© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ( www.litres.ru)

С того несчастного происшествия лорд Гот вбил себе в голову, что детей должно быть хорошо слышно, но не видно. И поэтому настаивал, чтобы Ада надевала огромные громыхающие башмаки всякий раз, когда ей случалось отправляться в путь по проходам и переходам Грянул-Гром-Холла. Таким образом лорд Гот заблаговременно узнавал о её приближении и мог ускользнуть в свой кабинет, где его никто не смел побеспокоить.

Немудрено, что встречались они не часто. Порою девочке делалось от этого грустно, но она понимала его чувства. Раз в неделю они пили чай в большой галерее, и Ада замечала, что стоило им встретиться глазами, её отец менялся в лице. Вне всякого сомнения, она напоминала ему о жене, прекрасной канатоходке Парфенопе, и её ужасном конце. И неудивительно: зеленоглазая и чернокудрая Ада выглядела точь-в-точь как она (Ада знала об этом благодаря медальону с миниатюрой Парфенопы, доставшемуся ей по наследству).

– Кто здесь? – снова шепнула Ада, теперь уже погромче.

– Всего лишь я, – пропищал голосок из темноты.

Ада нашарила в темноте у кровати чёрные кожаные тапочки. В этих тапочках её мать ходила по канату. Они были ей немного великоваты, но чрезвычайно удобны, а главное – бесшумны. Ада надевала их, отправляясь исследовать Грянул-Гром-Холл. Она обожала такие вылазки, особенно по ночам, когда все спали. Потому что, хотя Ада и прожила здесь всю жизнь, Грянул-Гром-Холл был столь велик, что внутри главного здания и служебных флигелей оставалось ещё много неизведанного.

Ада ступила на вытертый турецкий ковёр, сжимая в руках свечу. Прямо перед ней, на вытертой заплате в центре ковра, виднелась маленькая бёлесая фигурка, прозрачная и переливающаяся.

Адины глаза широко распахнулись.

– Ты что, мышка? – воскликнула она.

Мышка немного померцала и испустила ещё один горестный вздох, завершившийся писком.

– Был когда-то мышкой, – ответила она, покачивая головой. – А теперь я призрак. Призрак мышки.

Такое старое и большое поместье, как Грянул-Гром-Холл, не могло, разумеется, обойтись без пары-тройки призраков. В большой галерее лунными ночами изредка являлась Белая монашка, в малой галерее порою проплывал Чёрный монах, а по перилам парадной лестницы в первый вторник каждого месяца съезжал Бежевый викарий. Все они что-то бормотали, стонали или, в случае викария, испускали высочайшие вопли, – но никто ничего толком не говорил. В отличие от этой мышки.

Ада уселась на турецкий ковёр по-турецки, поставив подсвечник рядом с собой.

– И давно ты стал призраком? – спросила она.

– Не думаю, – ответил призрак мышки. – Последнее, что я помню – как я крался по коридору в пыльной, заросшей паутиной части дома, где я раньше никогда не бывал.

В свете канделябра мышка переливалась.

– Я навещал землеройку в саду, а на обратном пути заблудился. У меня такая чудесная норка за плинтусом в кабинете твоего отца. Ну, то есть была норка…

Призрак остановился и ещё раз вздохнул. Потом сменил тему.

– Ты же его дочь, правильно? – сказал он, глядя снизу вверх на Аду. – Маленькая леди Гот. Та самая, что громыхает повсюду в огромных башмаках.

– Совершенно верно, – вежливо ответила Ада. – Меня зовут Ада. А вас как зовут?

– Зови меня Измаил. Так вот, я бежал по незнакомой части дома и вдруг учуял впереди прекраснейший аромат, струящийся по коридору. Я не мог устоять… я доверился моему трепещущему носу, и он привёл меня к этому сыру – жёлтому, с голубыми прожилками, и запахом… ах, этот запах носков конюха!

Измаил прикрыл глаза, вытянулся всем своим тельцем и затрепетал.

– Похоже, это был «Голубой громмер» [1], – заметила Ада.

Насколько Ада помнила, в кухонной кладовке действительно хранилось несколько головок этого сыра. Впрочем она не часто туда заглядывала. На кухне хозяйничала миссис У‘Бью – очень толстая, очень шумная и очень опасная – опаснее любого призрака. Всё своё время она тратила на изобретение новых рецептов и сохранение их в огромной поваренной книге, доводя при этом до слёз кухарок. Готовить эти блюда было чрезвычайно сложно – и есть зачастую тоже. Для завтрака и обеда требовалось по меньшей мере двадцать три разных ножа, вилок, ложек, а порой и больше. Но зато её желе из носорожьих ножек и запечённая морская выдра были, на радость посудомойке, любимыми блюдами лорда Гота. Ада же, признаться, предпочитала яйцо всмятку с тостами.

– «Голубой громмер»?.. Не знаю. Но пахло божественно. Я потянулся, чтобы ухватить, и тут… КЛАЦ!!! Всё вокруг потемнело.

Измаил всхлипнул.

– Следующее, что я помню – я белый, прозрачный, парю в воздухе и смотрю на себя самого, зажатого в страшной мышеловке.

– Какой ужас! – ахнула Ада.

– Вот-вот. Я не мог вынести этого зрелища, – мрачно сказал Измаил. – Так что я выплыл оттуда и отправился в твою комнату. Даже не знаю, почему. Почему-то меня сюда потянуло.

– Потому что я тебе помогу! – заявила Ада.

Правда, она пока не очень понимала, чем именно может помочь бедному Измаилу.

– Чем? – пожал плечами тот. – Разве только…

– Что?!

– Разве только ты сходишь со мной и заберёшь мышеловку. – Усы призрака затрепетали. – Чтобы какая-нибудь другая невинная мышка не попалась…

– Отлично!

Шагая на цыпочках в своих канатоходных тапочках, Ада отправилась за Измаилом. Они вышли из спальни, прошли коридор и по главной галерее двинулись в сторону парадной лестницы. Лунный свет сквозь высокие окна освещал развешанные по стенам портреты. От Белой монашки не было ни слуху ни духу, но Аде показалось, что портреты с интересом следят, как она крадётся мимо них.

Они прошли мимо первого лорда Гота, стриженного под горшок и с кружевным жабо. Мимо третьего лорда Гота с нарисованной мушкой. Мимо пятого лорда Гота в завитом напудренном парике и с объёмистым животом. Казалось, он был чем-то недоволен.

– Сюда, – сказал Измаил, соскальзывая вдоль лестницы.

Ада огляделась. Бежевого викария вроде нигде не было видно, и тогда она уселась на перила и съехала вниз с лихим «вжик!».

Измаил ждал её у подножья лестницы.

– Коридор был где-то там, – сказал он, указывая в темноту.

Ада почувствовала, как в желудке у неё что-то затрепетало.

– Заброшенное крыло! – прошептала она.

Дом Готов был огромен. В нём имелись восточное крыло, центральный зал, накрытый величественным куполом, западное крыло и, позади дома, старейшая часть Грянул-Гром-Холла – заброшенное крыло.

Оно носило такое название, потому что и впрямь нуждалось в ремонте. Но поскольку оно было не на виду и к тому же представляло собой такое хитросплетение запертых спален, заброшенных ванных комнат и остающихся в небрежении проходов, что каждый новый лорд Гот предпочитал просто махнуть на него рукой и заняться новыми пристройками на видном месте.

Четвёртый лорд Гот возвёл купол и свыше четырёх сотен изукрашенных печных труб. Пятый лорд Гот пристроил спереди величественный портик и новые кухни к восточному крылу. Отец Ады был шестым лордом Готом, и он сосредоточил свои усилия на западном крыле. Он добавил к нему гостиные, библиотеки и целый гараж для своих беговелов. Он нанял самого модного ландшафтного архитектора, Метафорического Смита, чтобы разбить перед Грянул-Гром-Холлом великолепные сады со множеством маленьких хитростей, таких как искусственная скала с тысячью маленьких гномов, Переукрашенный фонтан и очаровательная беговая дорожка для беговелов.

Ада и Измаил пересекли просторный центральный зал, накрытый величественным куполом, и нырнули в малозаметный проход, наполовину занавешенный ковром. Перед ними открылся длинный тёмный коридор, заросший паутиной. В него выходили дюжины дверей. Большинство комнат с отошедшими обоями и обвалившейся штукатуркой стояли пустыми, но несколько, наоборот, были забиты разными старыми позабытыми вещами – как раз тем, что Ада любила больше всего.

В одной комнате вошедших встречал портрет неизвестной с такой улыбкой, что увидишь – не забудешь; другая была битком набита китайскими вазами с драконами, а третья служила пристанищем для статуи прекрасной (правда, безрукой) богини.

Вдруг Измаил резко остановился и указал на двойные двери с бронзовыми кольцами вместо ручек.

– Здесь!

Ада взглянула. Перед дверьми стояла мышеловка с кусочком «Голубого громмера». Ада осторожно дотронулась до неё носком тапочка.

ЩЁЛК!

Мышеловка защёлкнулась. Ада нагнулась и подхватила её. И лишь после этого услышала с той стороны двери знакомый и довольно недружелюбный голос. «Ещё одна!» – взвизгнул он.

Двери со скрипом начали открываться. Ада повернулась и помчалась прочь.

Первую из них звали Мораг Макбее. Она была родом из Шотландии, во рту у неё торчал один зуб, на кончике носа – длинная бородавка, чем она, похоже, весьма гордилась.

Обнаружив, что Ада ничуть не трудный ребёнок и перевоспитывать её не требуется, Мораг Макбее была так разочарована, что немедленно вся покрылась сыпью и была вынуждена уехать в родные края – лечиться.

Вместо неё появилась Хэби Поппинс. Она ходила вперевалочку, как пингвин, и всегда что-то напевала. Обнаружив, что Ада (которой она очень понравилась) ничуть не робка и вполне счастлива, она заскучала и убежала с трубочистом.

Третья гувернантка, по имени Джейн Клейр, разочаровала ещё больше. Ада быстро смекнула, что вообще-то эта особа прибыла в поместье вовсе не для того, чтобы быть гувернанткой. Она только и делала, что гоняла чаи и стучалась в кабинет лорда Гота. Тому ничего не оставалось, как отослать её – после того как мисс Клейр чуть не спалила западное крыло.

После всего этого настал черёд Бабушки Дарлинг. (Вообще-то это была овчарка, воображавшая себя человеком.) Она без конца облаивала Аду, потому что была убеждена, что девочка собирается улететь в некое место под названием Данетландия. Лорд Гот дал ей баранью кость, и она от них отстала.

С Беки Торч дело оказалось намного хуже. В её прошлом явно имелись тёмные пятна, и когда она попыталась стянуть столовое серебро, миссис У'Бью просто вышвырнула её из Грянул-Гром-Холла, наподдав ей напоследок половником.

И наконец, Марианна Делакруа. Она прибыла одной грозовой ночью прямо из Парижа и называла себя революционеркой.

Ада многому у неё научилась: петь боевые песни, вязать чулки, возводить баррикады. Но как раз когда они вместе трудились над интереснейшим проектом – деревянной конструкцией, позволяющей одним движением отсекать головы куклам, Марианна, увлёкшись, надела слишком откровенную блузку, подхватила ужасную революционную лихорадку и была вынуждена уехать.

После этого лорд Гот, казалось, позабыл о необходимости образования для дочери – которого, впрочем, за то время, пока с ней были гувернантки, набралось порядочно.

Полная луна светила на Тылы внешнего сада (бескрайние), и Ада сделала себе мысленную зарубку – вернуться сюда при свете дня и как следует всё изучить. Потом повернулась и совсем уж собралась пуститься в путь вдоль стены западного крыла до хорошо ей известного стрельчатого византийского окна венецианской террасы – её обычной точки входа и выхода, когда до её ушей донёсся клёкот.

Ада подняла голову.

С чёрного неба планировала огромная белая птица с изогнутым жёлтым клювом и лейкопластырем, прилепленным крест-накрест на животе. Она скользнула над Адиной головой и приземлилась на крышу полуразрушенного каменного сооружения, наполовину ушедшего в землю. Потом, прямо на Адиных глазах, юркнула в дыру в черепице.

– Ух ты, никогда ещё… – пискнул голосок от земли.

Ада перевела взгляд и увидела Измаила, появившегося у её ног, маленького и серебряного в лунном свете.

– Если я только не сильно-сильно ошибаюсь, это не кто иной, как океанский альбатрос, – заявил он. – Уж я-то знаю! Ведь я мышь – морской волк!

– Вот как? – удивилась Ада.

– Я описал свои бесчисленные приключения в мемуарах. И как раз их закончил, перед тем… – он уставился на мышеловку в руках Ады, – перед тем, как этопроизошло.

Ада размахнулась и забросила мышеловку как можно дальше в глубь Тылов внешнего сада (бескрайних).

– Благодарю тебя, – сказал Измаил. – А теперь давай узнаем, что альбатрос делает в старом леднике.

– Так это старый ледник? – удивилась Ада.

Новый ледник стоял в «кухонном» саду, сбоку от восточного крыла. Лорд Гот возвёл его для превосходного льда, доставляемого ему с пруда Уолден [2]в Новой Англии. Миссис У'Бью использовала этот лёд в приготовлении своего знаменитого пизанского падающего мороженого и сорбета «Пингвиньи язычки».

– Ну да. Моя подруга выдра жила здесь по соседству в водяной яме. И наслаждалась тишиной и покоем.

Ада, стараясь не шуметь, прокралась по высокой траве и сорнякам к старому леднику и обнаружила, что дверь его прикрыта неплотно. Измаил проскользнул внутрь, и Ада последовала за ним.

Ей понадобилось какое-то время, чтобы привыкнуть к полумраку.

Когда же это произошло, она убедилась, что старый ледник представлял собой одну огромную комнату с утопленным каменным полом, всю доверху заставленную ледяными глыбами, каждая размером с большой упаковочный ящик. В верхнем ряду прямо на ледяных глыбах примостилась громоздкая фигура, облачённая в морской бушлат, обмотанный корабельными снастями. На голову фигуры была нахлобучена двуугольная капитанская шляпа, а к ногам приделаны две дощечки – явно из палубных досок. На плече сидел альбатрос.

Лицо фигуры отличалось мертвенной бледностью. По вискам и щекам бежали голубые жилки, лоб прорезали глубокие морщины. Зрачки были жёлтыми, с голубыми ободками, а губы и ногти – чёрными.

Лорд Гот частенько приглашал странных людей погостить в Грянул-Гром-Холле. И порою, погруженный в своё поэтическое творчество, напрочь забывал об этом. Сталкиваясь в поместье с такими позабытыми гостями, Ада всегда старалась быть вежливой и гостеприимной, насколько это было в её силах.

