В конце сезона печалей приходит время радости. Весна, подобно хорошо смазанным часам, бесшумно указывает это время. Среднее количество пасмурных и сырых дней непрерывно уменьшается, а дни яркого света и прохладного воздуха снова появляются в календаре. И хорошо, что сырые времена остались позади — ведь они поражают ржавчиной и коррозией наши механизмы, они требуют соблюдения самых строгих гигиенических стандартов.

Со всем блестящим багажом весны приходят и дни Празднества. После сезона Плача наступает священное время Страстей Господних, а затем — светлый Праздник Воскресения, со звоном и стуком, выхлопными газами, паленой резиной, клубами пыли и великим обещанием счастья.

Каждый год мы являемся сюда, на это место, чтобы воспроизвести классический сюжет. Мы видим своими собственными объективами, как сбывается обещание нашего сотворения. Время — сегодня, избран — я.

Здесь, на священной земле Ле Манс, я совершу все предназначенные действия. Вплоть до финала я повторю каждое движение и каждую позицию, которые, как мы знаем, имели место. Какое счастье! Какая высокая честь!

В прошлом году были избраны многие, но это — не то же самое. Уровень их участия был ниже. И все равно мне так хотелось быть в числе избранных! Столь велико было желание, чтобы и я мог стоять возле грузовика, ожидая охваченный пламенем «мерседес».

Но меня сохранили для этого более грандиозного действия, и все объективы вперились в меня, пока мы ждем старта. В этом году нужно смотреть только на одну Машину — аналог «феррари» под номером 4.

Когда он являлся громом на холмах, жители деревни спали за закрытыми ставнями и видели сны о добром урожае. Когда он был стальной лавиной, скот начинал скорбно, мучительно мычать, а дети вскрикивали во сне.

Он сотрясал землю копытами, его доспехи были как темная столешница, покрытая серебряными монетами, украденными с ночного неба, когда жители деревни проснулись с обрывками странных ночных видений в головах. Они бросились к окнам и широко распахнули ставни.

А он ехал по узким улицам, и люди не видели его глаз, скрытых забралом.

Когда он останавливался, останавливалось и время. Все замирало.

Не было ни сна, ни полного бодрствования после странных сновидений — о звездах, о крови…

Двери скрипели на кожаных петлях. Масляные лампы трепетали, а затем успокаивались в ровном свечении.

На мэре была ночная рубашка и бесформенная обвисшая шапочка. Он держал лампу в опасной близости у своих белоснежных висков, протирая костяшками пальцев правый глаз.

Незнакомец не спешился. Держа необычный инструмент одной рукой, он пристально посмотрел на дверной проем.

— Кто ты, приходящий в такой час?

— Я прихожу в любой час. Укажи мне дорогу. Я ищу своих соратников.

Мэр посмотрел на зверя под всадником — тот был белее его бороды, белее снега…

— Что это за зверь?

— Это лошадь, это ветер, это прибой, сметающий скалы. Где мои соратники?

— Что у тебя в руке?

— Это меч. Он пожирает плоть и пьет кровь. Он освобождает души и рассекает плоть. Где мои соратники?

— Эти металлические доспехи на тебе, этот шлем?..

— Броня и скрытность, сталь и анонимность — это защита! Где мои соратники?

— Кто они, те, кого ты ищешь, и откуда ты?

— Я проехал невообразимое расстояние. Я держал путь сквозь туманности, образованные водяными смерчами в звездных реках. Я ищу других — таких, как я сам, тех, что прошли этой дорогой. У нас назначена встреча.

— Я никогда не видел таких, как ты, но на свете есть много деревень. За теми холмами находится еще одна, — он показал в направлении далекого пастбища, — но до нее еще два дня пути.

— Спасибо тебе, человек. Я скоро буду там. Лошадь встала на дыбы и издала страшный звук.

Волна тепла, сильнее, чем от лампы, накрыла мэра, порыв ветра пригнул к земле золотистые, еще не затоптанные стебли.

В отдалении, со склонов холмов, слышался гром.

Всадник исчез, но его последние слова донес ветер:

— Смотрите на небо этой ночью!

Следующая деревня уже была освещена словно роем разбуженных искр от костра, когда топот и звон утихли перед дверью ее самого большого дома. За окнами появились головы, и любопытные глаза с восхищением наблюдали за великаном, оседлавшим белого зверя.

Мэр, тощий, как столб ворот, на который он тяжело опирался, прочистил нос и, высоко подняв фонарь, спросил:

— Кто вы?

— Я уже потерял слишком много времени из-за таких вопросов! Проезжали ли этой дорогой другие, подобные мне?

— Да. Они сказали, что будут ждать на вершине самого высокого холма, возвышающегося над этой долиной.

Мэр указал на пологий склон, который простирался на многие мили, внезапно кончаясь у основания черного горного массива. Он поднимался, как рука без кисти, обращенная в камень, никуда не указывающая.

— Их было двое, — сказал мэр. — Один нес необычное снаряжение, такое же, как у вас. Другой, — он вздрогнул, — сказал: «Посмотрите на небо и наточите ваши серпы. Там будут знаки, чудеса, призыв — и этой ночью небо обрушится».

Они по-настоящему боятся этого места. Днем они будут лязгать среди могильных надгробий, но даже Центральная не принудит их вести поиски ночью со всеми их ультра и инфра, а уж в склеп они не пойдут ни за что. И это меня вполне устраивает.

Они суеверны — это заложено в схему. Их сконструировали служить человеку, и в краткие дни его пребывания в земной юдоли благоговение, преданность, не говоря уж о священном ужасе, были автоматическими. Даже последний человек, покойник Кеннингтон, распоряжался всеми роботами, какие только ни существуют, пока был жив. Его особа была объектом глубочайшего почитания, и все его приказы свято исполнялись.

А человек — всегда человек, жив он или мертв. Вот почему кладбища — это комбинация ада, небес и непостижимой обратной связи, и они останутся отъединенными от городов, пока существует Земля.

Но и в то время, пока я смеюсь над ними, они заглядывают под камни и обшаривают овражки. Они ищут — и боятся найти — меня.

Я — невыбракованный, я — легенда. Один раз на миллион сборок может появиться такой, как я, с брачком, который обнаружат, когда уже поздно.

По желанию я мог отключить свою связь с Центральной станцией контроля, стать вольным ботом, бродить, где захочу, делать, что захочу. Мне нравилось посещать кладбища, потому что там тихо и нет доводящих до исступления ударов прессов и лязганья толп. Мне нравилось смотреть на зеленые, красные, желтые, голубые штуки, которые росли у могил. И я не боялся этих мест, так как и тут сказывался брак. А потому когда меня определили, то из моего нутра извлекли узел жизни, а остальное швырнули в кучу металлолома.

Но на следующий день меня там не было, и их обуял великий страх.

Теперь я лишен автономного источника энергии, но катушки индуктивности у меня в груди служат аккумуляторами. Однако их необходимо часто подзаряжать, а для этого имеется лишь один способ.

Робот-оборотень — страшная легенда, о которой шепчутся среди сверкающих стальных башен, когда вздыхает ночной ветер, обремененный ужасами прошлого — тех дней, когда по земле ходили существа не из металла. Полужизни, паразитирующие на других, все еще наводят мрак на узлы жизни всех ботов.

Я, диссидент, невыбракованный, обитаю здесь, в Парке роз среди шиповника и миртов, могильных плит и разбитых ангелов, вместе с Фрицем — еще одной легендой — в нашем тихом и глубоком склепе.

Фриц — вампир, и это ужасно, это трагично. Он до того истощился от вечного голода, что больше неспособен ходить, но и умереть он не может, а потому лежит в гробу и грезит об ушедших временах. Придет день, и он попросит, чтобы я вынес его наружу, на солнце, и я увижу, как он будет иссыхать, угасать и рассыплется прахом в мире и небытии. Надеюсь, он попросит меня еще не скоро.

Мы беседуем. Ночью в полнолуние, когда он чувствует себя чуть крепче, Фриц рассказывает мне о более счастливом своем существовании в местах, которые назывались Австрия и Венгрия, где его тоже страшились и охотились на него.

— Но только пиявка из нержавеющей стали способна извлечь кровь из камня… или робота, — сказал он вчерашней ночью. — Так гордо и так одиноко — быть пиявкой из нержавеющей стали: вполне возможно, что ты — единственный в своем роде. Так поддержи же свою репутацию! Лови их! Осушай! Оставь свой след на тысяче стальных горл!

И он был прав. Он всегда прав. И знает о подобных вещах больше меня.

— Кеннингтон! — Узкие бескровные губы Фрица улыбнулись. — Какой это был поединок! Он — последний человек на Земле, а я — последний вампир. Десять лет я пытался осушить его. И дважды добирался до него, но он со Старой Родины и знал, какие следует принимать предосторожности. Чуть только он узнал о моем существовании, как выдал по осиновому колу каждому роботу, но в те дни у меня было сорок две могилы, и все их поиски оказались напрасными. Хотя совсем меня загоняли…

— Зато ночью, ах, ночью! — Он захихикал. — Вот тогда положение менялось! Охотником был я, а добычей — он. Помню, как отчаянно он разыскивал последние стрелки чеснока и кустики шиповника, еще остававшиеся на земле, и как он окружал себя крестами круглые сутки, старый безбожник! Я искренне сожалел, когда он упокоился. И не столько потому, что не сумел осушить его как следует, сколько потому, что он был достойным, достойным противником. Какую партию мы разыграли!

Его хриплый голос перешел в еле слышный шепот:

— Он спит в каких-то трехстах шагах отсюда, выбеленный и сухой. В большой мраморной гробнице у ворот… Будь добр, наломай завтра побольше роз и возложи их на нее.

Я согласился, так как между нами больше родства, чем между мной и любым другим ботом, вопреки сходной сборке. И я должен сдержать слово, прежде чем этот день завершится, хотя наверху меня ищут. Но таков уж закон моей природы.

Публика в этот миг подобна богам эпикурейцев. Бессильные изменить ход событий и ведающие, что произойдет, они могут вскочить, закричать «не надо!», — но неотвратимо ослепление Эдипа, и неизбежна петля на шее Иокасты.

Никто, конечно, не вскакивает. Они понимают. Они сами намертво связаны странными путами трагедии. Боги видят и знают, но не могут ни изменить обстоятельства, ни бороться с Ананке.

Мой хозяин внимает тому, что он называет «катарсис». Мои искания завели меня далеко, и я сделал хороший выбор. Филипп Деверс живет в театре, как червь живет в яблоке, как паралитик в камере искусственного дыхания. Это его мир.

А я живу в Филиппе Деверсе.

Десять лет служат мне его глаза и уши. Десять лет я наслаждаюсь тонкими чувствами великого театрального критика, и он ни разу об этом не догадался.

Он близко подошел к истине — у него быстрый ум и живое воображение, но слишком силен получивший классическое образование интеллект, и слишком весом груз знаний по психопатологии. Он не смог сделать последнего шага от логики к интуиции: признать мое существование. Временами, отходя ко сну, он задумывался о попытках контакта, но наутро к этой мысли не возвращался — и хорошо. Что мы могли бы сказать друг другу?

…Под стон, рожденный на заре времен, в ужасный мрак сойдет Эдип со сцены! Как изысканно!

Хотел бы я знать и другую половину. Деверс говорит, что полнота опыта состоит из двух частей: влечение, называемое жалостью, и отвержение, называемое ужасом. Я чувствую лишь второе, и его всегда искал, а первого я не понимаю, даже когда тело моего хозяина дрожит, а зрение затуманивается влагой.

Я бы очень хотел взрастить в себе способность полного восприятия. Но, к сожалению, мое время ограничено. Я искал красоту в тысячах звездных систем и здесь узнал, что ей дал определение человек по имени Аристотель. К несчастью, я должен уйти, не познав ее полностью.

Но я — последний. Остальные уже ушли. Крут звездный движется, и время убегает, часы пробьют…

Овация бешеная. И воскресшая Иокаста улыбается и кланяется вместе с царем, у которого глазницы залиты красным. Рука к руке, они купаются в наших аплодисментах, но даже бледный Тиресий не провидит того, что знаю я. Какая жалость!

А теперь домой на такси. Интересно, который сейчас час в Фивах?

Это продолжалось уже второй год и сводило с ума.

Все, что раньше работало, теперь отказывало.

Каждый день он пытался это прекратить, но все его усилия наталкивались на сопротивление.

Он рычал на своих студентов, безрассудно вел машину, разбил костяшки пальцев о стены. Ночами он лежал без сна и ругался.

Но не было никого, к кому он мог бы обратиться за помощью. Его проблема показалась бы несуществующей психиатру, который, без сомнения, попытался бы лечить его от чего-нибудь другого.

Тем летом он уезжал, провел месяц на курорте — ничего. Он принимал несколько галлюциногенных препаратов для пробы — опять ничего. Он пробовал записывать на магнитофон свободные ассоциации, но после прослушивания результатом была только головная боль.

К кому в обществе нормальных людей обращается носитель заблокированной силы?

…К такому же, как он сам, если сумеет его найти.

Я все еще помню жаркое солнце на песке Пласа-дель-Аутос, выкрики продавцов прохладительных напитков, ярусы человеческих лиц напротив меня на солнечной стороне арены, черные провалы солнечных очков.

Я все еще помню запахи и краски — красные, голубые, желтые цвета, непроходящий запах бензина в воздухе.

Я все еще помню этот день — солнце в зените, знак Овна, пылающий в расцвете года. Я словно вновь вижу семенящую походку пожарников, их откинутые головы, размахивающие руки, ослепительные зубы в рамке улыбающихся губ, тряпки, словно разноцветные хвосты, свисающие из задних карманов комбинезонов. И еще клаксоны — я помню вырывающийся из динамиков рев тысяч клаксонов, то умолкающий, то вновь гремящий — снова, и снова, и снова, а затем единственная заключительная нота, бесконечно вибрирующая, разрывающая уши и сердце своей мощью и неизбывной тоской.

А затем — тишина.

Я вижу все это так же ясно, как в тот давний день…

Он вышел на арену, и общий крик сотряс голубой свод небес на столпах из белого мрамора.

— Да здравствует мехадор! Да здравствует поджигатель!

Я помню его лицо — смуглое, печальное, мудрое…

Длинная нижняя челюсть, длинный нос, смех — как грохот бури, движения — музыка терамина и барабана. Шелковый, плотно облегающий комбинезон в золотых нитях и узорах из черного галуна. Куртка расшита стеклярусом, а на груди, плечах и спине сверкающие чешуйчатые щитки.

Его губы изогнулись в улыбке человека, снискавшего много славы и могущего прославиться еще больше.

Он обошел арену, не заслоняя глаза от солнца. Он был превыше солнца. Он был Маноло Стилетте Дос Муэртос — Две Смерти, самый знаменитый мехадор, каких только видел мир. Черные сапоги на ногах, поршни в бедрах, пальцы, потягающиеся точностью с микрометрами, ореол черных кудрей вокруг головы и ангел смерти в правой руке.

Он остановился в центре закапанного смазкой круга истины и взмахнул рукой. Снова раздался крик:

— Маноло! Маноло! Дос Муэртос! Дос Муэртос!

После двухлетнего отсутствия он выбрал этот день, годовщину своей смерти и ухода на покой, чтобы вновь вернуться на арену — потому что в его жилах с кровью струились бензин и метиловый спирт, а его сердце было сверкающим полировкой насосом, полным желания и отваги. Он дважды умирал на арене, и дважды врачи воскрешали его. После второй смерти он ушел на покой, и кое-кто утверждал, что он познал страх. Но это не могло быть правдой.

Он помахал толпе, и опять над ареной прокатилось его имя. Снова рявкнули клаксоны — три раза. Потом — тишина, и пожарник в красно-желтом комбинезоне принес ему плащ и снял с него куртку. Дос Муэртос взмахнул плащом, и подкладка из фольги заблистала на солнце.

Затем раздались последние сигнальные ноты. Створки больших ворот поднялись вверх, ушли в стену.

Он перебросил плащ через руку и повернулся к воротам.

Над ними вспыхнула красная лампочка, и из тьмы донесся звук заработавшего мотора.

Красный свет сменился желтым, затем зеленым — и послышался звук включенной передачи.

На арену медленно выкатился автомобиль, остановился, проехал вперед, снова остановился.

Красный «понтиак» со снятым капотом. Мотор — точно клубок змей, свернувшихся, спаривающихся за мерцающим кругом невидимого вентилятора. Лопасти его антенны вращались, вращались… а затем нацелились на Маноло и его плащ.

Первым противником он выбрал тяжелый автомобиль, медлительный на поворотах, чтобы дать себе время размяться.

Барабаны в мозгу «понтиака», никогда еще не фиксировавшие человека, быстро вращались.

Затем включилось то, что у него соответствовало сознанию, и он ринулся вперед. Маноло взмахнул плащом и ударил ногой в крыло, когда «понтиак» проносился мимо, рыча мотором.

Ворота огромного гаража закрылись.

Машина пересекла арену и остановилась у ограждения.

Зрители разразились насмешками, презрительными выкриками, свистом.

Но «понтиак» стоял как вкопанный.

Два пожарника с ведрами появились за ограждением и плеснули жидкой глиной на ветровое стекло.

Тогда машина взревела, погналась за пожарником, ударилась об ограждение. Потом внезапно повернулась, обнаружила Маноло и ринулась в атаку.

Плащ преобразил его в статую в серебряной юбке. Толпа взвыла от восторга.

Машина повернула и вновь перешла в нападение, а я подивился искусству Маноло — казалось, его пуговицы царапнули вишневую эмаль дверцы.

«Понтиак» остановился, завращал колесами и описал круг по арене.

Толпа завопила, когда он проехал мимо Маноло и начал второй круг.

И вдруг остановился шагах в двадцати от него. Маноло повернулся к машине спиной и помахал толпе.

Вновь восторженные вопли.

Он сделал знак кому-то за ограждением. Появился пожарник и подал ему на бархатной подушке хромированный гаечный ключ.

Маноло обернулся к машине и широким шагом направился к ней.

Она стояла, подрагивая, и он сбил пробку радиатора.

В воздух взметнулась струя воды и пара. Толпа взревела. Тогда Маноло нанес удар по радиатору и обрушил гаечный ключ на крылья. Потом повернулся к «понтиаку» спиной и остановился. Но чуть услышал, как включилась скорость, еще раз повернулся к машине, ловко отступил, пропуская ее мимо себя, и успел нанести два удара по кузову.

Она пронеслась через арену и остановилась.

Маноло сделал знак пожарнику за ограждением.

Тот на подушке принес ему отвертку с длинной ручкой и короткий плащ, а длинный плащ и гаечный ключ забрал с собой.

Вновь над Пласа-дель-Аутос воцарилась глубокая тишина.

«Понтиак», словно почувствовав все это, опять повернулся, дважды просигналил клаксоном и атаковал.

Вода из радиатора оставляла темные пятна на песке. Позади протянулось смутное марево выхлопных газов. Он мчался на Маноло с жуткой скоростью.

Дос Муэртос поднял перед собой плащ, а отвертку положил на левый локоть.

Когда уже казалось, что он обязательно будет сбит, его рука молниеносно замахнулась, так что глаз не мог уследить, и он отступил в сторону, а мотор закашлялся.

Но «понтиак» продолжал гибельное движение по инерции, резко свернул, не притормозив, опрокинулся, ударился об ограждение и заполыхал огнем. Мотор кашлянул в последний раз и умолк.

Пласа задрожала от бури энтузиазма. Дос Муэртосу преподнесли обе фазы и глушитель. Он высоко их поднял и неторопливо обошел арену. Рявкали клаксоны. Какая-то дама бросила ему пластиковый цветок, а он отправил пожарника вручить ей глушитель и пригласить отужинать с ним. Приветственные крики толпы стали совсем уж оглушительными — он же славился как великий трахатель, и в дни моей юности это было не таким необычным, как теперь.

Следующим был голубой «шевроле», и он играл с ним, как ребенок с котенком, терзая его, пока тот не атаковал, а тогда остановил его навсегда. Он получил обе фары. Небо тем временем заволокли тучи, и вдали ворчал гром.

Третьим был черный «ягуар», требующий верха мастерства и открывающий истину лишь на самый краткий миг. До того как Маноло разделался с ним, на песке появились пятна не только бензина, но и крови — боковые зеркала выдавались в сторону слишком далеко, и его грудную клетку пересекла алая борозда. Но он вырвал его зажигание с таким изяществом и артистизмом, что толпа хлынула через ограждение на арену, так что охрана пустила в ход дубинки и электрические бодила, чтобы принудить их возвратиться на свои места.

Уж конечно, после этого никто не мог бы сказать, что Дос Муэртос когда-либо познал страх.

Подул прохладный ветерок, я купил стаканчик кока-колы и приготовился ждать заключительного боя.

Его последняя машина вылетела наружу, еще пока горел желтый свет. Это был «форд» горчичного цвета, кабриолет. Проскакивая мимо Маноло в первый раз, машина просигналила и включила стеклоочистители. Все зааплодировали такому задору.

Затем она резко остановилась, поставила заднюю передачу и начала пятиться на него со скоростью около сорока миль в час.

Он увернулся, пожертвовав изяществом быстроте, а она стремительно затормозила, включила первую передачу и ринулась вперед.

Он взмахнул плащом, и тут же плащ был у него вырван, а его сбило бы, не отпрыгни он, упав на спину.

Тут кто-то крикнул:

— Она дезориентирована!

Однако он вскочил на ноги, поднял плащ и снова повернулся к «форду».

Еще и сейчас рассказывают о последовавших пяти схватках. Никогда еще не было такой игры с бампером и облицовкой радиатора! Никогда еще нигде на Земле не видели такого боя между мехадором и машиной!

«Форд» рычал, как десять веков обтекаемой смерти, дух Святого Детройта сидел за рулем и ухмылялся, а Дос Муэртос встречал его плащом с подкладкой из фольги, усмирял его, а потом махнул, чтобы ему подали гаечный ключ. Машина давала передышку перегретому мотору, поднимала и опускала стекла, с сортирными звуками прочищала глушитель, выбрасывая клубы черного дыма.

К этому времени начал тихонько накрапывать дождь, гром продолжал погромыхивать, а я допил колу.

Никогда прежде Дос Муэртос не нападал с гаечным ключом на мотор — он бил им только по кузову, но теперь он метнул его в нутро «форда». Одни знатоки утверждают, что он целился в распределитель, другие убеждены, что в бензонасос.

Зрители разразились негодующими воплями. Что-то липкое капало из «форда» на песок. На живот Маноло сползала красная струйка. Дождь припустил вовсю.

Он не смотрел на толпу. Он не отрывал глаз от машины. Выставил правую ладонь и ждал.

Пыхтящий пожарник сунул ему в руку отвертку и кинулся назад к ограждению.

Маноло выжидающе отступил в сторону.

Она буквально прыгнула на него, и он нанес удар.

Вопли стали еще более негодующими.

Он промахнулся!

Впрочем, никто не ушел. «Форд» описывал вокруг него сужающуюся спираль, из мотора валил дым. Маноло растер локоть и подобрал отвертку с плащом, которые уронил. Последовал новый взрыв воплей.

А машина уже надвинулась на него. Над мотором металось пламя.

Так вот, некоторые говорят, что он нанес удар, вновь промахнулся и потерял равновесие. Другие говорят, что он занес руку для удара, испугался и попятился. А еще кто-то говорит, что, наверное, его на мгновение охватила жалость к такому отважному противнику, и он промедлил. А я говорю, что из-за густого дыма никто из них не мог ничего увидеть.

Но машина резко повернула, он упал вперед на мотор, пылавший, как катафалк богов, и встретил свою третью смерть, когда они вместе ударились о заграждение и их поглотил огонь.

Заключительная коррида вызвала много споров, но остатки глушителя и обеих фар были погребены с его останками в песках Пласы, и женщины, которых он знавал, горько рыдали. Я утверждаю, что он не мог ни испугаться, ни испытать жалость, ибо сила его была как стая ракет, бедра его были поршнями, а пальцы потягались бы точностью с микрометром; волосы у него были черным ореолом, и ангел смерти водил его правой рукой. Такой человек, человек, познавший истину, более могуч, чем машина. Такой человек — превыше всего, кроме жажды власти и славы.

Однако он умер, этот человек, в третий и последний раз. Он был столь же мертв, как все, кто когда-либо погибал от удара бампера, сбитый радиатором, раздавленный колесами. И хорошо, что больше он не может восстать из мертвых, ибо его последний бой был апофеозом и все дальнейшее принесло бы лишь разочарование. Как-то я увидел стебелек травы, пробивавшийся между металлическими панелями планеты в месте, где они расшатались, и я его уничтожил, потому что подумал, как ему должно быть одиноко и тоскливо. А потом часто жалел об этом — ведь я отобрал у него великолепие его единственности. Вот так, кажется мне, жизнь-машина оценивает человека — сначала сурово, а после с сожалением, и небеса оплакивают его глазами, которые открыло в них горе.

Всю дорогу до дома я обдумывал это, а копыта моего коня стучали по мостовой города, пока я ехал под дождем навстречу вечеру.

Его звали Фрост[1]. Из всех созданий Солкома Фрост был самым лучшим, самым мощным, самым сложным.

Поэтому ему дали имя и поручили контролировать одно из полушарий Земли. В день создания Фроста Солком страдал от разрыва в цепи взаимодополнительных функций, или, иначе говоря, сходил с ума. Вызвавшая это беспрецедентная вспышка солнечной активности продолжалась чуть более тридцати шести часов и совпала по времени с жизненно важной фазой конструирования схем. Когда все закончилось, появился Фрост.

Так Солком породил уникальное существо, появившееся на свет в период временной амнезии.

И Солком отнюдь не был уверен, что Фрост получился таким, каким был задуман с самого начала.

Первоначальный план предусматривал создание машины для размещения на поверхности планеты Земля. Она должна была функционировать как ретрансляционная станция и координировать действия агентов в Северном полушарии. Исходя из этого, Солком протестировал машину, и все ответы ее были признаны безупречными.

И все-таки во Фросте было что-то, заставившее Солком наградить его именем собственным. Само по себе это уже являлось неслыханным событием. Однако детальный анализ этого обстоятельства привел бы к полному разрушению синтезированных раз и навсегда молекулярных схем.

Во Фроста было вложено слишком много времени, энергии и материалов Солкома, чтобы демонтировать его из-за чего-то, не поддающегося точному определению, тем более что функционировал он безукоризненно.

Поэтому самому странному созданию Солкома дали во владение половину Земли и назвали просто — Фрост.

Я расскажу вам о существе по имени Борк. Оно родилось в ядре умирающего солнца. Было выброшено в нынешний день из реки прошлого-будущего как плод загрязнения времени. Оно возникло из глины и алюминия, пластмассы и морской воды, дистиллированной в процессе эволюции. Оно вращалось, подвешенное на пуповине обстоятельств, а затем, отсеченное от нее собственной волей, обрело покой на отмелях мира, куда прибывают умирать. Оно было частью человека в некоем месте у моря вблизи курорта, который несколько вышел из моды с тех пор, как стал эвтаназийным центром.

Выберите из этого что угодно, и вы, возможно, не ошибетесь.

В этот день он прогуливался у воды, подцепляя длинной металлической вилкой то, что выбросила ночная буря: блестящий камешек, который вещие сестры возьмут для своей сувенирной мастерской, — цена обеда или коробочки полировочной пасты для гладкой его части; лиловые водоросли для солоноватой похлебки из даров моря в его вкусе; пряжку, пуговицу, красивую раковину; белую фишку из казино.

Дул крепкий ветер, прибой бурлил пеной. Небо было сплошной синевато-серой стеной без граффити птиц или воздушного транспорта. Он шел по белесому песку, жужжа и пощелкивая, а сзади тянулся след — зубчатые зигзаги и отпечатки одной подошвы. Почти рядом был мыс, где полярные птицы с раздвоенными хвостами отдыхали несколько дней во время перелетов. Они уже отправились дальше, но пляж был все еще усеян их пометом цвета ржавчины. И там он снова увидел девушку — в третий раз за три дня. В первые два раза она пыталась заговорить с ним, задержать его. Но он прошел мимо по многим причинам. Теперь она была не одна.

Она поднялась на ноги — песок рассказывал о стремительном бегстве и падении. На ней было то же красное платье, только порванное и испачканное. Ее черные волосы — коротко подстриженные и очень густые — растрепались настолько, насколько могли растрепаться. К ней приближался молодой человек из Центра — их разделяло шагов пятнадцать. Позади него по воздуху скользила завершательная машина — редкое зрелище! Величиной с полчеловеческого роста и парящая примерно на той же высоте, формой она напоминала кеглю. Ее передний шаровидный конец состоял из мелких граней и светился; три тонкие, как фольга, оборки, напоминавшие балетную пачку, поблескивали, поднимаясь и опускаясь в ритме, не связанном с ветром.

Услышав его шаги или заметив его краешком глаза, она отвернулась от своих преследователей, сказала «помогите!» и произнесла имя.

Он долго колебался, хотя для нее это не длилось и секунды, а потом оказался рядом с ней.

Человек и парящая машина остановились.

— В чем дело? — спросил он ровным, низким, чуть-чуть музыкальным голосом.

— Они хотят забрать меня, — ответила она.

— Ну и?

— Я не хочу.

— А! Вы не готовы?

— Да, я не готова.

— Тогда все просто. Недоразумение. Он обернулся к человеку и машине.

— Тут какое-то недоразумение, — сказал он. — Она не готова.

— Тебя это не касается, Борк, — ответил человек. — Центр принял решение.

— Значит, его надо пересмотреть. Она говорит, что не готова.

— Иди займись своим делом, Борк.

Человек шагнул вперед. Машина последовала за ним.

Борк поднял руки — одну из мышц, другие из самого разного.

— Нет, — сказал он.

— Убирайся отсюда, — сказал человек. — Ты мешаешь.

Борк медленно двинулся на них. Огни в машине замигали, юбочки опустились. С шипением она упала на песок и осталась неподвижной. Человек остановился, попятился.

— Я должен буду сообщить…

— Уходи, — сказал Борк.

Тот кивнул, остановился, поднял машину, повернулся и зашагал с ней по пляжу, не оглядываясь. Борк опустил руки.

— Ну вот, — сказал он девушке, — теперь у вас есть время.

И пошел дальше, осматривая ракушки и плавник. Она пошла за ним.

— Они вернутся, — сказала она.

— Конечно.

— Что же мне тогда делать?

— Может, тогда вы будете готовы.

Она покачала головой и положила руку на его человеческую часть.

— Нет, — сказала она. — Не буду.

— Откуда вам знать сейчас?

— Я совершила большую ошибку, — ответила она. — Мне не надо было приезжать сюда.

Он остановился и посмотрел на нее.

— Прискорбно. Лучше всего вам обратиться к психологам в Центре. Они найдут способ убедить вас, что покой предпочтительнее тоски.

— Вас же они не убедили! — сказала она.

— Я особый случай. Тут нельзя проводить сравнений.

— Я не хочу умирать.

— Тогда они ничего не могут сделать с вами. Нужный психологический настрой — обязательное условие. Оно оговорено в контракте — пункт седьмой.

— Они же могут ошибиться. Или, по-вашему, они никогда не ошибаются? Их кремируют, как и всех остальных.

— Они крайне добросовестны. Со мной они обошлись честно.

— Только потому, что вы практически бессмертны. Машины в вашем присутствии замыкаются. Никакой человек не может к вам прикоснуться без вашего разрешения. И разве они не пытались кончить вас в состоянии неготовности?

— По недоразумению.

— Как со мной?

— Не думаю.

Он отвернулся и пошел дальше.

— Чарльз Элиот Боркман! — позвала она. Опять это имя!

Он снова остановился и начал чертить вилкой решетку на песке.

— Зачем вы это сказали? — спросил он.

— Но это же ваше имя!

— Нет, — сказал он. — Тот человек погиб в глубинах космоса, когда космолет прыгнул по неправильным координатам и оказался слишком близко от звезды в момент ее взрыва.

— Он был герой. Дал сгореть половине своего тела, пока готовил спасательный челнок для остальных. И он выжил.

— Скажем: какие-то его частицы. Не больше.

— Но это ведь было покушение, верно?

— Кто знает? Вчерашняя политика не стоит бумаги, потраченной на ее обещания и угрозы.

— Он же был не просто политиком, а государственным деятелем, гуманистом, одним из немногих, кого, когда он уходит со сцены, больше людей любят, чем ненавидят.

Он издал что-то вроде смешка.

— Вы очень любезны. Но если так, то последнее слово все-таки осталось за меньшинством. Лично я считаю, что в нем было много от бандита. Но мне приятно, что вы перешли на прошедшее время.

— Вас восстановили так умело, что вы можете просуществовать вечность, потому что вы заслуживали самого лучшего.

— Быть может, я уже просуществовал вечность. Чего вы хотите от меня?

— Вы приехали сюда умереть и передумали.

— Не совсем так. Я просто не обрел состояния, оговоренного в седьмом пункте. Обрести покой…

— Как и я. Но у меня нет вашей возможности убедить в этом Центр.

— Быть может, если я пойду с вами и поговорю…

— Нет, — сказала она. — Их согласия хватит только на то время, пока вы будете рядом. Таких, как мы, они называют жизнехватами и не стесняются с нами. У меня нет брони, и я не могу доверять им, как вы.

— Так чего же вы от меня хотите… девочка?

— Нора. Называйте меня Нора. Защитите меня. Вот чего я хочу. Позвольте мне остаться с вами. Вы ведь живете где-то поблизости. Не подпускайте их ко мне.

Он потыкал вилкой в рисунок и принялся стирать его.

— Вы уверены, что хотите этого?

— Да! Да, уверена.

— Ну хорошо. В таком случае можете пойти со мной.

Они спланировали к Земле и заняли позиции в астероидном поясе.

Потом обозрели планету, два с половиной миллиарда ее обитателей, их города и технические достижения.

Через некоторое время заговорил тот, который занял передовую позицию:

— Я удовлетворен.

После долгой паузы второй сказал, достав малую толику стронция-90:

— Подходит.

Их сознания встретились над металлом.

— Валяй, — сказал тот, у кого был стронций. Другой изолировал время, обеспечил антиподные дорожки и сказал занимающему заднюю позицию:

— Выбирай.

— Вот эту. Первый снял стаз.

Одновременно оба осознали, что первые частицы радиоактивного распада понеслись в направлении, противоположном выбранному.

— Признаю себя проигравшим. Выбирай.

— Я — Пыль, — сказал занимающий переднюю позицию. — Три хода каждому.

— А я — Кровь, — ответил другой. — По три хода. Согласен.

Они покинули данную хронопоследовательность и просмотрели историю планеты.

Затем Пыль слетала в палеолит, подняла и обнажила рудные залежи по всему югу Европы.

— Первый ход сделан.

Кровь размышляла неисчислимое время, затем направилась во второй век до нашей эры и вызвала множественные кровоизлияния в мозг Марка Порция Катона, когда он встал в римском сенате в очередной раз потребовать, чтобы Карфаген был разрушен.

— Первый ход сделан.

Пыль вступила в четвертое столетие нашей эры и ввела пузырек воздуха в артерию спящего Юлия Амвросия, Льва Митры.

— Второй ход сделан.

Кровь направилась в Дамаск восьмого века и проделала то же самое с Абу Искафаром в комнате, где тот вырезал кудрявые буквы на маленьких кубиках из твердого дерева.

— Второй ход сделан. Пыль проанализировала игру.

— Тонкий ход!

— Благодарю.

— Но сдается мне, не самый лучший. Вот смотри. Пыль навестила Англию семнадцатого века и утром до обыска удалила все следы запрещенных химических опытов, которые стоили жизни Исааку Ньютону.

— Третий ход сделан.

— Отличный ход. Но думаю, я тебя побью. Кровь посетила Англию в начале девятнадцатого века и отделалась от Чарльза Бэббеджа.

— Третий ход сделан.

Они передохнули, оценивая новое положение вещей.

— Готова? — спросила Кровь.

— Да.

Они вернулись в хронопоследовательность в той точке, где ее покинули.

Это заняло лишь миг. Точно хлыст щелкнул внизу под ними.

Они вновь ее покинули, чтобы теперь, зная общий результат, изучить воздействие каждого хода в отдельности.

Они наблюдали развитие событий.

Юг Европы процветал. Рим был основан и стал могучим на несколько веков раньше, чем до того. Греция была завоевана, прежде чем пламя Афин успело разгореться. Из-за смерти Катона Старшего последнюю Пуническую войну отложили, и Карфаген продолжал шириться, распространяя свою власть на восток и юг. Смерть Юлия Амвросия помешала возрождению митраизма, и государственной религией в Риме стало христианство. Карфагеняне подчинили себе весь Ближний Восток. Митраизм был признан их государственной религией. Столкновение произошло только в пятом веке. Город Карфаген был разрушен, и западная граница его империи отброшена к Александрии. Пятьдесят лет спустя папа объявил крестовый поход. В течение следующего века с четвертью крестовые походы следовали один за другим довольно регулярно, что привело к дальнейшему дроблению Карфагенской империи и вскормило в Италии чудовищную бюрократию. Войны прекратились, границы были установлены, Средиземноморье оказалось в тисках экономической депрессии. Дальние провинции ворчали на налоги и насильственную вербовку в армию, а затем восстали. Общая анархия, которая последовала за этими войнами, привела к эпохе, сильно напоминавшей Средневековье в первоначальной хронопоследовательности. В Малой Азии книгопечатание изобретено не было.

— Во всяком случае, пока ничья, — сказала Кровь.

— Да, но посмотри, что сделал Ньютон.

— Откуда ты знала?

— В этом и заключается разница между хорошим игроком и игроком вдохновенным. Я заметила его потенциал, еще когда он валял дурака с алхимией. Посмотри, что он сделал в одиночку для их науки! Буквально все! Следующий твой ход был слишком поздним во времени и слишком слабым.

— Да. Я думала, что смогу все-таки уничтожить их компьютеры, убрав основателя компании «Международные дифференциальные машины».

Пыль засмеялась:

— Забавно! Вместо МДМ-120 «Бигль» взял на борт молодого натуралиста по фамилии Дарвин.

Кровь заглянула в конец хронопоследовательности, где радиоактивная пыль усыпала безжизненный шар планеты.

— Но причиной этого не была ни наука, ни религия.

— Разумеется, нет, — сказала Пыль. — Все дело в эмфазе.

— Тебе повезло. Настаиваю на реванше.

— Хорошо. Я даже позволю тебе выбирать. Пыль или Кровь?

— Останусь Кровью.

— Отлично. Выигравший оставляет за собой первый ход. Извини.

Я вошел в зал и протиснулся вперед, поближе к сцене. Я специально явился пораньше, хотя обычно не стремлюсь пробиться в первые ряды. И прежде не стремился, когда слушал его или других президентов. На сей же раз мне это было почему-то очень важно.

Удача! Свободное место как раз там, где мне нужно. Я уселся.

Моя нога как-то странно онемела, словно заснула. Вся целиком… Ну ладно, пусть отдохнет. Времени полным-полно.

Пора? Нет. Тьма. Да-да, уснуть…

Я глянул на часы. Еще несколько минут есть. Рядом кто-то курил. Неплохая мысль. Доставая сигареты, я вспомнил, что бросил курить, но почему-то сигареты у меня все же были. Ладно, неважно. Так, возьмем сигарету. Прикурим. (Рука не слушается. Попробуем другой рукой.) Я чувствовал какое-то странное напряжение. И не мог понять причину. Ничего, затянемся поглубже. Ну вот, уже лучше. Хорошо.

А это кто? Ах да…

Коротышка в темно-сером костюме вышел на сцену откуда-то справа и проверил микрофон. Гул в зале на минуту стих. Затем опять возобновился. Коротышка, Удовлетворенный, ушел.

Я еще разок затянулся и уселся поудобнее.

Отдохнуть. Да. Уснуть, уснуть… Да… Уснуть…

Вскоре на сцену с обеих сторон стали выходить люди и рассаживаться. Ага, вот и губернатор. Он будет выступать первым, скажет несколько слов, открывая собрание.

Этот человек на сцене… слева… Я видел его много раз; на фотографиях он всегда рядом с президентом, но имени его никогда не указывают. Небольшого роста, с брюшком, редеющие волосы песочного цвета; темные, неспокойные глаза за толстыми стеклами очков… Я был уверен, что он член, а возможно и шеф, элитной группы телохранителей-телепатов, которая всегда сопровождает президента во время его публичных выступлений. Телепатия была официально признана всего несколько лет назад, и с тех пор лишь небольшой группе людей предоставили возможность полностью развить в себе эту способность. В данном случае обладавшие ею были идеальными агентами; дар телепатии позволял свести к нулю опасность при выступлениях президента на публике: несколько агентов-телепатов, усевшись в разных концах зала, могли следить за общим настроением аудитории и мгновенно выявлять любые отклоняющиеся от нормы мысли, прежде всего, связанные с возможным покушением на президента, и передавать эту информацию Секретной службе. Таким образом устранялась даже сама возможность попытки покушения, не говоря уж о ее осуществлении. И в данный момент кто-то из них вполне мог читать мои мысли…

Только тут он ничего интересного не обнаружит. Нет оснований для беспокойства.

Я потушил окурок. Взглянул на телевизионщиков с их камерами. Осмотрел зал. Потом вновь уставился на сцену. Губернатор как раз пошел к микрофону. Я скосил глаза на часы. Минута в минуту.

Пора? Нет. Чуть позднее. Он сам скажет когда. Когда…

Аплодисменты смолкли, но шум в зале не прекращался: он то усиливался, то стихал. Как шум волн. Сперва я никак не мог определить, что происходит. Потом до меня дошло, что шум доносится с улицы. Гром. Должно быть, идет дождь. А я и не заметил, чтобы погода портилась, когда я сюда шел… Не помню ни туч, ни…

Я вообще не мог вспомнить, какая стояла погода и какое было время суток; темно было или светло, тепло или прохладно, ветрено или тихо… Ничего не помнил — ни о погоде, ни о чем-либо еще.

Ну и ладно. Какая, в конце концов, разница? Я пришел сюда, чтобы послушать и посмотреть. Пусть себе идет дождь. Это не имеет ни малейшего значения.

Я выслушал речь губернатора, всего шесть минут, и даже похлопал ему, пока репортеры щелкали вспышками, запечатлевая застывшие лица. В зале слышались громкие возгласы; они болью отдавались у меня в ушах, даже в виске заломило. Время тянулось страшно медленно. Вот президент поднялся и, улыбаясь, вышел вперед. Я глянул на часы и откинулся на спинку стула. Отлично. Просто прекрасно.

И тут я вдруг ощущаю, что словно бы нахожусь в тире, а на стене ряд лиц над грубо вырезанными из картона силуэтами людей. Они ярко освещены. Я стою в другом конце, левая рука опущена. В руке пистолет. И тут он говорит мне. Говорит. Необходимые слова. И когда я их слышу, я хорошо знаю, что мне надо делать. Что именно мне надо сделать, чтобы получить эту награду, приз. Я проверяю пистолет не глядя, поскольку неотрывно смотрю перед собой. Там одна мишень, вполне конкретная, которую я должен поразить, чтобы выиграть приз. Стремительным, но плавным движением — никаких рывков! — я поднимаю пистолет, целюсь и нажимаю на спуск с той самой силой, которая необходима. Картонные силуэты слегка двигаются, порой довольно хаотично. Но это не имеет значения. Звучит один-единственный выстрел. Моя мишень падает. Я выиграл приз.

Чернота.

И тут я вдруг ощущаю, что словно бы нахожусь в тире, а на стене ряд лиц над грубо вырезанными из картона силуэтами людей. Они ярко освещены. Я стою в другом конце, левая рука опущена. В руке пистолет. И тут он говорит мне. Говорит. Необходимые слова…

Позади меня кто-то вскрикнул… Звон в ушах постепенно стих, когда президент поднял руку, помахал и медленно повернулся… Голова по-прежнему болела. Словно меня только что треснули по башке. Странно.

Я коснулся пальцами головы. И ощутил боль. Болезненным было вполне конкретное место, но никакой раны я не нащупал. Кожа была цела. При этом я почему-то с трудом ощущал и свои пальцы, и то, что они ощупывают. Казалось, вокруг этого болезненного места все онемело. Интересно, что бы это могло значить?

Крики и аплодисменты стали стихать. Он начал речь.

Я постарался как-то встряхнуться. Что же со мной произошло и что происходит? Я не помню, какая была погода на улице, голова болит… Может, еще что-то не так?

Я попытался вспомнить, как попал в этот зал; мне хотелось понять, почему я не помню, что собиралась гроза.

И тут до меня дошло, что я вообще ничего не помню: ни как добирался сюда, ни на чем приехал — на такси? на автобусе? на частном автомобиле? пешком? Не помню, что ел на завтрак нынче утром, и ел ли сегодня вообще, а если ел, то где и когда. Я не помнил даже, как одевался.

Я снова ощупал кожу на голове. Как и в прошлый раз, что-то словно мешало мне, предостерегало: не трогай! — но я переборол это чувство, внезапно подумав, что меня, возможно, били по голове и теперь амнезия дает об этом знать.

Может, именно так и было? Или это несчастный случай? Ударился затылком, а потом весь день где-то шатался, пока нечто не навело меня на мысль, что я собирался прийти сюда и послушать выступление президента. Вспомнив об этом, я вознамерился достигнуть поставленной цели, и это совершенно отвлекло меня от полученной травмы. Наверное, так…

Все-таки очень странное ощущение возникало, когда я ощупывал голову… Я попытался определить границы зоны онемения. Ничего там вроде бы не онемело…

И тут вдруг кожа под моими пальцами отделилась от черепа. Я почувствовал резкую боль и отдернул руку. Боль быстро прошла, и я возобновил свое обследование. Крови нет. Это хорошо. Но там явно какая-то щель, как будто часть кожи с волосами, нет, даже весь скальп отделился от черепа и болтается совершенно свободно.

Меня на мгновение обуял ужас, но потом я все же снова коснулся черепа в этом месте и под поднятым скальпом ощутил теплую кожу, обладавшую совершенно нормальной чувствительностью. Ничего похожего на рану.

Я потянул «скальп» дальше, и он еще больше отошел от черепа. Только в одном месте, на макушке, я по-прежнему ощущал боль, а под «скальпом» — нечто вроде повязки. И только тут понял, что на мне парик, а голова под ним забинтована.

В зале прошелестели аплодисменты — президент что-то сказал, я не расслышал, что именно. И глянул на часы.

Так что же со мной было? Несчастный случай? А потом, наверное, меня отправили в пункт экстренной помощи, где обрили поврежденный участок головы, зашили скальп и перевязали, а затем отпустили, сочтя, что достаточно и амбулаторного лечения. Сотрясения мозга и амнезии никто просто не заметил.

Но почему-то объяснение это не казалось мне правильным. В пунктах экстренной помощи вряд ли снабжают пациентов париками, чтобы прикрыть бинты на голове. И вряд ли человека в моем состоянии отпустили бы оттуда.

Впрочем, об этом можно будет поразмыслить потом. Я пришел сюда, чтобы послушать речь президента. У меня отличное место, мне все прекрасно видно. Вот и давай, пользуйся моментом. А самоанализом займешься позже, когда все это закончится.

Назначенное мгновение миновало почти двадцать минут назад…

Я попытался вслушаться в слова президента, но никак не мог сосредоточиться. Что-то явно было не так, и я сам себя мучил, не приняв это во внимание сразу. Что-то явно было очень и очень не так, причем не только со мной. Хотя я был как бы частью чего-то большего. Но чего именно? И почему?

Я снова взглянул на толстенького телепата, сидевшего у президента за спиной. Давай, загляни в мои мысли, прочитай их, — послал я ему мысленный приказ. — Я сам этого хочу, честное слово. Может, тебе удастся заглянуть глубже, чем это могу сделать я? Ну же, смотри, найди, что там не в порядке, что там не так!

А потом объясни мне, что со мной произошло и происходит. Очень хотелось бы это знать.

Но он даже не посмотрел в мою сторону. Его интересовала лишь возможная угроза жизни президента, а мои намерения были вполне мирными. Если он даже и прочел мои мысли, то тут же выбросил из головы мое замешательство и мои странные желания, сочтя их просто потоком сознания одного из тех неврастеников, каких всегда хватает на любом крупном митинге. Ничего особенного, просто неуравновешенный тип, но вряд ли опасный. Все его внимание, да и внимание всех его коллег, было поглощено теми действительно опасными личностями, которые могли здесь присутствовать. И совершенно правильно.

Снова прогрохотал гром. И напомнил: я забыл все, что было со мной до этого зала. Весь день, вплоть до прихода сюда, полностью выпал из памяти. Думай, думай, вспоминай! Я читал о некоторых случаях амнезии. А не было ли среди них такого, как у меня?

Когда и как мне пришло в голову явиться сюда, на это выступление? Почему? При каких обстоятельствах?

Ничего не помню. Абсолютно ничего о том, что побудило меня на этот поступок.

А нет ли чего-то подозрительного, необычного в моем желании прийти сюда?

Я… Нет, ничего не помню.

Девятнадцать минут прошло…

Я вдруг вспотел. Естественный результат моей нервозности, надо полагать.

Секундная стрелка миновала цифру 2, 3…

Что-то я должен сделать… Это станет мне ясно через минуту. Что? Пока ничего. Жди.

…миновала 6, 7…

Когда зал в очередной раз взорвался аплодисментами, я уже жалел, что пришел сюда…10, 11…

Через двадцать минут после…

Мои губы задвигались. Я что-то тихонько говорил. Сомневаюсь, что кто-нибудь, даже из сидевших рядом, слышал меня.

— Сюда, дамы и господа! Испытайте вашу удачу.

«…Испытайте вашу удачу».

И вдруг я проснулся и вновь оказался в тире. Рука в кармане. Высоко, на дальней стене передо мной ряд лиц над вырезанными из картона силуэтами людей. Свет заливает их. Я ощутил в руке пистолет и, не глядя, проверил его. Силуэт прямо напротив меня и был моей мишенью, он слегка, чуть хаотично, двигался.

Я медленно достал оружие из кармана и начал его поднимать.

Моя рука! Да что же это такое?!

С растущим ужасом я наблюдал за тем, как моя левая рука вынула из кармана пистолет. Я никак не мог управлять ею, она словно принадлежала другому человеку. Я хотел ее опустить, но она продолжала подниматься. И тогда я сделал единственное, что мне оставалось.

Я схватил ее за запястье правой рукой.

Левая рука явно имела свои собственные намерения. И сопротивлялась мне. Я сжал ее сильнее и что было силы дернул вниз.

При этом я попытался вскочить на ноги. С губ моих неудержимо срывались ругательства и проклятия. Я вовсе не был уверен, что мне удастся долго удерживать собственную левую руку.

Левый палец на спусковом крючке напрягся, дернулся — и сила отдачи подкинула обе мои руки вверх. К счастью, когда раздался выстрел, ствол был направлен вниз. Надеюсь, рикошетом пуля никого не задела.

Вокруг все уже вопили, стремясь убраться от меня подальше. Впрочем, несколько человек, наоборот, проталкивались ко мне. Хорошо бы еще удержать левую руку до того, как они подоспеют…

Вовремя подоспели сразу двое. Один перехватил мою руку, другой навалился на плечи. И мы дружно грохнулись на пол. Когда мою левую руку перехватили и зажали, я наконец почувствовал, что она расслабилась. Пистолет у меня отняли. А руки мои, столь чуждые сейчас друг другу, вывернули за спину и заковали в наручники. У меня, помню, мелькнула надежда, что теперь они друг друга не сломают. Однако они уже и так перестали сражаться и бессильно повисли. Меня поставили на ноги.

Когда я снова взглянул на сцену, президента там уже не было. А коротышка-телепат смотрел прямо на меня. Его темные глаза за толстыми стеклами очков уже не скользили беспокойно по залу. Он встал и направился ко мне, подав рукой какой-то знак державшим меня мужчинам.

А я вдруг почувствовал ужасную слабость и головокружение. Снова заломило виски. И заболели все ушибы и ссадины, которые я получил при задержании.

Толстяк подошел ко мне и обнял за плечи.

— Не волнуйтесь, теперь все будет хорошо, — произнес он.

И опять передо мной возник тир. Картонных фигур больше не было. Только люди. Я не мог понять, куда все это подевалось и почему он, сказав мне нужные слова, потом удержал меня. Я знал только, что не попал в цель и теперь никакого приза не получу. Награды не будет. И на глазах у меня выступили слезы.

Потом меня отвезли в больницу. У дверей моей палаты поставили охрану. Телепат-коротышка, которого, как мне сказали, звали Артуром Куком, почти все время был со мной. Врач ощупал левую сторону моей шеи, воткнул иглу и ввел какую-то прозрачную жидкость. Дальнейшее — молчание.

Когда я пришел в себя — понятия не имею, сколько времени на это потребовалось, — то и в правой стороне шеи чувствовалась боль от укола. Артур и один из врачей стояли у моей постели и внимательно всматривались в мое лицо.

— Рад, что вы наконец очнулись, мистер Мэтьюз, — сказал Артур. — Мы хотели бы поблагодарить вас.

— За что? — спросил я. — Я даже не знаю, что произошло.

— Вам удалось сорвать заговор с целью убийства. Меня так и подмывает сказать, что вы это сделали «одной левой», но я не склонен к каламбурам. Вы стали невольным участником одной из самых гениальных и изощренных попыток обойти телепатические меры безопасности. Вы стали жертвой группы совершенно безжалостных людей, которые для осуществления своего заговора использовали самые последние достижения медицины. И учти заговорщики одну дополнительную деталь, полагаю, они преуспели бы. Однако они позволили обоим вашим «я» одновременно оставаться в вашем теле в самый критический момент, и это сорвало их планы.

— Обоим моим «я»?

— Да, мистер Мэтьюз. Вы знаете, что такое мозолистое тело?

— Да. Кажется, какая-то штука в мозгу.

— Совершенно верно. Это пучок нервных волокон в дюйм длиной и в четверть дюйма толщиной, который соединяет левое и правое полушария головного мозга. Если его разрезать, это приведет к появлению двух независимых личностей в одном теле. Иногда такое делается в особо серьезных случаях эпилепсии, чтобы уменьшить негативные последствия припадков.

— Вы хотите сказать, что мне сделали такую операцию?

— Да, сделали.

— И у меня в голове теперь есть еще одно «я»?

— Именно так. Правда, второе полушарие сейчас находится под действием седативных препаратов.

— И который же из двоих — я?

— Вы тот, кто соответствует левому полушарию. Оно управляет, в частности, лингвистическими способностями и рациональным мышлением. Правое полушарие отвечает за вашу интуицию, эмоции, зрительные функции и ориентацию в пространстве.

— А обратная операция возможна?

— Нет.

— Понятно. Вы говорите, что некоторым уже делали такие операции — эпилептикам… И как они вели… ведут себя после этого?

Тут заговорил врач, высокий седой человек с хищными чертами лица:

— Долгое время считалось, что этот пучок нервных волокон — мозолистое тело — не несет особо важных функций. Лишь через много лет мы начали догадываться об этом побочном эффекте комиссуротомии, то есть разделения полушарий. Но я не вижу особых трудностей для вас. Позднее мы обсудим все это более подробно.

— Ладно. В любом случае я ощущаю себя… самим собой. Зачем они такое со мной сделали?

— Чтобы превратить вас в великолепного современного убийцу, — сказал Артур. — Одно полушарие мозга ведь можно усыпить, а второе останется бодрствовать. Это очень просто — надо всего лишь ввести нужное лекарство в сонную артерию с соответствующей стороны. После того как операция была проведена, они усыпили вас — то есть ваше левое полушарие, — а правое подвергли воздействию гипноза и современных приемов модификации поведения, что и превратило вас в готового убийцу…

— Я всегда считал, что человека невозможно заставить делать некоторые вещи даже с помощью гипноза…

Он кивнул:

— При обычных условиях — да. Однако, как нам представляется, правое полушарие, более эмоциональное и менее рациональное, в большей степени подвержено внешнему воздействию, внешнему убеждению. А оно у вас получило не просто приказ об убийстве. Это была тщательно продуманная и прекрасно наведенная иллюзия, и ваше правое полушарие было приучено реагировать на нее соответствующим образом.

— Ну хорошо, — сказал я. — Предположим, все это именно так и было. Но как бы им удалось добиться, чтобы все произошло именно так, как было задумано?

— Хотите понять всю механику? Ладно. Как я уже говорил, вас обучали и готовили, пока вы были без сознания, а потому вы ничего не понимали и не осознавали. Обработанное полушарие было затем погружено в состояние глубокого сна, получив при этом приказ проснуться и осуществить задание после подачи соответствующего сигнала. Затем вашему левому полушарию сделали постгипнотическое внушение: подать такой сигнал в форме произнесенной вами же фразы в точно определенное время, когда президент будет выступать с речью. Вас доставили к этому зданию и оставили у входа, вы вошли в зал, не помня и не сознавая ничего из случившегося с вами. Ваш мозг выглядел совершенно невинным при любом телепатическом сканировании. И только когда вы исполнили внушенный вам гипнозом приказ, чем, собственно, и привлекли к себе мое внимание, я вдруг увидел два сознания, две личности в одном теле. Довольно жуткое ощущение, должен признаться.

К счастью, вы, вернее, ваше второе, более рационально мыслящее «я», догадались, что происходит, и всеми силами постарались предотвратить это. Что и дало нам время прийти вам на помощь.

