Джордж пришел с опозданием, запыхавшийся, с покрасневшим лицом. Группа уже была готова начать сессию с минуты на минуту. Тельма налила ему чашку кофе, которую он с благодарностью принял.

— Вы когда–нибудь опоздаете на свои похороны, — сказала Джойс, а затем добавила: — Хотя по крайней мере эту неделю вы приходите вовремя, к началу работы группы.

Ее прервала Мери:

— Ох, оставьте его в покое, Джордж всегда пытается быть здесь вовремя.

— Так пусть он старается получше. Я не люблю, когда люди приходят после того, как мы начали работать.

Все остальные повернулись в их сторону. Подобные стычки в начале сессии стали приобретать завидную регулярность.

Пол, лидер группы, вышел в «кофейную комнату» из своего кабинета, где у него только что закончилась оживленная и несколько напряженная дискуссия с Томом (его коллегой из Службы социальной защиты), впрочем, никак не связанная с работой психодраматической группы.

Пол предложил всем перейти в «театр», самую большую комнату в доме викторианского стиля, где располагалась его клиника. Чашечки с кофе быстро опустели, и вся группа потянулась наверх по лестнице. Дебби бросилась в туалет. Она знала, что предстоит долгий вечер.

Группа встречалась каждую неделю уже восемь месяцев. Участники присоединились к ней по разным причинам. Джойс, привлекательная женщина средних лет, пребывала в депрессии после очередного крушения личных отношений. Годы уходили, и она приближался к тому возрасту, после которого уже вряд ли могла стать матерью. Семейный доктор Джойс предложил ей пройти курс терапии. Джоан узна–ла о психодраме через друзей. Дэвид, преуспевающий адвокат, присоединился к группе, чтобы работать над проблемами, которые возникали у него всякий раз, как он решался на более близкие взаимоотношениям с людьми. Что касается Дебби, то она пришла для того, чтобы больше узнать о психодраме. Ее дети подрастали и покидали дом, и теперь она интересовалась возможностью стать психодраматистом. Все члены группы надеялись, что в совместной работе им удастся улучшить свою жизнь, но каким образом это произойдет, представляли себе далеко не все.

Группа была «полузакрытой», ее члены по договоренности присоединялись к работе на цикл из двенадцати сессий. Новые участники могли влиться в группу в начале очередного цикла. Поначалу группа состояла из десяти человек, но после трех сессий ее покинул Рой, беспокойный молодой человек, не имеющий работы. Он сказал: «Психодрама не для меня. Она меня пугает». Джейн, мать–одиночка, покинула группу после первого цикла, так как не смогла найти няню для своих маленьких детей. На второй цикл в группе осталось восемь человек, а на третий цикл пришел Джордж. Он хотел поработать над затруднениями, возникавшими у него на работе и в семье. Временами он вызывал раздражение других участников группы, и каждый его приход оказывал заметное воздействие на групповую динамику.

Группа села кругом в «театре», комфортабельной комнате с обилием подушек. Стулья уже были расставлены для работы, но несколько игрушек, которые Пол использовал при работе с детьми, еще были разбросаны по комнате. Пока все ждали Дебби, завязался вялый разговор о том, как эту неделю чувствовала себя Тельма после своей психодрамы, прошедшей на прошлой сессии. Наконец подошла Дебби, и Пол обвел глазами группу.

В наступившей тишине ощущалась какая–то скрытая напряженность, наполнившая комнату. Это вполне соответствовало его настроению после спора с Томом. Люди утомились, вечер близился к концу, и погода во дворе была отвратительной. Группе не хватало энергии, никто не проявлял желания «поработать». Сам Пол ощущал усталость и нехватку творческих сил (неделя выдалась «слишком долгой»). Проанализировав свои впечатления, он пришел к выводу, что никто не чувствует себя готовым стать в этот вечер протагонистом.

Требовалось больше энергии, и Пол решил провести веселый разогрев. Он попросил группу вспомнить какую–нибудь игрушку из своего детства и, войдя в эту роль, пройтись по комнате. Тельма сразу же принялась сосать большой палец, повиснув на воображаемой лиане, а Питер двинулся вокруг комнаты, изображая игрушечный паровоз. Он двигал руками, как поршнями, и время от времени издавал паровозный гудок: «Ту–у–у!»

Дебби прыгала по всей комнате, приговаривая: «Я Тигра! Я Тигра!»

Все это время ни Дэвид, ни Джордж не вступали в игру, стоя рядом в углу комнаты. Затем Пол попросил «игрушки» пообщаться между собой, и Тигра тут же бросилась на обоих стоящих мужчин и принялась их мягко подталкивать. Спустя мгновение Дэвид превратился в машину и принялся стремительно ездить по комнате, громко «бибикая», неожиданно тормозя и лишь чудом не наезжая на другие «игрушки». Джордж все еще оставался скованным и напряженным, однако его тело стало медленно поворачиваться на пятках. Пол понял, что Джордж уже вошел в роль игрушки. Спустя некоторое время группа выглядела куда более оживленной; комната наполнилась смехом и улыбками — игрушки общались друг с другом, и перевоплощенные люди становились более расслабленными и экстравагантными.

Пол произнес:

— Давайте остановимся!

Группа прекратила веселую возню и расположилась вокруг него.

— Кто–нибудь хочет рассказать о своей игрушке?

Первой нарушила молчание Дебби:

— Да. Я была Тигрой из книжки про Винни—Пуха. Мне ее подарили родители, когда мне было около четырех лет. Я все еще храню ее, хотя она уже изрядно потрепана.

В разговор вступила Тельма:

— Я была тряпичной куклой, с которой я обычно спала в детстве. Даже не знаю, что случилось с ней потом. Думаю, что моя мать выбросила ее, когда она совсем износилась.

Один за другим присутствующие говорили о своих игрушках, а на вопросы, «потерялись ли эти куклы» и «скучают ли они по своим куклам», обычно отвечали: «Это так. Но теперь я очень бережно отношусь к игрушкам своих детей».

Даже Джордж, всю игру остававшийся скованным и напряженным, поделился со всеми воспоминаниями о своем деревянном солдатике:

— В таком щеголеватом красном мундире он выглядел очень гордым и сильным.

— Хорошо. Хочет кто–нибудь исследовать свои игрушки и воспоминания, которые они в вас будят?

Никакой реакции. Извечный кошмар директора психодрамы. Сессия, и никто не готов или не желает стать протагонистом.

Продолжение на стр.29.

(Замечание: в помощь тем, кто хочет сразу прочитать весь отчет о психодраматической сессии, после очередного отрывка будет приведен номер страницы, на которой она продолжается.)

Эти слова — настоящий, но слишком длинный для книги заголовок — суммируют те идеи, которые я предлагаю рассмотреть в последующих главах. Для объяснения того, как внутренний мир индивидуальности происходит от опыта мира внешнего, будет использована психоаналитическая модель теории объектных отношений, а отчет об одной психодраматической сессии послужит примером тому, как внутренний мир может быть экстернализирован — в жизни и в психотерапии.

Эта книга — результат моей попытки понять и обобщить свой собственный опыт (как пациента и как терапевта) двух очень различных форм психотерапии: психодрамы и психоаналитической психотерапии.

Моя первая встреча с психоаналитической терапией произошла задолго до того, как я стал психиатром и психотерапевтом. Еще будучи студентом, я пошел на прием к врачу из студенческой медицинской службы. Он направил меня в психоаналитическую группу, пытаясь помочь мне решить некоторые личностные конфликты, ставшие причиной моей депрессии. Мой опыт посещения аналитических групп и индивидуального психоанализа продолжался (с перерывами) в течение последующих пятнадцати лет. И за все это время некоторые вещи так и остались неизменными!

Позже я проходил обучение по специализации психотерапевта-аналитика, что было результатом моего положительного опыта участия в терапевтическом процессе. Впрочем, такой путь к профессии психотерапевта вряд ли можно назвать необычным.

Что же касается моего первого непосредственного контакта с психодрамой, то он был почти случайным, что, вероятно, вполне соответствует духу терапии, в которой спонтанности придается столь большое значение. Я искал, чем бы занять недельный отпуск, когда мне на глаза попалось объявление о психодраматических курсах в Холвелл–центре в Девоне, которые проводила Марша Карп (впоследствии она стала моим тренером).

Я припомнил, что несколько лет назад получил по почте ранний вариант первой книги Адама Блатнера «Отыгрывание внутри (Acting–in)». (В то время это была копия документа, частным образом опубликованного под заголовком «Психодрама, ролевая игра и методы действия» (Blatner, 1970).) Книга показалась мне интересной, но с тех пор я больше не соприкасался с психодрамой.

И вот теперь, с трепетом и волнением, я приехал в Холвелл-центр, разместившийся в фермерском доме, в поросшей вереском местности северного Девона. Именно здесь мне было суждено впервые ощутить вкус настоящей психодрамы.

Эта неделя стала для меня открытием. Я наслаждался атмосферой центра, юмором и теплотой, которые сопровождали каждую сессию. Мне нравилось, что психодрама не стремилась ставить диагнозы и вешать ярлыки, а ее театральность напомнила мне те годы, когда я, еще будучи студентом, руководил драматическим кружком, вместо того чтобы исследовать функционирование коры головного мозга кроликов, не вылезая из своей лаборатории. Я действительно получал удовольствие от своей театральной деятельности, от присущей ей сложной системы человеческих взаимоотношений, что и подтолкнуло меня за несколько лет до этого оставить нейрофизиологическую лабораторию и вновь вернуться к изучению медицины.

Сначала я обучался индивидуальной психоаналитической психотерапии, работая в то же время психиатром в госпитале Моудсли в Лондоне. Впоследствии я приобрел навыки психодраматиста. Эти две формы психотерапии, как мне казалось, принадлежат к абсолютно разным лагерям, как по своей философии, так и по теоретическим и практическим взглядам. Видимо, поэтому в течение нескольких лет я применял их изолированно друг от друга. А может быть, я просто посчитал, что так легче и удобнее следовать советам и инструкциям моих столь разных учителей и наставников.

Аналитическая психотерапия не допускает таких действий, как взаимные прикосновения пациента и аналитика в процессе работы или установление между ними дружеских отношений. Подобное поведение называется отыгрыванием (acting–out) и считается непродуктивным для терапевтического процесса (Sandler et al., 1973).

Как молодой профессионал, я ценил безопасность, которую предоставляли мне правила, регламентировавшие отношения «пациент–терапевт»: они вполне подходили как для моей практики врача, так и для работы психиатра. Кроме того, психоанализ предложил мне хорошо разработанную концепцию психологии разума и эмоциональных нарушений, ясность и логичность которой привлекала меня как нейропсихолога со сложившимся мировоззрением.

С другой стороны была психодрама, драматичная по самой своей природе. В ней поощряются действие и движение. В самом деле, статичную психодраматическую сессию, в которой преобладают разговоры, можно считать неудачной. Я наслаждался волнением драмы. Между членами группы могли беспрепятственно развиваться человеческие отношения. Я считал такую открытость полезной и поддерживающей.

Вряд ли теперь может показаться удивительным мое стремление изолировать в своей клинической практике эти два мощных вида терапии.

Долгое время я считал себя в первую очередь психиатром и психотерапевтом аналитической ориентации. Психодрама снабжала меня пищей для личностного развития и новых терапевтических идей, и я даже проводил психодраматическую работу с группами молодежи в одной из клиник (Holmes, 1984, 1987). Однако настал момент, когда я решил получить серьезные навыки психодраматиста у Марши Карп и ее мужа, Кена Спрага. В теории и практике Марша была последовательницей своих учителей, Дж. Л. Морено и Зерки Морено (вероятно, она также испытывала некоторое влияние Карла Роджерса).

Здесь, в Холвелл–центре, разговоров о теориях психоанализа было немного. Действительно, Дж. Л. Морено был глубоким антагонистом по отношению к 3. Фрейду, его последователям и большинству его теорий. Такое отношение к психоанализу разделяло множество его учеников, и это сразу бросалось в глаза.

Пока я проходил практику в качестве психодраматиста, во мне окрепла вера в силу техник и методов психодрамы. Тем не менее, мое понимание метапсихологических теорий Морено оставляло желать лучшего. Я оставался психоаналитиком, которому довелось вести психодраматическую группу.

Со временем я открыл, что многие мои психоаналитические навыки и знания весьма полезны в моей клинической практике в качестве ведущего психодрамы. Я также обнаружил, что в моей клинической работе произошел значительный философский сдвиг в сторону гуманистического (а не исключительно медицинского) подхода к процессу лечения. Словом, все больше и больше выри–совывалась необходимость развития собственного интегрированного взгляд на психодраму и психоанализ.

Я с удовольствием и не без удивления обнаружил, что мои тренеры, коллеги и друзья по психодраматическому движению поддержали меня в этом. Сейчас я чувствую свои обязательства перед теорией и клинической практикой обоих терапевтических лагерей, и поэтому, когда предоставляется удобная возможность, работаю и как индивидуальный терапевт–психоаналитик, и как психодраматист.

Эту книгу можно назвать одним из следствий той самой частной поездки.

Читатель удивится, найдя постскриптум в самом начале книги. Ну что ж, психодрама по своей природе склонна к неожиданностям.

Эта книга была написана в Мехико, в тот период, когда я был лишен регулярных контактов с британской психодрамой. Вернувшись в Британию, я перечитал окончательный вариант рукописи и вновь пришел к выводу, что представленные в ней теории охватывают лишь небольшую часть имеющегося богатства психодраматических процессов.

Книга отражает мой вполне конкретный и, может быть, порой надрациональный подход к пониманию психики. К примеру, в тексте можно найти лишь намеки на применение символизма и мифов в психодраме и на те аспекты межличностных отношений, которые существуют в любой группе и напоминают глубокие, но мощные подводные течения. На самом деле все это важные стороны магии психодрамы, которые нельзя игнорировать, если рассматриваешь весь процесс в целом.

И Фрейд и Морено обучались медицине в Вене. Фрейд стал неврологом и в первое время публиковал свои исследования в области нейропатологии. Его творение, психоанализ, своими корнями уходит в биологический и органический взгляд на природу человека. Впрочем, кое–кто постоянно утверждает, что научная позиция Фрейда является лишь результатом хорошей работы переводчиков его трудов на английский.

Психодрама и социодрама, созданные Морено, принадлежат к совершенно иной области философии, к экзистенциальным школам психотерапии и человеческих отношений (Moreno, 1959:207–17).

На Морено оказали большое влияние взгляды философа и теолога Мартина Бубера, утверждавшего, что для того чтобы преодолеть чувство отчуждения, акцент должен быть сделан на отношения «Я — Ты», а не на связь «Я — Он».

Созданные Фрейдом и Морено школы психотерапии, каждая со своей мета–психологией, имеют совершенно различные стили. Малькольм Пайне, следуя за идеями Ницше, видит Фрейда в образе Аполлона, а Морено — в роли Диониса:

Интеграция подходов Аполлона и Диониса в психотерапии, предложенная в этой книге, не означает простое равенство в применении обеих терапевтических школ. Используемые во время сессии техники взяты из психодрамы, а теоретическое понимание процесса в целом является производным от теории объектных отношений, развитой на основе классической психоаналитической теории Фрейда.

Давайте теперь рассмотрим по отдельности психодраму и теорию объектных отношений.

Дж. Л. Морено определил психодраму так:

Зерка Морено (вдова Морено и соавтор современной психодрамы) описывает психодраму как процесс, в котором вы можете исследовать жизнь, подвергая себя риску без страха наказания.

Это форма групповой психотерапии, в которой техника наполнена действием. Члены группы не сидят в кругу на стульях, обсуждая жизнь и собственные проблемы. Жизнь приносится в комнату и драматически разыгрывается участниками группы, распределившими между собой роли в этой драме. Происходящее действо разнообразно, живо и наполнено весельем. Для решения проблемы используются креативность и спонтанность группы.

Лидера группы или терапевта принято называть «директором», поскольку психодрама представляет собой драматическую форму терапии. Она использует традиции и язык театра; группа работает в «психодраматическом театре». В этом театре есть сцена, в идеале подсвеченная лампами, которые могут изменять цвет, яркость, а при необходимости выключаться. Иногда группа превращается в зрителей, иногда — в актеров, играющих полученные роли. Места для сиденья, роль которых часто выполняют обычные диванные подушки, «разбросаны» по комнате. Здесь не применяют настоя–щих театральных декораций, а весь реквизит состоит из нескольких жестких стульев, ящиков, одеял и того, что в нужную минуту попадется под руку.

В начале двадцатых годов, в Вене, Дж. Л. Морено создал свой «Театр спонтанности», который стал предтечей психодрамы. Морено опубликовал отчет об этом проекте, сначала анонимно в 1923 году, а затем под своим именем в Англии (Морено, 1947). Он спроектировал сцену, которая отвечала бы целям его театра. Эта сцена никогда не была построена, и юридические битвы за право авторства стали одним из наиболее громких скандалов, связанных с именем Морено. Любопытные описания этого конфликта можно найти в его биографии, написанной Рене Мариню, и в автобиографии самого Морено (Marineau, 1989:82; Moreno, 1989:77).

В 1925 году Морено покинул Европу и в поисках новой жизни перебрался в Соединенные Штаты. Однако лишь в 1936 году он, наконец, построил сцену для психодрамы в театре, который располагался в его собственном госпитале, Санатории Бэкон Хилл, штат Нью—Йорк. Эта сцена была не столь грандиозна, но более практична, чем предыдущая, времен венских планов. Тем не менее, некоторые из оригинальных находок были спасены и нашли здесь свое воплощение. Театр был сконструирован таким образом, чтобы каждый на равных мог принимать участие в действии (это основной аспект взглядов Морено на театр и терапию), а сцена имела несколько уровней, которые могли быть использованы, помимо прочего, для репрезентации разных состояний из жизни протагониста, как зал суда с местом для судьи (верхний уровень), а также для изображения Небес и Преисподней.

Мои психодраматические «театры» (или площадки) всегда были более земными, без роскоши стационарной многоярусной сцены. Обычно моя работа происходила в образовательных учреждениях, в комнатах, заставленных обыкновенной мебелью, или в обстановке, оставшейся после больничного обеда. Группа, описанная в этой книге, собиралась в моем офисе, который располагался в одной из детских клиник Лондона. Эта комната имела свои характерные особенности и, несмотря на солидность и викторианский стиль, почти никогда не использовалась как театральное помещение, за исключением разве что психодраматических сессий. Тогда безопасная «клиническая сущность» комнаты преобразовывалась тем волшебным процессом, который совершался в ее четырех стенах. То, что создавалось здесь с помощью стульев, деревянных табуреток и кафедры, было просто восхитительно. Даже на Небеса можно было попасть, для этого требовалось лишь встать на перевернутый ящик. Магия творческого процесса, захватывавшего группу, создавала здесь настоящий «театр», в котором и разворачивалось действие.

Обычно в психодраме не бывает формальных зрителей; любой член группы может стать активным участником драмы, перейдя от роли наблюдателя к центральной роли протагониста, «основного действующего лица драмы… ведущего исполнителя» (Краткий Оксфордский словарь, 1990). Психодрама — это форма групповой психотерапии, которая не может допустить пассивного наблюдения. Эмоциональная энергия, креативность и честность драмы способны вовлечь в нее любого, кто следит за ее развитием.

Эта книга не ставит своей целью предложить вам описание классической психодрамы, по крайней мере, не более, чем это будет делаться в начале каждой главы. Разворачивающиеся во время сессии события — не более чем компиляция, созданная мною на основе большого опыта работы с разными группами. Я действительно работал с психодраматической группой в своем офисе в Лондоне, однако это были другие люди. Все описанные здесь события действительно происходили в разных группах, а детали были заботливо перемешаны автором. Думаю, что единственным человеком, которого можно распознать, остаюсь только я; в то же время надеюсь, что предложенный здесь отчет опытному психодраматисту может представиться реально возможным.

Я осознаю, что у многих, и особенно у тех, чья практика принадлежит к области аналитической психотерапии, возникнут вопросы по поводу моего понимания и интерпретации описанных в этой книге событий, а также и их психологической значимости. Такие вопросы могли бы инициировать продуктивный диалог между школами Фрейда и Морено.

Превосходные психодраматические отчеты вышли из–под пера многих авторов (см. библиографию психодрамы в конце этой книги). И все же чтение — это одно, а опыт — совсем другое. Описания психодраматических сессий никогда не смогут дать реальное представление обо всех особенностях этой мощной терапевтической техники. Если вы уже наслышаны о психодраме, но искренне желаете знать о ней больше, вам будет просто необходимо присоединиться к психодраматической группе и ощутить на себе магию этого процесса.

Теория объектных отношений — это психология разума, развитая известными последователями Фрейда: в Британии это Мелани Кляйн, В. Р. Д. Фейрберн, Д. В. Винникотт, Гарри Гантрип и Джон Боулби (и не только), в Соединенных Штатах ее развивали такие психоаналитики, как Отто Кернберг.

Их теории рассматриваются в свете воздействия индивидуальных отношений человека с внешним миром на его внутренний психический мир. Психика и личность представляются, в частности, как результат связей людей с внешним миром, которые запоминаются, или интернализуются, разумом в виде «объектных отношений». В этой связи детство рассматривается как период наиболее активного становления личности, хотя внутренние объектные отношения могут быть изменены и в зрелом возрасте с помощью, скажем, психотерапии или глубокого жизненного переживания иного рода.

Термин «объект» используется в этой теории применительно к людям (или частям их тела), с которыми человек вступает в отношения во внешнем мире, а также к внутренним, психическим «объектам» или представлениям, которые создаются человеческим разумом на основе этих отношений.

В книге описаны способы исследования объектных отношений с помощью терапевтических техник психодрамы. В описании разогрева, с которого началась эта глава, мы уже встретились, пока лишь косвенно, с двумя внутренними объектами членов группы: с отцом Джорджа (который подарил ему игрушечного солдатика) и с матерью Тельмы (которая выбросила ее тряпичную куклу). Эти объекты, или психические представления других людей, существуют в разуме человека, находясь в отношениях с представлением человека о себе (самопредставлением). Доступ к этим объектным отношениям (или память о них) в терапевтической обстановке был достигнут через символы, связанные с воспоминаниями об игрушках.

В этой книге предложена модель внутреннего мира, которая основана на теоретических разработках многих психоаналитиков, не повторяющих друг друга. На самом деле дебаты между теоретиками по этому вопросу все еще продолжаются, что пока так и не привело к какой–либо ясности. Психоаналитики Джозеф Сандлер и Анна—Мария Сандлер в работе «О развитии объектных отношений и аффектов» утверждают:

В центре внимания этой книги находится применение психоаналитических теорий к терапевтической технике психодрамы. Помимо прочего, это может быть полезно в дальнейшем для рассмотрения позиции Морено, поскольку его отношение к психоанализу самым глубоким образом повлияло на развитие психодрамы. Более того, важные аспекты его философии остаются крайне значимыми, по крайней мере, в моей психотерапевтической практике.

Существовавший между Морено и Фрейдом антагонизм, имевший как философскую, так и личностную основу, послужил для Морено препятствием для глубоких разработок психоаналитической теории, которые были осуществлены преемниками Фрейда. Подобное отношение к психоанализу было характерно для целого ряда психодраматистов, особенно в англоговорящих странах, что препятствовало той выгоде, которую психоаналитические теории могли бы принести психодраме (Blatner and Blatner, 1988). В то же время многие психодраматисты Франции, Бразилии, Аргентины, Мексики и ряда других стран долгое время работали над тем, чтобы творчески объединить идеи Фрейда и Морено.

С другой стороны, гораздо больше психоаналитиков могли бы ощутить терапевтическую силу и творческое обаяние психодрамы, не будь Морено столь сложной (несмотря на всю свою гениальность) личностью. Стиль опубликованных Морено работ также не способствовал их пониманию. Его книги порой отличались бессвязностью, не обладали внутренней логикой и временами были просто наивны, и это составляло действительно большую проблему, которая оттолкнула от его трудов многих потенциальных читателей, принадлежащих к другим терапевтическим школам.

В своей автобиографии Морено очень прямо выражал свое отношение к одному из сторон своего конфликта с Фрейдом. Он писал: 

Морено верил во взаимность встречи[1] между целителем и больным, в отношения, которые должны быть наполнены возможностью творчества и спонтанностью. Он не признавал классическую медицинскую модель по Фрейду, требовавшую, чтобы врач располагал своего пациента

Морено интересовало «столкновение»[2], которое происходило между личностями. Я сомневаюсь, что он допустил бы использование слова «объект»для описания реальных людей. У меня есть свое мнение по поводу этого термина. Как кто–нибудь может называть моих отца или мать объектами? Однако в применении этого и других терминов есть определенная логика, и я буду использовать их в книге.

Это не единственное возражение, которое высказывал Морено против аналитической системы Фрейда. Он писал:

Цитата приведена из выступления Морено, имеющего отношение к еще одному известному противостоянию, которое происходило в 1931 году между ним и американским последователем Фрейда д-ром А. Бриллем. Морено возражал против использования Бриллем психоаналитической теории для анализа давно почившего Авраама Линкольна, который очевидно не мог ответить своему «аналитику».

Морено предпочитал смотреть на силу людей, помогать им открывать собственные пути к освобождению от проблем посредством процессов, повышающих спонтанность. Он также был озабочен тем, что сам определял как ригидный детерминизм Фрейда. Морено цитировал из работы Фрейда «Психопатология повседневной жизни»:

Морено не любил эту веру в предопределенность, в которой силы, контролирующие человеческие взаимодействия, определяются или генетической наследственностью или (гораздо сильнее) годами детства.

Морено предпочитал рассматривать индивидуальную способность к спонтанности, которая проявляется через наличие того, что он называл «s-фактором» — силой в человеке, которая не подчиняется закону сохранения энергии, в пику фрейдовской концепции либидо, принадлежащей к миру физики, химии и медицины. (О спонтанности нам еще предстоит поговорить в главе 6.) С годами психоаналитическая теория и клиническая практика развились и стали более совершенными, поэтому следует подчеркнуть, что критика Морено была связана с его восприятием ранних классических техник и теорий Фрейда и его последователей.

Описание Джейкобом Морено его недолгой встречи с Фрейдом позволяет лучше понять историческую подоплеку различий между психодрамой и психоанализом. Морено тогда было чуть больше двадцати, а Фрейду —56 лет. Встреча произошла после лекции Фрейда, посвященной анализу телепатического видения (telepathic dream). Морено рассказывает, что Фрейд спросил его, что тот собирается делать, на что молодой Джейкоб ответил:

Морено действительно надеялся склонить на свою сторону прославленного старца, хотя Фрейд не рассчитывал (да и желал ли?) оказать влияние на пылкого молодого Морено, потому что:

Интересно отметить, что в примечаниях к полному собранию работ Фрейда, состоящему из двадцати трех томов, не нашлось места ни Морено, ни Буберу, ни психодраме.

Энтони Вильямс в своей книге по стратегии психодрамы «Страстная техника» (The Passionate Technique) предположил, что Морено, который никогда не отрицал значимости прошлого или бессознательного, все же больше интересовался попытками понять и разрешить трудности, связанные с отношениями между двумя людьми в происходящих здесь–и–теперь (горизонтальных) встречах, а не проблемами, связанными с далекими переживаниями детства (Williams, 1989).

С другой стороны, согласно Вильямсу, Зерка Морено предпочитала подход, который Вильямс называл «вертикальным». Этот подход сосредоточивается на прошлом и примитивных переживаниях и может быть назван регрессивным в том смысле, что рассматривает прошлое, события, произошедшие в детстве, пытаясь объяснить проблемы в настоящем. В этом отношении Зерка Морено имеет много общего с психоаналитиками и их интересом к прошлому.

Как психотерапевту и психоаналитику мне интересно, каким образом внутренние объекты, ставшие в детстве частью психики, воздействуют на жизнь человека (а временами и управляют ею). Но это не означает, что я (или Зерка Морено, или психоаналитики) видят источник всех проблем в прошлом. (Я вернусь к этому вопросу в главе 2.)

Теория объектных отношений предлагает метапсихологию, объясняющую, как ранние (детские) переживания и взаимоотношения влияют на отношения между людьми в настоящем: две горизонтальные (там–и–тогда и здесь–и–теперь) системы связаны внутренним миром, созданным вертикальной психологической системой индивидуальности (см. рис. 1.1).

Группе был необходим протагонист на вечернюю сессию. Пол спросил себя, не следует ли ему остановиться на тех особенностях групповой динамики, которые так явно проявились в «кофейной комнате». Но это могло привести к сессии, центрированной на группе, а не на протагонисте. В стиле Пола было работать с протагонистами до тех пор, пока групповая динамика не становилась столь заметной, что ее уже нельзя было игнорировать. Этим вечером он не чувствовал необходимости обращаться к проблемам группы. По–видимому, требовалось еще одно упражнение на разогрев.

— Как насчет управляемой фантазии?

Кажется, группа была довольна предложением. Они любили этот вид разогрева. Пол почувствовал облегчение. Группа все еще была с ним, даже более живая, чем в начале вечера.

— Хорошо, тогда устраивайтесь поудобнее.

Группа расположилась на подушках и закрыла глаза.

— Вы идете по проселочной дороге, по обе стороны ее стоят деревья. Что вы видите поверх изгороди?

Фантазия участников группы помогает им создать в своих мыслях собственный мир.

— Какая стоит погода? Жаркая или холодная? Сырая или сухая?

Пол продолжал вести группу уединенными тропками их собственного воображения.

— Вы дошли до развилки дороги. Постойте немного, вглядитесь в лежащие перед вами пути. В конце одной дороги вы видите хорошо знакомые дома из вашего прошлого. Что вы видите в конце другой дороги?

Все участники погрузились в воспоминания о родных местах, находясь в безопасном пространстве управляемой фантазии. Мысленно направляясь к своему дому, они услышали от ведущего, что найдут там самые разные предметы из своей жизни — прошлой и настоящей.

— Выберите один предмет. Возьмите его. Не забывайте: это психодрама, и вы можете поднять даже очень большую вещь.

Фантазия продолжалась; теперь каждого попросили «принести с собой» в групповую комнату выбранный в доме предмет.

— Вы возвращаетесь в комнату.

Все медленно открыли глаза и огляделись вокруг.

— Разбейтесь по тройкам и поговорите о своих предметах.

Для участников группы это было привычным делом, и они, быстро разделившись на тройки, принялись обсуждать свои фантазии и задавать друг другу вопросы. Спустя несколько минут Пол собрал группу и попросил каждого рассказать о выбранном предмете. Одни говорили с заметным чувством удовлетворения, рассказы других были довольно скупы. Джордж выглядел очень возбужденным.

— Я отчетливо помню этого деревянного солдатика, отец подарил мне его в один из своих редких визитов.

Группа уже знала, что родители Джорджа были в разводе. Его плечи дрогнули, и он заплакал. Пол спросил:

— Ты готов поработать сегодня вечером?

— Да.

Пол оглядел группу. Кажется, она была полностью согласна с тем, чтобы сегодня вечером Джордж стал протагонистом.

— Кто–нибудь еще хочет сегодня поработать?

Никто не отозвался — все поддержали кандидатуру Джорджа.

— Ну что ж, тогда начнем.

Пол и Джордж отошли от группы в противоположную часть комнаты.

— По некоторым причинам игрушечный солдат напомнил мне о неприятностях на работе, связанных с моим начальником, Фредом. Раньше я хорошо ладил с ним, но в последнее время наши мнения расходятся по любому вопросу. Он руководитель нашего филиала и тратит много времени на посещение разных комиссий. Я понимаю, что это очень важно. Правительство не любит такие организации, как наша, и мы можем легко лишиться финансирования. Тогда все мы останемся без работы. Но я чувствую, что Фред мог бы работать с большей отдачей. Мне иногда кажется, что он прикрывается нашими проблемами, чтобы отделаться от клиентов.

По энергии, с которой говорил Джордж, было ясно, что он уже был готов к работе над проблемой, но Пол чувствовал, что ему необходимо знать больше.

— Ты как–то упоминал о своих расстройствах. В чем они проявляются?

— Ну, я вообще–то плохо сплю; последние несколько недель я просыпаюсь очень рано.

Пол с беспокойством подумал, что у Джорджа может быть депрессия.

— А как у тебя с аппетитом?

— Не слишком хорошо, но Мария (жена Джорджа) не испытывает ко мне сочувствия. Она говорит, что я никогда ее не слушаю и слишком долго сижу на работе. Мария считает, что я должен понять позицию Фреда. У нее самой все в порядке — надежное место в хорошей компании. Как–то Мария разговаривала с моей мамой о моем плохом настроении, это мне не понравилось. Мама тогда сказала, что я прямо как мой отец — унылый и сердитый, и со мной очень трудно. Она уверена, что все это семейные гены!

— Подожди–ка, Джордж. Ты рассказал сейчас очень важные вещи. Несомненно, все это очень неприятно для тебя. Но с чего бы ты хотел начать сегодня вечером?

— Ну, я думаю, с моих проблем с Фредом. Сегодня утром он просто вывел меня из себя! Ведь это из–за него я почти все время опаздываю на группу.

— Хорошо. Это психодрама, а потому давай посмотрим, что произошло сегодня на работе. Не говори об этом; покажи нам, что случилось.

Исходный диалог между протагонистом и директором завершился. Был заключен контракт о работе над конкретной проблемой (неприятности с начальником), получена дополнительная информация (ссора с женой, намек на серьезные сложности во взаимоотношениях протагониста с родителями); кроме того, Джордж сообщил кое–что о своем психическом состоянии (плохой сон и потеря аппетита). У Пола теперь было над чем подумать. Он уже сформулировал некоторые гипотезы насчет ситуации Джорджа. Но это была психодрама, и дальнейшее исследование должно было осуществиться на сцене с помощью драмы.

— Итак, начнем с вашей встречи с Фредом сегодня утром?

— Да.

Пол знал, что для этого потребуется попросить кого–нибудь из членов группы сыграть Фреда, взяв на себя роль вспомогательного «я» в психодраме Джорджа. Однако прежде всего надо было помочь Джорджу восстановить всю сцену в голове — для этого предстоящее действие нуждалось в физическом оформлении.

— Тогда давай приготовим комнату!

Продолжение на стр.53.

Целью Пола в этот вечер было найти человека, чьи проблемы можно было бы исследовать, а затем помочь ему решить их с помощью терапевтических техник, разработанных Дж. Л. Морено. На роль протагониста группа выбрала Джорджа.

Но как директор может понять проблему, которую требовалось подвергнуть исследованию во время сессии? Джордж, как и многие протагонисты, был всерьез озабочен жизнью и вывалил на группу целый ворох разнообразных неприятностей: у него были трудности в межличностном общении, со своим начальником, Фредом, Джордж находился в крайне натянутых отношениях. Ко всему этому добавились домашние ссоры с женой.

У протагониста также были чисто практические неприятности: филиал одного из государственных учреждений социальной поддержки, где работал Джордж, находился под угрозой закрытия, так как у вышестоящей организации возникли проблемы с финансированием. Было отмечено и еще кое–что: Джордж плохо спал и временами чувствовал напряжение и уныние.

На начальной стадии психодрамы директора может поглотить обилие проблем протагониста. В директорских мыслях проносится вереница вопросов.

Действительно ли проблема во Фреде? Если да, как эта ситуация может быть представлена в психодраме Джорджа?

Не следует ли филиалу, где работает Джордж, заказать консультацию опытного психолога?

Намекает ли протагонист на возникшие у него серьезные семейные проблемы? Если это так, должен ли он прежде всего пройти семейную терапию?

Насколько велико влияние государственной политики на состояние Джорджа? Как воздействует на него угроза потерять работу?

Находится ли протагонист в глубокой депрессии? Не следует ли ему посетить своего лечащего врача или даже психиатра? Какова связь между плохим настроением Джорджа и его отца? Действительно ли это объясняется генетической связью?

Что все это значит? Какова связь между игрушечным солдатиком и Фредом? И есть ли здесь связь с отцом?

Как проводить эту сессию? С чего вообще следует начать?

С точки зрения практики возможности Пола были ограничены. Он вел классическую, центрированную на протагонисте психодраматическую группу (Holmes в Holmes and Karp, 1991), и его протагонист решил начать свою драму со сцены с боссом.

Пол предположил, что если начать с исследования проблем, возникших у Джорджа с Фредом, драма в процессе сессии двинется «вспять по реке времени» — к взаимоотношениям протагониста со своим отцом. В конце концов, именно воспоминания об отце в ходе разогрева привели Джорджа в этот вечер к роли протагониста. Предположение Пола было вполне обычным для многих психотерапевтов, начиная с Фрейда: трудности, возникшие у пациента, связаны с процессами в его внутреннем мире и бессознательном, а корни проблем находятся в детстве.

Тем не менее, психодраматист, как и любой психотерапевт, обязан принимать во внимание и другие вероятные источники проблем протагониста; их следует по крайней мере рассматривать и, может быть, даже обсуждать. Психодраматическая группа была не единственной возможностью вмешаться в проблемы Джорджа и помочь их разрешить. Вряд ли она вообще могла прямо повлиять на ситуацию, которая сложилась у него на работе и в семье.

Это вовсе не значит, что психодраматические техники не могут принести пользу: к примеру, они обладают глубоким терапевтическим эффектом на «очных ставках» во время сессий семейной или супружеской терапии или на консультациях профессиональных групп (Williams, 1989; Zerka Moreno в Holmes and Karp, 1991; Holmes, 1992).

Директору необходимо также оценить психическое состояние протагониста. Все психотерапевты должны обладать психиатрическими знаниями хотя бы о таких состояниях, как тяжелая депрессия (см. Karp, 1991) и психоз, и знать о том, где их пациент может при необходимости получить дополнительную (в том числе медицинскую) помощь.