Она сделала небольшой книксен и сказала:

– Добрый вечер. Надеюсь, вы удобно разместились. Меня зовут Ада. Очень приятно.

– Мне тоже очень приятно – незамедлительно ответила фигура, сдёргивая с головы двууголку. – Позвольте отрекомендоваться: я – Мекленбургский Монстр. Но друзья зовут меня Полярником.

– Вода, вода, одна вода, – неожиданно каркнул альбатрос. – Мы ничего не пьём!

– Кажется, мне ещё не приходилось знакомиться с монстрами, – заметила Ада.

Она хотела сесть на ледяную глыбу, но всё-таки не решилась.

– Неудивительно, – отозвался Полярник. – Мы очень редки, знаете ли. Я, да моя бывшая возлюбленная, да… да и всё. Понимаешь, меня сшил один блестящий молодой студент из университета Мекленбурга, это была часть его сумасшедшего исследования…

Ада подумала, что он соскучился по разговору.

– Вода, вода, одна вода, мы ничего не пьём! – повторил альбатрос.

Но Полярник не обратил на него внимания.

– Он собрал меня из останков павших на поле великого сражения при Баден-Баден-Вюртемберг-Бадене. Так что я получил ноги штаб-трубача, руки гренадёра, тело бригадира и голову сержанта-сапёра первого класса.

Полярник пригладил свои безжизненные прямые волосы и снова нахлобучил на них шляпу-лодочку.

– Мой создатель месяц выдерживал меня в банке с клеем, а потом вернул к жизни ударом молнии.

Он улыбнулся, показав зубы цвета морской травы.

– К сожалению, всё с самого начала пошло наперекосяк, – продолжал он, покачивая головой. – Мою левую ступню украла собака мясника. Студент пришёл в ярость. Он был своего рода перфекционистом. Сказал, что не может теперь показать меня профессору, и умчался в аудиторию. Он меня стыдился…

Полярник поскучнел, жёлтые глаза его наполнились слезами.

– Когда профессор спросил студента, где же его домашняя работа, тот ответил, что её съел пёс.

– Бедняжка, – посочувствовала Ада.

– Но я усвоил урок, – заявил Полярник, водя дощечкой по льду, – теперь на мне всегда шпоры.

Он уставился взглядом в землю.

– Дела шли всё хуже и хуже. Так что я был вынужден уехать.

Полярник вытер глаза и снова улыбнулся.

– Что ж, я нанял корабль и отправился на Северный полюс. Очаровательное место! Величественные пейзажи! Только вот поговорить особо не с кем…

– Айсберги, айсберги, айсберги, мы ничего не пьём! – каркнул альбатрос.

– Как же вы познакомились с моим отцом, лордом Готом? – спросила Ада, стараясь удержать зевок. Полярник, конечно, очень мил, но было уже так поздно, что начинало становиться рано.

– Вообще-то я не знаком с лордом Готом лично. Но я знаком с Мэри Вермишелли, славной сочинительницей и превосходной слушательницей. Прямо как вы, мисс Гот.

– Пожалуйста, зовите меня Адой.

– Прекрасно, Ада.

Полярник погладил альбатроса, примостившегося у него на плече, и продолжил:

– В прошлом месяце Кольридж обнаружил в дрейфовавшем покинутом корабле этот вот номер «Литературного обозрения».

Полярник запустил руку внутрь своего бушлата и выудил помятую газету. Затем ткнул пальцем с чёрным ногтем в передовицу.

– Здесь сказано, что Мэри Вермишелли окажется в числе гостей большого приёма, устраиваемого твоим отцом, и примет участие в метафорическом беговельном забеге и последующей за ней комнатной охоте…

Полярник снова расплылся в зеленозубой улыбке.

– Я решил сделать ей сюрприз…

Ада насупилась.

Нельзя сказать, чтобы она ждала большие домашние приёмы своего отца с особым нетерпением. Каждый год многочисленные гости – лорды, леди, поэты, художники и даже скромные карикатуристы – собирались в Грянул-Гром-Холле и переворачивали его вверх тормашками. Миссис У'Бью сходила с ума, готовя банкет, а от Ады более чем когда-либо требовалось быть хорошо слышимой и совершенно невидимой. Беговельные забеги – это, пожалуй, было забавно, но вот комнатной охоты Ада никогда не понимала. Гости прочёсывали заброшенное крыло с сачками для бабочек и ловили всё, что им попадалось. Правда, за дверями всех выпускали на свободу. Но Аде это всё равно казалось слишком жестоким. К несчастью, комнатная охота гостям очень нравилась. Каждый год крестьяне небольшой соседней деревни Громнет приходили к поместью с пылающими факелами и любовались на эту охоту сквозь окна.

Из кухонь в восточном крыле послышался звук гонга. Четыре утра. Кухаркам пора вставать.

– Мне надо идти, – встрепенулась Ада.

Полярник кивнул и приложил палец с чёрным ногтем к чёрным губам:

– Никому ни слова.

Этим, собственно, все сведения Ады о Мэрилебон и исчерпывались, потому что та всё время пряталась в просторном чулане гардеробной. Порою, если Ада чуть мешкала с одеванием, она слышала из глубины чулана осторожные шорохи.

Ада быстро оделась и скользнула в огромные башмаки. Потом отправилась в малую галерею. Там, на боковом буфете, кухарки миссис У’Бью каждое утро накрывали завтрак.

На верхней площадке парадной лестницы она замерла в нерешительности, раздумывая, стоит или не стоит съезжать вниз по перилам, – и в этот момент почувствовала чью-то руку на плече.

– Кого я вижу? Сама молодая хозяйка! – произнёс тоненький, сладенький голосок. – А мне показалось, что шум башмаков доносится из нижнего коридора!

Ада повернулась, чтобы лицезреть высокую, худую фигуру Мальзельо, комнатного егеря, взирающего на неё сверху вниз. Мальзельо обладал светло-серыми глазами, длинными белыми волосами и одеяниями дымчатого цвета – казалось, специально подобранными в тон его собственной кожи. Аде не хотелось этого признавать, но она побаивалась Мальзельо. Куда бы он ни направлялся, он всегда таскал с собой огромную связку ключей, болтающуюся на длинной цепочке, прикреплённой к жилету. При ходьбе они позвякивали, так что обычно Ада слышала приближение комнатного егеря издалека – если только на ней не были надеты, как сейчас, её огромные скрипучие башмаки, заглушавшие все прочие звуки.

От Мальзельо исходил запах мокрых ковров и плесени, а в должности комнатного егеря он состоял в Грянул-Гром-Холле уже так давно, что никто не помнил, когда он появился. Его работа состояла в том, чтобы сгонять ворон, пытающихся усесться на украшенные изразцами печные трубы, не давать осам устраивать свои гнёзда на чердаке, пёстрым китайским оленям – жевать ковры, синехвостым тритонам – откладывать яйца в канализационных трубах. Для этого он использовал сети, порошки и ловушки всех размеров и фасонов.

А когда он никого не травил, не ловил и не расставлял ловушки – то пропадал в заброшенном крыле, готовя живность для ежегодной комнатной охоты.

В один год он подготовил рочдейлских пепельных голубей, в другой – длинноухих кроликов с острова Уайт, а три последние года специально разводил миниатюрных комнатных фазанов.

Охотники ловили всю эту живность в огромные сачки, а потом вытряхивали в парк, где та часто приживалась. Именно так произошло восемь лет назад с тремя пёстрыми китайскими оленями [3]. Они так хорошо приспособились, что теперь в оленьем парке их бегало не меньше сотни.

Ада всегда подозревала, что вечно всему недовольному Мальзельо очень не нравилось, когда зверюшек выпускали, и не единожды она ловила мечтательные взгляды, которые тот бросал на мушкет лорда Гота.

Ада вздрогнула.

– Я заметил, как кто-то прокрался в заброшенное крыло прошлой ночью, – проговорил Мальзельо. Его серые глаза сузились в щёлочки. – Но ведь это же не могла быть молодая хозяйка, верно?

Ада почувствовала, как краснеет, и закусила губу.

– …потому что она же не захочет огорчать отца и не отправится бродить по дому, не надев замечательных башмаков, которые он ей дал, правда же?

– Разумеется, – ответила Ада, отступая назад.

– Да будет вам известно, – продолжал Мальзельо, – что заброшенное крыло находится вне пределов досягаемости до ежегодной охоты, в субботу вечером.

Его серые глаза были теперь широко раскрыты и смотрели прямо, не моргая.

– Вне пределов досягаемости? – уточнила Ада строптиво. – Это мы ещё посмотрим!

Она сбежала по ступеням, пересекла большой зал и несколько залов поменьше (все заставленные мраморными богами и богинями) и вошла в малую галерею. Завтрак ждал её на якобинском буфете [4].

Здесь были паштет из зайца, мышиная запеканка в горшочке, голубь, приготовленный на восемь разных ладов, и заливное из болотной курицы. Всё – на серебряных блюдах под блестящими серебряными крышками.

Ада проигнорировала все эти кушанья и собралась подкрепиться яйцом всмятку и четырьмя горячими намасленными тостами, вырезанными в виде прусских гренадёров. Усевшись за стол, она обмакнула своего гренадёра в полужидкое яйцо, и в этот момент жёлтые обои, напротив которых она сидела, покрылись рябью, словно поверхность озера.

Ада от неожиданности выронила тост.

От стены отделился мальчишка. Цвет и узор его кожи в точности повторяли обои, к которым он прижимался, так что, если бы он не пошевелился, Ада его ни за что бы не заметила.

– С кем имею честь? – вежливо сказала Ада. – Мы, кажется, не встречались раньше? Я – Ада, дочь лорда Гота.

Мальчик сел за стол и немедленно изменил цвет, слившись со своим стулом.

– Я – Уильям Брюквидж. Мой отец, доктор Брюквидж, строит в китайской гостиной вычислительную машину для лорда Гота. Надеюсь, я тебя не очень смутил. Я как бы меняюсь под цвет обстановки. Это называется «синдром хамелеона».

Чарльз Брюквидж – изобретатель, которого лорд Гот пригласил в Грянул-Гром-Холл с полгода назад и про которого с того времени совершенно забыл.

– Я и не знала, что у доктора Брюквиджа есть сын, – сказала Ада.

– И дочь! – раздался голос из-за её спины.

Ада повернулась и увидела, как из-за буфета показывается девочка её возраста.

За спиной у девочки, как ранец, висел деревянный ящичек и складной стул, к которому крепилась баночка с кистями. Под мышкой она сжимала большую папку для рисунков, а ноги её были обуты в широкие, мягкие башмаки.

– Я – Эмили, сестра Уильяма, – заявила она. Потом обратилась к брату: – Уильям! Перестань выделываться и оденься наконец.

Уильям хихикнул, вскочил из-за стола, метнулся к окну и спрятался между штор.

– Я не слышала, как вы вошли, – сказала Ада, тоже поднимаясь.

– Потому-то я и ношу уличные тапочки, – ответствовала Эмили Брюквидж. – Отец предупредил, что мы ни в коем случае не должны вас беспокоить, вот мы и стараемся не попадаться вам на глаза. Уильям маскируется, а я ухожу в задний сад рисовать акварели.

Она вздохнула.

– Пожалуйста, не говорите папе, что мы вас побеспокоили. Мы не хотели! Просто мы думали, что вы уже давным-давно позавтракали, и пришли за яйцами всмятку и горячими гренадёрами. А потом услышали приближение этих ваших больших башмаков…

Ада улыбнулась.

– Я довольно поздно легла спать…

Потом подошла к Эмили и прикоснулась к её руке:

– И вы меня совсем не беспокоите, ни капельки.

Она взглянула на свои скрипучие башмаки, потом снова на Эмили:

– Я ношу их только потому, что этого требует мой отец. Он полагает, что детей должно быть хорошо слышно, но не видно.

Уильям вышел из-за занавески. Он облачился в костюм голубого плиса, жёлтые носки и коричневые ботинки. Над белым воротничком его лицо сливалось с занавеской.

Ада подвела Эмили к буфету, взяла два яйца и полное блюдо горячих промасленных гренадёров и протянула всё это Эмили.

– Я буду счастлива, если вы с братом разделите мой завтрак. Я просто обожаю яйца всмятку и солдатиков.

– И мы, – ответила Эмили.

Все трое уселись за стол. Уильям заляпал желтком лацкан своего пиджака, но манеры Эмили оказались безукоризненны. Ада была впечатлена.

Когда они закончили, Эмили открыла свою папку и показала Аде акварели цветов и деревьев, сделанные ею в Тылах внешнего сада (бескрайних). Ада нашла их восхитительными. Уильям взял в руки лист с изображением пурпурной дикой розы и немедленно принял точно такой же цвет.

Ада рассмеялась.

– Уильям, я ведь тебе уже сказала, перестань выделываться! – строго заметила Эмили. Потом улыбнулась Аде: – Не обижайтесь на моего младшего брата, мисс Гот. Его талант маскироваться заводит его порой слишком далеко.

– Зовите меня просто Адой! Как это здорово, поболтать со сверстниками! Мне порой бывает очень одиноко… Кухарки слишком боятся миссис У'Бью, чтобы со мной разговаривать, так что мне остаётся только Мальзельо, наш комнатный егерь. А его я, признаться, сама побаиваюсь. Что же до моего отца – мне не хочется его беспокоить, он, кажется, всегда так занят… Впрочем, мы видимся раз в неделю, в большой галерее, за чаем.

Ада сама чувствовала, что слишком разоткровенничалась. Но ей так понравилась Эмили! Она была талантлива, хорошо воспитана. А ещё она тоже любила яйца всмятку с солдатиками.

Аде не терпелось рассказать Эмили и Уильяму об Измаиле и о Полярнике, прячущемся в старом леднике, но она не решалась – ей не хотелось пугать своих новых знакомых. Ведь, что ни говори, Измаил был призраком, а Полярник – монстром. Наверно, благоразумнее будет отложить рассказ о них до тех пор, пока она не познакомится с детьми Брюквидж поближе.

– Ну, нам-то в Грянул-Гром-Холле одиночество не грозит, – заявил Уильям, покрываясь полосками в тон чайной чашке, – мы завели добрых друзей в Чердачном клубе. И все они нашего возраста.

– Тс-с-с! Уильям!!! – зашипела Эмили. – Ты что, забыл, что о Чердачном клубе нельзя говорить?

– Я умею хранить секреты! – заявила Ада, до крайности заинтригованная. – Что это за Чердачный клуб? Если я пообещаю никому ничего про него не говорить – могу я в него вступить?

– Ну, вообще-то… – начала Эмили, краснея сквозь веснушки, – Чердачный клуб – не для таких людей, как вы, мисс Го… Ой, то есть, как ты, Ада. Это клуб для молодых слуг и детей тех, кто работает на твоего отца.