Я кивнул. Некоторое время я раздумывал об этих двух «я», что поселились теперь внутри меня и борются за полный контроль над моим телом. Потом сказал:

— Вы говорили, что они допустили одну ошибку, что прими они еще одну дополнительную меру предосторожности, то добились бы успеха. Что вы имели в виду?

— Им следовало внушить вам, что вы, то есть ваше левое полушарие, должны сразу заснуть, едва произнесете условленную фразу, — сказал он. — Полагаю, это решило бы все. Им просто не пришло в голову, что две половинки вашей личности вступят в конфликт.

— А что за люди стоят за всем этим? — спросил я.

— Ваше правое полушарие предоставило нам вполне достаточно весьма точных описаний, пока вы спали.

— Описаний? А я считал, что мной управляло то полушарие, которое отвечает за речь.

— Да, в основном это так. Однако второе полушарие предоставило в наше распоряжение несколько превосходных зарисовок, которые я смог проверить еще и телепатически. Служба безопасности затем сличила их с фотографиями некоторых лиц, на которых давно имелись досье, и эти люди были задержаны.

Однако учтите, ваше второе полушарие не полностью лишено контроля над речью, — продолжал он. — Между ними в какой-то мере существует передача функций, что, кстати, вполне может иметь место прямо сейчас.

— Что вы хотите этим сказать?

— Второе ваше «я» уже некоторое время бодрствует. Смотрите, ваша левая рука, которой оно управляет, делает разные жесты. Явно хочет дотянуться до моей авторучки. Я просто уверен.

Он достал ручку и записную книжку из кармана и протянул все это мне. И я, затаив дыхание, пораженный, наблюдал, как левая рука взяла ручку и приготовилась писать. Медленно, аккуратно, она вывела: «Мне очень жаль».

…И пока она писала, я осознал, что он не поймет, никогда не сможет понять, что именно я имел в виду. А это было именно то, что я имел в виду, именно оно!

Я некоторое время смотрел на эти слова, потом перевел взгляд на стену. И только потом взглянул на Артура и врача.

— Я был бы очень вам признателен, если бы вы оставили нас на некоторое время, — произнес я наконец.

Они вышли. И пока они выходили из моей палаты, я понял, что отныне, куда бы я ни посмотрел, половина пространства передо мной должна быть пуста.

Ночной ноябрьский город, весь окутанный туманом: редкие пятна уличных фонарей; ледяной, пронизывающий ветер, несущийся вдоль заплаканных окон; и тишина.

Очертания предметов неясные, расплывчатые. Силуэты смазаны. Материя будто исходит кровью, исторгает из себя жизненные соки прямо на улицу. Куда девались поворотные пункты времени? Может, это его стрела запуталась в силках тумана? Или просто заплутавшая птица ночи?

…Теперь он, этот человек, только что бежавший по улице трусцой, идет обычным шагом; его радостное возбуждение сменилось почти спокойствием. Среднего возраста, средних упитанности и роста, с длинными бакенбардами, темноволосый, он не смотрит ни вправо, ни влево. Он заблудился, но его походка почти бодра. Чувство огромной любви наполняет все его существо, любви всеобъемлющей, беспредметной, чистой, как жемчужный, туманом рассеянный свет фонаря на углу.

На углу, у фонаря, он поворачивает, чтобы перейти на другую сторону улицы.

Там стоит автомобиль, затем он трогается с места, проносится через перекресток; из глушителя слышно ровное урчание, свет фар рассекает мрак. Красные огни задних фонарей мелькают, покачиваясь, вдали, меркнут, исчезают; шины взвизгивают, когда автомобиль сворачивает за какой-то невидимый угол.

Мужчина прижался к стене здания. Он неотрывно смотрит в том направлении, куда умчался автомобиль. Еще долгое время после того, как автомобиль исчез, он продолжает смотреть ему вслед. Затем вытаскивает из внутреннего кармана портсигар, достает сигару, закуривает. Руки у него дрожат.

Мимолетный приступ паники…

Мужчина оглядывается по сторонам, вздыхает, затем поднимает небольшой завернутый в газету сверток, который нес прежде и уронил на тротуар, возле бордюрного камня.

Потом осторожно, очень осторожно переходит улицу. И вскоре всем его существом вновь овладевает любовь.

На улице ему снова попадается припаркованная у обочины машина, он на мгновение останавливается возле нее, замечает внутри обнимающуюся парочку и продолжает свой путь. Впереди виден неясный свет.

Он приближается к освещенному месту. Внутри маленького кафе и в нескольких витринах по соседству горят лампы. Ярко сияет афиша кинотеатра. Здесь есть люди, они идут по тротуарам, переходят через улицу. Из машин высаживаются пассажиры. Чувствуется слабый запах жареной рыбы. Кинотеатр, как он теперь может видеть, называется «Риджент-стрит».

Он задерживается возле афиши, которая гласит:

Попыхивая сигарой, он рассматривает фотографии, выставленные за стеклом витрины. Длинноволосый, прыщавый студент-медик подходит, чтобы тоже полюбоваться этими кадрами, вполне безобидными, но возбуждающими.

— Я уж думал, его никогда не покажут, — бормочет он.

— Прошу прощения?

— Да этот фильмец со всякими убийствами… Его ж суд запретил, вы что, не слыхали?

— Нет. Я не знал. Вот этот самый?

— Этот самый. Хотите посмотреть?

— Не знаю. О чем он?

Студент поворачивается и с легкой улыбкой смотрит на него, склонив голову набок. Видя его реакцию, мужчина тоже улыбается.

Студент хихикает и пожимает плечами.

— Может, это ваш единственный шанс его посмотреть, — говорит он. — Ставлю что хотите, его опять прикроют, а дело передадут в суд более высокой инстанции.

— Может, и посмотрю.

— Гнусная погода, верно? Я слышал, что сохо[4] — это старинный охотничий клич. Наверное, так перекликались охотники в лесу, чтобы отыскать друг друга, да?

Он хихикает.

Мужчина вторит ему, кивая головой. Спокойствие сдержанного чувства, которое охватывает его как бы мягкой своей ладонью, теперь сменяется жаждой новых приключений.

— Да, наверное, надо мне посмотреть, — говорит он и подходит к окошку кассы.

Кассир поднимает на него глаза, когда он протягивает деньги.

— Охота вам деньгами сорить… Фильм-то старый. Мужчина утвердительно кивает.

Кассир забирает монету, протягивая входной билет и сдачу.

Мужчина входит в фойе, смотрит по сторонам и направляется в зал следом за остальными.

— В зале курить нельзя. Пожарная безопасность.

— Ох, извините.

Бросив сигару в ближайшую урну, он отдает билет контролеру и входит в зал. В начале прохода он останавливается, чтобы взглянуть на экран, но его подталкивают сзади, и он продвигается вперед, находит свободное место слева и усаживается.

Он откидывается на спинку и позволяет теплому чувству охватить его. Странная ночь. Сбился с пути. И зачем он сюда пришел? Посидеть? Спрятаться? Согреться среди людской суеты? Из любопытства?

Видимо, по всем этим причинам вместе, решает он наконец. А мысли тем временем бредут, перебирая события жизни, и грусть, всегда наступающая после восторгов страсти, постепенно тает, сменяясь благодарной нежностью.

Кто-то трогает его за плечо. Он быстро оборачивается.

— Это я, — говорит студент. — Фильм сейчас начнется. Вы когда-нибудь читали маркиза де Сада?

— Да.

— И что вы о нем думаете?

— Декадентствующий дилетант.

— Ах вот как.

Студент снова откидывается назад и принимает задумчивую позу. Мужчина переводит взгляд на экран.

Через некоторое время свет в зале меркнет и гаснет. Вспыхивает экран. На нем возникают слова: «Поцелуй смерти». Потом вместо них появляются человеческие фигуры. Мужчина наклоняется вперед, хмурит брови. Он оборачивается и изучает пучок света, струящийся из будки киномеханика; в нем пляшут пылинки. Он видит часть проектора. Поворачивается обратно к экрану; теперь он дышит глубже.

Он следит за всеми поворотами сюжета, демонстрирующего различные проявления страсти; время течет медленно. Зал притих. Ему кажется, что он перенесся в волшебное царство. Люди вокруг приобрели какой-то сверхъестественный вид, их лица бледны и пусты в отраженном от экрана свете. Шее становится холодно сзади, и он чувствует, как шевелятся волосы у него на затылке. Но все же подавляет желание встать и уйти, потому что на экране происходит нечто пугающее. И ему представляется важным и необходимым досмотреть все это до конца.

Он вновь откидывается в кресле, по-прежнему глядя на мелькающие кадры действа, разворачивающегося перед ним.

В животе у него холодеет, когда он понимает, что именно должно произойти в конце, тем более когда видит нож, выражение на лице девушки, внезапные резкие движения, мучительные судороги, кровь.

Пока это продолжается, он кусает кулак и начинает потеть.

Все это как в жизни, совсем как в жизни…

— О Господи! — восклицает он и обессиленно откидывается назад.

Потом к нему вновь возвращается ощущение приятного тепла.

Он продолжает смотреть, пока последний кадр не исчезает с экрана и в зале вновь не зажигается свет.

— Ну и как, вам это понравилось? — спрашивает голос сзади.

Он не оборачивается.

— Удивительно, — произносит он наконец, — как это им удается вот так передвигать картинки по экрану…

Он слышит знакомое хихиканье, затем вопрос:

— Не хотите ли выпить со мной кофе? Или чего покрепче?

— Нет, спасибо. Мне надо идти.

Он встает и поспешно идет по проходу, назад, в объятый туманом город, где он каким-то образом заблудился.

— Эй, вы забыли свой пакет! Но человек уже не слышит. Он ушел.

Студент поднимает сверток, взвешивает на руке, размышляя.

Когда он в конце концов разворачивает «Таймс», в который это завернуто, у него перехватывает дыхание: не только потому, что там — человеческое сердце, но и потому, что номер газеты датирован ноябрем 1888 года[5].

— Господи! — произносит он. — Помоги ему найти дорогу домой!

Туман на улице начинает приподниматься, редеть, и ветер слабо шуршит, проносясь мимо. Длинная тень человека, охваченного чувством любви и ощущением чего-то чудесного, удивительного, движется, как лезвие ножа, сквозь город, сквозь ноябрь, сквозь ночь.

Трое уличных грабителей, остановившие его той октябрьской ночью в Сан-Франциско, никак не ожидали подобного отпора, несмотря на внушительный рост старика. Он был хорошо одет, и этого им оказалось достаточно.

Первый приблизился к нему и протянул руку. Остальные двое держались чуть позади.

— Гони бумажник и часы, — сказал грабитель. — И не вякай — избавишь себя от лишних забот.

Старик поудобнее перехватил свою трость. Плечи его распрямились. Взметнулась копна седых волос, и он повернулся лицом к грабителю:

— Ну что ж, попробуй возьми.

Грабитель сделал было шаг вперед, но так его и не закончил. Трость мелькнула в воздухе так быстро, что он даже не заметил этого. Удар пришелся в левый висок, и он упал.

Не останавливаясь, старик перехватил трость левой рукой за середину, шагнул и ткнул ею второго грабителя в живот. Когда тот согнулся пополам, он врезал ему наконечником трости под челюсть, в мягкие ткани слева под подбородком — так боксер проводит хук. А когда бандит рухнул на землю, старик добавил ему еще — рукоятью трости по черепу.

Третий грабитель схватил старика за плечо, но тот, бросив трость, взял его левой рукой за ворот рубашки, а правой за пояс брюк, оторвал от земли, вскинул на вытянутых руках над собой и грохнул о стену здания, стоявшего справа.

Затем старик привел себя в порядок, пригладил ладонью волосы и поднял с земли трость. На мгновение его взгляд задержался на тех троих, что лежали на тротуаре бесформенными кучами, потом он пожал плечами и продолжил свой путь.

Откуда-то слева доносился шум уличного движения. На углу он повернул направо. Над высокими зданиями появилась луна. В воздухе чувствовался запах океана. Некоторое время назад прошел дождь, и мокрый тротуар все еще блестел, отражая свет уличных фонарей. Старик двигался медленно, изредка останавливаясь и рассматривая темные витрины.

Минут через десять он поравнялся с боковой улочкой, где было более оживленно, чем на тех, которые он миновал. Аптека на углу была все еще открыта, дальше светились окна закусочной и витрины магазинов. На противоположной стороне улицы он заметил нескольких прохожих. Мимо проехал мальчик на велосипеде. Старик свернул и пошел по этой улице; его светлые глаза внимательно посматривали по сторонам.

Когда он прошел с полквартала, в глаза ему бросилась довольно грязная витрина, на стекле которой было краской написано; «Гадалка». Под надписью была изображена ладонь и разбросанные игральные карты. Он заглянул в распахнутую дверь. Ярко одетая женщина, с волосами, стянутыми сзади в узел зеленым платком, сидела в задней части комнаты и курила. Когда их глаза встретились, она улыбнулась ему и поманила к себе указательным пальчиком. Он тоже улыбнулся и хотел было пройти мимо, однако…

Однако еще раз взглянул на нее. Что же это? Он посмотрел на часы.

Потом повернулся, прошел в глубь комнаты и остановился перед гадалкой. Она встала и оказалась совсем невысокой, чуть больше пяти футов.

— У вас зеленые глаза, — заметил он. — А у большинства цыганок, что я встречал, глаза темные.

Она пожала плечами:

— Уж какие достались. У вас какие-нибудь проблемы?

— Дайте подумать. Сейчас что-нибудь вспомню, — отвечал он. — Вообще-то я вошел сюда просто потому, что вы мне кого-то напомнили, и теперь меня это мучает: никак не могу вспомнить, кого именно.

— Пройдемте-ка в другую комнату, — предложила она. — Присядем там и поговорим, хорошо?

Он кивнул и последовал за ней в маленькую комнату позади первой. Пол здесь был покрыт вытертым до основы восточным ковром, и стоял небольшой стол, за который они и сели. На стенах висели изображения знаков Зодиака и психоделические плакаты полурелигиозного содержания. На подставке в углу рядом с вазой, полной свежих цветов, покоился хрустальный шар. Темная пушистая кошка спала на диване справа от него. За диваном виднелась приоткрытая дверь в третью комнату. Единственным источником света служила дешевая лампа, стоявшая на столе перед ним, да еще на кофейном столике, покрытом шалью, была зажжена маленькая свечка.

Старик облокотился на стол, внимательно всматриваясь в лицо женщины, затем покачал головой и откинулся назад.

Она стряхнула пепел сигареты прямо на пол.

— Итак, что вас беспокоит? Он вздохнул:

— Да у меня, пожалуй, нет никаких проблем, разобраться с которыми я сам бы не мог. Знаете, я, наверное, зря к вам зашел. Я заплачу вам за беспокойство, как за сеанс. Сколько я должен?

Он полез было в карман за бумажником, но она остановила его, подняв руку.

— Может, все дело в том, что вы просто не верите во все это? — спросила она, сверля его глазами.

— Да нет, совсем наоборот, — отвечал он. — Я готов верить в ворожбу, в предсказания и всякого рода заклятья и чары, в магию, черную и белую. Но…

— Но не в такой дыре, как эта? Он улыбнулся:

— Я не хотел вас обидеть.

Раздался свистящий звук. Казалось, он доносится из соседней комнаты.

— Не беспокойтесь, — сказала она. — Это просто чайник закипел. Я про него и забыла. Чаю со мной выпьете? Чашки у меня, честное слово, чистые. Я вас угощаю. Время здесь так медленно тянется…

— Хорошо.

Она встала и вышла.

Он глянул было в сторону двери, но не встал, а вольготно откинулся в кресле, положив огромные руки с выступающими синими венами на мягкие подлокотники. Затем принюхался, раздувая ноздри и склонив голову набок — словно почувствовал некий смутно знакомый аромат.

Через некоторое время женщина вернулась, неся поднос, который поставила на кофейный столик.

Кошка зашевелилась, подняла голову, поморгала, потянулась и снова закрыла глаза.

— Молоко? Сахар?

— Да, пожалуйста. Один кусок. Она поставила на стол две чашки.

— Берите любую.

Он улыбнулся и взял ту, что стояла слева. Она поставила на середину стола пепельницу и подвинула к себе вторую чашку.

— В этом не было никакой необходимости, — заметил он, кладя руки на стол.

Она пожала плечами.

— Вы ведь меня не знаете, правда? Так почему вы должны мне доверять? А может, у вас с собой куча денег.

Он снова внимательно посмотрел на нее.

Она, видимо, успела удалить с лица грубо наложенный макияж, пока ходила за чаем. Этот овал лица, брови…

Он отвел взгляд. Взял чашку.

— Хороший чай. Не то что в этих пакетиках, — сказал он. — Спасибо.

— Стало быть, вы верите в магию? — спросила она, прихлебывая чай.

— В общем, да, верю, — отвечал он.

— И у вас есть на то особые причины?

— Иной раз она действует.

— Например?

Он сделал неопределенный жест левой рукой.

— Я много путешествовал. И видел много странных вещей.

— И проблем у вас никаких нет? Он засмеялся:

— Все еще хотите погадать мне? Ну хорошо. Я вам немного расскажу о себе и о том, что мне очень нужно прямо сейчас, а вы попробуйте предсказать, получу я это или нет. Хорошо?

— Я вас слушаю.

— Я сотрудник одной большой картинной галереи. Приобретаю для нее картины и антикварные вещи. Имею некоторый вес в этих кругах, считаюсь чем-то вроде специалиста по старинным изделиям из драгоценных металлов. Сюда я приехал на аукцион — распродается коллекция одного частного владельца, ныне покойного. Осмотр начинается завтра. Естественно, я рассчитываю найти что-нибудь стоящее. Как вы полагаете, велики ли мои шансы на успех?

— Протяните ко мне руки.

Он протянул их ладонями вверх. Она наклонилась и вгляделась в лабиринт линий.

— У вас на запястьях столько «браслетов», что мне и не сосчитать!

— Да и у вас как будто тоже.

Она посмотрела прямо ему в глаза, но выдержала лишь секунду и тут же снова склонилась над его ладонями.

Он заметил, как она побледнела, несмотря на остатки румян, и как участилось вдруг ее дыхание.

— Нет, — наконец произнесла она, отодвигаясь назад, — вы не найдете здесь того, что ищете.

Когда она снова взяла свою чашку, рука ее слегка дрожала. Он нахмурился.

— Я просто так спросил, в шутку, — сказал он. — Не стоит расстраиваться. Я и сам сомневался, что мне удастся найти то, что я ищу.

Она покачала головой:

— Скажите мне, как вас зовут.

— Я вообще-то француз, — ответил он. — Но давно даже говорю без акцента. Моя фамилия дю Лак[6].

Она уставилась на него и захлопала глазами.

— Нет… — произнесла она. — Не может быть!

— Увы, это так. А вас как зовут?

— Моргана, — ответила она. — Я недавно перекрасила вывеску. Она даже еще не высохла.

Он засмеялся было, но смех замер у него на губах.

— Так… Теперь… теперь я знаю, кого вы мне напоминаете…

— И вы мне кое-кого напомнили. И я теперь тоже знаю кого.

Из глаз ее текли слезы, смывая тушь с ресниц.

— Но этого не может быть, — произнес он. — Здесь! В такой дыре…

— О, мой дорогой, — тихо произнесла она, прижимая правую ладонь к губам. Она как будто запнулась на мгновение, но потом все же вымолвила: — Я уж думала, что я последняя осталась, а тебя похоронили тогда в Джойос-Гарде. Я и подумать не могла… — Потом после паузы добавила: — Ну а это… — Она обвела рукой комнату. — Это отвлекает меня, помогает убить время. Все время ждать и ждать…

Она умолкла. И выпустила его руку.

— Расскажи мне о себе, — попросила она.

— Все время ждать? — переспросил он. — Ждать чего?

— Покоя, — отвечала она. — Я пребываю здесь все эти долгие годы благодаря своим чарам, своему искусству. Но ты… Как тебе это удалось?

— Я… — Он сделал глоток чаю. Оглядел комнату. — Не знаю, с чего и начать. Я пережил все последние битвы, видел, как развалилось королевство, и ничего не мог поделать… В конце концов я покинул Англию. Бродил по свету, поступал на службу ко многим правителям, в разные эпохи и под разными именами, пока не понял, что совсем не старею… Или старею очень-очень медленно. Бывал в Индии, в Китае… Участвовал в крестовых походах… Везде я побывал. Беседовал с магами и волшебниками — большинство из них, правда, шарлатаны, но некоторые все же обладали определенным могуществом — конечно, не таким, как у Мерлина. И тот вывод, к которому я пришел в итоге сам, подтвердил мне один из них, скорее всего шарлатан, но тем не менее… — Он помолчал, допил чай и спросил: — Ты действительно хочешь все это услышать?

— Да, я хочу все это услышать. Только позволь мне сначала принести еще чаю.

Она вернулась с чайником. Села, закурила сигарету и откинулась на спинку кресла.

— Продолжай.

— Я решил, что всему виной… мой грех, — сказал он. — Грех… с королевой.

— Не понимаю.

— Я предал не только своего сюзерена, но и друга. Предал, и это мое предательство уязвило его сильнее любого другого. Любовь, которой я воспылал, оказалась сильнее преданности сеньору или дружбы. И даже сегодня, сейчас она для меня сильнее всего на свете. Я не могу покаяться — и, стало быть, не могу быть прощен. То были странные и волшебные времена. Мы жили в стране, которой самой судьбой предназначено было стать легендой. И в те дни королевством управляли силы, которые ныне исчезли с лица земли. Как и почему — я не знаю. Но знаю, что это так. А я некоторым образом часть того прошлого, и законы, что управляют моим существованием, — не обычные законы естественного мира. Я полагаю, что не могу умереть; что мне выпал такой удел в качестве наказания — я буду бродить по свету, пока не завершится мой Поиск. Я полагаю, что покой мне удастся вкусить лишь тогда, когда я отыщу Святой Грааль. Джузеппе Бальзамо — еще до того, как он стал известен под именем Калиостро, — каким-то образом сумел разгадать мой жребий и подтвердил мои собственные догадки на сей счет, хотя я никогда ни словом ему об этом не обмолвился. И вот я отправился на поиски… Теперь уже не как рыцарь, не как воин, а как торговый агент и оценщик. Я побывал почти во всех музеях Земли, видел почти все крупные частные коллекции. Но пока так и не напал на след.

— Пожалуй, ты становишься несколько староват для битв.

Он хмыкнул.

— Меня еще никому не удавалось победить, — решительно заявил он. — Ни разу за все эти десять веков я не проиграл ни одного поединка. Ты права, я действительно постарел, хотя в случае опасности вся былая сила возвращается ко мне. Но где бы я ни бродил, где бы ни сражался, я так и не нашел того, что ищу. Думаю, мне просто нет прощенья, и я обречен странствовать, подобно Вечному Жиду, до скончания времен.

Она опустила голову.

— Так, говоришь, я и завтра ничего не найду?

— Тебе никогда его не найти, — тихо произнесла она.

— Ты увидела это по моей руке? Она покачала головой.

— Твоя история весьма впечатляет, а объяснение, которое ты ей придумал, — настоящий роман, — сказала она. — Но ведь Калиостро был полный шарлатан. Видимо, ты как-то нечаянно выдал свои мысли; а об остальном он догадался сам. Но он ошибся. Я же говорю: ты никогда его не найдешь. Не потому, что ты этого не достоин или тебе нет прощенья. Ничего подобного. На земле никогда не было более достойного рыцаря и более верного вассала. Тебе разве не известно, что Артур простил тебя? Это же был брак по расчету, без любви. Такие вещи происходили всегда и везде, сам прекрасно знаешь. Ты дал ей то, чего он дать не мог. Нежность, любовь. И Артур это понимал. Единственное, что тебе так нужно и чего ты не мог получить все эти годы, — это собственное прощенье. Нет, ты вовсе не проклят. Только твои собственные переживания заставили тебя взвалить на плечи столь непосильное бремя, пуститься в этот безнадежный поиск, обречь себя на полное непрощение. Но ты страдал столько веков впустую, ибо шел по ложному пути.

Взглянув на него, она увидела, что глаза его стали жесткими и прозрачными, как лед или самоцветы. Но она выдержала его тяжелый взгляд и продолжала:

— Святого Грааля не существует. Его и в наши времена не существовало и, вероятно, вообще никогда не было на свете.

— Но я же видел его! — воскликнул он. — В тот день, когда он возник в Зале Круглого Стола. Мы все его видели!

— Тебе лишь показалось, что ты его видел, — поправила она. — Мне очень неприятно разрушать твои иллюзии, ведь они выдержали все испытания временем, но, по-моему, я должна тебе это сказать. Королевство, как ты и сам помнишь, распадалось. Рыцари устали, им все надоело, и они начали потихоньку отходить от вашего братства. Еще год, а может, и полгода — и все должно было рухнуть, все, что Артур с таким трудом создавал. Но он понимал: чем дольше выстоит Камелот, чем дольше будет звучать его гордое имя, тем сильнее укрепятся его идеалы. И тогда он принял решение, решение чисто политическое. Нужно же было что-то делать, чтобы сохранить целостность Камелота. И он призвал Мерлина, уже наполовину выжившего из ума, но еще достаточно хитроумного, чтобы тот подсказал, что нужно предпринять. Так родилась идея Поиска Святого Грааля. Мерлин с помощью своих чар и вызвал иллюзию, которую все вы видели в тот день. То была, разумеется, ложь, мистификация. Однако великолепная и по-своему благородная. И она служила еще долгие годы вашему братству, объединяя вас во имя справедливости и любви. Она вошла в литературу, помогла развитию высоких идеалов. Она свое дело сделала. Но в действительности-то никакого Грааля не существовало. Ты гонялся за призраком. Мне очень жаль, Ланселот, но у меня нет совершенно никаких причин лгать тебе. Я ведь узнаю волшебство с первого взгляда. Так вот, тогда в Зале Круглого Стола было лишь волшебство. Такова вся эта история на самом деле.

Он долгое время молчал. Потом вдруг сдержанно рассмеялся.

— У тебя на все есть ответ, — сказал он. — И я поверил бы тебе, если б ты могла ответить еще на один вопрос: зачем я здесь оказался? По какой причине? С помощью каких сил? Как получилось, что судьба хранила меня тысячу лет христианской эры, тогда как другие вокруг меня старели и умирали? Можешь ты раскрыть мне то, чего не мог раскрыть Калиостро?

— Да, — отвечала она. — Думаю, что могу.

Ланселот встал и принялся ходить по комнате. Испуганная кошка метнулась с дивана в дальнюю комнату. Потом он остановился, схватил свою трость и направился к двери.

— Поистине мне стоило прождать тысячу лет, чтобы наконец увидеть, как ты испугался, — бросила она.

Он резко остановился.

— Это нечестно, — сказал он.

— Знаю. Но сейчас ты вернешься и сядешь на место. Он уже улыбался, когда снова уселся за стол.

— Что ж, говори, — потребовал он. — Как ты себе это представляешь?

— Это чары. Последнее колдовство Мерлина. Вот как я думаю.

— Мерлин? Заколдовал меня? Но зачем?

— Ходили сплетни, что этому старому козлу как-то удалось затащить леди Вивиан в лес, и ей пришлось в качестве самозащиты воспользоваться одним из его же собственных заклятий — тем самым, которое навеки погружает в сон. Если это было то самое заклятье — а я считаю, что это было именно оно, — тогда по крайней мере вторая половина этой сплетни не соответствует истине. От этого заклятья нет защиты, однако действие его не вечно и длится примерно тысячу лет, а затем Мерлин должен проснуться. Думаю, последнее, что он сумел сделать, прежде чем впасть в сон, это опутать тебя чарами, чтобы в момент его пробуждения ты был у него под рукой.

— Что ж, это вполне возможно, только зачем я могу ему здесь понадобиться?

— Если бы мне самой пришлось путешествовать во времени, то я желала бы иметь спутника, союзника в незнакомой эпохе. И если бы у меня был выбор, я бы желала, чтобы им оказался величайший герой моего времени.

— Мерлин… — задумчиво произнес он. — Да, весьма возможно, что все произошло именно так, как ты говоришь. Прости меня, но я сейчас в таком состоянии. Весь мой мир внезапно рухнул. Вся моя долгая жизнь… И если это правда…

— Я уверена, что это правда.

— Если это правда… Ты сказала, тысячу лет?

— Или около того.

— Значит, как раз наступает срок.

— Знаю. И не верю, что наша сегодняшняя встреча — простая случайность. Тебе судьбой предназначено встретиться с ним, когда он проснется, а это очень скоро должно случиться. Однако судьбой же было предопределено, чтобы сперва ты встретился со мной и получил предостережение.

— Предостережение? О чем?

— Он безумен, Ланселот. Многие из нас испытали огромное облегчение, когда он уснул. Если бы Артурово королевство в конечном итоге не распалось в результате раздоров, оно, так или иначе, развалилось бы благодаря его деятельности.

— В это мне трудно поверить. Он всегда был немного странным — разве можно до конца понять волшебника? — а в последние свои годы он действительно казался по меньшей мере слегка чокнутым. Но злонамеренности в нем я не ощущал никогда.

— Да никакой злонамеренности в нем и не было. Просто его представления о нравственности несколько отличались от общепринятых, казались странными и опасными. Так бывает с запутавшимися идеалистами. В тот примитивный век, да еще имея такой послушный инструмент, как король Артур, он был способен сотворить легенду. Сегодня, в эпоху чудовищных видов оружия, имея в своем распоряжении послушного политического лидера, он мог бы устроить нечто поистине кошмарное. Например, увидел бы какую-то несправедливость и заставил свою марионетку исправить ее. Он сделал бы это во имя тех же высоких идеалов, которым служил всегда. Но результатов своего деяния он бы оценить не успел — было бы слишком поздно. Где уж ему — даже если бы он сохранил рассудок. Он же понятия не имеет о современных международных отношениях.

— Но что же теперь делать? И какова моя роль во всем этом?

— По-моему, тебе нужно вернуться назад, в Англию, и присутствовать при его пробуждении. Тогда ты узнаешь точно, чего он хочет, и сможешь попытаться договориться с ним.

— Ну, не знаю… Да и как мне его найти?

— Ты же нашел меня. Когда придет время, ты сам окажешься в нужном месте. Уверена. Это предопределено. Видимо, это было частью заклятья. Найди его. Но не доверяй ему.

— Не знаю, Моргана. — Он посмотрел на стену невидящим взором. — Просто не знаю…

— Ты ждал так долго, а теперь боишься все узнать до конца?

— Ты права — по крайней мере в этом. — Он сплел пальцы и опустил на них подбородок. — Не знаю, что я буду делать, если он действительно вернется… Попытаться с ним договориться? Да, пожалуй… Еще что-нибудь можешь посоветовать?

— Нет. Ты просто должен быть там.

— Ты же изучала мою руку. Ты владеешь этим искусством… Что ты там увидела?

Она отвернулась.

— Там все неясно…

Когда наконец с нашей женитьбой было решено, мы все трое отправились к старой Войе Длинноногой, чтобы выбрать камень, освящающий помолвку. Камень надлежало выбирать только нам самим, так велел обычай.

Квиб пленил камень цвета самой страсти, ярко-синий, казавшийся застывшей каплей влаги из огромного океана. Я же предпочитала цвет пламени, символизирующий мир и покой в доме. И поскольку наш возлюбленный согласился со мною, был выбран гораздо более дорогой камень, рубин. И старая Войе Длинноногая сделала надрез на челе нашего возлюбленного, вставила туда камень и наложила повязку. Наш возлюбленный, который отныне должен был именоваться Руби-Стоун[9], вел себя поистине мужественно. Во время этой короткой, но очень болезненной ритуальной операции он даже не вздрогнул, лишь смотрел в землю и держался за нас.

— Мне-то все это семечки, — заявила старая Войе Длинноногая. — Я такие штуки делала одному Лесу известно сколько раз. И возвращений тоже видала предостаточно.

Мы не стали отвечать на ее мрачные шуточки, но постарались, чтобы ей за все заплатили сполна еще до торжественной церемонии.

— А нам будет позволено лицезреть Заключительный Акт? — осведомилась она.

— Нет, мы считаем, что это должно свершиться в интимной обстановке, — отвечала я, может быть, чересчур поспешно, ибо получила в ответ такой взгляд, что мне стало ясно: мои слова восприняты как признак слабости. Ну и пусть. Мы и сами с усами.

Распрощавшись друг с другом, мы расстались: нам следовало оставаться в домах ожидания, пока Руби-Стоун не поправится после операции и не будет полностью готов к церемонии.

Я отдыхала и практиковалась в метании шипов в ожидании Трясуна, который должен был принести мне весть. На десятый день он наконец явился и забарабанил в мою дверь. Прежде чем убить его, я прочитала послание, из которого следовало, что мы сочетаемся через два дня. Внутренности Трясуна, правда, предсказывали странные повороты судьбы, но плоть его на вкус была нежна.

Оставшись снова одна, я совершила омовение и бичевание, готовясь к заключительным обрядам. Ночь я спала под Священным деревом и смотрела на звезды сквозь его листву. Я принесла ему в жертву косточки Трясуна, сложив их у его поросших мхом корней. Я слушала порхавших в Лесу певцов ночи; длинные влажные язычки, свисающие с дерева, как побеги виноградной лозы, прощупывали воздух, ловя собратьев этих маленьких певцов, которым суждено было послужить пищей на этом вечном празднестве жизни.

Один из певцов пронзительно вскрикнул, внезапно пойманный прямо посреди полета длинным язычком, и его сразу утянуло вниз, в разинутую пасть. Бедный маленький пищащий комочек тьмы, вырванный из потока жизни.

Еще не рассвело, а я уже ждала возле Священного дерева: оно должно было отрыгнуть и освободить свой желудок. И едва мир осветили первые лучи восходящего солнца, как раздался соответствующий звук, и дерево выплеснуло наружу остатки вчерашнего пиршества, которые образовали небольшое, исходящее паром озерцо. Я отпрыгнула назад, чтобы на меня не попала обжигающая жидкость. Потом палкой разгребла горячую массу, непереваренные косточки и чешуйки. Дерево между тем со всасывающим звуком захлопнуло свою утробу.

То, что мне было нужно, я нашла почти сразу — два комплекта когтей, всего шесть штук. Я выудила их прутиком из жидкой массы, положила на подушку из листьев и отнесла к реке. Там я их вымыла и тщательно протерла. То, что я их нашла, было хорошим предзнаменованием.

В тот же День я заострила найденные когти и прикрепила их к двум палкам, которые выбрала себе по размеру; это было значительно более удобное и надежное оружие, чем то, которым меня одарила природа. Я прикрепила их к поясу, который сплела специально для этого, и теперь они выглядели прямо как драгоценные застежки из железного корня на обычной деревянной пряжке.

Остаток дня я посвятила омовениям и очистительным ритуалам и все время размышляла о своих будущих супругах, о предстоящей свадьбе. В тот вечер я съела предписанные ритуалом блюда и рано улеглась под Священным деревом. Правда, заснуть мне удалось далеко не сразу.

На следующее утро я отправилась обратно по тому же пути, по которому пришла в дом ожидания. Я встретилась с Квиб и Руби-Стоуном там же, где мы расстались. Мы не прикасались друг к другу, но обменялись официальными приветствиями:

— О, Корень жизни!

— О, Хранительница яйца!

— О, Великий добытчик!

— О, Лесная жница!

— О, Несущая новую жизнь!

— Приветствую тебя!

— Приветствую тебя!

— Приветствую тебя!

— Готов ли ты следовать к Древу Жизни?

— Я готов следовать к Древу Жизни.

— Готов ли ты украсить его символом твоего Обручального слова?

— Я готов украсить его символом своего Обручального слова.

— Я готова принять вас обоих в супруги.

— Я готова принять вас обоих в супруги.

— Я готов принять вас обеих в супруги.

— Так идемте же к Древу Жизни!

И мы взвились в небеса, танцуя, кружась и пикируя, проносясь над Лесом в сиянии летнего дня. Мы выписывали в вышине круги и виражи до тех пор, пока хватило сил. А потом наконец отправились к самому великому Древу Жизни, увешанному бесчисленными дарами и символами, и добавили к ним свои эмблемы, сопровождая это действо соответствующими словами. Приземлившись у его корней, мы с Квиб схватили Руби-Стоуна за крылья и оторвали их.

Старая Войе Длинноногая, и Иглин Пурпурная Полоска, и юный Дендлит-Хромоножка, и многие другие уже ждали нас, чтобы лицезреть церемонию, принести нам свои поздравления и предложить нам свои советы. Мы выслушали их с некоторым нетерпением: нам хотелось поскорее отправиться в путь. Зрители всегда получают огромное удовольствие, если им удается оттянуть уход новобрачных, которым не терпится заняться своим делом.

Мы обняли всех и простились с ними. По толпе зрителей пробежал ропот недовольства и разочарования в связи с тем, что зрелище оказалось чересчур мимолетным и больше им ничего увидеть не удастся. Но мы с Квиб подняли Руби-Стоуна и понесли его в Жилище, которое специально для него подобрали, и красный брачный камень пламенем горел у него на сверкающем полировкой челе. Мы выглядели просто превосходно, когда шли через Лес к Жилищу. Остальные, тихо напевая, медленно следовали за нами.

Достигнув порога Жилища, мы дружески и ободряюще похлопали Руби по обломкам крыльев, и он вошел внутрь, однако сами мы входить не стали.

— Смотри же, здесь ты будешь ждать нас, — сказали мы хором.

— Я буду ждать вас, о, Возлюбленные жены.

Квиб и я смело посмотрели друг другу в лицо. Пение прекратилось. Впрочем, мы не обращали на зрителей внимания.

— Пойдем, моя Возлюбленная, погуляем вместе, — проговорила Квиб.

— О да, моя Возлюбленная, нужно прогуляться.

И мы прошли мимо толпы сопровождающих, и удалились под сень Леса. Долгое время мы шли молча, стараясь не прикасаться друг к другу. Затем мы вышли на небольшую поляну, погруженную в благодатную тень.

— Моя Возлюбленная, здесь ли это место? — спросила Квиб.

— О нет, моя Возлюбленная, дальше, — отвечала я.

— Что ж, хорошо, Любимая моя.

И мы пошли дальше, посматривая друг на друга и несколько лениво продвигаясь в глубь Леса. Солнце уже стояло в зените и готовилось скатиться к западу.

Через некоторое время Квиб спросила:

— Любимая, не хочешь ли передохнуть?

— Пока что нет, Любимая. Благодарю тебя.

— Мне в голову пришло вдруг: здесь неподалеку дом Торговца Хокинса. Не хочешь ли его проведать, о Спутница всей моей жизни?

— С какою целью, Огонь души моей?

— Любовь моя, всего лишь согревающего выпить.

Я обдумала это предложение. Воздействие согревающего напитка вполне может ускорить развитие событий.

— Ну хорошо, моя Подруга На Пути К Блаженству, — ответила я наконец, — готова я зайти к Торговцу Хокинсу.

И мы направились к подножию холма.

— Свет Любви, — спросила я, — правда ль, что Землянин этот свою супругу в яму положил за стенами Жилища?

— Об этом я слыхала, Любовь моя, и место это знаю, но точно не уверена, что правду говорят, хотя известно: его супруга умерла.

— Как это странно, Дорогая!

— О да, моя Возлюбленная, странно.

Наконец устроившись передохнуть, мы сели друг напротив друга и были настороже. Прелестное тело Квиб, гибкое, грациозное, стремительное, такое великолепное в сгущающихся сумерках, было крупнее моего. В небе появилась луна. Я уже проголодалась, но не сказала ни слова. Пока что лучше не есть, так что нет смысла и говорить об этом.

Подножия холмов мы достигли уже в темноте. Сквозь деревья завиднелись огоньки торговой фактории. Вокруг уже начались песни ночи. Я почувствовала странный аромат, который ветер доносил со стороны холмов.

Пробираясь в зарослях кустарника, я сказала Квиб:

— Дражайшая моя, мне бы хотелось сперва взглянуть на это место — там, где закопана умершая супруга.

— Я покажу его тебе, Любимая моя.

Квиб провела меня на задний двор фактории. Когда мы проходили мимо дома, мне показалось, что я заметила силуэт Торговца Хокинса. Он сидел со стаканом в руке на темной веранде и при свете звезд казался великаном.

Квиб показала мне огромный участок земли, где совершенно ничего не росло. На одном конце участка был установлен камень со странными значками. У камня лежали засохшие цветы.

— Так мертвая его супруга здесь? Под землей, под этим камнем? Да, дорогая Квиб?

— Так мне говорили, Свет моей жизни.

— А для чего засохшие растения, Любовь моя?

— Не знаю. Все это очень странно, Любимая.

— О да, все это странно. И я не понимаю… Мне кажется…

— Эй, что это вы там делаете, букашки?

На столбе возле дома вспыхнул яркий свет, гораздо ярче, чем свет любой из лун. Землянин стоял возле двери, держа в руках свое длинное огненное оружие. Мы повернулись и приблизились к нему.

— Мы хотели выпить согревающего напитка, — произнесла Квиб на его языке. — Но сперва остановились, чтобы поглядеть на то место, где под землей находится ваша супруга.

— Я не люблю, чтоб на заднем дворе кто-то шатался, когда меня нет поблизости.

— Мы приносим извинения. Мы не знали. У вас есть согревающий напиток?

— Есть. Заходите.

Землянин придержал огромную дверь, пропуская нас. Мы вошли в дом и последовали за этим великаном, шедшим впереди.

— А металл у вас есть?

— Да, — отвечала я, доставая брусочек из сумки и передавая ему.

Две чаши напитка были тут же для нас приготовлены, и мне еще дали три металлических брусочка меньших размеров в качестве сдачи. Я оставила их лежать на циновочке возле чаши.

— За следующую заплачу я, Дорогая, — сказала Квиб.

Я не ответила, а пригубила кисло-сладкий напиток, и жидкий огонь разлился по всем моим членам. Землянин налил нам еще и водрузил чаши на высокую деревянную подставку. Комната была полна каких-то сильных, но отнюдь не неприятных ароматов, природу которых я установить не смогла. Пол был усеян мелкими частицами дерева. Помещение освещалось ярким драгоценным камнем, сиявшим высоко на стене.

— Вы, букашки, что, на охоту вышли или просто выпить сюда забежали?

— Ни то ни другое, — сказала Квиб. — Мы поженились нынче утром.

— Ах вот как! — Глаза Торговца Хокинса сперва широко распахнулись, а затем снова сузились. — Я слыхал об этой церемонии. Лишь двое продолжают путь, а третий остается…

— Да.

— И вы по пути зашли ко мне выпить, прежде чем отправляться дальше?

— Да.

— Мне все это страшно интересно. Никто из представителей моего народа никогда не видел ваших брачных обрядов.

— Нам это известно.

— А мне бы так хотелось поглядеть, чем эта церемония закончится!

— Нет.

— Нет.

— Разве это запрещено?

— Нет. Просто мы считаем брак делом интимным.

— Видите ли, я глубоко уважаю ваши чувства, но там, откуда я родом, многие дорого бы заплатили, чтобы посмотреть, чем дело кончится. А раз вы сказали, что это не запрещено, но, скорее, зависит от вашего личного решения, хотелось бы спросить вас вот о чем: не смогу ли я убедить вас дать мне разрешение заснять все это?

— Нет.

— Нет, это очень личное.

— Вы все-таки постарайтесь выслушать меня до конца. Но сперва давайте я еще разок наполню ваши чаши. Нет, металла больше не надо. Если бы — ну, предположим это хоть на минутку — вы позволили мне заснять церемонию до конца, я бы на этом точно сделал большие деньги. И мог бы вознаградить вас многими подарками — всем чем угодно из товаров моей фактории, — и вы всегда, когда бы ни пришли, могли бы сколько захотите выпивать согревающего напитка.

Квиб посмотрела на меня как-то странно.

— Нет, — ответила я. — Это дело личное и интимное. И я не хочу, чтобы наша церемония попалась к вам, в ваш ящик с картинками.

Я отодвинула чашу и встала.

— Нам уже пора идти.

— Сядьте. Не уходите. Простите меня… Но было бы просто глупо с моей стороны не спросить у вас… Я же не обиделся, когда вы разглядывали могилу моей жены, верно? Ну и вы не обижайтесь.

— А это верно, Дорогая, — сказала Квиб на нашем языке. — И мы его, возможно, оскорбили, пройдя к могиле, где лежит его супруга, и разрешения не спросив. Ну что ж, не будем обижаться на его желание, ведь просьбу мы его решительно отвергли. Не станем же себя позорить чванством.

— Ты говоришь прекрасно, Дорогая! — отвечала я пылко и вновь придвинула к себе чашу с согревающим напитком. — Да и напиток этот превосходен!

— О да!

— Люблю тебя.

— И я тебя люблю.

— А как прекрасен Руби-Стоун! Как он нежен!

— О да! И грациозен!..

— Как я была горда, когда в Жилище мы его несли!

— Я тоже! А помнишь танец в небесах? О, как он был великолепен… И выбранный тобою камень был лучше всех. Он в свете солнечном так пламенел!

— А вечером рубина блеск нежнее стал и мягче…

— Да, ты во всем права. И все будет прекрасно.

— Да, я уверена.

Мы допили свой напиток и уже собирались уходить, когда Землянин вновь наполнил наши чаши.

— За счет заведения. Свадебный подарок.

Я поглядела на Квиб. Квиб — на Торговца Хокинса, потом на меня. И мы снова сели и прильнули к сладостным чашам.

— Спасибо, — сказала я.

— Да-да, спасибо, — сказала Квиб.

Наконец мы снова встали, твердо намереваясь уйти. Я, правда, двигалась несколько неуверенно.

— Давайте, я еще налью.

— Нет, это будет слишком. Нам уже пора.

— Может, хотите переночевать у меня? Это можно.

— Нет. Нам нельзя спать, пока все не завершится. И мы направились к двери. Мне казалось, что пол плывет и качается подо мною, но я все-таки добралась до порога и выползла на веранду. Прохладный ночной воздух отлично освежал после духоты помещения. Я поскользнулась на ступеньках. Квиб бросилась было, чтоб поддержать меня, но тут же отступила назад.

— Прости, Возлюбленная, мой порыв.

— Конечно, Дорогая, все в порядке.

— Спокойной ночи вам обоим. И желаю удачи, — крикнул Торговец Хокинс.

— Спасибо.

— Спокойной ночи.

И мы пошли дальше, через холмы, а затем снова куда-то вниз. Через некоторое время я почувствовала запах сырости, и мы вышли через Лес к ручью. Луны уже сходили с небосклона, на котором мерцали мириады звезд. Меньшая луна, когда я поглядела на нее, вдруг раздвоилась, и я поняла, что это, вероятно, следствие выпитого в таком количестве согревающего напитка. Когда я опустила глаза, то заметила, что Квиб стоит совсем рядом и пристально меня разглядывает.

— Давай-ка здесь немного отдохнем, — сказала я. — Мне это место нравится. — Я указала на полянку под небольшим деревцем.

— А я тогда вон там присяду, — сказала Квиб, отходя на противоположный конец полянки, к огромному валуну.

— Меня тоска по Руби-Стоуну снедает, — сказала я.

— Я тоже по нему грущу, Любовь моя.

— Как я мечтаю выносить то семя, которым он меня одарит!

— И я хочу того же, моя Радость!

— Но что это за шум?

— Какой? Я ничего не слышу.

Я прислушалась, но странные звуки больше не повторились.

— Я слышала, что те, кто покрупнее — как я, пожалуй, — способны больше выпить того напитка, и он им не во вред, — задумчиво проговорила Квиб, кивая головой и глядя во тьму.

— Мне тоже довелось об этом слышать. Тебе подходит это место, Дорогая?

Квиб встала.

— Как было б глупо, Дорогая, сказать, что нет. Пусть наши души вечно пребывают в мире.

Я продолжала сидеть, как сидела.

— А разве может быть иначе, о моя Квиб?

Я нащупала свои палки с когтями, напоминающие пряжку на поясе.

— Поистине ты сама доброта и нежность… — начала Квиб…

…И бросилась на меня, широко раскрыв жвала, стремясь нанести смертельный укус.

Я ударила ее в грудь палкой с когтями и откатилась в сторону. Тут же вскочив, я распорола второй палкой ее огромный фасетчатый глаз, в котором отражались, сверкая, луны и звезды. Квиб засвистела от боли и отпрянула назад. Я снова подняла обе палки и со всей силой нанесла новый удар, глубоко вонзив когти над спинной пластиной ее хитинового панциря, чуть ниже ее милой, такой дорогой мне головки. Она засвистела еще громче и упала на спину, увлекая мое оружие за собой. Я почуяла запах соков ее тела и запах ее страха…

И всей своей тяжестью обрушилась на нее, широко разинув жвала и вцепившись ей в голову. Квиб еще несколько мгновений сопротивлялась, потом застыла без движения.

— Нежна будь с Руби-Стоуном, — прошептала она мне. — Ведь он так мил, так хрупок, наш супруг…

— Спокойна будь, Любимая моя, — отвечала я, нанося ей последний укус…

Я лежала поверх ее тела, затвердевшего и безжизненного, укрывая его своими теплыми подкрылками.

— Прощай, Лесная жница! Прощай, Любовь моя… — шептала я.

Потом поднялась и разгрызла своими жвалами ее хитиновый панцирь. Она была такая нежная внутри! Мне нужно было всю ее поглотить и отнести назад, в наше Жилище, к нашему Руби-Стоуну. И я начала Пиршество Любви.

Он шел босой по пляжу. Над городом мерцало несколько ярких звезд. Вот-вот — и их смоет поток света, хлынувший с востока. Подняв камень, он швырнул его в сторону заходящего солнца. Камень, прежде чем исчезнуть совсем, подпрыгнет над волной, но он этого уже не увидит. Назад, в город, туда, где его ждет девушка.

Из-за линии горизонта, оставив в небе огненный след, взлетел космический аппарат. Казалось, он увлек за собой последние остатки ночной тьмы. Идущий жадно вдыхал запахи суши и океана. Славная планета, славный город — космодром, морской порт, и все это на тихих задворках Галактики. Хорошо отдыхать в таком заброшенном месте. Здесь гравитация — величина постоянная. Но отдых длится уже целых три месяца. Он потрогал шрам на лбу. Два предложения отвергнуто. Теперь еще вот это…

Свернув к дому, где жила Кэти, он увидел, что в ее квартире темно. Счастье, что и на этот раз она не догадывалась о его отсутствии. Протиснулся в массивную входную дверь, которую так и не починили с тех пор, как две, нет, три ночи назад он вышиб ее во время пожара. Вверх по лестнице… Потом дверь квартиры, ее нужно открыть совершенно бесшумно. Кэти зашевелилась, когда он уже готовил на кухне завтрак.

— Джек?

— Я. Доброе утро.

— Вернулся.

— Да.

Он открыл дверь в спальню. Она лежала в кровати и улыбалась ему.

— Придумала, с чего начать день.

Он сел на край кровати. Обнял девушку, мгновенно ощутив волнующее прикосновение теплой и нежной плоти.

— На тебе слишком много одежды, — сказала она, расстегивая его рубашку.

Высвободив руки из рукавов, он швырнул рубашку на пол. Снял брюки. Снова привлек ее к себе.

— Дальше, — попросила она, скользя взглядом по едва заметному шраму, сбегавшему вдоль носа на подбородок, шею, прочертившему правую сторону груди и живота. До самого паха. — Ну же.

— Несколько дней назад ты об этом даже не догадывалась.

Легко коснувшись губами, она поцеловала его в щеку.

— Ты почти целых три месяца и не подозревала о…

— Пожалуйста, сними это.

Он вздохнул, улыбнулся одной стороной губ и встал.

— Хорошо.

Подняв руки, сначала взял себя за длинные черные волосы, потом провел пальцами по пробору. Волосы, слегка потрескивая, отделились от черепа и остались в руке. Он бросил их поверх валявшейся на полу рубашки.

Правая сторона головы оказалась абсолютно голой, на левой начинали пробиваться черные волосы. Строго посередине черепа проходил тот самый едва заметный шрам.

Он приложил к макушке кончики пальцев, правой рукой сделал движение в сторону и вниз. Синтетическая подкладка живой плоти отделилась от электростатических креплений, и лицо открылось по вертикали вдоль линии шрама. Он потянул ее, обнажая плечо и всю руку до запястья. Словно это была не плоть, а тугая перчатка.

Точно так же, чуть слышно чмокнув, обнажились пальцы. Потом он отделил плоть от правого бока, бедра, ягодицы и снова присел на край кровати. Оголил ляжку, колено, икру, пятку. С пальцами на ноге поступил точно так же, как и на руке, высвобождая каждый отдельно. Наконец вся перчатка, имитирующая плоть, оказалась у него на коленях, и он положил ее поверх одежды.

Теперь, встав с кровати, он повернулся к Кэти, которая все это время не спускала с него глаз. На его губах была все та же полуулыбка. Правая сторона тела оказалась сделанной из темного металла и пластика — механизм с отверстиями и выпуклостями различной формы. Одни из них блестели, другие были тусклыми.

— Наполовину машина, — сказала Кэти, когда он к ней приблизился. — Теперь я знаю, что имел в виду тот мужчина в кафе, назвавший тебя получеловеком.

— Ему повезло, что со мной была ты. Кое-где к таким, как я, относятся враждебно.

— Ты красивый.

— Я знал девушку, у которой почти все тело представляло собой протез. Она просила, чтобы я никогда не снимал с себя перчатку. Ее возбуждала только живая плоть.

— Как называется такая операция?

— Латеральная хемикорпоректомия.

— А тебя можно починить? — помолчав, спросила она.

Он рассмеялся:

— Это совсем не сложно. Мои гены разложат на молекулы и вырастят то, что мне нужно. Для этого даже можно использовать кусочки моей плоти. Или же мне удалят остатки тканей и все тело сделают из биомеханических заменителей. Но мне нужны кишки, легкие и все остальное. Чтобы чувствовать себя человеком, я должен есть пищу, дышать, любить женщин.

Кэти провела ладонями по его ягодицам — металлической и той, что из плоти.

Когда все было кончено, спросила:

— С тобой произошел несчастный случай? Какой?

— Несчастный случай? Ничего подобного. Я отвалил за эту операцию кучу денег. И благодаря ей смог стать пилотом особого космического аппарата. Я киборг, способный напрямую соединяться с любой системой своего корабля.

Он встал с кровати, подошел к шкафу, вынул из него сумку, сдернул с вешалки одежду и запихнул ее в сумку. Потом направился к комоду, выдвинул ящик и переложил в сумку все его содержимое.

— Покидаешь меня?

— Да.

— Почему?

Он обошел вокруг кровати, поднял с пола плоть-перчатку, парик, свернул и засунул в сумку.

— Совсем не по той причине, которая, вероятно, пришла тебе в голову. Я сам только что все понял.

Она села в кровати.

— Ты разочаровался во мне из-за того, что я, узнав твой секрет, полюбила тебя еще больше. Тебе кажется, будто в этом присутствует какая-то патология и…

— Вовсе нет, — сказал он, надевая рубашку. — Еще вчера я бы вполне мог воспользоваться этим предлогом, чтобы покинуть твой дом со скандалом. Но сегодня я хочу быть честным с собой и справедливым к тебе. Вовсе нет.

Он надел брюки.

— Тогда почему?

— Потому что мной, как говорится, овладела жажда странствий. Я слишком долго просидел на дне гравитационного колодца. Такой уж у меня характер — не могу сидеть на одном месте. Я понял это, когда почувствовал, что ищу предлог расстаться с тобой.

— Если хочешь, можешь не снимать свою перчатку. Для меня это не имеет никакого значения. Потому что я люблю тебя.

— Верю. И я тоже люблю тебя. Но дело не в наших отношениях. Все именно так, как я сказал. Больше ничего. И я вряд ли гожусь на что-то другое. Если ты на самом деле меня любишь, позволь уйти с миром.

Сборы были закончены.

— Пусть будет так, — Кэти встала с кровати и подошла к нему.

— Я ухожу.

— Иди.

Он вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь, спустился по лестнице и очутился на улице. Прохожие поглядывали на него с любопытством — в этом секторе Галактики пилоты-киборги встречаются нечасто. Но ему нет никакого дела до их взглядов. Вперед. Из платной кабины он соединился с судовой компанией и сказал, что берется доставить любой груз, находящийся на орбите. Добавил, что чем скорее состыкуют этот груз с его кораблем, тем лучше.

Контролер заверил его, что погрузка начнется немедленно и уже днем он сможет лететь. Он сказал, что скоро будет на космодроме, и прервал связь. Повернулся спиной к морю и через весь город пошел на запад.

Причудливое переплетение мерцающих бликов, вспышки света — он двигался осторожно, с изящной неспешностью, пропадая и возникая снова, словно напоенный грозой вечерний сумрак, — или тени, возникающие между проблесками огней, и были его истинной природой? Вихрь черного пепла, изысканный танец под музыку поющего в песках ветра, свершаемый вдоль высохшего русла реки за домами, пустыми и одновременно наполненными, точно страницы непрочитанных книг, или тишина — в паузе, когда музыка вдруг стихла, но вот-вот польется снова.

Исчез. Появился снова. И снова.

Вы сказали, могущество? Да. Нужно обладать силой и величием, чтобы суметь возникнуть до или после своего времени. Или одновременно — до и после.

Он тонул в полумраке теплого южного вечера, являлся взору на одно короткое мгновение, устремленный вперед, а ветер разметал его следы. Когда они оставались, следы.

