаться? Но в чем? И перед кем?.. Нет, вины за собой я не чувствую. Я был честным офицером британского флота, верным своей присяге, стране и королю.

Некоторое количество кокосов было украдено.

А неприятности продолжались — и на корабле, и на твердой суше: мелкие стычки, непослушание, случаи воровства.

Капитан Блай наорал на Кристиана.

Я упомянул о воровстве. Что ж, расскажу и об этом. Далеко не все запасы продовольствия, которым нас наделили на острове Таити, были куда-то уложены: для некоторых просто не нашлось места. Конечно, для поросят или домашней птицы были сбиты клетки, кое-что поместилось на разные полки и в шкафчики, но, к примеру, кокосовые орехи, которые мы купили или выменяли и которыми можно было, если нужно, утолить и голод, и жажду, валялись в куче прямо на корме. Я отдал распоряжение не трогать их без надобности — пускай будут нашим неприкосновенным запасом на случай крайней необходимости.

Однако я начал замечать, что количество плодов заметно убывает. Меня возмутил и сам факт воровства, и то, что кто-то из команды позволяет себе не выполнять мои приказы. Такого на корабле быть не должно. Я немедленно вызвал помощников, спросил, не они ли повинны в уменьшении запаса кокосов, и велел следить за членами команды. Мои подозрения, должен сказать, они восприняли с некоторой обидой и вообще всем своим видом давали понять, что я говорю чушь и придираюсь неизвестно к чему. Я же усматривал в их настроении признаки разболтанности, которая передается всей команде, что меня все больше беспокоило и возмущало.

И, что греха таить, вскоре я сорвал свое негодование на Кристиане. Это получилось так: я не в первый раз упомянул о краже кокосов и снова упрекнул его в том, что он вообще мало помогает мне поддерживать дисциплину на корабле, на что он чрезвычайно нагло, как мне показалось, ответил:

Кристиан начинает будить членов команды.

— Кокосы! Кокосы! Надеюсь, вы не думаете, что это я краду у вас эти дурацкие орехи?

Тут я не выдержал и, сжав кулаки, заорал:

— Да, ты, бессовестная собака! Я именно так и думаю!

После чего он резко повернулся и ушел с палубы.

Капитан Блай в плену у бунтовщиков.

Пожалуй, этот момент можно считать переломным в нашем путешествии. До этого, так или иначе, но в основном можно было считать, что все у нас идет благополучно. Теперь же наступила явная перемена к худшему. Я сказал «явная», но, скорее, она была тайная, однако я ощущал ее, хотя и подумать не мог, что на корабле назревает настоящий бунт. Ведь за мятеж на судне, особенно на военном, наказывают смертью через повешение. И никакого снисхождения быть не может! Мятежники считаются самыми закоренелыми преступниками…

В такого преступника превращался мой помощник Кристиан. По этому пути его вела ненависть. Ненависть ко мне.

Почему-то мне кажется, что первой его мыслью было уйти с корабля самому Мы находились не очень далеко от острова Тофуа, и доплыть до него на шлюпке, даже на плоту, при хорошей погоде было вполне возможно. Но Кристиан принял другое решение — возможно, именно потому, что погода была прекрасная, ночь светлая и его побег не остался бы незамеченным. Поэтому он предпочел остаться на «Баунти», а на шлюпку или на что угодно пересадить своего командира, то есть меня, и тех, кто захочет ко мне присоединиться. Скажете: дикая, жестокая мысль, и не было никакой серьезной причины приводить ее в исполнение. Я соглашусь с вами, но это ничего не изменило.

Ранним утром 28-го апреля Кристиан был на вахте. Наверное, уже раньше, в предшествующие дни, он переговорил со многими, получил согласие и вот сегодня начал действовать: обходить палубу и будить членов команды… Кто был с ним? Ну, в первую очередь, те — их было немало, — кого я подвергнул наказаниям за различные провинности. Эти парни были рады-радешеньки отомстить мне за кровавые полосы на своих спинах и другие наказания. Что ж, их отчасти тоже можно понять — иногда думаю я…

«Эта шлюпка совсем прогнила!»

Но продолжу… Я еще спал в своей тесной каюте, когда с первыми лучами солнца туда ворвались во главе с Кристианом несколько человек, среди них — главный старшина, а также помощник комендора. Они стащили меня с койки, связали за спиной руки и пригрозили немедленно убить, если я закричу или окажу сопротивление.

«Замолчи, собака, или я убью тебя!»

Я все же стал звать на помощь, но они уже успели запереть всех тех, кто не согласился принять участие в мятеже. Когда меня вывели на палубу, я увидел там еще несколько бунтовщиков — все с оружием: мушкетами, штыками, короткими абордажными саблями. Я стоял перед ними в ночной сорочке, руки были туго стянуты.

Но я не молчал, а потребовал объяснить причину совершенного надо мной насилия. В ответ Кристиан закричал:

— Придержите язык, сэр! Иначе мы убьем вас!

После этого он тут же отдал приказание боцману немедленно спустить на воду шлюпку и, когда тот заколебался, пригрозил и ему смертью. Я знал, что шлюпка давно дала течь, плавание на ней равносильно гибели, и приготовился к самому худшему. Но боцман осмелился возразить Кристиану.

— Вы сами понимаете, — сказал он ему, — плыть в ней нельзя. Она совсем прогнила.

Кристиан продолжал осыпать Блая оскорблениями.

Бунтовщики посовещались немного и решили в конце концов посадить меня и тех, кто решит отправиться со мной, не в гнилую шлюпку, а в сравнительно целый парусный баркас, хотя они не могли не знать, что, если кто-то из нас доберется чудом до Англии, британские власти не успокоятся, пока не разыщут мятежников, где бы те ни находились, и не совершат над ними казнь.