Сказав это, Эмили уставилась на кончики своих широких башмаков. Потом продолжила:

– В конце концов, ты же дочь лорда… У тебя такая элегантная гувернантка, прибывшая из самой Франции, чтобы учить тебя, а в один прекрасный день ты сделаешься леди Гот.

– Мисс Делакруа подхватила лихорадку, и ей пришлось уехать, – ответила Ада, беря Эмили за руку. – Но она научила меня вязать. И подала несколько интересных идей касательно того, как играть в куклы. Мне бы хотелось поделиться ими с вами и с вашими друзьями по Чердачному клубу – если вы позволите мне к нему присоединиться.

– А ты обещаешь никому про него не рассказывать?

– Обещаю!

– Какие у тебя замечательные тапочки! – сказала она.

Вместе они обогнули западное крыло и углубились в Тылы внешнего сада (бескрайние). Вокруг плотной стеной стояли спутанные заросли вереска, боярышника, лесного купыря. Крыша старого ледника едва виднелась – и никаких следов альбатроса и Полярника.

– Пойдём-ка лучше сюда, – сказала Ада, на всякий случай увлекая Эмили подальше от ледника.

Они утоптали высокую траву на небольшой полянке, стараясь избежать кусачей крапивы и колючего тёрна. Закончив, Эмили спустила с плеч свой деревянный ящичек, отсоединила от него складной стульчик и баночку. Затем уселась, поставила ящик на колени, и, откинув медные защёлки, открыла его. Внутри оказалась медная фляга с водой и целый набор акварельных красок с такими названиями, как «Неаполитанская жёлтая», «Ализариновая малиновая», «Хукерова светло-зелёная» и «Пейнова серая».

Эмили наполнила водой баночку, извлекла из папки плотный лист бумаги и, приложив его снаружи, поставила папку себе на колени. Ада тоже закончила утаптывать траву и уселась рядом.

– Что ты собираешься нарисовать? – спросила она.

– Это вот дерево, – ответила Эмили, указывая кисточкой на огромный ствол с жёлтыми листьями и ярко-малиновыми цветами. – Зелюк-Хрюкотун. Великолепный экземпляр!

– А я нарисую монстра, – ответила Ада, открывая коробку с мелками. И быстро добавила: – Воображаемого.

В действительности же она изобразила Полярника – в его широком бушлате, с белым лицом, желтоватыми глазами и чёрными ногтями. Завершал рисунок альбатрос на плече. Ада заштриховала его белым мелком.

– Богатое у тебя воображение! – заметила Эмили. – Надо же, вообразить такое!

– А ты очень талантлива, – поспешила сменить тему Ада.

Когда рисунок Эмили высох, она положила его в папку и собрала все принадлежности.

На обратном пути Эмили споткнулась обо что-то и растянулась на земле. Ада помогла ей подняться и раздвинула высокую траву.

Перед их глазами предстал торчащий из гравия колышек – один из тех, что вкопал Метафорический Смит. «Путь в Потайной сад», – гласила надпись на нём.

– Путь изрядно зарос, – сказала Ада. – Но если приглядеться как следует, его всё ещё можно обнаружить.

– Вот это да! – восхитилась Эмили. – Пойдём же туда скорее!

Они повернулись и двинулись по едва заметной тропе. Порою им приходилось пригибаться под низкими ветками, порой – перепрыгивать через запутанные кустики ежевики, но они всё шли и шли, углубляясь в Тылы внешнего сада (бескрайние).

Неожиданно перед ними выросла высокая стена с маленькой деревянной дверью. На двери висела кованая медная табличка с выгравированной надписью: «Потайной сад». Ада толкнула дверь. Та медленно приоткрылась, скрипя ржавыми петлями. Ада взяла Эмили за руку, и они вошли внутрь.

Потайной сад пребывал в диком беспорядке.

Трава вымахала в рост девочек. Растения всех форм и размеров теснились одно к другому. Всевозможные цветы росли плотным ковром, узловатые переплетённые сучья старых деревьев, свисавшие до земли, боролись за место под солнцем.

Ада и Эмили шли по дорожке рука об руку. После нескольких крутых поворотов и петель, как в лабиринте, она вывела их ещё к одной стене, выше прежней, с деревянной дверцей – меньше прежней. На ней тоже красовалась медная табличка, надпись на которой гласила: «Самый потайной сад».

Эмили толкнула дверь.

Затем Ада толкнула дверь.

Затем они толкнули дверь вместе, но это не помогло: дверь не поддавалась.

– Вот незадача, – расстроилась Эмили. – Мне так хотелось поглядеть.

Ада отошла на шаг и заметила замочную скважину.

– Она заперта, – заявила она. – И я ничуть не удивлюсь, если у Мальзельо окажется ключ… Ох, я совсем забыла! Ведь нынче среда! Я должна сегодня пить чай с отцом в большой галерее! Мне надо бежать домой переодеваться. Мы исследуем это место в другой раз.

– Если ты ещё не передумала вступать в Чердачный клуб, – сказала Эмили, когда они забрались на венецианскую террасу, – мы с Уильямом будем ждать тебя в десять часов на верхней площадке главной лестницы.

– Увидимся! – из последних сил выдохнула Ада и помчалась дальше – в сторону своей гардеробной. Вечерний наряд для среды уже ждал её. Она мигом накинула венгерское платье и жакет, а затем влезла в громоздкие башмаки. Часы двоюродного деда [5]на каминной полке в её спальне пробили пять.

«Я не должна опоздать! Я не должна опоздать! Нельзя опаздывать!» – шептала себе под нос Ада, несясь по коридору и старясь грохотать башмаками как можно больше. Подойдя к большой галерее, она затопала ногами изо всех сил.

– Входи, – произнёс лорд Гот спокойным и учтивым голосом.

Ада, печатая шаг, вошла в комнату. От её движений дрожали чайные чашки.

– Да-да, я тебя вижу, – сказал лорд Гот. – Можешь больше не топать.

При этом, заметила Ада, он старался не смотреть на неё.

– Проходи, – продолжил отец, – и налей чаю.

Лорд Гот сидел в одном из крылатых кресел под высоким окном. Он был облачён в сапоги и бриджи для верховой езды, синий фрак с меховым воротником и манжетами. На шее у него красовался один из тех великолепных шёлковых галстуков, что были введены в моду самолично им: в его честь их так и называли «готическими». Он сидел, заложив ногу за ногу. На коленях покоился идеально начищенный мушкет.

Ада сделала небольшой книксен, обратив внимание, что глаза отца беспокойно мигнули, встретившись с её собственными.

Он отвёл взгляд и, пока Ада наливала две чашки китайского чая из стоящего на столе серебряного чайника, изучал портреты предков, висевшие на стене галереи. Ада протянула одну чашку отцу и уселась в пустующее кресло с другой чашкой в руках.

Поначалу они молчали. Но Аду это ничуть не беспокоило. Лорд Гот был знаменитейшим английским поэтом, и Ада очень гордилась отцом. Она сделала глоток китайского чая.

Лорд Гот взглянул в высокое окно на пригибающуюся под ветром зелёную траву оленьего парка. Вдалеке, в лучах клонящегося к закату солнца, мирно паслось стадо безумно дорогих пёстрых китайских оленей.

Затем лорд Гот поместил свою чашку на столик и окинул задумчивым взором безукоризненную лепнину большой галереи.

– Мальзельо доложил мне о пропаже его любимой мышеловки, – сказал он наконец спокойным и учтивым голосом. – Сомневаюсь, впрочем, что тебе что-нибудь об этом известно.

Ада уставилась в свою чашку.

– Не нравится мне Мальзельо, – сказала она тихо.

– Мальзельо никому не нравится, – согласился лорд Гот. – Но он в Холле дольше, чем кто-либо в состоянии вспомнить. И к тому же, – продолжил лорд Гот, – он мне необходим для комнатной охоты. Так что, пожалуйста, никаких больше хождений вокруг Купальни Зевса.

– Купальни Зевса?

Зелёные глаза Ады сверкнули любопытством.

– В заброшенном крыле, – пояснил лорд Гот, поворачиваясь наконец к дочери. – Её возвели для третьей леди Гот. Там Мальзельо держит своих комнатных фазанов.

Лорд Гот запнулся. Ада увидела, как по лицу её отца пробежала привычная ей тень боли и грусти.

Он поднялся и, подхватив мушкет, подошёл к окну.

– С тех пор, как мисс Делакруа нас покинула, ты слишком много времени предоставлена сама себе, Ада, – спокойно сказал он. – Я полагаю, самое время позаботиться о новой гувернантке.

Ада вздохнула и поставила свою чашку на стол.

– А теперь, с твоего позволения, – продолжал лорд Гот холодно, – мне нужно немедленно пострелять в садовых гномов.

Ада вышла из галереи и отправилась в свою комнату, где её уже ждал ужин.

Приподняв серебряную крышку с серебряного подноса, она обнаружила на нём фирменный сырвич (два ломтя хлеба с ломтиком «Голубого громмера» между ними), яблоко из кухонного сада и стакан отвара бузины.

– Уверен, пахнет восхитительно, – раздался тоненький голосок совсем рядом.

Ада посмотрела вниз и увидела Измаила, слабо переливающегося на турецком ковре.

– Но поскольку я призрак, я не чувствую запаха. И аппетита у меня нет, – добавил он грустно.

– Ты где пропадал? – спросила Ада.

Измаил пожал плечами.

– Там-сям, – ответил он неопределённо. – Но я всегда буду возвращаться сюда. Потому что, похоже, ты единственное живое существо, которое меня видит и слышит.

Он снова пожал полупрозрачными плечами.

– Уж не знаю, почему так вышло, но я вынужден к тебе всё время являться.

– Не беспокойся, – ответила Ада, проникаясь к бедному мышу всё большей симпатией. – Являйся ко мне, когда заблагорассудится, если тебе от этого легче.

Призрак мыши вздохнул.

– Ты очень добра, – сказал он горестно.

Пока Ада ужинала, сидя на кушетке, Измаил поведал ей о своей жизни. Он покинул дом юным мышонком, попал на море и пережил множество приключений.

– …а там я подружился с двумя попугаями и туканом… – рассказывал Измаил, когда часы на каминной полке пробили десять.

– Пора! – воскликнула Ада.

Она соскочила с кушетки и подбежала к ногам своей кровати о восьми столбиках. Там она прятала свои мягкие чёрные тапочки.

– Я должна идти, – сказала она. – У меня встреча с друзьями на чердаке. Не думаю, что тебя это заинтересует.

– Я был бы счастлив пойти с тобой, – отвечал Измаил. – Не беспокойся: я буду сидеть тихо, как мышка.

Они шли по коридору, который тянулся вдоль всего мансардного этажа восточного крыла, мимо вереницы закрытых дверей. Из-за каждой доносился густой храп.

– Это кухарки, – объяснила Эмили. – Они отправляются спать ровно в восемь. Им приходится очень рано вставать.

Она остановилась перед одной из дверей и легонько постучала. Дверь распахнулась, на пороге возникла маленькая девочка в большом колпаке и переднике. Завидев Аду, она заметно смутилась и сделала лёгкий книксен.

– Руби, младшая буфетчица, мисс, – пробормотала она.

Ада улыбнулась и протянула руку:

– Зови меня Ада. Рада познакомиться. Никто из вас раньше со мной не заговаривал, – сказала она, пока Руби несмело пожимала ей руку.

– Миссис У'Бью говорила, что нам это не разрешается…

Руби бросила взгляд на Эмили и Уильяма, её нижняя губа задрожала:

– А у меня не будет теперь неприятностей?

– Всё, что связано с Чердачным клубом, останется в Чердачном клубе, – твёрдо сказала Эмили.

Они двинулись дальше по коридору и, завернув за угол, вошли в тёмный тупичок, в конце которого оказалась привинченная к стене лестница. В потолке над ней виднелась крышка люка, которую Эмили откинула, забравшись по ступенькам вверх. Затем с улыбкой взглянула на Аду, наблюдавшую за ней снизу:

– Добро пожаловать в Чердачный клуб.

Ада вскарабкалась по лестнице, за ней последовали Уильям и Руби. Перешагнув через люк, она огляделась по сторонам и увидела, что находится в просторном помещении с косым потолком, поддерживаемым сотней опор и балок. С одной стороны, у самого пола, виднелся ряд круглых окошек, сквозь которые луна бросала свет на пыльные половицы. В центре чердака стояли фруктовые ящики, приспособленные в качестве стола. Их окружали старые угольные мешки, набитые фасолью (несколько фасолин просыпалось на пол). На мешках сидели два мальчика, чуть постарше Уильяма. Завидев Аду, они вскочили.

– Не дёргайтесь, – сказал Уильям. – Ада пришла, чтобы вступить в Чердачный клуб. Знакомься: это Кингсли, трубочист, а это Артур Халфорд, он обслуживает беговелы.

Ада неоднократно видела механиков беговелов на территории поместья Грянул-Гром-Холл, но, как и кухарки, они никогда с ней не заговаривали. Артур Халфорд оказался коротышкой с непослушными вихрами и в очках с проволочной оправой. Он носил промасленную спецовку с притороченными к ней разнообразными инструментами. На шее у него был повязан щёгольский «готический» галстук.

Кингсли-трубочист, напротив, был худым дылдой с чёрными и жесткими, как щётка, волосами. За спиной у него тоже были прикреплены две большие щётки, похожие на подкопчённые крылышки.

– Вообще-то я ученик трубочиста, – сказал Кингсли со смущённой улыбкой. – Но трубочист Ван Дайк умыкнул вашу гувернантку Хэби Поппинс и был таков. Вот я и пошёл на повышение.

– А я содержу в порядке Пегас, беговел вашего отца, – встрял Артур, не желая быть в тени. – И сейчас готовлю его к метафорическому забегу.

Уильям, Эмили и Руби уселись на фасолевые тюфяки. Артур с Кингсли потеснились вдвоём на одном. Ада заняла оставшийся.

– Объявляю заседание Чердачного клуба открытым, – провозгласила Эмили, пристукнув по столу деревянной ложкой, которую ей передала Руби. – Кто хочет высказаться?

Артур и Кингсли одновременно потянулись за ложкой, но Уильям их опередил. Схватив ложку, он вскочил и немедленно слился с бледно-голубой тенью позади себя.

– Недавно я упражнялся в очень интересном месте, – начал он. – В самой старой части дома.

– В заброшенном крыле?! – не удержалась Ада.

Эмили забрала ложку у брата и протянула Аде.

– Говорить разрешается тому, у кого в руке ложка, – заявила она.

Ада взяла ложку.

– В заброшенном крыле? – повторила она уже спокойнее.

И вернула ложку Уильяму.

– Да, – подтвердил Уильям. – Позавчера я пошёл вслед за этим егерем, Мальзельо. Он собирал мышей из мышеловок и заряжал ловушки свежим сыром.