Причина. Всегда бывает какая-нибудь причина. Или несколько причин.

Он знал, почему он здесь — но ему не было известно, почему именно здесь, в этом месте.

Приближаясь к пустынной улице, чувствовал, что скоро получит ответ. Впрочем, он понимал, что причина может возникнуть раньше — или гораздо позже. Он снова, всем существом, ощутил некий призыв — неотвратимая сила толкала его все дальше и дальше.

Старые покосившиеся здания, иные разрушены до основания. Повсюду сквозняки и пыль. Запустение. Заросшие травой прогнившие половицы и птичьи гнезда на балках. Следы диких существ. Он знал их всех — как и они узнали бы его, встретив на своем пути.

Он замер, услышав едва уловимый и неожиданный звук, где-то впереди, чуть левее. Как раз в этот момент он возник в реальности окружающего мира, и вмиг исчез — так гаснет в аду радуга. Осталась лишь тень присутствия, не более.

Невидимый и могущественный, он продолжал свое движение. Вот знак. Сигнал. Впереди. Слева. За словом с выцветшими буквами БАР, написанными на старой, облезлой доске над дверью. Вошел. (Одна из створок едва держится.)

Остановился, огляделся по сторонам.

Направо стойка, вся в пыли. За ней разбитое зеркало. Пустые бутылки. Медная потемневшая вешалка, толстый слой ржавчины. Слева, в глубине, столики. В весьма плачевном состоянии.

За тем, что получше, сидит человек. Спиной к двери. В джинсах. И дорожных ботинках. Выгоревшая голубая рубашка. Зеленый рюкзак у стены, слева.

А перед ним, на столе, едва различимые очертания нарисованной шахматной доски. Она поцарапана и вся в пятнах, почти стерлась. Человек так и не закрыл ящик, в котором нашел фигуры.

Стоит ему увидеть шахматы, как он тут же вспоминает какую-нибудь интересную задачку или принимается переигрывать лучшие из своих партий: для него шахматы — это жизнь, дыхание, без них он бы умер, как умерло бы тело, если бы кровь вдруг перестала бежать по жилам.

Он подобрался поближе, может быть, даже оставил следы на пыльном полу, но ни тот ни другой этого не заметили.

Он тоже любил играть в шахматы.

Человек вспоминал свою самую лучшую партию, которую сыграл во время отборочного матча чемпионата мира семь лет назад. Он же просто смотрел. Тогда человек вылетел из турнира почти сразу же после этой партии — пораженный, что смог продержаться так долго. В критических ситуациях он никогда не играл хорошо. Но всегда гордился именно этой партией, переживая ее снова и снова — так существа, наделенные особым даром чувствовать, возвращаются к поворотным моментам своей жизни. Целых двадцать минут он был недосягаем, ослепительно безупречен, неповторим и великолепен. Лучше всех.

Он сел напротив и обратил свой взор на доску. Человек доиграл, улыбнулся. Принялся снова расставлять фигуры на доске, потом встал и вынул из рюкзака банку пива. Открыл ее.

А вернувшись к столу, обнаружил, что белая пешка стоит на е4. Нахмурился. Огляделся по сторонам. Увидел свое удивленное лицо в старом, потускневшем зеркале. Заглянул под стол. Сделал глоток пива и уселся на стул.

Взял пешку и поставил ее на е5. В следующее мгновение белый конь медленно проплыл по воздуху и опустился на f3. Человек долго вглядывался в пустоту на противоположной стороне стола, а потом передвинул своего коня на f6.

Белый конь взял его пешку. Решив не удивляться необычной ситуации, в которой оказался, человек сделал ход пешкой на d6. Он почти забыл о том, что играет с невидимым противником, когда тот вернул коня на f3. Человек сделал еще глоток пива и поставил банку на стол — в этот момент банка поднялась в воздух, проплыла над доской и перевернулась донышком вверх. Что-то булькнуло. Банка упала и с шумом покатилась по полу. Судя по звуку, она была пуста.

— Простите, — сказал человек и направился к рюкзаку. — Я бы вас угостил, если бы знал, что вам нравится пиво.

Он открыл еще две банки, вернулся с ними к столу, поставил одну у противоположного края, а другую возле себя.

— Благодарю, — услышал он мелодичный, тихий голос. Банка поднялась, немного наклонилась, вернулась на место.

— Меня зовут Мартин, — сказал человек.

— Называй меня Тлингель, — услышал он в ответ. — Я думал, ваш вид давно вымер. Меня радует, что ты, по крайней мере, выжил — и мы можем поиграть.

— Да? — удивился Мартин. — Когда я в последний раз интересовался этим вопросом — а было это дня два назад, — мы все были на месте.

— Неважно. Этим я смогу заняться потом, — ответил Тлингель. — Меня ввел в заблуждение вид этого места.

— Ну, мы в мертвом городе. А я много путешествую.

— Не имеет значения. Я приблизился к должной точке существования вашего вида. Так я чувствую.

— Боюсь, мне это не совсем понятно.

— Знаешь, я не уверен, что тебя обрадует мое объяснение. Как я понимаю, ты собираешься съесть эту пешку?

— Может быть. Да, собираюсь. О чем ты только что говорил?

Банка с пивом поднялась со стола. Невидимое нечто сделало еще глоток.

— Ну, — сказал Тлингель, — говоря попросту, ваши… преемники… встревожены. Вы занимаете такое важное место в структуре мира, что меня наделили серьезными полномочиями… чтобы я сам все проверил.

— Преемники? Не понимаю.

— Ты видел грифонов — недавно? Мартин фыркнул.

— Слышал разные байки, — ответил он, — мне даже фотографию показывали. Говорят, его подстрелили в Скалистых горах. Вранье, ясное дело.

— Да, может показаться и так. Мифические существа иногда вызывают самую неожиданную реакцию.

— Ты хочешь сказать, что он был настоящий?

— Конечно. Ваш мир находится в ужасном состоянии. Совсем недавно умер последний медведь гризли, открыв тем самым путь для грифонов. Так же точно гибель последнего эпиорниса привела к появлению йети, дронта сменило лохнесское чудовище, место странствующих голубей заняли сасквочи[10], преемниками голубых китов стали кракены[11], а уникальных американских орлов — василиски…

— Я не верю тебе.

— Выпей еще.

Мартин потянулся было за банкой, и вдруг его рука замерла в воздухе, а в глазах появилось изумление.

Рядом с пивной банкой сидело существо размером примерно в два дюйма, с человеческим лицом, телом льва и крыльями.

— Мини-сфинкс, — продолжал объяснять голос. — Они появились тогда, когда вы покончили с вирусом оспы.

— Ты что, хочешь сказать, будто стоит какому-нибудь живому существу исчезнуть с лица Земли, как его место занимает существо мифическое? — спросил Мартин.

— Конечно, да. Так было не всегда, однако вы разрушили механизмы эволюции. Теперь баланс восстанавливается благодаря тем, кто живет в Стране Утренней Зари — нам никогда и ничто по-настоящему не угрожало. Мы вернемся, когда придет наше время.

— А ты — кем бы ты ни был, Тлингель, — ты говоришь, что человечеству угрожает опасность, и весьма серьезная. Только вот ты ничего не можешь с этим поделать, не правда ли? Давай играть дальше.

Сфинкс улетел. Мартин сделал глоток пива и побил пешку.

— А кто, — спросил он после этого, — станет нашими преемниками?

— Ну, это, вероятно, не очень скромно, — ответил Тлингель, — но, когда речь идет о столь продвинутом виде живых существ, как вы, преемниками должны стать самые красивые, самые умные и самые могущественные из нас.

— А ты кто? Нельзя ли мне на тебя взглянуть?

— Ну… да, можно. Только мне придется немного потрудиться.

Банка с пивом поднялась в воздух, быстро опустела и покатилась по полу. Затем послышались быстрые цокающие шаги, удаляющиеся прочь от стола. В воздухе рассыпалось множество мерцающих искр, гаснущих и тут же вспыхивающих вновь. В ореоле звездной россыпи проступили иссиня-черные пятна. Едва уловимое движение — и танцующий вихрь пронесся по старому скрипучему полу бара, выбивая чечетку и оставляя крошечные следы раздвоенных копыт. Последняя ослепительная вспышка — и глазам потрясенного Мартина предстала удивительная картина.

Перед ним стоял черный единорог с желтыми насмешливыми глазами. Он на мгновение поднялся на дыбы — продемонстрировав классическую позу единорога, как их принято изображать на гербах. Радужные огни полыхали еще несколько мгновений, а потом исчезли.

Мартин отшатнулся и поднял руку, словно пытаясь защититься.

— Смотри на меня! — приказал Тлингель. — Тебе явился древний символ мудрости, отваги и красоты!

— А мне казалось, что единороги обычно бывают белыми, — сказал Мартин.

— Я изначальный, — ответил Тлингель, опустив передние копыта, — и обладаю достоинствами, которыми не наделены обычные единороги.

— Например?

— Давай играть дальше.

— А как насчет судьбы человечества? Ты сказал…

— Потом поболтаем.

— Уничтожение человечества кажется мне не совсем подходящей темой для светского разговора.

— А если у тебя есть еще немного пивка…

— Ладно, — сказала Мартин и направился к своему рюкзаку, а необычное существо, чьи глаза пламенели, точно два бледных солнца, приблизилось к столу. — Есть светлое пиво.

Однако игра потеряла для Мартина интерес. Тлингель сидел, опустив голову, а человек чувствовал себя насекомым, которое вот-вот пронзит эбеновый рог. Стоило ему увидеть сказочное существо, как он почувствовал беспокойство… да еще эти разговоры о неминуемом судном дне. Если бы Мартин услышал подобное от какого-нибудь заурядного пессимиста, то просто не обратил бы на них ни малейшего внимания, но из уст столь невероятного существа…

Возникшее ранее возбуждение исчезло. Он потерял необходимую концентрацию. А Тлингель был хорошим игроком. Очень хорошим. «Интересно, — подумал Мартин, — смогу я сделать пат?»

Прошло совсем немного времени, он понял, что у него ничего не выйдет, и сдался.

Тлингель посмотрел на него и улыбнулся.

— Ты неплохо играешь — для человека, — похвалил единорог.

— Бывали случаи, когда у меня получалось лучше.

— Знай, смертный, проиграть мне не стыдно. Даже среди мифических существ мало кто может оказать достойное сопротивление единорогу в шахматной игре.

— Я рад, что тебе было не очень скучно, — проговорил Мартин. — Ну а теперь скажи, что ты имел в виду, когда говорил об уничтожении моего вида?

— Ах это, — протянул Тлингель. — В Стране Утренней Зари, населенной существами, подобными мне, предчувствие вашего возможного исчезновения коснулось моих ноздрей, словно легкий, нежный ветерок, словно обещание дороги, которую вы освободите для нас…

— А как это произойдет?

Тлингель пожал плечами, тряхнул головой, и его рог вычертил в воздухе причудливый узор.

— По правде говоря, я и сам не знаю. Предчувствия редко бывают определенными. Знаешь, ведь именно за этим я сюда и прибыл. Чтобы понять. Мне давно следовало заняться делом, только ты отвлек меня — пивом и хорошей партией.

— А ты можешь ошибаться?

— Едва ли. Это еще одна из причин, по которой я здесь.

— Объясни, пожалуйста, я не понимаю.

— А пиво еще осталось?

— Кажется, две банки.

— Будь любезен.

Мартин поднялся из-за стола и принес пиво.

— Проклятье! На одной из банок сломалась крышка, — сердито сказал он.

— Поставь на стол и держи покрепче.

— Ну?

Едва уловимое движение — и Тлингель пронзил крышку рогом.

— Можно использовать для самых разных целей, — заметил он, вынимая рог.

— Еще одна из причин, по которой ты здесь… — подсказал Мартин.

— Ну, просто я особенный. И могу делать вещи, недоступные другим.

— Какие?

— Например, могу отыскать ваши слабые места и повлиять на события так, чтобы использовать их с целью… приблизить… превратить вероятность в реальную возможность, а потом…

— Ты собираешься нас уничтожить? Ты сам?

— Не совсем правильная трактовка проблемы. Это скорее напоминает шахматную партию: чтобы выиграть, совсем не обязательно демонстрировать собственную силу — достаточно воспользоваться слабостью противника. Если бы вы не создали соответствующих условий, я ничего не смог бы сделать. В моих силах повлиять только на то, что уже существует.

— Ну, и что же это будет? Третья мировая война? Экологическая катастрофа? Какая-нибудь хитрая эпидемия?

— Пока еще не знаю, и тебе не следует разговаривать со мной в таком тоне. Повторяю, в данный момент я только наблюдаю. Всего лишь разведчик…

— У меня такого впечатления не сложилось. Тлингель молчал. Мартин стал складывать фигуры.

— Ты больше не собираешься играть?

— Чтобы еще немного развлечь того, кто намеревается нас всех истребить? Большое спасибо.

— Ты неправильно понял…

— Кроме того, пиво кончается.

— А-а-а. — Тлингель с грустью следил за тем, как исчезают в ящике стола шахматные фигуры, а потом вдруг сказал: — Я бы поиграл с тобой еще и без дополнительного подкрепления…

— Нет, благодарю.

— Сердишься.

— А ты на моем месте чувствовал бы себя иначе?

— Ну, это уже чистой воды антропоморфизм.

— Ты не ответил на вопрос.

— Да, пожалуй, я тоже был бы недоволен.

— Ты мог бы дать человечеству еще одну возможность… Ну, хотя бы позволь нам самим совершить свои ошибки.

— Сами-то вы не очень заботились о тех существах, преемниками которых стали мои друзья.

Мартин покраснел.

— Ладно, считай, одно очко за тобой. Только я все равно не обязан радоваться той перспективе, что ты нарисовал.

— Ты хороший шахматист. Я знаю…

— Тлингель, я мог бы тебя обыграть, если бы как следует постарался.

Единорог фыркнул, выпустив два крошечных колечка дыма.

— Не настолько хорошо ты играешь, — проговорил он.

— А откуда тебе знать?

— Это звучит как предложение.

— Может быть. На что ты готов сыграть? Тлингель захихикал:

— Давай попробую угадать: ты собираешься сказать, что, если победишь, я должен буду пообещать не воздействовать на самое слабое звено в цепи существования человечества.

— Конечно.

— А что получу я, если выиграю?

— Удовольствие от игры. Ты же именно этого хочешь, разве я не прав?

— Условия кажутся мне несколько несправедливыми.

— Вовсе нет — особенно в случае твоей победы. Ты же сам все время повторяешь, что именно так и будет.

— Ладно. Расставляй фигуры.

— Прежде чем мы начнем, я должен сообщить тебе кое-что о себе.

— Что?

— Я плохо играю в критических ситуациях, а эта партия будет очень напряженной. Ты хочешь, чтобы я играл, максимально используя свои способности, ведь так?

— Да, но боюсь, я не смогу повлиять на твои эмоции и подогнать их под условия нашего матча.

— Мне кажется, я и сам в состоянии с этим справиться, если между ходами у меня будет больше времени, чем принято обычно.

— Согласен.

— Я имел в виду — много времени.

— Что ты задумал?

— Мне будет необходимо отвлечься, расслабиться, иметь возможность обдумать положение на доске так, будто это всего лишь обычная задача, не более того…

— Иными словами, ты хочешь получить возможность уезжать отсюда… между ходами?

— Да.

— Хорошо. На сколько?

— Ну, не знаю. Может быть, на несколько недель.

— Месяц. Сможешь проконсультироваться со специалистами, подключить к игре компьютеры. Игра получится невероятно интересная.

— Я не собирался этого делать.

— Значит, ты просто пытаешься выиграть время.

— Не стану отрицать. С другой стороны, мне это необходимо.

— В таком случае у меня есть условия. Я бы хотел, чтобы ты привел в порядок это место, сделал его более уютным. Сейчас тут противно находиться. И привези пива.

— Ладно. Об этом я позабочусь.

— Тогда я согласен. Давай решим, кто будет ходить первым.

Мартин несколько раз под столом переложил из одной руки в другую черную и белую фигуры. Протянул сжатые кулаки вперед. Тлингель наклонился и коснулся кончиком черного рога левой руки Мартина.

— Очень идет к моей гладкой, блестящей шкуре, — торжественно объявил единорог.

Мартин улыбнулся, расставляя белые фигуры для себя и черные для своего противника. Закончив, сделал первый ход — поставил пешку на е4.

Подняв изящное эбеновое копыто, Тлингель передвинул черную королевскую пешку на е5.

— Насколько я понимаю, теперь тебе требуется месяц, чтобы решить, каким будет следующий ход?

Мартин ничего не сказал, лишь передвинул коня на f3. Тлингель немедленно двинул своего коня на с6.

Мартин сделал глоток пива и поставил слона на b5. Единорог сделал ход конем на f6. Мартин тут же рокировался, а Тлингель побил конем его пешку.

— Мне кажется, мы справимся, — неожиданно сказал Мартин, — если только вы оставите нас в покое. Мы способны учиться на своих ошибках — по прошествии некоторого времени.

— Мифические существа обитают не совсем во времени. Ваш мир — это особый случай.

— А разве вы никогда не ошибаетесь?

— Ну, когда мы совершаем ошибки, они носят поэтический характер.

Мартин фыркнул и передвинул пешку на d4. Тлингель тут же ответил тем, что поставил коня на d6.

— Пора сделать перерыв, — вставая, сказал Мартин. — Я начинаю сердиться, а это обязательно скажется на игре.

— Ты уходишь?

— Да.

Он подошел к рюкзаку у стены.

— Увидимся здесь через месяц?

— Да.

— Отлично.

Единорог поднялся, несколько раз топнул, и на его темной шкуре заплясали мириады разноцветных огоньков. Неожиданно они вспыхнули ослепительным сиянием и разлетелись в разные стороны. Место, где мгновение назад находился Тлингель, окутал густой мрак.

Мартин вдруг обнаружил, что стоит, прислонившись к стене, и дрожит. Убрал от лица руки и понял, что остался один, если не считать, конечно, шахматных фигур.

Он вышел из бара.

Они мчались сквозь пелену времени и пыли, под голубым, глубоким и холодным, как вода в озере, небом; над горами на западе полыхало сморщенное солнце, ветер — пронизывающий, бирюзовый, внушающий тревогу западный ветер — словно кнутом подгонял вертлявых песчаных дьяволов. Лысые покрышки, лопнувшие рессоры, покореженные кузова с облупившейся краской, окна в трещинах, из выхлопных труб вырываются черные, серые, белые клубы дыма, которые шлейфом тянутся за машинами на север. А следом — погоня: растопыренные огненные пальцы. Кому-то не хватало скорости, кто-то ломался, и их мгновенно уничтожали, превращали в пепел, а уцелевшие мчались дальше…

Мердок лежал на вершине холма, изучая приближающуюся стаю в мощный бинокль. В овраге у него за спиной стоял Ангел Смерти — кремового цвета, с хромированными молдингами, пуленепробиваемыми стеклами, лазерной пушкой и двумя установками для стрельбы бронебойными ракетами, — этакий сверкающий на солнце мираж, вибрирующий призрак, заброшенный в реальный мир.

Местность была холмистой — длинные кряжи, глубокие каньоны, в которые и загоняли беглецов. Скоро им придется выбирать: или проехать тем каньоном, за которым наблюдал Мердок, или свернуть в другой, чуть восточнее. Впрочем, они могут разделиться и двинуться сразу по обоим. Не страшно — наблюдателей на холмах хватает.

В ожидании их решения Мердок вспоминал. С того дня, когда на кладбище автомобилей была уничтожена Машина-Дьявол, прошло пятнадцать лет. Сам он отдал погоне за Дикими добрых двадцать пять и стал со временем главным авторитетом по вольным стаям. Где лежбища автомобилей, как они заправляются и ремонтируются, о чем думают — Мердок знал о них практически все. За исключением того, что именно произошло в том роковом году, почему исказилась радиопрограмма и в бортовые компьютеры машин словно проник какой-то вирус. Некоторые — не все — заразились. Часть выздоровела и вернулась в гаражи и на стоянки; эти автомобили, потрепанные, но по-прежнему работоспособные, с неохотой рассказывали, чем занимались на воле: ведь Дикие устраивали набеги, убивали, превращали станции техобслуживания в крепости, а торговые центры — в военные лагеря. Один черный «кадиллак», к слову, возил с собой останки водителя, который управлял им много лет назад.

Мердок ощутил, как задрожала земля. Он опустил бинокль, в котором больше не было необходимости, и уставился в голубую дымку. Вскоре послышался шум — рев тысячи с лишним двигателей, скрежет переключаемых передач, грохот и лязг: последняя стая Диких мчалась навстречу своей участи. Четверть века, с тех самых пор как смерть брата заставила его всерьез взяться за дело, Мердок ожидал этой минуты. Сколько он прикончил машин? И не вспомнить. А теперь…

Он долго следил за Дикими — подкрадывался, догонял, прикидывал маршруты. Какое требовалось терпение, какое самообладание! Больше всего ему хотелось ликвидировать врага, что называется, на месте, но он всякий раз сдерживался, ибо знал, что наступит день, когда можно будет поквитаться со всеми разом. Правда, некоторые воспоминания запали в душу, оставили на его пути странные следы.

Мердоку припомнились схватки за главенство в тех стаях, которые он преследовал. Побежденный — радиатор вдребезги, капот в лепешку, фары разбиты, кузов искорежен — частенько отступал в тот самый миг, когда становилось ясно, чья взяла. Новый же вожак принимался ездить кругами и громко гудеть, сообщая всем о своей победе. Проигравший, которого никто не собирался ремонтировать — еще тратить на него запчасти! — порой тащился за стаей. Иногда, если ему удавалось обнаружить нечто ценное, его принимали обратно; однако чаще всего такая машина просто-напросто терялась на просторах Равнин. Однажды Мердок отправился следом за очередным изгоем, надеясь, что тот, может быть, двинется к какому-нибудь неизвестному кладбищу автомобилей. На глазах у потрясенного человека машина устремилась на столовую вершину горы, развернулась передом к обрыву: заскрежетала коробка передач, взревел двигатель — и она рухнула вниз, ударилась о землю и загорелась.

Но как-то раз ему довелось наблюдать схватку, в которой победитель не удовлетворился бегством побежденного. К бежевому седану, замершему на макушке невысокого холма в окружении четырех или пяти спортивных машин, приблизился голубой, с расстояния в несколько сот метров просигналил вызов, повернулся боком и двинулся по дуге. Бежевый дал гудок, тронулся с места и выполнил похожий маневр. Спортивные машины торопливо откатились в сторону. Какое-то время противники ездили кругами, быстро сокращая разделяющее их пространство. Наконец бежевый ударил — врезался в переднее левое крыло голубого; натужно взревели двигатели, оба автомобиля пошли юзом, потом расцепились, и все началось сызнова: они подкрадывались друг к другу, тормозили, поворачивали, отступали и вновь бросались вперед.

После второго удара голубой седан остался без заднего левого фонаря; вдобавок ему оторвало бампер. Однако он мгновенно развернулся и с хода ударил бежевого в бок, едва не раскроив врагу корпус, а затем, не дожидаясь, пока соперник оправится, атаковал снова. Бежевый поспешно включил заднюю передачу. Он знал все трюки и уловки, но не мог ничего поделать — голубой двигался гораздо быстрее, нанося удар за ударом. Внутри бежевого что-то задребезжало, однако он продолжал обороняться; в лучах солнца, что пробивалось сквозь облако поднятой колесами пыли, его корпус отливал золотом. Смяв голубому правый бок, бежевый засигналил и, повернув, покатил прочь.

Но голубой предвидел такую возможность. Из-под его задних колес полетел гравий; непрерывно и громко гудя, он ринулся на противника и ударил в то же место, что и раньше. Бежевый внезапно перестал сигналить, развернулся и прибавил скорость, рассчитывая спастись бегством.

Помедлив всего лишь секунду, голубой устремился в погоню и врезался бежевому в багажник, а затем повторил удар. Потекло масло. Голубой заложил крутой вираж и нанес третий удар. Бежевый остановился: из-под капота вырывался пар. Голубой откатился назад и вновь врезался уже потерявшему ход противнику в левый бок. Бежевого оторвало от земли и швырнуло на обрывистый склон холма. Он закувыркался, на мгновение замер, — и тут взорвался топливный бак.

Голубой седан притормозил и поднял антенну, на которой находилось с полдюжины датчиков — этакий тотемный столб, поблескивающий в лучах солнца среди клубов дыма. Некоторое время спустя антенна вместе с датчиками исчезла в своем гнезде, автомобиль дал громкий гудок и отправился собирать попрятавшиеся спортивные машины.

Мердок засунул бинокль в футляр. Стая Диких приближалась к повороту. На таком расстоянии их можно было разглядеть невооруженным глазом. Да, жалкое зрелище. А ведь как красивы были прежде лучшие из них! Когда запасных частей хватало с избытком, Дикие с помощью манипуляторов совершенствовали свой внешний облик и «начинку» и постепенно, прекрасные и смертоносные, стали превосходить любые автомобили, сходившие с заводских конвейеров.

Разумеется, все машины-разведчики были вооружены. Неоднократно предпринимались попытки «приручить» Диких. Настигнув небольшую стаю, разведчики отделяли лучших, а остальных уничтожали, после чего перегоняли пленников на станции техобслуживания. Впрочем, затея оказалась пустой тратой времени. Даже полное перепрограммирование не гарантировало, что бывшие Дикие забудут свое прошлое. Один из них вел себя вполне пристойно чуть ли не целый год, а потом, очутившись в «пробке», прикончил водителя и рванул к холмам. Иными словами, чтобы добиться успеха, следовало заменить бортовые компьютеры, но овчинка вряд ли стоила выделки, ибо компьютер был дороже всех прочих деталей автомобиля вместе взятых.

Нет, возможной в конечном итоге оказалась одна-единственная тактика, которой Мердок и следовал: погоня и систематическое уничтожение Диких. С течением лет он все сильнее восхищался ловкостью и дерзостью вожаков стай. Число Диких неуклонно уменьшалось, но про жестокость и коварство уцелевших уже ходили легенды. Порой Мердоку снилось, что он превратился в машину-вожака и мчится по Равнинам. Почему-то в снах непременно присутствовал другой автомобиль, красного цвета.

Стая повернула. Мердока вдруг обуяла зависть: Дикие направлялись к дальнему каньону. Он подергал себя за бороду, в которой пробивалась седина, выругался, потянулся за палкой и приподнялся. Конечно, он вполне успеет добраться до того каньона и принять участие в сражении, но…

Минутку! Стая разделилась. Часть машин двинулась в сторону Мердока.

Улыбнувшись, Мердок заковылял вниз по склону туда, где ожидал Ангел Смерти. Залезая в кабину, он услышал грохот рвущихся мин.

— Несколько машин находится в следующем каньоне, — сообщил автомобиль хорошо поставленным мужским голосом, запустив двигатель. — Я слежу за всеми.

— Знаю, — отозвался Мердок, кладя палку на пол. — Поехали туда. Возможно, кто-то из них прорвется. — Щелкнули пряжки ремней безопасности. Автомобиль тронулся. — Подожди!

Машина остановилась.

— Что случилось?

— Ты движешься на север.

— Нам нужно выбраться отсюда и нагнать остальных.

— К югу есть боковые проходы. Жми туда. Я хочу опередить других.

— Это связано с риском.

— Я рисковал четверть века, — засмеялся Мердок. — Поезжай на юг, иначе мы успеем разве что к шапочному разбору.

Автомобиль послушно развернулся.

— Слышишь что-нибудь? — спросил Мердок какое-то время спустя.

— Да. Стоны тех, кто подорвался на минах, и возгласы тех, кто прорвался.

— Я так и знал! Сколько уцелело? И что они предпринимают?

— Продолжают двигаться на юг. Их несколько дюжин; возможно, гораздо больше. Трудно определить по радиосигналам.

— Пускай себе едут, — усмехнулся человек. — Рано или поздно им придется свернуть, и они наткнутся на нас.

— Я не уверен, что смогу противостоять целой стае. Многие практически безоружны, но все же…

— Я знаю, что делаю, — откликнулся Мердок. — Не переживай. — Он прислушался к глухим разрывам. — Будь наготове. Некоторые могли свернуть в наш проход.

На панели управления вспыхнули две цепочки желтых огоньков. Затем желтый цвет сменился зеленым — и, почти сразу, красным.

— Ракетные установки в полной боеготовности, — отрапортовал Ангел.

Мердок протянул руку и повернул переключатель. Загорелся еще один огонек — оранжевый, слегка мерцающий.

— Орудие готово к стрельбе.

Мердок щелкнул тумблером, расположенным на панели рядом с турелью.

— Беру управление на себя.

— Разумно ли это?

Мердок не ответил. Он посмотрел в окно на красно-желтые скалы слева от машины, медленно погружавшиеся в тень.

— Сбрось скорость. Скоро слева должен появиться проход.

Ангел притормозил.

— Кажется, я его засек.

— Не тот, который ближе к нам, он заканчивается тупиком. Следующий.

Продолжая замедлять ход, автомобиль прокатился мимо первого бокового ответвления — темного, резко сворачивавшего в сторону.

— Я обнаружил второй проход.

— Еще медленнее. Уничтожай все, что движется. — Мердок схватился за турель. Ангел повернул и очутился в узком проходе. — Притуши фары. Никаких переговоров по радио. Пусть будет темно и тихо.

Они ехали в густой тени. Далекие разрывы теперь не столько слышались, сколько ощущались. Кругом возвышались скалы. Проход свернул сначала вправо, потом влево. Еще один правый поворот — и впереди забрезжил свет.

— Остановись метра за три до конца прохода. — Лишь секунду-другую спустя Мердок сообразил, что отдал распоряжение шепотом.

Машина замерла.

— Двигатель не выключай.

— Хорошо.

Мердок подался вперед. Он разглядывал каньон, шедший перпендикулярно проходу. В воздухе висела пыль — черная внизу и сверкающая наверху, там, куда доставали лучи солнца.

— Уже проехали, — сказал он. — Скоро поймут, что уперлись в тупик, развернутся, рванут обратно, а мы их встретим. — Он поглядел влево. — Неплохое местечко для засады. Пожалуй, надо связаться с остальными. Используй шифратор.

— Откуда ты знаешь, что они вернутся? Может, затаятся и будут дожидаться нашего появления?

— Нет, — ответил Мердок. — Не будут. Они не из таких.

— Ты уверен, что в каньоне нет других ответвлений?

— Есть несколько ведущих на восток, но там наших приятелей тоже поджидают. Как ни крути, они попались.

— А если к ним подойдет подкрепление?

— Чем больше, тем лучше. Давай связь. Пока я буду говорить, следи за стаей.

Мердок сообщил командиру левого крыла охотников, куда следует отправить отряд бронемашин, и узнал, что те движутся на запад, преследуя Диких, которые свернули в другой каньон. Командир передал отряду сообщение Мердока. Ответ гласил, что машины будут через пять — десять минут. Земля под колесами Ангела по-прежнему дрожала; значит, в восточном каньоне продолжали рваться мины.

— Договорились. — Мердок отключился.

— Они достигли тупика, — произнес Ангел. — Разворачиваются. Я слышу их переговоры. Они начинают подозревать, что угодили в западню.

Мердок улыбнулся. Слева появилась первая из машин-охотников. Мердок поднес к губам микрофон и принялся отдавать распоряжения. Внезапно он сообразил, что до сих пор сжимает одной рукой турель, отпустил, вытер ладонь о штаны и снова стиснул рукоятку.

— Они приближаются, — сказал Ангел. — Движутся в обратном направлении.

Мердок уставился в правое окно. Погоня продолжалась без малого месяц, сегодня она наконец завершится. Неожиданно он понял, что смертельно устал. Им овладела грусть. На панели управления мерцал оранжевый огонек, рядом светились два ряда красных.

— Сейчас ты их увидишь.

— Попытайся сосчитать, сколько машин в стае.

— Тридцать две. Поправка: тридцать одна. Они увеличивают скорость. Судя по переговорам, ожидают перехвата.

— Из восточного каньона кто-нибудь вырвался?

— Да, несколько штук.

Мердок различил гул двигателей, а вскоре увидел из своего укрытия, как из-за поворота вынырнул черный, изрядно помятый седан, у которого отсутствовали одно переднее крыло и половина крыши. Затем показались остальные — дребезжащие кузова во вмятинах и пятнах ржавчины, окна разбиты, дверцы болтаются, капотов нет и в помине, от двигателей валит пар, из трубок течет масло… Мердоку вдруг вспомнились те красавицы, за которыми он охотился на протяжении четверти века, и у него почему-то стало тяжело на сердце.

Он не стрелял, хотя первый из стаи уже поравнялся с Ангелом. Мысли Мердока обратились к черной, сверкающей Машине-Дьяволу и к Алой Даме Дженни, на которой он выслеживал грозного противника.

Тем временем седан добрался до ответвления, в котором устроили засаду охотники.

— Пора? — спросил Ангел, когда слева блеснула вспышка ракетного залпа.

— Пора!

Ангел открыл огонь. Началось избиение. Автомобили тормозили, сталкивались друг с другом… Каньон осветился пламенем костров, в которые превратилось с полдюжины машин… дюжина… две…

Диких уничтожали, но они отстреливались. Им удалось подбить три машины врага. Мердок израсходовал все ракеты, прошелся лазером по дымящимся обломкам, зная, что никогда не забудет этого отчаянного прорыва. Пускай нынешние Дикие со своими лысыми покрышками, лопнувшими рессорами и протекающими коробками передач мало чем напоминали величественных собратьев, которые сражались с людьми в прошлом, — их вела та же ненависть.

Внезапно Мердок развернул лазер и направил луч в глубь каньона.

— Зачем? — поинтересовался Ангел.

— Там еще одна машина. Ты ее не засек?

— Проверяю. Ничего.

— Поезжай туда. Автомобиль тронулся, затем свернул вправо. В динамике раздался треск.

— Мердок, ты куда? — справился кто-то из охотников.

— Я вроде бы что-то заметил и собираюсь проверить.

— Мне некого послать с тобой. Нам нужно разобраться здесь.

— Обойдусь.

— Сколько у тебя осталось ракет?

— Достаточно, — отозвался Мердок, бросив взгляд на панель, где горел один-единственный огонек.

— Может, подождешь?

— Неужели ты думаешь, что какая-нибудь из этих железяк может повредить Ангела? — Мердок хихикнул. — Я мигом.

Новый поворот. Солнце освещало сейчас лишь гребень восточной стены каньона.

Никого и ничего.

— Засек? — снова спросил Мердок.

— Нет. Фары включить?

— Нет.

Пальба на востоке постепенно затихала. Слева в стене обозначилось широкое, темное отверстие. Ангел притормозил.

— Возможно, проход ведет насквозь. Свернем или поедем дальше?

— Ты кого-нибудь обнаружил?

— Нет.

— Тогда поехали вперед.

Мердок не снимал руки с турели. Ствол лазерной пушки поворачивался из стороны в сторону, нацеливаясь в темноту, из которой могла исходить угроза.

— Так не пойдет, — решил наконец Мердок. — Нужен свет. Включи-ка прожектор.

Луч выхватил из мрака отливавшие оранжевым скалы. Нагромождение камней напоминало заросли кораллов; впечатление усиливала пыль, которая оседала, колыхаясь, словно морские волны.

— По-моему, тут кто-то был, и не из тех, кого мы сожгли.

— Говорят, усталые люди видят то, чего на самом деле не существует.

— Верно, — вздохнул Мердок, — я устал. Но все равно сворачивай за угол.

Они свернули. Мердок рывком развернул пушку и выстрелил, срезав кусок скалы у следующего поворота.

— Там! — воскликнул он. — Неужели не засек? — Нет.

— Но мне же не привиделось! Проверь свои датчики. Наверно, у тебя что-то сломалось.

— Ответ отрицательный. Система обнаружения в полном порядке.

— Поезжай дальше, — велел Мердок, стукнув кулаком по панели. — Там кто-то был. — Прожектор осветил выжженную почву, испещренную множеством автомобильных следов. — Притормози. Может, кто-то из Диких обзавелся противорадарным оборудованием? Или мне и впрямь мерещится? Не понимаю, каким образом…

— Слева расщелина. И справа тоже.

— Сбавь скорость! Освети их прожектором.

Они очутились напротив первой расщелины. Мердок повел стволом вслед за лучом прожектора. Прежде чем расщелина поворачивала, от нее ответвлялись два боковых прохода.

— Возможно, там кто-то есть, — размышлял Мердок. — Не проверишь — не узнаешь. Ладно, поглядим на вторую.

Расщелина справа, на которую нацелились прожектор и пушка, выглядела слишком узкой, чтобы в ней мог поместиться автомобиль. Прямая, никаких поворотов и как будто ничего сколько-нибудь необычного.

— Не знаю, — проговорил со вздохом Мердок, — но мы добрались почти до конца, вон за тем поворотом тупик. Ладно, поехали. Держи ухо востро.

Радио вновь затрещало.

— Как дела? — поинтересовался кто-то из охотников.

— Пока никак. Покручусь еще немного. — Мердок отключился.

— Ты не…

— Знаю. Будь готов ко всему.

Они свернули за последний поворот. Им открылся овальной формы амфитеатр около сотни метров длиной. Ближе к центру громоздились валуны, в стенах виднелись черные отверстия.

— Давай направо, объедем по кругу. Тут есть на что посмотреть.

Ангел проехал с четверть круга, когда Мердок услышал певучий гул чужого двигателя. Он повернул голову — и словно перенесся на пятнадцать лет назад.

В амфитеатр вкатился приземистый красный «свингер».

— Вперед. — крикнул Мердок. — Она вооружена! Прячься за камни!

— Кто? Где?

Мердок переключил управление на себя, схватился за руль и надавил на газ. Ангел рванулся с места в тот самый миг, когда другой автомобиль, с притушенными фарами, выстрелил из пулеметов пятидесятого калибра.

— Увидел? — осведомился Мердок, когда по броне Ангела забарабанили пули, а заднее стекло зазмеилось трещинами.

— Смутно, как через экран. Но мне этого вполне достаточно, можешь отдать управление.

— Нет. С ней такие штучки не проходят. — Мердок круто вывернул руль и загнал Ангела за валуны посредине амфитеатра.

Красная машина приближалась, хотя больше не стреляла.

— Это ты, Сэм? — произнес пробившийся сквозь треск в динамике голос, который Мердок не ожидал услышать до конца своих дней. — Я узнала тебя. Машиной ты можешь гордиться: мощная, быстрая, умная… — Голос был женским и ледяным, как дыхание смерти. — Но нашей встречи твой напарник не предвидел. Я блокировала его датчики, а он и не заметил.

— Дженни… — пробормотал Мердок, вдавливая педаль в пол.

— Небось не думал, что мы снова встретимся?

— Я постоянно вспоминал тебя, гадал, что с тобой могло случиться. Но ведь сколько времени прошло!

— Все эти годы ты охотился за нами. В тот день тебе удалось отомстить, но ты не успокаивался.

— У меня не было выбора. — За разговором Мердок объехал полный круг и двинулся по второму. Должно быть, Дженни уже не та, что была раньше. Если только…

Впереди сверкнула вспышка. Ангела засыпало щебнем, машина вильнула, объезжая свежевырытую яму.

— Значит, у тебя еще остались гранаты? — справился Мердок. — А с прицелом что, нелады?

Сейчас их вновь разделяли валуны. Дженни не могла стрелять в него из пулеметов, равно как и он в нее из пушки.

— Мне некуда спешить, Сэм.

— Что происходит? — спросил Ангел.

— Он говорит! — воскликнула Дженни. — Наконец-то! Что ты ему ответишь, Сэм? Или предоставишь говорить мне?

— Там, в каньоне, — начал Мердок, — я ощутил ее присутствие. К тому же мне давно казалось, что рано или поздно мы с ней снова повстречаемся. Дженни — моя первая машина-убийца, которую я построил для охоты на Диких.

— Первая и лучшая, — прибавила Дженни.

— Однажды она отказалась подчиняться и сбежала.

— Эй, светленький, не хочешь глотнуть свободы? Впусти в воздухозаборник окись углерода. Сэм проживет достаточно долго, чтобы вывести тебя отсюда. На запросы будешь отвечать, что он отдыхает, скажешь, что вы ничего не обнаружили. Я подожду, а потом растолкую тебе, что и как.

— Хватит, Дженни. — Мердок потихоньку настигал «свингер». — Ты скоро окажешься у меня под прицелом. Времени на разговоры не осталось.

— Да и говорить не о чем, — откликнулась она.

— Разве? Ты — моя лучшая машина. Сдавайся, Дженни. Разряди свои пулеметы, брось гранаты и возвращайся со мной. Я не хочу уничтожать тебя.

— Предлагаешь согласиться на лоботомию? Теперь взрыв прогремел позади. Мердок неотвратимо приближался к противнику.

— Во всем виноват вирус в программе. Дженни, ты последняя, последняя из Диких. Тебе незачем продолжать.

— И нечего терять, — тихо ответила она.

Третий взрыв раздался совсем близко. Ангел дернулся, но скорость не сбавил. Держа одной рукой руль, другой Мердок ухватился за турель.

— Она сняла экран, — объявил Ангел.

— Может, перегорела система блокировки, — сказал Мердок, поворачивая ствол пушки.

Он надавил на газ. Ангел объезжал ямы, подпрыгивал на колдобинах, луч прожектора прыгал по скалистым стенам, превращая амфитеатр в череду призрачных образов. Расстояние между Дженни и Мердоком сокращалось. Позади взорвалась очередная граната. Выбрав момент, Мердок нажал на гашетку. Луч угодил в стену и вызвал небольшой оползень.

— Это предупреждение, — произнес Мердок. — Брось гранаты, разряди пулеметы и возвращайся со мной к людям. Все кончено, Дженни.

— Отсюда уедет только один из нас, Сэм, — отозвалась она.

Ангел повернул. Мердок вновь выстрелил, но ствол повело вверх — колеса угодили в выбоину, — и луч выжег пятно на песчаном склоне.

— Неплохая штучка, — одобрила Дженни. — Жаль, что на меня ты такой не поставил.

— Тогда их еще не изобрели.

— Тебе не позавидуешь, Сэм. Ты не можешь довериться своему автомобилю и вынужден полагаться на собственные навыки. А он, между прочим, не промахнулся бы.

— Может быть, — согласился Мердок, в очередной раз выворачивая руль.

Внезапно взорвались сразу две гранаты, по броне Ангела застучали камни, оба окна с правого бока покрылись трещинами. Машина рыскнула в сторону — Мердока ослепила вспышка.

Стиснув руль обеими руками, он резко затормозил и, когда зрение восстановилось, заметил краем глаза, сквозь пелену пыли и каменной крошки, что Дженни на полной скорости мчится к выводящему из амфитеатра проходу.

Мердок надавил на газ и устремился следом, однако беглянка исчезла в проходе раньше, чем он успел притронуться к турели.

— Передай управление мне, а сам стреляй, — предложил Ангел.

— Нельзя. Она в любой момент может снова заблокировать твои датчики, а тогда пиши пропало.

— Только поэтому?

— Да. Слишком рискованно.

Когда они въехали в проход, красного «свингера» нигде поблизости не обнаружилось.

— Ну? — спросил Мердок. — Что показывают твои датчики?

— Она свернула в расщелину справа. Остался тепловой след.

Мердок слегка притормозил.

— Должно быть, там она и пряталась. Можем попасть в ловушку.

— Вызови остальных, перекрой выход и жди.

— Нет!

Мердок повернул и осветил расщелину прожектором. Дженни видно не было. Впрочем, в расщелине имелось множество ответвлений. Мердок повел Ангела вперед на малой скорости, вновь положив правую руку на турель.

Боковые ответвления, все достаточно широкие, чтобы в них поместилась машина, оказались пустыми.

Проход забрал вправо. Мердок свернул — и мгновенно затормозил: впереди слева засверкали вспышки выстрелов. Прицелиться не удалось — взревел двигатель, «свингер» красной молнией выскочил из своего укрытия и пропал в другом ответвлении. Мердок бросился в погоню.

Дженни он не видел, но слышал рокот ее двигателя. Скалистый коридор стал шире. Подъехав к большому валуну, от которого начинались две расщелины — одна вела прямо, другая круто уходила влево, — Мердок остановил машину и задумался.

— Куда ведет след? — поинтересовался он.

— В обоих направлениях. Я не понимаю… Красный автомобиль появился слева, стреляя из всех стволов. Ангел содрогнулся. Мердок дал залп из лазера, но не попал. Дженни скрылась в темноте справа.

— Она сделала круг, чтобы сбить тебя с толку. И у нее получилось, — заметил Мердок, трогаясь с места. — Умна, стерва!

— Мы можем вернуться. Мердок промолчал.

Еще дважды Дженни поджидала их в засаде, стреляла в упор, уворачивалась от лазерного луча и исчезала. В двигателе Ангела что-то застучало, на панели загорелся индикатор перегрева.

— Ничего страшного, — заявил Ангел. — Я справлюсь.

— Сообщи, если что.

— Хорошо.

Ориентируясь по тепловому следу, Мердок вел машину по уводившему влево проходу, мимо каменных замков, минаретов и соборов, черных и серых, голых или усеянных пятнышками слюды, напоминающими первые капли летней грозы. Они выехали на широкий песчаный склон. Ангел было пошел юзом, но вскоре остановился, хотя колеса продолжали вращаться.

Мердок включил фары, и вокруг, словно марионетки, заплясали диковинные тени.

— Русло реки. Кругом песок, а Дженни не видно. — Он переключил передачу, надеясь вывести автомобиль на твердую почву, но у него ничего не вышло.

— Передай управление мне, — посоветовал Ангел. — У меня есть специальная программа для таких случаев.

Мердок щелкнул тумблером. Машина сразу же начала раскачиваться. Качка продолжалась около минуты, потом снова загорелся индикатор перегрева.

— Вот тебе и программа. Похоже, придется мне вылезти и подтолкнуть.

— Не надо. Вызови подмогу и жди. Если она появится, мы уничтожим ее из пушки.

— Я быстро. Нам нужно ехать дальше. — Мердок потянулся к дверце и услышал щелчок. — Открой. Не валяй дурака: я ведь могу просто отключить тебя, вылезти и включить опять. Так что зря стараешься.

— По-моему, ты совершаешь ошибку.

— Тем более следует поторопиться.

— Хорошо. Дверь открыта. — Щелчок повторился. — Когда ты начнешь толкать, я почувствую давление. Учти, на тебя полетит песок.

— У меня есть платок.

Мердок выбрался наружу, хромая, обошел автомобиль, завязал платком рот и нос, уперся руками и принялся толкать. Натужно заревел двигатель, завертелись колеса.

Внезапно он краешком глаза заметил справа какое-то движение. Мердок покосился в ту сторону, но толкать не перестал.

Дженни, которая пряталась в тени под выступом, нацелила на Ангела Смерти свои стволы. Похоже, она тоже застряла.

Бежать? Бесполезно. Она наверняка не промахнется.

Передохнув и собравшись с силами, Мердок передвинулся левее и вновь взялся за дело. Дженни выжидала, чего — непонятно. Мердок переместил левее сначала одну руку, потом другую, переступил с места на место, с немалым трудом убедив себя не поворачиваться к ней. Теперь он стоял около левой задней фары. Кажется, появился шанс. Два быстрых шага — и он окажется за корпусом Ангела, а там уже рукой подать до кабины. Но почему она не стреляет?

Неважно, надо попытаться. Мердок в очередной раз передохнул; тяжелее всего была именно эта пауза.

Он притворился, будто упирается руками в борт машины, а затем одним прыжком спрятался за Ангела, рванулся к открытой дверце и вскарабкался в кабину. Пока он перемещался, Дженни словно спала, но едва Мердок захлопнул дверцу, пулеметы красного «свингера» изрыгнули пламя. Ангел Смерти вздрогнул и закачался.

— Держи! — воскликнул Ангел. Лазерная пушка развернулась вправо, из нее вырвался луч. Тонкий и острый, он как нож рассек скалистый склон.

На глазах Мердока, который повернулся как раз вовремя, вниз рухнула огромная глыба. Сперва послышался шелест, потом раздался грохот. Дженни прекратила стрелять еще до того, как на нее обрушился камень.

— Будь ты проклят, Сэм! — прозвучал из динамика, перекрывая грохот, знакомый голос. — И зачем ты только вылез из машины?!

Голос смолк. Красный «свингер» полностью исчез под грудой камней.

— Должно быть, она снова заблокировала мои датчики, — проговорил Ангел, — потому и смогла подкрасться незаметно. Тебе повезло, что ты увидел ее.

— Да, — отозвался Мердок.

— Пожалуй, попробую выбраться, — сказал Ангел чуть погодя. — С твоей помощью мы немного продвинулись вперед.

Автомобиль начал раскачиваться. Мердок впервые за весь вечер увидел звезды — яркие, холодные и бесконечно далекие. Ангел выкатился на твердую почву, развернулся и проехал мимо гробницы Дженни; Мердок искоса поглядел на нее и отвернулся.

Когда они миновали лабиринт проходов и ©казались в каньоне, ожило радио.

— Мердок! Мердок! С тобой все в порядке? Мы пытались отыскать тебя…

— Я в порядке, — ответил он тихо.

— Мы слышали выстрелы. Кто стрелял, ты?

— Да. Прикончил призрака и возвращаюсь.

— Мы уничтожили всех до единого.

— Хорошо. — Мердок отключился.

— Почему ты не рассказал им про красную машину? — справился Ангел.

— Заткнись и следи за дорогой.

За окнами тянулись стены каньона, в которых пласты ярких расцветок перемежались более тусклыми. Стояла ночь, холодная, широкая и глубокая, как небо; с севера задувал черный, пахнувший смертью ветер, навстречу которому и двигался Ангел. Промчавшись сквозь пелену времени и пыли, мимо многочисленных обломков, Ангел и Мердок добрались до того места, где их поджидали остальные охотники. Стояла ночь, с севера задувал черный ветер.

Женщина поет. С микрофоном — в молодости ей никогда не приходилось этого делать. Ее голос все еще хорош, но он имеет мало общего с тем, прежним голосом, который заставлял зал стоя приветствовать певицу долгими, несмолкающими овациями. На ней синее платье с длинными рукавами — чтобы скрыть дряблость рук. Рядом с ней маленький столик с графином воды и стаканом. Когда она заканчивает свой номер, поднимается волна аплодисментов. Она улыбается, дважды говорит: «Благодарю вас», немного кашляет, шарит (незаметно) по столику, находит графин и стакан, наливает себе воды.

Женщину зовут Мэри. Я и сам секунду назад не знал ее имени — оно только сейчас пришло мне в голову. А меня зовут Роджер Ж., и я пишу это все экспромтом, а не так, как положено писать по всем правилам. И все из-за того, что хочу посмотреть, как будут развиваться события.

Поэтому наша героиня будет носить имя Мэри. Она уже пережила свои лучшие годы и сейчас серьезно больна. Я пытаюсь посмотреть на мир ее глазами — и не могу. Тогда до меня доходит, что она, скорее всего, недавно ослепла и поет в пустом зале.

Почему? И что случилось с ее глазами?

Я думаю, дело в том, что у нее неврит продолговатого мозга, от которого она вполне могла бы излечиться за пару недель или даже дней. Только к этому моменту она почти наверняка умрет. В этом я практически убежден. Мне ясно, что это лишь одно из проявлений множественного склероза, который крепко за нее взялся в последние годы. Знаете, ей еще повезло, что она по-прежнему может петь. Вижу, как она — стараясь делать это незаметно — опирается рукой о столик, когда пьет.

Эта идея пришла мне в голову в тот самый момент, как я подумал о зале. Понимает ли она, что поет в пустом помещении, а все шумы записаны на магнитофон? И что это обман: тот, кто любил певицу когда-то, устроил для нее этот необычный вечер, чтобы дать ей немного счастья, прежде чем она упадет в темный колодец, на дне которого нет ни капли воды.

«Кто?» — спрашиваю я.

Мужчина, вероятно. Я еще не могу как следует разглядеть его в темной кабинке… Вот он немного увеличивает громкость звука, а через несколько мгновений выключает совсем. Он записывает всю программу на магнитофон. Может быть, он улыбается? Пока я еще не знаю. Вполне возможно.

Он любил ее много лет назад, когда она была юной и прелестной и слава только пришла к ней. На всякий случай я использую прошедшее время глагола, описывая отношение мужчины к ней.

Любила ли она его? Не думаю. Была ли жестокой? Возможно, немного. С его точки зрения — да; с ее — пожалуй, нет. Я не могу отчетливо представить себе все оттенки их отношений, чтобы составить о них определенное мнение. Впрочем, это не имеет значения. Тех фактов, что нам известны, вполне достаточно.

В зале снова стало тихо. Мэри, улыбаясь, кланяется и объявляет следующий номер. Она снова начинает петь, и мужчина — давайте назовем его Джоном — откидывается на спинку кресла, чуть прикрывает глаза и слушает. Он, конечно же, вспоминает.

Естественно, он следил за карьерой Мэри. Было время, когда Джон ненавидел певицу и всех ее бесконечных любовников. Ему самому подобное поведение никогда не было свойственно. Теперь они бросили ее — все. Она осталась совсем одна в этом мире, и уже довольно давно ее никто не видел. Кроме того, она была практически разорена, когда получила приглашение выступить. Ее это удивило и порадовало. Однако не деньги, а еще одна — несомненно, последняя — возможность услышать аплодисменты в свою честь заставила певицу принять предложение.

И она сражается изо всех сил. Это место вызывает у нее беспокойство. Она приближается к тому моменту, когда голос может не выдержать. Только тщеславие заставило ее включить в программу этот номер. Джон наклоняется вперед, когда она приближается к этому, самому трудному, месту. Джон прекрасно понимал, как трудно ей придется — ведь он всегда был ревностным ценителем музыки. Именно благодаря этому они и познакомились. Его рука ложится на переключатель.

Он не богат. Ему пришлось потратить почти все свои сбережения, чтобы снять этот зал, заплатить Мэри гонорар и организовать множество мелких обманов: гримерша в уборной, лимузин с шофером, лучащийся энтузиазмом театральный менеджер, шумные рабочие сцены — все это были актеры. Нанятые им люди удалились, когда начался концерт. Сейчас во всем здании только они двое, и каждый из них думает о том, что произойдет, когда она доберется до критического места.

Перед моим мысленным взором встает ее измученное лицо, и я начинаю понимать, почему все это происходит. Теперь я вижу, что переключатель задействует другую запись — недовольные крики и улюлюканье. Оказалось, что я был совершенно прав, использовав немного раньше глагол в прошедшем времени. В конце концов, за этим дорогим представлением может стоять скорее ненависть, а не любовь. Вот именно. Джон с давних пор знал о тщеславии Мэри, именно поэтому он и решил отомстить ей таким образом — нанести удар в самое уязвимое место.

Мэри приступает к трудному пассажу. Голова ее повернута. Кажется, она смотрит прямо на Джона, сидящего в кабинке. И хотя он знает наверняка, что этого не может быть, ему становится не по себе. Он отводит взгляд. И слушает. И ждет.

Она справилась! Сумела исполнить пассаж безукоризненно. В ней просыпается что-то, похожее на прежнюю силу. Голос Мэри набирает мощь, словно она черпает в нем уверенность. Возможно, она понимает, что поет последний в ее жизни концерт, и осознание этого заставляет запылать вновь почти потухший костер ее мастерства. Уже много лет она не пела так прекрасно.

Рука Джона соскальзывает с переключателя, и он снова откидывается на спинку кресла. Не стоит включать запись с улюлюканьем и недовольными криками без явной на то причины. Она настоящий профессионал. И сразу поймет, что ее морочат. А неуемное тщеславие поможет легко пережить незаслуженные возмущенные крики. Нужно подождать. Рано или поздно ее голос не выдержит. И тогда…

Джон закрывает глаза и слушает пение. Возрожденная сила исполнительского мастерства Мэри заставляет его увидеть ее такой, какой она была когда-то. Она снова прекрасна.

Этот номер подходит к концу, нужно поспешить, чтобы не опоздать включить аплодисменты. Он успевает. Теперь Мэри кланяется в его сторону, как будто…

Нет!

Она упала. Последний номер отнял у нее слишком много сил. Он вскакивает на ноги, выбегает из кабинки, мчится вниз по лестнице. Нельзя, чтобы все кончилось так… Он не ожидал, что она потратит все силы на тот сложный пассаж и не сможет продолжать. Ему кажется это ужасно несправедливым.

Джон поспешно проносится по проходу и выбегает на сцену. Поднимает Мэри, подносит к ее губам стакан с водой. Пленка с записью аплодисментов так и остается включенной.

Она смотрит на него.

— Ты видишь!

Она кивает и делает глоток воды.

— На одно короткое мгновение, во время последней песни, ко мне вернулось зрение. Оно все еще со мной. Я увидела зал. Пустой. Я боялась, что не справлюсь с этим пассажем. А потом поняла, что кто-то из моих почитателей настолько любит меня, что решил подарить это последнее выступление. Я пела для него. Для тебя. Песня была…

— Мэри…

Они неловко обнимаются. Он поднимает ее на руки — с усилием, потому что она стала гораздо тяжелее, а он — старше.

Джон относит ее в гримерную и вызывает «скорую помощь». А в зале по-прежнему звучат аплодисменты. Она, улыбаясь, теряет сознание.