Пока готовили баркас, я продолжал убеждать мятежников одуматься, сложить оружие, и тогда мы все забудем о том, что произошло.

Но Кристиан внезапно отбросил саблю, что была у него в руке, выхватил штык у стоявшего рядом матроса, приставил к моей груди и крикнул:

— Замолчи, наконец, собака, или я убью тебя!

Погрузка еды и прочего на баркас.

Столько злобы написано было на его искаженном лице, столько ожесточения звучало в голосе, что я понял всю бесполезность увещеваний и что смерть моя близка, как никогда раньше. Тем более, что окружавшие нас моряки придвинулись еще ближе, и на их лицах ничего, кроме желания моей смерти, я не мог прочесть. В эти минуты они напоминали мне голодных, жаждущих крови зверей.

Кто-то из них уже начал выкликать имена тех, кого они считали моими сторонниками, им велели подходить к баркасу. Среди них я увидел боцмана, писаря, ботаника Нельсона, повара, комендора, парусного мастера… Еще несколько человек стояли в нерешительности.

И снова я попробовал обратиться к совести и разуму Кристиана.

— Остановись, пока не поздно! — крикнул я ему. — Ты не пират, не преступник, ты офицер британского флота. Даю тебе слово чести, Кристиан, что готов забыть то, что случилось, если ты сейчас остановишься. Подумай о своей семье, о том, какие страдания причинишь ей своим поступком.

На мгновенье мне показалось, что он одумался. Увы, я ошибся. Злобно сверкая глазами, он отвечал:

Писарь пытается спасти записи капитана Блая.

— Это вы подумайте о своих родных, капитан Блай! Если вы действительно думали бы о них, то не вели себя на корабле как последний негодяй! Не издевались над командой, не наказывали за малейшее…

Я пытался возразить, но он не дал мне сделать это.

— Молчите! — заорал он изо всех сил. — Или я вышибу вам мозги!

Боцман тоже попробовал утихомирить его, но из этого мало что вышло.

— Поздно, сэр, — сбавив наконец тон, сказал потом Кристиан. — Все эти проклятые недели и месяцы мы были как в аду, здесь, на корабле, под командованием такого зверя-капитана. Даже меня, своего помощника, он то и дело оскорблял, смешивал с грязью…

Убейте меня, если я понимал, что он хочет сказать, — обстановка на «Баунти» ничем не отличалась от того, что было на любом английском корабле: да, дисциплину я насаждал жесткую; да, пищу экономил, требовал повиновения. Но таковы общие правила службы на флоте.

Кристиан проявляет «милость».

Тем временем моряки, решившие отправиться со мной в почти безнадежное плавание, спорили с остающимися насчет того, что грузить на баркас. В конце концов мы получили канаты, парусину, полотно, двадцать восемь галлонов питьевой воды, полтораста фунтов хлеба, небольшое количество вина и рома, компас… Они отказались снабдить нас картами, астрономическими таблицами и секстаном[3], а также не отдали мне большую часть моих записей, так что почти все, что вы сейчас читаете, написано позднее, по памяти…

Пока шла погрузка на баркас, пока Кристиан отбирал, кого хочет отправить со мной, а кого оставить на корабле, мои руки оставались по-прежнему крепко связанными и сам я находился в кольце охраны из матросов, которые уже хватили не один глоток рома и были основательно пьяны. Не все матросы хотели остаться с Кристианом, однако он насильно удерживал их, не позволяя приближаться к баркасу, зато отправил туда всех моих офицеров. Писарю, который отплывал со мной, удалось все-таки унести кое-что из моих бумаг, но основную часть ему пришлось оставить на корабле под угрозой смерти… Сколько же злобы на меня накопилось в этих людях!

Под конец спор зашел, отпускать ли с нами корабельного плотника и его помощников: бунтовщики боялись, что мы, если доберемся до берега, сумеем быстро построить подходящее судно и на нем доплыть до Англии. Поэтому Кристиан после раздумья решил: пускай плотник отправляется с нами, а его помощники со всеми своими инструментами останутся на корабле. Потом он все же, в виде особой милости, кинул нам в ящик ручную пилу, топорик и несколько гвоздей. Один из бунтовщиков крикнул Кристиану, чтобы тот отобрал у нас компас, но он не стал этого делать.

Им швырнули несколько ржавых сабель.

— Капитан Блай, — обратился он ко мне, — вы видите, как все получилось. Сожалею, однако ничего изменить не могу. Если будет время и желание, подумайте обо всем — может, отыщете в случившемся немного и своей вины… Ну да ладно… Ваши спутники уже в баркасе, присоединяйтесь к ним.

Остались одни в бескрайнем морском просторе.

По его приказу мне развязали затекшие руки, и под смех и пьяные выкрики оставшихся на корабле я спустился в баркас, где было уже восемнадцать человек и место для меня нашлось с трудом, а само суденышко и так уже сидело слишком глубоко в воде.

— Дайте нам оружие, Кристиан! — крикнул я. — Мы совсем безоружны.

Это вызвало новый взрыв пьяного веселья, и нам швырнули, как подачку, несколько ржавых сабель. Еще некоторое время нас не отцепляли от корабля, но в конце концов негодяям надоело издеваться над нами, канаты были обрублены, корабль уходил, и мы оставались одни в бескрайнем просторе океана.

Положение наше кроме как отчаянным назвать было никак нельзя. Я знал, что на нескольких ближайших островах — если до них доберемся — население отнюдь не дружелюбное: они хорошо примут только тех, кто прибудет с подарками и с оружием более грозным, чем у них. У нас не было ни того, ни другого. Но главное заключалось в том, что наш баркас был очень мал, сильно перегружен и открыт всем ветрам и волнам, а пищи и воды хватало всего на несколько дней. И еще одно: более опытные моряки остались на корабле.