До Ады донесся всхлип Измаила. Но никто его больше, похоже, не услышал. Она посмотрела вниз и увидела у своих ног мерцающий силуэт мышонка.

– Он открыл двойные двери с медными ручками и зашёл внутрь, – продолжал тем временем Уильям. – Он явно шёл с какой-то целью. Но захлопнул за собой двери быстрее, чем я успел взглянуть.

Ада снова взяла ложку.

– Эта комната носит название Купальня Зевса. В ней Мальзельо разводит фазанов для комнатной охоты моего отца, – объяснила она.

Руби подалась вперёд и осторожно, с извиняющейся улыбкой, взяла ложку у Ады.

– Миссис У'Бью говорит, что она сыта по горло Мальзельо и его нелепыми запросами. То ему «Голубой громмер» для мышеловок подавай, то овсянки целый мешок, то три копчёных лосося. Не говоря уж о морковке. Почти вся морковка с огорода ему уходит.

Эмили протянула руку, и Руби вложила в неё ложку.

– Мы не знаем, что именно Мальзельо содержит в Купальне Зевса, – сказала Эмили, – но у этого «чего-то» странные аппетиты. Овсянка, копчёный лосось и дохлые мыши…

Ада услышала сдавленный всхлип, переходящий в писк.

– Вношу предложение, – продолжила Эмили. – Чердачный клуб должен выяснить, что именно Мальзельо содержит в Купальне Зевса.

Эмили обвела взглядом собравшихся.

– На мой взгляд, – сказала Ада, взяв ложку, – от Мальзельо ничего хорошего ждать не приходится.

В оставшееся время были заслушаны доклады членов клуба. Кингсли, прирождённый верхолаз, сделал сообщение о некоторых любопытных образчиках расписных труб, исследованных им в восточном крыле [6]. И желал бы, чтобы остальные члены клуба тоже полюбовались на них. Артур Халфорд, прирождённый механик, рассказал об усовершенствованных ремнях безопасности, которые им следует при этом надеть.

Руби, прирождённый повар, доложила, что у неё всё готово для полуночного пиршества на крыше, а Уильям добавил, что позаимствует у своего отца телескоп для того, чтобы они могли любоваться звёздами.

Ада отмалчивалась. Похоже, все члены клуба, кроме неё, обладали каким-то выраженным талантом.

– Что я могу?.. – сказала она наконец.

– У тебя потрясающее воображение, – ответила Эмили, сжимая ей руку. – Ты что-нибудь придумаешь, я уверена!

В одиннадцать часов Эмили положила деревянную ложку на стол-ящик, и все разошлись по кроватям.

– Когда следующее собрание? – спросила Ада, прощаясь с Уильямом и Эмили на лестнице.

– Как-нибудь на следующей неделе, – ответила Эмили.

– Но комнатная охота уже в субботу! Остаётся только три дня!

– Не беспокойся, мы обсудим расследование дела Мальзельо утром, за завтраком, – успокоила её Эмили.

Ада пожелала ей спокойной ночи и поплелась в свою комнату. Измаил следовал за ней, слабо мерцая в темноте.

Ночная рубашка уже лежала на пятнистом диване. Ада переоделась, сладко зевнула, забралась в свою кровать под восемью столбиками и задула свечу. Потом задёрнула полог и провалилась в сон.

– Ну и денёк, – вздохнул Измаил.

Колёса снова зашуршали по гравию, и карета скрылась в ночи (без помощи какого-либо кучера). Ада услышала, как под ней, внизу, раздался скрип открываемой двери и послышался хриплый голос Мальзельо, что-то спросивший.

– Мисс Борджиа из «Телепатического Агентства Гувернанток», – ответил ему другой голос, чистый, певучий и с лёгким иностранным акцентом.

– Проходите, – сухо ответил Мальзельо. – Покои гувернантки – под куполом. Лорд Гот не любит, чтобы его беспокоили.

– Я знаю, – мягко отозвалась мисс Борджиа. – Поэтому я и здесь. Агентство специализируется на воспитании беспокойных детей.

– Беспокойных – это точно… – пробурчал Мальзельо. – И пусть вас не вводят в заблуждение её громыхающие башмаки и хорошие манеры. Коварная она штучка, эта девчонка Гот!

Ада затрепетала.

Следующее, что она услышала, был бой дедушкиных часов на каминной полке. Они отсчитали девять часов.

Ада зевнула, потянулась и спрыгнула с кровати. В гардеробной её ждало четверговое одеяние – венецианское платье из тафты, оттоманская накидка с помпончиками и красная феска, украшенная кисточкой. Накинув всё это, она совсем уж собралась влезть в свои большие башмаки, – но вдруг остановилась.

Вместо этого она вернулась в свою огромную спальню, извлекла из-за пышной кровати спрятанные там чёрные тапочки и надела их.

Затем подошла к двери и выглянула наружу. Нигде не наблюдалось никаких следов Мальзельо или новой гувернантки. Ада выбралась из спальни и на цыпочках побежала по коридору, стараясь не шуметь.

Когда она добралась до малой галереи, Эмили и Уильям Брюквидж уже ждали её за якобинским буфетом.

– Колбаски из оленины с луковичной горчицей? – спросил Уильям. – Или, может быть, лосось, панированный овсянкой в клубничной подливке?

Произнося это, он поднимал одну за другой серебряные крышки над блюдами, причём лицо его попеременно приобретало то коричневый, то жёлтый, то клубничный оттенок.

– Яйцо всмятку и солдатики! – отрезала Ада.

– Великолепно! – подытожила Эмили, когда они закончили. – Кстати, это ведь Руби готовит нам тосты. Каждое утро она выбирает форму нового полка.

Уильям, весь в цветочек (потому что он сидел перед занавеской), опустил свой тост и указал куда-то за окно.

– Гляньте! Вон комнатный егерь идёт.

Ада и Эмили тоже повернулись к окну.

Мальзельо спешил куда-то по гравиевой дорожке.

– Что это, интересно, комнатный егерь делает в парке? – удивилась Эмили.

– Возможно, просто идёт в свою комнату, – ответила Ада. – Когда Мальзельо не на работе, он живёт в парке.

– Проследим за ним, – предложил Уильям.

Они быстро спустились по главной лестнице, повернули налево в восточное крыло, миновали египетскую гостиную, доколумбову гостиную и китайскую гостиную (где Чарльз Брюквидж корпел над своим изобретением), потом ещё несколько гостиных, установить национальную принадлежность которых не представлялось возможным, потому что мебель в них была закрыта чехлами, сколько Ада себя помнила, и наконец добрались до кухни.

В большой буфетной не покладая рук трудились буфетчицы: стирали пыль с банок солений, надписывали их и наполняли ящики свежим льдом, принесённым из нового ледника. Никто из них не оторвался от работы и даже не подал виду, что заметил, как Уильям, Эмили и Ада проскользнули мимо них.

В людской несколько грустных горничных раскладывали по местам деревянные ложки, сортируя их по размеру. Они тоже оказались слишком заняты, чтобы обратить внимание на проходивших детей.

Дальше, в главной кухне, миссис У'Бью, сидя в просторном кресле-качалке за широченным кухонным столом, яростно царапала что-то в огромной измятой книге, страницы которой были испещрены многочисленными примечаниями из засохшего теста. Лицо миссис У'Бью покраснело от злости и казалось крошечным, как у гнома, под огромным колпаком, а с пояса фартука (размером с хорошую скатерть) свешивались скалки, отбивалки, мутовки, ситечки всевозможных форм и размеров, которые при каждом движении кресла-качалки стукались и позвякивали.

Сама миссис У'Бью рычала при этом, как разъярённый лев:

– Агнес, взболтай эти яйца! Мод, замеси это тесто! Да не это, а вон то, идиотка! Пэнси, поджарь коржи, пока не подрумянятся, и обкорнай края! Шевелитесь, лентяйки!

Пыхтящие кухарки, толкаясь локтями, хлопотали вокруг трёх кухонных столов, заставленных мисками, противнями и безменами.

– Быстрее! – сказал Уильям. – Не дадим ему уйти!

Ада и Эмили вслед за ним пересекли кухню и вошли в малую буфетную, тесную комнатку с чрезвычайно высоким потолком, все стены которой были завешаны стенными шкафчиками и полками, заставленными разнообразными специями, травками, отдушками, ароматами, порошками, тинктурами и вытяжками в маленьких пузырёчках. С потолка же свешивались вязанки петрушки, шалфея, розмарина и тмина – вперемешку со связками сушёных чернушек для супа, волнушек для успокоительного и веснушек для мороженого.

На высоком стуле у разделочного стола сидела Руби и терпеливо делала из очисток редьки морских коньков для украшения ещё одного шедевра миссис У'Бью – «нептунова бульона». Увидев Аду, она покраснела.

– Добрый день, мисс Г… Ада.

– Мы гонимся за Мальзельо, – шепнула Ада в ответ. – Кстати, обожаю твоих морских коньков. Ты молодец.

Руби снова зарделась.

– Нелли! – прогремела миссис У'Бью из главной кухни. – Отнептунь-ка мне этих креветок! Живо!

Ада, Уильям и Эмили выбежали из малой буфетной в кухонный сад.

– Осторожно! – шепнул Уильям, толкая Аду и Эмили за кучу бобов и немедленно зеленея. – Вот он идёт.

Мальзельо показался из-за угла нового ледника и начал пробираться через цветочные клумбы спального сада. Добравшись до Печальных руин [7], он отомкнул их ворота ключом со связки, болтающейся у него на жилетной цепочке, и скрылся внутри.

Ада, Эмили и Уильям через спальный сад тоже подошли к Руинам. Пригнувшись, они пробрались к нему вплотную и заглянули в одно из аккуратно застеклённых древнегреческих окон. Мальзельо сидел за столом с конвертом в руке. На глазах детей он вскрыл этот конверт ножом для бумаг и прочитал вложенное в него письмо, а потом пригвоздил его к деревянной стене вилкой для бумаг. Затем снова залез в конверт и извлёк из него сложенную банкноту. Осторожно расправил её и посмотрел на свет. На прекрасной бумаге буквами с завитушками было начертано: «Банк Баварии обязуется выплатить подателю сего пять фунтов».

Уильям (белоснежный, как мрамор), протяжно свистнул:

– Да это же куча денег!

Тем временем Мальзельо поднялся и подошёл к кровати. Нагнулся, вытащил из-под неё железный ящичек с замочком, отомкнул его. Внутри оказалось множество таких же банкнот. Мальзельо вложил к ним пятифунтовую бумажку, снова закрыл ящичек и убрал на место, под кровать. Затем с тихим визгливым смешком улёгся и закрыл глаза.

Аду просто передёрнуло от этой тоненькой, неприятной ухмылки.

Уильям снова прижался носом к оконному стеклу, прищурился и вгляделся в письмо, приколотое на противоположной стене.

«Мой дорогой сэр, – начал читать он, – я возлагаю большие надежды на приём у лорда Гота и надеюсь, что ваши приуготовления вполне завершены. Присовокупляю последний платёж. Гензель и Гретель с нетерпением ждут столь важного для них вечера! Заранее благодарю, Руперт фон Хельсинг».

– Что это Мальзельо затеял? – пробормотал Уильям. – Какие такие «приуготовления»? И кто эти Гензель и Гретель?

– Не нравится мне это, – покачала головой Эмили.

– Одно могу сказать, – подытожила Ада, – от Мальзельо добра не жди!

С низенькой походной кровати комнатного егеря доносился храп.

– Жди нас здесь, – заявила Эмили Уильяму. – Следи, когда он проснётся. А мы с Адой сбегаем в Купальню Зевса, выясним, что он там прячет. Это может быть связано с этими самыми «приуготовлениями».

Голова женщины на туловище крупной птицы – это существо точно не относилось к числу комнатных фазанов.

Женщина-птица подняла глаза. Они оказались цвета грозового моря. Волосы же отливали чернотой самого чёрного лебедя, их мелкие завитки были откинуты назад и схвачены обручами из сияющей бронзы.

Птичье тело покрывали перья цвета тёмной морской травы, а оперение хвоста и крыльев сияло золотом. Как и когти на лапах.

Ада не могла отвести глаз. Воистину, из всех странных, причудливых, древних созданий, позабытых в заброшенном крыле, эта была самой причудливой! И самой прекрасной.

Позади себя Ада услышала стук и щелчок. Это Эмили спустила с плеч свой этюдник и раскрыла походный стул.

– Привет! – сказала Ада как можно отчётливее и дружелюбнее. – Меня зовут Ада. Приятно познакомиться.

Женщина-птица наклонила голову набок, как любопытная чайка, и дружелюбно ощерилась. Ада заметила ряд тонких и острых, как иголки, зубов.

– Я Сирена Шестая, – ответила она мелодичным голосом. – Ведущая солистка летнего оперного театра Итаки… Вообще-то наш «театр» – это просто скала в море, – добавила она со смешком. – Но толпы моряков стекаются отовсюду, чтобы меня послушать.

– А здесь вы что делаете? – спросила Ада.

Эмили тем временем прикрепила к папке лист акварельной бумаги и принялась за работу. Глаза её широко раскрылись от восхищения.

– Великий лорд Гот! – воскликнула Сирена Шестая. – Он самолично меня пригласил. Меня и моих хористок: Орфию, Эвридику и Персефону.

Ада была так заворожена видом женщины-птицы, что поначалу даже не обратила внимания на птичью клетку, свисающую с потолка над её головой. Лишь теперь, после слов Сирены, она заметила, что внутри клетки сидели ещё три женщины-птицы, гораздо меньшего размера, остроносые и большеглазые.

– Рады познакомиться, – пропели они хором, переступая ногами и подпрыгивая на жёрдочке.

– Вот, полюбуйся…

Сирена порылась в гнезде и вытянула слегка помятый пригласительный билет на плотной бумаге с золотым обрезом. Потом повернула его к Аде, чтобы та могла прочесть:

– Чего я не понимаю, – продолжала Сирена, нахохлившись и переступая лапами, – так это того приёма, который лорд Гот нам здесь оказал. Взгляни сюда!

Ада взглянула.

Одна из лап Сирены Шестой была схвачена металлическим кольцом. От него шла цепочка к прочной скобе, привинченной в свою очередь к бортику бассейна.

Гарпии постучали по прутьям своей клетки – и Ада убедилась, что её дверца тоже закрыта на висячий замок.

– Служитель лорда Гота кормит меня копчёным лососем, а моих девочек – мышами. Но… – глаза Сирены сверкнули, она распахнула свои золотые крылья, – мы артистки! Мы не можем так жить!

Звуки её прекрасного голоса отразились от стен.

– Так жить, так жить… – мелодично повторили гарпии из клетки.

Сирена Шестая перевела взгляд на Эмили Брюквидж и её акварель.