Вот о чем никогда не забывает директор психодрамы, когда выбирает (часто с помощью группы) протагониста на будущую сессию и оценивает его. Человеку с расстроенной психикой может потребоваться помощь психиатра до того, как он (или она) будет готов взять на себя роль протагониста; кроме того, некоторым членам группы может быть полезно пройти курс семейной или супружеской терапии.

Вероятно, Пол мог бы так ответить хору звучащих в нем голосов:

Если Пол примет такое решение, ему не придется разбираться во всем многообразии вопросов, возникающих в ситуации с Джорджем. Однако такая попытка избежать всесторонней оценки пациента или клиента связана с риском, что могут остаться незамеченными серьезные проблемы, не попавшие в поле психодрамы.

Вопрос о возможности подобного подхода к оценке пациента и выбору тактики лечения продолжает оставаться причиной постоянных споров и неизбежных разногласий между специалистами, работающими в сфере психического здоровья.

Психиатр, врач, уверен, что психотерапевт–непрофессионал игнорирует признаки органической депрессии, которую можно вылечить медикаментами.

Психотерапевт или психодраматист «знает», что у врача никогда не бывает достаточно времени, чтобы по–настоящему поговорить со своими пациентами и глубже понять их нужды.

Социальный работник может сосредоточиться на проблемах супружеской жизни своего клиента, считая, что в этой ситуации лекарства лишь скроют настоящую проблему.

А политический деятель убежден, что лишь с помощью социального и политического вмешательства можно найти реальное решение мировых проблем; что же касается психотерапии, то, по его мнению, она не более чем «листок бумаги, которым пытаются накрыть пропасть».

Эти несовместимые точки зрения можно и, несомненно, нужно примирить между собой, чтобы достичь ясного понимания ситуации протагониста. Только проведя глубокую и детальную оценку ситуации, директор сможет понять стратегию и тактику проведения психодрамы и убедиться, что протагонисту действительно не требуется дополнительная помощь вне группы. Но как в действительности психотерапевт может получить понимание всего имеющегося у него материала?

Я полагаю, что примирение всех конфликтующих точек зрения на психические расстройства и их лечение станет возможным, если рассмотреть системные отношения между определяющими эти взгляды моделями.

«Краткий оксфордский словарь» (1990) определяет систему как «сложное целое: совокупность связанных между собой вещей или частей; организованное единое целое материальных или нематериальных вещей».

Как в естественных, так и в общественных науках появились и получили широкое развитие теории, описывающие действие систем (von Bertalanffy, 1968). Основной постулат общей теории систем можно сформулировать в следующем утверждении:

Таким образом, в системе «целое есть нечто большее, чем простая сумма своих частей». К примеру, не подлежит сомнению, что целые работающие наручные часы (являющиеся системой) есть нечто большее, чем совокупность составляющих их деталей, после того как эти часы побывали под колесами автобуса и стали бесформенным набором искореженных деталей. Точно так же психодра матическая группа или группа семейной терапии (каждая из которых является системой) представляют собой нечто большее, чем простое собрание индивидов.

Каждая часть системы испытывает на себе воздействие других частей. В системах причины и следствия замыкаются в круг (А влияет на В и С, В влияет на С и А, С влияет на А и В), а не располагаются линейно (А влияет на В, которое влияет на С, которое влияет на …и т. д.). Это хорошо проиллюстрировано на рис. 2.1.

Части системы должны быть связаны между собой информацией, которая, проходя через отдельные ее составляющие, соединяет их в функционирующее целое. Такую связь в нервной системе обеспечивают нервные импульсы и нейротрансмиттеры, а в социальной системе — взаимодействия между людьми (сложные взаимообмены различных модальностей), происходящие, скажем, в офисе или в семье. Этот коммуникативный процесс требует энергии, необходимой для того, чтобы система могла уцелеть.

В психотерапии групповое общение может быть сознательным, происходящим с помощью вербальных и/или невербальных взаимодействий (таких как выражение лица или язык тела). Однако общение может включать в себя и бессознательные процессы. Такого рода процессы были описаны терминами «теле» (у Морено) и «перенос» (у Фрейда). Общение может происходить и на органическом уровне — с помощью запахов и выделения ферромонов (химических веществ, играющих роль в привлечении сексуального партнера) (Stoddart, 1990).

Семейные терапевты очень активно использовали концепции общей теории систем. В самом деле, любые другие подходы в области психического здоровья, такие как индивидуальная психотерапия, некоторые практикующие врачи вполне могли бы назвать «несистемными».

И все же многие стороны существования индивидуума и большинство аспектов его проблем могут быть концептуализированы в системных терминах. Помимо органических систем человеческого тела, теорию систем можно применить для понимания психоаналитических групп (Ashbach and Schermer, 1987) и организаций (De Board, 1978). Я сам использовал теорию систем для комплексной оценки психически неустойчивых подростков (Holmes, 1989b).

Джордж был частью многих систем: своей нервной системы, своей семьи, работы и того политического мира, в котором он жил. Каждую из этих систем можно было попытаться понять и даже «изменить» или «вылечить» по отдельности, не обращаясь к другим системам. И все же я склоняюсь к тому, что все системы, связанные с Джорджем, вступают друг с другом в сложные отношения, которые можно постичь только через их иерархию.

На вершине этой иерархической структуры будут расположены те системы, которые включают в себя наибольшее число людей: их можно назвать интернациональной политической связью, включающей в себя всех людей Земли. На другом краю структуры будет располагаться система самых мелких составляющих человеческого тела, его атомная структура. Вся иерархическая структура приведена на рис. 2.2.

Существует достаточно ясное понимание того, каким образом информация передается внутри отдельной системы в иерархии; к примеру, путем электрохимических импульсов в нервной системе, с помощью слов, языка тела и поведения в семье или дипломатических методов в международных отношениях. Природа взаимодействий между уровнями в иерархии систем описана гораздо хуже.

Очевидно, индивид с «биологической» депрессией будет оказывать заметное воздействие на свою семью; личность может также влиять на более широкое сообщество (к примеру, на обитателей своего дома или на сослуживцев), но, как отдельный человек, не иметь никакого прямого влияния на государственную политику вообще.

Тем не менее, если люди собираются вместе в политическую партию или вследствие тех или иных причин создают группу (это могут быть одинокие родители, бездомные или психически больные люди), их сильные и согласованные действия могут влиять на местное руководство и даже на центральное правительство.

Биологические системы индивидов также испытывают воздействие других систем иерархии. Потери или внешнее общественное давление могут привести к депрессии, которую можно рассматривать как качество психологической системы внутреннего мира человека или как неправильную работу биологической системы. К примеру, женщины, потерявшие своих матерей в детстве, в зрелом возрасте имеют выраженную склонность к клинической депрессии (Brown and Harris, 1978; Harris et al., 1990).

Биологические изменения в функциях тела и метаболизме (потеря аппетита и веса, нарушения сна и гормональные сдвиги), связанные с депрессией, часто ведут к «внешним» потерям и тяжелым утратам.

Способ, с помощью которого строится каждая система внутри иерархии систем, зависит, в частности, от личных предпочтений, пристрастий и предубеждений. К примеру, интрапсихическая система, созданная психоаналитиком (и описанная в этой книге) некоторым может показаться причудливой, вводящей в заблуждение и попросту бесполезной; для таких людей была бы предпочтительнее концептуальная модель бихевиоральных терапевтов.

Во взглядах редукциониста предпочтение отдается фундаментальным или базовым системам; медики и большинство психиатров придают основное значение органическим и биохимическим системам организма.

Необходимо также отметить, что системная модель и правила, управляющие определенными системами, например семьей, могут значительно варьироваться в разных культурах и классах (Hodes, 1990).

И все же, я полагаю, в наших попытках понять людей разумнее не отдавать предпочтения какой–нибудь частной системе.

Отношения внутри школьного коллектива между директором, преподавателями и местным управлением образования могут складываться гладко. В таких школах дети счастливы и обычно хорошо учатся (Rutter et al., 1979). Гораздо хуже, если институциональная система школы функционирует ненормально: так бывает, если в ней много трудных, недисциплинированных учеников, если на директора школы оказывается внешнее давление или местный комитет по образованию выделяет на работу школы недостаточно средств. Все это влияет на обучающихся в ней детей.

Обычно это более «хрупкие» члены сообщества, у которых крайне неустойчивое душевное равновесие. Ребенок, родители которого постоянно воюют между собой, замкнутый в себе учитель, мальчик, испытывающий трудности в учебе, — всех этих людей можно считать «больными» или «проблемными», все они — «симптомы» ослабленной системы. На них оказала влияние школьная система, и они, в свою очередь, повлияли не только на других людей (учителей и учеников) в своем общественном институте — школе, но и на внешние системы (комитеты по образованию, свои семьи, семьи учителей и т. д.).

Ситуация в школе в высшей степени зависит от более широких образовательных и политических систем, внутри которых она существует. Перемены в местной или государственной политике или финансировании будут изменять приоритеты школьной работы и человеческие отношения внутри нее, укрепляя эту систему (дополнительным финансированием или улучшением морального климата) или внося в существование школы хаос.

К примеру, подросток, отказывающийся посещать школу или срывающий занятия в классе, проявляет свою «неприспособленность» к окружению. С другой стороны, его можно считать лишь симптомом неправильной работы одной или нескольких систем:

Его физический внутренний мир. Возможно, он мучается от органического депрессивного расстройства.

Его психологический внутренний мир. Быть может, он скорбит об умерших родителях.

Семья. Он мог узнать, что его отец имеет любовницу.

Школа. Его может не любить учитель, постоянно придираясь и занижая оценки.

Местное управление образованием, которое не может правильно организовать учебный процесс.

Правительство, которое урезало дотации на образование.

Все эти причины при оценке подростка заслуживают более глубокого рассмотрения в отдельной работе (Holmes, 1989b).

Думаю, что в качестве общего принципа иерархия систем должна приходить на ум, как только перед психодраматистом или любым другим профессионалом встает задача понять своего паци ента или клиента. Я думаю, что, исходя из практических соображений, необходимо рассматривать следующие два пункта:

1) установление приоритетной системы (или систем);

2) осознание того, какая помощь в этом конкретном случае возможна.

Хотя, как было показано выше, на человека воздействуют все окружающие его системы, в одной из систем могут быть замечены наиболее серьезные нарушения. Подобное наблюдение, возникающее в результате оценки ситуации, помогает сделать выбор из нескольких возможных вариантов терапевтического вмешательства.

Если, к примеру, обнаруживается, что человек находится в глубокой депрессии и, вероятно, пребывает в психотическом состоянии, еженедельная психодрама в вечерней группе будет не совсем подходящим инструментом лечебного воздействия. Чтобы не опасаться за жизнь этого человека, следует лечить его в больнице. В дополнение к этому необходимо рассмотреть возможность медикаментозного лечения антидепрессантами. По своему опыту я знаю, что когда человек крайне подавлен (что сопровождается значительной дисфункцией его биологических систем), интерперсональная терапия не приносит никакой пользы до тех пор, пока депрессия не ослабевает. Лечение медикаментами, конечно же, не будет помехой для осуществления параллельного вмешательства на других уровнях системной иерархии.

Когда человек переживает тяжелый стресс, причины которого находятся во внешнем мире (к примеру, связаны с потерей работы, расовыми преследованиями со стороны соседей или тяжелыми финансовыми неприятностями), добиться улучшения можно лишь более мощными воздействиями; антидепрессанты, психодрама или семейная терапия в подобной ситуации будут лишь паллиативными мерами к главным (социальным) системным нарушениям.

И все же в большинстве случаев выбрать подходящую форму интервенции бывает нелегко. Изменения на каждом уровне по–своему помогают решить общую проблему.

Я бы посоветовал следующее: полезно попытаться понять конкретного человека с точки зрения его собственной личной истории, существующей семейной динамики и факторов его непосредственного социального окружения.

Человеку, живущему в нормальной, хорошо функционирующей семье и в таком же социальном окружении, но испытывающему при этом страдание, может помочь личная терапия. Если же главные факторы расстройства связаны с семьей или обществом, этот метод не будет достаточно эффективным, хотя и может оказать значительную помощь (при групповой или индивидуальной терапии) в борьбе со стрессом. Здесь потребуется воздействие на другие системы, которое должно быть оказано другими специалистами (социальными работниками, политиками и т. д.).

При рассмотрении иерархии систем становится очевидным, что не существует абсолютно корректного вмешательства. Логическим подтверждением этому является попытка вмешательства практически в любую из существующих систем. И действительно, поскольку уровни в иерархии сами соединены в систему, изменения на одном уровне, скажем, произошедшие во время психодраматической сессии, вызовут изменения (большие или маленькие) на других уровнях большой системы.

Некоторые специалисты всегда выбирают для воздействия один уровень: врачи, ищущие физическую (органическую) причину эмоционального расстройства, чаще всего достигают успеха, используя лекарственные препараты. Политики и общественные деятели стремятся избавить мир от страданий, пытаясь преобразовать общество.

Модель, преложенная в этой главе, доказывает, что нет абсолютно верного или абсолютно неверного выбора воздействия. Не позволительно ли в таком случае психодраматисту просто «идти напролом», игнорируя иные возможности?

Я готов поспорить, что это непрофессиональная и потенциально опасная точка зрения. Компетентный специалист должен понимать, когда ситуация или состояние протагониста выходят за пределы его влияния. Он должен быть готов и иметь желание рассмотреть иные способы помощи пациенту или клиенту. Способность трезво рассуждать в таких ситуациях возникает как на основе постоянной и углубленной практики, так и вследствие накопления профессионального опыта.

Тем не менее, может случиться, что для оказания помощи доступны лишь определенные навыки (подходящие к определенному времени, месту и приемлемые по цене). Будет непродуктивно настаивать на индивидуальной психотерапии, если пациенту может помочь только лекарственно–ориентированная психиатрия или работа в группе поддержки. В подобных обстоятельствах было бы более профессиональным предложить клиенту те варианты помощи, которые могут принести реальную пользу.

Таким образом, терапевт поставлен в крайне сложное и незавидное положение. Что он должен посоветовать своему клиенту? Не предлагает ли терапевт психодраму лишь для того, чтобы заполнить пустующие места в своей группе? В конце концов, какого рода помощь будет наилучшей для клиента с его невзгодами и проблемами? Выбор воздействия зависит, помимо прочего, и от профессиональных навыков и наклонностей того специалиста, к которому измученный своими душевными страданиями человек впервые обратился за помощью.

Я полагаю, что самые разные специалисты потеряли большую часть своих творческих способностей и продуктивности, потому что не хотели признавать, что имели что–то, что можно было предложить миру.

Каким образом вся эта теория может помочь директору психодрамы? Я считаю, что она затрагивает и директора, и протагониста, рассматривая проблемы обоих в их взаимосвязи. Психодрама не может быть единственным способом помочь кому–то. Именно по этой причине практикующий психодраматист должен знать кое–что из медицинской (психиатрической) модели психического здоровья и представлять себе социальные и политические причины личностных и социальных расстройств.

Именно поэтому психотерапевты нуждаются в непрерывной квалифицированной супервизии, поскольку более объективные супервизоры могут помочь предотвратить слишком сильную зависимость, обусловленную терапевтическим подходом. Контракт Пола с группой предусматривал проведение психодраматических сессий, цен–трированных на протагонисте. Если бы группе захотелось провести социодраму, этот вопрос можно было бы обсудить и договориться.

Джордж чувствовал себя несчастным, супружеская жизнь вызывала у него стресс, он был из неблагополучной семьи и, наконец, под угрозой была его работа. Это были проблемы из различных систем, каждая из которых могла бы стать центром воздействия. Было очевидно, что Джордж хорошо разогрет и желает поработать сегодня вечером. Кроме того, это была психодраматическая группа. Пол решил помочь Джорджу с его проблемами и тревогами, используя техники и методы, созданные Морено, который также считал, что существует бесчисленное множество способов разобраться в межличностных затруднениях. Итак, уделив (правда, мимоходом) должное внимание иным средствам, которые могли бы помочь Джорджу, этим вечером Пол руководил психодрамой. Каким образом нынешние трудности Джорджа были связаны с его детством? Быть может, психодрама поможет нам это понять.

Джордж целеустремленно двигался по сцене, воссоздавая образ своего офиса. Он был в группе новичком, но уже видел, как другие участники готовили место действия для психодраматической игры.

— Это входная дверь. Сама комната просторная, правда, вид у нее очень обшарпанный. По большому счету давно пора купить новую мебель, но у нас нет денег.

— Где расположено окно?

Джордж указывает на одну из сторон сцены.

— Что можно увидеть через него?

— Ну, дом напротив. И наш парк. Должно быть, это было чудесное место, когда дом находился в частном владении.

В мыслях Джорджа сцена уже превратилась в рабочую комнату. Он находился на работе.

— Какая обстановка понадобится нам для этой сцены?

— Ничего особенного, только два кресла. Это комната сотрудников — единственное место, где вся команда встречается поболтать.

— Ну что ж, выбирай кресла.

Джордж выбирает два жестких стула.

— Выглядит не очень удобно. Ты уверен, что они подойдут? — спрашивает Пол.

— Вообще–то в этой комнате нет ощущения комфорта. Чувствуешь себя слишком напряженным.

— Великолепно. Итак, это комната. А теперь расскажи нам о трех отличительных особенностях Фреда.

— Фред намного старше меня. Он давно занимается социальной работой.

— Хорошо. Он старше тебя. Скажи нам что–нибудь еще.

— Он все время оправдывается, никогда не делает того, что обещает. Это вызывает у меня постоянное раздражение. Он никогда не говорит о работе, всегда переходит на что–нибудь другое. Я это просто ненавижу.

— И еще одну характеристику, пожалуйста.

Пол хотел выбрать одного из членов группы на роль Фреда. Он считал необходимым прекратить разговор Джорджа об этом человеке. Было бы гораздо лучше разыграть их взаимоотношения в психодраме.

— Он любит женщин. Он немного мальчишка.

— Спасибо, Джордж. Кто из группы, по–твоему, смог бы сыграть сегодня Фреда?

— Виктор.

Виктор соглашается играть роль вспомогательного «я» и выходит на сцену.

— Покажи нам, как начинается эта сцена.

— Ну, я вхожу в комнату и вижу Фреда (вот уж редкий случай!), который сидит в комнате сотрудников (Виктор в роли Фреда грузно опускается на один из стульев) и, как обычно, курит. Он знает, что команда решила запретить курение в этой комнате. Господи, как он меня раздражает!

— Ты сказал ему об этом?

— Нет.

— Покажи нам, что произошло дальше.

— Привет, Фред, как дела? Я только что виделся с миссис Симонс, ты знаешь ее — та женщина с тремя детьми, от которой недавно ушел муж.

— Угу. Ты уже смотрел новый фильм в «Одеоне»? Это великолепно. Ходил на него вчера вечером.

Джордж уставился в пол. «Фред» продолжал болтать о фильме. Джордж несомненно озадачен. Он хотел поговорить со своим боссом о работе, но не мог привлечь его внимание. Вступить в открытую конфронтацию он тоже не мог. И Джордж просто стоял, беспомощный и расстроенный.

— Такое часто происходит на работе?

— Да. Или Фреда нет, или он меня не слушает. Поэтому я чувствую себя беспомощным и бесполезным.

Пол вспомнил, что во время разогрева Джордж уже говорил группе, что дома жена жалуется на неумение Джорджа ее слушать. Однако в этот момент Пол решил об этом ничего не говорить.

— Кажется, ты ошеломлен поведением Фреда. Ты не можешь привлечь его внимание. Потребовать, чтобы он выслушал тебя, ты тоже не можешь. Были ли у тебя до этого похожие ситуации?

— Да, с моим первым боссом, когда я только начинал работать и еще ничего не умел. Он не принимал меня всерьез и никогда не уделял достаточно внимания тому, чтобы руководить мною. Босс считал, что немного профессиональной свободы мне не повредит. А я хотел от него только поддержки, которую никогда не видел. И это очень сердило меня. При первой же возможности я оставил эту работу.

— Еще какие–нибудь ситуации?

В голове Пола возник эпизод, произошедший во время разогрева, когда Джордж вспомнил об игрушечном солдатике, подарке ушедшего отца.

— Вообще–то люди иногда говорят, что я не слушаю их. Мария тоже часто так говорит, но она требует к себе слишком много внимания. Я не смог бы слушать ее все время — просто сошел бы с ума!

— Кажется, у нас появились две возможные сцены. Одна с боссом, другая — с твоей женой.

Пол решил не затрагивать проблему взаимоотношений Джорджа с его отцом. Он помнил, как был возбужден Джордж во время разогрева, и чувствовал, что тот, скорее всего, найдет эти взаимоотношения слишком болезненными, чтобы исследовать их в этот момент. Как ведущий Пол должен был следовать за протагонистом и «сопровождать его сопротивления».

— Давайте начнем с моей первой работы.

— Отлично, расскажи нам еще немного об этой ситуации. Как звали твоего босса?

— Питер.

— Хорошо. Можешь ли ты на некоторое время стать Питером? Перейди вот сюда. Итак, Питер, ты социальный работник и начальник Джорджа. Расскажи нам о нем. С чем он любит работать?

Джордж, сменивший свою роль и теперь играющий Питера, начал рассказывать Полу и всей группе о Джордже.

Продолжение на стр.81.

Как Пол мог почувствовать проблемы антагониста? В фазе разогрева воспоминания о деревянном солдате в красном мундире, подаренном ему в детстве отцом, вывели Джорджа на разговор о проблемах на работе. Он дал понять, что испытывал одни и те же затруднения и с Фредом, и со своим предыдущим начальником, Питером. Казалось, что повторяющиеся паттерны в отношениях Джорджа вызывали у него беспокойство. Пол заинтересовался тем, какая связь существует между детской игрушкой и взаимоотношениями Джорджа в настоящем.

Повторения — явление вполне обычное, оно служит причиной постоянного беспокойства и страдания у многих людей. Временами мы склонны давать себе установки: «Все начальники одинаковы» или «Все наши возлюбленные когда–нибудь нам изменят», а порой испытываем одни и те же чувства к разным людям и ведем себя с ними одинаково. Мы отказываемся (или бываем неспособны) ощутить реальность других людей, своим поведением заставляя их играть роли, которые сами для них создаем. Иногда нам случается осознать, что прошлая ситуация повторяется вновь: «Он так напоминает мне моего первого парня!» Подобные чувства и мысли уже предполагают какую–то степень контакта с реальностью. Со временем у большинства людей обстоятельства меняются, и реальность заявляет о себе все настойчивее. Переживший обновление человек все яснее и яснее понимает, кто же он такой. Складывающийся при этом образ может быть лучше или хуже ожидаемого, но всегда будет неповторимо индивидуальным. И это может стать началом зарождения иных, новых взаимоотношений.

Тем не менее какое–то время (особенно у некоторых людей) ощущение реальности остается ослабленным. Женщины не в состоянии «увидеть», что вышли замуж за мужчину, напоминающего их отца. Бессознательное, скрытое во внутреннем мире, продолжает доминировать над чувствами человека и его поведением. Сохраняется путаница между «внутренним отцом» из прошлого (внутренний объект) и новым мужчиной — объектом из внешнего мира в настоящем.

Близкие отношения (которые вовсе не обязательно должны быть сексуальными или романтическими) обычно отмечены более интенсивными, страстными чувствами, которые могут напоминать переживания, связанные с подобными взаимоотношениями в детстве. В них говорят следствия былой зависимости, влияние давнего авторитета, прошлой влюбленности. Становится гораздо сложнее отделять влияние бессознательного внутреннего мира от существующей реальности. Наши возлюбленные, партнеры или начальники могут брать на себя роли, которые когда–то исполняли наши родители.

Настоящие причины того, что мы находим определенных людей столь привлекательными и испытываем к ним «любовь с первого взгляда», вне всякого сомнения, связаны с отражением в тепереш–нем переживании сформированных ранее отношений с родителями. Этим же взаимодействием можно объяснить то, почему мы предпочитаем работать с теми или иными людьми. Наш ранний опыт далеко не всегда является положительным и приятным, а значит, и взаимоотношения, в которые мы вступаем в пору зрелости, не всегда бывают непринужденными, особенно когда над ними властвует внутренний мир. В такой ситуации личность обнаруживает склонность к регрессу, проявляя эмоции и ответные чувства с интенсивностью, более свойственной человеку в период детства. Именно регрессивные особенности тех чувств, которые испытывал к своему начальнику Джордж, и приводили его в смущение, выводя из душевного равновесия.

Подобные сильные эмоции способны вызвать ощущение особой близости и страстности в отношениях. Однако они же могут сделать нашу жизнь невыносимой. В конце концов, каждый из нас желает, чтобы его видели таким, каков он есть, а не относились как к кому–то другому, кого мы даже «не имеем счастья» знать.

Тенденция попадать в повторяющиеся ситуации, неспособность избежать одних и тех же известных ловушек, неизбежность, с которой мы идем «по проторенной дорожке», встречая горе и страдание, — одна из причин, заставляющая людей искать помощи у терапевтов. Мир открывается людям как бы через искривленное окно бессознательного.

Психоаналитик Джойс МакДугалл рассматривает процесс повторения в драматических терминах, тем самым устанавливая, пусть и не явную, связь с психодрамой:

Согласно теории психоанализа, процесс повторения содержит явление, называемое «переносом». Было ли прошлое Джорджа, его детство причиной переживаемых им проблем? Были ли эти проблемы вызваны явлением переноса?

В 1895 году Зигмунд Фрейд совместно с другим венским психиатром, Йозефом Брейером, опубликовали отчет об истерической болезни молодой женщины, Анны О., в котором впервые психологические сложности в терапевтической обстановке были приписаны феномену переноса (трансфера).

Горячо любимый Анной отец серьезно заболел в 1880 году, и она преданно и самоотверженно ухаживала за ним до самой его смерти, которая произошла годом позже. За время болезни отца у Анны развились разнообразные истерические симптомы, включающие частичный паралич рук, ухудшение зрения и галлюцинации, в которых ее окружали черепа и скелеты. Временами она не могла говорить на своем родном немецком языке, хотя все еще была способна общаться на английском. Эти расстройства овладевали ею настолько сильно, что Анна несколько месяцев не вставала с постели.

Брейер использовал гипноз, чтобы помочь своей молодой пациентке говорить о том, что вызывало ее страдания. Этот процесс «она удачно именовала «лечение разговором» (talking cure), говоря серьезным языком, хотя часто шутливо называла его «чисткой дымоходов» («Исследования истерии», Freud and Breuer, 1895:83).

Быть может, это был самый первый отчет об использовании психодраматического метода? Во время сеанса лечения Брейер вме–сте с Анной ясно воссоздали комнату больного, в которой пациентка переживала свои страдания, ухаживая за умирающим отцом. По–видимому, драматическое действие стало последней стадией ее лечения, которое привело к успеху, и впоследствии она «наслаждалась совершенным здоровьем».

В более поздних исследованиях высказывалось предположение, что Анне О., вопреки утверждениям Фрейда и Брейера, не удалось прожить остаток своей жизни без психологических трудностей (Wood, 1990). Тем не менее, вряд ли можно полагать, что отсутствие полного излечения тяжелого пациента сводит на нет всю раннюю и в высшей степени творческую работу Фрейда, ведь именно лечение Анны О. привело к созданию психоанализа.

Однако все было не так просто, поскольку, как описывал Фрейд, у молодой мисс О. развилось значительное эротическое влечение к своему врачу, Брейеру (отчеты об этом не приводятся в исходных записях Фрейда и Брейера). Ее чувства к Брейеру, вероятно, повторяли или замещали те чувства, которые она испытывала к покойному отцу.

Эта ситуация для доктора Брейера (который, по–видимому, принимал проявления чувств Анны за чистую монету) оказалась настолько тяжелой, что он навсегда отказался от терапевтической работы (Stafford–dark, 1965), придя к выводу, что метод был неэтичен для практикующего врача (Hinshelwood, 1989). В 1908 году Брейер писал о психоанализе: «Что касается лично меня, с этого момента я никогда больше не вел активной работы с людьми» (предисловие ко второму изданию «Исследования истерии», P. F.L., 3:49).

Интересно описание этих событий Джейкобом Морено, которое демонстрирует его понимание первой психоаналитической литературы.

Фрейд наблюдал подобные тенденции во время работы с истерическими пациентами в своем кабинете для консультирования. Он отмечал:

Это было первое использование слова «перенос» в подобном контексте. Позднее Фрейд спрашивал:

Сначала Фрейд видел в реакциях переноса серьезное препятствие процессу лечения, которое следует преодолеть, прежде чем продолжать терапевтическую работу. Это вполне естественно, ведь феномен переноса оказал такое сильное воздействие на работу Йозефа Брейера с Анной О., что чуть не разрушил его семейные узы и в конце концов заставил прекратить терапевтическую работу с истерическими пациентами. Переносы действительно обладали могучей силой.

К 1909 году Фрейд открыл, что анализ трансферентных чувств, переживаемых пациентом по отношению к терапевту, далеких от того, чтобы помешать лечению, может играть «решающую роль в возникновении осознания (convictions) не только у пациента, но и у врача». Таким образом, в процессе анализа пациент получал помощь в выражении своего внутреннего мира, созданного в прошлом, который вызвал у него затруднения в настоящем. Поскольку техники и теория психоанализа развивались, анализ переносов между пациентом и терапевтом стал решающим аспектом лечебного процесса.

Несомненно:

Некоторые психоаналитики, в частности представители кляйнианской школы, связывают с переносом каждую свободную ассоциацию (вербальную и невербальную), полученную от пациента в кабинете для консультирования (Hinshelwood, 1989:466). Подход, который развивала Мелани Кляйн, заключался в следующем утверждении: то, что проявляется в психоаналитических отношениях, в большинстве случаев представляет собой повторение опыта ранних лет жизни. Кляйнианцы не придают большого значения сообщениям о повседневной жизни пациента, концентрируя свои усилия по интерпретации на всем, что происходит в терапевтических взаимоотношениях (Seagal, 1964).

Другие психоаналитики уделяют гораздо больше внимания повседневной реальности своих пациентов, продолжая использовать термин «перенос» для описания всего богатства реакций пациента, проявляемых в терапевтическом кабинете (см. Racker, 1968:133)[8].

Тем не менее, Джордж говорил не о чувствах и мыслях, которые появлялись у него по отношению к терапевту, а о затруднениях, которые он испытывал с коллегами по работе в реальном мире. Разумно ли приравнять его проблемы с боссом к феномену переноса, описанного впервые Брейером и Фрейдом?

Психоаналитики расходятся во мнениях по поводу того, что можно называть переносом. Некоторые из них придерживаются весьма узкой точки зрения, полагая, что этот термин может быть применен только к переживаниям, возникающим у пациента в терапевтическом кабинете. В то время как другие принимают гораздо более широкое определение, признавая, что этот феномен намного более общий и наблюдается во многих ситуациях и обстоятельствах в реальной жизни за пределами консультативного кабинета. Американский психоаналитик Ральф Гринсон писал:

К этому списку «чувств, влечений, отношений, фантазий и защит» я бы добавил «и поведение», потому что оно часто демонстрирует те страхи, надежды и фантазии, которые один человек испытывает по отношению к другому. Наши внутренние миры наполнены разными вещами, большинство которых мы обычно храним в тайне от всего мира и, конечно, временами от самих себя. Кто знает, какими мыслями и желаниями наполнен (сознательно или бессознательно) разум человека, сидящего в автобусе номер 24, ползущего по дороге в Пимлико? Лишь когда фантазии становятся действиями (воплощенными в слова, поступки или едва различимые манипуляции), индивидуальный внутренний мир человека начинает воздействовать на все, что его окружает.

В повторении содержащих нарушение паттернов поведения Фрейд видел потребность, вызванную навязчивостью: базовое влечение или инстинкт ищет высвобождения, часто через невротическое поведение. Эти паттерны представляют собой как бы направление психического пути для выражения влечения, заложенное в детстве, хотя индивид глубоко убежден, что повторяющиеся «ситуации полностью определены обстоятельствами момента» (Laplanche and Pontalis, 1973:78). Фрейдовская теория влечений более детально рассматривается в главе 4.

Побуждающие аспекты подобного поведения, возможно, имеют связи с концепцией «акционального голода» Морено, в которой протагонист чувствует сильную необходимость проиграть в психодраме отдельную сцену или событие.

Если это так, то было бы ошибкой видеть в любом поведении или в трудностях межличностных взаимоотношений последствия переноса. Сандлер и др. (Sandler et al., 1973) подчеркивают, что очень важно различать общие тенденции в поведении, такие как требовательность, дерзость, стремление вести себя вызывающе или нетерпимость к власть предержащим, выраженные к миру вообще, и совершенно специфические чувства, отношения и поведение, направленные на человека, как будто бы он был какой–нибудь фигурой из прошлого. Оба типа поведения могут проистекать из переживаний детских лет, но только последнее, считают авторы, может быть описано как перенос.

Наше поведение, направленное на людей, следует рассматривать как сложную смесь факторов, существующих в настоящем (как внешних, так и внутренних), а также знаний и сил, исходящих из нашего внутреннего мира и нашего прошлого. Внутренние факторы могут включать в себя состояние физического здоровья, гормональный уровень или степень физиологического возбуждения. В качестве внешних факторов могут выступать, например, долгая автомобильная пробка или неприязнь со стороны начальника. Несколько различных воздействий, способных вторгаться в жизнь человека, обсуждались в главе 2.

Тем не менее, я полагаю, что все наше поведение в разной степени влияет на аспекты внутреннего бессознательного мира объектных отношений и через них — на аспекты переноса. Из прошлого наиболее мощное влияние на наше развитие обычно оказывают родители, так что аспекты наших отношений с ними могут всплыть в настоящем.

Морено также считал, что особенности нашего реагирования на людей

Таким образом, психодраматическая концепция роли связана с психоаналитической концепцией внутреннего мира, аспекты роли, «созданные прошлыми переживаниями», которые Морено описывал как частные и относящиеся к данной психической функции, называются внутренним объектным отношением, заложенным в детстве.

Итак, когда Джордж находился в роли социального работника и подчиненного Фреда, на его поведение воздействовали две связки ролей: «отец со своим сыном» (частный компонент, основанный на детских переживаниях) и «старший коллега и его подчиненный» (социальный, культурный и коллективный элемент).

Для Морено роли, которые мы принимаем в жизни (и которые определяют наше поведение), принадлежат к трем измерениям:

социальные роли, выражающие социальное измерение;

психосоматические роли, выражающие физиологическое измерение;

психодраматические роли, выражающие психологическое измерение, измерение «я сам».

Психосоматические роли включают роли «спящего» или «едящего», а психодраматические роли могут проявляться как во время сессии, так и в повседневной жизни.

Морено продолжает:

С точки зрения Морено, трансферентные отношения пациента к терапевту (скажем, как сына к отцу) представляют собой проигрывание одной из ролей, входящих в «ролевой репертуар» пациента (даже если она использовалась лишь в определенных обстоятельствах). В действительности реакции пациента на терапевта почти всегда окрашены реальными ролями пациента и доктора. Подобные взаимоотношения редко определяются исключительно переносом (если такое вообще бывает).

В психоаналитической терапии пациент в разное время будет переживать различные переносы по отношению к терапевту. Потребность проигрывать (в обстановке терапии) различные роли определяется (регрессивным образом) ранними переживаниями и является аспектом навязчивых повторений. Причины этих объектных отношений рассматриваются в следующей главе.

Британский психоаналитик Джон Клаубер описал перенос как «терапевтическое безумие»:

Важно различать понятия «иллюзия» и «бред». Все мы порой не способны ясно отличить то, что приходит из нашего бессознательного внутреннего мира, от окружающей нас объективной реальности. Джордж, например, наделял Фреда определенными качествами, извлеченными из переживаний, связанных с отцом, но он никогда не думал, что Фред был его отцом. Однако иногда люди теряют ощущение иллюзорности «как будто», которое является критерием нормальной психики. Они становятся психотиками, и тогда их странные убеждения можно назвать бредом. Психотический перенос возможен в терапевтической обстановке, когда критическое свойство «как будто» терапевтической иллюзии исчезает и пациент начинает верить, что терапевт на самом деле его отец. Подобная ситуация вызывает тревогу и у пациента, и у терапевта, именно это и есть настоящее безумие (см. Sandler et al., 1973).

Поведение и чувства, связанные с переносом, представляют собой аспекты ролей, заученных и интернализованных в детстве, ролей, выражение которых часто не допускается социальными условностями взрослой жизни, но которые появляются в определенных, часто эмоционально насыщенных, ситуациях, к примеру, при интимных или напряженных отношениях и во время психотерапии. Этот вид реакции некоторые терапевты называют «регрессией», но для Морено «регрессивное поведение не есть истинная регрессия, а лишь форма проигрывания роли» (Moreno, 1961 в Fox 1989:63), когда взрослый принимает на себя роли, более подходящие для детского возраста.

Джордж развил в себе некоторые ребяческие качества, которые и проявились во время его взаимодействия с Фредом в офисе. И все же он всего лишь играл характерные аспекты роли «сына своего отца», но не становился для Фреда реальным ребенком. С точки зрения Морено, подлинная регрессия может произойти лишь при взаимодействии с настоящими родителями.

Все эти внутренние роли или объекты также проявляются через драматический процесс психодрамы.

Элейн Голдман и Делси Моррисон в своей книге «Психодрама: опыт и процесс» описали типичную сессию, двигающуюся «от периферии к ядру»: сначала разыгрываются сцены, исследующие проблемы протагониста в настоящем, затем драма переходит к более ранним сценам жизни, которые связаны с его актуальными проблемами.