Пищи и воды всего на несколько дней…

Мне было о чем думать в нынешних обстоятельствах, и все же мысли то и дело возвращались к тем, кто уплывал сейчас на моем «Баунти» и откуда какое-то время доносились разрозненные крики, из которых явствовало, что они собираются снова повернуть на Таити… Что ж, может, их и в самом деле так очаровал этот остров, что они надеются тихо и мирно, в полном безделье прожить там остаток дней? Только получится ли это?..

Последнее, что мы видели перед тем, как корабль окончательно исчез с наших глаз, — с его бортов летели в воду сотни приобретенных нами хлебных деревьев.

Бунтовщики выбрасывают хлебные деревья за борт.

Слава Богу, я уже плавал в этих краях и знал, что примерно в десяти лигах отсюда находится остров Тофуа. Туда я и намеревался сейчас направиться, чтобы пополнить скудные запасы воды и продовольствия и оттуда уже плыть к тоже известному мне острову Тонгатабу, где заняться основной подготовкой для длительного перехода через океан.

На веслах к острову Тофуа.

Всю первую половину дня стояла тихая погода, плыть на веслах было не слишком тяжело. Часам к четырем подул легкий бриз, и мы смогли поднять паруса. Уже в полной темноте приблизились к острову. Однако берег оказался крутым, скалистым, и я отдал приказ всем ночевать в баркасе, а одного человека оставил дежурить на веслах, чтобы нас не унесло в открытое море из того крошечного залива, в который мы заплыли. Чтобы лучше спалось, я выдал каждому по полпинты[4] грога — смеси рома с водой.

На рассвете мы поплыли, снова на веслах, вдоль негостеприимного пустынного берега в поисках места, где можно бросить якорь и выйти из лодки, однако ничего подходящего не нашли и вынуждены были в конце концов зацепиться тросом с крючками на конце за какой-то выступ скалы, после чего с трудом выкарабкались на сушу. Сразу же я отправил несколько человек обследовать эту часть берега и постараться найти хотя бы пресную воду, и они вернулись через пару часов с несколькими литрами воды, которую набрали в расселинах скал. Ни речки, ни ручьев не обнаружили.

Питьевую воду набрали в расселинах скал.

Однако запас сил и бодрости духа у нас еще не иссяк. Мы подкрепились кусочком хлеба и глотком доброго вина и поплыли дальше вдоль берега, высматривая, где же можно пристать и чем-либо поживиться. На одной из скал мы заметили наконец заросли кокосовых пальм, и я отрядил туда нескольких смельчаков. С огромным трудом они взобрались на вершину, а потом на деревья и набрали десятка два огромных кокосовых орехов, которые мы с неменьшим трудом втянули на борт баркаса, несмотря на противодействие волн океанского прилива. Каждый из команды получил по одному ореху, который был и сытной едой, и не менее сытным питьем, и потом мы вернулись в бухту, где провели предыдущую ночь.

На следующее утро я рассчитывал выйти в море, но погода не позволила: мы остались на месте и после скудного завтрака (я с настойчивостью бывалого моряка продолжал экономить на еде и питье) почти все отправились в глубь острова, что было очень нелегко из-за его рельефа.

Втягивают плоды кокосов на баркас.

Одолеть кручи нам помогли ползучие растения: их длинные вьющиеся плети привели нас на самый верх, где мы обнаружили небольшое скопление хлебных деревьев и несколько брошенных туземных хижин. Под нами было глубокое ущелье, за которым открывался вид на дымящийся вдали вулкан, а спустившись в ущелье, мы смогли поближе подойти к его подножию, где все было покрыто застывшей лавой. Пейзаж, скажу я вам, производил удручающее впечатление: казалось, жизнь на Земле вообще прекратилась, остались одни только голые камни.

Мы поторопились уйти оттуда и вернулись на свою стоянку измученные, голодные и встревоженные всем виденным. Было ясно, что остров либо совсем необитаем, либо люди посещают его от случая к случаю, и, значит, здесь мы не сможем запастись ничем, что помогло бы в долгом и опасном путешествии, которое нам предстоит. В довершение ко всему те, кто оставались возле лодки и занялись рыбной ловлей, сообщили нам, что съедобной рыбы им не попалось, да и вообще улов жалкий.

Вдали дымился вулкан.

И все же у меня теплилась надежда, что где-то на острове должны быть люди, и потому лучше все-таки задержаться здесь и постараться их найти, чем отправиться в безбрежный океан почти не подготовленными, не зная, где и когда сможем пополнить запасы воды и пищи. Но, с другой стороны, какими окажутся люди, которых мы встретим тут, если они появятся? Не грозит ли нам в этом случае не меньшая опасность, чем свирепый шторм или голод и жажда в океане? Так что если останемся, то необходимо подумать о своей безопасности.

В одной из скал, возвышавшихся над берегом, мы обнаружили глубокую пещеру, вполне пригодную для того, чтобы укрыться, отдохнуть, поспать. Взобраться туда было нелегко — и, значит, неожиданное нападение нам не угрожало. Здесь будет главное убежище, а на баркасе оставим несколько дежурных. Так мы и сделали.

Пещера в одной из скал над берегом.