– Какая вы красивая! – с чувством воскликнула Эмили, смешивая серо-зелёную краску, соответствующую оперению женщины-птицы.

Сирена застыла на месте, не отводя взгляда от Эмили.

– Я вижу, у тебя тоже душа художника, – сказала она наконец. – Ты должна запечатлеть мою красоту… и мои страдания!

Ада тем временем продолжала разглядывать металлическое кольцо на лапе Сирены.

– Боюсь, здесь произошло какое-то недоразумение, – сказала она. – Я немедленно сообщу моего отцу, лорду Готу.

Но Ада понимала, недоразумение здесь ни при чём. Это Мальзельо пригласил Сирену и гарпий в Грянул-Гром-Холл и посадил их на цепь. И у Ады было нехорошее чувство, что она знает зачем…

Она оглядела Купальню Зевса. Никаких комнатных фазанов. А ведь комнатная охота назначена на послезавтра, на вечер субботы.

– Так ты дочь лорда Гота? – спросила Сирена, по-прежнему не меняя позы. – Ты мне нравишься. Ты очень вежливая. Не то что слуга лорда Гота.

В эту секунду Уильям Брюквидж ворвался в комнату. Его лицо было цвета темноты и паутины, но на глазах приобретало оттенок мрамора. Захлопнув за собой двери, он повернулся к Аде и Эмили.

– Мальзельо! – выкрикнул он, срывая сюртучок и расстёгивая пуговицы на рубашке. – Он проснулся! Он идёт… сюда!

Эмили торопливо сложила свои рисовальные принадлежности, выплеснула из баночки в бассейн помутневшую от краски воду и взвалила ранец-этюдник на спину. Потом взглянула на Аду и снова на Уильяма.

– Тебе-то беспокоиться нечего, – бросила она. – Ты просто сольёшься, и всё. А нам с Адой где прятаться?

Ада огляделась. И действительно.

В коридоре послышались шаги Мальзельо.

– Ада, Эмили, сюда!

Голос шёл от дальней стены. Ада посмотрела туда и увидела, что из камина торчит перевёрнутое вверх тормашками и перемазанное в саже лицо Кингсли-трубочиста.

– Скорее, хватайте меня за руки!

Девочки подбежали к камину и ухватились за руки, протянутые трубочистом.

– Тяни! – закричал он.

Оказалось, что к лодыжкам Кингсли привязаны какие-то хитроумные леера. Ада вдруг почувствовала, как стремительно взлетает вверх по печной трубе. Всё, что она успела заметить – старинный фигурный кирпич, промелькнувший рядом с кончиком её носа.

Через пару мгновений им в глаза ударил дневной свет, и подъём закончился. Ада и Эмили выпустили руки Кингсли и спрыгнули на крышу с расписной трубы, которая их спасла. Оглянувшись, они увидели, что над горловиной трубы возвышается деревянная тренога, к которой прикреплены канат на лебёдке и ручка, за которую держится Артур Халфорд. Отпустив ручку, механик развязал ремешки, закреплённые вокруг огромных башмаков трубочиста, и тот тоже спрыгнул на крышу.

– Это моё изобретение! – с гордостью заявил Артур. – Механический трубочист. Вроде подъёмника для кладовки, только для труб.

– Нуждается ещё в доработке, на мой взгляд, – заявил Кингсли, явно не желающий остаться без внимания. – Но для срочной очистки помещения в самый раз.

Он улыбнулся. Ада смутилась.

– Уильям велел нам приготовиться на случай, если вам понадобится помощь, – объяснил Артур. – Члены Чердачного клуба друг друга не бросают.

– Спасибо, Артур, – сказала Эмили и сдула пыль с папки для рисунков. – Мальзельо почти сцапал нас. Что за ужасный человек! И ты просто не поверишь, кого мы встретили. Очень странное создание. И очень красивое.

– Что до странных созданий, – заметил Артур, – то я сегодня утром обнаружил кое-что интересное в старых развалинах позади гаражей для беговелов. Да вам лучше самим взглянуть.

Они с Кингсли сложили механического трубочиста, и затем Кингсли провёл их по лабиринту крыш заброшенного крыла. Пока они карабкались по черепице, шли на цыпочках по конькам крыш и перепрыгивали через водосточные желоба, он показал им самые примечательные печные трубы. Наконец они дошли до наружного контрфорса стены, выложенного каменными ступеньками, и спустились по ним на землю.

– Осторожнее, – с улыбкой предупреждал Кингсли Аду, которая чувствовала себя не очень уверенно. Сам-то он прыгал по крутым крышам с ловкостью горного козла.

Ада держала Эмили за руку, пока они спускались по каменным ступенькам. Потом Артур повёл их в сторону западного крыла.

Подойдя поближе, Ада увидела гаражи для беговелов – длинное приземистое здание, составленное из отдельных мастерских, каждая с отдельной дверью. Множество механиков, облачённых, как и Артур, в спецовки, занимались каждый своим делом: разогревали в горнах велосипедные рули, чтобы придать им правильный изгиб, вправляли «восьмёрки» в колёсных ободах или же шлифовали и обтачивали на верстаках деревянные рамы. На крюках по стенам были развешаны готовые беговелы.

– Я обслуживаю вот этот, – сказал Артур, указывая на прекрасный аппарат с крылатым конём, вырезанным на раме. – Это любимый беговел лорда Гота.

Они обогнули гаражи и оказались перед скоплением сараюшек с полуобвалившимися крышами и стенами, подпёртыми брёвнами.

– Это расстроенные строения, – пояснил Артур. – Мало кто сюда заходит.

Он отвалил расшатанную дверь и зашёл внутрь. Эмили и Ада старались держаться к нему поближе.

Аде понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к полумраку. Когда же это произошло, она не удержалась от изумлённого возгласа.

У стены, прикованные за ногу, стояли две фигуры – побольше и поменьше. Но обе одинаково невероятные.

– Это Хэмиш, – сказал Артур. – Шетландский кентавр [8].

Кентавр коротко заржал и постучал о настил копытом.

– А это – господин Омалос, горный фавн с острова Крит.

Фавн опустил тоненький томик стихов, который он задумчиво жевал, и поправил рукава потёртого сюртука из зелёного бархата.

– Это Ада, дочь лорда Гота, – продолжил Артур, – и её подруга Эмили Брюквидж.

Эмили давно уже разложила свои рисовальные принадлежности и лихорадочно водила кистью по бумаге.

Артур повернулся к фавну:

– Расскажи им, что рассказал мне сегодня утром.

– Что ж, – начал господин Омалос глубоким дребезжащим голосом, не лишённым, впрочем, обаяния. – Я простой фавн – наполовину козёл, наполовину букинист. У меня вкус к старым книгам, а если они пыльные, так ещё лучше. Но я обкусываю только края, никогда не уничтожаю сами слова – чернила, знаете, горчат…

– Мой друг хочет сказать, – прервал его кентавр, – что твой отец, лорд Гот, пригласил нас на свой загородный приём. Мы оба получили по именному приглашению, но кто-то, на кого я не хочу указывать копытом, тут же сожрал оба…

– Извини, – проблеял господин Омалос, – скозлил!

– Как бы там ни было, егерь его лордства указал нам эти строения. И приковал нас к стене, пока мы спали. Не нравится мне это дело! Дома в моём собственном стойле, может, и дует, и прохладно чуток, но я сам могу дунуть оттедова, когда захочу!

Маленький кентавр лягнул задними копытами, метясь в цепь, затем сложил руки и с гордым видом поглядел на Аду.

– Мне очень жаль, – сказала Ада. – Лорд Гот приглашает на свои загородные приёмы самых разных гостей. И порой случаются небольшие накладки…

Она решила не пугать бедных созданий своими подозрениями касательно Мальзельо и комнатной охоты.

Кентавр фыркнул.

– Овсянка, впрочем, неплоха, – заметил он.

– А морковь просто восхитительна, – добавил фавн. – Разве что недостаточно выдержана на мой вкус.

Когда акварели были готовы, Эмили с Адой отправились обратно в главный дом. Артур ушёл ещё раньше: до метафорического беговельного забега и комнатной охоты оставалось всего два дня, и у него было полно работы.

– Ты должна сказать отцу, что Мальзельо что-то затевает, – заявила Эмили, когда они забрались на венецианскую террасу.

– Непременно… – ответила Ада задумчиво. Потом повернулась к подруге и спросила: – У тебя в папке ещё остались акварельные листы?

Эмили кивнула.

– Прекрасно. Тогда нам надо ещё кое-что сделать.

– Вот то, что нам нужно, – сказала Ада. – Просто следуй за мной и повторяй все мои движения.

– Я постараюсь… – вздохнула Эмили.

Она спустила с плеч свой ранец-этюдник и сложила на землю папку с рисунками, чтобы было легче лазить. Она сунула за ухо карандаш, а в карман – сложенный лист бумаги.

Ада уверенно лезла вверх по стволу, по мере необходимости находя опоры для рук и для ног. Эмили осторожно следовала за ней. Добравшись до толстых сучьев, Ада выбрала тот, что рос прямо над стеной Самого потайного сада, и поползла по нему.

Эмили понемногу продвигалась вслед за ней, пока они не добрались до развилки. Дальше толстый сук расходился множеством тоненьких веточек с листьями.

– Лазить по каштанам веселее всего, – сказала Ада, обернувшись к Эмили, вцепившейся в ветку и старавшейся не глядеть вниз.

Ада раздвинула листву.

– Смотри! – воскликнула она.

– Не могу…

Прямо под ними раскинулся маленький квадратный садик с гравиевыми дорожками и клумбами, выложенными галькой. В отличие от других садов, которые они уже повидали в поместье, этот содержался в образцовом порядке.

Посреди возвышалась изящная теплица из стекла и кованого железа. Перед ней в землю была воткнута деревянная табличка с надписью: «Оранжерея Гармонии».

Глядя сверху вниз на стеклянную крышу оранжереи, Ада увидела огромные кадки, в которых росли странные деревья с яркими листьями. Гроздьями свисали экзотические плоды. Кроме того, Ада рассмотрела ещё кое-что – и радостно вскрикнула. Она так и думала!

– Похоже, я всё-таки боюсь высоты… – прошептала Эмили, зеленея.

– Ты не будешь так любезна одолжить мне карандаш и бумагу? – ответила Ада.

– Возьми, пожалуйста, сама… Мне лучше не двигаться…

Ада вытащила карандаш из-за уха Эмили и листок бумаги у неё из кармана. Потом снова сосредоточилась на оранжерее внизу и на тех двух фигурках, что сидели внутри.

Это были две гориллы, с тёмно-коричневыми мордами и чудесной золотисто-коричневой шерстью. Обе – щегольски одеты. Ада тщательно зарисовала обеих, и не успела она сложить листок и снова передать его Эмили, как услышала скрежет ключа, проворачиваемого в замке. Ада замерла. Дверь открылась, и в Самый потайной сад вошёл Мальзельо, катя перед собой деревянную тачку. Подойдя к теплице, он достал ещё один ключик и отомкнул стеклянную дверь.

– Дикарь из Патни и Барнская жена! – провозгласил он своим тоненьким сладким голоском. – Вы только взгляните на них! Ваши спасители, эти интеллектуальные ткачи из западного Лондона, определённо кое-что смыслят в одежде. На ярмарке в Громнете они бы выручили кругленькую сумму!

Он потянулся и схватил цилиндр Дикаря из Патни. Примерил его и бросил в тачку.

– Готов поспорить, когда интеллектуальные ткачи освободили вас из бродячего цирка, вы не были так шикарно одеты.

Он бросил вслед за цилиндром в тачку чепец Барнской жены и стянул с её плеч шаль. Горилла смотрела на него грустно, но кротко.

– Не понимаю только, как это ткачи вас отпустили.

Мальзельо хихикнул и быстро сорвал с горилл остальную одежду.

– Хотя, конечно, личное приглашение от знаменитого лорда Гота – это очень лестно. Ещё бы!

Он сунул руку в карман расшитого жилета Дикаря из Патни, извлёк оттуда пригласительный билет с позолоченным обрезом и положил его в карман собственного жилета. Затем вывез тачку из оранжереи и закрыл дверь на замок.

Ада выждала, пока шаги комнатного егеря не стихнут, и осторожно двинулась обратно по стволу, попутно помогая Эмили. Наконец, когда они оказались на твёрдой земле, Ада показала Эмили свои рисунки.

– Я так и знала, что Мальзельо держит кого-то в Самом потайном саду, – заявила Ада с победоносным видом. – И если я не ошибаюсь, он собирается задействовать эти бедные создания в субботней комнатной охоте.

– Совсем неплохо, – заметила Эмили, рассматривая рисунок Ады и пряча его в свою папку. – Учитывая, что в этот момент ты сидела на ветке. А теперь тебе всё-таки надо отправиться к отцу и рассказать ему обо всех этих ужасных делах.

Когда они вернулись на венецианскую террасу, они увидели Уильяма, который ждал их у византийского окна. Он был бел, как штукатурка.

– Я весь день сегодня ходил по пятам Мальзельо, – заявил он. – Сливался и пытался стянуть его связку ключей. Но они у него всегда на жилетной цепочке, а жилет он никогда не снимает. Так что я успел побывать и в кухонном саду, где он дёргал морковку, и дошёл с ним до Потайного сада – ну который обнесён стеной. Вот странно: он вошёл туда с пустой тачкой, а когда вышел, в ней было полно какой-то одежды. Оставил я Мальзельо тогда, когда он принялся вскрывать половицы в одной из пустых комнат заброшенного крыла… Что он вообще задумал?

– Надень же что-нибудь, – вздохнула Эмили, закатывая глаза, – и мы всё тебе расскажем.

С лужайки донёсся громкий хлопок.

Ада и прочие повернулись к окну и увидели лорда Гота, мчавшегося вдоль декоративной горки верхом на беговеле Пегасе с дымящимся мушкетом в руках. Уже несколько садовых гномов, расставленных среди искусственных скал, лишились голов. Пройдя поворот, лорд Гот прибавил ходу и стрелой помчался вдоль западного крыла. Из-под колёс Пегаса во все стороны летел гравий. Добравшись до ступенек портика, он соскочил с седла и отбросил беговел.

– Если я потороплюсь, то нагоню его у дверей кабинета! – воскликнула Ада и припустилась внутрь дома. – Увидимся за завтраком!

Ада взлетела по западной лестнице и помчалась по коридору мимо рыцарских лат-тройки [9]первого лорда Гота. Ей навстречу, со стороны парадной лестницы, шёл её отец. Увидев выражение его лица, Ада замерла. Когда лорд Гот встретился глазами с глазами дочери, на его лице отразилась смесь изумления, потрясения и грусти. Затем его взор соскользнул с её лица на ноги, обутые в канатоходные тапочки, и лицо его помрачнело.