Их «психодраматическая спираль» — это наглядный способ прояснить связи между настоящим и периодом раннего детства, связи, которые могут проявиться (и быть исследованы) с помощью переноса в психоанализе (см. рис.3.1).

Между разными личными или бессознательными составляющими ролей, которые мы выбираем, также происходит процесс ассоциации. Кажется, что в психике скапливаются объектные отношения. В младенчестве кластеры образуются посредством объединения отношений с похожими воздействиями (позитивными или негативными). Этот процесс более детально описан в следующих главах. По–видимому, на более поздних этапах жизни кластеры включают в себя более сложные символические связи. Психодрама Джорджа включала трех человек: его отца, Питера и Фреда. Можно сказать, что эти фигуры принадлежат к «отцовскому кластеру».

В психике существует множество других подобных кластеров или объединений. Например, переживания ребенка (интернализованные как объектные отношения), связанные с внешней властью и общественной моралью, создают психический кластер, названный Фрейдом Супер—Эго, который существует во взаимоотношениях с другими кластерами и, косвенным образом, — с внешним миром.

В полной психодраме, как описывают Голдман и Моррисон (Goldman and Morrison, 1984), проигрывается ряд сцен, каждая из которых включает протагониста и «других» — часто принадлежащих одному и тому же внутреннему кластеру (например, родители или попечители, и т. д.). Задача психотерапии — распутать клубок наших собственных ролей во внутреннем мире, создававшемся тогда, когда эти роли формировали кластеры различных объектных отношений.

Но почему Джордж не осознавал причины своих проблем на работе? Чтобы объяснить это, необходимо добавить к определению переноса еще один решающий элемент — вытеснение.

Так как различные аспекты внутреннего мира ребенка постепенно интегрируются в целое, между несовместимыми объектными отношениями начинают возникать конфликты. Когда Джордж был ребенком, в его внутреннем мире существовало противостояние двух «я» — представлений: «я люблю свою мать» и «я ненавижу мать за то, что она прогнала моего отца». Любая попытка интеграции этих двух образов в единый однородный кластер создала бы значительное психическое напряжение, и незрелая психика ребенка была неспособна справиться со столь сильным напряжением и возникающей при этом тревогой. Следовательно, одно из этих объектных отношений должно было быть отодвинуто в сторону. Один из способов добиться этого заключается в том, чтобы сделать переживание бессознательным с помощью процесса вытеснения, после чего сознательную часть психики больше не будут беспокоить конфликты между внутренними объектами.

Именно с помощью процесса вытеснения и создается царство бессознательного, которое постепенно наполняется вытесненными объектными отношениями. (Вытеснение обсуждается в главах 5 и 8.)

Развитие ролевого кластера Супер—Эго становится силой, ведущей к дальнейшему вытеснению внутренних объектных отношений. Детьми мы усваиваем, что определенные формы поведения или действия являются неприемлемыми; определенные наши фантазии, желания и импульсы должны находиться под контролем. Поначалу дети идут на подобный контроль лишь в присутствии родителей. Мы знаем, что должны не делать чего–то, что нам хочется делать, но делать запрещено. Такой контроль сознателен, но вскоре внешние фигуры — носители авторитета — также становятся частью внутреннего мира, нашим Супер—Эго, которое начинает контролировать нас и в отсутствие взрослых, не допуская поведения, которое те не одобрили бы. Подобный самоконтроль включает в себя также механизмы социального научения и познания.

Таким образом, ребенок приходит к убеждению, что определенные чувства и мысли не одобряются. В этом случае они вытесняются или хоронятся глубоко в психике, становясь бессознательными. Стоит им возникнуть вновь, как тревога немедленно вернется. Супер—Эго (интернализованное социальное и родительское осуждение) способствует предотвращению этого и чувствует приближение вытесненных представлений, когда они подходят к сознанию.

Тем не менее весь этот похороненный материал еще может проявиться через сны (названные Фрейдом «королевской дорогой к бессознательному») и определенные действия (к примеру, обмолвки или описки), а также через образцы поведения, подобно тому, как это происходило с Джорджем на работе. Проявления бессознательного, желаний, импульсов и фантазий, которые в детстве были вытеснены за границы сознания, вновь появляются в паттернах поведения через проигрывание определенных ролей, которые могут переживаться как эго–дистонные, чуждые нашему Эго, нашим идеалам и концепциям (Rycroft, 1968:40).

Объектные отношения из бессознательного посещают человека во взрослой жизни и могут вызвать у него душевные расстройства или спровоцировать проблемы в обществе. Они также могут вылиться в какую–либо необычную психотерапевтическую ситуацию во время психоанализа или психодрамы. У некоторых людей это происходит лишь в безопасных — удерживающих и контейнирующих тревогу ситуациях (см. главу 9) — во время психотерапии (Josephine Klein, 1987) или психодрамы (Holmes, 1983). В таких условиях «забытые» объектные отношения или роли могут вновь войти в сознание и в активный ролевой репертуар.

Вытеснение, используемое для снижения тревожности, стремится исключить определенные роли из доступного ролевого репертуара, поскольку вытесненный материал состоит из причиняющих беспокойство объектных отношений и связанных с ними ролей и аффектов. Подобная ситуация может дать человеку определенные преимущества: Джордж не проявлял откровенной злости по отношению к своей жене, он не переживал в навязчивых повторениях своего стремления к матери, которую любил и в которой нуждался. Однако этим же был ограничен и активный диапазон его воз–можностей. Джордж был чрезмерно настойчив, что являлось положительной стороной его страха, но не мог открыто проявлять свою неприязнь и несогласие, что порой порождало проблемы.

Джордж воспринимал озабоченность Фреда работой в комиссии за пределами их филиала как «дезертирство» и чувствовал обиду и гнев. В желании Питера предоставить ему некоторую профессиональную свободу он также чувствовал скрытое «дезертирство» и переживал его настолько болезненно, что ушел с работы.

В психодраме нам доступна лишь точка зрения протагониста на его собственный мир. Быть может, Фред и Питер и впрямь были неадекватными и достаточно «скользкими» начальниками — мы никогда об этом не узнаем. Нам известно лишь одно: Джордж рассказал группе о своих затруднениях во взаимоотношениях с Фредом. Судя по всему, он искал приемлемый способ справиться со своим невыносимым начальником. Дальнейшие расспросы директора психодрамы дали дополнительную информацию о том, что у Джорджа уже бывали подобные проблемы. По описанию выходило, что Джордж сталкивался с повторяющейся ситуацией, в основе которой лежал «перенос» его чувств и ожиданий на своих руководителей.

Для взаимоотношений требуются двое. Похоже, что Джордж сам инициировал свои взаимодействия с Фредом: «Привет, Фред, ты все–таки решил заглянуть сегодня в офис!»

Вероятно, Фред был удивлен таким обращением. Он провел всего лишь два дня в вышестоящей организации, пытаясь выправить критическое финансовое положение своего подразделения, и теперь возвращался в родной офис, рассчитывая получить радушный прием. Но тут на него набросился Джордж, и Фред решил: «Это уже слишком!». Он был вынужден обороняться еще и на своей территории. Джордж как бы утверждал, что Фред был нерадивым, отсутствующим боссом. «Я действительно рассчитывал поговорить с ним о своей работе». Слишком поздно… Фред ушел в глухую оборону.

Давайте предположим на мгновение, что Джордж посещал также и сеансы индивидуальной психотерапии (по моему опыту, при работе над проблемами одного человека можно отлично использовать совместно психоанализ и психодраму) и посмотрим, как могли бы развиваться события.

В психоаналитической терапии Джорджу предложили бы удобную возможность осознать природу повторения паттернов поведения и, быть может, помогли бы избавиться от навязчивого стремления к повторению через отношения с терапевтом. Можно ожидать, что поначалу Джордж отнесся бы к складывающимся взаимоотношениям вполне положительно: «Роланд, мой терапевт, отличный парень, профессионал и знает, что делает. Я на самом деле получаю удовольствие от нашей совместной работы. Просто замечательно иметь такое место, где можно поговорить».

Однако спустя некоторое время Джордж начал бы относиться к своему терапевту критически, и проявление негативного переноса стало очевидным. Терапевт, психоаналитик классической школы, почти ничего не сказал Джорджу о себе. Поэтому Джордж, имея мало представлений о реальности, на которую он мог бы опереться в ситуации консультирования, стал бы воспринимать терапевта как наиболее важного человека в своей жизни — отца. «Роланд на самом деле не заботится обо мне. Да, он всегда здесь, но я знаю, что его мысли постоянно заняты чем–то другим. А некоторые его интерпретации просто ужасно глупы!»

Первый перерыв в сессиях, связанный с праздником, был бы воспринят как оскорбление, отражающее отъезд его отца из дома много лет назад. «Как он посмел уехать?! Наши сессии только–только стали приносить пользу, и вот тебе — он уезжает отдыхать! Держу пари, что он уехал со своими детьми. Но я не уверен, что смогу справиться без него, мне он тоже нужен».

Таков процесс аналитической психотерапии. Терапевт становится тем человеком, на которого пациент «переносит» многое из своего внутреннего мира. В терапевтическом кабинете переживаются позитивные и негативные чувства. Лечение происходит, когда возникающие переносы подвергаются анализу и «прорабатываются», при этом медленно проявляется реальность терапевта, и пациент развивает осознание того, как «внутренний мир» контролирует всю его жизнь.

Дэвид Мэлан в качестве иллюстрации к взаимоотношениям между прошлым и настоящим приводит «Треугольник персонажей» (Triangle of Persons; рис.3.2). Он показывает, как отношения из далекого прошлого воздействуют в настоящей жизни на отношения с «другими» (к примеру, с начальником или с женой). Во–первых, существует связь «другой — родитель» (Д/Р). Прошлое также изменяет и отношения с терапевтом: это связь «терапевт — родитель» (Т/ Р). Мэлан использует слово «трансфер», обозначая им на своей схеме «Т(ерапевта)», поскольку рассматривает лишь процесс, происходящий в терапевтическом кабинете (Malan, 1979:80).

Чувства и фантазии, переживаемые Джорджем в процессе индивидуальной психотерапии по отношению к терапевту, были зеркальным отражением того, что он испытывал к своему начальнику, Фреду. Эта связь «другой — терапевт» (Д/Т) замыкает треугольник. Несомненно, если бы Роланд не смог помочь Джорджу «проработать» его перенос, терапия была бы прервана бурным отыгрыванием Джорджа и его выплеснувшимся наружу раздражением: «Мой терапевт никогда не понимал меня, он устраивал себе слишком много праздников! Его никогда не было на месте. На самом деле он мне вовсе не нужен!»

Морено верил в существование переноса, но рассматривал его как феномен, который «играет определенную, но ограниченную роль в интерперсональных связях» (Moreno, 1946:229). Он полагал, что психоаналитики не в состоянии в достаточной мере осознать, что психоаналитический процесс включает двоих людей в их взаимоотношениях здесь–и–теперь и что они оба привносят в это взаимодействие что–то свое.

Справедливости ради замечу, что психоаналитики во главе с Фрейдом сравнительно быстро заинтересовались тем, что привносит в профессиональные отношения терапевт, и достигли глубокого понимания природы и содержания этого вклада. (Концепцию «контрпереноса», эмоциональный ответ терапевта на пациента и лечебную ситуацию, мы рассмотрим в главе 7.)

Рассматривая индивида в системе отношений как часть своего «социального атома», Морено склонялся к мнению, что бессознательные связи между людьми возникают благодаря «теле», а не переносу. По определению Морено, «теле» — это:

Он считал, что «теле» — это интерперсональный процесс, с помощью которого мы все устанавливаем друг с другом связь. Зерка Морено говорит, что «теле» отвечает за взаимность между людьми, над и за их проекциями, а также за интерперсональную групповую сплоченность». Дж. Л. Морено приводит пример «теле» в отношениях «врач — пациент»:

Следует также предположить, что и терапевт «начинает узнавать» пациента, отчасти основываясь на реально имеющейся информации (скажем, из сопроводительного письма его личного врача или по виду одежды, которую носит пациент), а отчасти — на «теле». И конечно, на чувства терапевта влияют его собственные переносы по отношению к человеку, сидящему напротив.

Взгляд Морено на концепцию переноса для аналитического психотерапевта может показаться необычным:

Итак, Джордж в своих отношениях с Фредом и Питером использовал «теле» как часть своего способа познать их. Поскольку он не был безумцем, его гибкость в исследовании реальности была по меньшей мере адекватной, и сила «теле» могла многое рассказать об этих людях.

Проблемы Джорджа с этими людьми, я полагаю, возникли из его ранних отношений с отцом, но лишь до некоторой степени, поскольку мы должны помнить, что Фред и Питер также были сложными личностями со свой собственной историей и детскими переживаниями, что могло внести свой вклад в проблемы с Джорджем.

Концепция переноса — это конструкт, идея, оригинально развитая психоаналитиками в попытке объяснить поведение человека в терапевтическом кабинете. Я считаю, что эта концепция полезна для психодраматиста, когда он пытается осмыслить непроходимую трясину всей совокупности человеческих отношений, выявляющихся во время сессии.

Понимание концепции переноса содействует управлению психодрамой, помогая понять отношения протагониста с директором, с группой и со всем миром вообще, увидеть, как окрашены эти отношения его вытесненным внутренним миром.

Знание особенностей переноса, описанных Гринсоном, помогает директору развить свое понимание протагониста. Наблюдая их всех: протагониста в отношениях с собой, другими членами группы или другими ролями, которые играют вспомогательные «я», — директор мог бы предположить, что скрытая роль объектных отношений требует своего исследования на внешней психодраматической сцене.

Часто это происходит путем перехода к другой сцене, обычно из раннего периода жизни протагониста, в которую оказываются во–влечены ранние и более фундаментальные объектные отношения из ролевых (обычно родительских) кластеров (Goldman, Morrison, 1984). Трансферентные ответы не ограничены протагонистом и могут проявиться в течение сессии четырьмя различными способами.

1. В отношениях протагониста с директором/терапевтом. Эта форма напоминает перенос в индивидуальном психоанализе.

2. В отношениях протагониста с другими участниками группы.

3. В чертах отношений других членов группы между собой и с директором.

4. В реакции директора на протагониста и на группу.

Психодрама, несомненно, во многом отличается от психоанализа. Морено отмечал:

Я думаю, что силы, управляющие феноменом переноса, связаны с психологическими процессами, вовлеченными в творчество протагониста и использование им вспомогательных психодраматических ролей.

В следующей главе мы увидим, как ранние переживания становятся частью индивидуального мира, из которого они могут возникать как повторяющиеся паттерны поведения.

Теперь Пол интервьюировал «Питера».

— Расскажите нам немного о себе.

Джордж в роли Питера рассказал группе, что он мужчина средних лет, женатый, социальный работник, руководитель небольшого подразделения службы занятости.

— А каким был этот молодой человек, Джордж?

— О, довольно странным. Не слишком самоуверенный, тихий. На самом деле он был скорее одиночкой. Я никогда не знал, что же с ним происходит. Он бросил работу так внезапно. Просто принес однажды утром заявление. Я так и не узнал, почему. Я пришел к выводу, что он обучался профессии социального работника.

— Спасибо, Питер. Меняйтесь ролями.

Джордж вновь перешел на свое место.

— Кто мог бы играть Питера?

— Дэвид, — ответил Джордж.

— Не мог бы ты быстро приготовить сцену?

Пол подозревал, что встреча между Джорджем и Питером будет короткой, и не хотел тратить время на детальное оформление сцены.

— Итак, Питер и Джордж разговаривают друг с другом.

Джордж и Дэвид в роли «Питера» начали разговор о проблемах социальной работы.

— Меняйтесь. Джордж будет Питером. Я чувствую, что у Питера есть что сказать Джорджу.

Сцена стала более насыщенной. «Питеру», которого теперь играл Джордж, действительно было что сказать.

— Я никогда не знал, чего ты хочешь. Ты шлялся по офису, разыскивая, чем бы заняться, но так ничего и не сказал. Затем несколько дней ты просто не появлялся, говорил, что посещал клиентов дома. Допускаю, что так и было. Но ты каждый день должен хотя бы заглядывать в офис.

— Меняйтесь.

Джордж стал собой, Дэвид занял место «Питера».

— Ну, ты никогда не уделял много внимания моему руководству. Для меня эта работа была новой, и мне действительно была нужна твоя помощь. Ты же всегда был занят другими вещами.

— Меняйтесь.

— Но, Джордж, если бы только ты был более открытым! Ты же постоянно бродил по офису в плохом настроении. Я никогда не знал, него ты хочешь. Ты выглядел раздраженным и занятым собственными мыслями, но я никогда не знал, почему. Ведь ты ведь ни разу не подошел ко мне и не сказал, что тебе нужно мое руководство и помощь.

— Меняйтесь.

«Питер ’почти не говорил, в то время как Джордж играл обе роли; получалось, что он как бы вел диалог сам с собой. Это продолжалось еще некоторое время, после чего Пол спросил его:

— Что ты хочешь получить от встречи с Питером?

— Я хочу сказать ему, чтобы он уделял мне больше времени! И что я страшно зол на него!

Джордж произнес это, глядя на Пола.

— Не говори это мне. Скажи Питеру. Сейчас!

— Питер, я действительно сыт тобой по горло!

Джордж сделал это утверждение бесцветным голосом. В его словах не чувствовалось энергии.

— Меняйтесь.

Дэвид в роли Джорджа повторил его жалобу в такой же покорной манере.

— Но, Джордж, Вы всегда только ноете. Вас нельзя удовлетворить. Я уделяю Вам столько же времени, сколько и другим. И знаете ли, я очень занят, и у меня есть еще много обязанностей в офисе.

— Меняйтесь.

— О, я думаю, вы правы. Я прошу слишком многого.

Джорджу, протагонисту, явно не хватало энергии. Казалось, что даже в безопасной обстановке психодрамы он не мог противостоять людям. Пол спросил его:

— В каком возрасте ты ощущаешь себя сейчас, в этой сцене?

— Не знаю. Маленьким мальчиком, может быть, семи–восьми лет.

Пол почувствовал, что пришло время показать связь начальников Джорджа (Фреда и Питера) с его отцом, которая проявилась в разогреве.

— Так это похоже на то, что было с твоим отцом?

— Да. Его никогда не было поблизости.

— Ладно, давай на этом закончим с Питером. Спасибо, Дэвид.

Дэвид покинул сцену, и Пол с помощью группы убрал с нее ненужные стулья.

— Теперь мы можем приступить к сцене с твоим отцом?

— Да.

Во время разогрева участников группы попросили вспомнить игрушку из их детства. Поначалу упражнение давалось Джорджу с трудом, но в конце концов он нашел себе роль и превратился в бравого игрушечного солдата, которого подарил ему отец. Изображая эту игрушку, Джордж обратился к тем трудностям, которые он, будучи уже взрослым, испытывал на работе. Позже, после сцены со своим первым начальником, Джордж внезапно почувствовал себя вновь маленьким мальчиком и вспомнил, что чувствовал себя в этот момент, как в детстве в присутствии своего отца. И Джордж согласился с предложением директора исследовать встречу между ним и отцом.

— Где ты встречаешься со своим отцом?

— В кафе неподалеку от дома. Когда он на самом деле пришел повидаться со мной, вот тогда! Моя мать не хотела видеть его в нашем доме, поэтому мы должны были уходить куда–нибудь разговаривать. Тогда у него не было машины…

Пол чувствовал, что Джордж теряет свою энергию и спонтанность, потому что страхи и тревога начали возвращаться к нему.

— Хорошо, Джордж, покажи нам это кафе. Сооруди его для нас.

Джордж выглядел слегка потерянным.

— Все это было так давно. Я не уверен, что смогу вспомнить.

Пол чувствовал, что, мягко направляя Джорджа, ему удастся сдержать его беспокойство и сопротивление.

— Встань у входа в кофейню. Как, кстати, она называлась?

— «Чай для двоих». Мне никогда не нравились ни название, ни та угрюмая женщина, которая обслуживала посетителей. И растения в горшках выглядели здесь полумертвыми! Это было ужасно тоскливое место.

— Итак, воссоздадим эту сцену. Где располагались столы и стойка?

Казалось, что Джордж начал воскрешать в памяти кафе «Чай для двоих», извлекая на свет воспоминания, которых не касался, быть может, уже многие годы. Он быстро организовал сцену: столы и стулья, горшки с умирающими растениями. Можно было ощутить затхлую атмосферу этого заведения. Пол был восхищен. Его протагонист вновь обрел спонтанность. С клинической точки зрения это было тоже чудесно. Он чувствовал, что Джордж хочет действительно разобраться в своих взаимоотношениях с отцом. Тем не менее, Пол помнил, как Джордж рассказывал группе о недовольстве, которое испытывала по отношению к нему жена. Пол отметил связь между фрустрацией Джорджа перед его начальниками и недовольством, которое выражала Джорджу его жена.

Продолжение на стр.124.

Судя по всему, поведение Джорджа мало изменилось по сравнению с днями его юности. Как стало ясно из психодрамы, он повторял те же паттерны поведения и жалобы почти с любой «отцовской» фигурой, с которой встречался во взрослой жизни. Эта проблема могла быть результатом переноса (мы обсуждали его в прошлой главе). Что управляет этими повторяющимися паттернами в жизни людей? Почему многие из нас продолжают придерживаться их даже в старости?

Что бы ни контролировало эти паттерны поведения, они прочно укоренились в нашем внутреннем мире, потому что мы носим их с собой везде. Мы можем поменять партнеров, работу, даже страну проживания, но так и не будем способны на разумные способы взаимодействия. «Это» продолжает появляться с новой силой, часто против нашего сознательного желания, создавая временами крайне болезненные ситуации.

Когда Джорджа спросили, в каком возрасте он ощущал себя в сцене с Питером, он ответил «семь или восемь лет». Пол предположил, что чувства его могли быть связаны с отношениями с отцом. С помощью психодраматического метода Джордж связал свои проблемы на работе с событиями из прошлого, ситуациями, связанными с его внутренним миром. Давайте посмотрим, как создается это царство разума.

Чтобы поместить в контекст наших исследований современную психоаналитическую теорию, давайте еще раз рассмотрим точку зрения Фрейда на ребенка и его отношения с окружением. Фрей–да главным образом (но далеко не полностью) интересовали «закрытые системы» индивидуальной психики или разума, в которых он видел психологическое сопровождение биологических процессов. Гораздо меньше его занимали отношения детей с другими людьми. Он полагал, что у людей есть инстинкты или влечения, имеющие биологическую природу (Freud, 1915). Он наблюдал так называемые «эго–инстинкты» (такие, как жажда и голод). Они связывались с «сохранением, утверждением и усилением индивидуальности» (Freud, 1933) и воздействовали на отношения индивида через внешние стимулы, такие как опасность или наличие пищи.

Фрейд также описал другие психологические инстинкты. Они возникают из Ид, которое содержит

Один из таких инстинктов, говорил Фрейд, связан с сексом и с тем, что человек должен производить потомство и продолжать род. Увидев связь между сексом и любовью, он назвал этот инстинкт либидо (или Эрос). Либидо представляет собой жизненные силы.

Позже, в двадцатых годах, возможно, под воздействием ужасов Первой мировой войны, Фрейд решил, что человечеству присущ и другой инстинкт, или влечение. Он включает в себя психическую энергию агрессии и потребность в разрушении. Этот инстинкт смерти, или влечение к разрушению, позже был назван, очевидно, аналитиком Федерном, «танатос» (греческое слово, обозначающее смерть). По мнению Фрейда, силы танатоса в людях стремятся вернуть их в предшествующее неорганическое, неорганизованное состояние, что происходит в противовес жизненным силам, или либидо.

Взгляды Фрейда на механизмы психики были характерны для наук XIX века. Психическая энергия влечений или инстинктов имеет свой источник — Ид; ее можно запрудить, как воду, вытекающую из источника. Подавление этой энергии приводит к возникновению различных симптомов, однако в конце концов ее дав–ление нарастает и она все же вырывается на свободу. Как голод или жажда, психологические влечения вызывают внутреннее напряжение, которое нуждается в высвобождении через разрядку или удовлетворение.

Эти инстинкты ищут «объекты», на которые можно выпустить свою энергию, подобно тому, как электрическая энергия молнии в грозу будет искать дерево или церковную колокольню. Если их сдерживать, они форсируют свое высвобождение, что приведет к психологическим проблемам или формированию симптома. Используя психоаналитический жаргон, можно сказать, что инстинкты «нагружают» выбранный объект, который может быть частью самого ребенка или частью другого человека:

Способ, которым базовые инстинкты или влечения контролируются в детстве, определяет последующее развитие человеческой личности.

В разное время Фрейд излагал две довольно противоречивые точки зрения по поводу путей, с помощью которых, как он полагал, новорожденный ребенок устанавливает связь с миром (см. Balint, 1968).

Сначала он предполагал, что ребенок испытывает потребность в удовлетворении через высвобождение своего либидо, причем внешний объект отделен от ребенка и находится вне его. Инстинкт получает удовлетворение «с получением питания. Сексуальный инстинкт имеет сексуальный объект вне тела ребенка в виде материнской груди» («Три очерка по теории сексуальности»; Freud, 1905b: 144). Позже Фрейд писал:

Тем не менее, Фрейд также постулировал, что ранние влечения ребенка направлены к частям самого себя, а не других (поскольку тот не осознает окружающих его людей). Он назвал фазу, во время которой младенец взаимодействует со своим собственным телом, применяя свои инстинкты «аутоэротически», первичным нарциссизмом. В соответствии с этой теорией, ребенок лишь позднее начинает вступать в психологически значимые для него отношения с другими.

В свою очередь, теория объектных отношений рассматривает ребенка как «открытую систему», постоянно вступающую во взаимоотношения с внешним миром. Эта активность приводит к созданию внутреннего мира, который можно изучать, наблюдая его развитие в детстве (см. «Интерперсональный мир ребенка» или «Дневник малыша»; Stem, 1991), во время работы в кабинете аналитического консультирования или в психодраматическом театре.

Вероятно, логичнее всего начать с жизни плода в утробе и с того опыта, который он там получает. Психоаналитик Майкл Балинт (Michael Balint) так описывал окружение плода в утробе:

Недавние исследования показали, что психологическая связь с матерью не является абсолютной. Некоторые переживания, связанные с внешним миром, судя по всему, действительно проникают в матку и воздействуют на растущий плод (Stem, 1985:92). И все же утроба матери — достаточно спокойное и безопасное место, из которого младенец при рождении выйдет в огромный внешний мир. В этом мире существует множество «других», с которыми ребенок должен обрести связь. Это окружение, полное новых звуков, образов, запахов и других переживаний, несущих новые волнующие возможности и опасности, с которыми малыш пойдет по жизни, развиваясь физически и психологически.

С момента рождения ребенок начинает устанавливать связи с окружающими. Что же содействует развитию его отношений с миром и к каким последствиям для внутреннего мира это приводит?

Младенец — не пассивный объект; он движется, плачет, со временем он будет смеяться, гулять и искать себе компанию. Для всего этого есть мотивационные силы, связанные с базовыми потребностями, включающими в себя еду, сон и контакты с окружающими (а позднее и сексуальную жизнь) — все основополагающие аспекты физического выживания представителя животного мира. Данные системы включают в себя наследуемые инстинкты и влечения и создают сложные паттерны поведения, часто вовлекающие в свой круг различные объекты или других людей (см. Buck, 1988). Именно память об этой деятельности формирует основу детского внутреннего мира воспоминаний.

Существуют и другие наследуемые системы, которые действуют как влечения или мотивы к организации и интеграции воспоминаний, находящихся в психике. Эти процессы весьма критичны для спасения ребенка, потому что, как и другие высшие животные, мы не просто программируемые существа. Нравится нам это или нет, но мы способны учиться и таким образом приспосабливаться к окружающей обстановке.

Чувства или эмоции являются психическими феноменами, связанными с системами мотивации. У них есть психологическая основа, и они могут быть описаны как «производные влечения, поскольку происходят вследствие потребности влечения к выражению» (Kemberg, 1976:29–30). Индивидуальное эмоциональное состояние зависит от нейрофизиологических реакций, происходящих в мозгу вследствие мотивированного поведения (или другого опыта).

Эмоции дают индивиду информацию о состоянии его влечений или систем мотивации. Говоря компьютерным языком, они обеспечивают психике «считывание» или «обратную связь» с определенными влечениями, сообщая об их активности и связанных с нею психологических последствиях (Buck, 1988).

Фрейд отмечал, что тревога (как чувство) служит для психики сигналом опасности, которая, по его мнению, может существовать вовне (предположим, лев гуляет по улице) или внутри (к примеру, конфликт между потребностью Ид и ограничениями Супер—Эго и внешней реальности).

Эмоции также позволяют другим через телесные реакции тела «считывать» информацию о состоянии человека. Такое «считывание» называется общением. Выражение лица и плач ребенка быстро сообщат матери, что ее чадо пребывает в определенном эмоциональном состоянии: это состояние соответствует определенной системе мотивов, к примеру, потребности в пище или в физическом комфорте.

Повышающийся уровень половых гормонов у мальчика–подростка возбуждает врожденное сексуальное влечение. Тинэйджер чувствует возбуждение и желание (обратная связь с его психологическими системами) и может также неосознанно передавать свои желания другим, сообщая о состоянии своих влечений. Конечно, множество сообщений о состоянии сексуальных влечений передается людьми абсолютно сознательно.

Пол вспомнил, что на предыдущей сессии Джордж рассказывал, как в детстве у него была потребность в физическом комфорте, связанная с матерью. Это заставляло его искать тепло в ее постели: при этом происходило вербальное и невербальное общение между матерью и сыном. Он получал удовольствие от чувства безопасности в материнских объятиях. Таким образом, эмоция удовольствия была мотивацией поиска физической безопасности, производной от его влечения.

Наши психологические корни лежат в органической наследственности с ее внутренними физиологическими и биохимическими механизмами. Однако с момента рождения ребенок осознает свое окружение: он видит, слышит голоса родителей, докторов и нянек, чувствует, когда его шлепают по ягодицам, наконец, ощущает запахи. Крохотный малыш вовлечен в очень сложные отношения с окружающими (Stern, 1985). К примеру, новорожденный младенец может отличать особенные запахи своей матери от запаха других матерей (MacFarlane, 1975).

Невозможно точно знать, как новорожденный познает мир. Мы знаем, что в этот период физические структуры мозга еще не развиты и число нейронов будет продолжать увеличиваться еще какое-то время после рождения. Одновременно усложняется и функционирование аппарата нервной системы.

Множество решающих изменений в процессе развития обусловлены врожденными (генетическими) способностями ребенка. Они происходят независимо от его опыта общения с внешним миром. У слепых и глухих детей, которые никогда не видели и не слышали внешний мир, развивается мимика, которой они научаются правильно пользоваться в подходящей ситуации (Buck, 1988).

И все–таки психологи показали, что анатомическое, биохимическое и функциональное развитие мозга животных никоим образом нельзя считать абсолютно независимым от жизненного опыта (Buck, 1988). По–видимому, все, что происходит или существует вокруг малыша, также имеет глубокие последствия, которые отражаются на основных свойствах его развивающегося мозга.

Например, котенок, выращенный в мире без горизонтальных линий и, следовательно, лишенный возможности получить соответствующий визуальный опыт, никогда не будет способен реагировать (психологически или физиологически) на горизонтальные визуальные стимулы. Необходимые для такой реакции клетки не в состоянии функционировать в визуальных зонах коры головного мозга взрослой кошки, поскольку котенком она не имела опыта подобных качественных переживаний (см. Goldstein, 1989).

Так и для ребенка переживания внешнего мира оказывают воздействие на внутренний (психологический) мир. Существуют сообщения о том, что люди, выросшие среди покосившихся грязных лачуг и деревьев, в обстановке, где отсутствовали прямые линии и углы, характерные для кирпичных домов (что в прошлом было свойственно многим африканским племенам), испытывали беспокойство и затруднения в восприятии ситуаций, в которых встречались прямые линии и углы (Gregory, 1966:161).

Кажется разумным допустить, что развитие психики и личности сопровождается (до некоторой степени) подобными нейрофизиологическими процессами в мозге, на это влияет генетическая предрасположенность ребенка, внося определенный порядок в его переживание мира.

Хотя между знаниями о человеческой нейрофизиологии и анатомии и поразительно сложным функционированием человеческой психики все еще пролегает пропасть, за десятилетия, прошедшие после работ Фрейда, его мечта об установлении связи между биологическим и психологическим приблизилась к осуществлению.

При рождении перерезается пуповина, и теперь ребенок физически может жить отдельно от матери. Однако психологические связи обычно длятся дольше. Некоторые психоаналитики считают: младенец очень медленно открывает, что другой человек (часто мать) не является им самим (см. J. Klein, 1987). Однако, кажется, что такое понимание основывается на наблюдении детей и взрослых с психическими отклонениями, у которых навсегда остается неясное понимание того, что принадлежит им, а что — другим; их связи на всю жизнь остаются размытыми, приводя к психотической (а порой и к аутической) путанице во внутреннем мире. На самом деле большинство младенцев осознают, что они отдельны от других в их мире (Sterm, 1985:105).

И детьми, и взрослыми мы ощущаем мир (глазами, носом, ушами); этот процесс усиливает активность нейронов, которая анализируется нервной системой, создавая ощущение. Затем физиологические переживания заносятся в память, записываясь в мозгу вместе с сопровождающими их эмоциональными реакциями. Этот процесс длится всю жизнь (Buck, 1988; Goldstein, 1989). Мы слышим (или ощущаем) звук, мы воспринимаем музыку, мы наслаждаемся Моцартом.

У нас есть пять чувств, и очевидно, что окончательная память или представление переживания амодально, что оно вовлекает в себя особенности более чем одной сенсорной модальности (Stern, 1985:51). Это значит, что разум автоматически интегрирует в одно ощущение всю информацию о виде, звуке и запахе переживания.

Можно предположить, что для крохи–младенца почти каждое переживание (в его ограниченном новом мире) значительно и памятно. Однако его познавательные механизмы все еще не развиты и анализ ощущений в его восприятии будет незатейливым и неполным. Психика ребенка начнет заполняться многими новыми воспоминаниями, представляющими собой психологический аспект его реакций, соответствующий переживаемым в это время чувствам или аффектам.

Точно так же как нервная система координирует развитие у ребенка моторных навыков (сидение, хождение и т. д.), задачей развивающейся психики ребенка становится развитие чувств и интеграция всей поступающей информации.

Как мотивы, эмоции и следы в памяти создают сложный внутренний мир человека, к примеру, того же Джорджа?

Переживания Джорджем своих отношений с отцом, когда тот подарил ему игрушечного солдатика, стали частью его внутреннего мира. Ощущения дали ему информацию об этой встрече. Он также связал чувства несчастья, тревоги и гнева с обоими родителями, и эти чувства стали внутренними записями или воспоминаниями, которые и разыгрывались вновь в психодраме.

Первые детские запоминания гораздо проще тех, что были интернализованы Джорджем во время встречи с отцом. Однако они являются основой развития внутреннего мира.

Американский психоаналитик Отто Кернберг предложил теорию объектных отношений, представляющую модель развития психики (Kemberg, 1975, 1976, 1980). Он описал, каким образом отношения ребенка с внешним миром приводят к изменениям в его психике. Этот процесс, названный Кернбергом интернализацией, с возрастом становится все более сложным. Кернберг писал:

Жозефин Кляйн (Josephine Klein, 1987) назвала этот процесс «обучением», а соответствующий структурный продукт в психике — «следами в памяти (memory traces)». Эти термины куда привычнее для нашего повседневного опыта.

Давайте рассмотрим три уровня или состояния интернализации, предложенных Кернбергом: интроекции (обсуждаемые ниже в этой главе), идентификации и эго–идентичность (см. главу 5).

Поэтесса М. Е. описала боль, которая может появиться во взаимоотношениях, особенно если возникает путаница с ролями.

Но другие люди действительно необходимы нам, чтобы выжить. Джорджу была нужна его мать, и она была с ним с самого рождения. Ему также был нужен отец, и отношения с ним начались, когда Джорджу было всего несколько часов от роду. Как и всем детям, ему были крайне важны контакты с другими для физического и эмоционального выживания. Но родители Джорджа ненавидели друг друга и жили в состоянии войны, что породило в нем тревогу и боль.

Прежде чем обратиться к следующим ступеням процесса интернализации, описанного Кернбергом, давайте остановимся и рассмотрим психоаналитические взгляды на то, что подталкивает младенца, подросшего ребенка и, наконец, взрослого к контактам с окружающим его огромным миром, без которых внутренние «объектные отношения» никогда не смогут развиться.

Фрейд связывал процесс установления взаимоотношений с инстинктивной потребностью выражения или высвобождения влечений из Ид, которые для своего удовлетворения, или удовольствия, должны «нагружать» объект.

Британский психотерапевт Роланд Фэйрбейрн рассматривал либидо в первую очередь как поиск объекта (Fairbairn, 1952:176). Основное влечение индивида (в том числе и ребенка) состоит в том, чтобы найти «объект» или, проще говоря, кого–то еще. В ребенке это влечение связано с выживанием, поскольку ему нужен кто-то (обычно мать), кто давал бы пищу, тепло, уют и безопасность. У взрослого влечение к поиску «объекта», помимо прочего, связано с поиском других людей для близкой связи, сексуальных отношений и воспроизводства потомства.