Этой ночью мы отдохнули на славу: в пещере у нас даже горел костер, мы ели горячую пищу, пили чай и потом хорошо отоспались. Я даже попытался отбросить печальные мысли о случившемся, о том, что нас ждет впереди, и уснул крепким сном…

Продолжаю несмотря ни на что свои записи. Пятница, 1-е мая. С наступлением рассвета мы опять разошлись группами по острову, и на этот раз одна из групп столкнулась с местными жителями: двумя мужчинами, женщиной и ребенком. Не знаю, каким способом они передают свои сообщения, но к полудню возле нас на берегу было около трех десятков туземцев, и, наученные, видимо, своим прежним опытом общения с белыми людьми, они принесли для продажи или обмена кувшины с водой и плоды хлебного дерева. Среди них не было вождя, однако настроены они были вполне доброжелательно и не гнушались принимать от нас в виде платы бусы и пуговицы.

Моряки из другой группы рассказали мне, что во время своего похода видели вдали обработанные поля, и это натолкнуло меня на мысль, что на острове могут быть колонисты и нужно попробовать их найти, но передвигаться при этом не по суше, что трудно и опасно, а по воде, что тоже нелегко, но все же грозит меньшими бедами. Итак, ждем подходящей погоды на море…

Идет бойкий товарообмен.

Обступившие нас туземцы были немало удивлены, что мы приплыли не на огромном корабле, а на каком-то баркасе, и жаждали узнать, где же наше судно с высоченными мачтами, пушками и большим количеством людей. Что им сказать? Что оно вот-вот прибудет сюда? У них хватит здравого смысла не поверить, хотя бы потому, что на бескрайнем просторе океана, особенно если смотреть со скал или с холмов, не видно ни одного паруса. Сказать им всю правду? На это я не решался в целях нашей безопасности и потому поведал историю о том, как судно наше перевернулось и затонуло, и что только мы чудом сумели спастись. Мой рассказ вызвал у них скорее удивление, нежели печаль, и главный их вопрос — повторяли они его много раз — был: нет ли у нас с собою гвоздей. Зачем им понадобились гвозди, понятия не имею.

Хотя торги за отсутствием у нас ходового товара шли не слишком успешно, к вечеру наши запасы возросли, и я был доволен. Хорошо было и то, что с заходом солнца туземцы ушли в мирном расположении духа и можно было рассчитывать, что утром они явятся в том же настроении и снабдят нас еще чем-нибудь полезным для путешествия.

Капитан Блай сообщает туземцам, что его корабль утонул.

Действительно, уже с утра они начали приходить к нам со стороны гор, а с моря подошли две лодки, и в них тоже было полно народу. И с той, и с другой группой прибыли вожди — один постарше, другой совсем молодой. Каждому из них я преподнес по старой рубахе и кинжалу. Они спрашивали о капитане Куке, о плававшем вместе с ним Кларке, и мы беседовали почти как старые знакомые. Обоих вождей весьма интересовало, что же случилось с моим кораблем, и это меня несколько насторожило. Помимо всего я вспомнил, может быть, и некстати, как погиб в этих краях мой добрый друг капитан Кук.

Тем временем число туземцев на берегу увеличилось, и я, кажется, начал понимать, что они задумали: вытащить наш баркас на берег! Для чего? Чтобы окончательно лишить нас возможности уплыть.

Подарки обоим вождям.

«Что же делать? — лихорадочно соображал я. — Какие у нас силы для сопротивления? Туземцев уже, наверное, больше сотни, нас всего девятнадцать. У них — короткие копья, но главное их оружие, которое почти все держат в руках, — это камни, во множестве разбросанные по берегу. А наше оружие — четыре старые сабли, две из которых валяются на дне баркаса».

«Что же делать? — продолжало стучать у меня в голове. Многие из туземцев уже приблизились вплотную к тросу, протянутому на берег от баркаса, ухватившись за который, можно вытащить его на сушу. — Медлить нельзя!..» С угрожающим криком я выхватил свою саблю из ножен и взмахнул ею. Это подействовало: туземцы отпрянули, обстановка вроде бы разрядилась. Мы даже совершили еще несколько торговых сделок с теми, кто хотел этого, а также продолжали беседовать и обмениваться улыбками. Но я был все время начеку, старался не выпускать из поля зрения вождей и успел отдать приказание своим морякам — понемногу, стараясь не вызывать подозрений, переносить на баркас решительно все, что оставалось на берегу, от которого, сказал им я, мы должны отплыть, как только зайдет солнце.

На берегу же, к нашему смятению, становилось все больше людей, они стучали камнями. Можно было спятить от одного этого стука, но я знал, что, кроме всего, он был сигналом к началу атаки.

Капитан Блай пытается отогнать туземцев.

Тем не менее я делал вид, что ничего плохого не происходит, мы еще немного поели и предложили вождям к нам присоединиться, но они отказались. После еды мы продолжили переносить продукты в баркас, внимательно следя за действиями туземцев, которых стало еще больше, и, судя по тому, что они зажгли костры, у них было твердое намерение оставаться здесь всю ночь. Когда же они собираются атаковать нас? Возможно, ближе к утру, когда нас сморит сон?

Я передал распоряжение тем, кто находился на баркасе, чтобы они подплыли как можно ближе к берегу и были готовы, если нам всем удастся сесть в него, тотчас же выйти в море.

Стук камней друг о друга — сигнал к началу атаки.

Напряженность нарастала, я это чувствовал и, как только солнце стало опускаться за горизонт, велел своим людям взять все, что еще оставалось, и, не обращая ни на кого внимания, решительно входить в воду, идти к баркасу и садиться в него.

В этот момент оба вождя обратились ко мне с одним вопросом:

— Разве вы не останетесь с нами в эту ночь на берегу?

— Нет, — ответил я резко, — спать мы должны на лодке. А утром, возможно, продолжим нашу торговлю.

Лицо старшего из вождей исказилось от ярости, и он прошипел:

«Мы убьем вас!»

— Если не останетесь на берегу, мы убьем вас!