– Отец, – начала Ада, – мне ужасно жаль беспокоить вас подобным образом, но я должна рассказать вам о…

– Ада, – прервал её лорд Гот своим спокойным и учтивым голосом. – Ты меня разочаровала.

– Но, отец, понимаете, Мальзельо…

– Ада! – лорд Гот снова прервал её, ещё спокойнее и ещё учтивее. – Я глубоко убеждён, что детей должно быть хорошо слышно, но не видно.

– Я знаю, отец, но…

– И ещё: я не услышал тебя потому, что ты не носишь башмаки, которые я тебе дал.

– Я знаю, отец, простите, я забыла…

– Забыла? – повторил лорд Гот, обходя Аду и берясь за дверную ручку кабинета. – Вот как? Стало быть, мои пожелания так мало для тебя значат? Что ты мне дальше намерена сказать? Что ты лазила по крыше?

Адины щёки покраснели, а взгляд уперся в её чёрные кожаные тапочки. Лорд Гот, избегая встречаться с ней взглядом, открыл дверь кабинета и шагнул внутрь.

– Что бы ты ни собиралась мне сказать, – добавил он с необыкновенным спокойствием и учтивостью, – ты можешь сделать это за чаем в большой галерее. На следующей неделе.

Дверь кабинета со щелчком закрылась. Ада развернулась и побрела по коридору в собственную комнату. Следующая неделя – это слишком поздно. Комнатная охота послезавтра, в субботу вечером. Ада вспоминала несчастные создания, которых Мальзельо заманил обманом – Сирену и гарпий, господина Омалоса и Хэмиша, Дикаря и его жену. Всех посадил на цепь комнатный егерь, и скоро им всем предстоит стать дичью, которую гости лорда Гота будут гонять по комнатам заброшенного крыла.

Ещё она вспомнила комнату Мальзельо в Печальных руинах, пятифунтовую банкноту в ящичке под походной кроватью, приколотое к стене письмо…

«…Гензель и Гретель с нетерпением ждут столь важного для них вечера! Заранее благодарю, Руперт фон Хельсинг».

Ада вздрогнула. Гензель и Гретель? Что бы Мальзельо ни затеял – это явно не будет обычной комнатной охотой.

Она дошла до парадной лестницы и собралась, пройдя лестничную площадку, двинуться дальше в свою комнату, как вдруг тёмная тень беззвучно съехала сверху по перилам.

– Мисс Гот? – произнёс вкрадчивый голос с лёгким иностранным акцентом. – Вот мы и встретились.

– Поднимайся в классную комнату, – продолжала тем временем Люси. – Мы познакомимся поближе.

– Не поздновато ли? – усомнилась Ада.

Солнце уже садилось, и тени удлинялись.

– Никогда не поздно узнать что-то новое, – сказала Люси нараспев, снова вскакивая на перила и протягивая Аде ледяную руку. – И вообще, когда мы познакомимся поближе, ты убедишься, что я скорее ночной житель.

Ада взяла руку Люси и вскочила на перила позади неё. Люси упёрлась в основание перил острым концом зонтика, который был у неё в другой руке, и они заскользили по перилам вверх.

– Как вы это делаете? – спросила поражённая Ада, когда они соскочили на верхней площадке.

– Старый гувернантский фокус, – улыбнулась Люси (причём эта улыбка напомнила Аде какую-то картину старого мастера, однажды ею виденную). – А я довольно старая гувернантка.

– Вот как?

Ада была озадачена.

– Именно так. Мне больше трёхсот лет.

Классная комната, куда тем временем вошли Ада и Люси, помещалась под самым куполом Грянул-Гром-Холла. Это было большое круглое помещение, без каких-либо перегородок. Потолок покрывали изображения пухлых младенцев с крылышками и дородных дам в развевающихся одеяниях. Был там и свирепый мужчина, который казался чрезвычайно увлечённым охотой на лебедя. На одной стороне комнаты стояла парта Ады, на другой – стол гувернантки. Они располагались у стен, но акустика была такова, что сидящие за ними могли переговариваться шёпотом.

Ада вслед за Люси прошла через классную комнату, вошла в маленькую дверцу и начала подниматься по винтовой лестнице под самый купол. Люси открыла верхнюю дверцу и собралась пригласить Аду войти, как вдруг сверху выскочил испуганный пёстрый олень и торопливо зацокал вниз по лестнице.

– Входи, Ада, – проговорила Люси. – Садись, пожалуйста.

Ада уселась в низенькое кресло перед туалетным столиком, на котором лежала шляпная булавка, стояло зеркало, покрытое чёрным платком, и нечто, больше всего похожее на стакан с кровью.

Сама Люси прилегла на кровать. У её ног стоял тот самый большой чёрный саквояж, что Ада приметила в руках у гувернантки прошлой ночью. Снаружи Грянул-Гром-Холла взошла бледная луна, окрасив все предметы в серебристые тона.

– Будет лучше, если я сразу всё объясню, – сказала Люси. – Видишь ли, я вампир.

Ада кивнула, хотя, честно говоря, имела смутное представление о том, кто такие вампиры.

– Когда-то я была итальянской принцессой. Я жила среди тосканских холмов, в чудесном городе Кортоне. И проводила почти всё своё время на балконе, штопая чулки, с иголкой и ниткой в руках, а внизу, во внутреннем дворе, замка прекрасные юноши играли мне на лютнях и пели. Один из этих юношей то и дело порывался залезть ко мне на балкон и немилосердно рвал свои чулки – вот я и чувствовала себя обязанной их штопать.

Люси улыбнулась и мечтательно посмотрела вдаль, на полную луну.

– Счастливые были деньки, – задумчиво сказала она. Потом вздохнула и продолжила: – В один прекрасный день моего отца посетил красавец, венгерский граф. При нём был странный музыкальный инструмент, на котором он играл при помощи пучка конских волос, натянутых на палочку, производя при этом звуки, похожие на кошачьи вопли. Признаться, меня заинтересовал этот необычный вельможа.

Однажды лунной ночью, совсем как эта, я разрешила графу Владу-скрипачу залезть на мой балкон после того, как он сыграл мне. Ах, я была молода и глупа, а граф носил плотные легинсы в стальную сеточку поверх чулок, – так я позволила ему заключить меня в объятья.

Это оказалось роковой ошибкой. Потому что Влад был вампиром [10]. И вместо того чтобы поцеловать, он укусил меня в шею – и превратил в ту, кто я есть.

– А это больно? – спросила Ада, слушавшая Люси с распахнутыми глазами.

– Да не очень… Небольшой укол. И то, я думаю, это в основном кололись его усы… Как бы там ни было, я была так обескуражена, что столкнула его с балкона. Он упал прямо на деревянный частокол и немедленно рассыпался в пыль. Это как кол в сердце, только ещё эффектнее.

Она жестоко ухмыльнулась.

– Так вот, я скоро убедилась, как это хлопотно быть вампиром. Сторониться солнечного цвета, пить только кровь, всегда носить чёрное…

– Вам идет чёрное! – заявила Ада.

Похоже, быть вампиром не очень-то весело, но Люси не унывала.

– Спасибо. После того что случилось, я, конечно, и мечтать не могла о человеческой крови. Обходилась в основном зверями и птицами – если находила птицу с подбитым крылом. Я, разумеется, не причиняю им вреда!

Люси указала на стакан с кровью на столике.

– Тебя не затруднит?

– Ничуть, – ответила Ада, передавая гувернантке стакан.

Люси отхлебнула и закрыла глаза от удовольствия.

– Кровь пёстрого оленя – это просто божественно!

Люси поставила стакан на столик и откинулась на кровати, скинув туфли.

– Целый век я растратила понапрасну. Добрых сто лет бродила там и сям и раздумывала, чем же мне заняться. Наконец я решила, что больше всего я хочу учительствовать. Так я стала гувернанткой. Гувернанткой-дуэлянткой, точнее говоря.

– Гувернанткой-дуэлянткой?!

Ада подумала, что это ещё удивительнее, чем быть трёхсотлетним вампиром!

– Смотри.

Люси легко вскочила на ноги и открыла свой саквояж. Внутри оказался целый ряд бархатных коробочек на раздвигающихся серебряных рамах, как в коробке для драгоценностей. Внутри каждой коробочки, на бархатной подушечке, лежал изящный наконечник для зонтика. Люси взяла свой зонтик, перевернула и ловко отвернула наконечник. Потом выбрала новый, насадила на место и одним движением запястья закрепила. Потом вытянула зонтик остриём вперёд.

– Чистое серебро. Идеально для поединков с волками-оборотнями.

Она ловко перевернула зонтик и мгновенно заменила наконечник.

– Полированная бронза. Как раз для того, чтобы свалить минотавра.

Ещё один поворот зонтика.

– Древний аметист. Подходит для того, чтобы бороться с мумифицированным фараоном. И наконец моя любимая…

Она выбрала длинную тонкую пику и тщательно закрепила её на кончике зонтика.

– …полированная щепка бревна-плывуна. Незаменима, чтобы скрестить клинки с пиратами-вампирами.

Люси покачалась взад-вперёд на носочках, держа зонтик на вытянутой руке, а второй упёршись в бок.

– С правильно подобранным зонтиком, – объяснила она Аде, – можно одолеть любую опасность, отвести любую угрозу… – она нажала защёлку, зонтик раскрылся, – и даже не промокнуть!

Ада восхищённо переводила взгляд с зонтика на бархатные подушечки.

– А не найдётся ли у вас чего-нибудь против комнатных егерей?

– Совсем это не смешно, – сказал он печально. – Слоняться бесцельно, появляться и исчезать посреди ночи, как сейчас… Я, кажется, даже над собственными перемещениями не властен.

– Бедняжка, – сказала Ада участливо.

Она чувствовала себя виноватой, потому что за весь день ни разу не вспомнила об Измаиле.

Тот покачал головой:

– Я привык действовать, понимаешь? Жизнь призрака – не для меня. Парить, мерцать, исчезать и появляться…

Измаил взлетел над огромной кроватью под восемью столбиками полога и взглянул на Аду сверху вниз.

– Сегодня вечером, когда я снова появился, солнце только начало садиться, закат был таким восхитительным! Мне хотелось взлететь и нестись ему навстречу!

– Ну так что же тебя остановило?

Аде очень не нравилось, что Измаил так грустит.

Он пожал плечами.

– Не знаю. Просто не мог. Как будто что-то тянуло меня назад… удерживало здесь…

– Расскажи мне одну из своих историй, – попросила Ада и с радостью увидела, как Измаил просиял и сделался не таким прозрачным.

– Ну, давай-ка я расскажу тебе о моём путешествии в страну лилижу́ков…

Ада откинулась на огромную подушку и закрыла глаза.

Когда она проснулась, в щёлку между занавесками пробивался тоненький лучик света, а дедушкины часы на каминной полке отсчитали семь часов с половиной. Ада сползла с кровати и отправилась в гардеробную. Её пятничную одежду составляли сомерсетский чепец, уэссекская шаль и норфолкская туника с вышитыми по подолу цветочками. Про большие башмаки Ада тоже не забыла – ей не хотелось больше расстраивать отца. Одевшись, она отправилась в малую галерею на завтрак с Эмили и Уильямом.

– Никаких тебе яиц всмятку, никаких солдатиков, – сказал Уильям, косясь на цветочки, пущенные по низу Адиного платья. – Руби объяснила, что миссис У’Бью заняла всех готовить сегодня парадный ужин.

– Об этом-то я и хотела с вами поговорить, – заявила Ада, старясь не глядеть на три подноса селёдочных рулетов в мармеладе. – Моя новая гувернантка…

– У тебя новая гувернантка? – воскликнула Эмили. Лицо её погрустнело. – Значит, ты больше не сможешь быть с нами?

– Всё в порядке! – ответила Ада, сжимая руку Эмили. – Люси Борджиа предпочитает ночной образ жизни. Наши занятия будут проходить после захода солнца. А днём мы по-прежнему будем рисовать и исследовать окрестности.

– А ты рассказала отцу о Мальзельо и его бедных пленниках? – напомнила Эмили.

– Я пыталась, но он не захотел меня слушать. Нынче пятница, к вечеру начнут прибывать гости на беговельный забег и комнатную охоту. Но всё будет в порядке! Люси обещала поговорить с моим отцом лично. Сегодня вечером, прямо на парадном ужине. Она заявила, что Мальзельо жесток, непорядочен и что она его ни капельки не боится. Люси Борджиа – гувернантка-дуэлянтка, представляете?

– Гувернантка-дуэлянтка… – восхищённо повторил Уильям, голубея как василёк. Он был явно впечатлён. – А что это значит?

Уплетая хлеб с салатом-латуком, Ада рассказала Эмили и Уильяму всё, что она знала о Люси Борджиа.

Когда она закончила, Эмили закрыла папку с рисунками, которые она перебирала, пока Ада говорила.

– Вообще-то всё не так уж плохо, – заметила Эмили. – Мне трудно представить, чтобы такое возвышенное создание, как Сирена, загоняли как дичь на комнатной охоте. Даже если её потом отпустят. И про остальных можно сказать то же самое.

– Вот и Люси так считает. А уж её-то отец выслушает, она же взрослая.

– Триста лет… – прошептал Уильям, зеленея в тон своему надкушенному тосту. Глаза его сверкнули. – Ты ведь придёшь в Чердачный клуб и покажешь нам, чему она тебя научила? Зонтичная защита – это здорово! И в дождь очень удобно…

Успокоившись наконец, дети провели весь день, играя в шарики на ковре большой галереи и в кегли на венецианской террасе, рисуя пейзажи в парке пёстрых оленей и пуская бумажные кораблики в Переукрашенном фонтане [11].

Пуще всего они старались избегать мест, где могли столкнуться с Мальзельо. Ада не хотела, чтобы тот до парадного ужина что-то заподозрил. Можно было не сомневаться: лорд Гот придёт в ярость, когда выяснится, что его комнатный дворецкий всё это время отнюдь не готовил для комнатной охоты комнатных фазанов. Вместо этого он был занят совсем другими, нехорошими делами, – и Уильям, возникнув из стены, открыл Аде на это глаза…

– Мальзельо просто из кожи вон лезет, – заметил Уильям, когда его кораблик третий раз потонул в Переукрашенном фонтане. – Похоже, он решил во что бы то ни стало сделать нынешнюю комнатную охоту незабываемой.

– Просто пыль в глаза пускает, – предположила Эмили, зачерпывая воды из фонтана в свою баночку для рисования.

– Не уверена… – задумчиво сказала Ада, вспоминая пятифунтовые банкноты под кроватью в комнате егеря. – Как бы там ни было, – добавила она твёрдо, – сегодня вечером Люси Борджиа обо всём расскажет моему отцу, и он положит этому конец. Он же не хочет, чтобы прошёл слух, будто в Грянул-Гром-Холле гостей удерживают насильно, приковывая цепями. На его приёмы тогда никто больше не приедет.