Лично я симпатизирую этой точке зрения и нахожу ее более совместимой с этнологической точкой зрения на «человека как на животное». Конрад Лоренц описывал то, как базовые инстинкты животного связаны с фигурой матери. У новорожденных утят эта связь возникает с первым крякающим объектом, будь это «жирная белая пекинская утка или еще более толстый человек» (Lorenz, 1952; см. также Bowlby, 1969). Лоренц был утятам «мамой», и они следовали за ним.

В 1963 году Фэйрбейрн подвел итог существующим теоретическим взглядам. Его первые семь выводов выглядели так:

Негативные чувства или аффекты являются не результатом влечения к смерти, а следствием либидинальной привязанности к «плохим» объектам (Fairbairn, 1952:78).

Менее убедительной мне кажется точка зрения Фэйрбейрна о том, что первые интернализованные объекты (люди) являются «плохими» объектами, и этот процесс, утверждает Фэйрбейрн, происходит для того, чтобы младенец мог справиться с фрустрацией или плохим внешним объектом (скажем, с матерью). Он писал:

В модели, описанной в этой книге, ребенок интернализует все переживания в форме пары внутренних объектов вместе со связанными с этой парой положительными и отрицательными аффектами, которые основываются на нейропсихологическом ответе младенца в момент осуществления отношений.

Потребность Джорджа в других людях в детстве (J. Klein, 1987) была первым шагом к созданию его внутреннего мира, который был наполнен объектными отношениями, окрашенными положительными и отрицательными аффектами.

Возрастающие со временем познавательные способности, навыки восприятия и развитие Эго ребенка делают возможным увеличение интегративности внутренних объектов. Кернберг писал, что этот внутренний синтез подразумевает:

Ребенок развил определенный и более реалистичный взгляд на то, кто он есть. Он обладает идентичностью, чувством «абсолютного тождества» и «индивидуальности» (Краткий Оксфордский словарь, 1990). Иначе говоря, наш малыш начинает осознавать, что мать, кормящая его, является той же самой фигурой, которая может расстроить его, оставить одного и даже ударить. Более того, ребенок открывает, что «я», которое любит мать и нуждается в ней, является тем же самым «я», которое ненавидит мать и обижается на нее.

Английский педиатр и психоаналитик Д. В. Винникотт называл эту фазу развития «стадией участия»:

Слово «жалость»[12] сейчас используется нечасто и определяется Вебстерским словарем 1864 года как «печаль по поводу чужого несчастья; сожаление и нежность».

Следует отметить, что Винникотт верил в «инстинктивную любовь» и видел в агрессии доказательство жизни, а не влечение к смерти. Он добавлял в качестве примечания:

В соответствии с этими теориями, младенец поначалу не осознает, что особа, на которую он кричит, шлепает и кусает, является тем же существом, которое он любит, обнимает и в котором нуждается. Однако психология развития показала, что ребенок, несомненно, способен к интеграции через все сенсорные модальности, а может быть, и через время (Stem, 1985).

Поскольку Эго совершенствуется и развивается, Винникотт пишет:

Винникотт связал эти изменения в процессе развития с качеством отношений матери и ребенка, поскольку «достаточно хорошая» мать способна (без лишних мудрствований) понимать, что ее малыш, который временами злится и пинает ее, является тем же самым ребенком, который ее любит и улыбается ей. Она может понять его сложные, но поначалу бессловесные сообщения и взглянуть на свои отношения с ним более объективно. Будучи взрослой, она помнит свой опыт и со временем обретает способность интегрировать собственные впечатления о своем отпрыске, даже если сам ребенок еще этого не может.

С помощью того, что Винникотт называет «содействующим окружением» (facilitating environment, 1965), ребенок будет созревать до тех пор, пока его внутренний мир (возвращаясь к нашим незамысловатым схемам) не станет похожим на то, что вы видите на рис.5.3.

Все эти аспекты лежат «внутри» внутреннего мира ребенка. Более интегрированный внутренний объект «мать» поначалу относится к одной–единственной персоне из внешнего мира. Однако (не без участия аффектов) психика будет пытаться связать вместе простые внутренние объекты в диадные отношения. Вследствие этого ребенок будет стремиться соединить «фигуру матери» во внешнем мире, подобно тому, как объект «мать» связана в его внутреннем мире. К этому моменту ребенок будет иметь гораздо больше внутренних «другой» — объектов, включая, быть может, такие объекты, как «отец», «братья» или, к примеру, «дяди».

Это кластирование внутренних «другой» — объектов с символическими и «ролесвязанными» ассоциациями объясняет трудности Джорджа с отцовскими фигурами во взрослой жизни.

Итак, внутренний мир значительно усложняется и становится похожим на структуру, схематически изображенную на рис.5.4.

Интернализованные аспекты «других» создают то, что Сандлер описал как «представляемый мир» (representational world; Sandler and Rosenblatt, 1962). Это внутренняя модель внешнего мира в психике. Она состоит из более совершенных объединений «другой» — объектов и представлений. Эта модель используется личностью, для того чтобы предсказать поведение мира (в высшей степени полезная способность!).

В самые первые месяцы жизни ребенка все его внутренние объектные отношения или следы памяти, вполне возможно, остаются в сфере сознания. Как я уже отмечал, со временем они организуются в соответствии с аффективным окрашиванием, причем психика будет охранять «хорошее» от «плохого». Интеграция увеличивает проявления тревоги, вызванные попытками соединить конфликтующие объектные отношения. Эти проявления могут быть уменьшены с помощью защитных механизмов расщепления, проекции и проективной идентификации (см. главу 8).

Взрослыми мы хорошо осознаем наши сознательные фантазии и «сны наяву» — грезы. Как часто они включают в себя аспекты нашего собственного «я» (иногда спроецированного или перенесенного на других) и объекта, будь то личность или вещь, в их взаимоотношениях. Подобные фантазии столь же явно выражены в играх детей, что было подмечено и Мелани Кляйн, и Морено. Иные, укрытые гораздо глубже, фантазии всплывают в богатом мире сновидений.

Внутреннее объектное отношение можно также охарактеризовать как фантазию. Оно представляет внутреннюю драму, происходящую в разуме, с объектом и субъектом, вместе с их ролями и чувствами. К примеру, малыш захлебнулся молочком во время кормления грудью и ощутил расстройство и гнев.

Именно в сновидениях аспекты скрытых отношений становятся осознаваемыми, правда, с теми искажениями, которые вносят механизмы работы сновидений: сгущением, изменением обстановки, использованием символизма (см. Rycroft, 1968:37). И лишь когда эти аспекты психики попадают в сознание, а, стало быть, становятся подвластны мысли (и познанию), появляется возможность изменений.

Описывая свою фантазию другим (раз уж она стала сознательной), мы часто используем слова, проговаривая или записывая свой рассказ; однако ранние интернализации являются невербальными и «фантазии переживаются как ощущения, а позже принимают форму пластических образов и драматических представлений» («Природа и функция фантазии», Isaacs, 1948:96).

Эти ранние внутренние объектные отношения закладываются задолго до того, как ребенок начинает использовать или понимать слова и язык. Сьюзен Айзекс писала:

Айзекс также обратила внимание на то, что самая разнообразная деятельность, включая танцы, музыку, живопись и скульптуру переживаются невербально, так же как и многие стороны взаимодействия между людьми (к примеру, выражение лица, тональность голоса, жестикуляция).

Мечты и определенные аспекты повторяющегося поведения предполагают, что внутри интегрированного представления о себе и других скрыто то, что Кернберг описывал как «неметаболизированные объектные отношения» (1976:29), не ставшие цельной частью эго–идентичности или представления о мире. Обычно эти неоднородные (и чаще всего примитивные) объектные отношения хранятся вытесненными, скрытыми внутри интегрированных аспектов эго–идентичности.

Однако время от времени они появляются на поверхности, воздействуя на поведение (которое полностью нарушается и как бы контролируется детскими объектными отношениями). С помощью психотерапии эти фантазии могут попасть в сознание и стать более управляемыми и полезными.

В психодраме Джорджа экстернализация внутреннего мира включала объектные отношения (к тому времени интегрированные) из «фазы участия (жалости)». Однако некоторым протагонистам этот терапевтический метод позволяет драматически исследовать такие изначальные, примитивные диады (так же как и более интегрированные внутренние взгляды на себя и других вместе с соответствующими ролями).

Ребенок, уже столкнувшийся со своими гневными атаками на персону, которую он любит, начнет страдать и испытывать чувство вины. Именно такая чувственная окрашенность (возникающая у взрослых в клиническом состоянии депрессии) склонили Мелани Кляйн к тому, чтобы назвать этот естественный период развития «депрессивной установкой». Ребенок борется со своей амбивалентностью — ощущением любви и ненависти — и со своей властью причинить боль любимому человеку (а в фантазиях — и вовсе его уничтожить).

Винникотт (1958:264–5) отмечал, что в самом раннем возрасте ребенок не испытывает депрессии (термин, подразумевающий болезнь), поэтому он желает использовать более позитивный термин «состояние участия или жалости». Тем не менее он понимал, что по ряду причин термин, предложенный Мелани Кляйн, будет пользоваться популярностью (что на самом деле и произошло в определенных психологических кругах).

Психологические и психоаналитические термины, в том числе жаргонные, часто являются причиной серьезной путаницы и не–избежных разногласий. Многие из них уродливы, просто отвратительны и вовсе не подходят к восхитительному и таинственному миру человеческой психики. Ну как, например, можно бесстрастно назвать «объектом» пенис или женскую грудь, и уж тем более использовать это холодное слово по отношению к матери?

Дополнительные проблемы возникают, когда различные авторы измышляют новые понятия для своих концепций, которые лишь слегка отличаются (если вообще отличаются!) от идей других исследователей, описывавших все богатство раннего психологического развития ребенка.

В дискуссии по этому поводу Жозефин Кляйн в 1987 году призвала к понятному и простому английскому языку, и я хотел бы поддержать ее в этом. Тем не менее, историю разнообразных теорий развития и функционирования человеческой психики нельзя полностью проигнорировать, и потому я буду и впредь использовать принятые и установленные за этот долгий период технические термины.

Время протекания описанных выше психических событий все еще остается предметом разнообразных догадок и предположений, хотя знания, собранные в процессе «наблюдения за детьми» (спасибо детским психотерапевтам!) увеличивают список несомненно продуктивных направлений исследования. Однако я подозреваю, что, пытаясь расставить вехи на всем пути детского развития (первые шаги, первые слова и т. д.), мы попадем в зависимость от индивидуальных особенностей конкретных детей.

Тем не менее, читателю будет полезна следующая таблица (табл. 5.1), где собраны некоторые термины, определяющие периоды детского развития.

Модель, которую я представил, оставляет нашего малыша с интегрированным внутренним миром и довольно реалистическими взаимоотношениями с окружающим его внешним миром. И только сейчас мы достигли уровня психического развития, которым обладает наш протагонист, Джордж.

Ясно, что процесс идентификации, ведущий к изменениям в эго–идентичности, может продолжаться. Некоторые люди, с которыми мы взаимодействуем как взрослые, становятся для нас не только воспоминанием, но частью нашей психической структуры и, стало быть, частью нашей личности. Кстати говоря, интенсивный процесс психоанализа (когда пациент посещает психоаналитика до пяти раз в неделю) подталкивает пациента к идентификации с аналитиком.

Такая идентичность может сослужить хорошую службу тем, чей внутренний мир пребывает в полном беспорядке (что может быть следствием травмы или депривации в раннем детстве), а также тем, кто испытывает недостаток внутренних «другой» — объектов или недостаточно интегрирован (см. Kernberg, 1984; J. Hein, 1987). Тем не менее, даже при менее интенсивной работе все мы стремимся интернализовать и затем интегрировать существующие в нас внутренние объекты, аспекты тех людей, с которыми мы сблизились и к которым испытываем уважение.

Вам может показаться, что по ходу двух последних глав мы как-то позабыли о Джордже. В следующих главах мы вернемся к нему и увидим, как его внутренний мир был экстернализован на психодраматической сцене.

Сцена в кафе «Чай для двоих» была создана, столы и стулья расставлены. Не хватало лишь отца Джорджа.

— Джордж, кто из группы смог бы сыграть твоего отца?

— Виктор.

Джордж был скор и решителен в своем выборе.

Сцена понемногу прорисовывалась. Виктор в качестве отца Джорджа, судя по всему, был способен сыграть свою роль без проблем. Пол не чувствовал необходимости уточнять у протагониста, подходит ли для роли выбранный «отец». Взаимодействия между отцом и сыном плавно развивались.

У них состоялся небольшой разговор. Ничего страшного, и ни слова не было сказано о «той женщине, которая увела у Джорджа отца».

— Вот, смотри, сынок, это игрушечный солдатик, которого я привез из моей последней поездки в Лондон. Надеюсь, он тебе понравится.

Виктор был хорошим вспомогательным «я» и использовал все, что слышал о Джордже во время разогрева перед этой психодраматической сессией.

— Спасибо, па, он просто классный. Я поставлю его на полку в моей спальне вместе с самолетом, который ты подарил мне в прошлом году. Когда ты собираешься прийти ко мне снова?

— Меняйтесь ролями.

Виктор не смог бы ответить на этот вопрос; на него должен был ответить сам Джордж, на время поменявшись с ним ролью.

— О–о–о, я не знаю. Ты же знаешь, дел на работе невпроворот, и я не могу сказать наверняка, когда сумею выкроить свободное время.

— Меняемся.

Виктор повторил последнюю часть «отцовской» реплики:

— Дел на работе невпроворот, и я не знаю, когда смогу найти для этого время.

Джордж выглядел совсем удрученным, но вслух ничего не сказал.

— А где ты купил этого солдатика? Мне кажется, он просто великолепен. Я бы хотел собрать несколько таких солдат.

— Почему бы нет? Я купил его у Ардинга и Хоббса в Клэпхеме. У них есть еще, и все разные, наверное, целый батальон. Я опять собираюсь в Лондон через пару недель и привезу тебе еще одного.

— Это будет замечательно! Слушай, а ты это всерьез?

— Меняйтесь.

Пол хотел узнать больше об отце Джорджа. Он чувствовал, что, если бы Джордж выяснил побольше о своем «внутреннем отце», это помогло бы ему справиться со своими жизненными трудностями. Этому процессу мог способствовать частый обмен ролями.

— Конечно, я сделаю это, Джордж. Я знаю, что не всегда приезжаю навестить тебя, когда обещаю, но я действительно стараюсь. Жизнь не стала легче для меня с тех пор, как твоя мать оставила меня. Ты ведь знаешь это, правда?

— Да, но я действительно хочу, чтобы вы с мамой лучше ладили.

Джордж продолжил драму, все еще оставаясь в роли отца.

— Ну, это было не так–то легко для нас обоих. Твоя мать очень сложная женщина, и я никогда не был достоин ее ожиданий. И все же, видит Бог, поначалу я очень старался.

Пол и группа все больше узнавали о детстве Джорджа.

— Меняйтесь.

— Я никогда не знал об этом. Мама всегда обвиняла тебя во всех неприятностях.

— Меняйтесь.

Джордж практически переместился из своей роли (и места на сцене) к роли и месту на сцене отца. Он вновь добавил как отец:

— Я всегда страшно беспокоился за то, что когда мы с мамой ссорились, ты мог слышать нас из своей спальни.

Продолжение на стр.144.

Считается, что драма — это процесс, происходящий во внешнем мире (например, Вебстерский словарь 1864 года дает такое определение драмы: «Ряд реальных событий, которые облекаются драматическим единством и силой»), но она свойственна и иной области — области бессознательного. Психотерапия предоставляет театр или, если хотите, форум для встречи двоих.

Частные драмы во внутреннем мире каждого человека отражают сложные объектные отношения, которые являются базовой частью чьей–либо идентичности. Эти драмы часто бывают бессознательными, и единственным подтверждением их существования являются эмоциональные состояния наподобие тревоги или депрессии. Они могут, тем не менее, всплывать на поверхность во время тихих диалогов между двумя аспектами собственного «я».

Внутренние драмы начинают становиться частью внутреннего мира в раннем детстве (и даже, быть может, еще до рождения). Самые ранние памятные следы (которые кодируют межличностные драмы в мозге человека) не интегрированы и включают только некоторые части или аспекты «я» и «других». В них также входят чувства и действия, запоминаемые (невербально) до освоения ребенком языка (Isaacs, 1948). Даже у самого здравомыслящего человека эти объектные отношения спрятаны в виде неметаболизированных и неинтегрированных аспектов психики.

Можно ожидать, что когда эти ранние объектные отношения всплывут на поверхность взрослой жизни, они проявятся прежде всего через невербальные чувства и действия. И только со временем определенным чувствам и реакциям могут быть присвоены имена (например, гнев, ненависть, страх).

Такие бессознательные действия разума, берущие начало в ранних детских переживаниях, были названы «первичными процессами»; по мнению психоаналитиков, им присущи отсутствие чувства времени, несогласованность побуждений, противоречивость и отрицание. Этим, в частности, объясняется нереальность наших снов (Laplanche and Pontalis, 1967).

В психоаналитической терапии драмы детства переигрываются в кабинете для консультирования. К примеру, образ родителя проецируется на терапевта; пациент, возвращающийся в соответствующую я-объектную позицию и роль, начинает чувствовать себя как «ребенок/сын». Как только это происходит, установившиеся отношения вызывают связанные с ними аффекты и иногда поведение.

Терапевт становится центром проекции и экстернализации множества различных внутренних объектных отношений пациента. В разное время он может переживаться, скажем, как мать или как отец. Некоторые навыки такого терапевта дают возможность ответить на самые разные проекции в соответствии с нуждами пациента, сохраняя при этом достаточный нейтралитет (и таким образом снижая ощущение реальности, испытываемое пациентом во время сеанса) и позволяя пациенту вновь пережить эти ранние отношения.

Однако терапевт и пациент никогда не меняются ролями; один продолжает сидеть в своем кресле, другой — как обычно, лежать на кушетке. Внутренние отношения между ^-объектом и «другой» — объектом вновь проигрываются в драме переноса. В кабинете для консультирования это означает, что пациент играет роли «Я» в отношениях с «другим» (роль «другого» обычно принимает на себя аналитик).

Терапевтический прогресс происходит, в частности, когда терапевт анализирует и интерпретирует комплекс различных переносов. Исследование внутреннего мира требует мастерства (см. Greenson, 1967) и, по моему опыту, является медленным процессом.

Техники психоанализа делают эту форму лечения не такой откровенно драматичной, как психодрама, но отношения «тет–а–тет» в кабинете для консультирования вызывает у многих пациентов ощущение близости, желание поделиться своими чувствами и получить необходимую поддержку. Это не всегда возможно в более возбуждающей, но и более пугающей психодраме. Быть может, Рой, который ушел из группы после нескольких сессий, сможет добиться большего в индивидуальной психотерапии.

Психотерапия помогает извлечь из глубин бессознательного все, что было когда–то вытеснено. Это позволяет человеку глубже осознать свои внутренние конфликты и получить контроль над ними.

В обеих формах терапии, обсуждаемых в этой книге, вытесненное вспоминается в ходе процесса лечения: в психодраме — посредством использования вспомогательных «я», а в психоанализе — с помощью аспектов переноса в отношениях с терапевтом. В этом смысле психоанализ также активен и драматичен, по крайней мере психологически — хотя это игнорируется множеством людей, мало знакомых с психоаналитической терапией.

Насколько близки были чувства Джорджа в кафе тому, что на самом деле произошло в его детстве?

Я думаю, ответ должен быть таким: «Мы не знаем». В этой психодраме группа видела встречу с отцом так, как Джордж восстановил ее, это было изображение событий, далекое от того, что сохранилось бы на видеопленке, если бы такая запись была сделана. Спроси мы о происшедшем отца Джорджа или ту самую «угрюмую официантку», которую упоминал Джордж, оба они дали бы совсем разное описание тех событий. Это естественно, так как процесс памяти окрашивается многими факторами, в первую очередь эмоциональными.

Должно быть, сам отец вспомнил бы встречу за чашкой чая с замкнутым трудным мальчиком, которому было так нелегко угодить. Официантка (если бы она вообще припомнила этих посетителей кафе), вероятно, описала бы отца и сына, беседующих между собой в ожидании возвращения жены/матери из похода по магазинам. Каждый участник этой встречи, обладающий такими же пятью чувствами, что и остальные, воспринял ее по–разному и запомнил лишь то, что подходило его внутреннему миру и эмоциональным потребностям. В самом деле, официантка вполне могла перепутать то, что она «видела», с тем, что она «подумала» о своих посетителях. Предположение, сделанное ею, стало частью запомнившейся ей «реальности».

Тогда Джордж был еще ребенком с развивающимся внутренним миром, поэтому любой контакт с отцом оставлял в памяти следы их отношений. Позже они легли в основу его личности, но тогда она еще не имела тех постоянных качеств, которые мы находим у взрослого. Многие стороны будущего «Джорджа», конечно же, были прочно заложены именно в этом возрасте.

В начальной стадии качество «отца» могло существовать как «другой» — объект. Впоследствии процесс интроективной иденти–фикации, в котором Я идентифицируется с ролью (или объектом), интернализованной поначалу как «другой» — объект, привел к некоторым структурным изменениям в его самоидентичности. После этого Джордж начал чувствовать, что он сам обладает некоторыми качествами своего отца.

Воспоминания об отношениях с отцом (как в общем, так и во время встречи в кафе) станут мощным фактором, действующим в его внутреннем мире. Эти новые воспоминания будут интегрированы с другими, уже существующими объектными отношениями, связанными с групповыми или ролевыми кластерами «отца» или «меня как мужчины».

Взрослые воспоминания Джорджа о сцене в кафе никогда не станут такой интегрированной частью его психической структуры, хотя его воспоминания о прошедших событиях будут взаимодействовать с уже созданными внутренними структурами и предубеждениями. Эти «пред–существующие» внутренние психические факторы у той же официантки могли привести к предположению, что отец и сын просто ждут жену/мать, задержавшуюся в магазине. Но была ли она женой того, кто ее ждал? И был ли мальчик, сидящий сейчас в кафе, ее ребенком?

Столкнувшись с подобным богатством внутренних объектов, мы вполне можем спросить: «Кем был Джордж?» Кто был тот, кого он считал самим собой (с точки зрения его внутренних объектов), ведь было бы ошибкой полагать, что внутренний мир любого человека имеет одно лицо. Именно эта неизбежная внутренняя сложность человека делает психотерапию таким трудным, временами крайне «закрученным», но все же стоящим усилий делом.

Помимо интернализаций отца внутренний мир Джорджа должен также включать те аспекты своей «я» — идентичности, которые возникли в процессе его взаимоотношений с матерью, ненавидящей отца Джорджа, ее бывшего мужа. Возвращаясь к нашим схемам, представим все эти отношения так, как показано на рис. 6.1.

Нет, поскольку, как уже отмечалось, многие наши отношения здесь–и–теперь если и не всецело подвластны, то окрашены нашим миром бессознательного. А мог ли драматический взаимообмен между Джорджем и его директором, Полом, происходить в форме проигрывания? И если да, то что бы это было? Эти двое вступали между собой в реальные отношения, так что это могло быть «проигрывание во время встречи». Кроме того, можно подчеркнуть трансферентные аспекты взаимодействия Джорджа и Пола и, конечно же, ролевую отзывчивость Пола на потребности психики Джорджа. Все это вполне относится к «проигрыванию из внутреннего мира». Собственные невротические, бессознательно определенные потребности директора также имеют значение и будут рассматриваться в следующей главе.

В любой ситуации, в жизни или на психодраматической сцене, встреча–столкновение (проигрывание в реальности) может сместиться в сторону проигрывания, подчиненного бессознательному внутреннему миру обоих его участников. Именно так основанное на реальности взаимодействие Джорджа с Фредом, его начальником, незаметно перешло в отношения «сына» и «отца».

В нашей психодраме отца Джорджа играл другой человек — член группы, Виктор. Однако на практике можно провести обмен ролями между реальным родителем и его ребенком. Морено описывал подобную ситуацию обмена ролями между реальными отцом и сыном в психодраме:

Судя по всему, в этом отрывке Морено описывал тот факт, что сын сохраняет воспоминания об отце в своем бессознательном, как и отец сохраняет воспоминания о своем сыне. Это недвусмысленное изложение тех идей, которые были развиты более полно теоретиками объектных отношений.

Вспомогательные «я» слушают и отвечают на психологические нужды протагониста, обеспечивая его «другими», необходимыми в его психодраматическом мире. В нашей психодраме принятие Виктором роли отца явилось творческой комбинацией трех факторов.

1. Виктор имел роль «отца» как один из своих внутренних «другой» — объектов; она присутствовала в его ролевом репертуаре и поэтому он был способен отождествить себя с внутренним отцом Джорджа. И хотя это не было его повседневной ролью (поскольку сам Виктор не имел детей), но он получил к ней доступ и наслаждался ролью «отца».

2. Он проявил ролевую отзывчивость (Sandler, 1976) на проекцию Джорджа, но об этом мы поговорим более подробно в следующей главе.

3. Он также добавил в свою роль драматическую интерпретацию, создав нечто новое, не основанное исключительно на своем собственном внутреннем «отце» или на проекции на себя внутреннего «отца» Джорджа, поскольку нельзя полагать, что члены группы могут играть лишь то, что отвечает только их внутреннему миру или внутреннего миру протагониста.

По мере развития психодрамы директор должен был проверить, что Виктор играл «отца» Джорджа (как и должен поступать хороший помощник), а не экстернализовал на психодраматической сцене лишь своего собственного внутреннего «отца», создав при этом нового, чужого для Джорджа отца.

Тот факт, что у Виктора был отец, облегчило ему вхождение в роль отца Джорджа. Но почему Джордж попросил Виктора играть его отца, зная, что у этого мужчины даже не было детей? Видимо, главным было то, что каждый член группы в той или иной степени имел опыт общения со своим отцом. Что же касается процесса, посредством которого протагонист выбирает вспомогательные «я», то он крайне сложен; если роль не является частью непосредственного ролевого репертуара выбранных «помощников», им потребуется проявить немало творческих сил.

Морено понимал, что выборы, сделанные в жизни или в психодраматической группе, никогда не бывают случайными. Связи, которые люди образуют с другими людьми, разнообразны и крепки. Он полагал, что процесс выбора часто не предполагает наличие «переноса» (который сам Морено определял как «фактор, ответственный за диссоциацию и дезинтеграцию социальной группы») или эмпатии, которые он считал «односторонними» чувствами, помогающими одному человеку понять другого или актеру — войти в роль. Он чувствовал, что в это вовлечены какие–то другие решающие факторы, и пытался найти

Морено говорил, что именно «теле» ответственно за увеличивающееся число взаимодействий между членами группы, за увеличивающуюся взаимность выборов, превосходящую случайную возможность (Moreno, 1934 и 1953:312).

Итак, Джордж, в смысле использования «теле», чувствовал положительную связь с Виктором. Это помогло ему увидеть положительные стороны в своем отце, очень важном в его жизни человеке, которого в психодраме играл Виктор. Без такого комплекса положительных чувств и расположения драма, разыгрывающаяся на этой сессии, не обладала бы необходимой степенью эмоциональности.

Для Морено спонтанность была еще одним фактором, крайне необходимым для создания новых ролей и, стало быть, для всего процесса психодрамы. Он писал о ней

Согласно Морено, спонтанность личности может быть развита или усилена тренировками (Moreno, 1940 in Fox, 1987), то есть межличностной активностью в социальной сфере. Увеличение групповой спонтанности является одной из функций фазы разогрева.

Концепция спонтанности (или «с-фактор») отличается от концепции либидо, которое, согласно Фрейду, возникает из Ид и остается у человека количественно неизменным. Морено писал:

Морено признавал существование определенного качества, которое он называл «функциональный операциональный детерминизм». Это качество могло бы влиять на поведение человека, «поскольку абсолютное отрицание детерминизма так же бесплодно, как и его полное принятие» (Moreno, 1946 и 1977:103). В этом заключена еще одна область согласия между Морено и психоаналитической теорией. Он подразумевал, что подобные психологические силы приходят из прошлого.

Спонтанность, согласно Морено, — это сила или фактор, который позволяет человеку не только выражать свое «я», но и создавать новые произведения искусств, общественные и технологические новшества, новые социальные окружения (Moreno, 1977:91) и новые роли в психодраме. Личность с высоким уровнем с-фактора станет более живой, энергичной и заразительной.

Уровень спонтанности также определяет, как люди отвечают на новую ситуацию. По мнению Морено, если у личности полностью отсутствует с-фактор, такого ответа может или не быть вовсе, или это будет «старый ответ»; при наличии с-фактора возможен «новый ответ», который, возможно, приведет к творческому решению. Морено утверждал, что развивающийся ребенок нуждается в «пластичных навыках адаптации, мобильности и гибкости своего «я», которые необходимы для быстро растущего организма в быстро изменяющемся окружении» (Moreno, 1946 и 1977:93). В то же время он предупреждал:

Мне кажется, что в этом отрывке теории Морено и современный психоанализ очень напоминают друг друга. Обе они имеют дело с психологической концепцией «я». Неправильное «водительство» фрейдовского «либидо» или с-фактора Морено становятся причиной многих проблем для личности.

Джордж и Виктор были способны воссоздать сцену в кафе. Однако в этот момент драма сосредоточилась на приближении к прошлой реальности. Эта было проигрывание внутреннего мира Джорджа. Позже в развитии психодрамы Джордж и его вспомогательные «я», используя свою креативность и спонтанность, смогли повернуть драму к сценам, которые никогда не происходили (и, возможно, никогда не могли произойти). Тогда психодрама вступила в дополнительную реальность, создавая для Джорджа новый эмоциональный и познавательный опыт. Ее участники создали новый мир и вошли в него, и с этого момента драма перестала быть всего лишь проигрыванием внутреннего мира Джорджа.

Джордж выглядел всерьез обеспокоенным.

— Я знаю это, папа. Я просто ненавидел, когда вы с мамой кричали друг на друга. И действительно боялся. Думал, что вы покалечите друг друга или побьете меня.

— Ты знаешь, я люблю тебя. Я бы никогда тебя не тронул. Но я ни минуты не жил с твоей матерью спокойно. Это не твоя вина. Мне очень жаль, что я не могу видеть тебя так часто, как хотел бы. Ты же знаешь, моя квартира слишком мала, чтобы ты мог остаться со мной.

— Да, па, но это так хорошо — видеть тебя.

Пол почувствовал легкую тревогу и в то же время был удивлен развитием сцены. В этот момент, очевидно, вновь проигрывалась весьма нелегкая встреча отца и сына. Он решил вмешаться:

— Джордж, что ты хочешь от этой сцены?

— Просто хорошо, что все так идет… Пол, ПОЧЕМУ ТЫ ВСЕ ВРЕМЯ ВМЕШИВАЕШЬСЯ?

Джордж вышел из роли. Он уже не был семилетним мальчишкой, разговаривающим со своим отцом. Он был раздраженным членом группы, усомнившимся в компетенции директора. Течение психодрамы было нарушено. Над рабочими отношениями между Полом и Джорджем нависла угроза.

— Пожалуйста, продолжай сцену.

Просьба осталась без ответа, волшебство, созданное драмой, исчезло. Креативность и спонтанность Джорджа больше не были направлены на разговор с отцом. Казалось, вся его энергия перешла на отношения с Полом, который постепенно начал осознавать, что у него возникли проблемы. Он понял, что его комментарий разрушил естественное течение психодрамы. Пол действительно допустил ошибку. Ему следовало позволить сцене идти своим чередом. Он почувствовал нервное напряжение и разозлился на себя. Но надо было продолжать работать для Джорджа. В детстве Пола отец также был скорее отсутствующей фигурой, поэтому у него были кое–какие соображения о том, что чувствовал сейчас семилетний Джордж. Полу также хотелось знать о роли матери Джорджа в отношениях «отец — сын».

Пол должен был как–то разрешить сложившуюся ситуацию, чтобы психодрама смогла развиваться дальше. Он выдержал паузу и окинул взглядом группу. Джоан, сидящая на подушке в углу комнаты, спросила:

— Могу я кое–что сказать?

Пол взглянул на нее и кивнул.

— Я думаю, что вам надо позволить сцене с отцом Джорджа идти дальше.

— Согласен, но сейчас я остановил драму и не совсем уверен в том, что теперь следует сделать.

Было очевидно, что директор создал протагонисту проблему. Пол уже признал, что его интервенция оказалась несвоевременной и довольно бестактной. Джордж наслаждался разговором со своим «психодраматическим» отцом. Теперь же он выглядел немного удрученным и несколько раздраженным. Пол знал, что у него уже возникали затруднения с Джорджем, у которого появился не один повод оспаривать его роль как лидера группы и директора. Была ли эта ситуация продолжением предыдущих трудностей? Было ли вмешательство Пола в сцену с отцом завуалированным нападением на Джорджа? Продолжал ли Джордж свои атаки на лидерство Пола? Как бы то ни было, но интенсивность реакции Джорджа удивила его. Быть может, вмешательство Пола напомнило Джорджу кое–что еще из его жизни?

— Давайте прекратим эту сцену. Мы можем вернуться к ней позже. Джордж, ты знаешь, я чувствую, что сделал ошибку. Мне не следовало прерывать твой разговор с отцом. По–моему, он был ценным и приятным для тебя, и ты раздражен тем, что я остановил сцену.

Джордж немного расслабился, и Пол почувствовал, что его извинений (абсолютно искренних) было достаточно, по крайней мере на какое–то время, чтобы уладить конфликт здесъ–и–теперъ между ним и Джорджем.

Пол решил проверить возникшее у него минуту назад подозрение.

— Джордж, я хотел бы спросить, чувствовал ли ты, что другие люди в твоем детстве так же относились к твоим встречам с отцом?

— Да. Моя родная мать. Она выгнала папу из дома. Она не хотела, чтобы мы виделись в нашем доме, поэтому мы должны были уходить в это дурацкое кафе. Еда там была просто ужасная. Холодная и однообразная. Мы никогда не побывали вдвоем ни в одном хорошем месте!

Пол почувствовал облегчение. Что бы ни происходило в реальной жизни между ним и Джорджем (между двумя взрослыми людьми), персональная психодрама Джорджа вновь продолжалась. Он был прав. Джордж переживал вмешательство в сцену так, как переживал вмешательство матери в их отношения с отцом.

— Наверное, нам надо познакомиться с твоей матерью. Кажется, она играла очень важную роль в ваших взаимоотношениях с отцом, когда ты был мальчиком.

— Да, но я не уверен, что хочу сегодня работать с матерью.

— Думаю, мы должны это сделать. Я понимаю, как это может быть больно для тебя, но кажется, ты уже чувствуешь, что она мешала твоим встречам с отцом.

— Не знаю. Я всегда думал, что это была ошибка моего отца. Мама всегда говорила мне, что у него есть другая женщина. Возможно, так оно и было.

Пол решил бросить вызов очевидному сопротивлению Джорджа тому, чтобы взглянуть на роль своей матери во взаимоотношениях с отцом.

— И все же давай–ка мы встретимся с твоей матерью.

Продолжение на стр.166.

Взгляды Морено на отношения пациент–терапевт отличались от взглядов Фрейда, который оставался ортодоксальным врачом, придерживавшимся правил своего образования, воспитания и профессии.

В медицинской модели врач или терапевт находится в особой, во многих случаях более могущественной роли, чем пациент. Подобные отношения напоминают отношения родителя и ребенка, и потому способствуют переживанию трансферентной реакции.

Морено говорил об отношениях между терапевтом и пациентом как о встрече двух равных людей, которые принесли с собой на сессию свои умения, слабости и личные истории. Его взгляд на это отражен в поэме, написанной им в 1914 году:

Фрейд, не согласный со взглядом Морено на равенство пациента и врача (в ситуации консультирования), признавал, что психоаналитик никогда не будет бесстрастным, эмоционально неотзывчивым на пациента.

В этой главе я рассмотрю пути обязательного, прямого и эмоционального вовлечения психотерапевта (психоаналитика или психодраматиста) в терапевтический Гольфстрим. Это вовлечение используется для облегчения терапевтического процесса (но иногда и затрудняет его).

Процесс динамической психотерапии не может быть сведен к одному лишь применению определенных техник или тактик работы с проблемами и симптомами пациента, поскольку здесь присутствуют личностные и профессиональные аспекты отношений терапевта с пациентом. В психодраме, как и в аналитической психотерапии, собственные чувства терапевта, его интуиция и переживания играют решающую роль в процессе; отношения между пациентом и терапевтом обладают первостепенной важностью.

В момент сессии, до которого мы дошли, Пол вдруг почувствовал себя неловко. Что–то выбивало его из колеи, он не понимал что. У него, как и у любого психотерапевта, был его собственный «внутренний мир», со своим богатством, хитросплетениями и историей. Он решил подумать о своих чувствах и своем вовлечении в психодраму.

Какие чувства разворошили в нем наблюдения за протагонистом, Джорджем, так «ладно» установившим связь со своим (психодраматическим) отцом? Быть может, личная история Пола начала неблагоприятно влиять на процесс психодраматической сессии? В конце концов, в детстве его отец был для него также чужим человеком.

До какой степени Пол реагировал на легкую неприязнь и соперничество между ним и Джорджем, усомнившимся в способностях Пола руководить группой? Не продолжал ли Пол нервничать и волноваться после встречи со своим коллегой, Томом, которая произошла перед сессией?

Пол осознавал, что раздражен и испытывает некоторое напряжение и тревогу. Ему было необходимо понять, почему так происходит. Его чувства в этот момент могли проистекать из разных источников. Проще говоря, они включали:

A) Чувства, которые возникли у директора как результат трансферентной реакции протагониста.