Несмотря на эти слова и на ужас, который охватил меня, я не остановил своих людей, направлявшихся к баркасу. Но одного из них — это был наш кладовщик — я подозвал, чтобы тот находился рядом со мной. Но когда все наши уже сели в баркас и я ступил в воду, чтобы последовать за ними, кладовщик вдруг помчался обратно — к тросу, протянутому с баркаса на берег… Что он делает? Зачем? Ведь трос можно обрубить с другого конца, уже из лодки!

Меня затащили на баркас, мы все кричали, звали кладовщика, но было слишком поздно: мы стали свидетелями того, как на него набросилась толпа туземцев. Несчастного сбили с ног и принялись добивать камнями. Другие туземцы начали кидать камни в нас, третьи пытались притянуть баркас к берегу, ухватившись за трос, но мы вовремя обрубили его и сумели отплыть подальше, прежде чем град летящих камней причинил нам более серьезные повреждения, нежели рубцы и ссадины.

Однако на этом наши злоключения не кончились: туземцы не оставили мысли разделаться с нами. За что? Чем мы их оскорбили?.. Времени на размышления не было: они уже садились в свои каноэ, я насчитал двенадцать лодок, некоторые из них нагружены камнями. Судя по всему, в их планы входило окружить нас и заставить вернуться к берегу.

Капитана Блая втаскивают в баркас. На берегу туземцы убивают кладовщика.

Господи, неужели нас всех ожидает участь несчастного кладовщика или бедного капитана Кука?..

Мы уже сидели на веслах и отчаянно работали ими, тьма над морем сгущалась — что было нам на пользу. Но каменные снаряды продолжали лететь в нас, туземные лодки были достаточно скороходными, а их гребцы распалены погоней и ненавистью. Защищаться нам было нечем — разве что возвращать им камни, попадавшие к нам на борт. Но мы не обладали такой ловкостью в обращении с этим видом оружия. Не могли мы держать первенства и в скорости, что грозило пленом и неминуемой гибелью. Нет, увеличить скорость все-таки можно! Просто баркас перегружен людьми и всем прочим. Правда, на одного человека уже стало меньше — мир его несчастной душе… Остальные, слава Богу, пока еще живы, и нужно сделать так, чтобы остались живыми! И значит, необходимо избавляться от лишнего груза… Но что считать лишним?

Все эти мысли мелькали у меня в голове, а между тем туземные лодки уже нагоняли нас. Что же выбросить за борт?.. Что?..

Капитан Блай выбрасывает за борт предметы одежды.

В полном отчаянии я схватил первое, что попало под руку: это была брошенная в беспорядке наша верхняя одежда — тяжелые матросские куртки, штаны…

Наверное, вы думаете, что после этого баркас птицею понесся по волнам? Этого, к сожалению, не произошло, но чудо все равно свершилось: туземцы, все как один, замедлили ход своих каноэ и принялись подбирать выброшенные мною вещи. Казалось даже, мы сумели вырваться вперед, и, что главное, на море опустилась почти полная тьма — внезапно, как это бывает в южных странах. И в этой тьме мы с огромным облегчением разглядели, что наши преследователи повернули обратно.

Теперь можно было обменяться сожалениями по проводу судьбы Джона Нортона, так звали погибшего кладовщика. Он был довольно молод и плавал со мной всего второй раз. И он был славный парень…

Туземцы подбирают выброшенную в море одежду.

Что касается нападения туземцев, то однажды я уже пережил нечто подобное — нас тоже было очень мало, а их много, и случилось это вскоре после гибели капитана Кука. Как вы понимаете, тогда я тоже выжил, хотя отделался некоторым испугом. Однако ни тогда, ни сейчас я не понимал причины их враждебности. Это с одной стороны. А с другой — меня и тогда, и сейчас удивляла легкость и быстрота, с которыми они оставляли намерение разделаться с нами и переключались на совсем другое. Например, на ловлю и разглядывание наших курток и штанов. Сущие дети, прямо-таки!..

Еще день назад я намеревался плыть к острову Тонгатабу, но после того, что сегодня произошло, опасался столкнуться там с еще одним не слишком дружеским приемом. Даже если для нашей жизни не будет угрозы, тамошние жители вполне могут отобрать у нас баркас и лишить тем самым последней надежды на возвращение в Англию.

Я поделился своими сомнениями с командой, и все меня заверили, что хотят одного — вернуться домой, и ради этого готовы на любые лишения. Что ж, я думал так же. Я сказал им, что в таком случае нам нужно держать курс на большой остров Новая Голландия. Еще его называют Австралия. А на севере от него есть другой остров — Тимор, на котором, насколько мне известно, расположены голландские поселения. Если доберемся туда, нас снабдят всем, что нужно для благополучного возвращения в Англию.

Ставят паруса и держат курс на Новую Голландию.

Так я говорил своим товарищам по несчастью, сам не очень веря, что такое осуществимо. Но надеясь на это.

Долго искать место для стоянки не пришлось. Мы бросили якорь в тихом заливе, недалеко от пологого песчаного берега, и, выйдя на сушу, сразу принялись осматриваться и выискивать признаки присутствия человека. Мы увидели следы от нескольких костров, горевших, видимо, достаточно давно, однако ничего такого, что утвердило бы в мысли, что ночевка на берегу будет безопасной.

Сбор устриц.

Но, конечно, в первую очередь всем нам хотелось найти что-нибудь, годное для еды. Мы обнаружили поблизости устричную отмель, однако из-за наступившей темноты отложили основной сбор ракушек до утра. А пока надо было решать, как провести эту ночь. Я посчитал разумным разделиться на две группы, одна из которых ночует на берегу, другая — на борту баркаса. И поскольку, как известно, утро вечера мудренее, дальнейшие наши действия будем определять завтра на рассвете. Тогда же постараемся зажечь костер, для чего надо не только найти топливо, но и добыть огонь. Как в доисторические времена.