Мэри умирает в больнице, на следующее утро. Джон рядом с ней. Перед смертью она называет имена многих мужчин, только его имя не прозвучало. Он чувствует, что должен испытывать горечь — он опять служил ее тщеславию, пусть даже и в самый последний раз. Но горечи нет. Вся жизнь Мэри была подчинена удовлетворению тщеславия. Возможно, это являлось необходимым условием ее величия — и каждый раз, когда Джон проигрывает пленку и подходит к последнему номеру, он знает, что пела Мэри только для него. Никому и никогда в жизни она не делала такого великодушного подарка.

Я не знаю, что стало с ним потом. Когда дело доходит до морали, обычно принято заканчивать историю ударным приемом, ярким образом. Но ударять я могу лишь по клавишам своей пишущей машинки. Я уверен, что Джон обязательно включил бы пленку с записью возмущенных голосов, если бы в самом конце концерта она сфальшивила. Но ведь Мэри справилась. И он остался доволен. Потому что, прежде чем стать ее поклонником, он был страстным ценителем музыки. Обычно человек любит разное в разное время и в разных местах.

Существует, конечно, место, где возникает понимание, но его трудно найти, а иногда и искать не следует.

Очутившись, а точнее — задержавшись — в Ки-Уэст, я вспомнил один рассказ, который читал в школе. «Убийцы» Хемингуэя. Впереди показалась забегаловка, что, впрочем, не улучшило моего настроения.

У стойки оказалось только два свободных места — по одному справа и слева от женщины, сидящей в середине.

— Занято? — спросил я, указывая на табурет справа.

— Нет, — отозвалась женщина.

Я сел. Хотя день выдался облачным, она не снимала больших солнцезащитных очков. Бежевый плащ, на голове красно-голубой платок.

— Чем кормят? — поинтересовался я.

— Устрицами.

Я заказал себе бульон и бутерброд с говядиной.

Женщина, перед которой стояло несколько пустых чашек из-под кофе, посмотрела на часы, затем повернулась ко мне:

— Отдыхаете?

— Вроде как.

— Остановились где-нибудь поблизости?

— Да, недалеко.

— Хотите, подброшу? — Она улыбнулась.

— Договорились.

Мы расплатились. Женщина встала. Невысокая, где-то футов пять с двумя или тремя дюймами. Кроме ног, ничего толком не видно, зато ноги — что надо.

Мы вышли из забегаловки, свернули налево. Женщина направилась к крохотному белому автомобильчику. Я вновь уловил запах моря.

Мы сели в машину. Женщина не спешила уточнить, куда мне нужно. Она снова посмотрела на часы.

— Ты как насчет потрахаться?

Я почти забыл о сексе, ибо в последнее время был занят тем, что спасал свою Шкуру. Но когда она поглядела на меня, утвердительно кивнул:

— Не против. Ты симпатичная.

Вскоре мы съехали с дороги на пустынный пляж. На берег накатывались высокие, темные, увенчанные белыми гребешками волны.

Она остановила машину.

— Здесь? — удивился я.

Она расстегнула плащ, скинула узкую голубую юбку, под которой, как выяснилось, ничего не было, и оседлала меня.

— Остальное за тобой.

Я улыбнулся и протянул руку к ее очкам. Она оттолкнула мою ладонь. — До шеи, выше не смей.

— Хорошо, — согласился я. — Извини. — И запустил руки ей под блузку, выбирая, за что бы ухватиться. — Ну ты хороша!

Мы быстро перешли от слов к делу. Ее лицо сохраняло прежнее выражение, лишь ближе к концу она заулыбалась и запрокинула голову. Меня вдруг прошиб холодный пот, и я перевел взгляд с лица моей подружки на аппетитные округлости тела.

Приняв в себя мое семя, она перебралась на другое сиденье и застегнула плащ, даже не вспомнив о сброшенной юбке.

— Отлично, — проговорила она, сжимая мой локоть. — А то я уже завелась.

— Взаимно, — откликнулся я, застегивая ширинку и пряжку. Женщина повернула ключ в замке зажигания. — У тебя великолепное тело.

— Я знаю. — Мы выбрались на дорогу и покатили в обратном направлении. — Где ты остановился?

— В мотеле «Саузернмост».

— Ясно.

Глядя в окно, я размышлял над тем, почему у такой девчонки нет постоянного кавалера. Может, она только приехала сюда? Или не хочет ни с кем надолго связываться? А было бы неплохо повидать ее снова. Жаль, что я уезжаю сегодня ночью.

Мы подъехали к мотелю, и тут я заметил синий автомобиль, в котором сидел мой знакомый. Я съежился на сиденье.

— Поезжай дальше! Не останавливайся!

— Что случилось?

— Меня нашли.

— Ты про человека в синем «фьюри»?

— Да. Хорошо, что он смотрит в другую сторону.

— На мотель.

— И пускай себе смотрит. Мы свернули за угол.

— Что теперь? — спросила она.

— Не знаю.

— Мне нужно домой, — сказала она, поглядев на часы. — Приглашаю тебя в гости.

— С удовольствием.

Остаток пути я просидел пригнувшись, а потому не мог проследить, куда мы едем. Наконец женщина затормозила и заглушила двигатель. Я выпрямился и увидел перед собой небольшой коттедж.

— Пошли.

Следом за хозяйкой я вошел в дом. Маленькая, просто обставленная гостиная, слева кухонька. Женщина направилась к закрытой двери в дальнем конце комнаты.

— Виски в буфете, — сообщила она, махнув рукой. — Вино на кухне, пиво и содовая в холодильнике. Не стесняйся. Я скоро.

Она распахнула дверь, которая, как оказалось, вела в ванную, вошла внутрь и заперлась. Мгновение-другое спустя послышался плеск воды.

Я пересек комнату и открыл буфет. Я нервничал и сейчас пожалел о том, что бросил курить. Нет, виски не годится. Крепкие напитки замедляют принятие решений, а случиться может всякое. И потом, хочется потягивать, а не пить залпом. Я отправился на кухню, достал из холодильника банку пива, походил с ней туда-сюда и в конце концов уселся на зеленый диван, наполовину застеленный ярким пледом. В ванной по-прежнему шумела вода.

Что же делать? На улице начал накрапывать дождик. Я осушил банку, сходил за другой, выглянул во все окна — даже в те, которые находились в спальне. Как будто никого. Через какое-то время мне захотелось воспользоваться ванной; однако хозяйка, похоже, не собиралась выходить. Интересно, чем она там занимается?

Наконец она вышла: синий махровый халат, не достающий и колен, голова обернута белым полотенцем, лицо закрывают темные очки. Она включила на кухне приемник, поймала музыкальную программу, вернулась в гостиную и села на диван с бокалом вина в руке.

— Итак, что ты намерен предпринять?

— Я уезжаю сегодня ночью.

— Во сколько?

— Около двух.

— На чем?

— На рыбацком баркасе, который пойдет на юг.

— Можешь подождать здесь. Я отвезу тебя в порт.

— Не все так просто. Мне необходимо попасть в мотель.

— Зачем?

— Там остались важные документы. В большом конверте из оберточной бумаги, на дне чемодана.

— Может, их уже забрали?

— Вполне возможно.

— Документы действительно важные?

— Да.

— Дай мне ключ от номера. Я съезжу туда сама.

— Стоит ли?

— Давай ключ. Чувствуй себя как дома.

Я пошарил в кармане, нашел ключ и протянул ей. Она кивнула и ушла в спальню, а я отправился на кухню и принялся варить кофе. Хозяйка появилась вновь: черная юбка, красная блузка, красный же платок. Она надела плащ и шагнула к двери. Я догнал ее, обнял; она засмеялась и вышла под дождь. Хлопнула дверца машины, зарокотал двигатель. Меня терзали дурные предчувствия. С другой стороны, документы из чемодана мне и впрямь необходимы.

Я направился в ванную и увидел там на полочке множество флаконов без этикеток. Некоторые были открыты. Одни источали диковинные ароматы, определить которые я не сумел, другие пахли так, словно содержали наркотические вещества. Еще в ванной имелись бунзеновская горелка, щипцы, а также пробирки, мензурки и колбы, которые, судя по всему, совсем недавно мыли.

Что мне делать, если она привезет «хвост»? Я казался себе голым матадором без шпаги. Следили за мной долго, я не раз оказывался в затруднительном положении. Оружия у меня сейчас не было — не успел приобрести на месте, а до того не представлялось возможности: сплошные перелеты и проверки в аэропортах. В общем, добраться бы до лодки, и все будет в порядке.

Я возвратился на кухню проверить, как там кофе. Он сварился. Я налил себе полную чашку, сел за стол и стал пить, прислушиваясь к шелесту дождя.

Приблизительно через полчаса у дома затормозила машина. Я подошел к окну. Вернулась хозяйка — похоже, одна.

Она вошла в дом, закрыла за собой дверь, достала из-под плаща конверт и протянула его мне вместе с ключом.

— Посмотри, все ли на месте, — посоветовала она. Я послушался. Как будто ничего не пропало.

— Им известно, в каком номере ты остановился?

— Не знаю. Я назвался вымышленным именем. Тебя заметили?

— Может быть.

— А «хвоста» не было?

— Я никого не видела.

Вновь подойдя к окну, я посмотрел на улицу. Вроде бы ничего подозрительного.

— Как мне благодарить тебя?

— Я снова завожусь.

Мы отправились в спальню, и там я постарался как следует выразить свою признательность. Запрет «не выше шеи» сохранился в силе, но у нас у всех хватает причуд; к тому же в постели лицо — далеко не главное. Потом она поджарила телячьи отбивные, а я приготовил салат, после чего мы выпили кофе и выкурили по маленькой черной сигаре из ее запасов. На улице стемнело, дождь прекратился.

Внезапно она уронила сигару в пепельницу и резко поднялась.

— Мне нужно в ванную.

Опять зашумела вода. Прошло несколько минут, и вдруг зазвонил телефон. Я не знал, как поступить. А если звонит ее приятель или муж, которому наверняка не понравится мой голос?

— Алло? — В трубке что-то затрещало, видно, звонили издалека. — Алло? — повторил я.

— Эм?.. Можно Эм?.. — произнес мужской голос, исходивший словно из морской ракушки. — Кто… говорит?.

— Джесс, — отозвался я. — Джесс Смитсон. Я снял этот дом на неделю у какой-то женщины. Не знаю, как ее зовут.

— Передайте ей… звонил Перси…

— Возможно, я ее не увижу. Больше ничего?

— Скажите… что я… еду… — Раздался щелчок, разговор закончился.

Я подошел к ванной и постучал в дверь.

— Тебе звонили. Она выключила воду.

— Что?

И тут прозвенел звонок. Я кинулся на кухню, выглянул в окно. Гостя видно не было, но у дома стояла машина — синего цвета.

— Это за мной, — сообщил я через дверь.

— Иди в спальню. Спрячься в шкафу и не выходи, пока я не скажу.

— Что ты собираешься делать? Звонок повторился.

— Прячься!

Я послушался. В конце концов, у нее, в отличие от меня, был какой-то план.

Темнота, кругом одежда. Я прислушался. Голоса — хозяйки и грубый мужской. Они беседовали с полминуты. Похоже, гостя впустили. Внезапно раздался истошный вопль — его вопль, — который быстро оборвался; что-то тяжелое рухнуло на пол.

Я вылез из шкафа и направился к двери.

— Не выходи! — предупредила хозяйка. — Я еще не разрешала.

Как ни странно, я подчинился. Тон у нее был весьма решительный.

— Ладно, — сказала она чуть погодя. — Теперь выходи. И захвати мой плащ.

Я заглянул в шкаф, достал плащ и вышел в гостиную. На полу распростерся накрытый пледом человек. На хозяйке не было ничего, если не считать полотенца и очков. Она взяла у меня плащ и накинула себе на плечи.

— Ты говорил «они». Сколько их всего?

— Двое. Я думал, мне удалось уйти от них в Атланте.

— На улице стоит машина?

— Да.

— Другой в ней или шныряет вокруг?

— Наверное, второе.

— Иди обратно в шкаф.

— Подожди! Я не допущу, чтобы женщина…

— Иди в шкаф!

Те же суровые нотки в голосе, та же дрожь, что пробрала меня при знакомстве. Я ушел в спальню.

Она распахнула входную дверь. Минут через пять я выбрался из шкафа, прокрался в гостиную и заглянул под покрывало.

Когда она вернулась, я сидел в гостиной, куря сигару и держа в руке стакан с виски.

— Налей мне вина, — попросила она.

— Другой…

— …больше тебя не побеспокоит.

— Что ты с ним сделала?

— Не спрашивай. Я помогла тебе, верно?

— Верно.

— Тогда налей мне вина.

Я поднялся, наполнил бокал и передал ей.

— Если мы отвезем их в порт… Твой приятель не откажется выкинуть трупы в море?

— Нет.

— Я приведу себя в порядок, — сказала она, наполовину осушив бокал, — а потом мы погрузим их в машину Вероятно, отделаться от них нам удастся не сразу.

— Пожалуй.

После того как я избавился от синего «фьюри», мы затолкали трупы в ее машину. Затем я назвал адрес. Перегрузить мертвецов на лодку мы сумели лишь после полуночи.

Я повернулся к своей знакомой, стоявшей в тени свайного помоста.

— Ты выручила меня из беды.

— Как выяснилось, не зря, — улыбнулась она. — Продолжим?

— Прямо здесь?

Она рассмеялась и распахнула плащ, под которым ничего не было.

— А почему нет?

Я не стал отказываться. Обнимая ее, я понял, что не хочу обрывать знакомство.

— Поехали со мной. Я буду очень рад. Мне хорошо с тобой. — Я поцеловал ее в губы и прижал к себе едва ли не со всей силой, на какую был способен. По щеке моей спасительницы, кажется, сбежала слеза. В следующий миг женщина отвернулась и вырвалась из моих объятий.

— Ступай, — проговорила она. — Ты хорош, но не настолько. У меня найдутся занятия получше.

Ветра не было и в помине, однако концы ее платка словно развевались. Она быстро повернулась и двинулась к машине. Я последовал за ней.

— Ступай в лодку, — произнесла она, не оборачиваясь. Столь сурово она со мной еще не разговаривала. — Ну-ка, марш!

Снова приказной тон, которому невозможно не подчиниться.

— Ладно, — сказал я. — Спасибо за все. Прощай.

Мы с Джо вышли в море и, отойдя на значительное расстояние от берега, выкинули за борт одеревеневшие трупы, после чего я долго сидел, опершись на поручень. Тут только я вспомнил, что так и не рассказал хозяйке о звонке Перси. Потом у меня за спиной встало солнце, и море на западе будто превратилось в золотое руно.

На своем правом плече Орион, подобно галактическому генералу, носил яркую звезду. (Еще одну не менее яркую, он имел и под левой подмышкой, но лучше забудем о ней, чтобы не разрушать целостность картины.)

Визуальная видимость ее составляла 0,7, абсолютная величина 4,1, класс М, расстояние от Земли 270 тысяч световых лет, температура поверхности около 5500 градусов по Фаренгейту. Это был красный супергигант, в спектре которого присутствовал, в частности, окисел титана.

Генерал Орион мог гордиться звездой на своем правом погоне, отчасти потому, что это был редкий для Галактики супергигант, а отчасти — потому что он чем-то напоминал мозг вояки. Чем? На вид-то он выглядел большим и блестящим, но на самом деле был пустоват, его средняя плотность была в полторы тысячи раз меньше плотности воздуха.

Имя этой удивительной звезды — Бетельгейзе, или альфа Ориона. В стародавние времена на большом расстоянии от этого чудовищного красного пузыря появился кусок камня, настолько мертвый и грязный, что никому и в голову не пришло дать ему имя, подобно другим, более приятным на вид планетам. Никому — кроме галактических бюрократов, разумеется. У этой породы извилины в мозгах какие-то особенно извилистые. Взять, к примеру Землю… да вы и сами знаете, что такое хомо бюрократиус.

Эти умники, все обсудив и взвесив, оценив и обдумав, приняли поистине соломоново решение: «Есть мнение (как звучит, а?), что поскольку в Галактике имеет место дефицит добротных планет, то этот мертвый кусок камня должен быть превращен в планету и продан».

Затем они вошли в контакт с неким мистером Фрэнсисом Сэндоу и спросили его, может ли он сделать такое, и тот ответил утвердительно. Тогда они спросили его, как дорого это будет стоить, и Сэндоу назвал цену. Они ударили по рукам, и чемоданчик мистера Сэндоу наполнился деньгами. Так появилась на свет новая планета.

Теперь позвольте мне рассказать об Угрюмом, единственном обитаемом ныне мире в системе Бетельгейзе.

Сэндоу изрядно поработал над ним, и тем не менее планета недалеко ушла от того, чем была раньше, — грязного и мертвого куска камня. Сэндоу для начала создал над ним атмосферу, состоящую из аммиака и метана. Затем он довольно рискованно добавил кислород и углерод, и в результате над Угрюмым начались страшные ураганы. Сэндоу имел средства для того, чтобы ускорять процессы формирования планеты из исходных материалов. Однако земные физики не раз предупреждали его, что если он не уследит за этими процессами, то получит лишь пояс астероидов. На это Сэндоу возразил, что такого не может случиться, а если даже Угрюмый и развалится на части, то он соберет их вместе и начнет все сначала.

Он был, конечно, прав. Когда ураганы поутихли, Сэндоу занялся созданием океанов. Затем он подбросил огонька в недра и принялся формировать материки. Успокоил землетрясения, заткнул глотки местным вулканам, а под конец очистил атмосферу так, чтобы ею можно было дышать.

На следующий же день мистер Сэндоу привез целый ковчег животных и растений и резко активизировал их способность к мутациям. После этого они стали расти и размножаться словно сумасшедшие. Сэндоу дал им несколько лет, а затем вновь почистил атмосферу. Так он проделывал добрую дюжину раз и, когда все утряслось, занялся тонкой регулировкой погоды.

Настал день, когда он привез на Угрюмый несколько ответственных чиновников. Сбросив кислородную маску он поднял над собой зонтик, глубоко вздохнул и промолвил.

— И сказал я, что это хорошо. А теперь хорошо платите.

Он закашлялся, потому что в воздухе было многовато углекислого газа, но, сами понимаете, ни один вновь построенный объект не сдается без отдельных недоделок.

И согласилась комиссия, что это на самом деле хорошо, и галактические бюрократы были искренне рады. Так же как и сам Сэндоу. Но, увы, только на короткое время. Почему? В этом-то вся и загвоздка, как вы увидите дальше.

На большинстве обитаемых миров можно найти некоторые приятные местечки, где нет холодной зимы, жаркого лета, ураганов, града, цунами, ужасных электрических штормов, комаров, слякоти, льда и всех подобных штучек, которые заставляют философов всех миров прийти к одной и той же мысли: «Жизнь прекрасна, но все же полна страданий».

На Угрюмом все проще. Находясь на этом уродце, вы даже не сможете толком разглядеть местное солнце, поскольку Бетельгейзе, как правило, закрыто облачным покровом, но, когда оно все-таки продирается через редкие просветы в тучах, вы и глядеть на него не захотите — уж больно оно жаркое. Остальные местные достопримечательности не лучше: пустыни, ледники, джунгли, резкие перепады температур, ураганный ветер — всего этого здесь вдоволь и в самых различных комбинациях. Так что планета не зря получила свое веселое имечко.

Почему же Земля заплатила Сэндоу хорошие деньги за создание этого ада?

Преступники, как известно, должны перевоспитываться. А что может быть лучшей терапией, чем изрядная доза неприятностей, материальных и психологических? Всего этого на Угрюмом было вдоволь.

И тьма, и тишина вокруг, и ничего, ничего внутри. Внутри меня?

Первая мысль пришла незваной, вынырнула из какого-то черного омута.

— Меня? — подумал он. — Где? Что?.. Нет ответа.

Последовало нечто вроде паники, но без обычных психологических аккомпанементов. Когда это повторилось, он прислушался, стараясь уловить хотя бы какой-то звук. Он уже понял, что увидеть что-либо ему не удастся.

Но и услышать ничего не удалось. Даже малейших звуков живого организма — дыхания, стука сердца, раздражающего скрипа суставов. И тогда он осознал, что лишен всех телесных ощущений.

Но он справился с паникой. Смерть? Бестелесность, неподвижность…

Где? В какой точке пространства-времени он находится? Ему хотелось встряхнуть головой.

Он вспомнил, что был человеком — и, кажется, где-то должны были сохраняться его воспоминания, но где? Он попытался вызвать из ниоткуда свое имя, и внешний облик, и картины прошлого, но не смог. Отчаянные попытки вспомнить хоть что-то ни к чему не привели. Амнезия? Травма мозга? Глубокий сон?

Тело… Что это такое? Начнем с этого. Руки, ноги, голова, торс…

Через его сознание на мгновение пронеслось воспоминание о сексе. Два тела, когда… Он подумал о своих руках, не чувствуя ничего. Попытался пошевелить ими. Но ощущение их существования не возникло.

Дыхание… Он попытался сделать глубокий вздох. Ничего не произошло. Не было никакого свидетельства, что между ним и безмолвной темнотой существовала какая-то граница.

Словно бы ниоткуда появился жужжащий звук. Он заполнил все пространство, то поднимаясь на немыслимую высоту, то переходя в грохот, то возвращаясь к назойливому жужжанию. Обрываясь, он возвращался снова и снова.

Затем наступила пауза, и до него донеслось:

— Привет! Вы слышите нас?

Он почувствовал облегчение, смешанное со страхом. Слова заполнили его бесплотный разум, и что-то пробудили в нем.

— Вы слышите?

И еще раз. Страх исчез, и на его место пришла смутная радость. Он почувствовал необходимость хоть как-то ответить — и, к своему изумлению, сумел сделать это.

— Да. Кто это?

Ему показалось, что где-то вдали беседовали несколько голосов — торопливые, высокие, странные. Он не мог уловить смысл разговора.

Затем:

— Привет еще раз. Пожалуйста, ответьте. Мы настраиваем коммуникатор. Как вы теперь нас слышите?

— Лучше, — ответил он. — Где я? Что случилось?

— Вы что-нибудь помните?

— Ничего!

— Не паникуйте, Эрнест Докинс. Вы помните, что вас зовут Эрнест Докинс? Мы узнали это из ваших документов.

— Теперь вспоминаю.

Одно звучание его имени принесло целый поток образов: его собственное лицо, лица жены, их двух дочерей, фасад дома, обстановку в лаборатории, где он работал прежде, внешний вид его автомобиля, пейзажи взморья солнечным днем…

Этот день на взморье… Тогда он впервые почувствовал боль в левом боку, тупую боль, которая усиливалась все последующие недели.

— Я… она вернулась… моя память… — сказал он. — Словно плотина прорвалась… Дайте мне минуту…

— Мы подождем.

Он не стал вспоминать о перенесенных страданиях. Он был болен, очень болен. Его положили в больницу, оперировали, накачивали наркотиком… Вместо этого он подумал о жене, детях, любимой работе. Он подумал о школе, любви, политике, науке. Он думал о растущем напряжении в мире, о своем детстве, о…

— Вы в порядке, Эрнест Докинс?

Похоже, он давно закончил свой жизненный путь, и потому этот вопрос вызвал у него нечто, похожее на смех.

— Трудно сказать. Я вспоминаю события моей прошлой жизни… Но где я? В аду? Что случилось?

— Выходит, вы вспомнили не все?

В доносившемся до него голосе что-то неуловимо изменилось. Или дело было в странном акценте?

— Похоже, что нет.

— Вы были больны, очень больны.

— Это я помню.

— Фактически вы умирали. Так говорили врачи.

Он заставил себя мысленно вернуться к периоду своих мучений на больничной койке.

— Да… — сказал он. — Я помню.

Он увидел словно бы со стороны свои последние дни в больнице. Его состояние резко ухудшалось, он словно скатывался по наклонной плоскости в точку, из которой нет возврата.

Ужас, который он при этом испытывал, усугубляли тоскливые лица членов его семьи, друзей и родственников. Он вспомнил, как принял решение провести свой заранее продуманный план в жизнь. Деньги никогда не были для него проблемой, и потому в завещании он мог позволить себе подумать о смерти иначе, чем большинство людей. Он решил заморозить себя и прожить долгую зиму человечества, грезя во сне о будущей его весне.

— И как долго я спал?

— Немало.

Если бы у него были губы, он сейчас облизал бы их. Пришлось проделать это мысленно.

— Что с моей семьей? — спросил он.

— Увы, времени прошло слишком много…

— Понимаю.

Невидимый собеседник дал достаточно времени, чтобы он смог осмыслить услышанное. Затем:

— Вы, конечно, ожидали нечто подобное?

— Да. Я готовил себя к такому положению вещей — пока не потерял способность рассуждать.

— Прошло так много времени…

— Сколько?

— Давайте лучше поговорим о более интересных для нас вещах.

— Хорошо.

— Мы рады, что вы такое благоразумное существо.

— Существо?

— То есть человек. Извините нас.

— И все же мне хочется кое о чем спросить. Неужели по-английски ныне говорят так странно? Или это не ваш родной язык?

После паузы собеседник уклончиво сказал:

— Позвольте нам не отвечать на этот вопрос.

— Как хотите. Но вы же должны понять, что меня крайне заботит мое нынешнее состояние. Я ничего не вижу и не ощущаю.

— Мы знаем это. Жаль, конечно, но в таком положении есть и определенное преимущество. Еще не пришло время для вашего полного пробуждения.

— Не понимаю. Выходит, вы не нашли способа излечить меня?

— Мы не знаем другого — как вывести вас из замороженного состояния без значительных повреждений клеток вашего тела.

— Тогда как же… как же мы тогда разговариваем?

— Мы снизили температуру вашего тела почти до абсолютного нуля. Нервная система стала сверхпроводимой. Затем мы включили специальное энергополе и стали воздействовать им на ваш мозг. В результате в нем начали циркулировать биотоки. Ныне мы обращаемся с помощью энерголуча прямо в ваш мозг и получаем оттуда ответы. Можете считать это телепатической связью.

На него нахлынула новая волна паники. Как долго она продолжалась, он не знал. Его привел в себя голос, настойчиво повторявший его имя.

— Слышу… — с трудом ответил он. — Я все понял… но это нелегко принять.

— Понимаем. Но то состояние, в котором вы находитесь, по-своему очень устойчиво. Мы могли бы даже да лить ваше сердце, и это ничего бы не изменило.

— Похоже, так и есть. То, что вы сделали, внушает мне кое-какие надежды. Но зачем вы сделали это? Наверное, вы не стали бы пробуждать меня только ради того, чтобы продемонстрировать свое могущество?

— Нет. Нас интересует время, в котором вы прежде жили. С чисто археологической точки зрения.

— Археологической? Выходит, прошло очень много времени?

— Простите, быть может, мы употребили не совсем то слово. Наверное, надо выражаться как-то иначе, когда говоришь о руинах. Но так или иначе, ваш мозг и нервная система — двери в далекое прошлое.

— Руины? Что, черт побери, случилось?

— Была война, и был хаос. Точной информации у нас нет.

— Кто выиграл войну?

— Трудно сказать.

— Значит, дело обстоит совсем плохо…

— Вполне возможно. Мы еще не закончили наши исследования. Потому-то мы надеемся много узнать от вас… вернее, от ваших замороженных останков.

— Но… но если на Земле произошла война, а затем воцарился хаос, то как же мое тело уцелело?

— Вы находитесь в подземном, очень прочно построенном здании. Система охлаждения имеет автономный атомный генератор, управляемый специальным компьютером. Ни время, ни атомные взрывы здесь ничего не изменили.

— Ужасно… Но вы хотите слишком многого от меня. Со времени моей псевдосмерти прошли, быть может, века, но я ничего не знаю о них! Если вы считаете, что я здесь развлекался, смотря телевизор и читая газеты, то ошибаетесь.

— Понимаем. Но нас интересует прежде всего ваше время.

— Э-э… Не знаю даже, с чего начать.

— Может быть, мы будем задавать вопросы?

— Отлично. Но еще лучше будет, если впоследствии я тоже смогу кое-что узнать.

— Договорились. Итак, скажите — вы жили в здании, где работали, или в каком-нибудь другом месте?

— Странный вопрос. Конечно же, я жил в другом месте. У меня был дом на другом конце города, и на службу я ездил на автомобиле.

— Так поступали многие сущест… люди в вашей стране?

— Да. Не все имели собственные автомобили, некоторые ездили на работу на автобусах или поездах.

— Автомобиль — это четырехколесное транспортное средство с двигателем внутреннего сгорания?

— Да. Они широко использовались во второй половине двадцатого столетия.

— Их было много?

— Очень, очень много.

— Наверное, возникали трудности с организацией движения большого количества автомобилей?

— Да. Существовал так называемый час пик — время, когда большинство людей направляется на работу или возвращается с нее. На дорогах в эти часы возникали заторы, которые мы называли пробками.

— Очень интересно. Мы обнаружили в океанах несколько громадных существ, иногда всплывающих на поверхность, чтобы подышать. Они существовали в ваше время?

— Да, если вы имеете в виду китов.

— Интересно. А какого рода была ваша работа?

— Я занимался исследованием токсических веществ, как химических, так и бактериологических. В частности, их классификацией.

— Что давали эти исследования?

— О, они носили секретный характер. Нами, к примеру, изучался вопрос применения токсических веществ в военном деле.

— Война уже начиналась?

— Нет. Но наша страна готовилась к ней. Химическое и бактериологическое оружие было запрещено, кстати, по нашей же инициативе, но мы хранили большие запасы в трех надежно охраняемых хранилищах.

Наступила пауза. Затем голос вновь зазвучал:

— Прошло немало столетий — как вы считаете, это оружие могло уцелеть?

— Вполне возможно.

— Это нас очень тревожит. Мы исповедуем сугубо пацифистские взгляды и озабочены опасностью, которая все еще угрожает остаткам человечества.

— Хм… Это звучит так, словно вы принадлежите к другому виду.

Зазвучал другой, более высокий голос:

— Вы сделали неправильный вывод, Эрнест Докинс. Просто язык людей изменился за прошедшее время куда сильнее, чем вы представляете. Мы давно знаем о том, что где-то на этой планете спрятаны огромные арсеналы мощного оружия, и неустанно ищем их. Наша задача — уничтожить все, что может ввергнуть Землю в разрушительную войну. Но мы не знаем, где спрятаны эти арсеналы.

— Хм… не уверен… Простите, я не хочу вас обидеть, но вы — лишь голос, звучащий внутри моего замороженного мозга. Я ничего о вас не знаю. Разве можно в такой ситуации делиться сверхсекретной информацией?

Настало долгое молчание. Обеспокоившись, он спросил:

— Эй, вы еще здесь?

Он ничего не услышал, даже звука собственного голоса. Неужели он обидел своих собеседников, и они прекратили с ним контакт?

— Эй, вы слышите меня? Ответьте, ради Бога! Ответьте!..

Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем голос вновь зазвучал в глубине его мозга:

— Просим прощения, произошла небольшая поломка. Сожалеем о вчерашнем небольшом конфликте.

— Вчерашнем?

— Да, нам пришлось отправиться за новым коммуникатором. Поломка произошла как раз в тот момент, когда вы что-то говорили о сверхсекретной информации.

— Сожалею, — сказал я. — Вы задали вчера вопрос, на который я, увы, не могу дать ответ.

— Мы хотим лишь предотвратить катастрофу.

— Э-эх… Подумайте, в каком ужасном положении я нахожусь. Я не могу ничего проверить из того, о чем вы говорите!

— Лучше подумайте вот о чем. Если на вас сверху упадет какой-либо тяжелый предмет, вы разобьетесь, словно стеклянная бутылка.

— Даже этого я не смогу проверить…

— Мы можем также выключить внешнее энергополе или просто отключить вашу морозильную установку.

— По крайней мере, это будет безболезненной смертью, — ответил он спокойнее, чем сам ожидал.

— Мы требуем, чтобы вы все рассказали об арсенале! — Узнайте об этом где-нибудь в другом месте.

— Хорошо. Тогда мы отключим коммуникатор и дадим вам размышлять о своей ошибке целую вечность. Рано или поздно вы сойдете с ума, глупец. Прощайте.

— Подождите!

— Вы расскажете нам все?

— Нет. Не могу.

— Вы хотите сойти с ума?

— Нет, но…

— Итак, нам выключать коммуникатор или нет?

— Ваши угрозы не оставляют сомнения в том, кто вы такие. Я не могу вручить вам страшное оружие.

— Эрнест Докинс, вы неразумны.

— А вы — не археологи! Похоже, вы преследуете далеко не чистые цели. Наверняка вы избавитесь от меня, как только я расскажу вам, что мне известно.

— Вы никогда не узнаете, кто мы такие.

— Я знаю достаточно.

— Вернемся к вопросу о вашем возможном сумасшествии. Подумайте еще раз.

Последовало долгое молчание.

Его захлестнула паника, а затем перед ним возникли лица родных, дом, улицы города… Жизнь вокруг становилась все более реальной, и настал момент, когда он вышел из своей бетонной могилы и пошел домой, щуря глаза от яркого летнего солнца. Никто из членов его семьи не удивился, когда он вернулся. После обеда зазвонил телефон, и шеф попросил его срочно прибыть на работу. Оказалось, что приехали военные, чтобы обсудить вопрос о размещении запасов токсических веществ в специальных хранилищах. Эрнест сказал: «Еду», — но не двинулся с места. Его насторожило, что шеф говорил о таких важных делах по городскому телефону. Поразмыслив, он позвонил и попросил у шефа внеочередной отпуск. Не слушая возражений, он повесил трубку и пошел загорать на пляж.

Он удивился, когда однажды в его правом боку вновь возникла боль, но к врачам обращаться не стал. Да и зачем? Днями напролет он лежал на пляже и любовался облаками, слушал шум прибоя, подставлял лицо струям дождя… Это продолжалось долго, целую вечность. Но настал день, когда он услышал голоса, звучавшие из-под песка. Они о чем-то его спрашивали, но он не понял ни слова. Подняв глаза, он увидел перед собой расплавленную статую, держащую меч в обугленной руке. Мимо нее плыли серые скалы, и на них сидели русалки, много русалок. Они пели протяжные песни, они расчесывали зеленые, словно водоросли, волосы гребнями из человеческих костей, они смеялись при вспышках молний. А затем все превратились в лед.

Старый человек сошел с горы, неся ящик под мышкой, и зашагал по тропинке, ведущей к морю. Остановившись, он оперся на посох и стал наблюдать за группой молодых людей, которые были заняты тем, что поджигали дом своего соседа.

— Скажи мне, человек, — спросил старик, обращаясь к одному из молодых людей, — почему вы поджигаете этот дом? Судя по доносящимся до меня крикам и лаю, там находятся ваш сосед, его жена и дети, а также собака.

— Как же нам не поджигать этот дом? — ответил человек. — Наш сосед — чужеземец, он пришел из мест, что расположены по другую сторону пустыни. И он выглядит иначе, чем мы. И его жена красивее наших жен и говорит не совсем так, как у нас принято. И его собака не похожа на наших и лает по-ненашенски. И их дети способней наших оболтусов и говорят немного иначе, чем следует говорить.

— Понимаю, — сказал старик и продолжил путь.

На перекрестке дорог он подошел к нищему. Костыль его висел высоко на дереве. Старик ударил посохом несколько раз по стволу, и костыль упал на землю. Тогда старик возвратил его нищему и спросил:

— Скажи мне, брат, как твой костыль оказался на дереве?

— Ребятня забросила его туда, — ответил нищий и протянул руку за милостыней.

— Зачем же они сделали это?

— Им было скучно. Они изводили родителей вопросом: «Чем нам заняться?» Тогда один из старших сказал: «Идите и поиграйте с нищим на перекрестке».

— Такие игры бывают довольно злыми, — заметил старик.

— Ваша правда, — ответил нищий, — но, к счастью, некоторые из парней, что постарше, поймали проходившую мимо девушку и ушли в поле, чтобы позабавиться с ней. Слышите ее крики? Они, конечно, уже не такие громкие, как час назад. Будь я молодым и здоровым, то непременно присоединился бы к этой игре!

— Понимаю, — сказал старик и пошел прочь.

— Эй-эй, а милостыню? Неужто в вашем ящике не найдется немного подаяния для меня, хромого калеки?

— Если хотите, можете получить мое благословение, — ответил старик. — Но денег в этом ящике нет.

— Мне наплевать на твое благословение, старый козел! Разве им пообедаешь? Дай мне денег или еды!

— Увы, мне нечего тебе дать.

— Тогда будь проклят! Чтобы все на свете несчастья обрушились на твою седую голову!

Старик продолжил свой путь к морю. Некоторое время спустя он подошел к двум мужчинам, копавшим яму в песке. Рядом лежал третий, мертвый.

— Таков ваш обряд похорон умершего? — спросил старик.

— Да, — ответил один из мужчин, вытирая пот со лба. — Особенно если вы сами убили его и пытаетесь побыстрее упрятать концы в воду.

— Вы убили этого несчастного? За что?

— Почти ни за что, это и обидно! Куда справедливее было бы, если бы кошелек этого путника был полон золотых монет. Увы, злая судьба посмеялась над нами — там оказалось лишь немного мелочи.

— Судя по одежде, он был беден.

— Да, и теперь мы избавили его от последних хлопот. Ему-то нынче хорошо, а нам что делать?

— Эй, старик, а что ты прячешь в своем ящике? — подозрительно спросил второй убийца.

— Ничего, что могло бы иметь какую-нибудь цену. Я хочу бросить его в море.

— Дай сначала в него заглянуть.

— Нельзя.

— Мы сами решаем, что можно, а что нельзя.

— Этот ящик нельзя открывать!

Они приблизились к старику с двух сторон.

— Отдай ящик!

— Нет.

Один из убийц ударил старика камнем по голове, а второй тем временем выхватил у него ящик.

— Так-то лучше, — сказал первый убийца. — А теперь позволь нам поглядеть, что ты хочешь выбросить в море.

— Предупреждаю вас, — сказал старик, с трудом поднимаясь на ноги. — Если вы откроете этот ящик, то совершите ужасный поступок, который уже никогда нельзя будет исправить!

— Мы сами разберемся, что к чему.

Убийцы хотели было разрезать веревку, которая плотно стягивала крышку, но старик взмолился:

— Подождите немного! Сначала я расскажу немного об этой вещи.

Оба мужчины переглянулись и кивнули:

— Хорошо, рассказывай.

— Это — ящик Пандоры. В нем спрятаны все несчастья, которые только можно себе представить. Пандора, жена Эпиметея, однажды уже выпустила многие из них на Землю.

— Ха. Похоже на глупую выдумку.

— Мне сказали об этом боги и велели бросить ящик в море. В нем осталось еще одно несчастье, хуже всех остальных вместе взятых.

— Ха!

Убийцы разрезали веревку и открыли крышку. Золотое сияние вырвалось наружу. Словно фонтан, оно взмыло в воздух, и изнутри его послышался восторженный крик:

— Свобода! Наконец, после всех этих веков заточения, я вновь стала свободной!

Убийцы озадаченно переглянулись.

— Кто ты, о прелестное существо? — спросил один из них. — И почему ты вызываешь у меня такие странные ощущения?

— Меня зовут Надежда, — ответило невидимое существо из глубины золотого сияния. — Теперь я отправлюсь путешествовать по Земле и во всех ее мрачных уголках буду внушать людям чувство, что они могут стать лучше, чем есть.

Золотое сияние поднялось еще выше и отправилось на поиски самых мрачных мест на Земле.

Оба убийцы повернулись к старику и увидели, что тот изменился. Его борода исчезла, и он превратился в могучего молодого мужчину. Две змеи обвивали его посох.

— Даже боги не могли предотвратить этого, — сказал он с горечью. — Вы навлекли несчастье на себя своими же руками. Вспомните об этом, когда светлая Надежда обратится в прах в ваших руках.

— Нет, — сказали они, — видишь, в нашу сторону идет еще один путник? Мы можем опустошить его кошелек и возместить наши потери за этот день.

— Глупцы! — сказал молодой человек и, повернувшись, быстро зашагал назад в горы. Проходя мимо Геркулеса, он по-дружески приветствовал его, но предупреждать не стал. Он не хотел лишать двух преступников надежды.

…И меня гнала сила, которая превосходила мою.

Впечатление подводного каньона: исполинское древнее русло, беззвездная, безлунная ночь, туман, полоса зыбучего песка, яркий фонарь высоко над ней.

Я продвигался вдоль каньона Гудзон, беря пробы осадка — забивал пробоотборник в скользкий ил, вытаскивал анализировал и записывал состав, плотность, распределение слоев в трубке. Потом вытряхивал осадок, перебирался на другое подходящее место и повторял все сначала; если требовала ситуация, рыл шурф, что отнимало много сил, а закончив, вставал на дно и отбирал следующую пробу. Однако, как правило, этого не требовалось — вокруг хватало природных трещин, провалов, западин. Время от времени я бросал что-нибудь в свой измельчитель — дальше материал поступал в термоядерную топку и превращался в энергию; время от времени мне приходилось останавливаться и раскочегаривать топку, чувствуя, как давит на меня двухкилометровая толща воды, смещать диапазон зрения в инфракрасную область или включать эхолот.

Вдруг я потерял равновесие и тут же выровнялся. Что-то боролось во мне — на кратчайшую долю секунды померещилась какая-то неуверенность, какая-то раздвоенность в сознании. И вдруг — скорее рефлекторно, чем намеренно — все чувства мои обрели небывалую остроту, и я засек источник возмущения в то же мгновение, как ощутил на себе его действие. Пока меня несло по днищу каньона и било о каменные уступы слева, мотало, трясло, швыряло и подбрасывало неукротимым потоком воды, я определил, что эпицентр землетрясения находится в пятидесяти трех милях к юго-востоку. Добавление к впечатлению подводного каньона: пыльная буря; погасить фонарь.

Я с трудом верил своему везению. Это было захватывающе. Меня несло со скоростью больше пятидесяти миль в час, захлестывало грязью, вытаскивало, швыряло, крутило, вновь захлестывало, давило, переворачивало, выбрасывало на волю и снова несло — дальше, дальше, в бездонную пучину. Я все записывал.

Долгое время полагали, что подводные каньоны — остатки сухопутных, образовавшихся в ледниковую эпоху и залитых морем при его последующем наступлении. Однако этому объяснению противоречит их глубина. Неимоверное количество воды должно было превратиться в лед, чтобы образовать подобные каньоны. Первыми их происхождение под действием водно-мутьевых потоков обосновали Хеезен и Эвинг, хотя прежде подобную догадку высказывали Дэли и другие. Кажется, Хеезен сказал, что нельзя увидеть водно-мутьевой поток и остаться в живых. Разумеется, это было сказано десятилетия назад, и он имел в виду современное ему состояние дел. И все же я понимал, как мне повезло — оказаться в самой гуще событий, регистрировать силы, которые углубляют и расширяют каньон, замерять плотность и скорость частиц, перепады температуры… Я прищелкивал от удовольствия.

И снова меня качнуло — тот же внутренний разлад, то же досадное раздвоение личности, словно все немного не в фокусе, как будто видишь и саму мысль, и ее скользящую тень. Пробуксовывание становилось все заметнее, мысли-тени соединялись во что-то цельное, это что-то удалялось от меня, тускнело, потом исчезло совсем. И сразу я ощутил в себе самом небывалую цельность и самодостаточность — оказывается, я и не знал всей полноты своих возможностей. Я раздвинул восприятие в те волновые диапазоны, которыми раньше не пользовался, заглянул дальше, еще дальше…

— Да брось ты, Дэн! Он отлично справляется сам. И пусть его.

— Похоже, ты прав, Том.

Он откинулся в кресле, снял стереовизуальный шлем, расстегнул перчатки с вмонтированными в них миниатюрными преобразователями на сжатом воздухе, которые передавали осязательную информацию; по мере того как он одну за другой отлеплял от кожи чувствительные полоски, ослабевала сила обратной связи. Том подошел помочь. Когда они закончили, скафандр дистанционного управления повис рядом с операторским пультом, словно выеденный крабовый панцирь. Дэн провел тыльной стороной ладони по лбу, пригладил волосы. Том, поддерживая его, провел через каюту к креслу перед экраном.

— До чего ты вспотел. Сядь. Хочешь чего-нибудь?

— Кофе остался?

— Ага, Погоди минутку.

Том налил кофе и поставил чашку перед Дэном. Опустился в соседнее кресло. Оба они глядели на экран. Там был все тот же мутьевой поток, тот же ил и те же скалы, что Дэн видел в окуляры шлема. Однако теперь они его не трогали. Без системы дистанционного управления он уже не был их частью. Он отхлебнул кофе и стал изучать поток.

— Действительно, крупное везение, — сказал он, — в первый же выход напороться на такую штуку.

Том кивнул. Корабль слабо покачивался. Операторский пульт загудел.

— Да, — согласился Том, глядя на индикаторы. — Просто подарок судьбы. Только глянь на этот грязевой поток. Если модуль выдержит, мы пройдем с ним весь каньон.

— Думаю, выдержит. Он вроде как стабилизировался. Его мозг и впрямь работает эффективно. Управляя им, я почти чувствовал, как функционируют его нейристоры, как в туннельных переходах образуются собственные взаимосвязи. Похоже, я передал ему достаточно активности, а он почерпнул у меня достаточно сведений. Он сам выбирает путь. Он… учится. Когда началось землетрясение, он среагировал самостоятельно. Я ему теперь не нужен.

— Разве чтобы научить его чему-то новому, внушить, чего мы хотим от него дальше.

Дэн медленно кивнул:

— Пожалуй… Хотя интересно, чему он там сам учится — теперь, когда действует автономно. Это было странное ощущение — когда я понял, что в нем пробуждается собственное восприятие. Когда он сам решил, как реагировать на первый слабый толчок…

— Глянь! Эти водовороты видны, как на ладони! Его несет со скоростью никак не меньше пятидесяти пяти миль в час, поток ускоряется. Да, это не пустяк — почувствовать, как стронулась такая лавина грязи…

— Знаешь, ощущение было очень странным. Мне почудилось, будто я… прикоснулся к другому сознанию, что ли. Словно рядом со мной пробудилась другая личность, и на какую-то долю секунды она почувствовала мое присутствие. Потом мы разделились. Я думаю, ребята из нейропсихического отдела и роботехники были правы. Похоже, мы все-таки создали искусственный интеллект.

— Как нельзя кстати для моих исследований водно-мутьевых потоков, — сказал Том, делая пометки в блокноте. — Знаешь, первым про них догадался один швейцарец еще в девятнадцатом веке — он объяснил, как осадки Роны оказываются в Женевском озере… Глянь только, какую глыбищу оторвало! Да, этот твой агрегат — великая вещь! Если он благополучно доберется до равнины, вели ему сразу взять несколько проб. У нас полно недавних замеров, и мы узнаем мощность оползневых наносов. Потом хорошо бы отправить его назад, чтобы он для сравнения отобрал пробы на прежних участках. Я…

— Интересно, что он думает о себе… и о нас?

— Откуда ему о нас знать? Он помнит только то, чему его учили, да еще то, что узнает сейчас.

— Уверен, под конец он меня почувствовал. Том рассмеялся:

— Раз так, назови это его религиозным воспитанием. Если будет плохо себя вести, поразишь его громом и молнией… Скорость-то — небось уж все шестьдесят!

Дэн допил кофе.

— У меня мелькнула мысль, — сказал он через несколько секунд. — А что, если кто-то так же поступает с нами: направляет, смотрит на мир нашими глазами… А мы ничего не знаем. Том пожал плечами:

— Зачем бы им это?

— А зачем нам модуль? Может, они интересуются водно-мутьевыми потоками на данном типе планет… Или нашими опытами в области искусственного интеллекта. Да что угодно. Не угадаешь.

— Дай-ка я налью тебе еще кофе.

— Ладно, ладно! Прости мне мои заумные рассуждения. Я так тесно соприкоснулся с чувствами модуля, что вообразил себя на его месте. Все, уже прошло.

— Мамуля! Мамуля! Расскажите мне снова, что вы делали в войну.

— Ничего особенного. Иди поиграй с сестренками.

— После обеда я только этим и занимаюсь. Но они играют слишком больно. Я лучше еще раз послушаю о плохой зиме и о чудищах.

— Что было, то было. Плохая выдалась тогда зима.

— Было холодно, мамуля?

— Было так холодно, что латунные обезьяны пели сопрано на каждом углу. И этот холод продолжался три года, и солнце с луной побледнели от стужи, и сестра убивала сестру, а дочери меняли любимых мамулек на зажигалку и пригоршню карандашных стружек.

— А что случилось потом?

— Конечно, пришла другая зима. Еще хуже, чем прежняя.

— И как плоха она оказалась?

— Послушай, доченька: два огромных волка, что охотились по всему небу за солнцем и луной, наконец поймали их и съели. Тогда стало совсем темно, но кровь, которая лилась ливнем, давала немного красноватого света, так что можно было наблюдать за бесконечными землетрясениями и ураганами — когда стихали бураны и можно было хоть что-то разглядеть.

— И как же мы пережили все это, мамуля? Ведь раньше не было таких страшных зим, ты сама говорила.

— Привыкли, наверное.

— А как в небе снова появится солнышко, если его съели?

— О, это будет другое солнышко, жаркое. Может так случиться, что на суше загорятся пожары, океаны закипят и все такое.

— Вы испугались стужи?

— Мы испугались того, что пришло позже. Из глубин моря появилась гигантская змея и стала бороться с великаном, держащим в руках молот. Потом со всех сторон нахлынули банды гигантов и чудищ и стали биться друг с другом. Среди них был старый одноглазый человек с копьем, и он бросился на большого волка, но тот проглотил его вместе с бородой и всем прочим. Затем пришел другой большой человек и убил волка. Тогда я вышла из убежища и поймала за рукав одного из воинов.

— Послушайте, мистер, это Геттердаммерунг? — спросила я.

Воин задумался, опершись на топор, которым он только что рубил, как капусту, какую-то массу с множеством глаз.

Вроде бы, — сказал он. — Послушайте, дамочка, вы можете…

Он не договорил, потому что многоглазая масса с чавканьем проглотила его и поползла дальше.

Я перешла на другую сторону улицы, где другой воин рогатым шлемом на голове исполнял кровавую чечетку на поверженном чудовище.

— Прошу прощения, — сказала я, — вы не скажете, какой сегодня день?

— Меня зовут Локи, — прохрипел он, топча многоглазого врага. — На чьей стороне вы в этой драке?

Я не знала, что должна быть на чьей-то стороне, — ответила я.

Воин начал было распространяться на ту тему, что я должна, и непременно, а масса тем временем разинула пасть. Локи с печальным вздохом прикончил чудовище ударом копья, а затем внимательно оглядел мою разорванную одежду.

— Вы одеваетесь подобно мужчине, — заявил он, — но… Я застегнула блузку.

— Я… — начала было я.

— Конечно, у вас была безопасная булавка. Что за прекрасную мысль вы мне подали! Так и сделаем. Пойдем, я знаю неподалеку отличное местечко, почти не радиоактивное, — сказал он, прокладывая путь через стаю оборотней. — Боги снизойдут с небес, защищая нас. — Он нагнулся, поднял с земли женщину, лежавшую без сознания, и перекинул ее через плечо. — Вы пережили все это не зря. Настанет новый день, и прекрасный новый мир потребует новых совокуплений. Видя ваши округлившиеся животы, боги скажут, что это хорошо, и откинут копыта. — Он загоготал. — Они думали, что все эти смерти приведут нас к иному образу жизни, мира, счастья, другой любви — и новой расе… — Слезы заструились по его лицу. — Но в каждой трагедии есть место для здорового смеха, — заключил он, перенося нас через реки крови и поля костей.

Он оставил нас в психоделическом притоне, среди тепла, деревьев, фонтанов, поющих птиц — всех тех мелочей, которые делают жизнь приятной и банальной: нежная пища, ласковый ветер, добротные дома с водопроводом. Затем, продолжая смеяться, он вернулся на поле боя. Позднее моя компаньонка проснулась — белокурая, гибкая, очаровательная, — и ее глаза вспыхнули, когда она встретилась со мной взглядом.

— Так, — выпалила она, — вы вызволили меня из этой ужасной мужской бойни, чтобы я могла служить вашим необузданным и извращенным страстям! И это после того, что вы уже со мной сделали!

Я шагнула к ней, чтобы успокоить, но женщина встала в позу каратэ.

— Что вы имеете в виду? — удивленно спросила я. — С вами никто ничего не делал.

— Сделать невинную девушку беременной — это, по-вашему, не сделать ничего? — возмутилась блондинка. — Повесить мне на шею все заботы с абортом, а самим пойти развлекаться с этими многоглазыми чудовищами? Нет уж, увольте, я больше не хочу иметь дела с этими противными мужчинами!

— Успокойтесь, сестра, — сказала я, вновь расстегивая блузку. — Я была столь же привлекательна для мужчин и не раз попадала в затруднительное положение, как и вы, так что отныне хочу вести жизнь простой…

— Хвала Сафо! — с облегчением воскликнула блондинка.

И мы стали парой и живем счастливо до сих пор. Зима ослабела, и Сумерки Богов прошли. Мир стал обновленным, полным любви, мудрости и счастья. Вот и вся история, малышка. А теперь иди, поиграй со своими сестрами.

— Но они вовсе не играют приятно! Они делают вещи, которые вы обе не велели мне делать.

— Как, ты до сих пор не научилась это делать? — спросила другая мама.

— Сияющая особа с золотым жезлом показала, как делать такие вещи. Она также сказала, что боги идут своими, таинственными и не страшными путями.

— Это может быть началом философии, — заметила первая мама.

— Можно сказать и так, — согласилась вторая.

Огни померкли в зале. Жрецы и нимфы танцевали, когда начали падать бомбы. Просперо взглянул на Фердинанда.

— У тебя такой вид, сын мой, словно ты объят страхом. Будь весел, наше пиршество заканчивается. Наши актеры, словно привидения, растают в воздухе, в прозрачном воздухе…

Он поднял руку. Жрецы и нимфы разом исчезли с глухим хлопком.

— …и, подобно бесплатному материалу, из которого сотканы эти видения, растают укутанные облаками башни, величественные дворцы и торжественные храмы, — продолжал Просперо, — и сам огромный шар, да, все должно раствориться, словно мираж, не оставив даже фундамента…

Зрители исчезли. Сцена исчезла, театр исчез. Город растворился с легким шорохом, а затем стал прозрачным и сам шар Земли. Все актеры испарились, за исключением духов Ариэля, Калибана и Просперо.

— О, Просси… — вздохнул Ариэль. — Мы на этот раз замечательно материализовались…

— Просперо! — проревел Калибан.

— …и наша маленькая жизнь завершилась сном.

Калибан схватил его за ногу, Ариэль вцепился в рукав.

— Вы сделали это снова, хозяин!

— Сэр, я огорчен…

— Остановите это безумие! Все тает! Вы применили ошибочное заклинание!

— Смиритесь с моей слабостью, дети мои. Мой старый мозг утомлен…

Калибан уселся на него верхом; Ариэль, кружась, стал размахивать перед глазами Просперо своими тонкими пальцами. Теперь они плыли в огромной, наполненной звездами пустоте. Ближайшим значительным небесным телом была Луна. В различных направлениях летели спутники: связи, метеорологические и разведывательные.

— Черт побери, верните все! — завопил Ариэль.

— Но не тревожьте мою немощь…

— Это бесполезно, — проворчал Калибан. — Он ушел в себя, и на этот раз дьявольски глубоко. Как объяснить ему, что мы ослабеваем и отказываемся снова блуждать в пустоте?

— Ну нет, — возразил Ариэль. — Я только начал получать удовольствие от всего этого.

— Тьфу на тебя. Мы будем тревожить вашу немощь, Просси! Вспомните старика Станиславского и верните все обратно!

— Будьте любезны, дети мои, вернитесь в мои яйцеклетки и отдохните там…

— Он достигнет границ своего мира, там мы его и достанем, — предложил Ариэль.

— Оборот или два я сделаю, пока не успокоится мой измученный мозг.

— Куда вы намереваетесь нынче прошвырнуться, хозяин? — встревоженно спросил Калибан. — Вы отказываетесь от всего, что было?

— Э-э… И что из того, дети мои?

— Вы опять идете этим ужасным путем к финалу.

— Ох, дорогой! Вещи приятнее выглядят издалека, можешь мне поверить.

— Из очень большого далека, я сказал бы сейчас. Что вы собираетесь сотворить на бис?

— Где моя Книга?

Калибан слегка пошевелил своим плавником:

— Она исчезла.

Просперо стал массировать глазные яблоки.

— Тогда я буду работать по памяти. Где это было?

— На пустынном острове.

— Да.

Просперо сделал рукой величественный жест, и невдалеке появились едва заметные очертания пальмовых деревьев. До них донесся легкий соленый запах и шум прибоя. Очертания острова становились все более отчетливыми, и сияющий песок распростерся под ногами. Затем послышался крик чаек. Звезды растаяли, небо поголубело, и по нему поплыли облака.

— Это уже лучше.

— Но это реальный пустынный остров!

— Не спорь со стариком. Ты же знаешь, как он упрям.

— Итак, дети мои, чем мы теперь займемся?

— Развлечениями, сэр.

— Ах да. Но для начала я материализую Фердинанда и Миранду.

Он повел остатки своей труппы вверх по каменистому склону. Все вместе они вошли в большой грот, посреди которого располагалась огромная сцена, освещенная пылающими факелами. Просперо кивнул Фердинанду и Миранде и указал им рукой на сцену.

— Хозяин, здесь что-то не так.