В этом момент по гравию зашуршали колёса. Ада, Эмили и Уильям повернули головы и увидели вереницу карет и колясок, которые въехали в главные ворота и подъезжали в сторону парадного портика.

– Кстати о гостях, – заметил Уильям, принимая цвет возвышавшейся из фонтана нелепой русалки в стиле рококо (то есть, скажем так, очень бледный), – а вот и они.

Экипажи миновали Переукрашенный фонтан и подкатили к ступеням портика. Парадные двери Грянул-Гром-Холла распахнулись, и лорд Гот в сопровождении Мальзельо вышел навстречу гостям.

В первом экипаже, элегантной четырёхместной коляске, прибыли леди Джордж, герцогиня Девонская, и её спутник, Тристрам Шенди-Джентльмен. Стариннейшие друзья лорда Гота, они из года в год были непременными гостями его загородного приёма. Лорд Гот тепло их поприветствовал и проводил внутрь вместе с тремя породистыми далматинами, прибывшими в их экипаже.

Следующий экипаж – драндулет с дырявой крышей – привёз двух приглашённых поэтов, Докольриджа и Де Клизмера. Во время каждой встречи они устраивали яростные споры, но ещё не пропустили ни одного приёма. Лорд Гот пожал им руки – и оба поэта тут же вступили в горячую дискуссию о том, кто за кем должен пройти в дверь.

Следом в открытой коляске, запряжённой двумя тяжеловозами, подкатили доктор Джинсон, создатель знаменитого словаря, и его верный биограф Макдуф.

Ада ни разу не слышала, чтобы доктор Джинсон произнёс хотя бы слово. Он всегда ходил в тёмных очках и носил необъятные клетчатые панталоны. Макдуф, напротив, отличался крайней худобой, говорил не останавливаясь и не расставался с длинной клюшкой для гольфа, чтобы отгонять рыжих белок, перед которыми он испытывал безотчётный страх.

Учёный муж с превеликим трудом вылез из коляски, отряхнул солому с панталон и молча потряс руку лорда Гота. Следом за ним это проделал Макдуф, рассказывая при этом лорду Готу что-то чрезвычайно умное, – только что услышанное им от доктора Джинсона. Проводив эту парочку внутрь, хозяин снова вышел на крыльцо, чтобы встретить следующий экипаж.

Это оказалась двуколка Мартина Дринкинса. Неукротимого карикатуриста легко было узнать по седым всклокоченным волосам и бровям, а также по боксёрским перчаткам, которые он никогда не снимал, даже когда рисовал – чтобы всегда быть готовым дать отпор.

По счастью, необходимость в этом возникала нечасто. Никто не был в состоянии даже разобрать, что изображено на его карикатурах, не то что всерьёз обидеться. Лорд Гот попытался было пожать ему руку, но убедившись, что это невозможно, просто похлопал неукротимого карикатуриста по спине – прежде чем повернуться к последнему экипажу, как раз подкатившему к крыльцу.

Это была превосходная карета из баварской сосны, с парой оленьих рогов, прикреплённых спереди и сзади. Её, гарцуя, влекла шестёрка тщательно убранных австрийских лошадок в малиновых попонах. Дверца открылась – и на землю опустились шесть малиновых ступеней. Лорд Гот галантно взял показавшуюся маленькую ручку и поднёс к губам. Из глубины кареты послышался совершенно девчачий смешок, затем наружу показалась тонкая, изящная молодая дама, одетая в чёрный жакет с кружевным стоячим воротничком и в чёрную полосатую юбку.

– Мэри Вермишелли, сочинительница, – сказала дама. – Чрезвычайно рада с вами познакомиться, лорд Гот. Я ваша давняя почитательница.

Лорд Гот выпустил руку Мэри Вермишелли и слегка поклонился.

– Я тоже чрезвычайно рад, – сказал он своим спокойным учтивым голосом.

Мэри Вермишелли протянула хозяину книгу в кожаном переплёте, которую она держала в другой руке, тоже обтянутой чёрной перчаткой.

– Это экземпляр моего бестселлера, – сказала она кокетливо. – «Монстр, или Спятивший Прометей». Ну, вы, наверно, о нём слышали.

Но прежде чем лорд Гот успел что-либо ответить, белоснежная морская птица спикировала сверху, выхватила жёлтым клювом книгу из рук автора, взмыла обратно в небо и скрылась за крышей.

– Вы говорили, что ваша книга популярна, – произнёс глубокий голос из кареты, – но это уже чересчур.

Через мгновение на пороге кареты возникла фигура высокого мужчины в широкополой шляпе, закутанного в чёрную накидку из медвежьей шкуры. Между шляпой и накидкой сверкали синевой льдистые глаза, висели длинные усы с напомаженными острыми кончиками и выступала массивная нижняя челюсть, особенно заметная, когда её обладатель начинал говорить.

Мэри Вермишелли покраснела и снова по-девчачьи хихикнула.

– Это Руперт фон Хельсинг, – сказала она лорду Готу. – У моей коляски сломалась спица за несколько миль отсюда, и герр фон Хельсинг спас меня. Вообразите себе мою радость и изумление, лорд Гот, когда выяснилось, что мы оба едем на ваш приём.

Лорд Гот поднял бровь, и Ада поняла: он не помнит, чтобы герру фон Хельсингу посылалось приглашение. Но он, разумеется, был слишком вежлив, чтобы заострять сейчас на этом внимание.

Мальзельо шагнул вперёд из-за спины лорда Гота.

– Насколько мне известно, милорд, герр фон Хельсинг – чемпион Мюнхена по беговельным забегам, – проговорил егерь своим тоненьким сладким голоском.

– Вот как? – произнёс лорд Гот, учтиво осклабившись. – Что ж, добро пожаловать в Грянул-Гром-Холл.

Он пожал руку Руперта фон Хельсинга и добавил:

– Ужин в восемь.

Она вышла в гардеробную. Её пятничный вечерний наряд уже лежал на пятнистом диване. Он включал в себя атласное платье цвета ночного неба, пару чёрных перчаток по локоть, украшенную звёздами, и тиару в виде полумесяца с лебединым пером.

Ада надела платье и перчатки, убрала волосы и водрузила на голову тиару. Потом поискала глазами обувь. Рядом с диваном, вместо обычных громыхающих башмаков, стояла пара изящных бальных туфелек с цокающими каблучками.

Ада улыбнулась.

Ей разрешалось изредка, по особым случаям, носить не столь шумную обувь – и парадный ужин перед метафорическим забегом и комнатной охотой, безусловно, являлся таким случаем.

Ада надела туфельки и сделала небольшой пируэт перед зеркалом. Из глубины чулана донеслось одобрительное ворчание.

Ада слегка поклонилась и побежала вниз, на ужин.

Обеденная зала Грянул-Гром-Холла помещалась в восточном крыле. Из её высоких окон с одной стороны открывался превосходный вид на олений парк. Вдоль другой стены был возведён небольшой виадук, ведший от украшенного коринфским портиком люка к длинному обеденному столу в центре комнаты.

Через этот виадук проходила железнодорожная колея, по которой вокруг стола ходил игрушечный поезд. Из кухонь Грянул-Гром-Холла его толкал маленький паровозик, известный как Соусная ракета [12]. По особо торжественным случаям Ракету раскочегаривали для того, чтобы доставлять блюда миссис У'Бью гостям, которые сами могли угощаться тем, что привлекало их внимание, покуда паровозик медленно проползал мимо. Сделав полный круг, он через тот же виадук и люк с коринфским портиком возвращался в кухонное депо, где его уже ожидали кухарки, чтобы снарядить для следующего рейса.

Войдя в обеденную залу, Ада услышала из кухни свисток Соусной ракеты, готовой отправиться в путь. Гости лорда Гота стали занимать свои места. Ада тоже отправилась на своё место в конце стола.

Усевшись, доктор Джинсон принялся запускать хлебные шарики в сторону Мартина Дринкинса, который яростно отбивал их боксёрскими перчатками. Во главе стола лорд Гот учтиво улыбнулся и потянул за канат рядом со своим стулом. Через несколько мгновений из-под коринфского портика показался паровозик, спроектированный и построенный специально для лорда Гота сыном некоего инженера по фамилии Стефенсон.

На Адиных глазах Соусная ракета объехала, кренясь набок и подрагивая при повороте, весь стол. Каждый достал себе из вагончиков тарелки и кухонные приборы.

Паровозик снова закатился на виадук и исчез в портике. Его лязг и пыхтение постепенно стихли вдалеке, потом стали нарастать заново. Соусная ракета опять вынырнула из-под портика, на сей раз нагруженная дымящимися блюдами.

Когда она катилась мимо доктора Джинсона, он метнул в Мартина Дринкинса ревенем и утиным пудингом, который шлёпнулся ему прямо на лоб.

– Как говорит доктор Джинсон, если человек устал от ревеня, он устал от жизни, – заявил Макдуф. – Иными словами…

Конец фразы оказался у Макдуфа несколько смазан из-за обрушившегося на него удара облачённого в перчатку кулака.

– Я, может, не лучше всех рисую, но уж физиономию-то тебе как следует разрисую! – взревел Дринкинс. – Вот ужо́!

Ада сползла в своём кресле. Всё как всегда. Баталии на пирогах, ругань – и никто друг друга не слушает.

Она взглянула в одно из высоких окон. Солнце закатилось, над оленьим парком светила полная луна. В её серебряном сиянии чётко проступал силуэт пёстрого китайского оленя.

Ада беспокойно посмотрела через плечо на входную дверь. Где же Люси Борджиа?

Лорд Гот с утомлённым видом откинулся на спинку кресла, слушая рассказ герцогини Девонской о её далматинском псе, который до того ожирел, что гонял кошек в карете. Паровозик сновал туда-сюда, привозя и увозя блюда.

Наконец дверь распахнулась, и Люси Борджиа вошла в комнату.

Доктор Джинсон метал в Мартина Дринкинса тарталетки с яблоком и беконом, а тот в свою очередь лупил его боксёрскими перчатками. Макдуф объяснял тем временем Мэри Вермишелли и Тристраму Шенди-Джентльмену, что в точности доктор Джинсон думает об омарах.

Никто из гостей не обратил внимание, как бледная дама в чёрном подошла к креслу лорда Гота и постучала его зонтиком по плечу.

В этот момент Соусная ракета снова показалась из люка. Она переехала виадук и потащила наполненные снедью вагоны по столу.

Ада привстала в своём кресле.

– Лорд Гот, я должна вам кое-что сказать… – начала было Люси Борджиа ясным голосом.

Но в этот момент Мартин Дринкинс при очередном ударе промазал мимо доктора Джинсона и угодил перчаткой в вагон, везущий щедрую горку варёных улиток и большой соусник. Улитки разлетелись повсюду, а соусник взмыл в воздух, обрызгав гостей душистой подливой.

Едва тёплые капли коснулись Люси, как та от ужаса изменилась в лице и, завопив страшным голосом, опрометью выбежала из комнаты.

Воцарилась тишина.

Макдуф обтёр салфеткой лоб.

– Если человек устал от чесночного соуса – значит, он устал от жизни.

– Прости меня, Ада… – простонала она. – Я тебя подвела… Но чеснок… Для вампиров это яд.

– Непредвиденная случайность, – успокоила её Ада. – Вы сделали всё, что могли.

– Пожалуйста, унеси это отсюда, – указала Люси на платье. – О, этот запах… Хорошо хоть на зонтик не попало.

Ада подобрала платье.

– А теперь мне надо отдохнуть, – продолжила Люси, закрывая глаза. – И восстановить силы. Боюсь, действовать придётся тебе. Останови Мальзельо, освободи его пленников!

Ада вышла из комнаты и съехала вниз по перилам. На площадке первого этажа её остановило знакомое слабое свечение.

– Измаил! – воскликнула она, обратив внимание, что на сей раз призрак мыши прозрачнее, чем обычно. – Что с тобой?

– Я только что из заброшенного крыла, – ответил тот. Его усы подрагивали. – Я подслушал, как Мальзельо говорил с одним из гостей твоего отца.

– С кем именно? – уточнила Ада, спрыгивая с перил и направляясь вместе с Измаилом в свою комнату.

– Свирепый взгляд, заострённые усы, большой подбородок… Я не знаю, как его зовут.

– Фон Хельсинг, – уверенно сказала Ада, заходя в свою огромную спальню и закрывая за собой дверь.

Призрак мыши стоял на турецком ковре и смотрел на Аду снизу вверх широко раскрытыми глазами.

– У них всё спланировано! Завтра вечером, во время комнатной охоты, Мальзельо проложит маршрут через заброшенное крыло так, что он приведёт прямо на крышу.

– На крышу? – переспросила Ада изумлённо. – Но мой отец на это не согласится. Он никогда не поднимается на крышу с того дня, как моя мать…

Ада запнулась.

– Человек со свирепым взглядом расхохотался и сказал, что никто из них не избегнет своей участи, – пожал плечами Измаил. – А ещё он добавил, что их головы очень украсят стены его охотничьего домика в Баварии [13].

– Головы?! – ахнула Ада, садясь на краешек кровати с пологом на восьми столбиках. – Всё ещё хуже, чем я предполагала.

– Я так и думал… – отозвался Измаил. – И что нам теперь делать?

Ада скинула свою туфельки на цокающих каблучках и натянула бесшумные канатоходные тапочки.

– Нам остаётся только одно, – сказала она.

– И что же?

Адины зелёные глаза сверкнули:

– Созвать экстренное заседание Чердачного клуба!

На следующее утро Ада проспала. Наступила суббота – день метафорического забега на беговелах и комнатной охоты. Но бедная девочка не спала полночи.

Она сползла с кровати и отправилась в гардеробную, где на пятнистом диване лежало её субботнее платье. Ада быстро натянула бархатный малиновый жакет с золотыми пуговицами, белое платье дамасского шёлка, тёмно-зелёную накидку и подхватила зонтик с перламутровой ручкой.

Не глядя на свои громоздкие башмаки, она обула чёрные кожаные тапочки и выскользнула за дверь. Дедушкины часы на каминной полке пробили полдень.

Стоял тёплый солнечный денёк. Бегуны и наездники уже выстроились вдоль стартовой черты на специально выстроенном беговелодроме, ожидая сигнала к началу ежегодного метафорического беговельного забега.

– На старт… Внимание… БАХ!

Мальзельо выстрелил из стартового пистолета, кухарки завизжали, а бегуны и наездники пустились в путь.

1.

На первом повороте леди Джордж и Тристрам на Франтике возглавили гонку. За ними движется плотная группа преследователей: лорд Гот на Пегасе, поэты Докольридж и Де Клизмер на Гнедке и Тэмошанти, далее доктор Джинсон и Макдуф на Троянце. Мэри Вермишелли на Джоан Р и Мартин Дринкинс на Рисовальщике замыкают гонку.