29-е, пятница.

Капитан Блай разжигает костер.

Ночь прошла спокойно. Никто из местных жителей, которые здесь наверняка есть, так и не появился, и я послал несколько человек на разведку — тех, кому легче передвигаться после всего перенесенного нами. Остальные приводили в порядок судно — чтобы оно было в полной готовности на случай, если — не дай Бог! — придется спешно отплывать.

Ушедшие вдоль берега вернулись в хорошем расположении духа, хотя ничего, кроме устриц и свежей воды, не раздобыли и никого не встретили. А я занялся разжиганием костра, для чего переворошил все вещи, находившиеся на баркасе, и нашел-таки, к своей радости, завалившийся среди других вещей плотно закрытый ящичек, в котором были трут, огниво и кремень. Теперь высечь огонь я мог в любое время. Что и сделал, а для растопки использовал сухие водоросли, валявшиеся на берегу. Когда же принесли с баркаса медную кастрюлю и остатки свинины, которую я уже боялся использовать в сыром виде, мы, перемешав ее с хлебом, сделали такую тушенку, что пальчики оближешь.

Горячая пища разморила нас, и люди повалились там, где сидели, но я не дал им заснуть на послеполуденном солнце, боясь, что некоторые уже не проснутся — их хватит солнечный удар, — а велел отправиться в тень, и они, с неохотой и ворчанием, подчинились.

Короткий сон в тени деревьев.

После крепкого и благодатного сна всех потянуло размяться. Мы разбрелись в разные стороны, однако не теряя друг друга из вида, и вскоре обнаружили неподалеку лощину, поросшую густой блестящей травой, что говорило о том, что тут близко река или подземные воды. Немного покопавшись в земле, мы добрались до воды, и у нас появился свой собственный колодец.

Обнаружили мы и свежие следы каких-то животных; Нельсон согласился со мной, что это, скорее всего, кенгуру. Те самые, которые, по мнению зоологов, водятся только в одном месте на земном шаре — в Австралии. Значит, мы сейчас в ней и находимся.

Мы наткнулись и на большое количество кустов и деревьев с незнакомыми ягодами и фруктами; я не советовал набрасываться на даровое угощенье, опасаясь, что оно может оказаться ядовитым, но разве удержишь оголодавших людей? Мои спутники обобрали чуть ли не все кусты и ветви, встретившиеся на пути, и после этого, конечно, многие хватались за живот и говорили, что, наверное, отравились и сейчас умрут. Но, слава Богу, от этого никто не умер. Я тоже присоединился к фруктово-ягодному пиршеству, однако только после того как увидел, что птицы с удовольствием клюют все эти плоды.

Люди поедали все ягоды и фрукты, которые свисали с веток.

Так прошло двое суток, которые я решил дать всем нам для отдыха и хоть какого-то лечения. И действительно, люди стали выглядеть уже значительно лучше, и отчаяние у них вновь сменилось надеждой.

Тем временем я продолжал готовиться к новому и, как я уже рассчитывал, последнему, переходу по морю на нашем баркасе, хотя, откровенно говоря, вовсе не был уверен, что все окончится благополучно: то есть мы достигнем берега в том месте, которое нужно — где будем в полной безопасности и сумеем пересесть на большой корабль и доплыть на нем до Европы.

Воскресенье, 31-е мая.

На холме показалось десятка два туземцев.

Мы готовы к выходу в море, хотя запасов продовольствия, по существу, нет. Пополнить его мы смогли только некоторым количеством устриц, фруктов и шестьюдесятью галлонами пресной воды.

Сотворив молитву о благополучном плавании, мы приготовились столкнуть баркас на воду, когда на песчаном гребне берега показались туземцы. Их было десятка два — полуголых, с густыми короткими волосами, вооруженных копьями и какими-то короткими изогнутыми предметами вроде бумерангов. Они громко кричали и делали нам призывные жесты. Однако, не будучи уверены, что намерения их дружелюбны, мы предпочти поскорее отплыть.

Часам к восьми утра на следующий день мы приблизились к другому острову и вышли там на берег. Как обычно, я разделил команду на три группы — одну намеревался отправить на север для обследования местности, другую — на юг, третью оставить на судне.

В этот раз недостаточно отдохнувшие от свалившихся на них испытаний моряки — те, кого я хотел послать обследовать остров, — дружно заявили, что лучше откажутся от еды, чем поплетутся неизвестно куда и неизвестно зачем. На что я резко сказал, что и дураку понятно, для чего нужна разведка, и уж не собираются ли они, по примеру своих собратьев на «Баунти», учинить новый мятеж.

«Защищайся!»

Один из самых дерзких крикунов дошел до того, что ответил: а почему бы нет? Разве он сам не смог бы, вроде меня, командовать нашим плавучим гробом?

Наученный горьким опытом, я решил либо пресечь бунт в самом зародыше и немедленно утвердить свое главенство, либо умереть. Поэтому выхватил саблю и крикнул:

— Бери другую саблю, человек, и защищайся! Кто победит, тот и станет главным!

Это подействовало. Моряк упал на колени и завопил:

У Нельсона — солнечный удар.

— Вы убьете меня, капитан! Я не хотел… Просто сорвалось с языка. Извините…

Я принял его извинения, и вскоре мы забыли об этом неприятном происшествии, причиной которого, несомненно, явилось то, что у всех сдали нервы. А у кого бы не сдали?..