В конце концов, терапевты тоже люди. Они также могут «путать» людей из своего настоящего со значимыми фигурами своего прошлого. Пол мог отвечать Джорджу невротическим образом, как будто тот был его младшим братом, с которым Пол всегда соперничал в детстве.

Б) Чувства терапевта, связанные с переносом протагониста на директора.

Способы, которыми трансферентные отношения «манипулируют» чувствами и действиями других людей, трудноуловимы и сложны. Быть может, Пола «заставили» почувствовать себя матерью Джорджа, беспокоящейся о своем сыне и ощущающей легкую вину за недостаток его близости с отцом.

B) Чувства, соответствующие ситуации здесь–и–теперь.

Такими чувствами могут быть, к примеру, естественное беспокойство и сомнения, которые присутствуют у любого, когда он сталкивается с профессиональными трудностями. В подобной ситуации вполне нормально переживать чувства, инспирированные кем–нибудь во время «встречи–столкновения»; например, раздражение, направленное на членов группы, опаздывающих на сессию. Последняя причина могла быть вполне подходящей в ситуации здесь–и–теперь, чтобы Джордж вызывал у Пола легкое раздражение.

Г) Чувства, не связанные с психодраматической сессией.

Все мы вступаем в любую ситуацию с чувствами, связанными с другими событиями повседневной жизни. Бывает, что некоторые чувства продолжают властвовать над нашими мыслями и эмоциями даже тогда, когда мы занимаемся совершенно другими делами.

Термин «контрперенос» впервые был использован Фрейдом в 1910 году для описания тех чувств, которые возникают у психоаналитика или терапевта в результате их контакта с пациентом. Как и многие другие технические термины, связанные с психоанализом и психодрамой, он довольно неуклюж и тяжеловесен.

Определения контрпереноса даются самые различные. Некоторые авторы используют этот термин в весьма узком и специфическом смысле, связывая его только с собственными невротическими трудностями терапевта, которые переживаются им во время сессии. Иные психоаналитики впадают в другую крайность, используя этот термин для описания буквально любого чувства или реакции, возникающих у терапевта во время работы с пациентом.

Я склонен использовать термин «контрперенос», описывая большую часть чувств и эмоциональных реакций терапевта во время сессии. Тем не менее я действительно исключаю из этого понятия все то, что возникает в ситуациях, полностью находящихся за пределами моих контактов с психодраматической группой (пункт «Г» в приведенном выше списке).

Давайте более детально рассмотрим возможные источники чувств терапевта или директора, возникающих во время сессии.

Однако и Джордж иногда проявлял свое отношение к другим в манере, свойственной скорее ребенку. По мере того, как разворачивалась сессия, его «способы» путать людей со своим отцом становились все более очевидными. Именно это происходило у него на работе с Фредом. В рамках терапевтической психодрамы нечто похожее прослеживалось в его поведении с Виктором, когда тот играл отца Джорджа.

Вполне вероятно, что какое–то другое внутреннее объектное отношение Джорджа было экстернализовано и проигрывалось, когда он яростно реагировал на Пола во время сессии. Такова была его мощная реакция на то, что его прервали во время разговора с «психодраматическим» отцом. Более мягкие отношения «директор-протагонист» в рамках контракта здесь–и–теперь (терапевтического альянса) были замещены реакцией гнева и раздражения, на которую сам Пол отреагировал тревогой и чувством вины. Пола интересовало, был ли Джордж взбешен своей матерью, когда она прекратила его контакты с отцом. Он понял динамику и спросил Джорджа: «Я хотел бы знать, чувствовал ли ты, что другие люди в твоем детстве так же относились к твоим встречам с отцом?»

Этим вопросом он попытался связать трудности, возникшие у Джорджа во время сессии, с прошлым. Его комментарий отчасти был похож на интерпретирующее утверждение, которое обычно делают терапевты–психоаналитики. Джордж связал свои чувства с тем периодом своего детства, когда прервали его свидания с отцом. Ему показалось, что Пол вел себя, «как» его мать. Фактически Пол косвенно интерпретировал направленный на него перенос Джорджа.

Я нахожу полезным отделять чувства, возникающие в душе терапевта в результате разнообразных проявлений терапевтического процесса, от тех чувств, которые никоим образом не относятся к терапии.

Перед психодраматической сессией у Пола произошли разногласия с коллегой. Том, социальный работник, был мало знаком с психодрамой и не был связан с группой. Его проблема не имела никакого отношения к работе Пола как психодраматиста. Однако он начал сессию, испытывая ощущение дискомфорта.

«Быть может, Том был прав? Возможно, я не должен был писать это письмо миссис Смит?» Эти мысли кружились в голове Пола в начале сессии. Они вызывали в нем некоторое напряжение. Ему следовало отложить эту проблему до завтра. По мере того как группа втягивалась в работу, Пол чувствовал, как настроение понемногу улучшается, а его внимание переключается с внешних проблем на протагониста и его потребности. И все же оставались какие–то саднящие душу сомнения и беспокойство, вызванные словами Тома.

Во время сессии отношения между ним и Джорджем несколько натянулись, и Пол опять почувствовал себя некомфортно. Это состояние напоминало ощущения, которые он испытывал в самом начале сессии, — никак не связанные с его группой. Быть может, его беспокойство во время сессии также вызывалось разногласиями с Томом и не имело отношения к протагонисту, Джорджу. Если это так, то его чувства нельзя было приписать реакции контрпереноса по отношению к протагонисту и к группе.

Однако, вероятнее всего, это было взаимодействие чувств и реакций. Затруднения с Томом, не связанные с группой, скорее всего, отражались в его незначительном конфликте с Джорджем. «Ошибочное» стремление Пола прервать разговор Джорджа с «психодраматическим» отцом напомнило ему о напряжении и делах, которые ожидали его за пределами психодраматической сессии.

Процесс контрпереноса, несомненно, имеет большое значение и в индивидуальной психотерапии, и в психодраме. Паула Хейман писала:

Внеся свой вклад в дискуссии по процессам, происходящим между пациентом и терапевтом, аргентинский психоаналитик Хайнрих Рэкер выразил мнение, что термин «перенос» следует использовать для описания общего психологического отношения и эмоциональной реакции пациента по отношению к терапевту, который включает в себя

Рэкер полагал, что эмоциональные реакции, возникающие у психоаналитика во время сессии, являются также

Сейчас психоаналитики хорошо осознают терапевтическую пользу и значение контрпереноса в лечении. Давайте более детально рассмотрим, как можно распознать этот процесс и использовать его в психодраме.

Какого рода чувства трансферентное отношение Джорджа к Полу вызывало у директора? Пол испытывал беспокойство и некоторую вину. Он не мог видеть причин, заставлявших его в этот момент чувствовать себя таким образом.

Что чувствует терапевт (или, если уж на то пошло, любой другой человек), когда становится «как будто» кем–то еще? Часто это приводит в замешательство, поскольку у данного человека появляется чувство, которое интеллектуально или когнитивно воспринимается как неправильное или не соответствующее ситуации. Это чувство неуверенности может навести человека на мысль, что другой (в нашей ситуации Джордж), вероятно, каким–то образом манипулирует его чувствами и поведением.

Какую пользу могут извлечь директор психодрамы и члены группы, играющие роль вспомогательных «я», из своих чувств, вызванных взаимоотношением с протагонистом? Эти чувства (если они решают их осознать) дают им информацию о способах коммуникации, применяемых протагонистом, и, кроме того, содержат намеки на их внутренние объектные отношения.

Ну, а как директор и члены группы используют эту информацию, чтобы помочь процессу психодрамы? На этой сессии Пол задал вопрос, который связал прошлое и настоящее Джорджа. Виктор использовал свои чувства (контрперенос), чтобы (воссоздать отца Джорджа.

Как Пол достиг той степени осознания, когда смог с уверенностью предположить, что в жизни протагониста были люди, удерживавшие его от общения с отцом? Полагаю, что, используя собственные чувства (контрперенос), чтобы получить понимание своего протагониста, директор получил возможность эмоционально отделить себя от Джорджа и стал более объективно воспринимать ситуацию. После этого Полу было легче догадаться, что Джордж бывал в подобной ситуации и раньше, в детстве, и теперь бессознательно воспроизводил ее во время сессии.

Бессознательные аспекты отношений между протагонистом и директором могут заметно нарушать течение психодрамы, центрированной на протагонисте, если их не понять и не разрешить.

В нашей психодраме эмоциональный фокус протагониста сместился («благодаря» бестактному вмешательству Пола) с помощника на директора. Теперь Пол переживал эффект проекции Джорджа на него. Он подвергался воздействию, «как если» бы был матерью Джорджа. Пол ощущал, что Джордж больше не реагирует на него как на директора (не соглашается на лечебный альянс). Он чувствовал (через свои ощущения в контрпереносе), что был кем–то, на кого оказывалось воздействие. Это был внезапный рост интенсивности реакции Джорджа на него, и Пол начал ощущать неприятное беспокойство и чувство вины. «Я обидел этого человека. Я оторвал его от его отца. Я недостаточно хороший терапевт/мать».

Пол идентифицировался с одним из внутренних объектов Джорджа, понимая, что интенсивные чувства последнего были возможным сигналом развивающей у протагониста трансферентной реакции на него. Он почувствовал себя несколько встревоженным и виноватым, поскольку серьезно обидел протагониста. Но самоосознание и знание психодраматической техники свидетельствовали, что его ошибка в управлении психодрамой не оправдывала силу реакции Джорджа. Он спросил себя: «Кем я являюсь для Джорджа, что он так относится ко мне?» Из того, что он знал о матери Джорджа, Пол предположил, что именно мать препятствовала его контактам с отцом. И Пол использовал свою догадку, чтобы позволить психодраме развиваться дальше.

Кажется, что Джордж реагировал на директора психодрамы с гневом, который испытывал к своей заботливой, но властной матери, когда та препятствовала его встречам и отношениям с отцом в детстве. Пол не был женщиной, но его стиль руководства, заботливый и в то же время властный, связывался с потребностью Джорджа (абсолютно естественной) использовать своего директора и защищаться от него. Такое поведение было характерно для его взаимоотношений с матерью.

Эта ситуация потенциально влияла на психодраму. Для Джорджа Пол бессознательно идентифицировался с матерью. Как только Пол это понял, у него появился выбор.

— Кто будет играть твою мать?

Джордж оглядел группу, его плечи ссутулились еще больше. Выбор «матери» был для него трудной задачей. Пол придвинулся к нему ближе и положил руку на плечо.

— Давай, Джордж.

— Все в порядке. Джойс, ты будешь играть мою мать?

В его словах прозвучало напряжение.

— Да, я сделаю это с радостью.

Джойс поднялась со своей подушки и вышла на сцену.

— Джордж, расскажи нам три вещи о своей матери, чтобы помочь Джойс войти в роль.

— Да. Она очень любящая… хорошая мать…

— Так.

— И она великолепно готовит. Мне так нравится ее яблочной пирог. Иногда она бывает в плохом настроении.

— Итак, она хорошая любящая мать, хорошо готовит, но бывает в плохом настроении. Как ты думаешь, этого достаточно, чтобы сыграть ее?

— Да.

— Хорошо. Где мы встречаемся с твоей матерью? Ты вспомнишь какой–нибудь конкретный момент?

— Да. Мои родители ссорились. Я встал с кровати. Я все слышал, хотя дверь в мою комнату была закрыта.

— Быстро покажи нам ваш дом. В какой комнате жили твои родители? «Создай»ее и твою спальню.

Джордж воссоздал сцену, используя стулья и подушки.

— Давай посмотрим на тебя в твоей кроватке. Сколько тебе лет?

— Пять, ну, может быть, три или четыре. Я знаю, что еще не хожу в школу. В спальне стоит маленький ночник, я включал его, чтобы не бояться темноты. Дверь закрыта.

Джордж уютно устроился на подушках, ставших для него кроватью, в то время как кто–то из группы приглушил свет в комнате.

— Каким ты себя чувствуешь?

— Маленьким и одиноким. Я не люблю, когда мои родители ссорятся.

— Что они говорят?

— Моя мама говорит, что выставит папу из дома. Она это уже делала много раз. Затем я слышу, как отец защищается, а потом кричит. Я не хочу все это слышать. Я кладу голову под подушку. Это не помогает!

Основываясь на услышанном, «мать» и «отец» начали ссориться. По мере того как шум ссоры нарастал, Джордж все больше сжимался в своей «кроватке».

— Что ты хочешь им сказать?

— Ничего. Я очень испуган оттого, что отец так сердится.

— Ты нервничаешь? Вылез из кровати?

— Нет, пока отец не ушел из дома. Он рассердился, и это моя вина.

Джордж, судя по всему, действительно «примерз» к кровати, и Пол решает, что «отец» должен уйти из дома. Уход был разыгран весьма реалистично, с финальными криками и хлопаньем входной дверью (что было сделано громким ударом стула о пол).

— Итак, твой отец ушел. Что ты делаешь сейчас?

Джордж вылез из кровати и, еле передвигая ноги, пошел к «матери», которая рыдала в гостиной. Джордж обнял ее.

— Бедный Джордж, папа ушел.

Джордж хранил молчание.

— Ты хочешь что–нибудь сказать своей матери?

Джордж выглядел беспомощным и окаменевшим.

— Нужна помощь дубля?

Джордж кивнул. Пол молча показал, что Питер, уже вставший со своей подушки, может стать дублем.

— Мам, я ничего не понимаю, — начал дубль. Джордж, соглашаясь, кивнул.

— Почему папа ушел?

— Меняйтесь ролями.

Джордж поменялся с «матерью» дубль слегка отскочил назад.

— Я не могу тебе сказать, Джордж, правда. Ты еще слишком маленький.

Они вновь поменялись ролями. Сцена продолжалась, но вяло и заторможенно. Присутствие дубля не помогло.

— Мне кажется, Джордж, что ты одновременно и любишь мать, и злишься на нее. Давай–ка мы поставим два кресла — по одному для каждой из сторон твоей матери.

На сцене появились два кресла.

— Какая часть твоей матери сядет в это кресло? Поменяйся с матерью и расскажи нам.

— Я — та часть, которую любит Джордж. Мы никогда не ссоримся. Он очень хороший мальчик.

Пол попросил Джорджа пересесть в другое кресло.

— Я ненавижу моего сына. Я никогда бы не вышла замуж, если бы не была беременна им.

— Меняйся, вновь стань собой. С какой частью своей матери ты хочешь поговорить в первую очередь?

— С той, что сердится. Я никогда не говорил с этой ее частью. У мамочки со мной всегда были хорошие отношения.

Джойс села в «сердитое» кресло.

— Я так сержусь на тебя иногда. Я тебя просто ненавижу. Ты выгнала папу из дома. Ты сделала его жизнь мучением. Ты удивлена, что у него есть другая женщина? Женщина, которая будет любить его. Женщина, которая никогда не будет жаловаться и изводить его…

Джордж был в «свободном полете», он высказывал множество мыслей, идей и обвинений, скопившихся за многие годы, но так и не высказанных вслух.

— Великолепно, Джордж! Что тебе нужно сказать другой части твоей матери?

Джойс пересела в другое кресло.

— Мамочка, я люблю тебя, ты мне очень нужна. Ты заботилась обо мне, следила за мной, после того как папа ушел. Ты была великолепной матерью.

Джордж с успехом использовал психодраматическую возможность общения с разными сторонами своей матери; с помощью техники перемены ролей он мог услышать, что думала о нем каждая из частей.

Продолжение на стр.199.

«Желание и стремление к целому» (Rolfe, 1934 и 1986) — так называется книга, написанная Фредериком Рольфом, отцом Рольфом (он же Барон Корво). В этой странной автобиографической новелле он описывает цель, к которой стремился всю жизнь: поиск совершенного друга. Быть может, эти слова передают общую мотивацию для многих, обратившихся за помощью к психотерапии.

Рольф (1860–1913) прожил сложную и мучительную жизнь, написав множество весьма эксцентричных по стилю автобиографических новелл (в том числе и «Адриан Седьмой», опубликованную в 1914 году). Он побывал артистом и, кроме того, сделал несколько неудачных попыток принять сан в католичестве (отсюда слово «отец» перед его именем).

Рольф тонко и болезненно воспринимал малейшую неблагодарность и безнравственность каждого, с кем имел дело; он относился к миру (и ко всему существующему в нем) со жгучим гневом параноика, постоянно пребывая в поисках друга и безопасности, но быстро теряя обретенное вследствие своего эгоцентризма и невообразимых выходок. В его жизни огромную и трагическую роль играли навязчивые повторения: он неизменно повторял одни и те же гибельные для него паттерны поведения, приводящие к озлоблению и ненависти окружающих людей (Symons, 1934; Woolf, 1974; Rolfe, 1974b; Benkovitz, 1977).

Я полагаю, что современный психиатр или психоаналитик могли бы сказать, что Рольф обладал пограничной (или неинтегрированной) личностью (Kemberg, 1975; American Psychiatric Association, 1980; Pope et al., 1983).

Однако психический мир о. Рольфа находился в гораздо большем расстройстве, чем внутренний мир Джорджа. Изучение психологической структуры таких личностей помогает нам понять и ранние ступени развития психики, и то, как незрелая психика использует крайне примитивные и несовершенные, в смысле эволюции, механизмы защиты, характерные для раннего детства (они будут описаны в этой главе позже). Я понимаю нападки Морено на «психоанализ» умерших (Moreno, 1967), но мне кажется, что из обсуждения трагической жизни этого несчастного человека можно извлечь несколько полезных моментов.

Название последней новеллы, написанной Рольфом, выражает цель всей его жизни: быть по возможности целым, а не состоящим из частей, и иметь полноценные отношения с другими людьми. Он так и не достиг своих целей. Неспособный защититься от собственных страстей и внутренних конфликтов, он умер в нищете в Венеции, тщетно продолжая свои поиски, но так и не приняв то, что было ему доступно.

Проблемы Джорджа были гораздо менее значительны, его личность была достаточно интегрирована, и в своих конфликтах он использовал более совершенные защиты, присущие невротической личности. Но, находясь в состоянии личностного расстройства, он обратился за помощью к психотерапии, пытаясь примирить противоречия, возникшие в его отношениях с миром. У Джорджа тоже были Желания, и он также стремился к Целостности, что означало чувствовать себя свободным от множества конфликтов, жить в естественных и непринужденных взаимоотношениях с другими.

И у о. Рольфа, и у Джорджа, как и у каждого из нас, есть сложные внутренние миры, сформировавшиеся под влиянием наследственности, личных историй, а также культурных и социальных воздействий. Эти внутренние миры проявлялись через их поведение и чувства.

И «психологический диагноз» во многом будет зависеть от системы убеждений терапевта.

Классический фрейдист сказал бы, что и тот, и другой подвержены импульсам Ид (влечениям любви или агрессии), жаждущих разрядки и оказывающих давление на их Эго, при том что Эго каждого должно прислушиваться к требованиям «своего» Ид, Супер-Эго и внешней реальности. Подобные внутренние конфликты неизбежно приводят к тревоге и психическому расстройству.

Теория объектных отношений, также признающая существование влечений, уделяет больше внимания тому факту, что эти два человека пребывают в поисках «объекта», «персоны» или «другого» и что природа отношений, в которые они вступают с другими людьми, зависит, в частности, от их внутренних «объектных отношений», созданных в результате их детских переживаний.

Некоторые новые отношения могли создаваться без вреда для них. Другие отношения, которые, вероятно, и привели к вынужденным повторениям, существенно отразились на внутренней реальности. Они могли вызвать напряжение между конфликтующими внутренними объектными отношениями, приведшее впоследствии к психическим расстройствам, вроде болезненной тревожности, паники или депрессии.

Психика пытается снизить все эти эмоциональные реакции, используя свои механизмы защиты.

И фрейдисты, и теоретики объектных отношений сошлись бы на том, что не все аспекты влечений, или внутренних объектных отношений, легко могут поддаваться сознательному осмыслению, получать разрядку без посторонней помощи или экстернализовываться в реальном мире.

Свободное выражение влечений привело бы к болезненным повторениям или проигрыванию прошлых драм. Даже контроль за отыгрыванием импульсов (или экстернализацией драмы) не способен решить эту проблему. Тревожность и психическая боль будут расти, по мере того как конфликтующие объектные отношения и связанные с ними представления о себе и других будут проникать в сознание.

Защитные механизмы, которые психика (или Эго) использует, пытаясь защитить себя от болезненной ситуации, формируются в младенчестве и в детстве. Они представлены широким спектром разнообразных защит, усложняющихся по мере развития психики. Отец Рольф и Джордж находились на различных уровнях эмоционального развития и использовали соответствующие этим уровням психические защиты.

Рольф был социально и эмоционально недоразвитым человеком, неудачником, чья жизнь была разрушена из–за беспорядка, царившего в его внутреннем мире. Известность пришла к нему как к писателю лишь после смерти. По–видимому, за всю свою жизнь он так и не обрел реалистичного взгляда на отношения с другими людьми.

Что же касается Джорджа, то он был работягой, которого, по большому счету, окружающие уважали и любили. Как и многие из нас, он был полезным и заботливым членом общества, и внутренние конфликты не слишком выбивали его из колеи.

Я уже рассказывал, как, в соответствии с моим пониманием теории объектных отношений, развивается внутренний мир личности. В первые месяцы происходит аккумулирование в памяти следов, заложенных в результате переживаний ребенком своего окружения. Постепенно в хаосе начинает возникать порядок, происходит рост кластеров и группирование объектных отношений по соответствующим валентностям (см. Kemberg, 1976).

Однако в психоаналитических кругах продолжается полемика по поводу раннего периода развития Эго. Работы Фрейда по этому вопросу (как и по многим другим) крайне сложны и не всегда последовательны. И это понятно, ведь Фрейд развивал свои идеи на протяжении пятидесяти лет. В его завершающих формулировках заключалось предположение, что в младенчестве Эго развивается как последовательность жизненных переживаний. В момент рождения существует лишь очень маленькое и слабое Эго. И вместе с тем Фрейд указывал, что крошечный младенец способен проявлять некоторую защитную активность (при том, что у Фрейда механизмы защиты связаны с развитым Эго). (Для обзора этих проблем см. Laplanche and Pontalis, 1967; Wollheim, 1973).

Мелани Кляйн имела на этот счет иную точку зрения. Ханна Сегал утверждала:

Сама Кляйн писала:

Давайте рассмотрим о. Рольфа в свете нашей дискуссии о примитивных механизмах. Ясно, что он был крайне сложным и нетривиальным человеком. Я уже указывал, что его можно охарактеризовать как индивида с пограничной личностью. Что мы под этим подразумеваем?

Говоря просто, такие личности еще не достигли твердой интеграции своего внутреннего мира, их Я-объекты, и «другой’’-объекты остаются изолированными и расщепленными по валентностям или эмоциональным зарядам (Kernberg, 1976). Таким образом, они не обладают ни реалистическим (в том числе и амбивалентным) внутренним миром представлений, ни последовательным и интегрированным чувством «я». Этот внутренний беспорядок отражается в их поведении и в создаваемых ими отношениях.

Гандерсон и Сингер (1975) сделали подробный литературный обзор (конечно, за последнее время литературы по этому вопросу значительно прибавилось) и пришли к выводу, что могут описать ряд симптомов, которые, судя по всему, являются стойкими характерными признаками пограничной личности. К таковым они отнесли следующие характеристики (Gunderson and Singer, 1975:8).

1. Наличие интенсивных аффектов, обычно крайне враждебной или депрессивной природы.

Подобные личности обладают сильными аффектами (часто негативными), связанными с внутренними объектными отношениями, что может быть следствием чрезмерных и негативных младенческих переживаний, ведущих к затруднениям в психической интеграции.

Рольф часто испытывал неудачу в отношениях с людьми, которые поначалу нравились ему. К сожалению, гневные аспекты его внутреннего мира достаточно быстро экстернализовывались, и он вновь и вновь терял друзей и сторонников.

2. История эпизодического или хронического импульсивного поведения, в котором часто проявляются самодеструктивные тенденции (членовредительство, наркотическая зависимость, попытки суицида или неразборчивость в половых связях).

Рольф был в высшей степени самодеструктивным человеком; в самом деле, из–за своей чрезмерной гордости он провел студеную зиму, ставшую для него последней, на улицах Венеции, ночуя возле каналов. Деструктивное качество отражает высокий накал страстей, свойственный объектным отношениям и внутренним атакам негативных объектных отношений на «хорошие» внутренние Д-образы. Рольф также писал (в письме к своим друзьям в Англии) о беспорядочных и рискованных сексуальных встречах с молодыми гондольерами (Rolfe, 1974b).

3. Социальная адаптивность, при которой человек способен (с помощью сильного социального осознания) проявлять поверхностную адаптацию к внешним социальным потребностям. Это, несомненно, сильное качество может отражать нарушенную идентичность, скрытую под беспрестанной имитацией требуемых обществом паттернов социального поведения.

Рольф был радушно принят в качестве послушника, претендующего на католический сан, в Шотландский колледж в Риме (откуда в конце концов был изгнан, буквально выброшен на улицу со своими пожитками). Случалось ему быть принятым и в благовоспитанном обществе — в Англии и в Венеции. Он был способен перенимать или копировать общественные навыки, удовлетворяющие его честолюбие. Однако он никогда не чувствовал себя по-настоящему приспособившимся к обществу, в котором жил. Внешне имитируя множество социальных условностей, в глубине своего «я» он все еще оставался рассерженным ребенком, с неясно интегрированным взрослым взглядом на самого себя.

4. Слабо выраженные психотические эпизоды, часто с оттенками паранойи, время от времени вызывающие злоупотребление алкоголем или наркотиками. (Я бы добавил, что галлюцинации у таких людей гораздо чаще бывают визуальными, чем слуховыми).

Рольф часто вел себя как параноик и тратил много времени, энергии и денег (которых у него всегда не хватало) на борьбу с теми, кого знал и с кем был близок, неизбежно теряя друзей и покровителей.

5. Подобной личности свойственны причудливые, нелогичные «детские» ответы на неструктурированные психологические тесты (наподобие теста Роршаха с чернильной кляксой). В то же время результаты выполнения ими более структурированных умственных тестов (типа WAIS) «соответствуют норме».

Рольф, насколько я знаю, не посещал врачей или психологов. Однако его работы были весьма причудливы и фантастичны: судя по всему, в нем плохо подавлялись первичные процессы (если подавлялись вообще).

6. Межличностные отношения варьируются от скоротечных и поверхностных до крайне зависимых. Долговременные отношения часто разрушаются под воздействием манипулирования и излишней требовательности.

Несомненно, отношения Рольфа отличались мимолетностью. Он был склонен поначалу идеализировать людей (как временами и они его), но не мог долго поддерживать близкие отношения, наполняя их ненавистью и диффамацией. Однако с некоторыми людьми (теми, кто, должно быть, видел в нем не только трудного, нуждающегося ребенка) Рольф был способен на длительные взаимоотношения. Впрочем, и этих редких знакомых настигали его непрерывные требования денег и резкие и враждебные жалобы, которые он позволял себе до самого последнего дня.

О. Рольф был жертвой своего внутреннего мира. Он часто испытывал параноидальные и маниакальные приступы и, вероятно, временами страдал выраженными психозами. Судя по всему, в его арсенале психических защит чаще всего употреблялись проекция, проективная идентификация и расщепление.

Бред и галлюцинации (Slade, 1976) являются характерными свойствами психоза и безумия, в то время как иллюзия — это нормальное для обычного состояния и психотерапии свойство. Ярко выраженное помешательство психотиков может стать непрерывным состоянием, а может, как в случае с пограничной личностью, наблюдаться время от времени. 

Психотическая личность сталкивается с огромными трудностями в различении своего внутреннего мира и реального мира вокруг него. Границы между его «я» и «другими» размыты. У него также возникают проблемы с распознаванием и объяснением различных объектных отношений, которые формируют его внутренний мир. Повседневная жизнь становится для него невыносимо напряженной. Психотик во время терапии может потерять чувство иллюзии (чувство «как будто» в терапевтических отношениях), которое заменяется бредом. Психотик способен сказать о своем докторе так: «Это мой отец сидит в кресле напротив».

Морено работал с психотическими пациентами в своей клинике в Беконе. Он писал:

Морено решался на рискованную работу с психотическими пациентами. Любой психодраматист может обнаружить в своей группе психотическую личность, хотя соответствующий процесс предварительной оценки участников должен снизить этот риск. Однако во время сессии член группы, обладающий пограничной личностью, может соскользнуть с невротического к психотическому механизму защиты. Такое (редкое) событие требует от директора способности проявить все свое мастерство, чтобы поддержать протагониста и группу в волшебном состоянии «как будто».

В предыдущей главе я описал точку зрения Рэйкера на то, как, используя контрперенос, терапевт может понять своего пациента. Аналогичным образом вспомогательное «я» приходит к пониманию протагониста. Это знание достигается, в частности, в результате использования протагонистом проективной идентификации.

Аналитические психотерапевты обучаются «склонности к идентификации» с пациентом и способности ощущать и анализировать свои собственные последующие эмоциональные ответы. Таким образом, они снижают риск собственного «отыгрывания», происходящего в ответ на проекцию пациента. Через процесс проективной идентификации к ним приходит понимание внутреннего мира своих пациентов. Терапевт должен уметь реагировать на все внутренние роли пациента, мужские и женские, роли молодых и стариков. В любой момент времени он не может знать, кем «является» в логике переноса, и ему требуется время, чтобы ощутить, какая именно роль была спроецирована, и понять свою собственную природу на языке прошлого своего пациента.

Психодрама, в отличие от психоанализа, является процессом более сознательным и, несомненно, лучше поддающимся режиссуре. Когда выбранный в качестве вспомогательного «я» человек соглашается играть роль из внутреннего мира протагониста, ему обычно присваивают имя этой роли («моя мать» или «мой брат») и предоставляют некоторую фактическую информацию. Именно так происходило, когда Джордж выбрал Виктора на роль своего отца. Если протагонист начинает говорить и вести себя как ребенок, вспомогательное «я» усиливает свою собственную идентификацию с ролью «отца».

Важное дополнительное общение происходит на бессознательном уровне между протагонистом и вспомогательным «я» посредством механизмов проективной идентификации. Протагонисту практически не требуется «подталкивать к роли» своего помощника и «манипулировать» им, поскольку вспомогательное «я» с готовностью принимает на себя задачу на время стать персоной, которая порождена внутренним миром протагониста.

Итак, в то время как Фред негодовал, будучи бессознательно исполнителем роли отца Джорджа, Виктор сознательно принял эту роль в психодраме. Он был способен легко идентифицироваться с проекцией отца Джорджа и мог, таким образом, браться за эту психодраматическую роль. Среди внутренних «другой» — объектов Виктора была роль «отца» — она входила в его «ролевой репертуар». И хотя она не являлась ролью из его повседневной жизни (у Виктора не было детей), но он имел к ней доступ и получал наслаждение, играя «отца».

В процессе психодрамы с использованием обмена ролями «представление» вспомогательного «я» моделировалось и изменялось, увеличивая сходство с внутренним объектом протагониста, и этот процесс включал в себя сознательные и бессознательные сообщения.

Следует отметить, что вспомогательное «я» играет роль из внутреннего мира протагониста, а не объективно существовавшего человека из его (протагониста) прошлого. Во внутреннем мире Джорджа «отец» был изменен в соответствии с перцептивными способностями маленького Джорджа и внутренними механизмами его психики.

Мы рассмотрели, каким образом внутренний мир протагониста драматически выражается с помощью членов группы, в качестве вспомогательных «я» играющих его внутренние объекты или роли.

Отношения протагониста с директором не являются основными в процессе лечения, и в этом состоит большое отличие психодрамы от психоанализа. Действительно, директор должен приложить все усилия, чтобы поддержать отношения с протагонистом, основываясь на ситуации здесь–и–теперь. Этому способствует сам принцип психодрамы, поощряющий протагониста направлять свои проекции (и связанные с ними идентификации) на вспомогательные «я». Сам же директор узнает о своем протагонисте по тому, как вспомогательное «я» развивает свою роль.

Важно, что контракт (между директором и протагонистом) на начатую работу поддерживается тем, что психоаналитики называют «терапевтическим альянсом» (см. Sandler et al., 1973). Этот контракт на сессию заключается между двумя (говоря словами Морено) равными взрослыми.

Сложные чувства и мысли, которые появляются у директора в результате его взаимоотношений с протагонистом, крайне важны для психодраматического процесса. Они обеспечивают его обычно трудноуловимой и исключительно полезной информацией, которая может быть использована для облегчения хода сессии. Механизм контрпереноса, сам по себе включающий проекции и идентификации, позволяет терапевту понимать и поддерживать протагониста.

Приходит время, и ребенок начинает развивать защитные механизмы, которые он будет использовать, став взрослым. Мелани Кляйн говорила об этом периоде, который она называла «депрессивной установкой», так:

Британский психотерапевт Гарри Гантрип так описывал эти защитные механизмы более зрелой психики. Когда конфликтующие эмоции возникают одновременно,

«…такие конфликты часто приводят к вытеснению некоторых из конфликтующих эмоций, которые человек на самом деле не перестает испытывать, а продолжает переживать бессознательно, что крайне разрушительно воздействует на его осознанные переживания и поведение… Эти загнанные внутрь внутрь психические бури продуцируют разнообразные симптомы психоневрозов, как физические, так и психические».

Гантрип пишет:

При невротической защите отношения между внутренними объектами, связанными с конфликтом, вытесняются. Однако последствием применения такого механизма является потеря определенных ролей из индивидуального ролевого репертуара, которые могли использоваться во взрослой жизни.

К примеру, Джордж был довольно пассивен и испытывал серьезные затруднения перед тем, чтобы выразить свое раздражение и гнев непосредственно на босса или клиентов. Он, без сомнения, достиг стадии «депрессивной установки» или «жалости и участия к другим». Жена, босс и клиенты были источниками его беспокойства. Отношения с ними вызвали у Джорджа замешательство и чувство вины. Несомненно, именно это и заставило его обратиться к психотерапии. Ничуть не меньше он пользовался защитным механизмом проективной идентификации, который, как мы уже знаем, рассматривается некоторыми психоаналитиками как признак серьезной патологии.

Именно на этой стадии психического развития Супер—Эго становится более значительным аспектом внутреннего мира. Эта психическая сила может рассматриваться как объединение объектных отношений, произошедших от детских переживаний внешних запретов и контроля со стороны родителей и общества. В той мере, в какой Супер—Эго является объединением ролей и объектных отношений, оно напоминает ролевые кластеры, которые мы уже рассматривали ранее: два простых кластера — «хороший–положительный» и «плохой–отрицательный» — раннего параноидно–шизоидного периода и более зрелые кластеры позднего периода психического развития, связанные с «отцом и мужчиной» и «матерью и женщиной» (для более серьезного рассмотрения вопроса о Супер-Эго см. Laplanche and Pontalis, 1967; Kemberg, 1976).

Ролевой кластер Супер—Эго добавляется к психическому стрессу ребенка, когда тот защищается от (в классическом фрейдовском смысле) инстинктов Ид или от стремления к проявлению конфликтующих «я» — представлений. Анна Фрейд писала:

В своих работах Анна Фрейд перечисляла методы защиты. Я уже обсуждал наиболее примитивные из них: регрессия, проекция, интроекция и расщепление (метод, добавленный в ее список впоследствии). Более зрелыми или невротическими защитами являются вытеснение, реактивное образование, изоляция, отмена (некогда бывшего), обращение на себя, обращение (в свою противоположность) и сублимация или смещение.

С их помощью, полагала А. Фрейд, Эго способно защищать (ограждать) себя от опасности неконтролируемого переживания импульсов, возникающих в Ид, которые, будучи пережиты без контроля, могут вызвать у человека тревогу.

Она также описывала, как Эго защищается от определенных аффектов или чувств, ибо:

В целом Анна Фрейд следовала классической модели своего отца в отношении инстинктивных проявлений. Теория объектных отношений относится скорее к внутренним и внешним напряжениям, происходящим в результате конфликтов между несовместимыми аспектами внутреннего мира. Однако объектные отношения связаны с воспоминаниями об аффективных состояниях, которые, по словам Кернберга, являются производными влечений.

Мы видим, что защитные механизмы разума действуют, чтобы предотвратить подавление аспектов личности (которые можно назвать психикой, Я или Эго, в зависимости от выбора терминов) страданиями, вызванными внутренним конфликтом.

Следует внести ясность в использование Кернбергом термина «проекция». Для него этот термин характеризует:

В качестве примера использования этого защитного механизма Кернберг описал пациентку, которая боялась, что кто–то (возмож–но, ее аналитик) «испытывает к ней сексуальный интерес без малейшего осознания своих собственных сексуальных побуждений или параллельной передачи подобных импульсов невербальными средствами» (Kernberg в Sandler, 1988:94).

Подобная ситуация может не обладать явно эротическим оттенком из–за отсутствия манипулятивного компонента в поведении пациентки, которая полностью вытеснит, а затем спроецирует его, тем самым отделив себя от этого своего аспекта. Описанный механизм, конечно, значительно отличается от защиты посредством проективной идентификации, в которой аналитика (или иного человека) будут подталкивать или направлять к подходящему, «соответствующему роли» поведению, которое придаст взаимодействию явно эротическую окраску, если только аналитик не осознает это и не будет контролировать свои реакции контрпереноса.

Некоторые люди, подобно о. Рольфу, никогда не будут в состоянии развить адекватный уровень психологической интеграции и останутся на грани психоза, постоянно видя мир исключительно «хорошим» или, наоборот, «плохим». Другие на время возвращаются в это состояние под воздействием стресса или в процессе психотерапевтического воздействия.