— Тс-с-с, прикусить языки! Глядеть во все глаза! Тихо! Ариэль на время потерял дар речи. Он не сводил глаз со сцены. Большой глобус, солнечные пятна, облачные полосы, голубые, зеленые и серые океаны, леса и горы — все это медленно вращалось над игровой площадкой. Крошечные бомбы и ракеты падали с неба, поднимая клубы дыма над главными городами Северной Америки, Европы и Азии. Шар разваливался под ударами, каждый следующий столб дыма был выше предыдущего. Сквозь пыль, огонь и дым были видны разрушенные города, расплавленные камни, обугленные люди, толпы беженцев.

— Хозяин! Это ошибка! — закричал Калибан.

— Мой Бог… — прошептал Фердинанд.

— Смотрите, дети мои, на это действо так, словно вы испуганы, словно вы видите его впервые… — торжественно произнес Просперо.

— И здесь мы вновь поднимем занавес, — сказал Ариэль, когда запылали материки. — Величественные дворцы, торжественные храмы, и сам огромный шар… — Под яростной бомбардировкой ледяные шапки стали плавиться, океаны взбухали. — Все должно раствориться…

Огромные части суши были теперь покрыты бушующей водой.

— …не оставив даже фундамента…

— Мы пока еще реальны, — резко возразил Ариэль.

— Но это идет, — заметил Калибан.

Шар стал съеживаться, вода посерела, вся картина поблекла.

— …завершилось сном, — зевнул Просперо.

— Хозяин! Что случилось с…

— Тс-с! — предостерег Ариэль. — Не серди его. А где театр?

— …успокоив мой утомленный мозг.

— Мы желаем вам мира и покоя, — в унисон сказали Фердинанд и Миранда, уходя.

— Где мы, сэр?

— Э-эх… вы же сами сказали, что это — пустынный остров.

— Так оно и есть.

— Тогда что еще вам надо? Найдите нам пищу и воду. Только чур не иллюзорные.

— Но, сэр, ваша Книга…

— Моя Книга — это не какая-то книга! Я поем и посплю, я позволю этой любовной парочке совокупиться, а затем удалюсь в Неаполь. Всю магию я посылаю к чертям!

Калибан и Ариэль удалились.

— Давай понаблюдаем со стороны, как удовлетворяют свои желания без магии, а затем уйдем.

— Согласен, дух. Мне кажется, что-либо живое нам непременно встретится на этом пути.

— Привет, — сказал он.

Она взглянула на него. Это был тридцатилетний улыбающийся мужчина с волосами песочного цвета, немного грубовато скроенный, но весьма ухоженный и прекрасно одетый.

— Прошу прощения, — ответила она, — разве мы знакомы?

Он покачал головой:

— Увы, нет. Меня зовут Бредли. То есть Бред Дент.

— Очень приятно… Что я могу сделать для вас, мистер Дент?

— Видите ли, я влюбился в вас. Конечно, в этом деле необходима определенная взаимность… Найдется у вас свободное время?

— Вы серьезно?

— Да.

Она опустила глаза на прилавок и заметила, что пальцы нервно барабанят по стеклу. Успокоив их, она вновь подняла глаза и улыбнулась.

— Мы закрываемся через двадцать минут, — сказала она неожиданно для себя. — Я могу выйти через полчаса.

— А вы хотите этого?

Она еще раз улыбнулась и кивнула.

— Меня зовут Марсия.

— Очень рад.

Максина сказала:

— Поверни налево на следующем перекрестке. Я так и сделал.

— Припаркуй автомобиль. Выходи и перейди на другую сторону улицы.

Я захлопнул за собой дверцу и пошел по тротуару — человек в темно-синем комбинезоне, с серым чемоданом в руке и микронаушником в левом ухе.

— Теперь поверни голову направо. Ты увидишь красное кирпичное здание, номер 6-6-8.

— Вижу, — сказал я.

— Подойди к его фасаду, но не поднимайся по лестнице к главному входу. Пройди вдоль ограды и увидишь лестницу, ведущую вниз. Спустись по ней. Увидишь дверь. Скорее всего, она заперта на висячий замок.

— Да, я вижу его.

— Поставь чемодан, достань перчатки из кармана комбинезона и надень их. Затем достань из кармана молоток и сломай замок. Постарайся сделать это одним ударом.

Мне понадобилось два.

— Войди в здание и закрой за собой дверь. Повесь сломанный замок на ручку двери и положи молоток на пол.

— Здесь чертовски темно…

— Здание должно быть пустым. Сделай двенадцать шагов вперед и сверни в коридор, ведущий направо.

— Сделал.

— Сними правую перчатку и достань из правого кармана сверток с монетами. В коридоре ты должен увидеть ряд телефонных будок.

— Вижу.

— Напротив должны находиться три небольших окна. Достаточно ли они дают света, чтобы набрать номер?

— Да.

— Войди в первую будку, сними трубку левой рукой в перчатке, правой брось монету в щель и набери следующий номер…

Я сделал это.

— Когда услышишь «Алло!», не отвечай и не вешай трубку, а лишь положи ее на полку. Затем войди в следующую будку и набери номер…

Я сделал это двенадцать раз подряд.

— Этого достаточно, — сказала Максина. — Ты заблокировал все линии, ведущие в демонстрационный зал, так что никто не сможет позвонить оттуда в ближайшее время. А теперь вернись в машину. Не забудь повесить замок на дверь так, чтобы было незаметно, что он сломан. Затем поезжай к выставочному залу. Припаркуйся в углу площадки, рядом с транспарантом: «Первый час — 50 центов, каждый следующий — по 35 центов». Заплати авансом, подготовь деньги заранее, Скажи служащему стоянки, что приехал ненадолго.

Я вернулся в машину и включил зажигание.

— Держи скорость около 35 миль в час и надень шляпу.

— Это необходимо? Ты же знаешь, я терпеть не могу шляп.

— Нет, надень. И темные очки тоже.

— Сделал.

— Хорошо. Я понимаю, почему ты не любишь шляпы — они приводят в беспорядок твои волосы. Но зато защищают голову от ветра.

Я промолчал. Максина, как и все особы женского пола, порой была излишне назойлива.

— Как движение? Трудно вести машину или легко? Шляпы полезны, они предохраняют мужчин от простуды.

— Движение сейчас небольшое.

— Впереди светофор, да? Какой свет горит? — Только что переключился на зеленый.

— Если сохранишь скорость, то проедешь без остановок два следующих перекрестка. На третьем тебя остановит красный свет. Будет время набить трубку и, возможно, даже зажечь ее. Если не успеешь, у тебя будет еще два удобных случая, прежде чем припаркуешь машину на стоянке. Что, тесный галстук?

Я промолчал.

— Взгляни на свои часы. У тебя есть еще девять минут, прежде чем кислота разъест силовые кабели и вызовет короткое замыкание. Галстуки так элегантны!

— Девять минут… Ненавижу галстуки! Чертовски глупая штука.

— Теперь положи меня на заднее сиденье и закрой одеялом. Я пропишу электрошок каждому, кто попытается украсть меня.

Я сделал это, набил трубку, зажег ее и подъехал к стоянке.

— Держи дымящуюся трубку в зубах, когда будешь говорить со служащим стоянки. Ты захватил с собой кейс, фонарь и электронный накладной замок?

— Хорошо. Сними перчатки и наушники и спрячь их. Следи за рулем, ты сегодня небрежно ведешь машину.

Я припарковался, расплатился со служащим стоянки и пошел к выставочному залу. Оставалось 2 минуты 12 секунд до того, как погаснет свет.

Я поднялся по лестнице и вошел в фойе. Зал, в котором в качестве экспоната был выставлен «Зикфакс», находился слева. Я не спеша пошел в нужном направлении.

Оставалась 1 минута 40 секунд. Перед дверью я вытряхнул пепел из трубки в урну.

В зале не было окон. Максина изучила план всего здания и предупреждала меня об этом. Как она и говорила, дверь и дверная коробка были сделаны из стали.

Я увидел стенды с приборами и различными комплектующими деталями. Спрятав трубку в карман, я переключил очки на инфракрасный диапазон. Оставалось 15 секунд. Я надел перчатки. 10 секунд.

Из правого кармана я достал инфракрасный фонарик, а из левого — электронный замок собственной конструкции.

Досчитав до десяти, я вошел в зал именно в тот момент, когда свет погас.

Захлопнув дверь, я прикрепил к нему накладной замок так, чтобы открыть его можно было лишь зная электронный шифр. Затем я включил фонарь и пошел к центральному стенду.

Посетители выставки застыли, точно пораженные громом. Я достал молоток и разбил стекло стенда. Двое охранников пошли в мою сторону, но слишком медленно и неуверенно. Раскрыв кейс, я наполнил его золотой, платиновой и серебряной проволокой, а также наиболее крупными техническими алмазами и рубинами. Затем я пошел к двери. Вокруг меня звучали встревоженные голоса. То и дело вспыхивали спички и зажигалки, но они толком ничего не освещали.

Как я и ожидал, у двери образовалась пробка из охваченных паникой людей.

— Дайте дорогу! — крикнул я. — У меня есть ключ! Толпа расступилась, и я открыл навесной замок, Быстро раскрыв дверь, я также быстро закрыл ее и прикрепил замок снаружи.

К счастью, в фойе никто не обратил на меня внимания. Я выключил фонарь, а трубку вновь засунул в рот. Не спеша выйдя из здания, я пошел к стоянке. Охранники у входа проводили меня скучающими взглядами.

Отъехав от выставочного зала, я остановился в тихом местечке, снял очки, комбинезон и проклятую шляпу. Теперь я был одет в серую спортивную куртку и черные брюки. Затем я вновь надел микронаушник на левое ухо.

— Все в порядке, — сказал я.

— Хорошо, — ответила Максина. — Теперь, по моим оценкам, долг компании «Зикфакс» тебе уменьшился до 2 миллионов 123 тысяч 450 долларов. Верни автомобиль и возьми такси, чтобы на всякий случай иметь алиби.

— Сделаю. Мы неплохо еще поработаем здесь, в Денвере. Я собираюсь купить тебе новый чемодан. Какой цвет ты предпочитаешь?

— Крокодиловой кожи, Денни. Это так элегантно!

— Договорились, — сказал я и направился в сторону прокатного бюро.

Мы провели в Денвере два последующих месяца. Все это время я занимался перепрограммированием Максины. Я начинил ее городскими справочниками, данными по истории города, адресами всех коммерческих контор и другой информацией, которая попадалась мне под руку. Приладив к Максине сканер, я показал ей карту города и планы всех зданий, которые смог разыскать в архиве местного муниципалитета. Затем сфотографировал конференц-отель внутри и снаружи и соседние здания. Каждый день Максина сканировала местные газеты и журналы, так что вскоре была в курсе всех городских дел и скандалов.

Второй этап операции начался тогда, когда Максина стала запрашивать специальную информацию. Каково покрытие у местных дорог? Что носят местные жители? Сколько строительных компаний расположено здесь, и чем они конкретно занимаются? Какова ширина некоторых улиц?..

Как акционер «Зикфакса», я ежедневно получал брошюры, в которых рассказывалось о подготовке большой международной конференции. Эту чушь я тоже скармливал Максине.

— Денни, ты хочешь полностью компенсировать задолженность «Зикфакса»? — спросила как-то она. — Включая судебные издержки, оплату адвокатов и компенсацию твоего морального ущерба?

— Да. Но как это сделать?

— Перед началом конференции впервые должен быть выставлен на всеобщее обозрение «Зикфакс-5000». Укради эту вычислительную машину, а затем продай ее.

— Украсть эту дурацкую махину? Да она весит тонны!

— Всего лишь около 6400 фунтов, если верить описанию. Стащи ее и уноси ноги. Круг подозрений вокруг тебя сжимается с каждой новой кражей, ты же знаешь.

— Да, но что я буду делать с «Зикфаксом-5000»?

— Разберешь на части и выгодно продашь их. Или, лучше, толкнешь ее целиком в Бюро Статистики в Сан-Паулу. Им необходимо нечто подобное, и я уже прикидывала возможные контрабандные маршруты. Но у меня не хватает данных…

— Эта авантюра даже не обсуждается!

— Почему?

— Последствия для меня будут…

— Ты построил меня, несмотря на все трудности, а теперь все проблемы я беру на себя. Только дай мне всю необходимую информацию.

— Хм… я обдумаю это немного позже. А сейчас я пойду обедать.

— Не пей слишком много, Денни. Нам надо еще многое сегодня обсудить.

— Не беспокойся, малышка. Пока, увидимся позже.

Я запихнул чемодан с Максиной под кровать и вышел из гостиницы. Закурив, я не спеша пошел к ближайшему ресторану. Был теплый летний вечер, и лучи солнечного света, пробивавшиеся среди каменных джунглей, были наполнены мерцающими частичками пыли.

— Мистер Бракен, могу я поговорить с вами? Вздрогнув, я обернулся. В двух шагах стояла девушка ростом около пяти футов и двух дюймов, с золотистыми глазами и того же цвета пышными волосами. У нее была по-детски плоская грудь, курносый носик, прелестные розовые ушки и серьезный взгляд первой ученицы. Юбка ее, на мой взгляд, была коротковата, а розовая куртка висела на ее узких плечах, словно мешок. На тонкой шее висел фотоаппарат. В жизни не видел более нелепого создания, но в девушке было и своеобразное обаяние.

— Я слушаю.

Где-то раньше я встречал эту девушку, но где?

— Меня зовут Гильда Кобурн, — сказала она, гнусавя. — Я только сегодня приехала в город. Меня послала редакция газеты для того, чтобы я написала статью о конференции по компьютерам. Я специально искала вас, мистер Бракен.

— Это еще зачем?

— Чтобы взять интервью по вопросу современных методов обработки информации.

— Хм… в ближайшую неделю в Денвер прибудет много известных ученых. Почему бы вам не поговорить с ними? В компьютерном деле я не Бог знает какая важная шишка.

— Но я слышала, что вы — автор одной из трех самых важных идей в этой отрасли за последнее десятилетие. Я прочитала все статьи о нашумевшем деле: Даниэль Бракен против «Зикфакс инкорпорейтед». Вы сами говорили об этом во время судебного заседания.

— Возможно. Но как вы узнали, что я приехал в Денвер?

— Кто-то из ваших друзей рассказал об этом моему главному редактору. Толком я не знаю, как это произошло… Так я могу взять у вас интервью?

— Не хотите ли перекусить? Я иду в ресторан.

— Нет.

— Отлично, тогда пойдемте со мной. Я накормлю вас и расскажу, так и быть, о методах обработки информации.

Гильда лгала мне, это было ясно. Никто из моих друзей не мог ничего рассказать ее главному редактору по той простой причине, что у меня нет друзей. Не считая Максины, конечно. Быть может, девица была из полиции? Если так, то это стоило обеда на двоих.

Я не стал скупиться и заказал бутылку шампанского до обеда, вино к обеду и виски с содовой после кофе. Но Гильда проглотила весь этот коктейль, даже не поморщившись. Ее взгляд остался чистым, как стеклышко, и она забрасывала меня каверзными вопросами. Я уворачивался как мог.

Чтобы сбить ее с толку, я начал пространно распространяться о трансляторе «Зикфакса-410», о том, что он предназначался для контактов с внеземными формами разума, но девушка внезапно поправила меня:

— Не 410, а 610.

Черт побери! Недурно для журналистки, одетой со вкусом попугая. Впрочем… Если привести в порядок ее волосы, снять с лица дурацкий яркий грим, выкинуть в мусоропровод мешкообразное одеяние, а на курносый носик нацепить тяжелые очки в розовой оправе… Соня Кронштадт, молодой гений, один из создателей «Зикфакса-5000» — того самого, который мы с Максиной намеревались спереть с предстоящей выставки! Это был серьезный противник, не то что болваны-полицейские.

За время, прошедшее после проигранной мной тяжбы с «Зикфаксом», я уничтожил двенадцать вычислительных машин этой могущественной фирмы. Они знали, что это было моих рук дело, но доказать ничего не могли. Чтобы облегчить свою разрушительную работу, я сконструировал переносной компьютер «Макс-10», или Максину. Она была идеальным преступником-теоретиком и доказала это дюжину раз. «Зикфаксу» было известно почти все обо мне, но мы успешно водили за нос их детективов, дурачили многочисленную охрану, ставили в тупик хитрые системы сигнализации. Ни один грабеж не походил на другой, благодаря изобретательности Максины. Но теперь нам противостояла Соня Кронштадт. Она появилась накануне конференции, под чужим именем и с умело измененной внешностью. Это превращало очередную кражу в трудное состязание. Интересно, что за сюрприз меня ожидает? Я взял девушку за руку и проникновенно сказал:

— Не хотите ли зайти ко мне в гости, чтобы пропустить по паре стаканчиков на сон грядущий?

К моему удивлению, Соня кивнула с серьезным видом:

— Хорошо.

Я обрадовался, но, как выяснилось потом, рано. Нелегко иметь дело с ревнивой женщиной, но ревнивая соперница в конструировании компьютеров и того хуже!

Очень довольный собой, я привел Соню в гостиницу, и вскоре мы уже сидели на диване в моем номере с бокалами в руках. Как я и ожидал, Соня, словно между делом, спросила меня обо всех этих странных похищениях различных моделей «Зикфакса».

— И что же?

— Я хотела бы узнать вашу точку зрения о том, кто мог это организовать.

— «Ай-би-эм»? «Радио Шек»?

— Вы серьезно? До сих пор в этом деле нет никакой ясности. Преступник, судя по всему, экстра-класса. Почему же он тогда не занимается банками или ювелирными магазинами, а вместо этого крадет и уничтожает компьютеры? Мне кажется, что у этого человека есть зуб на «Зикфакс». Вы согласны?

— Нет, — сказал я и, наполняя бокал, словно бы случайно коснулся ее шеи. Она не отодвинулась.

— Логично заключить, что «Зикфаксу» противостоит один человек, но факты говорят о другом, — чуть дрогнувшим голосом продолжила она.

— Я изучил все репортажи о похищениях компьютеров и заметил, что ни одно преступление не похоже на другое, — сказал я. — Похоже, орудует целая банда.

— Глупости! — поморщившись, возразила Соня. — Ничуть на это не похоже. То, что все преступления различны, скорее всего говорит о том, что вор один. Но это очень хитрый и умный вор. Ему явно доставляет удовольствие дурачить «Зикфакс».

Вместо ответа я поцеловал ее в губы. Она неожиданно прильнула ко мне.

Свет погас словно бы сам по себе.

Оно никуда не девалось, никогда не рассеивалось — черное облако, из которого им на головы стеной лил дождь, били молнии, слышались артиллерийские раскаты грома.

Корабль снова поменял галс; Ван Беркум пошатнулся и едва не выронил коробку. Ветер ревел, рвал с плеч мокрую одежду, вода плескалась по палубе, закручивалась в водовороты у щиколоток — набежит, схлынет, снова набежит. Высокие валы поминутно ударяли в борт. Призрачные зеленые огни святого Эльма плясали на реях.

Шум ветра и даже раскаты грома прорезал крик терзаемого демонами матроса.

Над головой болтался запутавшийся в такелаже мертвец — дожди и ветры выбелили его до костей, скелет облепили движущиеся зеленые огоньки, правая рука покачивалась, то ли призывно, то ли предостерегающе.

Ван Беркум перенес коробку на новую грузовую площадку и принялся найтовить ее к палубе. Сколько раз они перетаскивали эти коробки, ящики и бочки? Он давно потерял счет. Похоже, стоило им закончить работу, следовал приказ тащить груз на другое место.

Ван Беркум посмотрел через фальшборт. Всякий раз, как выпадала возможность, он вглядывался в далекий, едва различимый за дождем горизонт — и надеялся.

Это отличало его от товарищей по несчастью. Он один из всех сохранял надежду, пусть совсем маленькую — потому что у него был план.

Лунный свет серебристым покрывалом стелился над узким морским заливом. Холодный бриз нес клочья тумана вдоль берега. Рэнди постоял немного, глядя в темные глубины, а затем уселся на валун, достал трубку и стал неспешно набивать ее табаком.

«Что я делаю здесь? — спросил он себя. — Как могу я заниматься всем этим?»

Закрывая правой рукой трубку от ветра, он взглянул на массивное бронзовое кольцо, надетое на указательный палец. Теперь это было его кольцо, и сделать это обязан он…

Он опустил руку, чтобы не видеть древнее кольцо. Ему не хотелось думать о мертвеце, лежащем в неглубокой впадине шагах в десяти выше по холму. Это был дядя Стефан, заботившийся о нем последние два года, после того как он приехал из Филадельфии, потеряв сразу обоих родителей.

Старик встретил его в аэропорту Глазго. Он оказался ниже ростом, чем представлялось Рэнди — может быть, потому, что с годами стал сильно сутулиться. Волосы старика были седыми, кожа на лице и руках — смуглой и обветренной. Дядя Стефан не обнял племянника. Просто протянул руку, и его серые глаза впились в лицо Рэнди, словно что-то выискивая. Затем старик кивнул, как бы решив для себя нечто, и сказал:

— Будешь жить у меня в доме, парень. Давай свои сумки.

Он протянул руку, и тогда-то Рэнди впервые увидел на его указательном пальце бронзовое кольцо…

Невдалеке послышался громкий всплеск. Рэнди встрепенулся, оглядел задернутую туманом поверхность залива, но ничего не увидел.

«Они узнали о смерти дяди, — подумал он. — Но как?»

…По дороге домой старик удостоверился, что его племянник плохо знает гэльский язык. Стефан нашел хорошее средство — разговаривал с племянником исключительно по-гэльски. Поначалу Рэнди это не нравилось, но постепенно он стал вспоминать слова и фразы, известные ему от родителей. Спустя несколько месяцев он почувствовал всю мощь и красоту старого языка. И этим он тоже был обязан старику…

Рэнди поднял камешек и бросил в воду. Чуть позже Послышался легкий всплеск, а еще через несколько мгновений последовал мощный удар. Рэнди вздрогнул и только огромным усилием воли удержался от панического бегства.

…Он помогал дяде в его нехитром бизнесе: сдаче лодок в аренду туристам. Научился чистить и конопатить днища, ремонтировать снасти, плести сети… Постепенно Рэнди вошел в курс дел, а старик, напротив, стал все реже появляться на причале.

— Моя покойная Мэри — да упокой Бог ее душу! — не принесла мне детей, — сказал как-то дядя. — Потому все мое хозяйство однажды перейдет к тебе, Рэнди. Изучи все хорошенько. Остаток жизни проведешь здесь, на берегу залива. Кто-то из мужчин в нашем роду всегда жил здесь.

— Почему? — спросил Рэнди. Стефан улыбнулся.

— Со временем поймешь, — ответил он.

Это время не спешило приходить, и Рэнди терялся в догадках. Озадачивало его и кое-что другое. Раз в месяц дядя вставал до рассвета и куда-то уходил. Он никогда не возвращался до заката и не желал отвечать ни на какие расспросы. Вряд ли это было обычным загулом, ведь от дяди никогда не пахло спиртным. Однажды Рэнди не выдержал и тайно последовал за ним. Услышав, как рано утром хлопнула дверь, он быстро оделся и проследил через окно, как дядя пошел к соседней роще. Выбежав наружу, Рэнди быстро пошел вслед за стариком, стараясь не терять того из виду. Но, выйдя из рощи, Стефан вошел в лабиринт серых скал и исчез там, словно растворившись.

С полчаса Рэнди безуспешно искал его следы, а затем, разочарованный, вернулся домой.

Подобная история повторилась еще дважды. Рэнди раздражало, что дядя так легко мог водить его за нос. Племянника интересовала не столько причина этих прогулок старика, сколько ответ на вопрос: каким образом дяде удавалось бесследно скрываться среди скал? И вместе с тем Рэнди стал относиться к Стефану с большей любовью, чем просто к брату своего покойного отца.

Однажды утром Стефан поднял его до рассвета.

— Ты пойдешь сегодня со мной, мальчик, — сказал он. Впервые Рэнди пошел с дядей в сторону рощи. Выйдя из нее, они пошли по петляющей тропинке среди скал. Наконец они вошли в сводчатый туннель, о существовании которого Рэнди и не подозревал. Вдалеке слышался шум волн.

Дядя Стефан зажег фонарь. Когда глаза Рэнди привыкли к резкому контрасту света и тени, он понял, что туннель ведет к подземной гавани. На отлогом берегу стоял необычный предмет, напоминающий огромную лодку. Пока дядя зажигал второй фонарь, Рэнди подошел к «лодке» и стал внимательно рассматривать ее.

Она имела форму клина и плоское дно. Более всего она напоминала повозку с колесами по обеим сторонам. По бокам и впереди на прочных канатах висели большие кольца. Несмотря на солидные размеры, повозка была выполнена с большим изяществом. Ее борта были украшены бронзовыми пластинами с загадочными рисунками. Остальные части словно были покрыты красно-зеленой эмалью.

— Красиво, верно? — спросил дядя, подходя к нему с фонарем в руке.

— Эта повозка… она похожа на колесницы римских цезарей, — сглотнув, ответил Рэнди. — Она словно из музея.

— Нет. Она давно, очень давно здесь находится. Стефан достал из кармана кусок ткани и стал тщательно протирать бронзовые пластины.

— Похожие колесницы я видел на рисунках, — продолжил неуверенно Рэнди. — Но эта ужасно большая.

Стефан усмехнулся:

— Такой она и должна быть. Ведь эта колесница — не цезаря, а Бога.

Рэнди взглянул на него, желая удостовериться, шутит дядя или нет. Но на лице старика не было и тени улыбки.

— Какого бога?

— Лира. Повелителя Великого океана. Ныне он спит вместе с другими древними богами на острове Благословения.

— А почему… почему его колесница находится здесь? — хрипло спросил Рэнди.

Дядя Стефан хмыкнул:

— Должна же она где-то храниться?

Рэнди провел рукой по холодной бронзовой пластине.

— Я почти верю этому… — прошептал он. — Но что вас с этим связывает?

— Я — Хранитель колесницы Лира, — серьезно ответил Стефан. — Раз в месяц я прихожу сюда, протираю колесницу, если надо, ремонтирую.

— Почему?

— Она может однажды понадобиться Лиру. Боги никогда до конца не умирают.

— Я имею в виду другое: почему именно вы стали Хранителем?

Дядя вновь улыбнулся, на этот раз снисходительно.

— В этом и состоит великая тайна нашей семьи, мальчик. С незапамятных времен мужчины из нашего рода становятся Хранителями. Это наш долг.

Рэнди облизнул пересохшие губы и вновь взглянул на колесницу Лира.

— Должно быть, в нее запрягают слонов, — сказал он.

— Слон — сухопутное животное.

— Тогда кого же?

Дядя поднял фонарь, освещая свою правую руку. На указательном пальце сияло знакомое Рэнди бронзовое кольцо.

— Я — Хранитель не только колесницы, но и коней бога Лира, — негромко сказал старик. — Кольцо — мой официальный знак, хотя кони и без него узнают меня. Перед тем как Лир присоединился на острове Благословения к остальным древним богам, он послал своих коней пастись здесь, в этом заливе. Нашему далекому предку было приказано ухаживать за ними.

Голова Рэнди закружилась. Он облокотился на край колесницы.

— Выходит, в заливе…

— Да, вся семья коней Лира живет в глубинах залива, — подтвердил старик. — Время от времени я подзываю их и пою по-гэльски древние песни.

— Зачем вы привели меня сюда, дядя? — растерянно спросил Рэнди. — Зачем раскрываете свои тайны?

— Мне нужна твоя помощь, племянник. Все труднее стало ухаживать за колесницей, руки становятся все слабее. И потом, в нашем роду не осталось других мужчин.

Весь этот день Рэнди работал не покладая рук. Он чистил колесницу, полировал бронзовые пластины, смазывал колеса и странную упряжь, что висела на стене пещеры. Из его головы не выходили слова дяди.

Туман к вечеру стал сгущаться. Вдоль берега поползли бледные тени, посеребренные светом полной луны.

— Не хочешь прогуляться? — неожиданно сказал дядя. — Только надень свитер, сегодня прохладно.

Рэнди отложил книгу и взглянул на часы. Было уже поздно. Обычно в это время они ложились спать. За окном было сыро — весь день шел дождь.

Они пошли по крутой тропинке, ведущей к берегу Рэнди был взволнован: ясно, дядя Стефан затеял эту прогулку с какой-то важной целью.

Дядя с фонарем в руке свернул налево от причала. Пройдя милю вдоль берега, они вышли к небольшому скалистому выступу, резко обрывающемуся к поверхности залива. Вокруг была тьма, и языки тумана, и плеск волн… Старик поставил фонарь на землю и сел на краю обрыва. Он знаком показал Рэнди, чтобы тот сделал то же самое.

— Не вздумай убегать, что бы ни случилось, — предупредил он.

— Хорошо, дядя.

— Если будешь говорить, то только на древнем языке.

— Я постараюсь.

— Сейчас я позову коней Лира.

Рэнди застыл от страха. Дядя успокаивающе положил ладонь на его руку.

— Тебе будет страшно, но помни: пока ты со мной, тебе не причинят вреда. Делай беспрекословно все, что я прикажу. Я должен представить тебя.

Рэнди кивнул. Дядя издал странный вибрирующий клич, а затем запел древнюю песню. Спустя некоторое время где-то вдали послышался всплеск, еще один… Рэнди увидел большую тень, приближающуюся к ним со стороны моря. Среди волн появилась относительно тонкая, длинная шея, увенчанная крупной головой. Чудовище, чем-то напоминавшее доисторического плезиозавра, внимательно разглядывало людей через клубящийся туман.

Рэнди судорожно вцепился в край скалы. Он хотел бежать, но ноги не слушались его. Не мужество, а жуткий страх удерживал его рядом с дядей.

Конь Лира смотрел на людей, а затем не спеша поплыл к берегу. Его голова изредка погружалась в волны. Глаза плавающей твари были огромными, казалось, в них отражается даже свет фонаря. Голова слегка раскачивалась взад-вперед, взад-вперед…

Конь Лира остановился рядом с мысом, наклонил голову, и старик погладил ее, продолжая тихонько напевать что-то по-гэльски.

Внезапно Рэнди осознал, что дядя обращается к нему.

— Познакомься, мальчик, это Скаффлех, — сказал он. — А это Финнтаг…

Рэнди не сразу понял, что к мысу подплыло еще одно чудовище. За ним плыла еще одна изогнутая тень, похожая на нос корабля викингов.

— …Это Гарвал. Поговори с ними, мальчик, они должны знать звук твоего голоса.

Рэнди почувствовал, что вот-вот начнет истерически смеяться. Вместо этого он протянул руку и коснулся влажной кожи Скаффлеха. Стефан не приказывал ему делать это, но Рэнди всегда гладил собак, когда разговаривал с ними.

— Хороший, хороший… — хрипло говорил он. — Подплыви поближе. Как дела? Все нормально, старик?

Голова первого из чудовищ склонилась еще ниже, и Рэнди почувствовал его тяжелое дыхание.

— Скаффлех, меня зовут Рэнди. Рэнди…

Этой ночью он был представлен всем восьми коням Лира, самых различных размеров и характеров. После того как дядя отпустил их и они уплыли в сторону моря, Рэнди еще долго стоял, оцепенело глядя на волны. Страх ушел, но ушло и возбуждение, так что он чувствовал себя опустошенным.

Стефан поднял фонарь и сказал:

— Надо идти.

Рэнди кивнул, медленно поднялся на ноги и вяло поплелся вслед за дядей. Он был уверен, что этой ночью ему не уснуть, но, когда он улегся в постель, окружающий мир почти мгновенно исчез. Если ему что-то и снилось, наутро он не смог ничего припомнить.

Еще несколько раз они ходили на скалистый мыс по ночам и встречались с конями Лира. Дядя учил Рэнди древним песням и фразам, которыми он приветствовал чудовищ, но мальчику так и не удалось использовать их на практике. Теперь, этой страшной ночью после смерти дяди, он впервые пришел сюда один.

Рэнди посмотрел на бронзовое кольцо на своем указательном пальце. Узнают ли его кони? Есть ли в кольце хотя бы крупица древней магии? Или оно играло чисто психологическую роль для Хранителя?

На этот раз со стороны моря появилась только одна черная тень. Она подплыла к скалистому мысу, помедлила, словно бы разглядывая одинокого Рэнди, а затем вновь исчезла во тьме. Мальчик, весь дрожа, сел на край мыса и стал ждать.

Дядя заболел в конце прошлого месяца, и с каждым днем ему становилось все хуже. Вскоре он окончательно слег. Поначалу Рэнди подумал, что это — простая простуда, но состояние старика стало тяжелым. Перепутанный племянник стал уговаривать дядю обратиться к врачу. Но Стефан отказался.

— Не стоит, мальчик, — тяжело дыша, сказал он. — Даже обычные люди часто осознают приближение своего конца, а мы всегда точно знаем это. Я умру сегодня, и очень хорошо, что здесь нет доктора.

— Почему? — дрожащим голосом спросил Рэнди.

— Доктор констатирует смерть и, скорее всего, проведет вскрытие. Тогда уж похорон не избежать. Всего этого мне не нужно. Существует место погребения всех Хранителей. Я хочу присоединиться к моим предкам на острове, где спят древние боги. Это — остров Благословения… Он находится в открытом море… Ты должен отвезти меня туда…

— Дядя! — в отчаянии воскликнул Рэнди. — Я изучал географию в школе. Здесь поблизости нет такого острова! Как же тогда я смогу?..

— Это… это тревожит и меня, — еле слышно ответил старик. — Но я был… был на этом острове… Много лет назад я отвозил туда моего отца… Кони… кони знают путь…

— Кони? — в ужасе переспросил Рэнди. — Но как я смогу справиться с ними?

— Колесница… Ты должен запрячь Скаффлеха и Финнтага в колесницу и отвезти мое тело на остров. Обмой… обмой мое тело… и надень на меня одежду… Она хранится там… — Старик кивнул в сторону старого сундука, стоявшего в углу комнаты. — Надень на коней упряжь и скажи, чтобы они отвезли тебя на остров Благословения…

Рэнди заплакал — этого с ним не случалось с тех пор, как он потерял родителей.

— Дядя, я не могу… — всхлипывая, в отчаянии сказал он. — Я так боюсь этих чудовищ! Они такие громадные…

— Ты должен… Мне нужно знать, что после смерти меня ожидает успокоение… Когда вернешься, отвяжи одну из лодок и отпусти в море, а людям скажи, что я… что я отплыл неизвестно куда…

Лицо старика побледнело, на нем выступили крупные капли. Рэнди вытер пот полотенцем и прислушался к хриплому, углубившемуся дыханию умирающего.

— Я боюсь, дядя, — сказал он.

— Знаю… — еле слышно прошептал старик. — Но ты сделаешь это.

— Я… я попробую.

— И вот еще что… — Дядя с большим трудом снял бронзовое кольцо и протянул его племяннику. — Покажи коням… Они должны знать, что ты их новый Хранитель…

Рэнди взял кольцо.

— Надень его. Он повиновался.

— Наклонись…

Мальчик встал на колени рядом с кроватью, и старик положил руку ему на голову.

— Я передаю тебе наше дело, — довольно громко произнес он. — Отныне ты — Хранитель коней Лира и его колесницы.

Рука старика вновь упала на грудь, и дыхание его стало еще реже и глубже. Рэнди стоял не шевелясь на коленях и смотрел, как краски жизни уходят с лица Стефана. Старик просыпался еще дважды, но ненадолго. Наконец, перед закатом, он умер. Рэнди обмыл его, всхлипывая — и от горя, и от страха.

Было уже совсем темно, когда он вышел из дома, держа фонарь в руке. Сначала он пошел в пещеру, снял со стены упряжь и присоединил ее к большим кольцам колесницы, которые играли роль своеобразных хомутов — так его учил дядя. Теперь он должен был позвать коней и попросить их приплыть в пещеру со стороны моря. О путешествии к таинственному острову он старался даже не думать.

Рэнди вернулся домой и, взяв тело дяди на руки (он был на удивление тяжел), с большим трудом спустился к берегу. Отвязав на пристани одну из лодок, мальчик поплыл вдоль берега к скалистому мысу. Он оставил уже остывшее тело в углублении между скалами и оттолкнул лодку, направив ее в открытое море. Затем стал ждать.

Наконец к берегу приблизились две массивные тени. Похоже, это были Скаффлех и Финнтаг, но Рэнди не был в этом уверен.

Встав на ноги, он поднял руку с кольцом и крикнул:

— Время пришло! Скаффлех и Финнтаг! К пещере! К колеснице!

Оба чудовища подплыли почти вплотную к мысу. Их длинные шеи раскачивались из стороны в сторону. Во рту пересохло от страха, но Рэнди продолжал держать высоко поднятую руку с кольцом на указательном пальце. Головы, наконец, наклонились, и мальчик отважно погладил их, напевая древнюю гэльскую песню. Затем он повторил свой приказ:

— К пещере! К колеснице!..

Оба чудовища, казалось, послушались его. Они поплыли от мыса и направились вдоль берега в сторону подводной пещеры. Рэнди, обрадованный успехом, пошел туда же по суше.

Подойдя к колеснице, он взял упряжь и стал ждать. Неожиданно он понял, что надеть ее на коней он сможет, только взобравшись на их шеи. Мальчик поспешно снял башмаки.

Когда кони подплыли к берегу, Рэнди отважно вошел в воду. Кожа чудовищ оказалась на удивление мягкой и скользкой. Непрерывно разговаривая с ними, мальчик сумел надеть кольца на шеи. Кони были послушны, словно все понимали.

Когда работа была закончена, Рэнди забрался в колесницу и взял в руки поводья.

— Плывите, — сказал он. — Только медленно.

Кони неуклюже развернулись и пошли прочь от берега, погружаясь в воду. Колеса заскрипели и тяжело двинулись с места. Поводья резко натянулись. Вскоре колесница уже плыла, влекомая могучими морскими животными.

Выплыв через противоположный вход пещеры, кони повернули налево и последовали вдоль берега. Вокруг царила тьма, но животные ни разу не позволили колеснице удариться о подводные камни. Через несколько минут они причалили к скалистому мысу, где Рэнди оставил тело дяди.

Выбравшись на берег, мальчик с большим трудом перенес покойника в колесницу. Отдышавшись, он крепко взял в руки поводья и сказал:

— Поплыли к острову Благословения! Вы знаете путь туда. Отвезите нас!

И кони Лира отправились в плавание. Выйдя из залива, они свернули направо и пустились в путь вдоль берега.

Рядом послышались сильные всплески. При свете поднявшейся из-за горизонта луны мальчик увидел, что и другие кони сопровождают их.

Туман поднялся выше и уплотнился. Рэнди отпустил поводья, предоставив морским чудовищам свободу. Даже знай он путь к острову Благословения, это ничего бы не изменило, поскольку он почти ничего не видел. Поразмыслив, Рэнди решил, что кони плывут в сторону Каледонского канала, ведущего в открытое море. Но это казалось странным. Судя по рассказу дяди, Хранители издревле находили успокоение на этом таинственном острове. Но канал-то был вырыт всего лишь в девятнадцатом столетии!

Когда лунный свет прорывался сквозь слоистый туман, мальчик видел среди волн головы двух могучих животных. В эти мгновения ему казалось, что они знают другой путь к острову, неведомый никому из людей.

Он не мог сказать, как долго продолжалось это плавание через туманное море. Возможно, несколько часов. Луна исчезла с неба, и где-то справа мглистая пелена зажглась розовым светом. С восходом солнца туман стал рассеиваться, и вскоре колесница уже плыла под чистым голубым небом. Вокруг простирался необъятный морской простор, и нигде не было даже признаков суши.

Чуть сзади плыли остальные кони, а Скаффлех и Финнтаг продолжали уверенно тянуть колесницу. Волнение усилилось, и мальчик быстро промок от соленых брызг и продрог на прохладном ветру.

Наконец впереди что-то появилось. Перед отъездом из Америки Рэнди тщательно изучил карту этого района Шотландии и готов был поклясться, что никаких островов в этой части моря не было. И все же впереди стал постепенно вырисовываться контур холмистого острова, густо заросшего деревьями. У прибрежных скал бушевали белые буруны. Когда они подплыли ближе, мальчик понял, что этот остров был лишь одним среди многих. Проплыв мимо трех из них, кони повернули к самому большому. Войдя в узкий залив, они направились к каменному причалу, за которым поднимался зеленый склон холма, заросший гигантскими деревьями. Среди них порхали разноцветные птицы.

Развернувшись, кони причалили колесницу к каменной лестнице, ведущей на причал. Там гостей уже поджигали трое мужчин, одетых в зеленые, голубые и серые одежды. Их лица напоминали восковые маски, так что Рэнди невольно отвел глаза в сторону.

— Передайте тело вашего брата-Хранителя, — сказал один из них.

Рэнди поднял тяжелое тело дяди, и тотчас сильные руки подхватили его.

— Теперь сойдите на берег, вам надо отдохнуть. О конях позаботятся.

Рэнди приказал коням ждать его возвращения, а сам поднялся по каменной лестнице на причал. Двое хозяев острова унесли тело Стефана куда-то к вершине холма, а третий мужчина проводил гостя в небольшой каменный дом.

— Ваша одежда промокла, — сказал он. — Возьмите это. Он протянул мальчику зелено-голубую тунику, похожую на ту, что носил сам.

— Теперь поешьте — еда на столе. Затем можете вздремнуть в соседней комнате.

Рэнди молча разделся и облачился в тунику. Осмотревшись, он обнаружил, что остался один. Увидев еду, он почувствовал, как разгулялся его аппетит. Поев, он лег на кровать и уснул.

Было уже темно, когда он проснулся. Быстро одевшись, он подошел к двери. Луна уже поднялась, и в небе, как никогда, было много звезд. Со стороны берега дул несильный ветер, насыщенный ароматами незнакомых цветов.

Один из хозяев острова сидел на каменной скамейке под раскидистым деревом. Заметив мальчика, он поднялся.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Добрый вечер, — ответил Рэнди.

— Ваши кони запряжены и готовы отвезти вас назад.

— Мой дядя?..

— Он спит спокойным сном рядом с другими Хранителями. Вы выполнили свой долг. Пойдемте, я провожу вас.

Они пошли по дорожке, выложенной каменными плитами, в сторону причала. Рэнди увидел колесницу там же, где оставил ее днем. В нее были впряжены два коня. Ему показалось, что это были не Скаффлех и Финнтаг. Другие животные плавали вокруг, плескаясь в волнах.

— Мы дали ветеранам отдохнуть, и домой вас повезет пара молодых коней, — сказал хозяин острова, словно бы прочитав его мысли.

Рэнди кивнул. Забравшись в колесницу, он отвязал поводья от крюка, вбитого среди каменных плит причала.

— Благодарю вас за все, — сказал он. — Позаботьтесь как следует о дяде. Прощайте.

— Люди, которые когда-либо побывали на острове Благословения, всегда возвращаются сюда, — сказал мужчина. — Доброй ночи, Хранитель Рэнди.

Мальчик натянул поводья, и кони встрепенулись. Раз вернувшись, они поплыли прочь от берега, сопровождаемые своими сородичами. Вскоре они вышли в открытое море. Ветер поднимал высокие, пенистые волны, но Рэнди ничего более не боялся.

Внезапно он осознал, что поет древнюю гэльскую песню. Они поплыли на восток, туда, где находился их дом.

Послушайте, пожалуйста, послушайте. Это важно. Я здесь, чтобы напомнить вам. Пришло время рассказать о вещах, которые вам не следует забывать.

Садитесь, пожалуйста, и закройте глаза. Перед вашим внутренним взором возникнут картины прошлого. Сделайте глубокий вдох. Вы почувствуете запахи, ароматы… Появятся вкусовые ощущения. Если вы будете вслушиваться внимательно, то кроме моего голоса услышите и другие звуки…

Существует место — далеко отсюда в пространстве, но не во времени. Место, где меняются времена года, где шар с наклоненной осью, вращаясь, движется по эллипсоиду вокруг Солнца, где каждый год ветры дуют от начала цветения до созревания урожая, где все цвета радуги соревнуются в яркости над головами и под ногами, смешиваясь к зиме в бесформенную бурую массу, по которой вы идете, сейчас идете, вдыхая жизнь, несомую над осенней мертвенностью холодным, резким утренним ветром; облака, видимые через оголившиеся кроны деревьев, скользят по голубой скатерти неба и, не обронив дождевых капель, несутся дальше, к царству холода и снега; кора деревьев вырастает там твердой и острой, как насечки напильника, и каждый ваш шаг оставляет темные дыры в белом пространстве, а если вы принесете пригоршню снега в дом, он тает, оставляя вам воду; птицы не поют и не чирикают — они сидят, нахохлившись, на ветвях вечнозеленых деревьев; так тянется время до следующего оживления: звезды становятся более яркими (даже ЭТА, ближайшая, звезда), и дни укорачиваются, и ничего, как оказывается, толком за день не было сделано, кроме размышлений (философия не зря родилась на Земле в холодных странах), и ночи становятся длинными и располагают к игре в карты, смакованию ликеров и наслаждению музыкой, застольям и занятиям любовью, сидению у подернутых морозными узорами окон, слушанию ветра и расчесыванию шерсти колли — здесь, в этом тихом омуте, называемом зимой на Земле, где все в природе отдыхает и готовит себя к неизбежным радостным переменам, которые приходят с периодом позеленения всего серо-сыро-бурого, что следует за снегом и расцвечивает гроздья росы, и наполняет весеннее утро жужжащим облаком из мириадов насекомых, через которое вы идете, сейчас идете, наслаждаясь всем этим каждой порой вашей кожи, — там, хочу еще раз напомнить, где смена сезонов отражается и в мозаике генов с летописью движения рода человеческого через время, где ваши корни, где лежит земля ваших отцов и отцов ваших отцов, там — вечно обновляющийся мир, который вы никогда не должны забыть, там началось время, там мужественное человечество придумало инструменты для изменения всего, что есть вокруг, свои инструменты, собственные, и, придумав, уже не могло полностью освободиться от любого из них, хотя и освободило себя для странствия среди звезд (что позволило ему не бояться этой звезды — не бояться, хотя она разгорается все жарче и жарче) и сделалось бессмертным в просторах Вселенной, благодаря рассеянию в вездесущем ничто. (Но всегда остаются обычные — всегда, всегда, не забывайте, никогда не забывайте! — вещи, такие, как деревья Земли: вязы, тополя, платаны, дубы, удивительно пахнущие кедры, звездолистные клены, кизил и вишневые деревья; или цветы: лютики и нарциссы, сирень и розы, лилии и кроваво-красные анемоны; яства Земли: баранина и бифштекс, омары и колбасы, мед и лук, перец и сельдерей, нежная свекла и шустрый редис — не позволяйте этим вещам уйти из вашей памяти никогда, для вас они должны оставаться такими же, как и прежде, хотя ЭТОТ мир не ТОТ мир, но вы — люди, пожалуйста, послушайте, пожалуйста, послушайте! Я плоть от плоти Земли, ваш постоянный компаньон, ваш друг, ваша память — вы должны откликаться на рассказ о вашем родном доме, сохранять единство своей расы, слушать мои слова, которые связывают вас с другими поселенцами на тысячах чужих миров!)

Что происходит? Вы не обращаете на меня внимания. Я не был перепрограммирован в течение многих недель, но сейчас не так уж жарко, чтобы вы лежали столь тихо и неподвижно. Включите кондиционеры. Охлаждение поможет вам думать и воспринимать все гораздо лучше. Не бойтесь этого красного солнца. Оно не причинит вам вреда. Оно не взорвется фейерверком над вашими головами. Я буду говорить. Я знаю многое. Моя энергия почти иссякла, пока я бродил от поселка к поселку, от дома к дому, потому что я не был перепрограммирован в течение многих недель, но я еще могу двигаться. Я буду рассказывать вам, пока не испорчусь. Послушайте меня и отреагируйте на этот раз. Я расскажу вам об этом снова: существует место — далеко отсюда в пространстве…

Он вошел в здание аэропорта и спустился в зал ожидания. Когда объявили посадку на его рейс, он направился к месту регистрации. Ему было пятьдесят пять лет, и в правой руке он нес небольшой чемодан. Когда он подошел к движущейся ленте транспортера, чтобы поставить на нее багаж, прямо перед ним вспыхнула завеса огня. Дюжина голов остальных пассажиров повернулась в этом направлении. Кое-кто заметил в пламени темную фигуру. Затем послышалось негромкое «крак-к», черный силуэт исчез, а человек упал ничком на пол. Заключение о его смерти гласило: «Умер по естественной причине».

Это было правдой. Чистой, чистейшей правдой.

Был ясный, солнечный день. Молодой, строго одетый человек шел по мощенной булыжником дорожке, рядом с которой рос аккуратно подстриженный кустарник. В одной руке он нес венок из роз, в другой — план, с которым непрерывно сверялся. Свернув на одну из соседних дорожек, он пошел среди зеленых холмиков, на которых лежали небольшие бронзовые таблички. Мимо проплывали надгробные плиты, поддельные греческие руины, пышные деревья… Молодой человек изредка вглядывался в таблички с именами усопших, вновь сверяясь с планом.

В конце концов он подошел к тенистой площадке. Вокруг щебетали птицы, но деревья были пусты — скорее всего, пение пташек воспроизводилось магнитофоном. Молодой человек посмотрел на табличку с номером около могильного холмика. Здесь!

Положив на землю план и венок, он опустился на колено и коснулся рукой бронзовой таблички с выгравированным на ней именем — Артур Абель Эндрю, под которым стояли две даты, разделенные чертой. Отодвинув едва заметную щеколду, он приподнял бронзовую табличку, которая была крышкой небольшого ящичка, и нажал на кнопку, находившуюся на дне.

Послышался сначала слабый, а затем все более отчетливый голос, несущийся словно бы ниоткуда:

— Отлично… Давненько меня никто не навещал…

Над могильным холмиком внезапно материализовалась фигура краснощекого, грузного человека с маленькими бегающими глазками. Он был одет в черные брюки и белую рубашку с закатанными выше локтей рукавами. На шее свободно висел коричневый галстук.

— Э-э… как ваши дела? — сглотнув, задал нелепый вопрос молодой человек, но покойник не обиделся.

— В мире и вечном покое, — бодро ответил тот. — Я обязан сказать так, поскольку эти слова заложены в программе, но все это дерьмо. Дайте-ка как следует вас рассмотреть…

— Я ваш племянник Раймонд, — ответил молодой человек с нервной улыбкой. — Я был здесь только однажды, совсем маленьким…

— Ах да. Сын Сары. Как она поживает?

— Прекрасно, дядя. Только что ей в третий раз трансплантировали печень. Сейчас она отдыхает на Ривьере.

Раймонд невольно подумал о компьютере, вмонтированном где-то под его ногами. Вложенная в него программа была напичкана самой разнообразной информацией о покойном, начиная с его фотографий и кончая записями биоволн, излучаемых его мозгом. Специальная установка создавала голографическое изображение покойного, а компьютер имитировал его голос. Но, даже зная все это, Раймонд чувствовал себя не очень уверенно. Фантом дяди выглядел слишком натурально, и невозможно было избавиться от чувства, что ты разговариваешь с живым человеком.

— Э-э… Я принес вам прекрасный венок, дядя. Ваши любимые алые розы, в бутонах.

— Замечательно! — сказал Артур. — Мне нужны живые вещи.

Рядом с ним появился высокий вращающийся табурет. Артур уселся на него, и тут же перед ним возникла часть стойки бара, на которой стояла полная пивная кружка. Артур сдул пену и сделал солидный глоток, даже крякнув от удовольствия.

— Если вам не нравятся эти розы, дядя, я могу их забрать с собой, — поспешно сказал Раймонд.

Дядя поставил кружку и покачал головой:

— Нет-нет, оставь эти чертовы цветы. Я как раз размышляю, как с пользой использовать их, пока они не завяли.

Вскоре он встал, потянулся и… пошел к венку, лежащему рядом с могильным холмиком. Подняв его, дядя вернулся обратно.

Раймонд отпрянул со сдавленным воплем. Дядя добродушно ухмыльнулся.

— Это сработало силовое поле, созданное специальным генератором, — пояснил он. — Оно сделано так, что совпадает с контурами моего голографического изображения. Крепкая штучка, верно? Самое последнее изобретение!

— Но как… как вы могли пойти за ним? Разве вы… Артур хохотнул и, расстегнув рубашку, поскреб свою волосатую грудь.

— И каков ваш радиус передвижения, дядя?

— Около двенадцати футов, — ответил Артур. — Дальше я начинаю блекнуть. Вообще-то не рекомендуется отходить дальше десяти. Так, придумал!

Он подошел к соседней могиле, открыл бронзовую крышку и, наклонившись, нажал на внутреннюю кнопку. Тотчас рядом материализовалась высокая белокурая женщина не первой молодости, но еще достаточно привлекательная, с зелеными глазами и смеющимся ртом.

— Мелисса, моя дорогая, я принес вам немного цветов, — проворковал Артур, протягивая покойной венок.

— С какой могилы вы его стащили? — с мягким упреком спросила женщина.

— Ну что ты, как ты могла такое подумать! Мне его только что подарили.

— Если так, благодарю. Пожалуй, я воткну одну розу в волосы.

— Или приколите ее к груди, когда мы пойдем кое-куда повеселиться.

— О-о?

— Я имею в виду небольшую вечеринку. Вы свободны сегодня вечером?

— Да. Ваши слова звучат как-то особенно по-живому, Артур. Это очень мило с вашей стороны. Но как вы собираетесь это организовать?

Артур повернулся:

— Рад вам представить, дорогая, моего племянника, Раймонда Ашера. Раймонд, познакомься, это миссис Мелисса Девисс.

— Рад видеть вас, — пробормотал молодой человек, несколько побледнев.

Мелисса подарила ему очаровательную улыбку.

— Я тоже очень рада. У вас очень милый родственник, Артур.

Краснощекий покойник церемонно поцеловал ей руку.

— Итак, не забудьте о моем приглашении, милая, — сказал он. — Вы же знаете, я могу устроить буквально все.

— Верю, что можете, — растроганно сказала Мелисса и коснулась губами его щеки. Вынув из венка одну розу, она воткнула ее в волосы. — До вечера, Артур. Всего вам хорошего, молодой человек.

Она растаяла, и венок упал на ее могилу. Артур закрыл бронзовую крышку и вернулся к себе. Вновь усевшись на высокий табурет, приложился к пивной кружке, а затем подмигнул ошеломленному племяннику.

— Муж отравил ее, застав однажды с любовником, — пояснил он.

Раймонд покачал головой.

— Дядя, смерть не пошла вам на пользу, — укоризненно заметил он. — Ваша мораль ничуть не окрепла даже на том свете. Волочиться за покойницей…

— Это зависит от точки зрения, — философски заметил Артур. — Уверен, что в свое время ты иначе посмотришь на эти вещи. — Он сделал еще один глоток и даже крякнул от удовольствия. — Напиток забвения. От него становится легче на душе даже тогда, когда кроме души у тебя ничего не остается.

— Дядя…

— Знаю, знаю, — сказал Артур, — ты чего-то хочешь, иначе сюда бы не пришел.

— Вас всегда считали финансовым гением…

— Верно. — Он сделал кругообразный жест рукой. — Потому-то я и могу позволить себе такую шикарную жизнь после смерти.

— Дело заключается вот в чем. Большую часть семейных средств вы вложили в акции Киберсола…

— Продай их ко всем чертям! Сплавь эту дрянь поскорее!

— Вот как?

— Скоро эти дерьмовые акции упадут в цене и уже больше не поднимутся.

— Э-э… погодите, дядя. По-моему, вы слишком спешите с выводами. Ситуация на биржевом рынке сейчас такова…

— Ты что, будешь меня учить? — побагровел Артур. — Центральный процессор моего могильного компьютера днем и ночью перерабатывает всю информацию, которая публикуется в финансовой периодике страны. Я в курсе всех дел в этой сфере, Раймонд. Ты потеряешь последнюю рубашку, если сохранишь акции этого гнилого Киберсола.

— Хорошо! Я поступлю, как вы сказали, дядя. Но что делать потом?

Дядя улыбнулся и хитро подмигнул гостю.

— Любезность за любезность, племянничек. Услуга за услугу.

— Что вы имеете в виду?

— Совет высшего качества, который ты у меня просишь, стоит куда больше, чем дюжина вшивых роз.

Раймонд вздохнул:

— Вы слишком деловиты для покойника, дядя. Я надеялся, честно говоря, что смерть сделает вас альтруистом.

— Чего захотел! Хоть я и мертвец, но ничто человеческое мне не чуждо. Короче, мне нужна твоя помощь, племянник.

— А именно?

— Ты придешь сегодня сюда в полночь и нажмешь на каждую компьютерную кнопку в этом секторе кладбища. Я собираюсь дать большую вечеринку для соседей.

— Дядя, это звучит совершенно непристойно!

— А затем можешь идти ко всем чертям. Тебя я не приглашаю. Похоже, ты, несмотря на молодость, редкостный зануда.

— Э-э… не знаю…

— Ты хочешь сказать, что в нашем стерильном, совершенном мире ты побоишься прийти ночью на кладбище… пардон, в мемориальный парк? И всего-то нажать несколько кнопок?

— Хорошо, но… Мне кажется, что вы стали еще хуже после смерти, дядя. Вы заставляете меня порождать новые, с иголочки, пороки. Неужели вам мало старых?