Потом я поднялся на ближний холм, чтобы определить, куда держать курс. Я обнаружил вдали совсем небольшой остров, который вряд ли заселен и где можно было бы остановиться на ночь. А на том берегу, где мы сейчас находимся, я заметил полузарывшуюся в песок туземную лодку, что утвердило в мысли, что ночевать тут небезопасно.

Понедельник, 1-е июня.

Подплыли к берегу этого островка. Увидел на берегу следы от крупных черепах и обрадовался: будет вкусный обед, но черепах мы не обнаружили, и пришлось удовлетвориться некоторым количеством съедобных моллюсков.

Как всегда, отправил нескольких человек на разведку, но они вернулись, никого и ничего не обнаружив, что и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что наконец-то нам никто не угрожает, плохо — что наш пищевой рацион ничем не пополнился.

Огонь охватил сухую траву.

Подвожу предварительные итоги, хотя, быть может, это преждевременно. Итак — уже месяц с лишним, как мы, можно сказать, не вылезаем из лодки и живем, в полном смысле этого слова, под открытым небом. Уже месяц, как мы качаемся на волнах, до которых можно легко достать рукой, если опустить ее за борт. Уже месяц, как мы страдаем от холода, дождя, ветра, которые сменяются палящей жарой; от голода и болезней; от приступов страха и отчаяния; от раздражения и злости друг на друга и на окружающий мир…

И все же… Я не мог не удивиться, когда прикинул и подсчитал по вычерченной мною карте… и все же мы проплыли за эти примерно тридцать суток почти 3000 миль. Да, да, именно столько! Это значит — в среднем по 80 миль за одни сутки и около четырех миль в час…

Я прервал свои вычисления, так как вернулась из похода в глубь острова группа моряков. Они вели — вернее, почти тащили на себе — Нельсона, беднягу хватил солнечный удар. Он изнемогал от жажды и ничего не видел. Я влил ему в рот последние остатки вина, напоил водой, уложил в тени, и он начал постепенно приходить в себя. Зрение восстановилось.

Последние подарки для туземцев.

Его состояние подтолкнуло меня к решению не отправляться сегодня в плавание, а основательно отдохнуть на этом по всей видимости безлюдном островке. К сожалению, настоящему отдыху мешало почти полное отсутствие пищи, если не считать некоторого количества моллюсков и двенадцати пойманных глупых крачек, даже одной из которых не смог бы насытиться изголодавшийся человек. Тем не менее мы разожгли костер, поджарили птиц и постарались по-братски разделить их.

Напугало нас, когда в наступивших сумерках огонь костра перекинулся вдруг на сухую траву, и пламя довольно высоко взметнулось в воздух: не дай Бог, это привлекло бы туземцев с этого острова (если они, все же, здесь) или с ближайших. С трудом мы затушили огонь.

Этот случай подтолкнул меня поспешить с отплытием, и мы снова уселись в наш промокаемый насквозь баркас, из которого теперь даже в сухую погоду приходилось беспрерывно вычерпывать воду.

Снова выходят в открытый океан.

Перед отплытием я, сам не знаю зачем — возможно, в благодарность за то, что они не появились, привязал к стволу дерева подарки для туземцев — все, что еще у нас оставалось: несколько блестящих пуговиц и штук пять металлических ложек и вилок. Я только что написал: «сам не знаю, зачем», но, пожалуй, знал… Потому что хотел надеяться, что больше уже не встречусь с туземцами, а следующая встреча — если произойдет — будет с белыми колонистами, кому не нужны мои пуговицы и вилки…

Среда, 3 июня.

Сегодня, как я рассчитывал, мы должны еще ближе подойти к острову Тимор. Так я и сказал своим людям и, по правде говоря, немного удивился, что они поверили, потому что сам все время нахожусь в состоянии беспокойства и неуверенности: ведь у меня нет необходимых измерительных приборов и уже месяц с лишним я веду наш баркас тем курсом, который мне подсказывает мой немалый опыт и то, что можно назвать наитием, предчувствием. Но мне верят, и это меня окрыляет, а им самим помогает выжить в нашем бедственном положении.

Я заверил их — и пытался убедить самого себя, — дней восемь, десять, и мы будем на суше и в полной безопасности.

Много водяных змей и водорослей.

Но пока, после очередной стоянки у небольшого острова, мы снова выходим в открытый океан, снова поднимаем изрядно потрепанные паруса, снова беремся за весла, за ковши. Мы не видим себя со стороны, но, как я теперь понимаю, смотреть на нас было страшно: исхудавшие, обросшие, оборванные…

Четверг, 4-е июня.

Видим, что в воде появилось множество водяных змей с черно-желтой окраской, а также бурных ветвящихся водорослей под названием «фукус». Земля все ближе!

Суббота, 6-е.

Пытаются помочь двум старым морякам.

Мелкие неприятные происшествия продолжаются. Ну отчего мы, люди, никак не научимся, даже в самых тяжелых и одинаковых для всех обстоятельствах, сохранять элементарную порядочность и честность?!

Случилось вот что. Очередные скудные запасы еды, развешанные на борту для просушки, кто-то украл и, конечно, съел. И разумеется, все с оскорбленным видом отрицают свою причастность. Грустно все это.

Воскресенье, 7-е.

Весь день море бурлит, льет дождь. Мы насквозь промокли и продрогли. Особенно плохо чувствуют себя два самых пожилых моряка. Боюсь, они не дотянут до конца плавания, хотя он, надеюсь, близок.

Понедельник, 8-е. Рука уже с трудом пишет эти строки: не хватает ни сил, ни желания, да и писать абсолютно не о чем — все та же вода кругом, то же серое небо, те же хмурые лица, злобные глаза, из которых напрочь исчезла надежда. Опять сплошная ругань, недоброжелательство, жалобы.