В поведении Джорджа можно наблюдать более зрелые защитные механизмы, описанные Анной Фрейд. Он вытеснил свое ‘^’’-представление «Я ненавижу свою мать», поскольку оно находилось в конфликте с другим ‘^’’-представлением — «Я люблю свою мать и нуждаюсь в ней». Будучи ребенком, он испытывал большие страдания от мысли, что может расстроить свою мать, которую любил и в которой нуждался, и очень беспокоился о возможности причинить матери серьезный вред. Этот детский страх вырос и стал всемогущим. Как мог Джордж сердиться на женщину, которая посвятила всю свою жизнь ему, даже если она и не смогла обеспечить своему единственному любимому сыну наличие в доме отца?

В его семье существовал миф, что именно отец был «плохим», источником раздражения и гнева. Соглашаясь с этим, Джордж должен был перестать осознавать мучившие его двойственные чувства. Эти эмоциональные конфликты, вновь появившись в психодраме, вызывали в нем боль и страдания. Причиняющий беспокой–ство внутренний объект «обиженный рассерженный ребенок» вместе с привязанной к этому объекту ролью «Джордж любит своего отца и нуждается в нем» был отодвинут в его внутреннем мире в сторону. Его сознательное «я» было не в состоянии получить доступ к этой стороне себя и использовать ее.

Уровень эмоционального развития и напряженность семейной ситуации не позволили Джорджу сфомировать спонтанное и более интегрированное решение. Ему требовалось защитить себя от сильной тревоги, вызванной амбивалентными чувствами, что он и сделал, используя психологические механизмы защиты. Джордж просто обязан был «потерять» одну из сторон своего конфликта.

Он сублимировал свой гнев, вину и путаницу в голове, посвятив себя работе, и тем самым сместил своего нуждающегося «ребенка» на клиентов. Интенсивность его чувств была подавлена, и забота о «матери», которой он «повредил», также была смещена на его клиентов, которые нуждались в поддержке социального работника.

В целом у него были развитые продуктивные (и вполне нормальные) невротические защиты, большинство из которых заставляли его много работать и в целом соответствовали профессии социального работника. Взрослый Джордж не чувствовал себя человеком, которому требовалась фигура отца. Но он стал очень злиться, когда почувствовал себя брошенным вследствие «дезертирства» своего босса. Такое поведение смутило его. Ему действительно не требовалось наблюдение Фреда. Джордж мог работать абсолютно независимо и знал это. Он чувствовал себя заботливым и любящим человеком, пусть даже и обещающим слишком много; в конце концов, он был хорошим социальным работником, великолепно соответствующим потребностям своих клиентов. Но, как и описывал это Гантрип, его внутренний «я» — объект проявлялся время от времени, вступая с ним в противоречие и причиняя боль.

Поначалу в психодраме трудности Джорджа связывались с ситуацией на работе. В конце концов, разве не эти проблемы привели его на психодраму? Однако, по мере продвижения от настоящего времени до сцен из его детства, возможные причины его проблем стали более понятны. Течение психодраматического исследования полностью соответствовало порядку, описанному Голдман и Моррисоном (Goldman and Morrison, 1984).

Шаг за шагом Джордж начал входить в контакт и с точкой зрения своего отца, и со своим собственным гневом по отношению к матери. Будучи «отцом», он обнаружил, что говорит то, о чем никогда раньше не задумывался. Его отец тоже имел свой взгляд на эту историю. Годами Джордж принимал мамину оценку происходящих в жизни семьи событий. Внезапно он стал осознавать, что любит своего отца и нуждается в нем. Играя себя в детстве, он воскресил в памяти страх и ярость, которые переживал, лежа в кровати и слушая ссору своих родителей.

На сессии у Джорджа возникли трудности, связанные с его матерью. Двойственные чувства и гнев чуть было не одолели его, когда он вошел в контакт со своим гневом (связанным с отсутствием отца), направив его непосредственно на мать. Он стал испытывать значительное напряжение, и психодрама замедлилась, поскольку протагонист потерял былую спонтанность.

Ребенком Джордж должен был пережить подобные психологические конфликты и страдания. Он начал использовать невротические защиты, чтобы справиться со своей нетерпимостью. Он вытеснил свои конфликтующие объектные отношения, которые включали его гневный «я» — образ. В соответствии с принципом объединения сходных внутренних объектов, другие объектные отношения, в которых Джордж испытывал гнев, также были вытеснены. Таким образом, Джордж потерял доступ к важной внутренней роли — напористого и рассерженного мальчика/мужчины, что заметно ослабило его ролевой репертуар.

Во время сессии «забытая» роль появилась из забвения. Однако лишь время могло показать, сможет ли Джордж использовать вновь обретенную роль рассерженного «я» в реальном мире, за пределами психодраматического театра.

Пока Джордж разговаривал с двумя аспектами своей матери, Пол отошел вглубь комнаты, откуда было хорошо видно, как протекает сессия.

— Я люблю тебя, мамочка. Ты ведь никогда не оставишь меня, правда?

— Нет, конечно нет, Джордж… Я тебя тоже люблю.

Протагонист был глубоко вовлечен в катартическое взаимодействие со своей матерью, которое стало возможным, потому что «мать», которую он ненавидел, отделилась от «матери», которую он любил, и сидела теперь на другом стуле. Впервые за много лет он смог избежать двойственности в чувствах, и произошло это благодаря психодраматической технике. Группа была полностью поглощена разворачивающимся перед ней действием. Пол чувствовал удовлетворение и начал думать о том, что будет следующим этапом психодрамы.

Спустя некоторое время он вдруг ощутил, что в группе возникло напряжение. Питер склонился к Тельме, и Пол понял, что они о чем-то друг с другом говорят. Мэгги, наоборот, выглядела вялой и, казалось, спала. Джордж уже прекратил разговор со своей «хорошей матерью»и опять выглядел напряженным и встревоженным.

Вновь что–то разладилось в ходе сессии. Члены группы были смущены и чем–то расстроены. Джордж опять потерял свою спонтанность. Пол быстро вернулся на сцену и заговорил с Джорджем.

— Что случилось? Как мы должны закончить эту сцену с твоей матерью?

Джордж казался очень обеспокоенным.

— Я не знаю. Я абсолютно не понимаю, как быть дальше.

Пол и сам толком не понимал, что должно стать следующим шагом. Сцену с матерью Джорджа следовало закончить. И еще оставалась проблема Джорджа и его отца. (Психодраматическая сессия началась с Джорджа и его проблем с фигурой отца/начальника на работе.) В группе ощущалась неловкость. Быть может, это было связано с возросшей тревожностью и неопределенностью, которые испытывал протагонист. Ситуацию ухудшало то, что директор также чувствовал некоторую неуверенность в том, что следует предпринять. Пол повернулся к группе.

— Есть какие–нибудь предложения, что делать дальше?

Дебби подала реплику из глубины комнаты:

— Знаете, если Джордж выразит свое чувства гнева и фрустрацию к своему боссу так же, как он это сделал сейчас к матери, жизнь на работе может для него облегчиться.

Определенно, у Дебби было понимание того, куда должна двигаться психодрама. Дэвид добавил:

— Я думаю, Джордж должен закончить сцену со своей матерью.

По предыдущим сессиям группа уже знала, что мать Дэвида тоже была властной женщиной.

— Хорошо. Джордж, как мы должны закончить сцену с твоей матерью?

Теперь директор стоял рядом с протагонистом, мягко положив руку ему на плечо. Пол уже обрел уверенность и понимание дальнейшего хода событий, но… ничего нельзя было сделать, пока Джордж оставался таким напряженным и встревоженным. Близость Пола и активная реакция группы, казалось, придали Джорджу решимости. Дэвид подал знак, что хочет продублировать Джорджа; Пол жестом выразил согласие. Дэвид (стоя близко к Джорджу в роли дубля) сказал:

— Я думаю, что хочу поговорить с моими родителями вместе! Они всегда были такими чужими друг другу, когда я был маленьким.

— Да, именно это я и хочу сделать.

Пол испытал облегчение и продолжил:

— Отлично. Где ты хочешь провести эту встречу? Помни, что это психодрама и здесь возможно все.

Джордж задумался, затем его лицо посветлело.

— Я знаю! Я хочу поговорить с ними у себя на работе, в комнате для сотрудников. Никто из них и подумать не мог, что я стану социальным работником. «Это не мужская работа», — говорил отец. Моя мама хотела, чтобы я был врачом, как ее отец. Они бы никогда не пришли ко мне в офис!

— Так, ты имеешь в виду, что мы должны вернуться в ту комнату, откуда начали. Тогда давай восстановим ее.

Декорации первой сцены были восстановлены. Джордж отчетливо понимал, что он хочет получить от этой сцены, и поэтому легко руководил вспомогательными «я».

— Я хочу, чтобы мать и отец сидели вместе на софе. Вот так, бок о бок. Хорошо. Я сяду вот сюда, в кресло Фреда. Его он использует, когда все–таки появляется в офисе! Ну вот… Я очень рад, мама и папа, что вы пришли повидать меня…

Джордж потерял свой энтузиазм и вновь стал встревоженным. Пол придвинулся к нему ближе.

— Продолжай. Что ты хочешь сказать?

— Ну…

— Тебе будет легче, если ты будешь выше их. Вставай вот сюда, на это возвышение. Вот так.

(Он подставил Джорджу высокую жесткую подушку.)

— А теперь скажи им все, что ты хочешь!

Дэвид и Виктор показали, что хотели бы помочь Джорджу в качестве дублей или помощников.

— Спасибо. Подходите и вставайте рядом с Джорджем, чтобы он чувствовал себя безопаснее на своем возвышении.

Джордж все еще выглядел весьма обеспокоенным.

— Скажи своим родителям три вещи, которые вызывают твой гнев. Только три вещи.

— Вы должны оставаться вместе. Мне нужны два родителя в доме.

— Первое, теперь вторая вещь.

— Когда я был ребенком, вы все время обвиняли меня в ваших проблемах. Да, я знаю, ты, мама, вышла замуж, потому что была беременна. Ты не хотела быть матерью–одиночкой. Но я не просил, чтобы меня зачали!

— Третье.

Повернувшись к «отцу», Джордж добавил:

— Почему ты никогда не приходил повидать меня, как обещал? Я знаю, что был постоянно рядом с мамой, и она тебя ненавидела, но я ведь был твоим сыном. Ты был мне так нужен…

Джордж вновь был “ в свободном полете». Дэвид и Виктор отошли на несколько шагов от возвышения, чтобы не мешать ему переживать и выражать переполнявшие его чувства. На этот раз Джордж ощущал свою силу.

Продолжение на стр.221.

В психодраме Джордж был способен выразить свое негодование по отношению к матери — чувство, ранее вытесненное, поскольку ребенком он нуждался в хороших отношениях с ней и поддерживал их, особенно после того, как из дома ушел отец. Во время сессии Джордж смог также сказать своей «матери», как сильно она ему нужна. С помощью разделения «матери» на два разных аспекта Джордж вступил в контакт с каждым из них. Так он вернул в репертуар своих активных ролей «маленького мальчика, который ненавидит свою мать».

Эта роль была связана с ролевым кластером «Джордж и женщины». Возможно, что в его браке некоторые аспекты этого «сердитого» объектного отношения были разыграны с женой (разумеется, невольно). Теперь, когда эта роль была наконец осознана, можно надеяться, что Джордж будет лучше понимать и контролировать свое поведение дома.

В этот момент Джордж опять почувствовал тревогу и застопорился, утратив свою спонтанность и креативность. С помощью техники психодрамы и при поддержке директора, присутствие которого помогло сдержать тревогу Джорджа, тот осознал свою потребность встретиться лицом к лицу с обоими родителями сразу, не теряя при этом связь со своими смешанными чувствами и яростью, вызванными конфликтом, который существовал в семье в годы его детства.

Тревога — это сильное и неприятное чувство, которое переживал любой из нас. Эмоции, приятные или неприятные, обладают своими функциями. Фрейд отмечал, что свойственное всем чувство тревоги воздействует как сигнал, предостерегающий человека о приближающейся опасности, будь то внешняя и реальная тревога или тревога внутренняя, внутрипсихическая (в последнем случае она может быть охарактеризована как психотическая или как невротическая, в зависимости от индивидуальной степени расстройства).

В дополнение к переживаемым чувствам оба типа тревоги сопровождаются физиологическими изменениями: учащается пульс, расширяются зрачки, пересыхает рот.

Реалистическая тревога производит впечатление чего–то очень рационального и понятного, поскольку является реакцией на восприятие внешней опасности. Ее можно рассматривать как проявление инстинкта самосохранения (Freud, 1916–17:441).

Несомненно, тело готовится к тому, чтобы «драться или убежать». Физиологические изменения подготавливают тело к действию, в то время как сопутствующие психологические изменения сообщают человеку, что что–то не так, и заставляют его принять решение. Фрейд писал, что это «приготовление к опасности, которое проявляется в повышенном сенсорном внимании и моторном напряжении» (Freud, 1916–17:442).

Однако тревога, которая изначально является для «я» сигналом о предстоящей опасности и предвестником общения с другими, способна полностью подавить активность человека. И тогда вы не можете ни бороться с проблемой, ни бежать от нее — вы просто «примерзаете» к месту. Тревога становится непродуктивной. Такое состояние может длиться очень долго, пока кто–нибудь не выведет вас из него, быть может, получив от вас невербальную просьбу о помощи.

В состоянии психотической и невротической тревоги тело и разум реагируют, как если бы существовала реальная внешняя угроза, пусть даже горизонт чист и вам неоткуда ожидать опасности, брошенного вызова или возможного предательства. Опасности есть, но они внутренние, существующие внутри психики и являющиеся следствием напряжений в сложном внутреннем мире объектных отношений.

Поскольку во внутреннем мире человека происходит интеграция «я» — объектов или представлений и внутренних представлений о «других», ярость, включенная в объектное отношение, связанная, к примеру, с «матерью, которая не кормит меня», может испытывать давление противоположного отношения — «мать, которая обнимает меня». Интрапсихическая атака хорошего «другой» — объекта вызывает чувство вины и несет опасность для положительного или хорошего «я’’-образа.

Я уже показывал, как ранняя защита от такой опасности опять разделяет объектные отношения, пытающиеся объединиться в про–цессе интеграции. Происходит расщепление. После этого у младенца могут появиться два изолированных состояния самоосознания: проще говоря, или оно связано с положительными аффектами и соответствующим «я» — образом, или с негативными аффектами и «я» — образом того же знака.

Используя расщепление, ребенок защищает покой своей психики, проецируя наружу, в пространство или на другого (мать) аспекты своего «я», которые не могут быть интегрированы. Когда взрослый использует эти механизмы, снижающие контакт личности с реальностью, тревогу, от которой он защищается, можно охарактеризовать как психотическую, связанную со страхом дезинтеграции, потери границ и страхом структурной несостоятельности своего «я».

Психоаналитик В. Р. Бион, описывая психические механизмы взрослых психотиков (которые самым разным образом напоминают детей), писал:

В мире психотика эти спроецированные части «я» существуют вовне (и, по мнению Биона, множатся там), так что личность чувствует себя окруженной атакующими и преследующими ее «странными объектами». Такие люди, несомненно, безумны и полностью лишены контакта с реальностью. Они не находят восприимчивого «контейнера», чтобы удерживать и модифицировать в нем свои страхи.

Что же касается детей, то они в большинстве своем более удачливы. Их проекции, вытолкнутые наружу тревогой, обращены на самых близких для них взрослых, обычно на матерей, которые принимают, вмещают и удерживают эти экстернализации их внутреннего мира. Но я еще вернусь к этому вопросу.

В какой–то момент развитие интегративных сил складывается так, что ребенок начинает использовать защитные механизмы, связанные с вытеснением (процесс, который вытесняет интегрированные объектные отношения). С этого начинается, говоря словами Кляйн, «депрессивная установка». Поначалу напряжения все еще создаются отношениями между двумя людьми (диадическими отношениями), например, между матерью и сыном. Когда тревога переживается взрослым, использующим эти механизмы для управления своим внутренним психическим конфликтом, ее можно охарактеризовать как невротическую.

Джордж справился с гневом по отношению к матери путем потери (через вытеснение) своего «я» — образа «я ненавижу мать» и связанного с ним «другой» — образа. Как мог он когда–либо испытывать ненависть или гнев по отношению к этой исполненной материнской любви женщине? Как мог он теперь, будучи взрослым, злиться на женщин — носителей материнских качеств? Он был нужен женщинам как сын, социальный работник, муж.

Как обнаружила его жена, вытесненное объектное отношение «я ненавижу женщин» было не разрушено, а лишь глубоко похоронено. Временами этот образ выходил на поверхность, вызывая невротическую тревогу, частично из–за угрозы, присутствующей в разуме Джорджа, а также вследствие того, что он чувствовал себя виноватым, сердясь на свою жену.

Объектные отношения маленького мальчика, который действительно любил своего папу и очень нуждался в нем и одновременно ненавидел его за уход из семьи, были также вытеснены, пока не появились вновь в его отношениях с фигурой «отец/босс». Джордж перестал осознавать потребность в отце, соглашаясь с матерью, что этот мужчина (отец) не заслуживает внимания. Его начальник, Фред, в своих отношениях с требовательным и трудным молодым сотрудником сталкивался с проявлением экстернализации внутреннего мира Джорджа.

Однако еще в детском возрасте в Джордже развились беспокойство, напряжение и интенсивная тревога по поводу его отношений с родителями, которых он воспринимал как пару. Психоаналитики называют подобные трудности эдиповым комплексом — по имени царя Эдипа, который убил своего отца и затем женился на собственной матери. Болезненные переживания, связанные с триадическим конфликтом, без сомнения, случались в детстве и еще раз проявились в ходе психодрамы.

У Джорджа–ребенка некоторая часть переживаемой им тревоги была связана с внешней угрозой: его родители в любой момент могли начать ссориться и угрожать друг другу разводом, в результате чего он мог потерять, быть может, навсегда тот или другой главный объект любви и заботы. Это чувство тревоги было связано с реальным восприятием опасности.

Позже, интернализовав своих родителей как внутренние объекты, он переживал тревогу, связанную с конфликтами между своими внутренними родителями, причем этими конфликтами было затронуто его собственное «я» — представление. Та сторона родителей, которая представляла авторитет и внешний контроль, стала в его внутреннем мире частью его Супер—Эго. Кластер объектных отношений, затрагивающий эту интрапсихическую структуру, мог войти в конфликт с теми аспектами Джорджа, которые желали капризничать (например, отдохнуть от работы) или злиться (кричать на Фреда): это был уже внутренний конфликт, ведущий к появлению невротической тревоги.

Скорее всего, одним из ранних переживаний реальной угрозы (в восприятии младенца) является уход матери (даже если она отлучилась на минуту за новой бутылочкой молочка). Тревога, вызванная отделением от матери, оставляет ребенка в эмоциональном состоянии страха, который обычно проходит, как только мать возвращается, чтобы накормить и приласкать его.

Джон Боулби, посвятивший этому свою книгу «Привязанность и потери», (Bowlby, 1969, 1973, 1980), считал, что младенец нуждается в привязанности к другим людям по эмоциональным и физическим причинам: другой (мать) дает ему поддержку и защиту. Чувство тревоги, возникающее вследствие разлучения, является значимым для ребенка показателем того, что ситуация стала неблагоприятной. По Боулби, корни человеческой тревоги лежат в его биологическом прошлом.

Реакции маленьких детей на тревогу и, вероятно, страх полной дезинтеграции (в конце концов, в таком возрасте младенец обладает ограниченным и хрупким чувством собственного «я») сопровождается плачем и криками. Все это должно привести к единственному желаемому эффекту: мать со всех ног бросается к младенцу — малыш послал успешное сообщение!

Поначалу мать может чувствовать себя ужасно (постоянно испытывая страх за ребенка). Этот процесс включает в себя проективную идентификацию, в которой малыш помещает беспокоящие его аспекты своего «я» в другого человека, свою мать (Sandler, 1987:39). Мать также переживает, пока не обнаруживает, что на самом деле у малыша все в порядке. «Достаточно хорошая» мать должна обладать способностью не терять чувство реальности и здраво воспринимать ситуацию.

Итак, малыш вновь находится в безопасности. Его тревога сдерживается материнской психикой, его тело покоится в ее заботливых руках. Его развивающееся (но пока еще очень ранимое) чувство «я» опять осталось целым. Мать разговаривает со своим малышом, успокаивает его и убеждает: «Тебе нечего бояться, крошка, я вернулась». Тревога ребенка, спроецированная на мать через механизм его криков и плача, а затем измененная и переработанная ее психикой, вновь возвратилась (или была спроецирована) малышу: но так происходит, если сама мать будет достаточно спокойна: охваченная собственными глубокими эмоциональными переживаниями, она бы не смогла контейнировать в себе беспокойство ребенка. «Достаточно хорошая» мать знает, что малыш всего лишь испуган и хочет есть, и ничего серьезного не произошло, она открыта и доступна для того, чтобы ее ребенок спроецировал на нее свои нужды (Grinberg et al., 1975 и 1985:39).

Этот проективный механизм охватывает двух реальных людей и, таким образом, осуществляется не в фантазиях. Следовательно, он соответствует третьей стадии проективной идентификации по Сандлеру (Sandler, 1988). Схематически этот процесс показан на рис.9.1.

Вслед за Бионом и на основе его работ мы можем назвать этот процесс контейнированием/помещением (containment), подразумевая потребность в границах. Британский психотерапевт Жозефин Кляйн (1987) предпочитает термин «эмоциональная поддержка», поскольку он больше гармонирует с языком матерей и их малышей. Возможно, «помещение» слишком сильно напоминает «заключение».

Вы, должно быть, отметили, что я добавил в схему отца, потому что его роль состоит в удержании и контейнировании тревоги потребностей его жены (и матери малыша), чтобы они не переполняли ее, иначе ее собственная внутренняя тревога может быть спроецирована на младенца. В этих обстоятельствах мать будет психологически не способна успокоить ребенка и, несомненно, добавит ему беспокойства и слез.

Новая волна внутреннего конфликта в сознании Джорджа разбудила в нем тревогу, и он испытал во время психодрамы тяжелые чувства. Группа поняла это (невербальное сообщение о тревоге было передано), и вслед за этим последовал «ответ», поначалу даже не осознаваемый группой. Такое «считывание» возможно благодаря врожденному и благоприобретенному пониманию эмоциональных сигналов, которые Джордж невольно посылал группе: она воспринимала его напряженное лицо, язык его движений, а, возможно, даже запах пота.

Некоторые люди, включая Пола, проявили сознательное понимание. «Джордж встревожен. Интересно знать, почему?» Другие члены группы почувствовали неловкость и сами испытали беспокойство, вероятно, даже не связывая перемены в своем эмоциональном мире с состоянием Джорджа.

Механизмы передачи эмоций составляют часть тех процессов, которые были названы контрпереносом, «теле» и эмпатией.

Тревога крайне неприятна, когда из знака грозящей опасности превращается в проблему. С ее помощью человек сообщает окружающим о своем состоянии и потребностях, но она же разрушает его креативность и спонтанность. Мы становимся вялыми, заторможенными, фрустрированными и теряем способность действовать. Существенную роль в контроле уровня тревоги в психике играют защитные механизмы.

Фрейд считал роль тревоги центральной в функционировании психики, и это было одним из принципиальных положений его теории. Тема тревоги содержится во многих (возможно, в большинстве) работ Фрейда. Психические процессы, связанные с тревогой, интересовали также и Морено. Однако он считал, что именно потеря спонтанности приводит к увеличению тревожности. Морено писал:

Он добавлял, говоря об «актере» (это слово использовалось для обозначения протагониста или любого живого человека):

Здесь могут возникнуть некоторые сомнения по поводу того, как соотносятся друг с другом тревога и спонтанность. В отличие от Морено, я вижу в наличии тревоги причину потери спонтанности. Я бы предположил, что именно усиление тревоги, связанное с физиологическими изменениями, необходимыми для адекватного физического ответа на опасность, снижает спонтанность и способность находить творческие решения.

Корни тревоги лежат в биологии человека. Состояние тревоги основано на биохимических и физиологических механизмах, которые могут быть изменены лекарственным путем (например, приемом диазепама или валиума). Но я не знаю ни одного способа фармакологического воздействия, который мог бы увеличивать спонтанность или связанную с ней способность к творчеству. Хотя алкоголь сначала и усиливает «спонтанность» поведения, но это происходит, очевидно, из–за снижения воздействия тревоги.

Человек может (до некоторой степени) скрывать свое чувство тревоги от остального мира. Однако окружающие обратят внимание на его потные ладони и лишенную естественной подвижности мимику. Им также может броситься в глаза снижение спонтанности и творческих способностей. По мере возрастания страха необходимость сдерживать свои чувства (к примеру, ярость или гнев) или держать себя в руках (в страхе перед дезинтеграцией) приведет к более ригидной и ограниченной манере поддержания связи с миром. Тревога может также снизить потребность человека в общении.

Спонтанность — это легкость в создании новых решений для старых конфликтов, в которых, если таковые происходят в мозгу, могут быть найдены различные конфликтующие стороны, что снижает уровень тревоги. Если творческого разрешения ситуации не происходит, проблема решается путем игнорирования и удаления одной из конфликтующих сторон (через ее вытеснение); однако вытесненная часть, скорее всего, появится вновь и будет преследовать человека.

Джордж переживал тревогу во время сессии, когда подавлявшаяся в течение длительного времени роль вновь появилась на поверхности. Поначалу он не чувствовал поддержки Пола и группы и их согласия принять эту тревогу. Он потерял свою спонтанность и креативность. Необходимость продолжать сессию вызвала у него серьезные трудности.

Когда Джордж был маленьким мальчиком, подобные эмоциональные конфликты (возникшие вновь в психодраме), несомненно, вызывали у него боль и страдание. Уровень его эмоционального развития и глубокое переживание семейной ситуации не позволили ему сформировать спонтанное и более интегрированное решение.

Неспокойные родители Джорджа не могли дать своему сыну достаточной эмоциональной безопасности, чтобы открыто противостоять его страхам и опасениям. Поскольку они были не в состоянии помочь Джорджу, ему требовалось самому защищать себя от сильной тревоги, вызванной его двойственными чувствами. И он делал это с помощью психологических защитных механизмов. Он должен был потерять одну из сторон своего конфликта. Он просто не мог найти для себя иного решения.

В результате использования защитных механизмов его сознательное «я» обеднело, а его свобода действий снизилась. Потеря ролей вследствие вытеснения привела к снижению спонтанности, которое могло сопровождать Джорджа на протяжении всей жизни: за спокойствие разума приходится дорого платить. При избытке спонтанности возникает риск, что вытесненные внутренние «я» — объекты вместе с соответствующими ролями могут выйти на поверхность и вызвать тревогу. Без психотерапии Джорджу суждено было навсегда остаться в роли «хорошего, кроткого и заботливого» мальчика/мужчины.

На сессии Джордж был окружен людьми, которые отличались от его родителей. Быть может, они могли лучше помочь ему преодолеть надвигающийся страх.

Если тревога становится невыносимой, человеку требуется поддержка тех, кто его окружает. Ее может предоставить мать, отец, супервизор или психотерапевт, причем в каждом случае поддержка будет обеспечена отношениями между двумя людьми.

Эффект контейнирования и удержания могут также создавать привычные для нас физические пространства: мы часто испытываем меньшую тревогу в комнате или в доме, который нам хорошо знаком. Снизить тревогу нам также помогают правила или законы общества или семьи, внешние факторы и вынужденные действия, направленные на контейнирование импульсов и конфликтов.

Таким образом, чтобы удержать или «поместить» эмоции, требуются определенные границы. Они могут быть созданы или найдены самыми разными способами — как в жизни, так и в психодраме. Так, если ребенок растет эмоционально и развивает способность мыслить, его должен психологически поддерживать другой человек (чаще всего, мать).

Если протагонист во время сессии исследует свой внутренний мир, вновь открывает для себя вытесненные объектные отношения, пытается их интегрировать и стремится получить новые решения, ему тоже необходима поддержка. В этом заключена одна из задач психодрамы — удержать или контейнировать тревогу, появившуюся у протагониста, группы, а порой возникающую и у директора.

Во время сессии Джордж получил самые разные возможности контейнирования своей тревоги. Не последнюю роль в этом сыграли близкие отношения с директором психодрамы; существенным было и наличие других участников группы, а также применение психодраматических правил и техник.

В психодраме, как и в жизни, существующие границы могут быть представлены тремя категориями:

1. Границы, относящиеся к эмоциональной стороне межличностных отношений (сюда я включаю «контейнирование/помещение» в смысле, предложенным Бионом, и «поддержку», как это описано у Жозефин Кляйн).

2. Границы, связанные с правилами, разрешениями, установками и техниками конкретной терапевтической группы, или терапевтического метода, или общества в целом.

3. Наконец, существуют границы, которые зависят от физической ситуации: присутствие членов группы, безопасность семейных стен или стен психодраматического театра, а также безопасные границы здания или медицинского центра.

Все эти категории рассматриваются в таблице 9.1. Внутри каждой категории существует иерархическая организация «контейнеров» (с указанием границ). Их спектр простирается от наиболее сокровенных ситуаций, близких протагонисту, до более общих и наиболее удаленных от него (уровни 1–5).

В ходе психодраматической сессии тревога протагониста, директора или членов группы контейнируется в различных границах. Выбор или изменение границ контейнирования будет зависеть от разнообразных факторов; например, от уровня тревоги протагониста или группы, или уровня навыков и опыта директора. Разумеется, один директор предпочтет использование одного «контейнера» (допустим, близких отношений директора с протагонистом), в то время как другой будет больше рассчитывать на контейнирующие свойства группы или доверяться драматическому аспекту психодрамы. Конечно, директор психодрамы не может постоянно сохранять контроль над всеми этими факторами или осознавать их в процессе работы группы.

В этот момент психодрамы Джордж встревожился, так как его внутренние психические конфликты, связанные с отношениями с матерью (как внешними, так и внутренними), вышли на поверхность. Вслед за ним испытала тревогу и группа, показав, что Джордж передал ей свои чувства (вероятно, применив проективные механизмы). Группа перестала быть сосредоточенной на действии. Питер и Тельма затеяли между собой разговор, быть может, пытаясь бессознательно найти способ уменьшить ощущение тревоги. Мэгги ушла от напряжения, погрузившись в легкую дрему.

Пол использовал различные техники, стремясь удержать растущую тревожность. Поначалу он ближе придвинулся к Джорджу, обеспечивая ему усиленную эмоциональную и физическую поддержку. Он также оказал поддержку группе, позволив ей влиять на развитие сессии своими полезными предложениями. Таким образом, члены группы стали чувствовать себя не такими потерянными и бесполезными и продемонстрировали Джорджу свою постоянную поддержку и причастность к его психодраме.

Пол также увеличил контейнирование своей тревоги, доверившись внутренними качествам процесса психодрамы и попросив помощи у группы. Он верил в одно из правил или допущений психодрамы: директор никогда не должен бояться просить группу о помощи. Участие и поддержка группы снизили тревогу Пола и позволили ему оказать более действенную помощь Джорджу. Весь этот процесс напоминает поддержку, которую муж оказывает жене, успокаивающей их малыша.

Удержание или контейнирование тревоги в группе является важной задачей в течение всей психодраматической сессии. Стоит уровню тревоги подняться слишком высоко, немедленно прерывается ровное течение психодрамы. С другой стороны, если уровень тревоги слишком низок, у членов группы не будет мотивации для включения в терапевтическую работу.

Рассмотрим вкратце, что происходило на различных фазах психодрамы Джорджа. Мнение читателя, конечно, может отличаться от моей оценки природы контейнирования или удержания в различные моменты сессии.

Члены группы часто появлялись на сессии усталыми, озабоченными проблемами на службе и достаточно встревоженными по поводу предстоящей вечерней работы. И конечно же, чашечка кофе перед началом сессии снимала напряжение перед неизвестностью, как и неформальная беседа членов группы (хотя межличностные трудности не исключались, как и произошло в тот вечер, описанный в данной книге).

Эмоциональное удержание или контейнирование предлагалось на уровне «правил» (существовал кофейный ритуал), на эмоциональном уровне (можно было поговорить) и на физическом уровне (обжитое и безопасное пространство комнаты).

Комната для групповой работы (или «театр») с большими цветастыми подушками (на которых было так удобно сидеть и не менее удобно укрываться) создавала чувство привычной и теплой обстановки. Это было место, которому группа уже начала доверять. Здесь могли происходить и происходили разные — хорошие и плохие — вещи. Уютное «содержимое» комнаты способствовало контейнированию (физическая сфера, 3‑й уровень).

Перед сессией проводились разогревы. Это было необходимо по разным причинам. Они способствовали запоминанию имен участников группы, повышению сплоченности группы, возрастанию групповой спонтанности и креативности; это был также способ помочь людям сконцентрироваться на проблемах, над которыми они хотели поработать этим вечером. Хороший разогрев должен контейнировать и снижать тревогу: никто не будет думать над проблемой и брать на себя рискованную роль протагониста, если его тревога будет слишком высокой. Словом, заведенный порядок и структура разогрева должны обеспечивать членам группы чувство безопасности.

В описанной сессии Пол использовал игры с игрушками и управляемую фантазию. Обе эти техники разогрева основаны на символизме. Фрейд отмечал, что одним из аспектов того, что он называл «работой сновидения» (dream–work), является редуцирование тревоги и психической цензуры, которое осуществляет психика, «рассказывая истории» с использованием символов (Rycroft, 1968). В психодраме использование символов имеет тот же эффект, позволяя конфликтам медленно появиться из глубин, в которые они были вытеснены. На этой сессии элемент игры («станьте игрушкой») помог Джорджу, который смог подумать о своем отце лишь с помощью эмоционального контейнирования (интрапсихическое, следовательно, 1‑го уровня), произошедшего во время разогрева.

Однако, как и в большинстве разогревов, использующих элементы фантазии, этот процесс, благодаря взаимоотношениям группы с директором, проходил как индивидуально (эмоциональная сфера, 2‑й уровень), так и в группе (эмоциональная сфера, 3‑й уровень).

Поначалу разогрев был достаточно трудным для Джорджа. Он испытывал тревогу и напряжение, но контейнирование позволило ему постепенно присоединиться к другим участникам «игры». Теперь уже без лишних рассуждений он выбрал роль игрушечного солдатика из своего детства. И лишь потом к нему пришло осознание того, что эта незначительная фигура была связана с большой болью и фрустрацией, с конфликтами, к которым он позволил себе приблизиться благодаря удерживающей его страх разогревающей игре. Тем не менее, его тревога все еще оставалась слишком сильной. Он уже осознавал значение игрушки, но все еще не позволял себе стать протагонистом.

Пол, которому требовался протагонист, предложил группе работу с управляемой фантазией. Возрастающая тревога директора сдерживалась его опытом и верой в методы психодрамы (сфера правил, 1‑й уровень), поскольку поначалу это решение было внутренним. Когда же вся группа почувствовала себя уверенней, последовав предложению Пола и занявшись управляемым фантазированием, контейнирование включило и сферу правил, 3‑й уровень.

Каждый член группы почувствовал облегчение, когда сессия продолжилась. Управляемая фантазия предлагает работу в достаточно жестких рамках (вспомним хотя бы описание первого этапа путешествия). Внутри этих безопасных границ человеку дается свобода творчества (проявляющаяся, к примеру, в свободном выборе объекта). Этот выбор имеет сходство с процессом свободных ассоциаций в психоанализе. Контейнирование происходит и на частном, и на личностном уровне (эмоциональная сфера, 1‑й уровень) и связано, помимо этого, с отношениями между членами группы и директором, который управляет фантазией (эмоциональная сфера, 2‑й уровень).

Теперь Джордж чувствовал себя готовым к роли протагониста. Он ощутил, что группа поддержала его желание стать центром этой психодраматической сессии.

Постепенно его тревога вновь дала о себе знать. Однако тесная связь с Полом на некоторое время удержала ее рост (эмоциональная и физическая сферы, 2‑й уровень). Директор может поддержать встревоженного протагониста во время первого диалога с ним. Его открытость и близость способны вернуть протагонисту уверенность. Однако стоит продлить этот диалог дольше необходимого и уклониться от психодраматического действия, как тревога может возникнуть вновь. Вера в сам метод психодрамы может стать поддержкой и для группы в целом, и для каждого ее члена. Вновь возникшая тревога Джорджа была ослаблена настойчивостью Пола, стремящегося перейти к действию (сфера правил, 2‑й и 3‑й уровни). В течение всей сессии Пол использовал свои взаимоотношения с Джорджем, чтобы удержать и контейнировать его панику, растущую по мере того, как возникали из забвения прошлые конфликты. Временами он приближался к Джорджу, как физически (мягко касаясь его рукой или кладя ее на плечо), так и эмоционально (вновь эмоциональная и физическая сферы, 2‑й уровень). В другие моменты он уходил, позволяя протагонисту узнавать о своих собственных силах и способностях (эмоциональная сфера, 1‑й уровень).

Джорджу помогало верное использование психодраматических техник. Когда Полу потребовалось больше узнать о начальнике Джорджа, Питере, он использовал обмен ролями, чтобы помочь Джорджу описать своего босса, избегая той неприятной роли, которая была ему привычна в отношениях с этим человеком.

Пол понимал, что сцена с отцом Джорджа будет тяжелой, и вновь использовал свои отношения с Джорджем и правила психодрамы, твердо и решительно развивая эту сцену. «Покажи нам эту кофейню. Создай ее для нас». Затем, когда тревога вновь охватила Джорджа: «Встань у входа в нее. Как называется эта кофейня?» Ясные, решительные инструкции и вопросы (сфера правил, 2‑й уровень). Джордж вновь стал способен продолжить сцену.