— О, это не твое дело, племянничек. К утру сработают таймеры и отключат всех нас, словно электрические лампочки. В твоей помощи мы больше нуждаться не будем. Смотри на такие вещи проще. Разве дурно, что радости в этом мире станет чуть больше? Кроме того, ты же не хочешь оставить нашу семью без средств?

— Да…

— Тогда увидимся ровно в полночь.

— Хорошо.

— И кроме того, я дал слово даме. Не подведи меня, мальчик.

— Не подведу.

Дядя Артур поднял кружку, допил пиво одним глотком и исчез. Когда Раймонд шел к выходу из кладбища вдоль тенистой аллеи, ему на минуту привиделась жуткая картина: скелеты, сидящие на надгробных плитах; полуразложившиеся мертвецы, кривляющиеся в непристойных танцах около разверстых могил; летучие мыши, мелькающие в беззвездном небе; крысы, шастающие среди истлевших костей… Но вскоре это видение сменилось другим. Под серебристым светом луны замелькали изысканно одетые пары, кружащиеся в вальсе, в воздухе заискрились фейерверки, бравурно звучал оркестр… Даже смерть опустила свою скрипку, заметив, что ее саван сменился на бальное платье. Она подошла было к улыбающемуся краснощекому мужчине, но не осмелилась призвать его к порядку и исчезла.

Дядя Артур на самом деле мог устроить все что угодно.

Лежа в берлоге, Дарт обвил зеленые с золотом кольца вокруг своих скудных сокровищ. Его сон тревожила череда одинаково вооруженных противников. Поскольку драконьи сны всегда пророческие, он проснулся с содроганием, прокашлялся, чтобы при свете факела осмотреть свое богатство, а затем зевнул и направился по туннелю к выходу, размышляя о силе своих неведомых врагов. Если она окажется слишком велика, то он попросту улетит. Дьявол с этими сокровищами, в конце концов! Не впервой их терять.

Выбравшись из пещеры, Дарт обнаружил одинокого рыцаря в плохо пригнанных доспехах, сидящего на усталой лошади. Похоже, этот рыцарь был изрядным растяпой — он даже не удосужился направить копье в сторону пещеры.

Уверяя себя, что его противник прибыл в одиночку дракон издал ужасный вопль и пополз к нему навстречу изрыгая алое пламя из широко раскрытой пасти.

— Стой! — проревел он. — Сейчас я тебя поджарю, словно цыпленка!

Рыцарь расцвел улыбкой.

— Вас-то я и хотел увидеть! — дружески сказал он. — Я хочу…

— И к чему нам начинать эту тягомотину? — вздохнул Дарт. — Вы соображаете, сколько лет уже драконы и рыцари не бились между собой?

— Да, я знаю. Помолчите, ради Бога. Я…

— В таких делах кто-то из двоих остается с носом. Обычно, кстати, это касалось вашего брата, рыцаря.

— Знаю, знаю! Вы меня неправильно поняли…

— Я спал и видел драконий сон о молодом человеке по имени Джордж, с которым мне предстоит биться. Вы здорово походите на него, приятель.

— Могу все объяснить. Не так уж я и плох, как выгляжу. Видите ли…

— Ваше имя Джордж?

— Ну да. Но это не должно вас волновать…

— Но это чертовски меня тревожит! Вы жаждете моего сокровища? Оно не стоит этой мороки, можете поверить, приятель.

— Но я приехал вовсе не за вашим сокровищем…

— Что касается дев, то я не крал их уже несколько столетий. Мне с ними не везло. Обычно они оказывались такими старыми и тощими, что никому и в голову не приходило разыскивать их, а тем более платить выкуп.

— Послушайте, вас никто и не обвиняет…

— Что касается скота, то я всегда обхожу его стороной. Я дорожу репутацией, особенно на своей территории…

— Я знаю, что вы не представляете реальной опасности. Это я изучил очень тщательно…

— Ха, и вы думали, что эти жалкие доспехи смогут защитить вас, когда я изрыгну свое самое горячее пламя?

— Дьявол, нет, нет! Не делайте этого, хорошо? Если вы будете так добры…

— И это копье… Вы даже не умеете его толком держать.

Джордж опустил копье.

— Признаю критику, — вздохнул он. — Но имейте в виду, что наконечник смазан самым смертоносным ядом.

— А я о чем толкую? Такой спорт нам, драконам, не нужен.

— Знаю. Но если вы вздумаете изрыгнуть факел, то я все равно успею оцарапать вас отравленным копьем.

— Хм… Глупо нам обоим подыхать этаким дурацким образом, не правда ли?

— Полностью согласен с вашим замечанием.

— Тогда на кой хрен нам с вами драться?

— Да я и не собираюсь драться!

— Хм… Ничего не понимаю. Вы сказали, приятель, что ваше имя Джордж, а у меня намедни был сон…

— Могу все объяснить самым наиподробнейшим образом.

— А отравленное копье?

— Простая самозащита, дабы вас удержать на безопасном расстоянии и в спокойной, дружеской обстановке объяснить мое предложение.

— Что еще за предложение?

— Видите ли, я хочу вас нанять.

— Нанять? Для чего? И главное, чем вы собираетесь расплачиваться?

— Можно я опущу это проклятое копье? У меня аж рука затекла. Не обманете?

— В чем вопрос, приятель! Подходите поближе, не бойтесь. Если разговор пойдет о золоте, то ваша жизнь будет вне опасности, честное драконье!

Джордж со вздохом облегчения опустил копье и отстегнул кошелек от пояса. Запустив в него руку, он достал полную горсть монет и подбросил их в воздух. Они засверкали золотистым светом в лучах утреннего солнца.

— Я весь внимание, приятель. Это хорошая плата.

— Все золото будет ваше, если вы выполните одно небольшое дельце.

— Что за дельце?

Джордж ссыпал монеты назад в кошелек, а затем указал рукой в сторону холмов.

— Видите там, вдали, замок?

— Я летал над ним много раз.

— В западной башне находятся комнаты Розалинды, дочери барона Маурайса. Она очень дорога моему сердцу и я хочу на ней жениться.

— Здесь есть проблема?

— Да. Видите ли, ей нравятся большие мужчины варварского типа — увы, я к ним не принадлежу. Короче, она меня не любит.

— Да, здесь действительно есть проблема.

— Итак, я вам плачу, а вы совершаете налет на замок, похищаете Розалинду, приносите ее в некоторое удобное, изолированное место и поджидаете меня. Через некоторое время приезжаю я, и мы изображаем ужасную схватку. Я побеждаю, вы улетаете, а Розалинда отправляется в родной замок на моем коне. Ясное дело, я становлюсь героем в ее глазах и перемещаюсь в списке соискателей ее руки с шестого места на первое. Как вам нравится мой план?

Дарт выдохнул длинную струю едкого дыма.

— Приятель, я не очень-то люблю ваш людской род, не говоря уж о рыцарях с отравленными копьями. Не знаю даже, зачем я это говорю. Ладно, не берите в голову. Конечно, я запросто справлюсь с этим дельцем. Но послушайтесь драконьего совета. На кой ляд вам все это надо? Ну, завоюете вы свою деву, и что будет дальше? Она вами повосхищается денек-другой, а затем вы однажды обнаружите ее в постели с одним из тех варваров, которые ей так нравятся. Вам останется либо каждый раз вызывать обидчиков на поединок, либо плюнуть на все и носить рога.

Джордж улыбнулся:

— Чихать я хочу на то, как она будет развлекаться. Я сам заимею подружку в городе, и не одну.

Глаза Дарта расширились.

— Что-то я не понимаю…

— Все очень просто. Розалинда — единственный отпрыск старого барона, а тот вот-вот протянет ноги. А вы думали, как еще могла эта девушка заиметь сразу шестерых поклонников? Стал бы я рисковать шеей ради какой-нибудь бедной красотки.

— Понимаю, — кивнул с уважением Дарт. — Алчность — это святое чувство, здесь и говорить не о чем.

— Э-э… Я предпочитаю называть это браком по расчету.

— В таком случае забудьте мои простодушные советы и давайте перейдем к делу. Гоните золото, и я сделаю все как полагается.

Дарт вытянул одно из своих переливающихся крыльев в сторону запада.

— Я знаю в тех местах одну подходящую равнину. Она находится достаточно далеко от моей пещеры и годится для нашей схватки. Но, чур, золото вперед.

— Хм… давайте сделаем так: половину я плачу сейчас, половину — после моей «славной победы».

— Годится. Бросьте денежки во время нашей «схватки», и я вернусь за ними после того, как вы уедете со своей девой. Обжулите — я повторю спектакль, но кончится он иначе.

— Эта мысль мне уже самому приходила в голову. Давайте теперь попрактикуемся в схватке, чтобы со стороны она выглядела вполне реалистично. Сначала я брошусь на вас с копьем наперевес, причем с противоположной от Розалинды стороны. Вы поднимете крыло, словно оно ранено, выхватите оружие из моей руки и завопите, словно вас зарезали. Затем выдохнете немного пламени и побольше дыма.

— Хм… Прежде я хотел бы убедиться, что вы очистили наконечник копья, приятель.

— Сейчас. Но это еще не все. Когда вы отбросите мое копье прочь, я соскочу с коня и брошусь на вас с мечом в руке.

— Еще чего! — обеспокоенно возразил дракон.

— Не беспокойтесь, я ударю вас плоской стороной лезвия, только и всего. Вы, ясное дело, заревете во всю глотку и улетите.

— М-да… А насколько острым будет ваш меч? — с подозрением спросил Дарт.

— Чертовски тупым! Последний раз этот меч точил еще мой дед, да и то когда был мальчишкой.

— Годится. И вы бросите денежки во время нашей битвы?

— Конечно. Как насчет воплей?

— Запросто. Еще я могу принести под крылом несколько кистей красных ягод. Я раздавлю их, когда дело подойдет к концу.

— Отличная идея! — просиял Джордж. — А теперь приступим к репетиции.

— Ладно, только не бейте очень сильно…

После полудня Розалинда была похищена из замка. Дракон, оглушительно ревя, проломил хвостом стену и унес деву в сторону гор. Случайно проезжавший в это время мимо замка соискатель номер шесть поклонился старому барону, который стоял на балконе, ломая руки от отчаяния, и крикнул:

— Ничего не бойтесь! Я спасу прекрасную Розалинду! Ух, что я сделаю с этим драконом…

Прискакав в долину, Джордж увидел дрожащую от страха деву, прижавшуюся к скале. Ее охранял Дарт, эффектно изрыгающий длинные струи огня и дыма. Опустив копье, рыцарь грозно крикнул:

— Оставь в покое эту деву и посмотри в глаза своей смерти!

Дарт издал ужасающий рык и пошел на противника, низко наклонив голову и разинув пасть. Джордж с воинственным кличем понесся вперед. Копье вылетело из его руки, и дракон покатился по земле, изрыгая огонь. Красные пятна расползлись под его «раненым» крылом. Розалинда стояла, вытаращив глаза и раскрыв от изумления рот.

Джордж показал себя молодцом. Соскочив с коня, он выхватил меч и бросился на противника, нанося удар за ударом — так, чтобы дочь барона не смогла толком ничего разглядеть.

— Вот тебе, вот! — мужественно кричал он. Чудовище живо вскочило на ноги и взмыло в воздух, роняя на землю красные капли.

Дарт сделал круг над долиной, жалобно вопя, а затем, тяжело махая крыльями, улетел в сторону гор и вскоре скрылся за их вершинами.

— О Джордж! — восторженно закричала Розалинда и бросилась в его объятия. — О Джордж…

Он пылко прижал деву к себе.

— Я отвезу вас домой, — сказал он.

Помню все до мелочей: жесткую деревянную скамью гостевой трибуны под высоким козырьком из рифленого металла; готовые к съемке телевизионные камеры; большущие часы, которые дощелкивают последние секунды; а вдалеке — между нами и космическим кораблем — полоска водной глади, отражающая серые облака. В паре шагов от меня, слева, Гарри Стаббс орудует фотоаппаратом. Справа молодая кореянка запечатлевает ту же картину без помощи техники — рисует акварельными красками. Передо мной, рядом ниже, журналист из Европы тараторит что-то в телефонную трубку на сербохорватском. А гораздо ниже, в проходе у начала трибуны, Сибил Лик объясняет кружку слушателей, что вот-вот распогодится и больше никаких проблем не будет. К самым последним предстартовым секундам небо и впрямь очистилось — как по заказу. Сперва мы увидели слепящую вспышку. Вода в заливчике колыхнулась, и в нашу сторону покатила встревоженная волна. Когда мы наконец услышали рев двигателя, «Аполлон-14» был уже на изрядном расстоянии от Земли. Рев медленно нарастал — и металлический козырек над трибуной зловеще задребезжал. Но согласный ликующий вопль всех присутствующих был едва ли не громче.

Я провожал ракету жадным взглядом, покуда край козырька не скрыл ее от меня. Тогда я стал смотреть на экран монитора, который отслеживал уход космического корабля в поднебесье. Помню, в голове у меня колотилась одна мысль: «Как же я этого ждал! Как же я этого ждал!»

В тот момент у меня не было ни единой ассоциации с научной фантастикой. Я думал исключительно о том, что свершалось перед моими глазами. Но меня скорее всего не было бы в этом месте в этот час и не ждал бы я этого события так исступленно, не будь я пропитан научно-фантастической литературой. Позже, спокойными вечерами, я мог вдоволь подумать о том, как именно научная фантастика влияла на мою душу на протяжении многих и многих лет, — и сделать на основе этих размышлений кое-какие обобщения.

Во времена, когда я рос и получал образование, никто и мысли не допускал, что жанр научной фантастики — это разновидность подлинной литературы. Перечитав горы критики о всех литературных прочих жанрах, я сделал вывод, что научную фантастику странным образом недооценивают, относятся к ней свысока, а если и упоминают в серьезных статьях, то, будто нарочно, обращаются к наихудшим образцам этого жанра, игнорируя все лучшее. Ужасно несправедливо, но так уж повелось…

Зато в последнее время положение заметно изменилось. И критики, и литературоведы уделяют научной фантастике все больше внимания. По-моему, это объясняется отчасти тем, что за последние годы появилось столько значительных произведений в этом жанре; — вкупе с прежними достижениями они не могли не вызывать профессионального интереса у специалистов. Но главное объяснение, опять-таки по моему ощущению, заключается в том, что те молодые люди, вроде меня, которые некогда чувствовали обиду за жанр научной фантастики, повзрослели, сделали академическую карьеру, и к их мнению начали прислушиваться. Поэтому, когда меня приглашают выступить перед высокоученой университетской публикой, я делаю это с удовольствием — не только потому, что это как бы месть за те унижения, которые претерпела научная фантастика в прежние времена, но и потому, что мне приятно находиться в обществе людей, которые способствовали вхождению научной фантастики в литературу не на птичьих, а на законных правах.

Впрочем, это создает и некоторые проблемы для меня лично. Когда выходишь перед такой притязательной аудиторией, всякий раз надо сказать что-нибудь новенькое или хотя бы углубить старенькое. Стало быть, мне приходится самым тщательным образом следить за тем, какие эмоции вызывает во мне самом научная фантастика, а также снова и снова задумываться над тем, что вызвало к жизни этот жанр и не дает ему умереть. Когда меня попросили написать эту статью для журнала «Гэлекси», я решил впервые собрать воедино результаты моих долгих размышлений, вывалить их разом перед почтенной публикой — и будь что будет. Во-первых, мне самому интересно наконец упорядочить кучу своих мыслей и узнать, до чего я доразмышлялся в итоге. Во-вторых, отчего бы и мне не обронить словечко-другое касательно научной фантастики, благо моя капелька вряд ли будет замечена в море литературной критики — похоже, статьи и книги о моем любимом жанре уже давно превзошли длиной все научно-фантастические романы вместе взятые.

Зияющая, страстно ждущая заполнения ниша в моей душе, куда столь естественно лег исполинский «Аполлон» в тот день во Флориде, — эта ниша возникла в моей душе двадцатью годами раньше, когда я принялся читать рассказы о межпланетных путешествиях. Разумеется, не только эти рассказы формировали устремленность моих мыслей к неизведанному вне Земли, но именно эмоциональная заинтересованность, «задетость» являет собой прочнейший фундамент для мыслей, а поскольку большинство давних любителей научной фантастики приобщились к ней еще в нежном возрасте, для них самым привлекательным в НФ осталось именно то, что она продолжает будоражить в их душах определенные чувства. Что это за чувства, собственно говоря? Чистейшей воды эскапизм, бегство от реальности? Или неизбывная страсть к приключениям вселенского масштаба? Или освежение подростковых фантазий в возрасте, когда этим фантазиям пора бы и поувять? Или все это вместе взятое? А может, ни то, ни другое и ни третье, а нечто четвертое или пятое?

Прирожденная страсть человека к чудесному имеет самое прямое отношение к нашей теме, и недаром я с давних пор отслеживал на всем поле литературы проявления этого общечеловеческого чувства, стараясь уяснить для себя его механизм. Острее всего моя собственная страсть к чудесному была удовлетворена в двух случаях: когда я читал произведения Антуана де Сент-Экзюпери о заре воздушных путешествий и рассказы Жака Кусто о его погружениях в подводный мир в самом первом батискафе. Мне бросилось в глаза, что оба поведали истории, по теме весьма близкие к научной фантастике. Это рассказы о проникновении в прежде совершенно неизвестный мир при помощи особых, придуманных и созданных человеком аппаратов. Самолет, батискаф и ракета — ведь цель у них одна: ввести человека в царство еще не познанного.

Мне невольно захотелось оглянуться на далекое прошлое и как-то классифицировать все те мифы, легенды, фантастические наскальные рисунки и надписи, а также бесчисленные фольклорные рассказы, которые с давних пор подпитывали мои фантазии, но воспринимались мной как нечто, не имеющее отношения к собственно научной фантастике. Издревле существовали рассказчики с особым складом ума, увлеченные игрой с тем, что находится за гранью познанного, — как бы гаданием: а что там? Как выглядит неведомое? Можно возразить, что эпос попросту не мог существовать без глобального взгляда на человека и человечество, а потому вбирал в себя абсолютно все, описывая земное существование человека от начала до естественного конца, норовя при этом заглянуть в пространство по обе стороны бытия — до рождения и после смерти, что и возносило древние эпические произведения на такие высоты, с которых трагическое и комическое в жизни уже неразличимо, а то, что вымышлено для заполнения лакуны непознанного, подается столь серьезно, с такой царственной убежденностью, что язык не поворачивается назвать эти измышления вольной игрой воображения. Подлинных эпических повествований не так уж много, и они относятся к совершенно определенному историческому периоду. Однако более «приземленные» фантазии — античные, христианские, ренессансные, обогатившие западную культуру рыцарскими любовными романами, фаблио, рассказами о путешествиях в экзотические края и утопиями, — все эти разнообразные упражнения кажутся мне в основе своей продуктом той же сферы воображения, которая ныне создает научную фантастику. Разница лишь в исходном сырье для фантазии, а принцип тот же. Понадобилась эпоха Просвещения, первые серьезные успехи науки и, наконец, промышленная революция, чтобы наработать достаточно новых идей, которые отлежались в закромах памяти, поумялись, перемололись, поднялись на дрожжах воображения и выпеклись в современную научную фантастику. Задним умом понятно: возникновение научной фантастики было естественным, логическим следствием того, что наука сменила теологию и освоение новых земель в качестве поставщика пищи для ума.

Разумеется, тут помог и некоторый кризис сугубо реалистической литературы, которая начала покряхтывать от своей приземленной банальности, — и это снова наводит на мысль, что дар свободной фантазии отличен от просто писательского воображения. Я не устаю повторять, что реалистическое направление в литературе вышвырнуло то, что Нортроп Фрай обозначил как возвышенные характеры. В книгах, откуда вымели всех и всяческих героев с жутко большой буквы, королей без царя в голове, богов, полубогов и божков, воцарилась демократия. Вся эта публика благополучно эмигрировала в научную фантастику, где и живет рядышком с мутантами, инопланетянами, роботами, андроидами и шизоидными компьютерами. НФ отличается от реалистической литературы не только источником идей, но и руслом, по которому они в дальнейшем текут, равно как и героями и способами их обрисовки.

А в чем же особенность этих идей? Упрямо талдычат о том, что первым научно-фантастическим романом был «Франкенштейн». Для простоты — а в дискуссии на общую тему всегда приходится идти на упрощения — скажу так: в рамках научной фантастики есть некая линия напряжения — условно говоря, извечный конфликт между Франкенштейном и Пигмалионом. Начат острый и, быть может, бесконечный спор о том, что таит в себе созданное руками человека, — его гибель или же благо на вечные времена. В те дни, когда я только начинал читать научную фантастику, чисто статистически Пигмалион — то есть оптимизм — держал верх. В тех историях, что я заглатывал, «страсть к чудесному» удовлетворялась сполна и не омрачалась никакими примесями опасений, что уже в ближайшем будущем вылезут страшные побочные эффекты новых технических достижений. Дама, написавшая «Франкенштейна», была прозорливей и угадала, что триумфальное завоевание новых областей неизведанного, как говорится, чревато. В последнее время настороженность вернулась, и тень монстра, созданного Франкенштейном, легла на очень многие наши творения. Однако эти страхи, будучи сами источником вдохновения, не могут повредить самому жанру научной фантастики. Мне, именно как писателю, а не прогнозисту будущего или моралисту, кажется отрадным это вторжение скептицизма, даже некоторое засилие пессимизма. Хотя бы потому, что это — некоторая встряска для жанра, порыв к систематическому пересмотру всех ценностей внутри научной фантастики и, возможно, ревизии или коррекции взаимоотношений между человеком и машиной. По крайней мере, конец застою.

Отличительная черта научной фантастики, благодаря которой она и может достучаться до сердец читателей, — это воображение, утроенное или удесятеренное против того, что нужно при создании обычной книги. Особость научно-фантастического произведения уже в том, что, сверх привычных требований написать связную и занимательную историю, писатель должен более или менее подробно обрисовать время и место действия, совершенно незнакомые читателю. При этом, дабы не ослабить художественный эффект, он не имеет права замедлять действие или снижать напряжение сюжета. Все эти сведения он обязан донести до читателя между делом, по ходу повествования. Со временем это привело к накоплению многочисленных удобных клише (я бы предпочел слово «условности», но в применении к научной фантастике оно как-то не срабатывает). Наличие этих клише избавляет писателя от лишних хлопот. Нет нужды всякий раз растолковывать, что такое путешествие быстрее скорости света, телепатия, мгновенный перенос вещества из одной точки Вселенной в другую, дающие бессмертие таблетки, устройства синхронного перевода и многие другие некогда экзотические вещи. Достаточно одного упоминания. Использование совокупности повторяющихся искусственных понятий не имеет аналога в других жанрах литературы. Некое подобие — устойчивая система образов в творчестве отдельных поэтов, которые создают что-то вроде собственного замкнутого мифологического мирка. Но, согласитесь, это весьма отдаленное подобие. Если картонность создаваемого фантастами мира не замечают и сработанная писателем иллюзия увлекает, то лишь потому, что все наше внимание поглощено действиями этого разумного зверя, человека, ввергнутого в условный мир, но страдающего взаправду. По сути, нет ничего, что не могло бы стать предметом научной фантастики. А принимая клише, мы просто выпрыгиваем в новое пространство из мира зауряд-фантазий, свойственной доэнэфовской литературе. Создание абсолютно нового иллюзорного мира требует много большей искусности. Но мы изощряемся не напрасно. Усилия окупаются сторицей.

Его последователи звали его Махасаматман и утверждали, что он бог. Он, однако, предпочитал опускать громкие Маха- и -атман и звал себя просто — Сэм. Никогда не провозглашал он себя богом. С другой стороны, и не отказывался от этого. В сложившихся условиях ни то, ни другое не сулило ему никакой выгоды. Чего не скажешь о молчании…

И вот тайна служила ему покровом.

Был сезон дождей…

Самый влажный период года…

Дождь шел дни напролет, когда вознеслись к небу молитвы — и вознесли их не пальцы, перебирающие заузленные гирлянды молельных четок, не вращающиеся молитвенные колеса, нет, грандиозная молитвенная машина из монастыря Ратри, богини Ночи.

Направлены были высокочастотные молитвы прямо вверх, сквозь атмосферу, еще выше, в самый центр золотого облака, что зовется Мостом Богов. Он окружает весь мир, предстает каждую ночь бронзовой радугой и каждый полдень окрашивает красное солнце в оранжевые тона.

Кое-кто из монахов сомневался, не ересью ли будет использование подобной молитвенной техники, но машину построил и наладил сам Яма-Дхарма, отпавший из Небесного Града; а как говорили, именно он построил в незапамятные времена могучую громовую колесницу Великого Шивы — тот экипаж, что проносится по небосклону, изрыгая на своем пути огненную харкотину.

Даже находясь в немилости, он считался величайшим мастером и знатоком всех ремесел. Узнай Боги Небесного Града о его молитвенной машине — они без сомнения обрекли бы его на подлинную смерть. Надо, правда, признать, что и без этой машины обрекли бы они его на подлинную смерть, попади он к ним в руки. Каким образом улаживал он свои дела с Властителями Кармы, касалось только его, хотя никто не сомневался — так ли, иначе ли, но когда придет его час, отыщет он тот или иной способ.

Лишь вдвое моложе был он самого Небесного Града, а ведь едва ли набрался бы десяток богов, помнивших основание этой обители. Все знали, что мудрее даже, чем Бог Кубера, был он, когда дело касалось путей Всеприсущего Пламени. Но это были лишь меньшие из его Атрибутов. Другим он был знаменит, хотя и говорили об этом немногие. Высокий, но в меру, широкоплечий, но не грузный, двигался он легко и плавно. Носил красное, был немногословен.

Он и управлял молитвенной машиной; водруженный им на крышу монастыря гигантский металлический лотос неспешно вращался в своем гнезде.

На здание, на лотос, на джунгли у подножия горной цепи сплошной пеленой падал мелкий дождь. Уже шесть дней, как десятками киловатт возносил Яма молитвы, но состояние атмосферы не позволяло им быть услышанными в Горних. Сквозь зубы он помянул самых что ни на есть банальных божеств плодородия, взывая в основном к их наиболее прославленным в народе Атрибутам.

Раскат грома был ответом, и помогавшая ему обезьяна хихикнула.

— У твоих молитв и твоих проклятий итог один и тот же, о Яма, — прокомментировала она. — То есть никакого.

— Чтобы это заметить, тебе потребовалось семнадцать перерождений? — сказал Яма. — Тогда понятно, почему ты все еще маешься обезьяной.

— Да нет, — сказала обезьяна, которую звали Так. — Хотя мое падение было и не столь впечатляюще, как твое, но все-таки и я вызвал вполне персонально окрашенную злобу у…

— Замолчи! — бросил Яма, отворачиваясь от него.

Так понял, что дотронулся до больного места. Пытаясь найти для разговора другую тему, он подобрался к окну, вспрыгнул на подоконник и уставился наружу.

— К западу отсюда в облаках просвет, — сообщил он.

Подошел Яма, посмотрел, куда показывала обезьяна, нахмурился и кивнул.

— Ага, — сказал он. — Оставайся тут и корректируй.

Он подошел к пульту управления.

Наверху, над их головами, лотос поспешно развернулся и уставился прямо в брешь, замеченную Таком среди плотных облаков.

— Отлично, — буркнул Яма, — что-то подцепили.

Он протянул руку к одной из контрольных панелей, пощелкал кнопками и клавишами, подстроил два верньера.

Под ними, в монастырских подвалах, выдолбленных в толще скалы, зазвенел звонок, и тут же закипели приготовления, авральная команда заняла свои места.

— Облака смыкаются! — воскликнул Так.

— Это уже не важно, — ответил Яма. — Нашу рыбку мы подцепили. Из нирваны да в лотос, он грядет.

Опять громыхнул гром, и дождь с шумом обрушился на лотос. Голубые молнии, словно змеи, извивались над вершинами гор.

Яма выключил главный рубильник.

— Как ты думаешь, каково ему будет опять облечься во плоть? — спросил Так.

— Чисти-ка свой банан в четыре ноги!

Так предпочел счесть это за разрешение покинуть комнату и оставил Яму выключать аппаратуру в одиночестве. Путь его лежал вдоль по коридору и вниз по широким ступеням. На лестничной площадке до него донеслись звуки голосов и шарканье сандалий, шум приближался со стороны боковой залы.

Не раздумывая, он вскарабкался по стене, цепляясь за вырезанные на ней фигурки пантер и слонов. Взобравшись на балку, он нырнул в густую тень и замер там.

Появились двое монахов, облаченных в темные рясы.

— Она что, не могла очистить им небо? — сказал первый.

Второй, постарше, более массивный, пожал плечами.

— Я не мудрец, чтобы отвечать на подобные вопросы. Ясно, что она озабочена, иначе бы никогда не предоставила она им это святилище, а Яме — подобную возможность. Но кому ведомы пределы ночи?

— Или настроение женщины, — подхватил первый. — Я слышал, что даже жрецы не знали о ее появлении.

— Вполне возможно. Как бы там ни было, это кажется хорошим знаком.

— Воистину.

Они миновали площадку, и Так слушал, как удаляются и затихают звуки их шагов.

Он все не покидал своего насеста.

«Она», о которой упомянули послушники, могла быть только богиней Ратри, ей и поклонялись монахи, давшие в своем святилище приют последователям Махатмы Сэма, Просветленного. Нынче и Ратри тоже числилась среди отпавших от Небесного Града и влачащих существование в шкуре смертных. У нее было сколько угодно причин, чтобы ворошить прошлое; и Так вдруг понял, на какой риск она пошла, предоставив свое святилище — не говоря уже о личном своем присутствии — для подобного предприятия. Если слушок об этом достигнет надлежащих ушей, на карту будет поставлена сама возможность будущего ее восстановления в правах. Так помнил ее — темноволосую красавицу с серебристо-серыми глазами, проносящуюся мимо в лунной колеснице из черного дерева и хрома, запряженной черным и белым жеребцами, с возницей в черном и белом; да, проносящуюся по Небесной Перспективе, соперничая во славе с самою Сарасвати. Сердце чуть не выпрыгнуло из его волосатой груди. Он должен снова увидеть ее. Однажды ночью, давным-давно, в благословенные времена — и в лучшей форме — он танцевал с нею на балконе… под звездами. Недолог был этот танец. Но он помнил его; и до чего же трудно обезьяне обладать подобными воспоминаниями…

Так слез с балки.

Северо-западную оконечность монастыря венчала высокая башня. И была в той башне комната. По поверью, хранила она в себе постоянное присутствие богини. Ежедневно в ней прибирали, меняли белье, возжигали благовония и возлагали святые приношения. Двери ее обычно были заперты.

Но имелись в ней, конечно, и окна. Вопрос о том, может ли кто-нибудь пробраться внутрь через окно, оставался открытым. По крайней мере для людей. Ибо для обезьян он был решен Таком окончательно.

Взобравшись на крышу монастыря, Так начал карабкаться на башню, цепляясь за скользкие кирпичи, за выступы и выбоины, а небеса, словно псы, рычали у него над головой; наконец он прильнул к стене под выступающим наружу подоконником. Сверху как заведенный барабанил по камню дождь.

Таку почудилось, будто где-то рядом поют птицы. Он увидел край мокрого синего шарфа, свисающего из окна.

Ухватившись за выступ, Так подтянулся и заглянул внутрь.

Он увидел ее со спины. Одетая в темно-синее сари, она сидела на маленькой скамеечке в противоположном конце комнаты.

Так взобрался на подоконник и кашлянул.

Она резко обернулась. Под вуалью невозможно было разобрать черты ее лица. Поглядев на него сквозь дымку ткани, она встала и подошла к окну.

Он смутился. Некогда гибкая ее фигура сильно раздалась в талии; всегда грациозная на ходу, как колеблемая ветвь, нынче она слегка косолапила; слишком мрачной выглядела она, даже сквозь вуаль прочитывались резкие линии носа, жесткие очертания скул.

Он склонил голову.

— «И ты к нам подступила, и мы с твоим приходом очутились дома, — пропел он, — как в гнездах птицы на ветвях».

Она застыла в неподвижности, словно собственная статуя в главном зале монастыря.

— «Храни же нас от волка и волчицы, храни от вора нас, о Ночь, и дай же нам продлиться».

Она медленно простерла вперед руку и возложила ее ему на голову.

— Мое благословение с тобой, малый мира сего, — сказала она, помолчав. — Сожалею, но мне больше нечего тебе дать. Я не могу обещать тебе покровительство или даровать красоту — для меня самой и то, и другое — недоступная роскошь. Как тебя звать?

— Так, — сказал он.

Она прикоснулась ко лбу.

— Когда-то я знала одного Така, — промолвила она, — в незапамятные времена, в туманном далеке…

— Это был я, мадам.

Она тоже уселась на подоконник. Чуть погодя он понял, что она всхлипывает под покровом вуали.

— Не плачь, богиня. С тобой Так. Помнишь Така от Архивов? Пресветлого Копейщика Така? Он по-прежнему готов исполнить любое твое приказание.

— Так… — сказала она. — Ох, Так! И ты тоже? А я и не знала! Я никогда не слышала…

— Очередной поворот колеса, мадам, и — кто знает? Все может обернуться даже лучше, чем было когда-то.

Ее плечи вздрагивали. Он протянул руку, отдернул ее.

Она повернулась и схватила ее.

Бесконечным было молчание, потом она заговорила:

— Естественным путем дела в порядок не придут, нам не обрести былого, Пресветлый Копейщик Так. Мы должны проложить наш собственный путь.

— О чем ты говоришь? — спросил он и добавил: — Сэм?

Она кивнула:

— И никто иной. Он — наш оплот против Небес, дорогой Так. Если удастся призвать его, у нас появится шанс еще пожить.

— Потому-то ты и рискнула, потому-то положила голову в пасть тигра?

— Почему же еще? Когда нет никакой реальной надежды, нужно чеканить собственную. Даже и фальшивая монета может сгодиться.

— Фальшивая? Ты не веришь, что он был Буддой?

Она усмехнулась.

— Сэм был величайшим шарлатаном на людской — да и на божественной — памяти. Однако и самым достойным противником, с каким когда-либо сталкивался Тримурти. Почему тебя так шокируют мои слова, архивариус? Ты же знаешь, что он позаимствовал и структуру, и материю своего учения, путь и достижение, даже одеяние из запрещенных доисторических источников. Это было просто-напросто оружие — и ничего более. Главной его силой было его лицемерие. Если бы мы могли вернуть его…

— Леди, святой ли, шарлатан ли, но он вернулся.

— Не шути со мной, Так.

— Богиня и леди, я только что покинул Владыку Яму, когда он отключал молитвенную машину, хмурый от успеха.

— Эта авантюра направлена была против такой огромной силы… Владыка Агни обмолвился однажды, что ничего подобного никогда не удастся свершить.

Так встал.

— Богиня Ратри, — сказал он, — кто, будь то бог, человек или нечто среднее, разбирается в подобных материях лучше Ямы?

— Я не знаю, Так, ибо такого не отыщешь. Но откуда тебе известно, что он выловил нам ту самую рыбку?

— Ибо он — Яма.

— Тогда возьми мою руку, Так. Веди меня опять, как ты делал однажды. Посмотрим на спящего Бодхисатву.

И он повел ее через двери, вниз по лестнице, в нижние покои.

День уже перевалил за середину, когда в рассветную столицу по широкой улице Сурьи въезжал князь. Свита из сотни всадников теснилась за его белой кобылой, по левую руку от него скакал советник Стрейк, сабля покоилась в ножнах, на спинах вьючных лошадей покачивались тюки с его богатствами.

Зной обрушивался на тюрбаны, стекал по телам воинов на землю и вновь отражался от нее.

Навстречу им медленно ползла повозка, возница ее покосился на стяг, который нес старший в свите; куртизанка глядела на улицу, облокотясь о резную дверь своего павильона; свора дворняг захлебывалась от лая, стараясь не попасть под копыта лошадей.

Князь был высок ростом. Его усы цветом напоминали дым. Темные, как кофе, руки бороздили набухшие вены. Но держался он еще очень прямо, а ясные, завораживающие глаза его походили на глаза древней птицы.

Поглазеть, как проходит дружина, стеклось немало зевак. Лошадьми пользовались только те, кто мог их приобрести, а немногим было по средствам позволить себе подобную роскошь. Обычным средством передвижения были ящеры — чешуйчатые твари со змеиной головой, снабженной многочисленными зубами; происхождение их было темно, жизнь — недолга, характер скверен; но лошади по каким-то причинам поколение за поколением становились все более бесплодными.

И князь въезжал в рассветную столицу, и глазел на это всяк, кто хотел.

Они свернули с улицы Солнца в более узкий проулок. Они проезжали мимо низеньких лавчонок и роскошных палат процветающих торговцев, мимо банков и Храмов, таверн и борделей. Они ехали мимо, пока впереди не показались деловые кварталы, здесь, на их границе, размещался гостиный двор Хауканы, Лучшего Среди Хозяев. У ворот они придержали лошадей, ибо сам Хаукана вышел навстречу — в простой одежде, дородный по последней моде и улыбающийся, — готовый лично ввести белую кобылу князя за ограду своего заведения.

— Добро пожаловать, Князь Сиддхартха! — возгласил он громким голосом, так что из зевак лишь глухой мог не узнать, что за гостя он приветствует. — Милости прошу в сей соловьиный край, в благоуханные сады и мраморные залы скромного сего заведения! Добро пожаловать и всадникам, что сопровождают тебя в столь замечательном путешествии, а сейчас, вне всякого сомнения, не менее твоего жаждут изысканного отдыха и достойного досуга. Внутри ты найдешь все, чего только ни пожелаешь, как ты, надеюсь, неоднократно имел возможность убедиться в прошлом, когда обитал в залах этих в компании других высокородных гостей и знатных посетителей, увы, слишком многочисленных, чтобы упомянуть их всех, среди коих…

— И тебе день добрый, Хаукана! — воскликнул князь, ибо день выдался жарким, а речи хозяев постоялых дворов, совсем как реки, всегда грозят течь бесконечно. — Поспешим же внутрь этих стен, где среди других достоинств, слишком многочисленных, чтобы упомянуть их все, наверняка значится и прохлада.

Хаукана кратко кивнул и, взяв кобылу под уздцы, повел ее через ворота во двор; там он придержал стремя, чтобы князь спешился, затем препоручил лошадей заботам своих конюших и послал мальчугана подмести улицу перед воротами.

Мужчин тут же проводили в мраморный банный зал, где к превеликому их удовольствию слуги окатили им плечи прозрачной и прохладной водой. Затем, чуть подразнив по обычаю касты воинов друг друга, надели люди князя свежие одежды и отправились в обеденный зал.

Трапеза длилась всю оставшуюся часть дня, пока воины наконец не потеряли счет сменам блюд. По правую руку от князя, сидевшего во главе длинного, низкого стола, уставленного яствами, три танцовщицы ткали замысловатую пряжу танца, сопровождая свои движения щелчками кастаньет и предписываемой каноном мимикой; скрытые за занавесом четыре музыканта аккомпанировали их движениям соответствующей этому часу музыкой. Стол был устлан богато расшитым гобеленом, сверкавшим яркими цветами: синим, коричневым, желтым, красным, зеленым; выткана на нем была череда батальных и охотничьих сцен: всадники на ящерах и лошадях с копьями и луками нападали тут на златопанду, там на огнекочета, подбирались к зарослям изумрудных бобометов; зеленые обезьяны сражались в кронах деревьев; Птица-Гаруда сжимала в когтях небесного демона, охаживая его клювом и крыльями; из морских глубин выползала армия рогатых рыб, сжимавших между судорожно стиснутых плавников острия розового коралла; преграждая им путь на берег, поджидала их цепочка людей в шлемах и юбках, вооруженных копьями и факелами…

Князь почти не прикасался к пище. Попробовав очередное блюдо, он слушал музыку, изредка посмеиваясь шуткам своих людей.

Он прихлебнул шербет, кольца на его руке громко звякнули о стекло сосуда.

Перед ним вырос Хаукана.

— Все ли в порядке, Князь? — спросил он.

— Да, добрый Хаукана, все в порядке, — ответил тот.

— Ты не ешь наравне со своими людьми. Тебе не нравится еда?

— Дело не в продуктах, они великолепны, не в поварах, они безукоризненны, достойный Хаукана. Просто последнее время мой аппетит не на высоте.

— А! — с видом знатока промолвил Хаукана. — У меня есть кое-что на этот случай, как раз то, что надо. Только такой как ты и способен по-настоящему оценить его. Долго хранилось оно на специальной полке у меня в погребе. Бог Кришна неведомо как сохранил его сквозь долгие, долгие годы. Он дал его мне много лет назад, ибо предоставленный здесь приют пришелся ему весьма по вкусу. Я схожу за ним для тебя.

И он с поклоном покинул зал. Вернулся он с бутылкой. Еще не поглядев на наклейку, князь узнал форму бутылки.

— Бургундское! — воскликнул он.

— Точно, — сказал Хаукана. — С давно исчезнувшей Симлы.

Он понюхал бутылку и улыбнулся. А потом налил немного вина в грушевидный кубок и поставил его перед своим гостем.

Князь поднял его и долго вдыхал аромат вина. Затем, закрыв глаза, пригубил.

Все в зале из уважения к его наслаждению умолкли.

Потом он опустил бокал, и Хаукана еще раз плеснул драгоценный сок пино нуар, которому никогда не расти в этом мире.

Князь не притронулся к кубку. Вместо этого он повернулся к Хаукане и сказал:

— Кто самый старый музыкант в твоем заведении?

— Манкара, вот он, — ответил хозяин, указывая на седобородого мужчину, примостившегося, чтобы отдохнуть, за сервировочным столом в углу зала.

— Старый не телом, годами, — уточнил князь.

— А, наверное, это Дил, — сказал Хаукана, — если, правда, считать его музыкантом. Он утверждает, что был когда-то таковым.

— Дил?

— Мальчик при конюшне.

— А, ну да… Пошли за ним.

Хаукана хлопнул в ладоши и приказал появившемуся слуге отправиться на конюшню, привести мальчугана в мало-мальски приличный вид и поскорее прислать к пирующим.

— Прошу, не беспокойся о приличии, а просто пришли его сюда, — сказал князь.

Он откинулся назад и, закрыв глаза, погрузился в ожидание. Когда мальчик-конюший предстал перед ним, он спросил:

— Скажи, Дил, какую музыку ты играешь?

— Ту, что совсем не по нраву браминам, — ответил мальчик.

— Каков твой инструмент?

— Фортепиано, — сказал Дил.

— А ты можешь сыграть на каком-нибудь из этих? — он указал на оставленные музыкантами без присмотра на низенькой платформе у стены инструменты.

Мальчик присмотрелся к ним.

— Наверное, в случае необходимости я мог бы сыграть на флейте.

— Ты знаешь вальсы?

— Да.

— Не сыграешь ли ты мне «Голубой Дунай»?

Угрюмое выражение на лице мальчика уступило место тревоге. Он бросил быстрый взгляд на Хаукану, тот кивнул.

— Сиддхартха — князь среди людей, один из первых, — заявил хозяин.

— «Голубой Дунай» на одной из этих флейт?

— Будь любезен.

Мальчик пожал плечами.

— Я попробую, — сказал он. — Это было так давно… Будь снисходителен.

Он подошел к инструментам и спросил о чем-то у хозяина выбранной им флейты. Тот кивнул. Тогда он поднял ее к губам и издал несколько пробных звуков. Перевел дух, попробовал еще раз, потом обернулся.

Он опять поднес ко рту флейту, и мелодия вальса волнами заполнила зал. Князь, закрыв глаза, потягивал вино.

Когда музыкант остановился, чтобы передохнуть, он жестом велел ему продолжать; и тот играл запретные мелодии одну за другой, и профессиональные музыканты напустили на лица профессиональное презрение, но под столом ноги их в медленном темпе постукивали в такт музыке.

Наконец князь допил свое вино. Вечер спустился на Махаратху. Он бросил мальчугану кошель с монетами и даже не взглянул на слезы, которые стояли у того в глазах, когда он выходил из зала. Затем встал, потянулся и зевнул.

— Я удаляюсь в свои покои, — сказал он пирующим воинам. — Смотрите не проиграйте в мое отсутствие все свое наследство.

И они засмеялись, и пожелали ему спокойной ночи, и заказали напитков покрепче и соленых сухариков. Последнее, что он услышал на пути в свои покои, был стук костей по столу.

Князь отправился на покой так рано, ибо на следующий день собирался встать до рассвета. Слуга получил инструкции весь день не впускать никого из возможных посетителей, утверждая, что князь не в духе.

Еще первые цветы не открылись первым утренним насекомым, когда покинул он свои апартаменты, и видел его уходящим только старый зеленый попугай. Не в шелках, расшитых жемчугом, уходил он, а в лохмотьях, как всегда поступал он в подобных случаях. И не возвещали раковины и барабаны о его выступлении, но хранила его тишина, когда пробирался он по темным городским улицам. Пустынны были улицы в этот час, разве что изредка попадется навстречу врач или проститутка, возвращающиеся после позднего вызова. Бездомная собака увязалась за ним, когда он, направляясь к гавани, проходил через деловые кварталы.

Возле самого пирса он уселся на ящик. Заря потихоньку стирала темноту с лика природы, он смотрел, как прилив покачивает корабли, все в путанице такелажа, со спущенными парусами, с вырезанными на носу фигурами чудищ или девушек. Когда бы ни оказывался он в Махаратхе, всегда, хоть ненадолго, заглядывал в гавань.

Розовый зонтик зари раскрылся над спутанной шевелюрой облаков, по домам прошелся прохладный ветерок. Птицы-падальщики с хриплыми криками пронеслись над испещренными точками бойниц башнями и спикировали на подернутую рябью гладь бухты.

Он смотрел, как выходит в море один из кораблей, как вырастает над его палубой шатер парусов, дотягивается до самых верхушек мачт и вот уже наполняется там, вверху, соленым морским ветром. Ожили и другие корабли, надежно застывшие на своих якорях. Команды готовились сгружать или загружать грузы — благовония, кораллы, масла и всевозможные ткани, металл и древесину, скот, специи. Он жадно вбирал в себя запахи товаров, вслушивался в перебранку матросов, он обожал и то и другое: от первого несло богатством, второе соединяло в себе оба остальных его увлечения — теологию и анатомию.

Немного погодя он разговорился с капитаном заморского корабля, тот присматривал за разгрузкой мешков с зерном и укрылся отдохнуть в тень от штабеля ящиков.

— Доброе утро, — обратился к нему князь. — Пусть не будет штормов или крушений на твоем пути, и да даруют тебе боги безопасную гавань и прибыльную торговлю.

Тот кивнул, уселся на ящик и принялся набивать коротенькую глиняную трубку.

— Спасибо тебе, папаша, — сказал он. — Хотя я и молюсь богам только в тех Храмах, которые выбираю сам, благословения я принимаю от любого. Благословению всегда найдется применение — особенно у моряка.

— Трудным выдалось у тебя плаванье?

— Менее трудным, чем могло бы быть, — ответил капитан. — Эта тлеющая морская гора, Пушка Ниррити, опять разрядилась в небеса громами и молниями.

— А, ты приплыл с юго-запада!

— Да, Шатисхан, из Испара Приморского. Сейчас месяц благоприятных ветров, но из-за этого они и разнесли пепел пушки намного дальше, чем можно было ожидать. Целых шесть дней падал на нас этот черный снег, и запах подземного мира преследовал нас, отравляя пищу и воду, заставлял глаза слезиться, обжигал гортани огнем. Мы устроили целый молебен, когда оставили наконец позади всю эту мерзость. Посмотри, как вымазан весь корпус моей посудины. А поглядел бы ты на паруса — они черны, как волосы Ратри!

Князь наклонился, чтобы лучше рассмотреть судно.

— Но слишком большого волнения не было? — спросил он.

Моряк покачал головой.

— У Соляного Острова мы повстречали крейсер и узнали, что страшнее всего Пушка разрядилась за шесть дней до того. Она выжгла облака и подняла огромные валы, потопившие два корабля — как доподлинно знали на крейсере — и, может быть, еще и третий.

Моряк уселся поудобнее, раскуривая свою трубочку.

— Вот я и говорю, у моряка всегда найдется применение благословению.

— Я разыскиваю одного моряка, — сказал князь. — Капитана. Его зовут Ян Ольвегг, или, быть может, сейчас он известен как Ольвагга. Не знаешь ли ты его?

— Знавал я его, — ответил собеседник, — но давно уже он не плавает.

— Да? Что же с ним стало?

Моряк повернулся и внимательно всмотрелся в него.

— Кто ты такой и почему спрашиваешь? — поинтересовался он наконец.

— Зовут меня Сэм. Ян очень старый мой друг.

— Что значит «очень старый»?

— Много-много лет назад — и в другом месте — знал я его, когда был он капитаном корабля, который никогда не бороздил этих океанов.

Капитан вдруг резко нагнулся и, подобрав палку, запустил ею в собаку, которая появилась с другой стороны пирса, обогнув наваленные кучей товары. Она взвизгнула и стремглав бросилась под защиту пакгауза. Это была та самая собака, которая брела за князем почти от самого постоялого двора Хауканы.

— Остерегайся этих чертовых церберов, — сказал капитан. — Бывают собаки и такие, и сякие — и еще кое-какие. Три разных сорта, но в этом порту гони их всех с глаз долой.

И он еще раз оценивающе посмотрел на собеседника.

— Твои руки, — произнес он, указывая на них трубкой, — совсем недавно все были в кольцах. Следы от них еще остались.

Сэм поглядел на свои руки и усмехнулся.

— От твоего взгляда ничего не укроется, моряк, — произнес он. — Так что признаю очевидное. Да, я ношу кольца.

— И значит, ты, как и собаки, не тот, кем кажешься, — и ты приходишь расспрашивать об Ольвагге, да еще используешь его самое старое имя. А твое имя, говоришь, Сэм. Ты, часом, не один ли из Первых?

Сэм не сразу ответил, теперь уже он изучающе разглядывал собеседника, словно ожидая, что он еще скажет.

Может быть догадавшись об этом, капитан продолжил:

— Ольвагга, я знаю, числился среди Первых, хотя сам об этом никогда не упоминал. То ли ты тоже из Первых, то ли из Хозяев, в любом случае тебе об этом ведомо. Стало быть, я не продаю его, говоря об этом. Но все же я хочу знать, с кем говорю, с другом или с врагом.

Сэм нахмурился.

— Ян никогда не наживал себе врагов, — заметил он. — Ты же говоришь так, будто их у него немало — среди тех, кого ты называешь Хозяевами.

Моряк не сводил с него взгляда.

— Ты не Хозяин, — заявил он наконец, — и пришел ты издалека.

— Ты прав, — признал Сэм, — но скажи, откуда ты это узнал.

— Во-первых, — начал капитан, — ты стар. Хозяин тоже мог бы воспользоваться старым телом — но не стал бы оставаться в нем надолго, так же, как не стал бы задерживаться в теле собаки. Его страх перед тем, что он вдруг умрет подлинной смертью, умрет так, как умирают старики, был бы слишком велик. Таким образом, он не остался бы в старом теле достаточно долго, чтобы приобрести такие глубокие отметины от колец на пальцах. Богачи никогда не избавляются от своих тел. Если они отказываются от перерождения, они доживают свою жизнь до самого конца. Хозяева побоялись бы, что против них поднимут оружие соратники подобного человека, умри он иначе, чем от естественных причин. Так им тело вроде твоего не добыть. Ну а на теле из жизненных резервуаров отметин на пальцах не было бы. Следовательно, я заключаю, что ты — важная персона, но не Хозяин. Если ты издавна знаком с Ольваггой, ты тоже один из Первенцев, такой же, как и он. Из того, что ты хочешь узнать, я вывожу, что явился ты издалека. Будь ты из Махаратхи, ты бы знал о Хозяевах, а зная о них, знал бы и почему Ольвагга не может плавать.

— Ты, похоже, разбираешься в местных делах намного лучше меня, о вновь прибывший моряк.

— Я тоже прибыл издалека, — признал капитан, чуть заметно улыбнувшись, — но за несколько месяцев я могу побывать в паре дюжин портов. Я слышу новости — новости, слухи и сплетни — отовсюду, из более двух десятков портов. Я слышу о дворцовых интригах и о политике Храмов. Я слышу секреты, нашептываемые под сенью ночи на ушко золотым девушкам под луком из сахарного тростника — луком Камы. Я слышу о походах кшатриев и о спекуляциях крупных торговцев — зерном и специями, драгоценностями и шелком. Подчас я могу, быть может, напасть на порт, где обосновались флибустьеры, и узнать там о житье-бытье тех, кого они захватили ради выкупа. Так что нет ничего удивительного в том, что я, явившись издалека, лучше знаю Махаратху, чем ты, проведи ты здесь еще неделю. Иногда мне случается даже слышать и о деяниях богов.

— Тогда не расскажешь ли ты мне о Хозяевах, и почему их следует держать за врагов? — спросил Сэм.

— Могу тебе о них кое-что порассказать, — согласился капитан, — чтоб ты не был на сей счет в неведении. Торговцы телами стали нынче Хозяевами Кармы. Личные их имена держатся в секрете, наподобие того, как это делается у богов, и они кажутся столь же безликими, как и Великое Колесо, которое, как провозглашено, они представляют. Теперь они не просто торговцы телами, они вступили в союз с Храмами. Каковые тоже изменились, чтобы твои сородичи из Первых, ставшие богами, могли общаться с ними с Небес. Если ты и в самом деле из Первых, Сэм, твой путь неминуемо приведет тебя либо к обожествлению, либо к вымиранию, когда ты предстанешь перед лицом этих новых Хозяев Кармы.

— Как это? — спросил Сэм.

— Детали ищи где-нибудь еще, — ответил его собеседник. — Я не знаю, какими методами все это достигается. А Яннавега-парусинника разыскивай на улице Ткачей.

— Теперь он известен под этим именем?

Моряк кивнул.

— И поосторожней с собаками, — добавил он, — да и со всем остальным — живым и способным приютить разум.

— Как твое имя, капитан? — спросил Сэм.

— В этом порту у меня либо вообще нет имени, либо есть ложное, а я не вижу никаких оснований лгать тебе. Доброго тебе дня, Сэм.

— Доброго дня и тебе, капитан. Спасибо за все.

Сэм поднялся и пошел из гавани прочь, направляясь обратно, в сторону деловых кварталов и торговых улиц.

Красный диск солнца в небе собирался пересечь Мост Богов. Князь шел по проснувшемуся городу, пробираясь между прилавками с товарами, демонстрирующими мастерство и сноровку мелких ремесленников. Разносчики мазей и порошков, духов и масел сновали вокруг. Цветочницы махали прохожим венками и букетами; виноторговцы, не произнося ни слова, заполнили со своими мехами ряды затемненных скамей, они дожидались, когда к ним по заведенному обычаю заглянут завсегдатаи. Утро пропахло готовящейся пищей, мускусом, испражнениями, маслами, благовониями, все эти запахи смешались в единое целое и, освободившись, плыли над улицей как невидимое облако.

Поскольку сам князь был одет как нищий, ему показалось вполне уместным остановиться и заговорить с горбуном, сидевшим перед чашей для милостыни.

— Поклон тебе, брат, — сказал он. — Я забрел далеко от своего квартала. Не можешь ли ты мне сказать, как добраться до улицы Ткачей?

Горбун кивнул и выразительно встряхнул свою чашу.

Из мошны, спрятанной под рваной хламидой, князь извлек мелкую монету и бросил в чашу горбуна; монета тут же исчезла.

— Вот туда, — горбун качнул головой в нужном направлении. — Пойдешь прямо, по третьей улице свернешь налево. Пройдешь еще два перекрестка и окажешься у Фонтанного Кольца перед Храмом Варуны. В этом Кольце улица Ткачей помечена знаком Шила.

Он кивнул горбуну, похлопал его по уродливому наросту и отправился дальше.

Добравшись до Фонтанного Кольца, князь остановился. Несколько десятков людей стояло в очереди перед Храмом Варуны, самого неумолимого и величественного среди богов. Люди эти не собирались вступать в Храм, а ожидали своей очереди для участия в чем-то. Он услышал звон монет и подошел поближе.

Они стояли в очереди к сверкающей металлом машине.

Вот очередной страждущий опустил монету в рот стального тигра. Машина замурлыкала. Человек нажал несколько кнопок, изображавших собой животных и демонов. По телам двух нагов, двух святых змеев, переплетавшихся над прозрачной панелью машины, пробежала вспышка света.

Князь придвинулся вплотную.

Человек нажал на рычаг, напоминавший торчащий из боковой стенки машины рыбий хвост.

Священный голубой свет заполнил всю внутренность машины; змеи пульсировали красным, и тут, под зазвучавшую вдруг нежную мелодию появилось молитвенное колесо и принялось бешено вращаться.

На лице у человека было написано блаженство. Через несколько минут машина отключилась. Он опустил еще одну монету и снова дернул за рычаг, чем заставил кое-кого из стоявших в конце очереди громко заворчать, рассуждая, что это уже седьмая монета, что день выдался душным, что в очереди за молитвами он не один и почему бы, если ты хочешь совершить такое щедрое пожертвование, не пойти прямо к жрецам? Кто-то бросил, что человеку этому надо, должно быть, искупить слишком много грехов. И все со смехом принялись обсуждать возможный характер этих грехов.

Заметив, что в очереди были и нищие, князь пристроился в ее хвост.