2.

На подъёме в Холм амбиций Франтик, Гнедок и Тэмошанти отстали. Забег возглавил лорд Гот.

3.

Перевалив через гребень холма, доктор Джинсон стремительно прибавил скорость. Его Троян растолкал Гнедка и Тэмошанти – и поэты, ими управляющие, полетели вверх тормашками в Пруд размышлений.

4.

На гравиевой Дорожке тщеславия леди Джордж потеряла башмак, а Тристрам – равновесие, завалил их тандем и порвал рукав.

5.

Добравшись до Топи уныния, оставшиеся участники забега резко сбросили скорость, потому что колёса их аппаратов увязли в грязи. Доктор Джинсон поднажал немного и «сделал» Мартина Дринкинса. Попытавшись отыграться, неукротимый карикатурист резко послал своего Рисовальщика вперёд – но вместо этого полетел в жидкую грязь.

6.

До Проспекта невероятной удачи добрались три участника. Доктор Джинсон выбивает грязь с обшлагов своих широченных клетчатых панталон; лорд Гот также весь забрызган грязью, но по-прежнему невозмутим; Мэри Вермишелли вся припала к своему беговелу.

Когда участники забега скрылись из вида в туннеле из деревьев, доктор Джинсон подрезал лорда Гота, а Макдуф, высунувшись из коляски, попытался вставить свою клюшку в колеса Пегаса. Неуловимым движением ноги лорд Гот изменил траекторию и избежал опасности.

Клюшка Макдуфа проехалась по стволам деревьев по бокам трассы, сбросив оттуда нескольких сидящих там белок прямо в коляску, на колени Макдуфа. Тот взвизгнул и завалился на колени доктора Джинсона. Этот последний потерял управление и со страшным треском впечатался в дерево.

7.

Лорд Гот и Мэри Вермишелли прошли последний поворот и помчались к финишной черте «ноздря в ноздрю». Неожиданно с ясного неба спикировала большая водоплавающая птица и выронила кусок льда прямо за шиворот отважной дамы.

Неблагопристойно взвизгнув, знаменитая сочинительница пропахала ногами Дорожку последней надежды и вылетела из седла.

8.

Приподняв цилиндр в знак своего триумфа, лорд Гот и его верный Пегас пересекли финишную ленточку под овации механиков и кухарок.

Ада, бежавшая с альбомом для рисования и зонтиком со стороны старого ледника мимо западного крыла, остановилась, подняла зонтик и помахала им Артуру Халфорду. Механик кивнул в ответ.

Тогда Ада развернулась и побежала в сторону венецианской террасы. Потом исчезла в византийском окне – и скрылась внутри Грянул-Гром-Холла.

Леди Джордж и Тристрам, восседая на своём тандеме, держали вдвоём один сачок, чрезвычайно длинный. Вид у них был весьма довольный.

– Обожаю охоту на комнатных фазанов, – заявила леди Джордж лорду Готу.

Тристарм за её спиной энергично кивнул.

– Мальзельо только что признался, что приготовил нам сюрприз, – сухо отозвался лорд Гот.

Он был чрезвычайно рад победе в беговельном забеге, хотя и старался не подавать вида. И теперь возлагал большие надежды на комнатную охоту.

– Как говорит доктор Джинсон, если человек устал от сюрпризов, он устал от жизни, – немедленно добавил Макдуф из коляски, привинченной сбоку к беговелу доктора.

Сам доктор ткнул тем временем концом своего длинного сачка Мартина. Неукротимый карикатурист вцепился перчатками в руль своего беговела, изо всех сил старясь не поддаваться на провокации.

Рядом с ними Мэри Вермишелли, картинно отбросив назад тщательно подвитые пряди, кокетничала с Рупертом фон Хельсингом.

– Надеюсь, ваша простуда уже прошла, – сказала он ему, по-девчоночьи хихикнув и окинув взглядом его чёрную накидку до пят из цельной медвежьей шкуры. – Впрочем, это же комнатная охота.

– Да, вы правы, – ответил фон Хельсинг.

Ранее он, к разочарованию лорда Гота, отказался от участия в метафорическом забеге, сославшись на внезапное недомогание.

– Сейчас я совершенно здоров и с нетерпением жду начала охоты, – добавил он, ёрзая в седле своего беговела, названного «Забег Валькирий».

Мальзельо выступил вперёд из-за фландрского гобелена. В одной руке он сжимал связку ключей, в другой – охотничий рог.

– Итак, дичь спущена! – провозгласил он, картинно потрясая связкой ключей. – Комнатная охота начинается!

После чего поднёс рог к губам и резко затрубил.

Лорд Гот с гостями ринулись на беговелах в заброшенное крыло, громыхая по лестницам и переходам, пока не увидели расстилавшийся перед ними тёмный лабиринт.

– Ну?

– Куда?

– Где?

Крики комнатных охотников, изготовившихся искать добычу, заполнили пространство.

Но Мальзельо не предоставил им возможности искать что-либо.

На стенах через равные промежутки были намалеваны указатели со стрелочками и надписями: «Сюда», «Налево», «Направо», «Прямо до следующей развилки».

Громыхая по коридорам, охотники смутно видели впереди очертания каких-то пернатых существ, слышали цокот копыт и звуки, похожие на обезьяньи вопли, раздававшиеся в заброшенном крыле.

На лестнице были предусмотрительно положены длинные половицы, позволяющие разгоряченным гостям не раздумывая взлетать на беговелах с этажа на этаж. Мелькание оранжевого меха, ярко-зелёных перьев и золотых когтей лишь раззадоривало охотников. Они рьяно махали сачками и неслись вперёд и вверх. Крики поселян, мало что видевших снаружи сквозь пыльные окна, но бодро размахивавших факелами, ещё больше подстрекали их.

Всё выше и выше забирались странные создания и их преследователи по приготовленным Мальзельо настилам. И чем дальше заходила охота, тем больше недоумевал лорд Гот, мчась верхом на Пегасе.

Наконец комнатные охотники добрались до площадки с большой, хорошо различимой надписью на стене: «Туда прямо». Фон Хельсинг прибавил скорости и с ходу высадил дверь, на которую указывала стрелка. Остальные последовали за ним – и обнаружили, что находятся на крыше заброшенного крыла. Прямо перед ними возвышался целый лес печных труб, а позади в вышине чётко выделялся на фоне луны огромным чёрным силуэтом купол Грянул-Гром-Холла. Далеко внизу мерцали факелы поселян.

Лорд Гот проехал в дверь последним и повалился на колени, выпустив при этом руль. Пегас загрохотал по черепице. Все гости повернулись и уставились на своего хозяина.

Когда лорд Гот поднял взор, оказалось, что его красивое лицо залито слезами, великолепную шевелюру треплет ветер, а густые брови мученически сдвинуты.

– Парфенопа… – бормотал он. – Упрямица, кремень, дикарка… За это я и полюбил тебя и поэтому не мог ничего поделать с твоими прогулками между коньками крыши… Но та ночь… ах, та ночь! Гром! Молния! Ужас, ужас…

– Вот они! – выкрикнул вдруг фон Хельсинг, указывая пальцем.

Восемь странных фигур, сидевших прямо перед ними на печных раструбах, казалось, окаменели от страха. Сирена, три гарпии, фавн, кентавр и две гориллы.

Леди Джордж, Тристрам, поэты, доктор Джинсон, Макдуф и Мэри Вермишелли подняли свои сачки. Лишь фон Хельсинг отбросил в сторону свой.

– Они мои! – прорычал он, распахивая медвежью накидку. Под ней оказалась пара четырёхствольных охотничьих пистолетов, висящих на поясе в кобурах телячьей кожи.

На одной кобуре было вытиснено сверху вниз «Гензель», на другой – «Гретель».

Пока остальные не знали, что предпринять, фон Хельсинг выхватил оружие и открыл огонь. Первый выстрел, второй, третий, четвёртый, пятый, шестой, седьмой, восьмой… С каждым выстрелом одна из фигур на глазах у всех разлеталась на куски.

Фон Хельсинг вогнал в кобуры «Гензеля» и «Гретель» и вытащил из ножен на поясе длинную зазубренную саблю.

– А теперь – резать головы! – воскликнул он, перепрыгивая на соседний скат крыши.

Но тут же замер как вкопанный.

– Это ещё что?! – прорычал он.

Под его ногами хрустели осколки льда.

Тогда из-за украшенной трубы, возвышавшейся чуть поодаль, вышла Ада. Рядом с ней сидела Сирена Шестая.

Из-за соседних труб показались все члены Чердачного клуба, каждый – с одним из созданий. Руби-буфетчица стояла рядом с господином фавном Омалосом. Эмили Брюквидж держала в руке по гарпии, а третья носатая птица примостилась у неё на голове. Кингсли-трубочист вышел рука об руку с Барнской женой, а Артур Халфорд сжимал руку Дикаря из Патни. Уильям же похлопывал по лохматой голове шетландского кентавра Хэмиша.

– Врёте, не уйдёте! – заорал фон Хельсинг.

Он вскочил на край дымохода и стал подбираться к жертвам, перескакивая с одной трубы на другую и балансируя саблей.

– Руперт фон Хельсинг, – пропел чистый голос с лёгким иностранным акцентом. – Вот мы и встретились.

Люси Борджиа тоже шагнула из-за короба труб и подняла зонтик. На конце его сияло золотое остриё.

– Да как ты посмела… – начал фон Хельсинг, сопровождая свои слова яростным рубящим ударом сабли.

Но Люси вовремя сделала три шажка назад, потом пируэт на верхушке трубы – и красивый, но решительный выпад! Кончик зонтика ткнул её обидчика в живот.

Потеряв равновесие, фон Хельсинг замер на несколько мгновений на кромке трубы, а потом обрушился, как срубленная ёлка, внутрь дымохода. Изнутри послышалась затихающая череда ударов и воплей. Наконец всё стихло.

– Я полагаю, он угодил в Купальню Зевса, – заявил Кингсли-трубочист, глядя на трубу опытным глазом. – Отлично разыграно, Ада!

Та покраснела.

– У меня бы ничего не получилось без вас. Без всех вас!

За её плечами показалась массивная фигура, облачённая в капитанскую шляпу и бушлат. На плече фигуры сидел альбатрос. Полярник открыл деревянный ящик и, отодвинув хранившуюся в нём запасную ступню [14], передал Эмили Брюквидж её акварельные наброски Сирены и прочих.

– Спасибо, – сказал он, – очень пригодились.

– Ваши ледяные скульптуры просто восхитительные, – ответила та, принимая рисунки. – Как жаль, что они уничтожены.

– У меня будет полно времени, чтобы сделать новые, – успокоил её Полярник. Потом повернулся к Мэри Вермишелли, которая вдруг побледнела и задрожала. – Только сперва потолкую с Мэри о её так называемом романе…

Он высоко поднял зажатую в ладони с чёрными ногтями книжечку в кожаном переплёте.

– Вода, вода, одна вода, мы ничего не пьём! – каркнул альбатрос.

– Я как раз собиралась разделить с вами все доходы, – пискнула Мэри Вермишелли. – Только всё никак не могла найти ваш адрес.

Лорд Гот нетвёрдо стоял на ногах. И не отрываясь смотрел через конёк крыши на Аду и её друзей. Он встретился с Адой глазами – и на сей раз на его лице не отразилась тоска и он не отвёл их.

– Моя дорогая храбрая дочь, – произнёс он, широко раскидывая руки.

И крепко обнял подбежавшую Аду.

– Ты в точности как твоя незабвенная мать, – продолжал он. – Храбрая, решительная и милосердная.

Затем повернулся к созданиям.

– Похоже, произошло ужасное недоразумение, – проговорил он своим спокойным и учтивым голосом. – Я могу только принести свои извинения. Пожалуйста, будьте моими гостями и гостями Грянул-Гром-Холла.

– Мы с девочками почтём за честь, – заявила Сирена Шестая.

– Мы бы тоже не прочь, верно, Хэмиш? – сказал господин Омалос.

А Дикарь из Патни и Барнская жена уставились на лорда Гота печальными, но благодарными глазами.

Лорд Гот подобрал свой беговел и повернулся к гостям.

– В этом году наша комнатная охота оказалась не совсем обычной. Мне придётся поговорить об этом с комнатные егерем. Но… – он взглянул на дочь и улыбнулся, – очень запоминающейся!

Гости выразили полное согласие.

Вдалеке виднелась баварская карета фон Хельсинга. Она проскочила ворота Грянул-Гром-Холла и быстро скрылась в ночи.

Между двумя украшенными трубами Артур натянул канат и страховочную сетку под ним. Кингсли вручил Аде шест с двумя печными щётками на концах, помог ей взобраться – и она, плавно скользя кожаными тапочками своей матери, медленно и осторожно двинулась по канату, балансируя шестом.

Ада ни на грош не доверяла Мальзельо, и судя по взгляду, брошенному на неё егерем, когда тот выходил из кабинета лорда Гота после неприятного разговора, чувство это было взаимным.

Жизнь вошла в привычное русло, и даже более того. Ада больше не была обязана носить громоздкие громыхающие башмаки и могла видеться со своим отцом, когда ей того хотелось. Лорд Гот, казалось, примирился наконец с трагическим происшествием, унесшим жизнь его жены, и сосредоточился на дочери. А Мальзельо обходил её стороной. По крайней мере, пока что.

Но оставался ещё призрак мышки. Он возникал на турецком ковре в Адиной спальне каждую ночь и, конечно, очень радовался за Аду, но по-прежнему жаловался на жизнь привидения.

И тогда у Ады возникла эта идея.

Она отправилась в кабинет отца. Сам он отсутствовал, потому что упражнялся на Пегасе, но Ада знала, что он не рассердится. В кабинете она обошла письменный стол и встала на колени у стены. Там, за дырочкой в плинтусе, находилась норка Измаила.

Ада засунула туда руку, и довольно быстро её пальцы нашарили маленькую пачечку бумажных листков. Ада извлекла их, аккуратно сложила в конверт и отдала Артуру Халфорду, чтобы тот отправил их с громнетской почтовой каретой в Лондон, к мистеру Макмиллану, издателю.

Тем же вечером, на закате, Ада услышала лёгкий вздох. Отвернувшись от окна, она увидела Измаила, мерцающего на турецком ковре.

– Спасибо тебе, Ада, – промолвил он, выслушав её рассказ. – Теперь меня здесь больше ничего не держит.

Он поднялся в воздух и выпорхнул в окошко.

– Ну что ж, настало время уйти.

Потом оглянулся на Аду и улыбнулся:

– Не забывай меня.

Ада смотрела вслед Измаилу, шагающему по воздуху прямо в сияющий закат.

– Не забуду.