Позднее, когда Пол начинает злить Джорджа, директор опять использует свои отношения с протагонистом, чтобы унять его чувство тревоги и позволить психодраме двигаться дальше. Он также применяет профессиональное правило: думай о своих собственных чувствах, пытайся понять свой контрперенос (сфера правил, 1‑й уровень).

С позволения коллег Пол вел психодраматическую группу в своей клинике. Том, социальный работник, знал об этой группе и одобрял проводимую Полом работу, хотя и не был ее непосредственным участником. Эта поддержка самых разных людей, о которой знали и ведущий психодрамы, и члены группы, давала им всем дополнительные границы для контейнирования на 4‑м уровне (эмоциональная сфера, поддержка Тома; сфера правил, разрешение коллег на использование помещений клиники).

Кроме того, семьи и друзья членов психодраматической группы поддерживали терапевтическую работу, которая проводилась с ними на сессиях, и это также давало дополнительные возможности контейнирования (на 5‑м уровне).

Тревога во время психодраматической сессии может быть вызвана самыми разными воздействиями и силами: к примеру, индивидуальными внутренними конфликтами участников психодрамы, возможностью возникновения конфликта (здесь–и–теперь) между членами группы, недоверием группы к директору, который «избрал неверный путь» или потерял контроль над используемыми психодраматическими техниками.

Все эти факторы, как и множество других, могут вызывать непродуктивную тревогу, приводящую к потере спонтанности у протагониста, директора и всей группы. Директору необходимо отслеживать происходящие изменения и представлять себе по меньшей мере один способ «спасения ситуации» и дальнейшего развития психодраматического процесса.

Психодрама, как и другие формы психотерапии, волшебным образом может удерживать нарастающие негативные эмоции и контейнировать страхи, которые в детстве были неадекватно пережиты участниками психодраматической группы.

Следует помнить, что, не осознав тревогу, мы, скорее всего, так и не поймем, что за «опасность» заставляет нас ощущать угрозу. Протагонист, не испытывающий тревоги, вполне может пройти мимо тех проблем, которые требуют психодраматической работы. Директор, совсем не испытывающий тревоги, становится благодушным и самодовольным, а его психодраматические сессии — скучными и рутинными.

Настоящее искусство в психодраме, как и в жизни, состоит в том, чтобы сохранить верный баланс. Это фокус, который еще никому не давался легко…

Во время «очной ставки» с родителями Джордж обнаружил недюжинную энергию.

— Ты хочешь, чтобы твои родители отреагировали на твои слова иначе, чем обычно?

— Да, они всегда критиковали и упрекали меня. Они не одобряли мою работу и редко поддерживали меня, когда я женился.

— Кто бы мог сказать им, каким хорошим делом ты занимаешься?

— Ну, некоторые мои клиенты. Конечно, не все. Кое–кого просто невозможно удовлетворить! Я не услышал от них ни одного хорошего слова!

— Хорошо. Но были и другие. Опиши одного или двух клиентов, которые могли бы сказать о тебе добрые слова.

— Например, миссис А., у нее трое маленьких детей, каждый не старше пяти лет. Я помог ей устроить их в детские ясли, и она всегда делится со мной своими заботами.

Пол рукой показал, чтобы Мэгги взяла на себя роль миссис А.

— Затем Джо. Жена оставила его с маленькими детьми. Я каждую неделю провожу с ним не меньше часа в моем офисе. Джо нашел работу, так что отсутствие денег уже не является для него серьезной проблемой. Но иногда он бывает очень напряженным и подавленным. Ему очень трудно сердиться на свою жену. Ведь она всего лишь убежала с другим мужчиной!

Пол попросил Питера сыграть Джо.

— Итак, миссис А., Джо и некоторые другие твои клиенты считают, что ты хороший социальный работник. И вот они пришли в твой офис, чтобы поговорить с твоими родителями.

— Они никогда не сделали бы этого!

— Но это психодрама, Джордж. Пусть это произойдет.

«Клиенты»Джорджа вошли в комнату и начали описывать его родителям те по–настоящему добрые чувства, которые они испытывали к своему социальному работнику; они рассказывали о том, как и когда Джордж помог им и какой он молодчина и хороший человек. «Родители» Джорджа выслушали «клиентов», а затем стали задавать им вопросы. Они были удивлены тем, что услышали так много добрых слов о своем сыне, и искренне радовались этому.

Пол показал, что другие члены группы, если желают, также могут прийти в «офис» как «клиенты»Джорджа и поговорить с его «родителями». Вскоре сцена была полна, люди сгрудились около Джорджа и наперебой рассказывали о его доброте и профессионализме. Пол понимал, что некоторые играли роль «клиентов», но были и те, кто оставались сами собой и как члены группы говорили о Джордже добрые слова. Джордж выглядел очень довольным, его «родители» впервые слушали и отвечали так, как он хотел. Он испытывал радость, уверенность и доверие к себе.

— Закончим эту сцену. Ты должен теперь переговорить с Фредом, а, быть может и со своей женой!

Пол чувствовал, что Джордж должен одновременно «закрыть» несколько сюжетных линий своей психодрамы.

— С кого начнем?

— Я бы начал с Фреда. Мария для меня значит гораздо больше. Я хотел бы закончить сегодняшнюю сессию встречей с ней.

— Итак, «клиенты» и твои «родители» покинули офис, и в него входит Фред.

Виктор вернулся в сценическое пространство в качестве «Фреда». Джордж начал:

— Знаешь, Фред, я действительно сыт тобой по горло. Я знаю, что ты хороший социальный работник и изо всех сил пытаешься удержать на плаву наш филиал, но я не получаю от тебя поддержки, которая мне так нужна.

— Меняйтесь ролями!

— Но, Джордж, ведь ты опытный социальный работник. Я не могу все делать за тебя.

— Меняйтесь!

— Я и не хочу, чтобы за меня все делали. Мне нужна лишь нормальная поддержка и руководство; в конце концов, разве не за этим ты сам ходишь в наш головной офис?!

— Хорошо, Джордж, быть может, нам опять стоит начать регулярные совместные консулътатции. Так ты сможешь мне рассказывать обо всем, что тебя заботит.

— Спасибо, Фред, это было бы великолепно. А как насчет того, чтобы как–нибудь посидеть вместе в пивной?

Фред был согласен. Стало ясно, что убедительные, но не истерические требования Джорджа им были выслушаны и приняты. Джордж нашел, по крайней мере в рамках психодрамы, способ и язык для того, чтобы поговорить с боссом. Сцена была закрыта.

— Кто мог бы сыграть Марию?

— Тельма.

— Тельма, ты согласна?

— Да.

— Сооруди вашу кухню… Начали!

Пол понимал, что вечер близится к концу и нужно оставить время для шеринга — решающей, последней фазы психодрамы.

— Знаешь, Мария, я не всегда ощущаю, что ты хочешь меня понять.

(«Он пытается пойти тем же путем, что и в разговоре с Фредом», — подумал Пол.)

— Меняйтесь!

— Какая наглость, Джордж! Я все время стараюсь слушать тебя, но ты приходишь так поздно, а когда ты по–настоящему взволнован из–за работы, то замыкаешься в себе. Точь–в–точь как твой отец, вечно унылый и подавленный!

Как и «Мария», Джордж действительно знал свои слабые стороны и, обменявшись ролями, назвал их громко и ясно. Он и впрямь иногда вел себя как отец.

— Не знаю как насчет тебя, Джордж, но иногда я чувствую, что живу с ребенком–переростком. Сейчас ты само обаяние и ласка, а в следующую минуту ты вспыхиваешь гневом, как будто только что сломал свою игрушку. Ты иногда словно в детство впадаешь!

Группа смеется; им нравится, как Джордж оценивает себя из роли Марии. Сцена тем временем продолжалась: Джордж играл себя и свою жену, время от времени меняя роли. Тельма («Мария») помогла ему экстернализоваться и больше узнать о своей супружеской жизни. Теперь Джордж выглядел задумчивым, но расслабленным.

— Давайте закончим эту сцену. Джордж, ты можешь продолжить ее дома!

Продолжение на стр.239.

Кажется, Джордж получил истинное удовольствие, когда «клиенты», пришедшие в «офис», рассказали его «родителям», какой он великолепный социальный работник и как они уважают его труд. Для Джорджа сцена была реальной, поэтому и его эмоциональная реакция была мощной и позитивной. Он на самом деле был на работе, переживая то, чего давно желал, но еще никогда не имел.

В этом и заключается волшебство психодрамы. Драма вводит в царство дополнительной реальности.

Сценой может стать любое место по нашему выбору, населенное значимыми «другими» из нашего прошлого, настоящего и, конечно же, будущего. Пустая комната, несколько подушек и участники группы, которых мы знаем многие месяцы, во время сессии могут быть преобразованы в иные миры и других людей.

Именно такую трансформацию подчас трудно принять тем, кто лишь читал о психодраме. «Вы в самом деле считаете, что человек моего возраста действительно может чувствовать себя как моя семидесятилетняя мамочка?» Да, несомненно. А в другой психодраме та же молодая женщина может быть чьим–то престарелым папой, или маленьким ребенком, или еще кем–нибудь. Вспомогательные «я», играющие «роли» в драме, становятся для протагониста (на время сессии) всеми этими другими людьми.

Как объяснить эти необычные и сильные переживания? Быть может, у протагониста появляются черты психотика, который потерял контакт с реальностью, существующей в комнате для групповой работы?

Нет, поскольку его переживания иллюзорны. Они являются своего рода формой «терапевтического безумия» (Klauber et al., 1987). Протагонист продолжает осознавать качество «как будто», сопровождающее сессию, в то же время входя (в эмоциональных ощущениях) в «реальность» драмы.

Сейчас нам необходимо рассмотреть, что, по мнению Винникотта, происходит в «потенциальном пространстве» — процессы, в которые, вероятно, вовлечен ребенок в своих взаимоотношениях с матерью. Мы должны раскрыть, что он имел в виду, когда ссылался на «переходные объекты» у ребенка, чтобы как–то связать их с психодраматическими вспомогательными «я».

Для Винникогга «переходный объект» — это первое «не–совсемя» обладание (possession), которое младенец выбирает для себя из множества разноцветных игрушек и объектов, наполняющих его небольшой мир. Такие объекты очень важны, узнаваемы, хорошо известны и уважаются «достаточно хорошими» родителями, которые знают, какое огромное значение их дети придают вполне конкретным одеялам или медвежатам.

Мама рассказывала мне, что в детстве я не выпускал из рук деревянную ложку (которая вряд ли была очень удобным объектом, но любовь к ней, быть может, объясняет мою проявившуюся в зрелом возрасте склонность что–нибудь мешать). Привязанность Малыша Линуса из мультиков направлена на куда более обычный объект. Линус ударяется в страшный рев, когда теряет свое одеяло, что обычно делают и другие маленькие дети, если куда–нибудь исчезает их мягкая игрушка.

Отношение младенца к этим объектам находится где–то между его отношением к своему большому пальцу (который очевидно является частью его собственного тела) и теми действительно внешними объектными отношениями, которые ребенок развивает с окружающим его миром. Промежуточный объект существует в царстве иллюзий и используется как замена матери, когда та отсутствует.

Однако этот объект не является для малыша символом. Он наделяется всеми атрибутами груди. Он переживается как настоящий, существующий во внешнем мире. Винникотт писал:

Такова пустышка ребенка, его друг, готовый удовлетворить настоятельную потребность, материнская грудь в период между кормлениями, его первый партнер, являющийся его собственным творением и в то же время отдельным объектом, поскольку:

Переходный объект существует в момент «путешествия младенца из исключительной субъективности к объективности», поскольку это не внутренний психический объект, это нечто конкретное, находящееся во внешнем владении. Однако этот объект не является и внешним. Он существует в волшебном мире переходного пространства.

С точки зрения Винникотта, переходный объект является экстернализацией «живого, реального и достаточно хорошего» внутреннего объекта. Переходный объект может представлять реальный внешний объект (скажем, мать и ее грудь), но только косвенно, через символизацию «внутренней» груди. То есть переходный объект обладает своим физическим значением, потому что он наделяется характеристиками внутреннего хорошего (и успокаивающего) объекта, от которого ребенку необходимо получить поддержку в отсутствие реального внешнего объекта (матери).

Родители признают решающее значение этих переходных объектов для своих детей. Это их первое владение, их первое творение, потеря которого бросает вызов всемогуществу ребенка и заставляет его тяжело страдать. Только ребенок может высвободить переходный объект из драматической роли. Мать же адаптируется к потребностям малыша, тем самым позволяя ему предаваться иллюзии, что все, что он создал, существует в действительности, поскольку:

Винникотт предполагал, что переходные объекты первоначально создаются младенцем для собственного успокоения и поддержки в отсутствие матери. Став взрослыми, мы все еще можем время от времени использовать те же самые психические процессы, создавая разные объекты и наделяя их большим психологическим значением. Иногда мне кажется, что мой сад в Лондоне заменяет мне деревянную ложку из моего детства, а порой он всего лишь место, где можно посидеть солнечным утром.

МакДугалл (1986) писала, что взрослые используют «переходный театр», пытаясь снизить психическое страдание, когда «воспринимают» реальных внешних людей и воздействуют на них (или используют), как если бы те были их собственными психическими созданиями. Джордж «использовал» Фреда в попытках отделиться от своего ненадежного и разгневанного «я». Этот процесс включает проективную идентификацию, и другие участники драмы должны, в отличие от плюшевого медвежонка, отзываться на роль самым активным образом.

В психодраме Джорджа и «родители», и «клиенты» чувствовали себя его созданиями. При помощи обмена ролями он оживил их на сцене, и вспомогательные «я», используя свое тонкое понимание ситуации (включающее «теле» и контрперенос), дополнили его творчество. Как мать в детстве, они позволили Джорджу предаваться иллюзии, что они — его создания, его родители и клиенты (а в действительности экстернализованные объекты его внутреннего мира).

Позвольте мне адаптировать описание переходных объектов, сделанное Винникоттом, к психодраме.

С точки зрения группы, роли вспомогательных «я» возникают извне, но для протагониста они появляются изнутри него самого. Они его творения.

О переходных объектах и феноменах в детстве у Винникотта сказано гораздо больше, но нам следует пойти дальше и рассмотреть, как Винникотт применял эти теории к игре. Он писал, что сделал свою идею игры реальной:

Многие аналитические психотерапевты (включая Винникотта и меня) считают, что игра происходит в сравнительно лишенных действия вербальных отношениях между терапевтом и пациентом. В психодраме центральным элементом является склонность к игре (а также юмор и смех), которую можно обнаружить и в разогреве, и в основном действии.

Для Винникотта игра в детстве происходит в потенциальном пространстве, которое существует между матерью и ребенком или между двумя детьми в песочнице, причем оба согласны верить в реальность происходящей «детской чайной вечеринки» или «битвы гигантов». Винникотт считал, что игра — это универсальный феномен, который облегчает процесс развития и укрепляет здоровье. Она ведет к эволюции межличностных отношений и «может быть формой коммуникации в психотерапии» (Winnicott, 1974:48).

Он понимал, что источники игры занимают определенное место в эволюционной последовательности, которая тянется от мира крошечного малыша к миру взрослого. Сначала малыш обладает лишь субъективным взглядом на объект, с которым он сливается, и «мать ориентирована на превращение в реальность того, что ребенок согласен признать». Не в ее власти воздействовать своими играми на ребенка, она может лишь (со всей материнской заботой) реагировать на малейшие изменения в потребностях малыша. Понемногу младенец открывает, что его объекты на самом деле внешние и, стало быть, отделены от него. Он начинает получать удовольствие от «тесного союза» между всемогуществом его внутреннего психического мира и растущим контролем над объектами мира реального.

Матери отведена решающая роль, потому что она должна участвовать в этом процессе, переживая то полное слияние со своим ребенком, то отделение от него. Винникотт представлял себе эти изменения как происходящие на «игровой площадке» между двумя индивидами. Временами малыш переживает явно «волшебные» ощущения, вызванные своей абсолютной властью над матерью и игрушками. В другой раз (с возрастом все чаще и чаще) он наслаждается реальностью своей отдельности от них.

Психодрама позволяет протагонисту вновь вступить в этот волшебный мир детского развития и еще раз «поиграть» со своим психическим внутренним миром — такой процесс поощряет изменения и рост. Поначалу младенцу требуется другой человек, который бы присоединился к его игре в потенциальном пространстве (то же самое верно и для психодрамы), однако в какой–то момент ребенок переходит

Итак, чтобы способность к игре могла развиваться, малыш должен учиться этому в контексте отношений с тем, кого (поначалу) воспринимает как находящегося под своим всемогущим контролем. То же касается и соответствующего переходного объекта, который в разуме ребенка символизирует этого внешнего человека.

Со временем ребенок позволяет своей игровой площадке перекрываться с игровой площадкой других. Мать больше не должна с должным вниманием приспосабливать свою игру к деятельности малыша. Приходит время, и он начинает играть с другими детьми, каждый из которых позволяет другим пользоваться своим собственным «потенциальным пространством» или психической (и реальной) игровой площадкой.

Но горе тому (будь это другой ребенок или взрослый), кто слишком настойчиво навязывается или вторгается своими желаниями или идеями в пространство малыша, обживаемое им с такой сосредоточенностью и упорством. За этим последуют бурные вспышки гнева и желание уйти от «агрессора».

В книге «Игра и реальность» Винникотт обобщает свои взгляды на детскую игру. Давайте взглянем на процесс психодрамы с его точки зрения.

Психодрама, как и игра, происходит вне человека. Она не осуществляется только в его разуме, в реальности его внутреннего мира, но также не является полностью принадлежащей реальности внешнего мира.

В психодраме протагонист втягивает в свою «драму» или «игру» объекты, явления или людей из внешней реальности через использование вспомогательных «я» и определенного реквизита. Все это обслуживает некие производные внутренней или личной реальности. Как и в игре, в этот процесс не включаются галлюцинации.

В психодраме, как и в детской игре, протагонист манипулирует внешними феноменами, поставленными на службу его внутреннему миру. В этом смысле процесс психодрамы напоминает экстернализацию мечты с выбранными объектами или вспомогательными «я», которым присвоены соответствующие этой мечте значения и чувства.

Винникотт писал, что «существует прямое развитие от переходных явлений к игре и от игры к совместной игре, а отсюда — к культурным переживаниям» (1974:61).

Протагонист должен доверять директору и группе, чтобы стать зависимым, как ребенок, поэтому он не может играть, если не существует безопасного переходного пространства между ним и другими участниками сессии.

И вновь, как и игра, психодрама, включает в себя больше чем разум, поскольку тело — также необходимая часть психодраматического действа. Взаимодействия включают манипуляции с объектами (игрушками или реквизитом) и передвижением людей.

Винникотт говорил: «Игра дает существенное удовлетворение. Это верно даже тогда, когда она ведет к высокому уровню тревоги. Существует невыносимая тревога, которая разрушает игру» (1974:61). Он добавлял, что игра восхитительна, равно как и рискованна. И это также является свойством психодрамы. Очевидная угроза проистекает от опасности, вызванной взаимодействием в разуме протагониста того, что субъективно (сходно с галлюцинациями), и того, что воспринимается как объективное и является частью актуальной или общей с остальными членами группы реальности.

Джордж и группа наслаждалась жизнью и смехом, которыми была наполнена сцена его встречи с женой, особенно когда Джордж играл роль Марии. Морено говорил, что он хотел бы, чтобы его вспоминали как психиатра, который принес смех в психотерапию.

В конце концов, психодрама — это активная и игровая форма психотерапии. Создание такой атмосферы веселья является задачей директора психодрамы, который, как мать ребенка, должен поощрять развитие группы и самого протагониста.

И все же в психодраме есть потенциальный парадокс, так как наша игривость в терапевтическом театре может присутствовать даже в сценах, связанных с болью и мучениями, а порой и со смертью. Впрочем, нас не удивляет то, что мы идем в театр смотреть кровавые драмы «Кориолан» или «Макбет». Игры детей порой полны слез, агрессии и страха, что кажется присущим всему человечеству.

Марша Карп перечислила те существенные свойства директора психодрамы, которые делают его «достаточно хорошим» для своей работы. Он должен:

В детстве реальность понемногу начинает заявлять о себе, и ребенок узнает, что его переходный объект на самом деле не является продолжением его психики, а принадлежит к внешнему миру. Этот шаг причиняет боль, но является крайне важным, поскольку малыш продолжает расти и все чаще сталкиваться с реальным миром. Процесс взросления занимает время, причем он инициируется и контролируется самим растущим и развивающимся ребенком. Врожденные стимулы заставляют психику становиться более упорядоченной и дают возможность развиваться мышлению, требуя от ребенка учиться «языку внешней реальности». Во время кризисов ребенок будет регрессировать и вновь наделять одеяло или плюшевого медвежонка волшебными свойствами, способными оказать поддержку.

В одной психодраматической сессии происходит то, что в детстве происходит крайне редко, а то и не случается вообще. Директор или даже творческое вспомогательное «я» могут решиться изменить исходный «переходный объект/вспомогательное «я», воссоздаваемый во время сессии. Так исследуются восприятие и переживание протагонистом своего внутреннего мира. Внешняя реальность подчеркивается, высвечивается ее отличие от реальности внутренней. Это шаг в терапевтическом процессе. Подобная «очная ставка» с реальностью происходит у младенца, когда теряется столь значимый для него медвежонок.

С другой стороны, протагонист может сам изменить поведение своего вспомогательного «я», внеся тем самым перемены в экстернализацию своего внутреннего мира. Ведь именно Джордж высказал желание, чтобы родители во время его драмы повели себя иначе, чем обычно. Это он решил, что они должны вместе посетить его офис. Это он решился пережить встречу с родителями, отличную от своего детского восприятия.

Джордж был прямо как ребенок, решивший изменить индивидуальность своего медвежонка или, например, поднять ему настроение. С помощью экстернализации внутренних объектных отношений в потенциальное или переходное пространство психодраматической сцены он начал контролировать свой внутренний мир вместе с содержащимися в нем конфликтами. Таким образом Джордж смог «сыграть» и исследовать свои проблемы и конфликтные отношения, не испытывая страха, который они причиняли ему в детстве.

Зерка Морено говорит: «Психодрама позволяет рисковать в жизни без страха наказания». Джордж создал на психодраматической сцене ситуации, которых он избегал с детства, и взял на себя риск поиска новых решений для них. Таково одно из свойств терапевтического процесса психодрамы.

Протагонист может не только получить знание о вытесненных объектных отношениях; эти знания способны вызвать сдвиги и изменения во внутреннем мире. По мере продвижения сессии к финалу внутренний мир поначалу предстает как

Проецируемый, Экстернализованный и Проигрываемый, но психодрама продолжается, и драма внешняя, происходящая на сцене (как и в детстве),

Чувствуется, Воспринимается, Запоминается и Реинтернализуется,

становясь новой или, по меньшей мере, измененной частью внутреннего мира протагониста. Это кажется мне существенной стороной терапевтического процесса. Протагонист во время обмена ролями играет ту часть своего «я», которая, быть может, иногда проецируется на других. Данный процесс дает возможность этому «я» вновь обрести контакт со своими потерянными частями, что стимулирует психическое развитие протагониста.

По мере развития сессии Джордж узнал о многих забытых сторонах своего детства. В результате он смог размышлять над своими проблемами и путями их решения. Кроме того, у него появилась возможность пережить эмоциональный и катартический опыт (Scheff, 1979), что также дало толчок для его эмоционального развития.

Джордж крепко обнял «Марию». Он знал, что его психодрама завершена. Тельма буквально повисла на нем. Почему–то физический контакт казался просто необходимым. У Джорджа был трудный вечер, и Тельма (отчасти все еще пребывая в роли его жены) хотела помочь ему вернуться к своей настоящей жене и начать медленный процесс изменений в своих отношениях с людьми и в супружеской жизни.

— Давайте поделимся впечатлениями.

Вся группа переместилась на сценическую площадку и образовала круг. Эта фаза психодрамы позволяла тем, кто все еще оставался в ролях, сбросить их и полностью стать самим собой. Кроме того, шеринг позволял всем, у кого психодрама всколыхнула какие–то чувства и воспоминания, поделиться ими с протагонистом.

Пол оглядел группу. Джойс сидела рядом с Джорджем. Воцарилась восхитительная и умиротворяющая тишина. Внезапно на глаза Джоан навернулись слезы. Тельма придвинулась и обняла ее.

— Джоан?

— Джордж так похож на моего сына, Джеральда, он стал таким чужим. Я чувствую его боль, но никак не могу достучаться до него. Его отец бросил нас, когда сынок был совсем маленьким. После этого Джеральд видел его всего дважды! Я знаю, он страдает без отца. Знаю, что он винит в этом меня. Я сама порой виню себя, но его отец был таким ужасным человеком! Наше супружество больше не могло продолжаться. Ив целом я была счастлива, когда осталась одна. Но я так жалею Джеральда!

Джордж пересек комнату и тоже обнял Джоан. Этот жест она приняла без сопротивления. Реальный сын с реальной матерью. Казалось, что действия Джорджа дали ей надежду, что ее собственные отношения с сыном–подростком снова станут теплыми и близкими.

— Я действительно был рад быть твоим папой, особенно во время последней сцены.

Группа знала, что Виктор был геем, но очень любил детей.

— Было просто чудесно быть твоим отцом. Я не думаю, что твои родители догадывались, что они потеряли.

Джордж обрадовался: ему нравился Виктор, который был совсем ненамного старше его, но легкое общение ним у Джорджа никак не складывалось. Виктор добавил:

— Но были моменты, когда я чувствовал себя так же, как Фред. Теперь я вижу, почему ты сегодня попросил меня его сыграть!

Мэгги подняла глаза.

— Я всегда стремилась избегать трудных сцен и болезненных ситуаций. Ужасно не люблю всего этого! И вы знаете, у меня огромные сложности с моим начальником, Джеком.

Мэгги была протагонистом три недели назад. Как и у Джорджа, ее отношения с боссом были сложны и запутанны, правда, ее случай был несколько иным — в детстве она подверглась сексуальному надругательству со стороны отца. Теперь она боялась, что все мужчины хотят сделать то же самое. Этот страх иногда делал ее жизнь невыносимо мучительной.

Дебби имела двоих взрослых детей, которые вот–вот должны были покинуть родительский дом. Она поделилась с Джорджем, что, хотя «с точки зрения окружающих, мы счастливая семья», у нее с мужем хватает проблем.

— Я беспокоюсь о том, как наши ссоры могут повлиять на детей, особенно на младшего, Джона. Они оба кажутся вполне счастливыми, но кто знает, что они чувствуют на самом деле?

Пол рассказал, что у него тоже были трудности с родителями. Но сейчас он чувствует, что все становится на свои места. Так, один за другим, каждый член группы поделился с другими своими мыслями, чувствами и воспоминаниями.

Глаза Джоан все еще были полны слез.

— С Вами все в порядке?

Пол как директор психодрамы чувствовал свою ответственность за нее. Он не вполне понимал, что вывело ее из душевного равновесия.

— Мне уже лучше. Когда другие говорили, я поняла, что проблема не только в моем сыне, но и в моем отце. Он еще жив, и мы видимся с ним достаточно часто, так что я не совсем понимаю, почему я так взволнована. Такое ощущение, что что–то было не так, когда я была девочкой.

Мэгги произнесла:

— У меня тоже были подобные чувства, после чего я узнала, что мой отец так оскорбил меня. Я забыла все, что произошло тогда, я помню только боль и чувство полного одиночества.

Джоан поднялась со своего места и, подойдя к Мэгги, в голосе которой звучало страдание, положила руки ей на плечи.

— Я не думаю, что мой отец был со мной так жесток, но я действительно знаю, что он был для меня довольно чужим человеком, — сказала Джоан.

Пол добавил:

— Мне кажется, что мы нашли материал для другой психодрамы, но только не сегодня. Как вы думаете, сможете справиться с этим до будущей недели?

— Конечно, — ответила Джоан. Все в группе знали ее как «сильную» женщину. Джойс сказала:

— У тебя есть мой телефон, позвони мне в течение недели, если захочешь, хорошо?

— Ну, вот и все. Пойдем, выпьем чего–нибудь?

— Мне нужно встретиться с другом, — сказал Дэвид. — Увидимся на следующей неделе.

Итак, Пол и вся группа покинули театр и спустились вниз за своими плащами и зонтиками. Когда они выходили из здания, Джордж произнес:

— Надо же, все еще идет дождь! А я и забыл про эту ужасную погоду, пока шла эта сессия! Быть может, потому, что в детстве всегда было солнечно!

Он улыбнулся, и Дебби положила руку ему на плечо. Вся группа поспешила вниз по улице, обходя лужи. Вскоре они вошли в любимый паб «Герцог Кембриджский», где и расположились за круглым столом — каждый со своим бокалом пива. Завязался оживленный разговор о политике и выборах в местный муниципальный совет. Психодраматическая группа завершила работу до следующей недели.

В 1932 году ДжЛ. Морено ввел термин «групповая психотерапия» для описания собственных психодраматических и социодраматических методов. Впоследствии этот термин начал широко применяться для описания множества разнообразных стилей групповой психотерапии, каждый из которых имел свою теорию групповой динамики. Сюда входили виды терапии, развившиеся из психоанализа (аналитическая групповая психотерапия), гештальт–терапия и терапия, центрированная на клиенте (см. Peris et al., 1951; Rogers, 1970; Yalom, 1985).

Фулкс разработал групп–аналитическую психотерапию в 40‑е годы, когда во время Второй мировой войны, вместе с другими исследователями, оказывал психологическую помощь большому числу солдат, испытывавших серьезные эмоциональные трудности. Он писал:

До этого психоаналитиков больше интересовали психология и лечение отдельных людей. Фулкс приступил к детальному психоаналитическому исследованию процессов, происходящих в группе.

Ранее мы принимали во внимание, что запутанность отношений группы в целом позволяет рассматривать отношения между двумя индивидами (и, соответственно, их реальности и внутренние миры). Эта ситуация представлена схематически на рис.11.1.

Следующая схема (рис. 11.2) расширена и охватывает уже трех людей. Каждый человек в этой триаде может устанавливать связь с двумя другими по пути, который управляется реальностью (и модулируется «теле»). Однако в складывающихся взаимоотношениях может преобладать их собственный, индивидуальный внутренний мир; так происходит под действием бессознательных процессов, которые создают перенос в терапии и вызывают путаницу в ощущениях и чувствах, подобную той, что испытывал Джордж на работе.

Обычно в группе, все члены которой знают что–нибудь о реальности здесь–и–теперь каждого, ясность ума и ощущение реальности будут в порядке вещей. Такая группа способна сконцентрироваться на общей для всех цели: например, в офисе это будет обеспечение хорошего обслуживания клиентов, а в психодраме — исследование внутреннего мира и проблем одного выбранного группой человека — протагониста.

Тем не менее, если один или несколько участников группы испытывают трудности с чувством реальности или членам группы не хватает какой–то реальной информации друг о друге, в отношениях начнут преобладать механизмы и содержания из их внутренних миров. Между членами группы разовьются переносы.

Например, в трио, состоящем из Джорджа, Джойс и Виктора, Джордж мог (все еще) относиться к Виктору как к отцовской фигуре, а к Джойс — как к матери. Самой Джойс Джордж мог «показаться» ее избалованным младшим братом, который «удрал, прихватив с собой все», в то время как она была вынуждена поддерживать и ухаживать за своим престарелым отцом. Она же могла увидеть в Викторе фигуру очередного рокового мужчины и строить с ним взаимоотношения, которые были характерны для ее долгой и тяжелой жизни рядом с больным родителем.

Виктору нравился Рой, и он, вероятно, боялся того, что своим вниманием отпугнул его от группы — этот страх всколыхнул в Викторе чувство вины по поводу каких–то событий своего детства…

Создается впечатление, что с термином «Т-группа» существует какая–то путаница. Фулкс ясно дает понять, что для него этот тип групп подразумевает перенос (T-ransference) и лечебное воздействие (T-reatment). Однако так стали называть и группы иного направления, работа которого ориентирована на повышение сензитивности своих членов или ставит перед собой задачи тренинга (T-raining). Де Борд писал:

Хотя в основе этих групп лежит психоаналитическая философия, частью базирующаяся на теориях Биона, очевидно, что они не предназначены для лечебного воздействия. Поэтому лучшим выходом будет не использовать в этой книге термин «Т-группа».

Перед тем как подробнее рассказать о том, как я убедился в пользе теорий групп–анализа, мне хотелось бы процитировать отрывок из книги Фулкса «Групповая психотерапия», в котором он благодарит Морено. Фулксу нравились процессы, происходящие в театре, «потому что он [театр] продемонстрировал так много механизмов, которые мы видим работающими в терапевтической группе». В качестве примечания он добавляет:

В свою очередь, Морено также положительно относился к работе Фулкса:

Боюсь, что результат этой «встречи» групповых психотерапевтов на самом деле оказался не столь позитивным. В 1975 году Фулкс отзывался о пользе таких психодраматических процессов, как проигрывание ролей и игра, следующим образом:

И действительно, обучаясь в психотерапевтическом отделении госпиталя Моудсли в конце семидесятых (где работал Фулкс), я не обнаружил там практически никаких следов воздействия психодрамы. На повестке дня стояла психоаналитическая индивидуальная и групповая терапия. Интересно отметить, что в начале семидесятых Марша Карп вновь пыталась ввести психодраму в работу госпиталя. Но я узнал об этом уже после того, как покинул величественные своды Моудсли, перебравшись на иное место работы. Вероятно, воздействие более ортодоксальных психоаналитиков в психотерапевтическом отделении оказалось слишком могущественным.

Остается лишь добавить, что во время обучения психодраме в начале восьмидесятых мне ничего не довелось слышать о теориях групп–анализа.

Интерес к групповой динамике Биона, как и Фулкса, развился в сороковые годы, когда он пытался лечить неврозы у солдат (Bion, 1961:11–12; Pines, 1985).

Мы видели, что Фулкс рассматривал группу как собрание индивидуумов, связанных реальностью и переносами. Он также понимал коллективные аспекты группового поведения, благодаря которому группа порой функционирует как отдельная единица.

Во взглядах Биона на групповую динамику особенно сильно подчеркивалось, что группа представляет собой скорее органичное Целое, чем собрание отдельных людей. Он полагал, что люди могут формировать два типа групп: «рабочие группы» (working groups) и то, что он охарактеризовал как «группы базового допущения» (basic assumption groups).

В группах первого типа взаимное сотрудничество основывается на общем согласии решить общую для всех задачу. В таких группах связь людей друг с другом и с внешним миром характеризуется определенной степенью реальности, а каждый член группы проявляет в работе и общении достаточную индивидуальную зрелость. Члены группы помнят мотивы ее создания, и деятельность группы посвящена выполнению установленной задачи. Очевидно, что такие группы могут плодотворно заниматься самой разнообразной работой: это может быть обеспечение медицинской помощи тяжело больным детям, планирование политической кампании, производство и продажа сливочного масла или исследование внутреннего мира протагониста с помощью психодрамы.

Бион полагал, что создание такой группы «зависит от наличия у индивидуума определенного уровня сложных навыков» (Bion, 1961:143). Без этих навыков и связанных с ними структур функционирование группы может легко сползти к хаосу.

Если это все же случается, возникает группа базового допущения. Она характеризуется потерей контакта с реальностью; говоря в терминах психоанализа, группа функционирует с использованием психотических механизмов. Бион обнаружил, что в группах без ясных задач или в группах, переживающих стресс, существует тенденция терять контакт с внешней реальностью. В этом случае члены группы начинают функционировать, как если бы они были лишь обособленной частью единого организма, «группы», иными словами, происходит психотическая регрессия у отдельных людей и у группы в целом.

Возможно, описание такой группы выглядит достаточно далеким от практики. Однако я всегда удивлялся, как много «здравомыслящих» групп ведут себя типичным для групп базового допущения образом. Многие клинические команды или комиссии, с которыми мне доводилось работать, временами регрессировали до функционирования на уровне базового допущения. Это также верно для политических партий (особенно когда они находятся под давлением оппозиции). Даже у целых стран способ действия может сползать к уровню базового допущения (скажем, во время войны).

Хотя в такой группе индивидам свойственны бессознательные психотические фантазии о группе (включая и такую: «Как часть группы я не имею личной автономии»), необходимо подчеркнуть, что сами члены группы (в клиническом смысле) не страдают психозом или безумием. Покинув группу, они вновь возвращают себе чувство рациональной объективности.

Бион описывал, каким образом такая группа использует примитивные механизмы защиты для защиты себя (группы) от возрастающей тревоги. Он принадлежал к кляйнианцам и следовал теоретическим формулировкам этой школы. Индивидуумы внутри группы уподобляются внутренним объектам внутри одной психики, для которой разделение и проективная идентификация являются основными защитными механизмами.

Таким образом, как аспекты Я-представления могут быть спроецированы на «другой’’-объекты или представления в психике (первая стадия проективной идентификации по Сандлеру; Sandler, 1987, 1988), так и люди внутри группы осуществляют проекции друг на друга. Эти внутригрупповые проекции используются для защиты от тревоги группы, а не от тревоги ее индивидуальных членов. При этом люди теряют свою индивидуальность и способность действовать независимо. Они становятся всего лишь внутренними объектами единой внутригрупповой психики.