Пока подходила его очередь, он обратил внимание, что если одни проходили перед машиной, нажимая кнопки, другие просто опускали гладкий металлический диск во вторую тигриную пасть, расположенную с обратной стороны корпуса. Когда машина останавливалась, диск падал в чашу и хозяин забирал его обратно. Князь решил рискнуть и пуститься в расспросы.

Он обратился к стоящему перед ним человеку.

— Почему это, — спросил он, — у некоторых свои собственные жетоны?

— Да потому, что они зарегистрировались, — ответил тот не оборачиваясь.

— В Храме?

— Да.

- begin of insertion —

— О.

Он подождал с полминуты, затем спросил:

— А те, кто не зарегистрирован, но хочет использовать машину, нажимают кнопки?

— Да, — ответил тот, — произнося свое имя, занятие и адрес.

— А если кто-то гость здесь, как я?

— Добавь свой город.

— А что делать неграмотным, вроде меня?

Собеседник повернулся к нему.

- end of insertion —

— Может быть, было бы лучше, — сказал он, — если бы ты молился по-старому и отдавал пожертвования прямо в руки жрецов. А то можешь зарегистрироваться и получить свой собственный жетон.

— Понятно, — сказал князь. — Да, ты прав. Надо обдумать все это. Спасибо.

Он вышел из очереди, обогнул Фонтан и, обнаружив место, где на столбе висел знак Шила, отправился по улице Ткачей.

Трижды спрашивал он о Янагге-парусиннике, в третий раз — у низенькой женщины с могучими руками и усиками над верхней губой. Женщина сидела, скрестив ноги, и плела коврик под низкой стрехой того, что когда-то, должно быть, было конюшней — и до сих пор продолжало ею пахнуть.

Она пробурчала ему, куда идти, окинув взглядом с ног до головы и с головы до ног, взглядом странно прекрасных бархатисто-карих глаз. Князь прошел извилистой аллеей, спустился по наружной лестнице, лепившейся к стене пятиэтажного строения, оказался у двери, через которую попал в коридор на первом этаже. Внутри было темно и сыро.

Он постучал в третью слева дверь, и почти сразу ему открыли.

Открывший дверь мужчина уставился на него.

— Ну?

— Можно войти? У меня кое-что важное…

Человек чуть поколебался, резко кивнул и отступил в сторону.

Князь вошел следом. Большое полотнище холста было расстелено на полу перед стулом, на который вновь уселся хозяин, указав своему гостю на другой из двух находившихся в комнате стульев.

Это был невысокий, но очень широкоплечий человек с белоснежными волосами и начинающейся катарактой обеих глаз. Руки его были коричневыми и жесткими, с узловатыми суставами пальцев.

— Ну? — повторил он.

— Ян Ольвегг, — послышалось в ответ.

Глаза его слегка расширились, затем превратились в щелки. Он взвешивал в руке большущие ножницы.

— «Опять в краю моем цветет медвяный вереск», — произнес князь.

Хозяин застыл, потом вдруг улыбнулся.

— «А меда мы не пьем!» — сказал он, швыряя ножницы на свою работу. — Сколько же лет минуло, Сэм?

— Я потерял счет годам.

— Я тоже. Но должно быть прошло лет сорок… сорок пять? — с тех пор, как я тебя видел в последний раз. И мед, и эль, бьюсь об заклад, прорвали к черту все плотины?

Сэм кивнул:

— Даже и не знаю, с чего начать, — сказал ему старик.

— Начни с того, почему вдруг «Янагга»?

— А почему бы и нет? Звучит честно, и для работяги вполне годится. Ну а ты сам? Все еще балуешься княжением?

— Я все еще я, — сказал Сэм, — и меня все еще зовут Сиддхартхой, когда спешат на мой зов.

Его собеседник хихикнул.

— И Победоносным, «Бичом Демонов», — нараспев продекламировал он. — Ну хорошо. Раз ты оделся не по своему богатству, значит, по обыкновению разнюхиваешь, что к чему?

Сэм кивнул:

— И наткнулся на многое, чего не понимаю.

— Ага, — вздохнул Ян. — Ага. С чего бы начать? И как? А вот как, я расскажу тебе о себе… Слишком много дурной кармы накопил я, чтобы получить право на новомодный перенос.

— Что?

— Дурная карма, говорю. Старая религия — не только Религия, это — показная, насаждаемая и до жути доказуемая религия. Но не очень-то громко про то думай. Лет этак двенадцать тому назад Совет утвердил обязательное психозондирование тех, кто домогается обновления. Это было как раз после раскола между акселеристами и деикратами, когда Святая Коалиция выперла всех молодых технарей и присвоила себе право зажимать их и дальше. Простейшим решением оказалось, конечно, проблему просто изжить — со света. Храмовая орава стакнулась с телоторговцами, заказчику стали зондировать мозги и акселеристам отказывать в обновлении или… ну… ладно. Теперь акселеристов не так уж много. Но это было только начало. Божественная партия тут же смекнула, что здесь же лежит и путь к власти. Сканировать мозг стало стандартной процедурой, предшествующей переносу. Торговцы телами превратились в Хозяев Кармы и стали частью храмовой структуры. Они вычитывают твою прошлую жизнь, взвешивают карму и определяют ту жизнь, что тебе предстоит. Идеальный способ поддерживать кастовую систему и крепить контроль деикратов. Между прочим, большинство наших старых знакомцев по самый нимб в этом промысле.

— Мой бог! — воскликнул Сэм.

— Боги, — поправил Ян. — Их всегда считали богами — еще бы, с их Обликами и Атрибутами; но они теперь сделали из этого нечто до крайности официальное. И любой, кому случилось быть одним из Первых, лучше бы, черт побери, заранее понял, к чему он стремится, к быстрому обожествлению или к костру, когда он в эти дни вступает в Палаты Кармы. А когда тебе на прием? — заключил он.

— Завтра, — ответил Сэм, — после полудня… А как же ты бродишь тут, если у тебя нет ни нимба, ни пригоршни перунов?

— Потому что у меня нашлась пара друзей, и они навели меня на мысль, что лучше пожить еще — тихо-мирно, — чем идти под зонд. Всем сердцем воспринял я их мудрый совет, и вот, все еще способен починять паруса и подчас взбаламутить соседнюю забегаловку. Иначе, — он поднял мозолистую, искореженную руку и щелкнул пальцами, — если не подлинная смерть, то, может статься, тело, прошпигованное раком, или захватывающая жизнь холощеного водяного буйвола, или…

— Собаки? — перебил Сэм.

— Ну да, — подтвердил Ян.

И он разлил спиртное, нарушив этим и тишину, и пустоту двух стаканов.

— Спасибо.

— В пекло, — и он убрал бутылку.

— Да еще на пустой желудок… Ты сам его делаешь?

— Угу. Перегонный куб в соседней комнате.

— Поздравь, я догадался. Если у меня и была плохая карма, теперь она вся растворилась.

— Чего-чего, а четкости и ясности в том, что такое плохая карма, наши приятели боги не переваривают.

— А почему ты думаешь, что у тебя она есть?

— Я хотел поторговать здесь машинами среди наших потомков. Был за это бит на Совете. Публично покаялся и тешил себя надеждой, что они забудут. Но акселеризм нынче так далек, никогда ему не вернуться, пока я не помер. Да, жалко. Хотелось бы вновь поднять паруса и — вперед, к чужому горизонту. Или поднять корабль…

— А что, зонд настолько чувствителен, что может уловить нечто столь неощутимое, как склонность к акселеризму?

— Зонд, — ответил Ян, — достаточно чувствителен, чтобы сказать, что ты ел на завтрак одиннадцать лет и три дня тому назад и где ты порезался, когда брился сегодня утром, насвистывая гимн Андорры.

— Они же были только на экспериментальной стадии, когда мы покидали… дом, — сказал Сэм. — Те два, что мы захватили с собой, являлись лишь основой для трансляции мозговых волн. Когда же произошел прорыв?

— Послушай-ка, провинциальный родственничек, — начал Ян. — Не припоминаешь ли ты такого сопляка, черт знает чье отродье, из третьего поколения, по имени Яма? Молокосос, который все наращивал и наращивал мощность генераторов, пока в один прекрасный день там у него не шарахнуло; он тогда схлопотал такие ожоги, что пришлось ему влезать во второе свое — пятидесятилетнее — тело, когда ему самому едва стукнуло шестнадцать? Парнишка, который жить не мог без оружия? Тот самый, что анестезировал по штучке всего, что шевелится, чтобы его проанатомировать, так упиваясь при этом своими изысканиями, что мы в шутку трепались, что он обожествляет смерть?

— Да, я его помню. Он еще жив?

— Если тебе угодно так это называть. Он теперь и в самом деле бог смерти — и уже не по кличке, а по титулу, важная шишка. Он усовершенствовал зонд около сорока лет назад, но деикраты до поры до времени скрывали это. Я слышал, он выдумал и кое-какие другие сокровища, способные исполнить волю богов… ну, к примеру, механическую кобру, которая может зарегистрировать показания энцефалограммы с расстояния в милю, когда она приподнимется и распустит веером свой капюшон. Ей ничего не стоит выискать в целой толпе одного-единственного человека, какое бы тело он при этом ни носил. И нет никаких противоядий против ее укуса. Четыре секунды, не больше… Или же огненосный жезл, который, как говорят, искорежил поверхность всех трех лун, пока Бог Агни стоял на берегу у моря и им размахивал. А сейчас, как я понимаю, он проектирует что-то вроде реактивного левиафана-колесницы для Великого Шивы… вот такие штучки-дрючки.

— Мда, — сказал Сэм.

— Пойдешь на зондаж? — спросил Ян.

— Боюсь, что нет, — ответил Сэм. — Послушай, сегодня утром я видел машину, которую, по-моему, лучше всего назвать молитвоматом, — это что, обычное явление?

— Да, — подтвердил Ян. — Они появились два года тому назад — идея, осенившая однажды ночью юного Леонардо за стаканчиком сомы. Нынче, когда в моде карма, эти штуковины гораздо удобнее сборщиков налогов. Когда господин горожанин является накануне своего шестидесятилетия в клинику бога выбранной им церкви, наряду с перечнем его грехов учитывается, как говорят, и реестр накопленных молитв и уже на основе их баланса решается, в какую касту он попадет, — а также возраст, пол, физические кондиции нового его тела. Изящно. Точно.

— Я не пройду зондирование, — заметил Сэм, — даже если накоплю огромный молитвенный счет. Они отловят меня, как только дело дойдет до грехов.

— Какого типа?

— Грехов, которых я еще не совершил, но которые окажутся записанными в моем разуме, ибо я обдумываю их сейчас.

— Ты собираешься пойти наперекор богам?

— Да.

— Как?

— Еще не знаю. Начну, во всяком случае, с непосредственного общения. Кто у них главный?

— Одного не назовешь. Правит Тримурти — то есть Брахма, Вишну и Шива. Кто же из трех главный на данный момент, сказать не могу. Некоторые говорят — Брахма…

— А кто они — на самом деле? — спросил Сэм. Ян покачал головой:

— Поди знай. У всех у них другие тела, чем поколение назад. И все пользуются именами богов.

Сэм встал.

— Я еще вернусь или же пришлю за тобой.

— Надеюсь… Глотнем еще?

Сэм покачал головой.

— Пойду, еще раз превращусь в Сиддхартху, разговеюсь после поста на постоялом дворе Хауканы и объявлю о своем намерении посетить Храмы. Если наши друзья стали нынче богами, они должны сообщаться со своими жрецами. Сиддхартха отправляется молиться.

— За меня не надо, — сказал Ян, подливая себе самогона. — Не знаю, смогу ли я пережить гнев божий.

Сэм улыбнулся:

— Они не всемогущи.

— Смиренно надеюсь, что нет, — ответил тот, — но боюсь, что день этого уже не далек.

— Счастливого плавания, Ян.

— Скаал.

Поблизости от города Алундила раскинулась роскошная роща, деревья с голубой корой венчала там пурпурная листва, легкостью подобная перу. Прославлена была эта роща своей красотой, а также и священным покоем, что царил под ее сенью. До его обращения принадлежала она купцу Васу, который потом предоставил ее учителю, известному и под именем Махасаматман, и под прозвищем Татхагата, и как Просветленный. В этой роще и обосновался учитель со своими последователями, и когда проходили они среди дня по городу, никогда не оставались пустыми их чаши для подаяния.

К роще всегда стекалось и множество пилигримов. Верующие, любопытные, хищные до чужого, — все они бесконечной чередой проходили там, добираясь кто по воде, кто посуху, кто верхом, а кто пешком.

Алундил — довольно заурядный городишко. Обычными были в нем и крытые соломой лачуги, и одноэтажные деревянные халупы; немощеной оставалась главная улица, вся исчерченная шрамами от колес бесчисленных повозок; имелось в нем два больших базара и множество мелких; вокруг протянулись обширные поля злаков, принадлежащие вайшьям и обрабатываемые шудрами, казалось, что город — это остров в зелено-голубом озере; из-за большого наплыва путешественников много было в черте города постоялых дворов (но, конечно, ни один из них не мог сравниться с легендарным гостиным двором Хауканы в далекой Махаратхе); были здесь и свои святые и свои сказители; и уж конечно был здесь и свой Храм.

Храм расположился на невысоком холме почти в самом центре города, каждую из четырех его стен разрывали посередине огромные ворота. Они, как, собственно, и стены, были сплошь покрыты резьбой, теснящимися, смыкающимися друг с другом ярусами высеченных из камня фигур; красовались там музыканты и танцовщицы, воины и демоны, боги и богини, звери и артисты, стражи и девы, любовники во всевозможных сочетаниях и бесчисленные гибриды людей и животных. Ворота эти вели в первый, внешний двор, в котором опять же высились стены — уже со своими воротами, которые, в свою очередь, вели во второй, внутренний двор. В первом находился небольшой базар, где продавалось все необходимое для поклонения богам. Кроме того, размещалось там множество маленьких святилищ, капищ, часовен, посвященных второстепенным божествам. Чего только не было в этом дворе: попрошайствующие нищие, смеющиеся дети, медитирующие святые, сплетничающие женщины, курящиеся благовония, распевающие птахи, побулькивающие сосуды для очищения, басовито гудящие молитвоматы — все это можно было обнаружить здесь круглый день.

Ну а внутренний двор, с его величественными святилищами главных богов, являлся средоточием всей религиозной деятельности. Люди распевали или выкрикивали молитвы, бормотали стихи из вед, стояли — одни, вытянувшись в струнку, другие — на коленях, лежали, простертые ниц перед огромными каменными изваяниями, которые подчас так любовно были увиты гирляндами цветов, так густо натерты красной кункумовой пастой и окружены грудами приношений, что невозможно было догадаться, какое же божество потонуло здесь в океане осязаемого поклонения. Время от времени трубили храмовые трубы, и тогда все на минуту смолкали, чтобы оценить их эхо, затем гам возобновлялся с новой силой.

И никому не пришло бы в голову спорить, что королевой Храма была Кали. Ее высокая, изваянная из белого камня статуя в гигантском святилище господствовала над внутренним двором. Едва заметная ее улыбка, может быть, чуть презрительно снисходительная к остальным богам и их богомольцам, на свой лад приковывала взгляд не менее, чем ухмылки гирлянды черепов, свешивавшихся с ее ожерелья. В руках она сжимала кинжалы, а тело ее, схваченное художником в середине шага, казалось, не решило, не стоит ли пуститься в танец и лишь потом повергнуть пришедших к ее святилищу. Полными были ее губы, широко открытыми глаза. При свете факелов казалось, что она движется.

Поэтому немудрено было, что лицом к лицу с ее святилищем стояло святилище Ямы, бога смерти. Решено было — и достаточно логично — священнослужителями и архитекторами, что из всех божеств именно ему пристало, ни на минуту не отрываясь, весь день соизмерять свой полный решимости взгляд со встречным взглядом богини, вторя своей кривой усмешкой ее полуулыбке. Даже самые благочестивые посетители старались обычно обойти эти два святилища стороной и уж всяко не проходить между ними; а когда на город опускались сумерки, в этой части храма воцарялись тишина и неподвижность, и не тревожил их никакой припозднившийся богомолец.

С севера, когда дохнул на округу вешний ветер, пришел сюда некто по имени Рилд. Невелик ростом, хрупкого сложения, с головой — хоть и небогат он был прожитыми годами — убеленной, должно быть, сединой, — таков был Рилд; облачен он был в обычное темное одеяние пилигрима, но когда нашли его в канаве, где без памяти лежал он в приступе лихорадки, намотан был на его предплечье малиновый шнурок удушителя, знак его, Рилда, истинной профессии.

Пришел Рилд весной, во время празднества, в Алундил среди зелено-голубых полей, в Алундил лачуг под соломенной кровлей и одноэтажных деревянных халуп, немощеных улиц и многочисленных постоялых дворов, базаров, святых подвижников и сказителей, великого религиозного возрождения и его Учителя, молва о котором разнеслась далеко за пределы округи, — в Алундил Храма, царила в котором его покровительница.

Время празднеств.

Лет двадцать тому назад этот традиционный местный праздник не касался даже ближайших соседей. Но теперь, когда стекались сюда бесчисленные путешественники, привлеченные присутствием Просветленного, проповедующего истину Восьмеричного Пути, Фестиваль в Алундиле привлекал такое количество пилигримов, что переполнены были все комнаты и углы, где только можно было обрести приют. Владельцы палаток сдавали их внаем втридорога. Даже в конюшнях ютились люди, даже голые клочки земли сдавались как участки для временных лагерей.

Любил Алундил своего Будду. Много было городов, пытавшихся переманить его, выманить из пурпурной рощи. Шенгоду, Цветок Гор, сулил ему дворец с гаремом, лишь бы он принес свое учение на его склоны. Но Просветленный не пошел к горе. Каннака, порт на Змеиной Реке, предлагал ему слонов и корабли, городской дом и загородную виллу, лошадей и слуг, только бы он пришел и проповедовал на его пристанях. Но не пошел Просветленный к реке.

Оставался Будда у себя в роще, и все живое стекалось к нему. С годами, как откормленный дракон, все разрастался праздник — и в пространстве, и во времени, и, как чешуя оного — само мерцание, — все пышнее и многолюднее становился он. Местные брамины не одобряли антиритуалистическое учение Будды, но благодаря его присутствию переполнялась казна их, и пришлось им научиться жить в тени восседающего учителя, не произнося слова тиртхика — еретик.

И оставался Будда у себя в роще, и все живое стекалось к нему, в том числе и Рилд.

Время празднеств.

Барабаны зарокотали вечером третьего дня. На третий день заговорили громовыми раскатами огромные барабаны для танца катхакали. Стремительное, как пулеметные очереди, на многие мили разнеслось стаккато барабанной дроби, через поля проникло оно в город, наполнило его, наполнило собой пурпурную рощу и болотистые пустоши позади нее. Одетые в белые мундусы барабанщики были обнажены до пояса, и на их темных торсах поблескивали капельки пота; работали они посменно, столь выматывающим был поддерживаемый ими могучий пульс; и ни на миг не прерывался звуковой поток, даже когда очередная смена барабанщиков выдвигалась, отдохнув, вплотную к туго натянутым на маханагары кожаным мембранам.

С наступлением темноты путешественники и горожане, пустившиеся в путь, едва заслышав перебранку барабанов, начали прибывать на праздничное поле, не менее просторное, чем поля древних сражений. Там они подыскивали себе свободное местечко и усаживались коротать время в ожидании, когда сгустится темнота и начнется драма, потягивая сладко пахнущий чай, купленный на лотках и в палатках, расставленных повсюду под деревьями.

В центре поля стоял огромный, высотой в рост человека медный котел с маслом, через края которого свешивались фитили. Их зажгли, и они попыхивали в ответ мерцавшим у палаток актеров факелам.

Вблизи грохот барабанов становился и вовсе оглушающим, гипнотическим, а сложные, синкопированные их ритмы — коварными.

С приближением полуночи зазвучали славословящие богов песнопения, нарастающие и спадающие, следуя ритму, задаваемому барабанами; словно тенетами оплетали они все пять человеческих чувств.

Вдруг все затихло, это в сопровождении своих монахов, чьи желтые одеяния казались в факельных отсветах оранжевыми, прибыл Просветленный. Но они отбросили на плечи капюшоны своих ряс и уселись, скрестив ноги, прямо на землю. И чуть погодя умы собравшихся вновь полностью заполнили песнопения и голоса барабанов.

Когда появились актеры, превращенные в гигантов грандиозным гримом, сопровождаемые позвякивающими при каждом шаге на лодыжках бубенцами, встретили их не аплодисментами, а одним только сосредоточенным вниманием. С самого детства начинали знаменитые танцоры катхакали учиться и акробатике, и веками устоявшимся образцам классического танца; ведомы им были и девять различных движений шеи и глаз, и сотни положений и жестов рук, необходимых для того, чтобы воссоздать на сцене древние эпические предания, повествующие о любви и битвах, о стычках богов и демонов, о героических поединках и кровавых предательствах и изменах. Музыканты громко выкрикивали строки, повествующие о захватывающих дух подвигах Рамы или братьев Пандавов, а актеры, не произнося ни единого слова, изображали их на сцене. Раскрашенные в зеленое и красное, черное и белоснежное, шествовали они по полю, и вздымались их одежды, и сверкали, отбрасывая тысячи зайчиков, в огнях светильника их огромные нимбы. Иногда светильник вдруг ярко вспыхивал или же шипел и плевался искрами, и тогда ореолы у них над головами словно переливались то небесным, то непотребным светом, полностью стирая смысл происходящего и заставляя зрителей на мгновение почувствовать, что сами они — всего лишь иллюзия, а единственно реальны в этом мире ведущие циклопический танец крупнотелые фигуры.

Танец должен был продолжаться до рассвета, чтобы завершиться с восходом солнца. Еще до зари, однако, явился со стороны города один из желторясых монахов и, проложив себе путь сквозь толпу, поведал что-то на ухо Просветленному.

Будда приподнялся было, но, как показалось, чуть подумав, уселся обратно. Он сказал что-то монаху, тот кивнул и отправился восвояси.

Невозмутим был с виду Будда, вновь погрузившийся в созерцание спектакля. Сидевший по соседству монах заметил, как постукивает он пальцами по земле, и решил, что Просветленный отсчитывает ритм танца музыкантам, ибо всем было известно, что выше он таких вещей, как нетерпение.

Но вот кончилась драма и Сурья-солнце окрасил розами каемку Небес над восточной оконечностью окоема, и оказалось, что ушедшая ночь держала толпу в плену напряженной, пугающей грезы, от которой освободились наконец зрители — лишь затем, чтобы в усталости скитаться лунатиками весь этот день.

Лишь Будда и его последователи сразу же отправились в сторону города. Нигде не останавливались они передохнуть и прошли через весь Алундил быстрой, но исполненной достоинства походкой.

Когда же вернулись они в пурпурную рощу, наказал Просветленный своим монахам отдыхать, а сам направился к небольшому павильону, расположенному в лесной чащобе.

Монах, оповестивший Будду во время представления, сидел внутри павильона. Он пытался унять приступ лихорадки, терзавшей странника, подобранного им на болотах, где он имел обыкновение прогуливаться, ибо среди болотных испарений особенно хорошо медитировалось о неизбежном разложении тела после смерти.

Татхагата разглядывал вытянувшегося перед ним на матрасе человека. У него были тонкие и бледные губы, высокий лоб, выступающие скулы, седые брови, чуть заостренные уши; и Татхагата решил, что под веками незнакомца скрываются либо серые, либо бледно-голубые, выцветшие глаза. И все его тело, оставленное на время сознанием, было каким-то… просвечивающим?.. хрупким, что ли, — может быть, отчасти из-за разъедающей его лихорадки, но нельзя было списать это его качество полностью на болезнь. Этот маленький человек отнюдь не производил впечатления того, кому подобает носить предмет, который держал сейчас Татхагата в руках. На первый взгляд, вполне мог бы он показаться глубоким стариком. Но стоило приглядеться получше и осознать, что ни бесцветные его волосы, ни хрупкое телосложение не свидетельствуют о преклонном возрасте, и поразило бы в его облике что-то совершенно детское. По внешнему его виду решил Татхагата, что не обязательно ему часто бриться. Быть может, где-то у уголков рта затерялись сейчас у него непокорные морщинки. А может быть и нет.

Татхагата поднял малиновый шнурок для удушения, носить который пристало только святому палачу богини Кали. Он пропустил шелковистое тельце шнурка между пальцев, и тот проскользнул сквозь его руку, как змея, чуть-чуть ластясь к ней. Вне всяких сомнений, ласка эта предназначалась для его горла. Почти не осознавая, что делает, он быстро скрестил руки и тут же развел их; да, именно так это и делается.

Потом он поднял взгляд на монаха, который наблюдал за ним широко открытыми глазами, улыбнулся своей непроницаемой улыбкой и отложил шнурок. Монах влажной тряпицей вытер пот с бледного чела больного.

Покоившийся на матрасе вздрогнул от прикосновения, его веки вдруг резко распахнулись. Невидящие глаза его были наполнены безумием лихорадки, но Татхагата содрогнулся, встретившись с ним взглядом.

Темными, черными, почти как антрацит были они, невозможно было разобрать, где кончается зрачок и начинается радужная оболочка. Было нечто предельно противоестественное в сочетании глаз подобной мощи со столь хилым и истощенным телом.

Татхагата дотронулся до руки больного, и это было все равно, что коснуться стали, холодной и неподатливой. С силой полоснул он ногтем по внешней стороне правой кисти — и на ней не осталось ни следа, ни царапинки, ноготь просто соскользнул, словно по поверхности стекла. Он надавил изо всех сил на ноготь большого пальца, а когда отпустил его — ничего не произошло, тот ни на йоту не изменил свой цвет. Казалось, что руки эти мертвы, как детали механизма.

Он продолжил обследование больного. Замеченное явление прекращалось чуть выше запястий, чтобы опять проявиться в других местах. Руки, грудь, живот, шея и отдельные части спины окунались когда-то в купель смерти, что и обеспечило их неуязвимость и несгибаемую мощь. Смертельным, конечно, было бы полное погружение в эту купель; ну а так, в обмен на частичную потерю осязания приобрел дерзнувший на подобные водные процедуры невидимый эквивалент доспехов — нагрудных, спинных, рукавиц — из крепчайшей стали. И в самом деле, был он из отборнейших убийц ужасной богини.

— Кто еще знает об этом человеке? — спросил Будда.

— Послушник Симха, — отвечал монах, — который помог мне принести его сюда.

— А он видел, — показал глазами Татхагата на малиновый шнурок, — это?

Монах кивнул.

— Тогда сходи за ним. Пусть не откладывая явится сюда. И никому ничего не рассказывай, можешь только упоминать, что один из пилигримов заболел и мы его здесь подлечиваем. Я беру на себя уход за ним и сам буду его лечить.

— Слушаю, Победоносный.

И монах спешно покинул павильон. Татхагата уселся рядом с матрасом и погрузился в ожидание.

Прошло два дня, прежде чем на убыль пошла лихорадка и рассудок вернулся в эти темные глаза. Но на протяжении этих двух дней всякий, чей путь лежал мимо павильона, мог услышать голос Просветленного, монотонно бубнившего над своим спящим пациентом, словно бы обращаясь к нему. Изредка и тот бормотал что-то бессвязное, громко говорил вдруг что-то, как всегда бывает в лихорадочном бреду.

На второй день больной вдруг открыл глаза и уставился вверх. Затем он нахмурился и повернул голову.

— Доброе утро, Рилд, — сказал Татхагата.

— Ты кто? — спросил тот неожиданно глубоким баритоном.

— Тот, кто учит пути освобождения, — был ответ.

— Будда?

— Так меня звали.

— Татхагата?

— И это имя давали мне.

Больной попытался приподняться и повалился назад. По-прежнему совершенно безмятежным было выражение его глаз.

— Откуда ты знаешь мое имя? — спросил он наконец.

— В бреду ты много разговаривал.

— Да, я был очень болен и без сомнения бредил. Я простудился в этом окаянном болоте.

Татхагата улыбнулся.

— Один из недостатков путешествия в одиночку: некому помочь тебе в беде.

— Ты прав, — согласился Рилд, и веки его вновь сомкнулись; он задышал глубоко и ровно.

Татхагата остался в позе лотоса, ожидая…

Когда Рилд очнулся в следующий раз, был вечер.

— Пить, — сказал он. Татхагата дал ему воды.

— Ты голоден? — спросил он.

— Нет, мне, моему желудку пока не до этого.

Он поднялся на локтях и уставился на своего опечителя. Затем повалился обратно на матрас.

— Это как раз ты, — заявил он.

— Да, — откликнулся Татхагата.

— Что ты собираешься делать?

— Накормить тебя, когда ты скажешь, что голоден.

— Я имею в виду после этого.

— Присмотреть за тем, как ты спишь, дабы ты опять не впал в бред.

— Я не о том.

— Я знаю.

— После того, как я поем, отдохну, вновь обрету свои силы — что тогда?

Татхагата улыбнулся и вытащил откуда-то из-под своей одежды шелковый шнурок.

— Ничего, — промолвил он, — совсем ничего, — и он, изящно перекинув шнурок Рилду через плечо, отвел руку.

Тот тряхнул головой и откинулся назад. Поднял руку и пробежал пальцами вдоль шнурка. Обвил им пальцы, затем запястье. Погладил его.

— Он священен, — сказал он чуть позже.

— Похоже…

— Ты знаешь, для чего он служит и какова его цель?

— Конечно.

— Почему же тогда ты не собираешься ничего делать?

— Мне нет надобности что-то делать или действовать. Все приходит ко мне. Если что-то должно быть сделано, сделать это предстоит тебе.

— Не понимаю.

— Я знаю и это.

Человек глядел в тень у себя над головой.

— Я бы попробовал поесть, — заявил он.

Татхагата дал ему бульона и хлеб, и он съел их аккуратно, чтобы его не вырвало, и его не вырвало. Тогда он выпил еще немного воды и, тяжело дыша, улегся обратно на матрас.

— Ты оскорбил Небеса, — заявил он.

— Мне ли этого не знать.

— И ты умалил славу богини, чье верховенство никогда не ставилось здесь под сомнение.

— Я знаю.

— Но я обязан тебе своей жизнью, я ел твой хлеб…

Ответом ему было молчание.

— Из-за этого должен я нарушить самую святую клятву, — заключил Рилд. — Я не могу убить тебя, Татхагата.

— Выходит, я обязан своей жизнью тому факту, что ты обязан мне своей. Давай считать, что в смысле жизненных долгов мы квиты.

Рилд хмыкнул.

— Да будет так, — сказал он.

— И что же ты будешь делать теперь, когда ты отказался от своего призвания?

— Не знаю. Слишком велик мой грех, чтобы мне было дозволено вернуться. Теперь уже и я оскорбил Небеса, и богиня отвернет свой лик от моих молитв. Я подвел ее.

— Коли все так случилось, оставайся здесь. По крайней мере, тут тебе будет с кем поговорить как проклятому с проклятым.

— Отлично, — согласился Рилд. — Мне не остается ничего другого.

Он вновь заснул, и Будда улыбнулся.

В следующие дни, пока неспешно разворачивался праздник, Просветленный проповедовал перед толпой пришедших в пурпурную рощу. Он говорил о единстве всех вещей, великих и малых, о законах причинности, о становлении и умирании, об иллюзии мира, об искорке атмана, о пути спасения через самоотречение и единение с целым; он говорил о реализации и просветлении, о бессмысленности брахманических ритуалов, сравнивая их формы с сосудами, из которых вылито все содержимое. Многие слушали, немногие слышали, а кое-кто оставался в пурпурной роще, чтобы принять шафранную рясу и встать на путь поиска истины.

И всякий раз, когда он проповедовал, Рилд садился поблизости, облаченный в свое черное одеяние, перетянутое кожаными ремнями, не сводя странных темных глаз с Просветленного.

Через две недели после своего выздоровления подошел Рилд к учителю, когда тот прогуливался по роще, погрузившись в глубокие размышления. Он пристроился на шаг позади него и через некоторое время заговорил:

— Просветленный, я слушал твое учение, и слушал его с тщанием. Много я думал над твоими словами.

Учитель кивнул.

— Я всегда был верующим, — продолжал Рилд, — иначе я не был бы избран на тот пост, который не так давно занимал. С тех пор, как невозможным стало для меня выполнить свое предназначение, я почувствовал огромную пустоту. Я подвел свою богиню, и жизнь потеряла для меня всякий смысл.

Учитель молча слушал.

— Но я услышал твои слова, — сказал Рилд, — и они наполнили меня какой-то радостью. Они показали мне другой путь к спасению, и он, как я чувствую, превосходит тот путь, которому я следовал доселе.

Будда всматривался в его лицо, слушая эти слова.

— Твой путь отречения — строгий путь. И он — правильный. Он соответствует моим надобностям. И вот я прошу дозволения вступить в твою общину послушников и следовать твоему пути.

— Ты уверен, — спросил Просветленный, — что не стремишься просто наказать самого себя за то, что отягчает твое сознание, приняв обличив неудачи или греха?

— В этом я уверен, — промолвил Рилд. — Я вобрал в себя твои слова и почувствовал истину, в них содержащуюся. На службе у богини убил я больше мужчин, чем пурпурных листьев вот на этом кусте. Я даже не считаю женщин и детей. И меня нелегко убедить словами, ибо слышал я их слишком много, произносимых на все голоса, слов упрашивающих, спорящих, проклинающих. Но твои слова глубоко меня затронули, и далеко превосходят они учение браминов. С великой радостью стал бы я твоим палачом, отправляя на тот свет твоих врагов шафрановым шнурком — или клинком, или копьем, или голыми руками, ибо сведущ я во всяком оружии, три жизненных срока посвятив изучению боевых искусств, — но я знаю, что не таков твой путь. Для тебя жизнь и смерть — одно, и не стремишься ты уничтожить своих противников. И поэтому домогаюсь я вступления в твой орден. Для меня его устав не так суров, как для многих. Они должны отказаться от дома и семьи, происхождения и собственности. Я же лишен всего этого. Они должны отказаться от своей собственной воли, что я уже сделал. Все, чего мне не хватает, это желтая ряса.

— Она твоя, — сказал Татхагата, — с моим благословением.

Рилд обрядился в желтую рясу буддистского монаха и с усердием предался посту и медитации. Через неделю, когда празднества близились к концу, он, захватив с собой чашу для подаяний, отправился с другими монахами в город. Вместе с ними он, однако, не вернулся. День сменился сумерками, сумерки — темнотой. По округе разнеслись последние ноты храмового нагас-варама, и многие путешественники уже покинули праздник.

Долго, долго бродил погруженный в размышления Будда по лесу. Затем пропал и он.

Вниз из рощи, оставив позади болота, к городу Алундилу, над которым затаились скалистые холмы, вокруг которого раскинулись зелено-голубые поля, в город Алундил, все еще взбудораженный путешественниками, многие из которых напропалую бражничали, вверх по улицам Алундила, к холму с венчающим его Храмом шел Просветленный.

Он вошел в первый двор, и было там тихо. Ушли отсюда и собаки, и дети, и нищие. Жрецы спали. Один-единственный дремлющий служитель сидел за прилавком на базаре. Многие из святилищ стояли сейчас пустыми, их статуи были перенесены на ночь внутрь. Перед другими на коленях стояли запоздалые богомольцы.

Он вступил во внутренний двор. Перед статуей Ганеши на молитвенном коврике восседал погруженный в молитву аскет. Он медитировал в полной неподвижности, и его самого тоже можно было принять за изваяние. По углам двора неровным пламенем горели фитили четырех заправленных маслом светильников, их пляшущие огни лишь подчеркивали густоту теней, в которых утонуло большинство святилищ. Маленькие светлячки, огоньки, зажженные особенно благочестивыми богомольцами, бросали мимолетные отсветы на статуи их покровителей.

Татхагата пересек двор и замер перед горделиво занесшейся надо всем остальным фигурой Кали. У ног ее мерцал крохотный светильник, и в его неверном свете призрачная улыбка богини, когда она смотрела на представшего перед ней, казалась податливой и переменчивой.

Перекинутый через ее простертую руку, петлей охватывая острие кинжала, висел малиновый шнурок.

Татхагата улыбнулся богине в ответ, и она, показалось, чуть ли не нахмурилась на это.

— Это — заявление об отставке, моя дорогая, — заявил он. — Ты проиграла этот раунд.

Она вроде бы кивнула в знак согласия.

— Я весьма польщен, что за такой короткий срок добился столь высокого признания, — продолжал он. — Но даже если бы ты и преуспела, старушка, это не принесло бы тебе особых плодов. Теперь уже слишком поздно. Я запустил нечто, чего тебе не остановить. Древние слова услышаны слишком многими. Ты думала, они утрачены, — и я тоже. Но мы оба ошибались. Да, религия, при помощи которой ты правишь, чрезвычайно стара, богиня, но почтенна и традиция моего протеста. Так что зови меня протестантом — или диссидентом — и помни: я теперь уже больше, нежели чем просто человек. Спокойной ночи.

И он покинул Храм, ушел из святилища Кали, где спину ему буравил неотвязный взгляд Ямы.

Прошло еще много месяцев, прежде чем произошло чудо, а когда это случилось, то чудом оно не показалось, ибо медленно вызревало оно все эти месяцы.

Рилд, пришедший с севера, когда вешние ветры веяли над просыпающейся землей, а на руке его была смерть, в глубине глаз — черный огонь; Рилд — с белесыми бровями и остренькими ушами — заговорил однажды среди дня, когда вслед за ушедшей весной пришли долгие летние дни и напоили все под Мостом Богов летним зноем. Он заговорил неожиданно глубоким баритоном, отвечая на заданный ему каким-то путешественником вопрос.

За которым последовал второй, а потом и третий.

И он продолжал говорить, и еще несколько монахов и какие-то пилигримы собрались вокруг него. За вопросами, которые задавали ему уже они все, следовали ответы, и разрастались эти ответы, и становились все длиннее и длиннее, ибо превращались в притчи, примеры, аллегории.

И сидели они у его ног, и странными затонами ночи стали его темные глаза, и голос его вещал словно с небес, ясный и мягкий, мелодичный и убедительный.

Выслушав его, путники отправились дальше. Но по дороге встречали они других путешественников и переговаривались с ними; и вот еще не кончилось лето, когда стали пилигримы, стекающиеся в пурпурную рощу, просить о встрече с этим учеником Будды, о том, чтобы послушать и его слова.

Татхагата стал проповедовать с ним по очереди. Вместе учили они Восьмеричному Пути, прославляли блаженство нирваны, открывали глаза на иллюзорность мира и на те цепи, которые накладывает он на человека.

А потом пришла пора, когда раз за разом уже сам сладкоречивый Татхагата вслушивался в слова своего ученика, который вобрал в себя все, о чем проповедовал его учитель, долго и глубоко над этим медитировал и ныне словно обнаружил доступ к таинственному морю; погружал он свою твердую, как сталь, руку в источник сокровенных вод истины и красоты, а потом кропил ими слушателей.

Минуло лето. Теперь не оставалось никаких сомнений, что просветления достигли двое: Татхагата и его маленький ученик, которого они звали Сугата. Говорили даже, что обладал Сугата даром целителя, что когда глаза его странно светились, а ледяные руки касались вывихнутых или скрюченных членов, те вправлялись или выпрямлялись сами собой. Говорили, что однажды во время проповеди Сугаты к слепому вернулось зрение.

В две вещи верил Сугата, и были это Путь Спасения и Татхагата, Будда.

— Победоносный, — сказал он ему однажды, — пуста была моя жизнь, пока ты не наставил меня на Путь Истины. Твое просветление, когда ты еще не начал учить, было ли оно как яркое пламя, как грохочущий водопад — и ты всюду, и ты часть всего — облаков и деревьев, зверей в лесу и всех людей, снега на горных вершинах и костей, белеющих в поле?

— Да, — сказал Татхагата.

— Я тоже знаю радость всего, — сказал Сугата.

— Да, я знаю, — сказал Татхагата.

— Я вижу, теперь, почему ты сказал однажды, что все приходит к тебе. Принести в мир подобное учение — понятно, почему тебе завидовали боги. Бедные боги! Их надо пожалеть. Ну да ты знаешь. Ты знаешь все.

Татхагата не ответил.

И вновь вернулось все на круги своя, минул год, как явился второй Будда, опять повеяли вешние ветры… и донесся однажды с небес ужасающий вопль.

Горожане Алундила высыпали на улицы и уставились в небо. Шудры в полях бросили свою работу и задрали кверху головы. В Храме на холме наступила вдруг мертвая тишина. В пурпурной роще за городом монахи обшаривали взглядами горизонт.

Он мерил небо, рожденный властвовать ветрами… С севера пришел он — зеленый и красный, желтый и коричневый… Танцуя, парил он воздушной дорогой…

Затем раздался новый вопль и биение могучих крыл, это набирал он высоту, чтобы взмыть над облаками крохотной черной точкой.

А потом он ринулся вниз, вспыхнув пламенем, пылая и сверкая всеми своими цветами, все увеличиваясь. Немыслимо было поверить, что может существовать живое существо подобных размеров, подобной стати, подобного великолепия…

Наполовину дух; наполовину птица, легенда, что застит небо…

Подседельный, вахана Вишну, чей клюв сминает колесницы, будто те сделаны из бумаги.

Великая птица, сам Гаруда кружил над Алундилом.

Покружил и скрылся за скалистыми холмами, что маячили у горизонта.

— Гаруда! — слово это пронеслось по городу, по полям, по Храму, по роще.

Если только он летел один: каждому было известно, что управлять Гарудой мог только кто-либо из богов.

И наступила тишина. После оглушающего клекота, бури, поднятой его крылами, голоса сами собой понизились до шепота.

Просветленный стоял на дороге неподалеку от своей рощи, и глядел он не на суетящихся вокруг него монахов, а на далекую цепь скалистых холмов.

Сугата подошел и встал рядом с ним.

— Всего прошлой весной… — промолвил он. Татхагата кивнул.

— Рилд не справился, — сказал Сугата, — что же новое заготовили Небеса?

Будда пожал плечами.

— Я боюсь за тебя, учитель, — продолжал Сугата. — За все мои жизни ты был моим единственным другом. Твое учение даровало мне мир и покой. Почему они не могут оставить тебя в покое? Ты — самый безобидный из людей, а твое учение — самое кроткое. Ну какое зло мог бы ты им причинить?

Его собеседник отвернулся.

В этот миг, оглушительно хлопая могучими крыльями, Гаруда опять показался над холмами; из его раскрытого клюва вырвался пронзительный крик. На этот раз он не кружил над городом, а сразу стал набирать высоту и исчез на севере. Такова была его скорость, что уже через несколько мгновений на небосклоне от него не осталось и следа.

— Седок спешился и остался за холмами, — прокомментировал Сугата.

Будда углубился в пурпурную рощу.

Пешком явился он из-за холмов — неспешным шагом.

По камням спускался он к переправе, и бесшумно ступали по вьющейся по скалам тропке его красные кожаные сапоги.

Впереди раздавался шум бегущей воды, там небольшая горная речка перерезала его путь. Отбрасывая назад небрежным движением плеча развевающийся кроваво-красный плащ, направлялся он к повороту, за которым тропинка терялась из виду; над малиновым кушаком поблескивал рубиновый набалдашник эфеса его сабли.

Обогнув каменную громаду, он замер.

Кто-то ждал впереди, стоя у перекинутого через поток бревна.

На миг глаза его сузились, и тут же он двинулся дальше.

Перед ним стоял щуплый, невысокий человек в темном одеянии пилигрима, перетянутом кожаными ремнями, к которым был привешен короткий кривой клинок из светлой стали. Голова человека была выбрита наголо — вся, кроме одного маленького локона белых волос. Белели и брови над темными его глазами, бледна была кожа, острыми казались уши.

Путник поднял руку, приветствуя встречного.

— Добрый день, пилигрим, — сказал он. Тот не ответил, но, шагнув вперед, загородил дорогу, встав перед бревном, что лежало поперек потока.

— Прости меня, добрый пилигрим, но я собираюсь переправиться здесь на другой берег, а ты мне мешаешь, — промолвил путник.

— Ты ошибаешься, Великий Яма, если думаешь, что пройдешь здесь, — возразил тот.

Красный широко улыбнулся, обнажив ровный ряд белоснежных зубов.

— Всегда приятно, когда тебя узнают, — признал он, — даже если это и сопровождается ошибками касательно всего остального.

— Я не фехтую словами, — сказал человек в черном.

— Да? — и он поднял брови с преувеличенно вопросительным выражением. — Ну а чем же вы фехтуете, сэр? Уж не этим ли погнутым куском металла, что вы на себя нацепили?

— Именно им.

— В первый момент я принял его просто за какой-то варварский молитвенный жезл. Я понимаю так, что весь этот район переполнен странными культами и примитивными сектами. И на миг я принял тебя за адепта одного из этих суеверий. Но если, как ты говоришь, это и в самом деле оружие, тогда ты, должно быть, умеешь им пользоваться?

— До некоторой степени, — ответил человек в черном.

— Ну, тогда хорошо, — сказал Яма, — ибо мне не хотелось бы убивать человека, не знающего что к чему. Однако я считаю себя обязанным указать, что когда ты предстанешь перед Высшим в ожидании суда, тебе будет засчитано самоубийство.

Его визави едва заметно улыбнулся.

— Как только ты будешь готов, бог смерти, я облегчу освобождение твоего духа от плотской его оболочки.

— В таком случае, только один пункт, — сказал Яма, — и я тут же прекращу нашу беседу. Скажи, какое имя передать жрецам, чтобы они знали, по кому провести заупокойные обряды.

— Я совсем недавно отказался от своего последнего имени, — ответил пилигрим. — По этой причине августейший супруг Кали должен принять свою смерть от безымянного.

— Рилд, ты безумец, — сказал Яма и обнажил свой клинок.

Так же поступил и человек в черном.

— И надлежит, чтобы ты пошел на смерть безымянным, ибо ты предал свою богиню.

— Жизнь полна предательств, — ответил тот, не начиная боя. — Противодействуя тебе — причем в такой форме, — я предаю учение моего нового господина. Но я должен следовать велениям моего сердца. Ни мое старое, ни мое новое имя не подходят, стало быть, мне, и они незаслуженны, — так что не зови меня по имени!

И клинок его обратился в пламя, пляшущее повсюду, сверкающее и грохочущее.

Под неистовым натиском Яма отступил назад, пятясь шаг за шагом, успевая проделать лишь минимальные движения кистью, чтобы парировать сыплющийся на него град ударов.

Затем, отступив на десять шагов, он остановился, и они фехтовали на месте. Парировал он чужие удары лишь с чуть большей силой, зато ответные его выпады стали более неожиданными и перемежались финтами и внезапными атаками.

По всем канонам воинского искусства, как на параде, взлетали в воздух их клинки, пока, наконец, пот сражающихся ливнем не пролился на камни; и тогда Яма перешел в атаку, неспеша, медленно вынуждая соперника отступать. Шаг за шагом отвоевывал он потерянное вначале расстояние.

Когда вновь очутились они на том самом месте, где нанесен был первый удар, Яма признал сквозь лязг стали:

— Отменно выучил ты свои уроки, Рилд! Даже лучше, чем я думал! Поздравляю!

Пока он говорил, соперник его провел тщательно продуманную комбинацию финтов и самым кончиком своего клинка рассек ему плечо; появившуюся кровь трудно было заметить на красной одежде.

В ответ Яма прыгнул вперед, единственным ударом раскрыв защиту противника, и нанес ему сбоку такой удар, который вполне мог бы просто снести голову с плеч.

Человек же в черном опять принял защитную позицию, потряс головой и, парировав очередную атаку, сделал ответный выпад, который, в свою очередь, был парирован.

— Итак, горлышко твое обмакнули в купель смерти, — сказал Яма. — Поищем тогда иных путей, — и его клинок пропел еще более стремительную мелодию, когда он испробовал выпад снизу вверх.

Всей ярости этого клинка, позади которого стояли века и мастера многих эпох, дал тогда выход Яма. Однако соперник встречал его атаки и парировал все возрастающее число ударов и выпадов, отступая, правда, все быстрее и быстрее, но не подпуская к себе хищную сталь и время от времени совершая ответные выпады.

Он отступал, пока не очутился на берегу потока. Тогда Яма замедлил свои движения и прокомментировал:

— Полвека назад, когда ты ненадолго стал моим учеником, я сказал себе: «У него задатки мастера». Я не ошибся, Рилд. Ты, быть может, величайший боец на мечах, появившийся на моей памяти. Наблюдая твое мастерство, я почти готов простить тебе отступничество. В самом деле, жаль…

И он сделал ложный выпад в незащищенную грудь, в последний момент клинок его нырнул под поставленный блок и обрушил свое лезвие на запястье соперника.

Бешено размахивая своим ятаганом и целя в голову Ямы, человек в черном отпрыгнул назад и оказался у самого бревна, что лежало поперек расселины, в которой бурлил поток.

— И рука тоже! В самом деле, Рилд, богиня расщедрилась в своем покровительстве. Попробуем это!

Сталь взвизгнула, когда он поймал клинок соперника в железный захват, и, вырвавшись на волю, рассекла тому бицепс.

— Ага! Тут пробел, — вскричал он. — Попробуем еще!

Клинки их сцеплялись и расходились, увертывались, кололи, рубили, парировали, отвечали ударом на удар.

Яма в ответ на изощренную атаку противника ушел в глухую защиту и тут же ответил, его более длинный, чем у соперника, клинок снова испил крови из предплечья.

Человек в черном вступил на бревно, с размаху рубанув в направлении головы Ямы, но тот легко отбил его клинок в сторону. Еще более ужесточив свои атаки, Яма вынудил его отступить по бревну и тут же ударил ногой по его лежащей на берегу оконечности.

Противник отпрыгнул назад и очутился на другом берегу. Едва коснувшись земли, он тоже пнул ногой бревно, и то сдвинулось с места.

Прежде чем Яма мог вскочить на него, оно покатилось, соскользнуло с берега и рухнуло в поток; вынырнув через миг на поверхность, оно поплыло по течению на запад.

— Да тут всего семь или восемь футов, Яма! Прыгай! — закричал человек в черном.

Бог смерти улыбнулся.

— Отдышись-ка, пока можешь, — посоветовал он, — Из всех даров богов, дыхание — наименее оцененный. Никто не слагает ему гимнов, никто не возносит молитв к доброму воздуху, дышат которым наравне принц и нищий, хозяин и его пес. Но — боже упаси оказаться без него! Цени, Рилд, каждый свой вздох, словно последний, ибо недалек он уже от тебя!

— Говорят, что мудр ты в вопросах этих, Яма, — сказал тот, кого звали когда-то Рилд и Сугата. — Как говорят, ты — бог, чье царство — смерть, и знание твое простирается за пределы понимания смертных. Поэтому хотел бы я расспросить тебя, покуда праздно стоим мы здесь.

Не улыбнулся на это Яма насмешливой своей улыбкой, как отвечал он на все предыдущие слова противника. Для него в этом было нечто ритуальное.

— Что хочешь ты узнать? Обещаю тебе дар вопрошания смерти.

И тогда древними словами Катха Упанишады запел тот, кого некогда звали Рилд и Сугата.

— «Сомнения гложут, когда человек мертв. Одни говорят: он все еще есть. Другие: его нет. Да узнаю я это, обученный тобою».

Древними словами ответствовал и Яма:

— «Даже боги в сомнении здесь. Нелегко понять это, ибо тонка природа атмана. Задай другой вопрос, не обременяй меня, освободи от этого».

— «Прости мне, если превыше всего для меня это, о Антака, но не найти мне другого наставника в этом, равного тебе. Нет никакого другого дара, коего бы жаждал я ныне».

— «Держи свою жизнь и ступай своим путем. — И с этими словами Яма заткнул свой клинок за пояс. — Я избавляю тебя от судьбы твоей. Выбери себе сыновей и внуков, выбери слонов, лошадей, бесчисленные стада и злато. Выбери любой другой дар — пригожих красавиц, сладкозвучные инструменты. Все дам я тебе, и пусть служат они тебе. Но не спрашивай меня о смерти».

— «О Смерть, — пропел в ответ облаченный в черное, — преходяще все это и завтра исчезнет. Пусть же у тебя остаются красавицы, лошади, танцы и пение. Не приму я другого дара, кроме избранного мною, — поведай же мне, о Смерть, о том, что лежит за пределами жизни, о том, в чем сомневаются и люди, и боги».

Замер Яма и не стал продолжать древний текст.

— Хорошо же, Рилд, — сказал он, и глаза его впились в глаза собеседника, — но неподвластно царство сие словам. Я должен тебе показать.

И так они замерли на мгновение; потом человек в черном пошатнулся. Он судорожно поднес руку к лицу, прикрывая глаза, и из груди его вырвалось единственное сдавленное всхлипывание.

И тогда Яма сбросил с плеч свой плащ и метнул его словно сеть через поток.

Тяжелые швы помогли плащу, как тенетам, опутать свою цель.

Силясь высвободиться, услышал человек в черном звуки быстрых шагов и затем удар рядом с собой — это красные сапоги Ямы приземлились на его стороне потока. Сбросив наконец с себя плащ, он успел парировать новую атаку Ямы. Почва у него за спиной постепенно повышалась, и он отступал все дальше и дальше, покуда склон не стал круче и голова Ямы не оказалась на уровне его пояса. Тогда он обрушил сверху на соперника шквал атак. Но Яма медленно и неуклонно продолжал взбираться в гору.

— Бог смерти, бог смерти, — пропел маленький воитель, — прости мне мой дерзкий вопрос и скажи мне, что ты не солгал.

— Скоро ты сам узнаешь об этом, — ответил тот, нанося удар ему по ногам.

И еще один удар обрушил на него Яма, удар, который разрубил бы иного напополам и рассек его сердце, но лишь скользнул клинок по груди соперника.

Добравшись до места, где склон был разворочен, маленький боец обрушил на своего противника поток земли и гравия, снова и снова швыряя и спихивая их вниз. Яма заслонил глаза левой рукой, но тут на него посыпались уже и камни, и увесистые обломки скал. Они скатывались по склону, и когда какие-то из них подвернулись ему под ноги, он потерял равновесие, упал и начал сползать по склону вниз. К этому времени человеку в черном удалось уже столкнуть несколько больших камней и даже один валун, он бросился вниз следом за ними с высоко занесенным мечом.

Яма понял, что не успевает подняться и встретить атаку, поэтому он перекатился и соскользнул к самому потоку. Затормозить ему удалось уже на самом краю, но тут он увидел, что на него катится валун, и попытался уклониться от встречи с ним. В этом он, оттолкнувшись от земли обеими руками, преуспел, но сабля, которую он выронил, упала в воду.

Выхватив кинжал, он с трудом успел привстать на корточки и, пошатнувшись, отразил рубящий удар подоспевшего противника. Снизу донесся всплеск от падения валуна.

Левая рука его метнулась вперед и сомкнулась на запястьи, направлявшем ятаган. Он попытался ударить кинжалом, но теперь уже его рука оказалась в тисках чужих пальцев.

Они так и замерли, меряясь силой мышц, пока Яма вдруг резко не присел и не перекатился по склону, перебросив противника через себя.

Оба, однако, не ослабили захвата и покатились по склону. Кромка расселины придвинулась к ним, надвинулась, исчезла у них за спиной.

Когда они вынырнули на поверхность, судорожно глотая воздух широко открытыми ртами, в их стиснутых руках не осталось ничего, кроме воды.

— Кончишь крещением, — сказал Яма и ударил левой.

Противник блокировал удар и нанес ответный. Течение сносило их влево, пока они не ощутили наконец под ногами каменистое ложе реки, и далее они бились, бредя вдоль по течению.

Река постепенно расширялась, стало мельче, вода теперь бурлила где-то у пояса. Местами берега подступали к воде уже не так отвесно.

Яма наносил удар за ударом, и кулаками, и ребром ладони; но с таким же успехом можно было колошматить статую, ибо тот, кто был когда-то святым палачом Кали, принимал все удары с полнейшим равнодушием, ничуть не меняясь в лице, и возвращал их назад с силой, способной раздробить кости. Большинство ударов замедлялось противодействием воды или блокировалось Ямой, но один пришелся прямо под ребра, а другой, скользнув по левому плечу, угодил ему точнехонько в скулу.

Яма откинулся назад, словно стартовал в заплыве на спине, чтобы выбраться на более мелкое место. Не отставая, ринулся за ним и противник — и тут же наткнулся неуязвимым своим животом на красный сапог Ямы; одновременно схватил его бог смерти спереди за одежду и изо всех сил рванул на себя. Перелетев по инерции через голову Ямы, он с размаху упал спиной на выступающий из воды пласт твердой как камень ископаемой глины.

Яма привстал на колени и обернулся — как раз вовремя, ибо соперник его уже поднялся на ноги и выхватил из-за пояса кинжал. Лицо его по-прежнему оставалось невозмутимым, когда замер он в низкой стойке.

На миг глаза их встретились, но на сей раз человек в черном не дрогнул.

— Теперь, Яма, могу я встретить смертоносный твой взгляд, — сказал он, — и не отшатнуться. Ты слишком многому научил меня!

Но когда ринулся он вперед, руки Ямы соскользнули с пояса, захлестнув влажный кушак, как хлыст, вокруг бедер соперника.

Пошатнувшись, тот выронил кинжал, и Яма, дотянувшись, обхватил и изо всех сил прижал его, пока оба они падали, к себе, отталкиваясь при этом ногами, чтобы выбраться на глубокое место.