Среда, 10-е. Люди слабеют. Я продолжаю твердить, что скоро, уже скоро наш баркас стукнется о берег острова Тимор. Что еще я могу сказать, чем утешить этих несчастных, бледных как смерть людей с опухшими ногами, с затемненным сознанием?.. Наш боцман простодушно сообщил мне, что, по его мнению, я выгляжу гораздо хуже, чем любой другой на нашей посудине. Не скажу, чтобы меня это слишком огорчило, но и не обрадовало. В ответ я слегка улыбнулся, что, по-моему, его напугало…

Появилось много тропических птиц.

Четверг, 11-е июня. Во второй половине дня увидели множество тропических птиц — бакланы, олуши… Чьи-то ослабевшие руки даже сумели поймать одну из них, и мы ее съели.

Пятница, 12-е. Такой же день, как многие предыдущие. Только когда окончательно рассвело, мы увидели на северо-западе берег с кущами деревьев, и я понял — это Тимор. Мы были милях в шести от него…

Невозможно описать, а потому и не буду пытаться делать это, чувства, которые охватили всех нас, когда мы поняли, что за сорок один день одолели расстояние в три тысячи с лишним миль при малом количестве пищи и воды, на утлом суденышке и потеряли только одного человека — беднягу Нортона, убитого туземцами на одном из островов.

Их глазам открылся остров Тимор!

Мы на Тиморе! Ура!

На берегах видны лишь небольшие хижины.

Я не знал, где именно на Тиморе находятся голландские поселения, но предполагал, что в юго-западной части острова, и поэтому решил плыть в этом направлении. То, что мы видели на берегах, радовало глаз, но, если говорить о жилищах, это были лишь небольшие хижины — и значит, европейцы здесь не находились.

Суббота, 13-е июня.

Продолжаем плыть вдоль берега. К середине дня, преодолев опасный барьер из рифов, вошли в тихий залив шириною в две-три мили. Пожалуй, лучшего места для стоянки кораблей и для выхода на берег не найти. Будь я на месте голландцев, именно здесь основал бы свое поселение. Но голландцев нигде видно не было — только две коровы, собака и маленький дом. Мы причалили, я отправил боцмана с комендором на разведку, а сам, положив свой судовой журнал на бочку, начал поспешно заносить в него то, что вы сейчас читаете.

Много записать не успел, потому что мои посланцы уже возвращались с двумя туземцами, которые приветствовали нас и выразили готовность плыть с нами и указать место, где расположилась резиденция губернатора острова.

Туземцы выражают готовность помочь.

Воскресенье, 14-е.

Продолжая плыть вдоль берега, мы, по указанию наших проводников, вошли в пролив, ведущий в гавань. С берега прозвучало два приветственных пушечных выстрела, и это окончательно дало нам понять, что наши злоключения пускай временно, но окончились. Убрав паруса, мы на веслах доплыли до берега и пришвартовали наконец наш не победимый никакими стихиями баркас неподалеку от двух больших кораблей и нескольких катеров. Здесь был форт, за ним находился город Купанг.

Губернатора, видимо, предупредили о нашем прибытии, иначе не было бы салюта из пушек, когда мы вошли в пролив, а на берегу нас не встретили бы солдаты и толпа жителей. Капитан одного из больших кораблей, стоявших у причала, тепло приветствовал нас и сразу дал приказание помощникам отвести всех моих моряков в свой дом, накормить, переодеть и вызвать туда лекаря для оказания помощи, если потребуется. В том, что она потребуется, сомнений не было: половина прибывших не могла передвигаться без посторонней помощи. Жители города помогали им идти, приносили одежду, еду.

Позднее я встретился с губернатором, рассказал обо всем, что случилось, о мятеже на моем судне, о том, что бунтовщики, конечно, и думать не думают, что мы могли с пятидневным запасом пищи, да еще на таком судне, продержаться почти полтора месяца и доплыть до Тимора. И поэтому они спокойно живут себе где-то, скорее всего на Таити, не опасаясь, что об их преступлении станет известно в Англии.

Жители Купанга оказали теплый прием.

С помощью губернатора я разослал сообщения о мятеже на «Баунти» во все голландские поселения на случай, если бунтовщики появятся там. Но главное — я приобрел 34-фунтовую шхуну, которую подготовил к длительному плаванию и окрестил «Находчивость». На ней я рассчитывал доплыть до Батавии, столицы острова Ява, откуда, я знал, в октябре обычно отправляется много кораблей в Европу.

Члены моей команды, и я в их числе, постепенно поправлялись, обретали силы. Однако выздоровели, к сожалению, не все: 20-го июля Дэвид Нельсон скончался от лихорадки и был похоронен на европейском кладбище. Я скорблю о его кончине.

Капитан Блай приобрел шхуну.

Через месяц после этого печального события мы были готовы выйти в море, а еще через месяц, 1-го октября, бросили якорь в Батавии, где уже готовились к отплытию в Европу один военный корабль и два десятка торговых. Переход до берегов родной Англии занял около пяти месяцев, но был неизмеримо легче, чем наши полтора месяца на баркасе. К сожалению, не обошлось без новых потерь: еще во время пребывания на Яве умерли от разных болезней и от общей слабости организма четверо моряков, и один — уже на пути домой.

Обо всем, что вы прочитали — о радостях и бедах, о хороших и плохих людях, — честно и открыто рассказал вам капитан Вильям Блай.

Спустя пять месяцев — Англия!

Морская карта путешествий капитана Блая на «Баунти» и на баркасе.

1 галлон (английский) равен 4,5 литрам.

1 лига равна 3-м милям.

Секстан — морской угломер.

1 пинта равна 0,5 литра.