Легко представить себе те «странные» искажения, которые присущи любой испытывающей тревогу группе. Стресс может возникнуть при угрозе потери финансов (отмечу, что именно это было характерно для ситуации, сложившейся на работе у Джорджа). Задача группы сама по себе способна спровоцировать тревогу. Так, уход за слабым и умирающим пациентом вызывает стресс. Изабель Мензис (Isabel Menzies, 1970) описывала, как больничные сестры–сиделки используют очень примитивные (психотические) защитные механизмы, пытаясь справиться с эмоциональным напряжением. Страх в политической группе может возникнуть вследствие растущего успеха оппозиционной политической партии и связанной с этим боязнью поражения на предстоящих выборах.

Бион (1961:146) описывал, как подобные группы усваивали (как часть бессознательных защитных механизмов) одну из трех бессознательных базовых установок: зависимость, разбиение на пары или принцип «борись/беги». Его описания этих групповых стилей весьма сложны, среди них есть и просто невразумительные (а иногда попадаются очень даже поэтичные образы). Однако эти установки все же стоит рассмотреть, чтобы понять весь спектр разнообразных типов групп.

Великолепная, слаженная, центрированная на протагонисте психодраматическая группа должна помнить свою задачу и держаться за нее. Если это условие соблюдается, группа избежит регрессии до функционирования на уровне базового допущения. Вот почему я хотел бы в общих чертах изложить здесь взгляды Биона (см. Bion, 1961; de Board, 1978; Grinberg et al., 1975).

В группе зависимости индивидуум находится в роли «лидера» (или выдвигается на эту роль группой). Выбранный лидер на некоторое время нереалистично идеализируется, и в результате становится всемогущим (в рамках группы) или поддается мании величия. Но группа ожидает от этого человека слишком многого. Он (или она) не может выполнить все грандиозные ожидания, возложенные на лидера группой, и тогда его сбрасывают с пьедестала, а отношения с бывшим лидером наполняются клеветой и наветами. Группа должна найти внутри себя другого лидера, который тоже будет слишком идеализирован…

Необходимо отметить, что выдвигаемые лидеры отзывчивы на роль, которую предлагает им группа, проецирующая власть и ответственность на одного человека. Как пишет Бион, такой лидер является «творением группы» и, стало быть, не может действовать по–настоящему независимо. Сколько политических лидеров может быть отнесено к такого рода «творениям»?

В группе «спаривания» (pairing group) два (или больше) человека собираются вместе, чтобы создать новое решение групповой проблемы и тем самым снизить стресс и тревогу, переживаемые группой. Бион описывал этот процесс на языке отношений между полами: два человека спариваются, чтобы произвести на свет ребенка или «Мессию».

Быть может, в группах на самом деле присутствуют сексуальные фантазии. Однако эту концепцию скорее следует понимать просто: двое людей собрались вместе, чтобы выработать новую идею или план, «который решит все наши проблемы». И вновь эти ожидания оказываются нереалистичными и сказочными. Ни один новый ребенок (или идея), рожденный в подобных условиях, не может вполне соответствовать возложенным на него грандиозным ожиданиям. Дитя или идея, стоит им родиться, наверняка обманут эти ожидания.

И вновь спросим себя, так ли уж мало групп, которые под воздействием угрозы или внешнего давления создавали «комитеты» и «подкомитеты», строившие стратегические планы, которые расценивались группой как панацея от всех ее проблем, внешних и внутренних? В процессе работы «комитета» и в течение некоторого времени после возникновения новой идеи тревога снижалась, но очень скоро идея терпела неудачу и все возвращалось «на круги своя».

Группа «борись или беги» (fight/flight group) справляется со своими тревогами или трудностями, проецируя их наружу на другую группу, которая после этого начинает казаться причиной всех групповых проблем. Группа может забыть свои собственные внутренние проблемы и задачи и тратить энергию, нападая на «причину всех своих бед и главный источник угрозы». Это параноидная группа, которая потеряла чувство реальности в своих отношениях с внешним миром.

Сколько нечистых на руку людей обращались к этому способу, чтобы избежать справедливых волнений, вызванных их очередными махинациями? Сколько стран подвергалось агрессии и было втянуто в войны, чтобы какое–то одно государство могло не думать о своих собственных внутренних проблемах и беспорядках?

Все три типа базовых установок позволяют групповой психике действовать, неким «волшебным», примитивным образом защищаясь против внутренней тревоги. Контакт с реальностью потерян. Настоящая задача группы забыта.

Я полагаю, что психодраматическая группа должна поддерживать свою способность воспринимать реальность, оставаясь тем, что Бион называл «рабочей группой». Ее задачей является работа с нуждами протагониста. Впрочем, время от времени психодраматическая группа способна сползать с уровня «рабочей» группы на уровень «группы базового допущения». Я абсолютно убежден, что не раз участвовал в психодраматической группе, которая бодро двигалась в направлении к хаосу.

Когда происходит этот сдвиг, директор должен (по определению) быть захвачен этим процессом. Он также теряет контакт с первоначальной задачей. Помочь в этой ситуации может лишь резистентность к угрозе потерять свою индивидуальность одного или нескольких членов группы, которые и будут поддерживать связь с внешней реальностью. Они будут хранить задачу группы, помнить, для чего она встречается. Такие индивидуумы могут помочь группе вернуться в «рабочее состояние», что позволит ей вновь приступить к своей задаче и продолжить свое развитие.

Если «выздоровление» не происходит, группа обречена и с неизбежностью подвергнется дезинтеграции, подобно тому, как у пограничной личности после стресса может возникнуть ярко выраженный психоз.

Важно отметить, что некоторые психодраматисты уделяют гораздо больше внимания межличностной динамике группы, чем сделал я, когда привел в этой книге свой отчет о сессии. И это действительно так для тех школ психодрамы, которые уже интегрировали техники Морено с теориями психоанализа.

Морено также признавал существование бессознательных, охватывающих всю группу процессов, которые он называл ко–бессознательными (Moreno в Fox, 1987:63; Monica Zuretti, из личного общения), которые присутствуют даже тогда, когда психодраматические сессии явным образом центрированы на протагонисте.

По моему опыту, когда психодраматист сосредоточивается на групповой динамике (а не на центрированной на протагонисте задаче), велика вероятность того, что члены группы, находясь в ней, могут вести себя совершенно иным образом, чем они, как индивидуальности, обычно ведут себя за пределами терапевтической сессии. Это изменение может затруднить проведение классической психодрамы.

Морено говорил о психодраме как о встрече между равными, хотя меня порой охватывает любопытство, какое равенство с другими чувствовал он. Встретиться с равным себе и поделиться друг с другом эмоциями, болью, своей историей, радостью и смехом — это опыт, быть может, самый целебный. Природа психодрамы, центрированной на протагонисте, позволяет такому опыту состояться. Мощные внутренние объектные отношения не игнорируются, как не изгоняется за рамки психодрамы и влияние повседневной жизни. Однако исследование и терапевтическая работа с помощью «магического» процесса, происходящего на психодраматической сцене, берутся превратить друзей, коллег и других членов группы в значимых «других» из внешнего по отношению к группе мира, из истории и из внутреннего мира каждого человека.

Финальной сценой психодраматической сессии является шеринг, когда все мы возвращаемся в самих себя: «отец» вновь становится Виктором, Джойс теряет свой волшебный психодраматический покров «матери», Тельма «возвращается» в реальную Тельму. Члены группы разговаривают о своих чувствах и мыслях, возникших у них на протяжении сессии, — как из своих ролей (вспомогательных «я»), так и вне их.

Этот процесс облегчает «выход из роли», в котором участники психодрамы сбрасывают бремя (или удовольствие) роли вспомогательного «я», которую они играли всю эту сессию. Некоторые руководители группы предпочитают более ритуализированные процессы: «Я не отец Джорджа. Я Виктор, и мне хорошо быть самим собой в этой группе».

Я же нахожу, что именно шеринг предусматривает более полный и выразительный выход из роли, позволяющий вспомогательным «я» сначала поделиться своими впечатлениями «из роли», а затем, выйдя из нее, сделать то же самое «со своего места». Что же касается терапевтического эффекта, то он может быть весьма значительным, когда члены группы играют роль вспомогательных «я», и даже наблюдают психодраму (и конечно, когда они становятся протагонистами).

После сессии только Джордж остается в драме самим собой. Однако его внутренний мир был исследован, выдвинут на психодраматическую сцену вне его личного психического мира. После окончания сессии испытанные переживания вновь были приняты Джорджем вовнутрь, как воспоминания и понимание своих трудностей, и, вероятно, как значительные перемены в его внутренних объектных отношениях.

Будем надеяться, что в свое время эта сессия поможет ему изменить взаимоотношения с окружающим миром — с Фредом и со своей женой. Но в конце сессии он был, говоря словами Морено, «как пациент в реабилитационной палате после тяжелой операции» (Зерка Морено, из личного общения). Ослабленный, уставший, но получивший облегчение, потому что «операция» прошла успешно.

И Пол, и Джордж знали, что эта вечерняя сессия, с ее катартическим выражением гнева, сама по себе не являлась окончанием работы. Джорджу еще предстояла тяжелая работа с самим собой и в офисе, и дома, направленная на развитие более зрелой части ролевого репертуара.

Тем не менее, сейчас ему было приятно получить поддержку от группы, что та и делала, вместе с ним спускаясь по сырой, пронизываемой ветром улице Лондона к пивной «Герцог Кембриджский», где каждого ждала столь желанная в этот миг пинта доброго пива.

Тремя сессиями позже Джордж пришел в театр и сказал группе, что два дня назад у него произошла ссора с Фредом на работе. К его величайшему удивлению, после этого он не только стал чувствовать себя лучше, но и его отношения с боссом пошли на поправку.

— Это великолепно! — воскликнула Тельма. — Ну а как твои отношения с женой?

— О, в основном по–старому. Но я и не рассчитывал, что могу сразу ожидать каких–либо перемен.

Пол и другие члены группы согласились проводить вместе по нескольку часов каждую неделю в течение нескольких месяцев. Время, отнятое от их насыщенной и порой приносящей наслаждение жизни. Что же они надеялись получить взамен?

Некоторые причины уже были освещены в главе 1. Джойс надеялась, что группа поможет ей побороть депрессию и избавиться от проблем во взаимоотношениях с мужчинами. Дэвид присоединился к группе, чтобы также работать над трудностями межличностного общения. Дебби пришла в группу, чтобы больше узнать о психодраме.

Только проблемы Джорджа были детально описаны в этой книге, вместе с отчетом о его лечении на протяжении одной психодраматической сессии; другие члены группы сообщали об изменениях в своей жизни в течение последующих нескольких месяцев. Они чувствовали себя лучше, а некоторые их трудности заметно уменьшились. Многие эти улучшения были приписаны посещению психодраматических сессий. Сам Джордж чувствовал, что его психодрама помогла ему решить проблемы на работе.

Однако из того, что члены группы сообщали об улучшениях, появившихся в их жизни, вовсе не следует, что именно психодраматическая группа вызывает эти изменения. Хорошо известно, что жизнь каждого человека полна перемен и дрейфует то к хорошему, то к плохому, для чего вовсе не требуется помощь психотерапии.

Верно и то, что люди, которые ищут психотерапевтическую помощь, уже сделали свой первый шаг к изменениям, признав, что что–то в их жизни происходит не совсем так, как нужно. Один лишь процесс признания человеком того, что ему требуется профессиональная помощь, может привести к значительным изменениям в его жизни.

Конечно, важно внимательно выслушать мнение каждого, почему в его жизни произошли изменения. Быть может, он абсолютно верно считает причиной произошедших перемен какую–то определенную деятельность или событие из жизни!

Нападки на психотерапию продолжаются в медицинской и научной литературе уже давно (см., например, Shepherd, 1985; Sutherland, 1991). Такая ситуация будет продолжаться, если психотерапевты не станут внимательнее относиться к терапевтическому процессу и к последствиям своих лечебных методик. Исследования техник и результатов психотерапии очень важны, особенно в эпоху тотального финансового контроля и давления государственного здравоохранения. Теперь, более чем когда–либо, любая отдельная терапевтическая школа может поспорить в эффективности с другими доступными для человека видами лечения (Garfield and Bergin, 1986).

Серьезные эмпирические исследования, однако, все еще ограничиваются динамической психотерапией (см., к примеру, Firth et al., 1986), и психодрама не является исключением. Чтобы психодраматист мог делать для людей все возможное, ему необходимо иметь ясное представление о том, что в его процессе действительно обладает терапевтическим эффектом. Только тогда он сможет улучшить свою клиническую практику. Сложившаяся ситуация вовсе не означает, что в исследованиях нет никакой необходимости, и я бы поддержал любого заинтересованного психодраматиста, рассматривающего для себя возможность приступить к продуманному и подготовленному исследованию.

В этой книге я обсуждал возможные терапевтические факторы с разных точек зрения. Однако я лично делаю допущение, что психодрама полезна, не на основе формальных исследовательских результатов, а из–за позитивного опыта, полученного мною как пациентом и как терапевтом.

И Фрейд, и Морено совершенствовали свои терапевтические техники путем наблюдений в ходе собственной клинической практики и на основе личного опыта. Такую позицию психолог Стюарт Сазерленд считает «непригодной для обороны». Вероятно, он приписал бы мой энтузиазм тому факту, что «я пошел на жертвы, получая свою профессию, и поскольку я сейчас живу приличной жизнью без нее, то, вероятно, склонен оправдывать это тем, что делаю что–то хорошее, даже если это не так» (Sutherland, 1991:120; цитата изменена мною и использована в первом лице).

За неимением официальных исследований по психодраме давайте рассмотрим общий отчет о терапевтических факторах в групповой психотерапии. Ирвин Ялом в своем известном учебнике «Теория и практика групповой психотерапии» (Yalom, 1985) делает обзор терапевтических факторов, свойственных групповой психотерапии.

Я буду использовать его структуру для рассмотрения терапевтических факторов в психодраме. Интересующемуся терапевту, тем не менее, стоит заглянуть в эту книгу, где рассмотрению столь важного предмета уделяется гораздо больше места.

Ялом, опираясь на свою обширную клиническую практику, исследования и литературные обзоры, полагал, что терапевтические факторы в групповой психотерапии могут быть описаны под одиннадцатью «заглавиями»:

Этот список обладает очевидным достоинством: в нем перечислены факторы, свойственные многим терапевтическим группам самого разного типа. Ни один из них нельзя рассматривать как исключительно специфический для психодрамы. Уже доказано, что если терапевт обладает определенными личностными качествами и профессиональным опытом, то терапевтический эффект его работы значительно выше, чем при формальном использовании различных техник.

Давайте подробнее рассмотрим, что происходит в психодраматической группе с точки зрения выделенных Яломом факторов.

Психотерапия — это дорогостоящий и длительный процесс, на который люди соглашаются только тогда, когда действительно испытывают сильные страдания. Часто этому предшествуют многочисленные и долгие самостоятельные попытки справиться с проблемами, когда в ход идет все: сила воли, новые друзья, новый гардероб, новая работа. Джордж, если вы помните, менял работу, безуспешно пытаясь решить свои личные внутренние конфликты.

На первый прием к терапевту пациенты часто приходят в отчаянии, почти потеряв надежду на лучшее будущее. Лечение в группах дает им возможность наблюдать успешные изменения в своих товарищах и вновь вселяет надежду. Вскоре эти пациенты открывают, что они не единственные в своем роде страдальцы, испытывающие затруднения, страхи, желания и переживания.

Процесс психодрамы (особенно это касается исключительно важной третьей стадии, шеринга) способствует появлению надежды и переживанию общности человеческого опыта; фактор, который пациенты считают важным для своего выздоровления.

Они также получают облегчение и поддержку, когда открывают в своем терапевте личность, которая не только обладает определенными навыками, но и оптимистически оценивает возможности своей терапевтической методики. Я сомневаюсь, что описанная в книге сессия помогла бы Джорджу, если бы он заподозрил, что его директор, Пол, испытывает недоверие к психодраме.

По мнению Ялома, этот процесс состоит из двух довольно разных составляющих: дидактического инструктирования и прямого совета.

Первое подразумевает просвещение, как всей группы, так и отдельных ее членов, в отношении всего, что может быть связано с их проблемами и с терапевтическим процессом. Как отмечал Ялом, все мы используем наше знание мира, чтобы справиться с тревогой повседневной жизни. Возможно, что Рой, покинувший группу после трех встреч и заявивший: «Психодрама не для меня; она меня отпугивает», мог бы «выжить» в группе, если бы Пол лучше подготовил его к тому, что следует ожидать от сессий. Это знание дало бы ему когнитивную структуру, которая помогла бы ему лучше преодолеть непривычные и потому вызывающие стресс ситуации в группе.

Через опыт участия в психодраматической группе люди также узнают многое о человеческой природе, законах ее развития и трудностях, с которыми оно сталкивается; это знание помогает им глубже ощутить свою жизнь, увидеть в ней дополнительные смыслы. И здесь когнитивное понимание уменьшает ужас неведомого.

В своих группах я часто (как и Марша Карп) рассказываю об истории и практике психодрамы. Эта информация дается по двум причинам: некоторые участники группы уже работают с клиентами и, быть может, подумывают об использовании определенных техник в своей клинической работе; другие, возможно, захотят учиться психодраме на более глубоком уровне. А самое главное для меня в этом то, что такие разговоры подчеркивают наше принципиальное равенство в происходящей на группе встрече и дают каждому понимание структуры и процесса развития сессии; эта информация помогает контейнировать или снизить тревогу.

Ялом считает прямые советы весьма распространенным явлением на психотерапевтических группах, но:

По моему опыту, это замечание справедливо и для психодрамы. Перед директором стоит задача, особенно во время шеринга, остановить тех, кто высказывает протагонисту советы и ненавязчивые «интерпретации». Однако, как отмечено выше, настоящий шеринг, когда его участники делятся друг с другом чувствами или переживаниями, приносит пользу, укрепляя надежду протагониста и усиливая чувство общности.

Ялом отмечал, что альтруизм — положительное и исцеляющее начало, присущее многим, не только терапевтическим, ситуациям.

Психодрама подчеркивает способность членов группы помочь друг другу из альтруистических побуждений, поддержать, играя роль отвратительного вспомогательного «я», или физически поддержать в момент тяжелых переживаний. Сама природа психодрамы способствует таким отношениям.

Пол, который начал сессию, испытывая поначалу чувство гнева и дискомфорта, почувствовал себя лучше, ощутив в конце сессии, что он смог дать Джорджу и группе некий позитивный опыт.

Еженедельная психодраматическая группа — это интенсивный и мощный опыт, который до какой–то степени напоминает семью. Здесь есть родители, братья и сестры и, конечно, дети. Теории групп–анализа объясняют происходящие феномены в рамках переноса (Foulkes and Anthony, 1957; Foulkes, 1975). Однако даже без формальной интерпретации наблюдаемой динамики группа может предложить отдельному человеку возможность изменения через новый опыт в этой «семье».

Джойс извлекла пользу из теплых и не слишком напряженных отношений с фигурой брата, в то время как Джордж нашел в Джойс менее властную мать, а в Поле и Викторе — более надежную фигуру отца. Эти переживания происходили не только во время более «формальной» части сессии, но и в крайне важной социальной жизни группы до и после психодрамы.

Без социальных навыков мы все беспомощны. Поэтому даже очень хорошо приспособленные к жизни индивидуумы извлекают пользу из групповой работы, совершенствуя свои техники социального взаимодействия.

Концепция репетиции ролей (Goldman and Morrison, 1984) в психодраме добавляет нечто важное к тому, что можно получить в группе, где просто отрабатываются навыки общения. Через регрессивное психодраматическое исследование Джордж смог многое узнать о своем прошлом и понять причину трудностей с отцовскими фигурами. Эта информация (как эмоциональная, так и когнитивная) затем была использована для того, чтобы помочь ему в финальной сцене с Фредом, в которой Джордж «прорепетировал» свое поведение в офисе.

Когда же столкновение произошло в реальности, Джордж повел себя как взрослый человек, и вследствие этого отношение босса к своему молодому подчиненному стало более серьезным.

Ялом отмечал, что все мы склонны имитировать или копировать людей, которые нам нравятся или вызывают наше уважение. Такое поведение далеко не сразу становится неотъемлемой частью нашего внутреннего мира, но позволяет приобрести многие полезные социальные навыки. Быть может, если бы Рой остался в группе еще на некоторое время, он смог бы «имитировать» кого–нибудь из старших участников, хорошо приспособившихся к условиям работы в группе, и в результате почувствовал бы большую уверенность в житейской роли молодого человека.

Под таким заголовком Ялом рассматривает различные решающие факторы терапевтического процесса, причем все они присутствуют в межличностных отношениях. Эти факторы включают в себя коррективный эмоциональный опыт, перенос и значимость отношений. Ялом цитирует Вильяма Джеймса:

Кларксон предложила весьма полезную классификацию типов терапевтических отношений, которые встречаются в психотерапии, состоящую из пяти различных классов: рабочий альянс, отношения переноса/контрпереноса, восстановительные/необходимые для развития отношения, встречи–столкновения «Я — Ты», наконец, то, что она назвала трансперсональными или духовными отношениями.

Все эти классы в том или ином виде встречаются и в психодраме. Они являются частью ее терапевтического могущества. Как я уже говорил, Дж. Л. Морено придавал основное значение «Я-Ты» — отношениям, в то время как Зерка Морено считает особенно полезным использование вспомогательных «я» и обмена ролями, которые (надеюсь, книга это ясно продемонстрировала) аналогичны трансферентным взаимодействиям в аналитической психотерапии.

Члены группы также получают опыт новых отношений, которые могут излечивать раны и заделывать бреши, вызванные потерями, которые мы понесли в детстве. Использование директором дополнительной реальности может дать протагонисту возможность впервые пережить мать, которая на самом деле любит своего сына или отца, не только надежного, но и любящего.

Подобные отношения можно причислить к «коррективному эмоциональному опыту» (Yalom, 1985:25) или «восстановительным/ необходимым для развития» взаимодействиям, описанным Кларксон (Clarkson, 1990:152).

В процессе многообразных переживаний и опыта, связанных с другими людьми, человек познает самого себя и окружающий мир. Появляется возможность для психического и социального роста.

Ялом подчеркивает важность этого фактора, который рассматривается как значимый для получения успешного результата в групповой психотерапии (1985:69). Члены сплоченной группы лучше посещают встречи, из нее уходит гораздо меньше людей. Атмосфера располагает к самораскрытию, риску и конструктивному разрешению назревших в группе конфликтов; эти феномены способствуют успеху групповой терапии (Yalom, 1985:69).

Рост самоуважения, судя по всему, связанный с разрешением личностных проблем, также более характерен для членов сплоченной группы.

По моему опыту, психодраматическим группам обычно свойственна сплоченность. Возможность перемежать глубокую терапевтическую работу с не требующим большого напряжения взаимодействием вроде совместного ужина или посещения пивной, способствуют развитию самой настоящей и часто глубокой дружбы между членами группы. В Холвелл–центре особое значение придается поддержанию атмосферы радушия и гостеприимства, а также хорошей еде. Я всегда наслаждаюсь этой атмосферой и считаю ее успокаивающей и целебной, особенно в минуты душевного дискомфорта.

В этом мой опыт значительно отличается от переживаний, оставшихся от предшествующей работы в психоаналитической группе. Здесь терапевтам каждую неделю приходится интерпретировать тот факт, что члены группы после сессии встречаются в ближайшей пивной за кружкой пива. Все эти рассуждения легко разрушают радость встречи, вызывая разве что чувство вины и враждебности по отношению к терапевту.

Катарсис представляется важным аспектом терапевтического процесса психодрамы и ряда других видов терапии. Однако, как отмечает Ялом, исследования показали, что случаи катарсиса (как наиболее значительные личностные переживания во время групповой встречи) в равной степени отмечались и у членов группы, достигших положительного лечебного эффекта, и у тех, чьи результаты нельзя было назвать удовлетворительными. Катарсис не определяет результатов лечения; он необходим, но сам по себе не является достаточным условием успеха (Yalom, 1985:84).

Я получил личный опыт, участвуя в биоэнергетических группах и группах встреч, которым свойствен высокий уровень свободного проявления эмоций (катарсис). Не думаю, что они оказали особенную помощь мне или моим друзьям, посещавшим их вместе со мной. Более того, я обнаружил, что недостаток когнитивного элемента в работе таких групп действует крайне пугающе.

В одной из подобных групп во время упражнения, касающегося моих детских отношений, я обнаружил, что испытываю сильную ярость и жажду насилия по отношению к моему другу, мужчине, ощущая при этом, что группа подталкивает меня к отреагированию этой жестокости. Моя дружба с этим человеком в течение нескольких недель подвергалась ужасному давлению, что усугублялось полным отсутствием понимания происходящего. И лишь позже, уже во время другой терапии, я смог проследить связь между этим событием и яростью, которую вызывал у меня в детстве мой младший брат.

Я могу считать себя психодраматистом, потому что я наслаждаюсь возможностью метода интегрировать катартическое, когнитивное и бессознательный внутренний мир — и все это в творческой и живой атмосфере психодрамы.

Ялом считает, что эти факторы необходимы в любом терапевтическом процессе. Здесь он вновь обращается к тем же философским корням, что и Морено. Ялом перечисляет эти факторы:

Психодрама, уходящая своими корнями в экзистенциальную философию Мартина Бубера и Морено (Cooper, 1990), поощряет многие из таких установок.

Многие люди (нередко терапевты с психоаналитической подготовкой) задавали мне вопрос, как я могу провести короткую психодраматическую мастерскую и больше никогда не вернуться к этой группе. Они чувствовали, что я должен и дальше заботиться о протагонисте.

Я отвечал, что такое поведение поощряет независимость от меня членов терапевтической группы. В конечном счете, каждый из нас, насколько это возможно, сам должен взять на себя ответственность за свои поступки и свое будущее. Это такая же правда для протагониста, как и для любого человека с улицы. Но это вовсе не значит, что я не забочусь и не беспокоюсь о членах моей группы. Это не так: на самом деле я могу даже предложить им поддержку или дальнейшую помощь. Но настоящее эмоциональное развитие происходит только в результате признания нами собственной независимости от других людей, что и делает нас взрослыми.

И все же следует сказать, что помочь определенным людям в преодолении их эмоциональных проблем можно лишь при развитии в них глубоких отношений с терапевтом и некоторой зависимости от него. Я сомневаюсь, что отец Рольф самостоятельно добился бы большого прогресса, ограничившись короткой серией психодраматических сессий.

Все мы нуждаемся иногда в помощи и поддержке. В психодраме и то, и другое можно получить от членов группы, а за ее пределами — от семьи и друзей. Сложившийся характер подразумевает, что мы одновременно все больше полагаемся на самих себя и расширяем и углубляем отношения, способные поддержать.

Таков аспект экзистенциальной философии в психодраме — философии, у которой, на мой взгляд, нет никаких разногласий с психоаналитическим пониманием человеческой личности.

American Psychiatric Association (1980) Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders (DSMIII), Washington, DC: AMA.

Ancelin Schuzenberger, A. (1985) Vo и loir Guerir, Toulouse: Eres; Paris: La Meridienne.

Ashbach, C. and Schermer, V. L. (1987) Object Relations, the Self, and the Group: A Conceptual Paradigm, London: Routledge & Kegan Paul.

Aveline, M. and Dryden, W. (1988) Group Therapy in Britain, Milton Keynes: Open University Press.

Balint, M. (1968) The Basic Fault, London, Tavistock.

Benkovitz, M. J. (1977) Fredrick Rolfe: Baron Corvo. A Biography, New York: Putnam.

Bertalanfly, L. von (1967) Robots, Men, and Minds: Psychology in the Modem World, New York: George Brazillier.

Bertalanffy, L. von (1968) General Systems Theory, New York: George Brazillier.

Bion, W. R. (1961) Experiences in Groups, London: Tavistock.

Bion, W. R. (1967) Second Thoughts, London: Heinemann.

Bion, W. R. (1970) Attention and Interpretation, London: Tavistock.

Blatner, H. A. (1970) ‘Psychodrama, role–playing, and action methods: theory and practice’, Thetford, Norfolk: private publication.

Blatner, H. A. (1988) Acting‑In: Practical Applications of Psychodramatic Methods, New York: Springer.

Blatner, A. with Blatner, A. (1988) Foundations of Psychodrama: History, Theory, Practice, New York: Springer.

Bowlby, J. (1969) Attachment and Loss, Vol. 1, Attachment, London: Hogarth Press; Penguin, 1971.

Bowlby, J. (1973) Attachment and Loss, Vol. 2, Separation: Anxiety and Anger, London: Hogarth; Penguin, 1975.

Bowlby, J. (1979) The Making and Breaking of Affectional Bonds, London: Tavistock/Routledge.

Bowlby, J. (1980) Attachment and Loss, Vol. 3, Loss: Sadness and Depression, London: Hogarth; Penguin, 1981.

Brown, G. W. and Harris, T. (1978) Social Origins of Depression, London: Tavistock.

Buck, R. (1988) Human Motivation and Emotion, 3rd edition, New York: Wiley.

Bustos, D. (1980) El Test Sociometrico: Fundamentos, Tecnicas у Aplicaciones, Buenos Aires: Editorial Vancu.

Casement, P. (1988) ‘The experience of trauma in the transference’, in J. Sandier (ed.) Projection, Identification, and Projective Identification, London: Kamac.

Changeux, J-P. (1985) Neuronal Man: The Biology of Mind, Oxford: Oxford University Press.

Clarkson, P. (1990) ‘A multiplicity of psychotherapeutic relationships’, British Journal of Psychotherapy 7 (2): 148–63.

Concise Oxford Dictionary (1990) Oxford: Oxford University Press.

Cooper, D. E. (1990) Existentialism, Oxford: Basil Blackwell.

De Board, R. (1978) The Psychoanalysis of Organizations, London: Tavistock.

Dockar‑Drysdale, B. (1973) Consultations in Child Care, London: Longman.

Lairbaim, W. R. (1952) Psychoanalytic Studies of the Personality, London: Routledge & Regan Paul.

Lairbaim, W. R. (1963) ‘Synopsis of an object–relations theory of personality’, International Journal of Psycho—Analysis 44: 224–5.

Firth, J., Shapiro, D. A., and Parry, G. (1986) ‘The impact of research on the practice of psychotherapy’, British Journal of Psychotherapy 2 (3): 169–79.

Forrest, A. D., Affleck, A. W., and Zealley, A. K. (1978) Companion to Psychiatric Studies, Edinburgh, London & New York: Churchill Livingstone.

Foulkes, S. H. (1964) Therapeutic Group Analysis, London: Maresfield Reprints.

Foulkes, S. FL (1975) Group—Analytic Psychotherapy: Methods and Principles, London: Gordon & Breach.

Foulkes, S. H. and Anthony, E. J. (1957) Group Psychotherapy: The Psychoanalytic Approach, Harmondsworth: Penguin.

Fox, J. (ed.) (1987) The Essential Moreno: Writings on Psychodrama, Group Method and Spontaneity by J. L. Moreno MD, New York: Springer.

Freud, A. (1936 and 1966) The Ego and the Mechanisms of Defense, New York: International Universities Press.

Freud, S. (1887 and 1954) ‘A project for a scientific psychology’, The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud, Vol. 1, London: Hogarth Press.

Freud, S. (1901) The Psychopathology of Everyday Life, Harmondsworth: Pelican Books, Pelican Freud Library (P. F.L.) 5.

Freud, S. (1905a) Fragment of’ an Analysis of a Case of Hysteria (‘Dora), P. F.L. 8.

Freud, S. (1905b) Three Essays on the Theory of Sexuality, P. F.L. 7.

Freud, S. (1910) ‘The future prospects of psycho–analytic psychotherapy’, S. E. 11.

Freud, S. (19129 ‘Recommendations to physicians practising psychoanalysis’ S. E. 12.

Freud, S. (1914) ‘On narcissism: an introduction’, P. F.L. 11.

Freud, S. (1915) ‘Instincts and their vicissitudes’, P. F.L. 1.

Freud, S. (1916–17) Introductory Lectures on Psycho—Analysis, P. F.L. 1.

Freud, S. (1921) Group Psychology and the Analysis of the Ego, P. F.L. 12.

Freud, S. (1923) The Ego and the Id, P. F.L. 11.

Freud, S. (1926) Inhibitions, Symptoms and Anxiety, London: Hogarth Press also P. F.L 10.

Freud, S. (1933) New Introductory Lectures on Psycho—Analysis, P. F.L. 2.

Freud, S. (1940) An Outline of Psycho—Analysis, P. F.L. 15.

Freud, S. and Breuer, J. (1895) Studies on Hysteria, P. F.L. 3.

Garfield, S. L. and Bergin, A. E. (1986) Handbook of Psychotherapy and Behaviour Change, 3rd edn, New York: John Wiley and Sons.

Goldman, E. E. and Morrison, D. S. (1984) Psychodrama: Experience and Process, Dubuque, LA: Kendall Hunt.

Goldstein, E. B. (1989) Sensation and Perception, 3rd edition, Belmont, CA: Wadsworth.

Gorell Barnes, G. (1984)’Systems theory and family theory’, in M. Rutter and L. Hersov (eds) Child and Adolescent Psychiatry: Modem Approaches, Oxford & London: Blackwell Scientific Publications.

Greenson, R. R. (1967) The Technique and Practice of Psychoanalysis, London: Hogarth Press.

Gregory, R. (1966) Eye and Brain, 1st edition, London: Weidenfeld & Nicolson.

Grinberg, L., Sor, D. and Tabak de Bianchedi, E. (1975 and 1985) Introduction to the Work of W. R. Bion, London: Maresfield Library.

Gundersori, J. G. and Singer, M. T. (1975) ‘Defining borderline patients: an overview’, The American Journal of Psychiatry 132 (1): 1–9.

Guntrip, H. (1961) Personality Structure and Human Interaction, London: Hogarth Press.

Guntrip, H. (1968) Schizoid Phenomena, Object Relations and the Self, London: Hogarth Press.

Guntrip, H. (1971) Psychoanalytic Theory, Therapy and the Self, London: Hogarth Press.

Hale, A. (1981) Conducting Clinical Sociometric Explorations: A Manual for Psychodramatists and Sociometrists, Roanoake, VA: Royal.

Harris, T., Brown, G. W., and Bifuico, A. (1990) ‘Loss of parent in childhood and adult psychiatric disorder: a tentative overall model’, Development and Psychopathology 2:311–28.

Heimann, P. (1950) ‘On counter–transference’, International Journal of Psycho—Analysis 31: 81–4.

Hinshelwood, R. D. (1987) What Happens in Groups: Psychoanalysis, the Individual and the Community, London: Free Association Books.

Hinshelwood, R. D. (1989) A Dictionary of Kleinian Thought, London: Free Association Books.

Hippias, H., Klerman, G. L., and Matussek, N. (1986) New Results in Depression Research, Berlin: Springer‑Verlag.

Hodes, M. (1990) ‘Overdosing as communication: a cultural perspective’, British Journal of Medical Psychology 63 (4).

Holmes, P. (1983) ‘Dropping out from an adolescent therapeutic group: a study of factors in the patients and their parents which may influence this process’, Journal of Adolescence 6: 333–46.

Holmes, P. (1984) ‘Boundaries and chaos: an outpatient psychodrama group for adolescents’, Journal of Adolescence 7:387–400.

Holmes, P. (1987) ‘Boundaries and chaos’ (revised version), in J. Coleman (ed.) Working with Troubled Adolescents, London: Academic Press.

Holmes, P. (1989a) «The uses of sociodramatic techniques in providing consultation to institutions working with young people’, Journal of the British Psychodrama Association, 4 (2): 29–49; reprinted (1991) in Journal of the British Psychodrama Association, 6(1).

Holmes, P. (1989b) ‘Wheels within wheels: systems within systems: the assessment process’, Children and Society, 3 (3), 237–54.

Holmes, P. (1992) ‘The roots of enactment in psychoanalysis, family therapy, and psychodrama’, in press.

Holmes. P. and Karp. M. (1991) Psychodrama: Inspiration and Technique, London: Tavistock/Routledge.

Isaacs, S. (1948) «The nature and function of phantasy’, International Journal of Psycho—Analysis, 29 (2): 73–97.

James, C. (1980) ‘Transitional phenomena and the matrix in group psychotherapy’, paper presented at the Vllth International Congress on Group Psychotherapy, Copenhagen, 1980.

Blatner, Н. А. (1988) Acting‑In: Practical Applications of Psychodramatic Methods, New York: Springer.

Blatner, A. with Blatner, A. (1988) Foundations of Psychodrama: History, Theory, Practice, New York: Springer.

Fox, J. (ed.) (1987) The Essential Moreno: Writings on Psychodrama, Group Method and Spontaneity by J. L. Moreno MD, New York: Springer.

Goldman, E. E. and Morrison, D. S. (1984) Psychodrama: Experience and Process, Dubuque, IA: Kendall Hunt.

Holmes. P. and Karp, M. (1990) Psychodrama: Inspiration and Technique, London: Tavistock/Routledge.

Leveton, E. (1977) Psychodrama for the Timid Clinician, New York: Springer.

Marineau, R. (1989) Jacob Levy Moreno 1889–1974, London: Tavistock/Routledge.

Moreno, J. L. (1989) ‘Autobiography’, Journal of Group Psychotherapy, Psychodrama and Sociometry, 42 (1 & 2): 1 – 125.

Starr, A. (1977) Psychodrama: Rehearsal for Living, Chicago: Nelson Hall.

Williams, A. (1989) The Passionate Technique: Strategic Psychodrama with Individuals, Families, and Groups, London: Tavistock/Routledge.

Williams, A. (1991) Forbidden Agendas: Strategic Action in Groups, London: Tavistock/Routledge.

Yablonsky, L. (1976) Psychodrama: Resolving Problems Through Role-Playing, New York: Gardener Press.