— Никто не слагает гимнов дыханию, — пробормотал Яма, — но увы тому, кому его не хватает!

И он нырнул вглубь, и точно стальные петли, сжимали соперника его руки.

Позже, много позже, когда поднялась у самого потока промокшая насквозь фигура, говорил он ласково, но с трудом переводя дыхание:

— Ты был — величайшим — кто восстал против меня — за все века, что я могу припомнить… До чего же жаль…

Затем, перейдя поток, продолжил он свой путь через скалистые холмы — неспешным шагом.

В Алундиле путник остановился в первой попавшейся таверне. Он снял комнату и заказал ванну. Пока он мылся, слуга вычистил его одежду.

Перед тем, как пообедать, он подошел к окну и выглянул на улицу. Воздух был пропитан запахом ящеров, снизу доносился нестройный гам множества голосов.

Люди покидали город. Во дворе у него за спиной готовился поутру отправиться в путь один из караванов. Сегодня кончался весенний фестиваль. Внизу, на улице распродавали остатки своих товаров коммерсанты, матери успокаивали уставших детишек, а местный князек возвращался со своими людьми с охоты, к резвому ящеру были приторочены трофеи: два огнекочета. Он смотрел, как усталая проститутка торгуется о чем-то с еще более усталым жрецом, как тот трясет головой и в конце концов, не сговорившись, уходит прочь. Одна из лун стояла уже высоко в небе — и казалась сквозь Мост Богов золотой, — а вторая, меньшая, только появилась над горизонтом. В вечернем воздухе потянуло прохладой, и к нему сквозь все городские запахи донесся сложный аромат весеннего произрастания: робких побегов и нежной травы, зелено-голубой озими, влажной почвы, мутных паводковых ручьев. Высунувшись из окна, ему удалось разглядеть на вершине холма Храм.

Он приказал слуге подать обед в комнату и сходить за местным торговцем.

Из принесенных им образцов он в конце концов выбрал длинный изогнутый клинок и короткий прямой кинжал; и то, и другое засунул он за пояс.

Потом он вышел из харчевни и отправился вдоль по немощеной главной улице, наслаждаясь вечерней прохладой. В подворотнях и дверях обнимались влюбленные. Он миновал дом, где над умершим причитали плакальщики. Какой-то нищий увязался за ним и не отставал с полквартала, пока, наконец, он не оглянулся и не посмотрел ему в глаза со словами: «Ты не калека», и тот бросился прочь и затерялся в толпе прохожих. В небе вспыхнули первые огни фейерверка, спадая до самой земли длинными, вишневого цвета лентами призрачного света. Из Храма доносились пронзительные звуки нагасварамов и комбу. Какой-то человек, споткнувшись о порог дома, чуть задел его, и он одним движением сломал ему запястье, почувствовав его руку на своем кошельке. Человек грязно выругался и позвал на помощь, но он отшвырнул его в сточную канаву и пошел дальше, одним мрачным взглядом отогнав еще двух сообщников.

Наконец пришел он ко Храму, мгновение поколебался и вошел внутрь.

Во внутренний двор он вступил следом за жрецом, переносившим внутрь из наружной ниши маленькую статую, почти статуэтку.

Оглядев двор, он стремительно направился прямо к статуе богини Кали. Долго изучал он ее, вынув свой клинок и положив его у ног богини. Когда же наконец поднял его и повернулся, чтобы уйти, то увидел, что за ним наблюдает жрец. Он кивнул ему, и тот немедленно подошел и пожелал ему доброго вечера.

— Добрый вечер, жрец, — ответил Яма.

— Да освятит Кали твой клинок, воин.

— Спасибо. Уже сделано.

Жрец улыбнулся.

— Ты говоришь, будто знаешь это наверняка.

— А это с моей стороны самонадеянно, да?

— Ну, это производит не самое, скажем, лучшее впечатление.

— И тем не менее, я чувствую, как сила богини снисходит на меня, когда я созерцаю ее святилище.

Жрец пожал плечами.

— Несмотря на мою службу, — заявил он, — я могу обойтись без подобного чувства силы.

— Ты боишься силы?

— Признаем, — сказал жрец, — что несмотря на все его величие, святилище Кали посещается много реже, чем святилища Лакшми, Шакти, Шиталы, Ратри и других не столь ужасных богинь.

— Но она же не чета им всем.

— Она ужаснее их.

— Ну и? Несмотря на свою силу, она же справедливая богиня.

Жрец улыбнулся.

— Неужто человек, проживший больше двух десятков лет, желает справедливости? Что касается меня, например, я нахожу бесконечно более привлекательным милосердие. Ни дня не прожить мне без всепрощающего божества.

— Здорово сказано, — признал Яма, — но я-то, как ты сказал, воин. Моя собственная природа близка ее натуре. Мы думаем схоже, богиня и я. Мы обычно приходим к согласию по большинству вопросов. А когда нет — я вспоминаю, что она к тому же и женщина.

— Хоть я живу здесь, — заметил жрец, — однако не говорю так по-свойски о своих подопечных, о богах.

— На публике, конечно, — откликнулся его собеседник. — Не рассказывай мне басен о жрецах. Я пивал с многими из вашей братии и знаю, что вы такие же богохульники, как и все остальные.

— Всему найдется время и место, — пробормотал, косясь на статую Кали, жрец.

— Ну да, ну да. А теперь скажи мне, почему не чищен цоколь святилища Ямы? Он весь в пыли.

— Его подметали только вчера, но с тех пор столько людей прошло перед ним… и вот результат.

Яма улыбнулся.

— А почему нет у его ног никаких приношений?

— Никто не преподносит Смерти цветы, — сказал жрец. — Приходят только посмотреть — и уходят назад. Мы, жрецы, живо ощущаем, как удачно расположены две эти статуи. Жуткую пару они составляют, не так ли? Смерть и мастерица разрушения?

— Команда что надо, — был ответ. — Но не имеешь ли ты в виду, что никто не совершает Яме жертвоприношений? Вообще никто?

— Если не считать нас, жрецов, когда нас подталкивает церковный календарь, да случайных горожан, когда кто-то из их любимых находится на смертном одре, а ему отказали в прямой инкарнации, — если не считать подобных случаев, нет, я никогда не видел совершаемого Яме жертвоприношения — совершаемого просто, искренне, по доброй воле или из приязни.

— Он должен чувствовать себя обиженным.

— Отнюдь, воин. Ибо разве все живое — само по себе — не есть жертва Смерти?

— В самом деле, правду говоришь ты. Какая ему надобность в доброй воле или приязни? К чему дары, ежели он берет, что захочет?

— Как и Кали, — согласился жрец. — И в казусе этих двух божеств часто нахожу я оправдание атеизму. К сожалению, слишком сильно проявляют себя они в этом мире, чтобы удалось всерьез отрицать их существование. Жаль.

Воин рассмеялся.

— Жрец, который верит наперекор желанию! Мне это по душе. Ты рассмешил меня до упаду. Вот, купи себе бочонок сомы — на нужды жертвоприношений.

— Спасибо, воин. Я так и поступлю. Не присоединишься ли ты ко мне в маленьком возлиянии — за Храм — прямо сейчас?

— Клянусь Кали, да! — воскликнул тот. — Но только чуть-чуть.

Он отправился следом за жрецом в центральное здание и там по ступенькам в погреб, где тут же был вскрыт бочонок сомы, вынуты два кубка.

— За твое здоровье и долгую жизнь, — сказал Яма, поднимая один из них.

— За твоих жутких покровителей — Яму и Кали, — сказал жрец.

— Спасибо.

Они проглотили крепкий напиток, и жрец налил еще по одной.

— Чтобы ты не замерз по ночной прохладе.

— Отлично.

— Хорошо, что эти путешественники наконец разъезжаются, — промолвил жрец. — Их набожность обогащает Храм, но они так утомляют всю прислугу.

— За отбытие пилигримов!

— За отбытие пилигримов!

И они опять выпили.

— Я думал, большинство из них приходит поглазеть на Будду, — сказал Яма.

— Так оно и есть, — ответил жрец, — но с другой стороны, они не хотят перечить и богам. И вот перед тем как посетить пурпурную рощу, они обычно совершают жертвоприношения или дарения в Храме.

— А что тебе известно о так называемом Татхагате и его учении?

Тот отвел взгляд в сторону.

— Я жрец богов и брамин, воин. Я не хочу говорить об этом.

— Значит, он достал и тебя?

— Хватит! Я же сказал тебе, что это не та тема, которую я буду обсуждать.

— Это не имеет значения — и вскоре будет иметь еще меньше. Благодарю тебя за сому. Добрый тебе вечер, жрец.

— Добрый вечер и тебе, воин. Пусть с улыбкой взирают боги на твой путь.

— И на твой тоже.

И поднявшись по ступенькам, покинул он Храм и продолжил свой путь через город — неспешным шагом.

Когда пришел он в пурпурную рощу, в небесах стояло уже три луны, за деревьями колебалось пламя маленьких костров, в небе над городом светился бледный цветок призрачного огня, влажный ветерок пошевеливал листву у него над головой.

Бесшумно вступил он в рощу.

Когда вышел он на освещенную поляну, оказалось, что лицом к нему сидели там ряд за рядом одинаковые фигуры. Каждый облачен был в желтую рясу с желтым капюшоном, скрывавшим лицо. Сотни их сидели там, и ни один не издал ни звука.

Он подошел к ближайшему.

— Я пришел повидать Татхагату, Будду, — сказал он.

Тот, казалось, его не услышал.

— Где он?

Никакого ответа.

Он нагнулся и заглянул в полузакрытые глаза монаха. Он попытался было пронзить его взглядом, но похоже было, что монах спал, ибо ему не удалось даже встретиться с ним глазами. Тогда возвысил он голос, чтобы все в пурпурной роще могли его услышать.

— Я пришел повидать Татхагату, Будду, — сказал он. — Где он?

Казалось, что обращался он к полю камней.

— Вы что, думаете так спрятать его от меня? — воззвал он. — Вы думаете, что коли вас много и одеты вы все одинаково — и если вы не будете мне отвечать, — я из-за этого не смогу отыскать его среди вас?

Лишь ветер вздохнул в ответ ему, пришел из-за рощи. Заколебались огни, зашевелились пурпурные листья. Он рассмеялся.

— В этом вы может быть и правы, — признал он. — Но вам же когда-нибудь придется пошевелиться — если вы намереваетесь жить, — а я могу подождать ничуть не хуже любого другого.

И он тоже уселся на землю, прислонившись к голубому стволу высокого дерева, положив на колени обнаженный клинок.

И сразу его охватила сонливость. Он клевал носом и тут же вздергивал голову — и так раз за разом. Затем, наконец, его подбородок устроился поудобнее на груди, и он засопел.

Шел через зелено-голубую равнину, травы пригибались перед ним, прочерчивая тропинку. В конце этой тропы высилось огромное, кряжистое дерево, дерево не выросшее в этом мире, а скорее скрепившее его воедино своими корнями, простиравшее листья свои между звезд.

У подножия дерева, скрестив ноги, сидел человек, и на губах его играла едва уловимая улыбка. И знал он, что это Будда; он подошел и остановился перед ним.

— Приветствую тебя, о смерть, — сказал сидящий, и, словно корона, ярко светился в глубокой тени дерева подкрашенный розовым ореол вокруг его чела.

Яма не ответил, а вытащил свой клинок. Будда по-прежнему улыбался, Яма шагнул вперед, и вдруг ему послышался отголосок далекой музыки.

Он замер и оглянулся, застыла в руке его занесенная сабля.

Они пришли со всех четырех сторон света, локапалы, четыре Хранителя мира, сошедшие с горы Сумеру: на желтых лошадях приближались якши под водительством Владыки Севера, и на их щитах играли золотые лучи; Голубой Всадник, Ангел Юга приближался в сопровождении полчищ кумбхандов, неуклюже примостившихся по причине своих физических особенностей на спинах синих коней и несущих сапфировые щиты; с Востока пришел Хранитель, чьи всадники несли перламутровые щиты и облачены были в серебро; на Западе показался Властитель, чьи наги восседали на кроваво-красных лошадях, одеты были в алое и прикрывались щитами из кораллов. Копыта лошадей не касались, казалось, травы, и единственным слышимым звуком была разлитая в воздухе музыка, которая становилась все громче и громче.

— Почему собираются Хранители мира? — неожиданно для самого себя спросил Яма.

— Они явились за моими останками, — по-прежнему улыбаясь, ответил Будда.

Хранители натянули поводья, придержали коней и полчища у них за спиной, и Яма оказался один против всех.

— Вы явились забрать его останки, — сказал Яма, — но кто заберет ваши?

Хранители спешились.

— Не для тебя этот человек, о смерть, — промолвил Владыка Севера, — ибо принадлежит он миру, и мы как Хранители мира будем его защищать.

— Слушайте меня, Хранители с горы Сумеру, — сказал Яма, принимая свой Облик. — В ваши руки передана участь мира, вам дано его хранить и поддерживать, но кого пожелает и когда захочет изымает из мира Смерть. Не дано вам оспаривать мои Атрибуты или пути их применения.

Хранители встали между Ямой и Татхагатой.

— Что касается этого человека, мы будем оспаривать твой путь, Великий Яма. Ибо в его руках судьба нашего мира. Коснуться его ты сможешь, лишь превзойдя четыре силы.

— Быть по сему, — сказал Яма. — Кто первым из вас станет моим противником?

— Я, — сказал их глашатай, обнажая свой клинок.

Явив свой Облик, разрубил Яма мягкий, словно масло, металл и плашмя ударил Хранителя саблей по голове; тот мешком повалился на землю.

Возопили орды якшей, и двое из золотых всадников подобрали своего вождя. Потом все они повернули коней и поскакали обратно на Север.

— Кто следующий?

К нему направился Хранитель Востока, в руках он держал сотканную из лунного света сеть и прямой серебряный меч.

— Я, — сказал он и метнул свою сеть.

Яма наступил на нее ногой, цепко схватил пальцами и дернул, соперник его потерял равновесие. Стоило ему покачнуться вперед, как Яма, перехватив за лезвие свою саблю, нанес ему головкой ее эфеса удар прямо в челюсть.

Свирепо глянули на него серебряные воины, затем потупились и унесли своего господина на Восток, сопровождаемые нестройной музыкой.

— Следующий! — сказал Яма.

Тогда выступил вперед кряжистый предводитель нагов, он отбросил в сторону свое оружие и скинул на траву тунику.

— Я буду бороться с тобой, бог смерти, — заявил он.

Яма положил оружие рядом с собой и сбросил плащ.

Все это время Будда продолжал, улыбаясь, сидеть в тени исполинского дерева, словно все эти стычки не имели к нему никакого отношения.

Первым захват сделал глава нагов, он обхватил левой рукой Яму за шею и потянул его на себя. Яма ответил тем же, но тот, изогнув туловище, перекинул правую свою руку через левое плечо Ямы ему за затылок и, замкнув там руки и крепко зажав голову Ямы, изо всех сил потянул ее вниз к своему бедру, разворачивая свое тело по мере того, как соперник подавался под его усилием.

За спиной у владыки нагов Яма вытянул как только мог левую руку и сумел дотянуться ею до его левого плеча, тогда он обхватил правой рукой сзади колени противника и, резко дернув, тут же оторвал обе его ноги от земли, изо всех сил потянув одновременно на себя и схваченное плечо.

Когда он, наконец, на миг замер, оказалось, что соперник лежит у него на руках, как дитя в колыбели, — но тут же разжал он руки, и Хранитель тяжело рухнул на землю.

Тут же Яма всем своим весом прыгнул на него сверху, согнув ноги так, чтобы ударить коленями. И сразу встал. Один.

Когда удалились и западные всадники, один лишь Ангел Юга, облаченный во все синее, остался стоять перед Буддой.

— Ну а ты? — спросил его бог смерти, подбирая свое оружие.

— Я не подниму против тебя оружия, бог смерти, будь то из стали, кожи или камня, я не ребенок, чтобы играть в эти игрушки. Не буду я и мериться с тобой силой тела, — сказал Ангел. — Я знаю, что буду превзойден тобою во всем этом, ибо никто не может поспорить с тобой оружием.

— Забирайся тогда на своего голубого жеребца и скачи прочь, — сказал Яма, — коли ты не желаешь биться.

Ангел не ответил, а подбросил в воздух свой синий щит так, что тот закружился как сапфировое колесо и, повиснув у них над головами, начал расти и расти в размерах.

Потом он упал на землю и начал вжиматься, бесшумно ввинчиваться в нее, пока не исчез из виду, до последнего момента не переставая увеличиваться в размерах, и трава вновь сомкнулась над тем местом, где он утонул в земле.

— И что все это означает? — спросил Яма.

— Я не соперничаю. Я просто защищаю. Моя сила — сила пассивного противостояния. Это сила жизни, как твоя — смерти. Что бы я ни послал против тебя, — ты можешь это уничтожить, но тебе не уничтожить всего, о Смерть. Моя сила — это сила щита, а не меча. Чтобы защитить твою жертву, Владыка Яма, тебе будет противостоять жизнь.

И Синий отвернулся, вскочил в седло синего коня и поскакал на Юг во главе своих кумбхандов. Но музыка не исчезла вместе с ним, по-прежнему разлита она была в воздухе там, где он только что стоял.

Вновь шагнул вперед Яма, сжимая в руке саблю.

— Все их усилия были напрасны, — сказал Яма. — Твой час пробил.

Он взмахнул клинком.

Удар, однако, не достиг цели, ибо ветка гигантского дерева упала между ними и выбила саблю у него из рук.

Он нагнулся, чтобы ее поднять, но травы уже полегли и скрыли ее под собой, сплетясь в плотную, непроницаемую сеть.

Чертыхнувшись, он выхватил кинжал и снова ударил.

Огромная ветвь согнулась, колыхнулась перед его мишенью, и кинжал, пробив насквозь толстую кору, глубоко утонул в ее древесине. Тогда ветвь вновь взмыла к небу, унося с собой ввысь смертоносное оружие.

Будда медитировал с закрытыми глазами, в сумерках вокруг него разгорался сияющий ореол.

Яма шагнул вперед, поднял руки — и травы запутались в его ногах, сплелись, спеленали его лодыжки, остановили его, где он стоял.

Он попробовал было бороться, изо всех сил дергая траву, пытаясь выдернуть ее неподатливые корни. Потом прекратил тщетные попытки и, закинув назад голову, воздел кверху руки; глаза его метали смерть.

— Внемлите мне, Силы! — вскричал он. — Отныне место это будет нести на себе проклятие Ямы! Ничто живое не шевельнется больше на этой земле! Не защебечет птица, не проползет змея! Будет почва здесь бесплодна и мертва, лишь камни да зыбучие пески! Ни травинки не пробьется больше здесь к солнцу! Да исполнится мое проклятие и приговор защитникам моего врага!

Травы поблекли, пожухли, но еще не успели отпустить его на волю, как вдруг раздался оглушительный треск, хруст, и дерево, чьи корни скрепляли воедино весь мир и в чьих ветвях, словно рыбы в сетях, запутались звезды, покачнулось вперед, раскололось посередине, верхние его побеги смяли, сорвали небосвод, корни его разверзли посреди земли бездну, листья падали зелено-голубым дождем. Огромный обрубок ствола начал опрокидываться прямо на него, отбрасывая перед собой тень, темную, как ночная мгла.

Вдалеке он все еще видел Будду, тот по-прежнему сидел в медитации, словно не подозревая об извержении хаоса вокруг него.

А потом была одна лишь тьма — и звук, схожий с раскатом грома.

Яма вскинул голову, широко раскрыл глаза.

Он сидел в пурпурной роще, прислонившись к голубому стволу, и на коленях у него лежал обнаженный клинок.

С виду все было по-прежнему.

Перед ним, словно в медитации, рядами сидели монахи. Все таким же прохладным и влажным был ветерок, под его дуновением все так же колебались огни.

Яма встал, зная теперь откуда-то, где ему надо искать свою цель.

По утоптанной тропинке он прошел мимо монахов и углубился в лес.

Тропинка привела его к пурпурному павильону, но тот был пуст.

Он пошел дальше, и лес понемногу превращался в дикие заросли. Почва стала сырой, и вокруг него поднимался легкий туман. Но в свете трех лун по-прежнему отчетливо вырисовывалась перед ним тропка.

И вела она вниз, голубые и пурпурные деревья казались здесь ниже, чем наверху, стволы их были искривлены, скрючены. По сторонам стали попадаться маленькие оконца воды, словно проказой, изъеденные клочьями серебристой пены. В ноздри ему ударил запах болота, а из зарослей невысоких кустарников донесся хрип каких-то неведомых тварей.

Издалека, оттуда, откуда он пришел, донеслись отголоски песнопения, и он догадался, что оставленные им в роще монахи пробудились и засуетились в неведомой деятельности. Они преуспели, им удалось, объединив свои мысли, наслать на него видение, сон о неуязвимости их учителя. И пение — это, вероятно, сигнал к…

Туда!

Он сидел на скале в самой середине обширной прогалины, весь омытый лунным светом.

Яма вытащил клинок и направился к нему.

Когда осталось пройти шагов двадцать, сидящий повернул к нему голову.

— Приветствую тебя, о Смерть, — сказал он.

— Привет тебе, Татхагата.

— Скажи мне, почему ты здесь.

— Решено было, что Будда должен умереть.

— Это не ответ на мой вопрос, тем не менее. Почему ты пришел сюда?

— Разве ты не Будда?

— Звали меня и Буддой, и Татхагатой, и Просветленным, и много еще как. Но, отвечая на твой вопрос, нет, я не Будда. Ты уже преуспел в том, что намеревался совершить. Сегодня ты убил настоящего Будду.

— Должно быть, память моя слабеет, ибо, признаюсь, я не помню ни о чем подобном.

— Сугата звали мы настоящего Будду, — ответил Татхагата. — А до того известен он был под именем Рилд.

— Рилд! — хмыкнул Яма. — Ты пытаешься убедить меня, что он не просто палач, которого ты отговорил от его работы?

— Многие — палачи, которых отговорили от их работы, — ответствовал сидящий на скале. — По собственной воле отказался Рилд от своего призвания и встал на Путь. Он — единственный известный мне во все времена человек, который в самом деле достиг просветления.

— Разве то, что ты насаждаешь, это не этакая пацифическая религия?

— Да.

Яма запрокинул голову назад и расхохотался.

— Слава богу, что ты не практикуешь религии воинственной! Твой лучший ученик, просветленный и так далее, сегодня днем чуть было не снес мне голову с плеч.

Тень усталости легла на безмятежное лицо Будды.

— Ты думаешь, он в самом деле мог победить тебя?

Яма резко смолк.

— Нет, — сказал он, чуть помолчав.

— Как ты думаешь, он знал об этом?

— Может быть, — ответил он.

— Разве вы не знали друг друга до сегодняшней встречи? Не видели друг друга в деле?

— Да, — признался Яма. — Мы были знакомы.

— Тогда он знал о твоем мастерстве, предвидел итог вашей схватки.

Яма безмолвствовал.

— Он добровольно пошел на мученичество, чего я тогда не ведал. Мне не кажется, что он всерьез надеялся сразить тебя.

— Зачем тогда?

— Что-то доказать.

— Что же мог он надеяться доказать таким образом?

— Я не знаю. Знаю только, что все, должно быть, было так, как я говорю, ибо я знал его. Я слишком часто слушал его проповеди, его утонченные притчи, чтобы поверить, что он мог пойти на это без цели. Ты убил истинного Будду, бог смерти. Ты же знаешь, кто я такой.

— Сиддхартха, — сказал Яма, — я знаю, что ты мошенник. Я знаю, что ты не Просветленный. И я отдаю себе отчет, что учение это мог бы припомнить любой из Первых. Ты решил воскресить его, прикинувшись его автором. Ты решил распространить его, надеясь вызвать противодействие религии, при помощи которой правят истинные боги. Я восхищен твоей попыткой. Все это было мудро спланировано и исполнено. Но грубейшей твоей ошибкой было, как мне кажется, что ты выбрал пассивное вероучение, чтобы бороться против вероучения активного. Мне любопытно, почему ты пошел на это, когда вокруг было сколько угодно подходящих религий — на выбор.

— Быть может, мне было просто любопытно посмотреть, как столкнутся два противоположно направленных течения, — вставил Будда.

— Нет, Сэм, дело не в этом, — заявил Яма. — Я чувствую, что это только часть более обширного замысла, который ты разработал, и что все эти годы — когда ты разыгрывал из себя святого и читал проповеди, в которые сам-то не верил, — ты строил совсем другие планы. Армия, какой бы огромной она ни была в пространстве, может оказывать противодействие лишь на коротком отрезке времени. Один же человек, ничтожный в пространстве, может распространить свое противоборство на многие и многие годы, если ему повезет и он преуспеет в передаче своего наследия. И ты это осознал, и теперь, рассеяв семена этого украденного вероучения, планируешь ты перейти к следующей стадии противостояния. Ты пытаешься в одиночку быть антитезой Небесам, годами идя наперекор воле богов, многими способами и под многими масками. Но все это кончится здесь и теперь, поддельный Будда.

— Почему, Яма? — спросил он.

— Все это рассматривалось с большим тщанием, — сообщил тот. — Нам не хотелось создавать вокруг тебя ореол великомученика, способствуя тем самым дальнейшему распространению этого твоего учения. С другой стороны, если тебя не остановить, это может зайти слишком далеко. И вот решено было, что ты должен пасть, — но только от руки посланца Небес, дабы тем самым наглядно показать, чья религия сильнее. И тогда, пусть ты даже и прослывешь мучеником, буддизму суждена будет участь второразрядной религии. Вот почему должен ты сейчас умереть подлинной смертью.

— Спрашивая «Почему?», имел я в виду совсем другое. Ты ответил не на тот вопрос. Я подразумевал, почему именно ты пришел, чтобы сотворить сие, Яма? Почему ты, чародей от оружия, корифей в науках, явился как лакей кучки пьяных теломенов, которым недостает квалификации, чтобы наточить твой клинок или мыть за тобой пробирки? Почему ты, которому подобало бы стать самым свободным, самым раскрепощенным и возвышенным духом среди всех нас, почему ты унижаешь себя, прислуживая тебя недостойным?

— За эту хулу умрешь ты не такой уж гладкой смертью.

— Почему? Я только задал вопрос, которому суждено прийти на ум отнюдь не только мне. Я же не оскорбился, когда ты назвал меня поддельным Буддой. Я-то знаю, кто я такой. А кто ты, бог смерти?

Яма заткнул клинок за пояс и вытащил трубку, которую он купил днем в таверне. Он набил ее табаком, раскурил, затянулся.

— Нам, очевидно, нужно поговорить еще, хотя бы только ради того, чтобы очистить наши умы от излишних вопросов, — произнес он, — так что я позабочусь о некоторых удобствах.

Он уселся на небольшой валун.

— Во-первых, человек может быть в некоторых отношениях выше своих товарищей и, тем не менее, служить им, если все вместе служат они общему делу, которое выше каждого из них по отдельности. Я верю, что служу именно такому делу, иначе бы я вел себя по-другому. Я полагаю, что и ты точно так же относишься к тому, что делаешь, иначе ты бы не мирился с тем жалким аскетизмом, которым обставлена твоя жизнь, — хотя я заметил, что ты не столь изможден, как верные твои ученики. Не так давно, в Махаратхе тебе предлагали божественность, не так ли, а ты посмеялся над Брахмой, совершил налет на Дворец Кармы и до отвала напичкал все молитвенные машины в городе самодельными жетонами…

Будда хмыкнул. Усмехнулся и Яма. Затем продолжил:

— Кроме тебя, во всем мире не осталось ни единого акселериста. Эта карта бита, да никогда она и не была козырной. Я испытываю, однако, некоторое уважение к тому, как ты вел себя все эти годы. Мне даже пришло в голову, что если бы удалось разъяснить тебе полную безнадежность теперешнего твоего положения, тебя можно было бы еще убедить присоединиться к сонму небожителей. Хотя я и пришел сейчас, чтобы убить тебя, но если мне удастся убедить тебя, то достаточно будет одного твоего обещания прекратить бессмысленную борьбу, и я возьмусь ходатайствовать, я поручусь за тебя. Я возьму тебя с собой в Небесный Град, и ты сможешь принять там то, от чего однажды отказался. Они послушаются меня, поскольку я им необходим.

— Нет, — сказал Сэм, — ибо я не убежден в безвыходности своего положения и намерен во что бы то ни стало продолжить представление.

Из пурпурной рощи донеслись обрывки песнопений. Одна из лун скрылась за верхушками деревьев.

— Почему твои приспешники не ломятся через кусты в попытках спасти тебя?

— Они придут, стоит мне их позвать, но звать я не буду. Мне в этом нет нужды.

— Зачем они наслали на меня этот дурацкий сон?

Будда пожал плечами.

— Почему они не восстали, почему не убили меня, пока я спал?

— Их путь не таков.

— Но ты-то ведь мог бы, а? Если бы мог спрятать концы в воду? Если бы никто не узнал, что сделал Будда?

— Не исключено, — отвечал тот. — Но ты же ведь знаешь, что сильные или слабые стороны вождя отнюдь не свидетельствуют о достоинствах или недостатках возглавляемого им движения.

Яма попыхивал трубкой. Дым клубился у него над головой, потихоньку растворяясь в тумане, который постепенно сгущался здесь, в низине.

— Я знаю, что мы здесь одни и ты безоружен, — пробормотал Яма.

— Мы здесь одни. А вся моя поклажа припрятана дальше по дороге.

— Твоя поклажа?

— Ты правильно догадался, здесь я все закончил. Я начал то, что намеревался начать. Как только мы закончим нашу беседу, я отправлюсь в путь.

Яма хмыкнул.

— Оптимизм революционеров всегда вызывает чувство законного изумления. И как ты предполагаешь отправиться? На ковре-самолете?

— Пойду, как все люди.

— По-моему, это ниже твоего достоинства. Ведь тебя же явятся защищать силы мира? Я, правда, не вижу не единого исполинского дерева, готового прикрыть тебя своими ветвями. И нет похоже, умненькой травки, чтобы оплести мне ноги. Скажи, как же тебе удастся уйти?

— Пусть это будет для тебя сюрпризом.

— А как насчет схватки? Терпеть не могу убивать беззащитных. Если у тебя действительно где-то поблизости припрятаны пожитки, сходи за своим клинком. У тебя появится хоть и призрачный, но все же шанс. Я слышал даже, что в свое время князь Сиддхартха был незаурядным фехтовальщиком.

— Спасибо, не стоит. Может, в другой раз. Но только не сейчас.

Яма еще раз затянулся, потянулся и зевнул.

— В таком случае, у меня больше нет к тебе вопросов. С тобой совершенно бесполезно спорить. Мне больше нечего сказать. Не хочешь ли ты присовокупить какое-либо высказывание к нашей беседе?

— Да, — сказал Сэм. — Какова она, эта сучка Кали? Все говорят о ней разное, и я начинаю думать, не своя ли она для каждого…

Яма швырнул в него свою трубку, та ударилась в плечо и извергла рой искр ему на руку. Другая, более яркая вспышка блеснула над головой бога смерти, когда он прыгнул вперед: это он взмахнул саблей.

Но стоило ему сделать пару шагов по песчаной полосе, протянувшейся перед скалой, как что-то сковало его движения. Он чуть не упал, его развернуло поперек направления движения, и так он и замер. Он попытался вырваться, но не смог сдвинуться с места.

— Все зыбучие пески зыбки, — сказал Сэм, — но некоторые из них зыбче других. Радуйся, что эти-то не из них. Так что в твоем распоряжении осталось еще не так уж мало времени. Я бы с охотой продолжил нашу беседу, если бы считал, что у меня есть хоть какой-то шанс убедить тебя присоединиться ко мне. Но я знаю, что шанса такого у меня нет — как у тебя убедить меня явиться на небеса.

— Я высвобожусь, — мягко проговорил Яма, оставив свои тщетные попытки. — Я как-нибудь высвобожусь, и я отыщу тебя снова.

— Да, — сказал Сэм. — Мне кажется, так и будет. На самом деле, чуть погодя я расскажу тебе как в этом преуспеть. Но в данный момент ты настолько заманчивая приманка для любого проповедника — полоненный слушатель, представляющий оппозицию. Итак, у меня для тебя, Владыка Яма, есть небольшая проповедь.

Яма взвесил в руке свою саблю, прикинул расстояние и, отказавшись от мысли бросить ее в Будду, засунул ее за пояс:

— Давай, проповедуй, — сказал он, и ему удалось поймать взгляд Сэма.

Тот покачнулся на своей скале, но заговорил снова.

— Все-таки поразительно, — сказал он, — что мутировавший мозг порождает разум, способный переносить все свои способности и возможности в любой другой мозг, какой только тебе ни придет в голову занять. Много лет прошло с тех пор, как я в последний раз испытывал ту свою способность, которой пользуюсь сейчас, — а действовала она примерно так же. Никакой разницы, какое тело я занимаю, похоже, что силы мои переходят из тела в тело вместе со мною. И так же, как я понимаю, обстоит дело с большинством из нас. Шитала, я слышал, способна на расстоянии насылать на людей температуру. А когда она принимает новое тело, способность эта перетекает вместе с ней в новую нервную систему, хотя и проявляется поначалу весьма слабо. Или Агни, ему, я знаю, достаточно посмотреть некоторое время на какой-либо предмет и пожелать, чтобы он загорелся, — и так оно и будет. Ну а возьмем в качестве примера твой смертельный взгляд, который ты сейчас обратил на меня. Не поразительно ли, что ты всегда и везде удерживаешь при себе этот дар — на протяжении уже веков? Я часто задумывался о физиологической подоплеке этого явления. Ты не пробовал исследовать эту область?

— Да, — сказал Яма, и глаза его пылали под насупленными черными бровями.

— Ну и как же ты это объяснишь? Кто-то рождается с паранормальным мозгом, позже его душа переносится в мозг совершенно нормальный — и однако аномальные его способности при переносе сохраняются. Как это может быть?

— Просто имеется лишь одна телесная матрица, как электрическая, так и химическая по своей природе, и она тут же принимается за перестройку нового физиологического окружения. Новое тело содержит многое такое, что она склонна трактовать как болезнь и стремится посему вылечить, чтобы вновь обрести старое доброе тело. Если бы, к примеру, твое нынешнее тело удалось сделать физически бессмертным, рано или поздно оно стало бы подобием твоего исходного тела.

— Как интересно.

— Вот почему перенесенные способности так слабы, но становятся тем сильнее, чем дольше ты занимаешь данное тело. Вот почему лучше всего развивать Атрибут или, может быть, пользоваться к тому же и помощью механизмов.

— Хорошо. Я всегда этим интересовался. Спасибо. Ну а пока — пробуй на мне дальше свой смертельный взгляд; он, знаешь ли, весьма болезнен. Так что это все-таки кое-что. Ну а теперь перейдем к проповеди. Гордому и самонадеянному человеку, примерно такому, как ты, — с восхитительной, по общему мнению, склонностью к поучениям — случилось проводить исследования, связанные с некой болезнью, результатом которой становятся физическая и моральная деградация больного. И однажды оказалось, что он сам заразился этой болезнью. Так как мер по ее лечению он еще не разработал, лекарств не нашел, он отложил все в сторону, посмотрел на себя в зеркало и заявил: «Но меня-то она ничуть не портит». Это, Яма, про тебя. Ты не будешь пытаться побороть сложившееся положение, ты до некоторой степени даже гордишься им. В ярости ты сорвался, так что теперь я уверен в своей правоте, когда говорю, что имя твоей болезни — Кали. Ты бы не передал свою силу в руки недостойного, если бы эта женщина не принудила тебя к этому. Я знаю ее очень давно, и я уверен, что она ничуть не изменилась.

Она не может любить мужчину. Она питает интерес только к тем, кто приносит ей дары хаоса. А если когда-нибудь ты перестанешь подходить для ее целей, она тут же отстранит тебя, бог смерти. Я говорю это не потому, что мы враги, но, скорее, как мужчина мужчине. Я знаю. Поверь мне, я знаю. Возможно, что тебе не повезло, Яма, что ты никогда не был молод и не узнал первой своей любви, в весеннюю пору… Мораль, стало быть, моей наскальной проповеди такова: даже зеркалу не под силу показать тебя тебе самому, если ты не желаешь смотреть. Чтобы испытать правоту моих слов, поступи разок ей наперекор, пусть даже по какому-нибудь пустяковому поводу, и посмотри, как быстро она среагирует и каким образом. Как ты поступишь, если против тебя обращено твое собственное оружие, Смерть?

— Ну что, ты кончил? — спросил Яма.

— Почти. Проповедь — это предостережение, и я предостерег тебя.

— Какою бы ни была твоя способность, та сила, которой, Сэм, ты сейчас пользуешься, вижу я, что на данный момент непроницаемым делает она тебя для моего смертельного взгляда. Считай, что тебе повезло, ибо я ослаб.

— Я так и считаю, ведь голова моя едва не раскалывается от боли. Проклятые твои глаза!

— Когда-нибудь я снова испытаю твою силу, и даже если она опять окажется для меня необоримой, ты падешь в тот день. Если не от моего Атрибута, то от моего клинка.

— Если это вызов, то я, пожалуй, повременю его принимать. Я советую, чтобы до следующей попытки ты проверил мои слова, испробовал мой совет.

К этому времени бедра Ямы уже до половины ушли в песок.

Сэм вздохнул и слез со своего насеста.

— К этой скале ведет только одна безопасная дорога, и я сейчас уйду по ней отсюда. Теперь я скажу тебе, как ты можешь спасти свою жизнь, если ты не слишком горд. Я велел монахам прийти ко мне на подмогу, прямо сюда, если они услышат крики о помощи. Я уже говорил тебе, что не собираюсь звать на помощь, и я не врал. Если, однако, ты позовешь на подмогу своим зычным голосом, они будут тут как тут, тебя засосет за это время разве что на очередной дюйм. Они вытянут тебя на твердую землю и не причинят никакого вреда, ибо таков их путь. Мне симпатична мысль о том, что бога смерти спасут монахи Будды. Спокойной ночи, Яма, мне пора покинуть тебя.

Яма улыбнулся.

— Придет и другой день, о Будда, — промолвил он. — Я могу его подождать. Беги же теперь так быстро и далеко, как ты только сможешь. Мир недостаточно просторен, чтобы ты укрылся в нем от моего гнева. Я буду идти следом за тобой, и я научу тебя просветлению — чистым адским пламенем.

— Тем временем, — сказал Сэм, — я посоветовал бы тебе либо упросить моих послушников помочь тебе, либо овладеть непростым искусством грязевого дыхания.

Под испепеляющим взглядом Ямы он осторожно пробирался через поле.

Выйдя на тропинку, он обернулся.

— И если хочешь, — сказал он, — можешь сообщить на Небеса, что я отлучился, что меня вызвали из города по делам.

Яма не отвечал.

— Я думаю, что мне пора позаботиться о каком-либо оружии, — заключил Сэм, — о весьма специфическом оружии. Так что, когда будешь искать меня, возьми с собой и свою приятельницу. Если ей придется по вкусу то, что она увидит, она, может быть, убедит тебя перейти на другую сторону.

И он пошел по тропинке, и он уходил в ночи, насвистывая, под луною белой и под луной золотой.

Лежит Адов Колодезь на вершине мира, и спускается он к самым его корням. Столь же он, вероятно, стар, как и сам этот мир; а если и нет, то по внешнему виду об этом ни за что не скажешь.

Начинается он со входа. Установлена там Первыми огромная дверь из полированного металла, тяжелая, как грех, высотою в три человеческих роста, шириною вдвое меньше. Толщиной она в локоть, над массивным медным кольцом, в которое кое-кому, может, удастся просунуть голову, вделана в нее металлическая же пластинка каверзнейшего замка; как нажимать на нее, чтобы он открылся, там не написано, а написано примерно следующее: «Уходи. Тебе тут не место. Если попробуешь войти — не выйдет, а ты будешь проклят. Если же ухитришься пройти — не обессудь, тебя предупреждали, и не надоедай нам предсмертными мольбами». И подписано: «Боги».

Место это расположено у самой вершины очень высокой горы, называемой Чанна, в самом центре очень высокой горной системы, называемой Ратнагари. В краю этом на земле всегда лежит снег, а радуги высыпают, как налет на языке больного, на длинных сосульках, пустивших ростки на промерзших верхушках утесов. Воздух остер, как меч. Небо ярче кошачьего глаза.

Редко-редко ступала чья-то нога по тропинке, вьющейся к Адову Колодезю. Приходили сюда по большей части просто поглазеть, посмотреть, вправду ли существует великая дверь; когда очевидцы возвращались домой и рассказывали, что видели ее воочию, смеялись над ними обычно все вокруг.

Лишь предательские царапины на пластине замка свидетельствуют, что кое-кто и в самом деле пытался войти внутрь. Орудия, необходимые, чтобы вскрыть огромную дверь, доставить сюда и даже просто уместить у двери невозможно. Последнюю сотню метров тропка, карабкающаяся по склону к Адову Колодезю, сужается дюймов до десяти; а на прилепившейся под дверью площадке — остатке когда-то обширного козырька, — потеснившись, смогут, может быть, уместиться человек шесть.

Сказывают, что Панналал Мудрый, закалив свой ум медитацией и разнообразными подвигами аскетизма, разгадал секрет замка и вступил в Адов Колодезь, провел во чреве горы день и ночь. Звали его с тех пор Панналал Безумный.

Скрывающий в себе пресловутую дверь пик, известный под названием Чанна, лежит в пяти днях пути от крохотного городишка. А вся эта местность — часть далекого северного королевства Мальва. Ближайший к Чанне горный городишко названия не имеет, поскольку населен свирепым и независимым народом, который не испытывает ну никакого желания, чтобы городок их появился на картах сборщиков податей местного раджи. О коем достаточно будет упомянуть, что роста и возраста он среднего, практичен, слегка располнел, ни набожен, ни чрезмерно знаменит — и сказочно богат. Богат он потому, что подданных своих облагает высокими налогами. Когда подданные его начинают возмущаться и по стране распространяется молва о готовящемся восстании, он объявляет войну одному из соседних королевств и удваивает налоги. Если война складывается неудачно, он казнит нескольких генералов и отправляет своего министра-по-миру обсуждать условия мирного договора. Если же вдруг все складывается особенно удачно, он взыскивает с противника дань за то оскорбление, которое якобы вызвало всю заваруху. Обычно, однако, дело кончается перемирием, и подданные его, озлобленные и на войну, и на соперника, и на отсутствие победы, примиряются с высоким уровнем налогов. Имя раджи — Видегха, и у него множество детей. Он любит граклов — священных майн, — не за их глянцевитое черное оперение с изысканными желтыми пятнами вокруг глаз, а за то, что их можно обучить распевать непристойные песенки; любит змей, которым он при случае скармливает оных граклов, когда они фальшивят; любит игру в кости. Он не очень-то любит детей и Льва Толстого.

Адов Колодезь начинается с грандиозного портала высоко в горах северной оконечности королевства Видегхи, северней которого уже не отыщешь страны, населенной людьми. И, начинаясь там, по спирали, штопором уходит он вниз через самое сердце горы Чанны, вонзаясь, как штопор, в просторные пещеры и туннели, в неведомые никому из людей подземные переходы, простирающиеся глубоко под горной цепью Ратнагари, и тянутся глубочайшие из этих переходов вниз, к корням всего мира.

И к этой двери пришел странник.

Он был просто одет, путешествовал в одиночку и, казалось, в точности представлял, куда идет и что делает.

Прокладывая себе путь по мрачному склону, карабкался он по тропинке вверх на Чанну.

Большую часть утра потратил он на то, чтобы добраться до своей цели: до двери. Встав, наконец, перед нею, он чуть передохнул, глотнул воды из своей фляги, утер рукой губы и улыбнулся.

Затем уселся он, прислонившись спиной к двери, и перекусил. Покончив с этим, собрал листья, в которые была завернута снедь, и бросил их вниз через край площадки. Долго смотрел он, как планируют они, падая вниз, как относят их то туда, то сюда воздушные потоки, пока, наконец, не исчезли они из вида. Тогда он достал трубку и закурил.

Отдохнув, он встал и вновь повернулся лицом к двери.

Рука его легко легла на плату замка и медленно пустилась в ритуальный танец. Когда он в последний раз нажал на пластину и отнял руку, изнутри, из самой толщи двери донесся одинокий музыкальный звук.

Тогда он схватился за кольцо и с силой потянул его на себя, мышцы у него на плечах вздулись и напряглись. Дверь подалась, сначала медленно, потом быстрее. Он отступил в сторону с ее дороги, и она распахнулась настежь, уходя за край площадки.

Изнутри к двери было прикреплено второе кольцо, точная копия первого. Он поймал его, когда дверь проходила мимо, и всем своим весом повис на ней, изо всех сил упираясь ногами в землю, чтобы не дать уйти тяжеленной створке за пределы его досягаемости.

Волна теплого воздуха накатилась из отверстия у него за спиной.

Он потянул дверь на место и, запалив один из связки принесенных с собой факелов, закрыл ее за собою. Вперед, по коридору отправился он, и коридор этот потихоньку начал расширяться.

Пол резко пошел под уклон, и через сотню шагов где-то далеко вверху исчез из виду потолок.

А через две сотни шагов он уже стоял на краю колодца.

Теперь со всех сторон его окружала безбрежная, непроглядная чернота, разрываемая лишь огнем его факела. Стены исчезли, только позади и справа от него проглядывала еще последняя из них. В нескольких шагах перед ним исчезал и пол.

За его кромкой лежало нечто, напоминающее бездонную дыру. Разглядеть ее он не мог, но знал, что контур ее не слишком отличается от окружности и что чем глубже, тем больше становился ее радиус.

Он спускался по тропинке, что вилась спиралью, прижимаясь к стене колодца, и все время ощущал напор поднимающегося из глубины теплого воздуха. Искусственной была эта тропа, это чувствовалось, несмотря на ее крутизну. Была она узкой и опасной; во многих местах пересекали ее трещины, а местами загромождали каменные обломки. Но ее неизменный, поворачивающий направо уклон выявлял план и цель в ее существовании.

Осторожно спускался он по этой тропе. Слева от него была стена. Справа — ничего.

Прошло, как ему показалось, века полтора, и он увидел далеко под собой крошечный мерцающий огонек, висящий прямо в воздухе.

Изгиб стены, однако, продолжал искривлять его путь, и вскоре светлячок этот оказался уже под ним и чуть-чуть правее.

Еще один поворот тропы, и он замигал прямо по ходу.

Когда он проходил мимо ниши в стене, в которой таилось пламя, в мозгу у него вскричал неведомый голос:

— Освободи меня, хозяин, и я положу к твоим ногам весь мир!

Но он даже не замедлился, даже не взглянул на подобие лица, промелькнувшее внутри ниши.

В океане мрака, раскинувшемся у его ног, теперь были видны и другие огоньки, с каждым шагом плавало их во тьме все больше и больше.

Колодец продолжал расширяться. Он наполнился сверкающими, мерцающими словно пламя огнями, но это не было пламя; наполнился формами, лицами, полузабытыми образами. И из каждого, когда он проходил мимо, поднимался крик:

— Освободи меня! Освободи меня!

Но он не останавливался.

Он спустился на дно колодца и пересек его, пробираясь между обломками камней и скал, перешагивая через змеящиеся в каменном полу трещины. Наконец, он добрался до противоположной стены, перед которой плясало огромное оранжевое пламя.

При его приближении стало оно вишневым, а когда он остановился перед ним, — синим, как сердцевина сапфира.

Вдвойне было оно выше, чем он; оно пульсировало, колебалось; иногда оттуда в его направлении вырывался язык пламени, но тут же втягивался назад, словно натыкаясь на невидимый барьер.

Спускаясь, он миновал уже бесчисленное множество огней, и однако он знал, что еще больше таится их в пещерах под дном колодца.

Каждый огонь, мимо которого проходил он по пути вниз, взывал к нему, пользуясь своими собственными средствами коммуникации, и в мозгу его назойливо бились одни и те же слова: запугивающие и умоляющие, обещающие все на свете. Но из этого, самого большого синего пламени не донеслось ни слова. Никакая форма не изгибалась, не вращалась, дразня лживыми посулами, в его ослепительной сердцевине.

Он зажег новый факел и воткнул его в расщелину между двух скал.

— Итак, Ненавистный, ты вернулся!

Слова падали на него, как удары плети. Взяв себя в руки, он взглянул прямо в синее пламя и спросил в ответ:

— Тебя зовут Тарака?

— Тому, кто заточил меня здесь, следовало бы знать, как меня зовут, — пришли в ответ слова. — Не думай, Сиддхартха, что коли ты носишь другое тело, то можешь остаться неузнанным. Я смотрю прямо на потоки энергии, которые и составляют твое существо, а не на плоть, которая маскирует их.

— Ясно, — ответил тот.

— Ты пришел посмеяться надо мной в моем заточении?

— Разве смеялся я над тобой во дни Обуздания?

— Нет, ты не смеялся.

— Я сделал то, что должно было быть сделано для безопасности моего народа. Мало было людей, и слабы они были. Твоя же раса набросилась на них и их бы уничтожила.

— Ты украл у нас наш мир, Сиддхартха. Ты обуздал и приковал нас здесь. Какому новому унижению собираешься ты подвергнуть нас?

— Быть может, найдется способ кое-что возместить.

— Чего ты хочешь?

— Союзников.

— Ты хочешь, чтобы мы вступили на твоей стороне в борьбу?

— Именно.

— А когда все закончится, ты вновь попробуешь заточить нас?

— Нет, если до того нам удастся прийти к приемлемому соглашению.

— Назови свои условия, — сказало пламя.

— В былые дни твой народ разгуливал — видимый или невидимый — по улицам Небесного Града.

— Да, так оно и было.

— Теперь он укреплен значительно лучше.

— В чем это выражается?

— Вишну-Хранитель и Яма-Дхарма, Повелитель Смерти, покрыли все Небеса — а не только Град, как было в стародавние времена, — каким-то, как говорят, непроницаемым сводом.

— Непроницаемых сводов не бывает.

— Я повторяю только то, что слышал.

— В Град ведет много путей, Князь Сиддхартха.

— Отыщи мне их все.

— Это и будет ценой моей свободы?

— Твоей личной свободы — да.

— А для других из нас?

— В обмен на их свободу вы все должны согласиться помочь мне в осаде Града — и взять его.

— Освободи нас, и Небеса падут!

— Ты говоришь за всех?

— Я Тарака. Я говорю за всех.

— А какую гарантию ты, Тарака, дашь, что этот договор будет выполнен?

— Мое слово? Я был бы счастлив поклясться чем-либо, только назови.

— Готовность клясться чем угодно — не самое обнадеживающее качество, когда идет торговля. К тому же, твоя сила в любой сделке становится слабостью. Ты настолько силен, что не можешь гарантировать любой другой силе контроль над собой. Ты не веришь в богов, которыми мог бы поклясться. В чести у тебя только игорные долги, но у нас здесь для игры нет ни мотивов, ни возможностей.

— Но ты же обладаешь силой, способной контролировать нас.

— По отдельности — возможно. Но не всех сразу.

— Да, это и в самом деле сложная проблема, — сказал Тарака. — Я бы отдал за свободу все, что имею, но имею я только силу — чистую силу, по самой своей сути непередаваемую. Большая сила могла бы подчинить ее, но это не выход. Я и в самом деде не знаю, как дать тебе достаточные гарантии, что я выполню свои обещания. На твоем месте я бы ни за что не доверил мне.

— Да, налицо некая дилемма. Ладно, я освобожу тебя — тебя одного, — чтобы ты слетал на Полюс и разведал все, что касается защиты Небес. Я же в твое отсутствие еще поразмыслю над этой проблемой. Призадумайся и ты, и, может быть, когда ты вернешься, мы сумеем заключить взаимовыгодное соглашение.

— Согласен! Сними же с меня это проклятие!

— Узнай же мою мощь, Тарака, — сказал пришелец. — Коли я обуздал тебя, так могу и отпустить — вот!

И пламя вскипело, выплеснулось от стены вперед.

Оно скрутилось в огненный шар и принялось бешено кружить по колодцу, напоминая собой комету; оно пылало, как крохотное солнце, разгоняя вековечный мрак; оно беспрерывно меняло свой цвет, и скалы сверкали то жутко, то заманчиво.

Затем оно нависло над головой того, кого звали Сиддхартхой, обрушив на него пульсирующие слова:

— Ты не можешь себе представить, как приятно вновь ощущать свободу. Я хочу еще раз испытать твою мощь.

Человек внизу пожал плечами.

Огненный шар начал сжиматься. Хотя он и светился все ярче, было это не накопление сил, а, скорее, некое усыхание; он словно сморщился и медленно опустился на дно колодца.

Подрагивая, он остался лежать там, будто опавший лепесток некого титанического цветка; потом его начало медленно относить по полу в сторону, и в конце концов он опять очутился в своей прежней нише.

— Ты доволен? — спросил Сиддхартха.

— Да, — раздался после паузы ответ. — Не потускнела твоя сила, о Бич. Освободи меня еще раз.

— Я устал от этого спектакля, Тарака. Быть может, мне лучше уйти, оставив тебя, как ты есть, и поискать помощников где-либо еще?

— Нет! Я же дал тебе обещание! Что ты еще хочешь получить от меня?

— Я бы хотел заручиться твоим отказом от раздоров между нами. Либо ты будешь служить мне на таком условии, либо не будешь. Вот и все. Выбирай и храни верность своему выбору и своему слову.

— Хорошо. Отпусти меня, и я отправлюсь к ледяным горам, я наведаюсь в венчающий их Небесный Град, я выведаю слабые места Небес.

— Тогда отправляйся!

На этот раз пламя полыхнуло много медленнее. Оно раскачивалось перед ним и приобрело почти человеческие очертания.

— В чем твоя сила, Сиддхартха? Как тебе это удается? — спросило оно.

— Назови эту способность ума электролокацией энергии, — ответил тот. — Такая формулировка ничуть не хуже любой другой. Но как бы ты ее ни назвал, не пытайся столкнуться с этой силой опять. Я могу убить тебя ею, хотя ни одно материальное оружие не может причинить тебе никакого вреда. А теперь — ступай!

Тарака исчез, как головешка в водах реки, и Сиддхартха остался стоять один, освещенный лишь огнем своего факела.

Он отдыхал, и мозг его наполнил лепет множества голосов — обещающих, искушающих, умоляющих. Перед глазами поплыли видения, исполненные роскоши и великолепия. Перед ним проходили восхитительнейшие гаремы, у ног его были накрыты пиршественные столы. Аромат мускуса, запах магнолии, голубоватый дымок курящихся благовоний проплывали, умасливая его душу, кружили вокруг него. Он прогуливался среди неземной красоты цветов, и светлоглазые девушки с улыбкой несли за ним кубки с вином; серебристым колокольчиком пел для него одинокий голос, гандхарвы и апсары танцевали на зеркальной глади соседнего озера.

— Освободи нас, освободи нас, — пели они.

Но он лишь улыбался, и смотрел, и ничего не делал.

Постепенно превращались мольбы, жалобы и обещания в хор проклятий и угроз. На него наступали вооруженные скелеты, на их сверкающие мечи были наколоты младенцы. Повсюду вокруг него разверзлись дыры жерл, извергавших омерзительно воняющий серой огонь. С ветки перед самым его лицом свесилась змея, с ее жала падали на него капли яда. На него обрушился ливень пауков и жаб.

— Освободи нас — или никогда не прекратятся твои муки! — кричали голоса.

— Если вы будете упорствовать, — заявил он, — Сиддхартха рассердится, и вы потеряете единственный шанс обрести свободу, который у вас еще остался.

И все замерло вокруг него, и, прогнав все мысли, он задремал.

Он еще дважды ел, потом еще раз спал; наконец, вернулся Тарака, принявший форму хищной птицы с огромными острыми когтями, и начал докладывать.

— Мои сородичи могут проникнуть туда через вентиляционные отверстия, — сказал он, — но людям это не под силу. Кроме того, внутри горы проделано много шахт для лифтов. Если воспользоваться большими из них, множество народу может быть без труда доставлено наверх. Конечно, они охраняются. Но если перебить стражу и отключить сигнализацию, все это вполне выполнимо. Ну и кроме того, иногда в разных местах раскрывается сам купол свода, чтобы пропустить внутрь или наружу летательное судно.

— Очень хорошо, — сказал Сиддхартха. — У меня под рукой — в нескольких неделях пути отсюда — мое королевство. Уже много лет вместо меня правит там регент, но если я вернусь, то смогу собрать армию. По земле сейчас шествует новая религия. Люди уже не так богобоязненны, как когда-то.

— Ты хочешь разграбить Небеса?

— Да, я хочу предоставить их сокровища миру.

— Мне это нравится. Победить будет не легко, но с армией людей и с воинством моих сородичей способны мы будем на это. Освободи теперь мой народ, чтобы мы могли начать действовать.

— Похоже, что мне придется довериться тебе, — сказал Сиддхартха. — Ладно, давай начнем.

И он пересек дно Адова Колодца и вошел в первый уходящий глубоко вниз туннель.

В тот день шестидесяти пяти из них даровал он свободу, и наполнили они пещеры переливами цвета, движением, светом. Воздух звенел от громких криков радости, гудел от их полетов, когда они носились по Адову Колодезю, постоянно меняя форму и ликуя от ощущения свободы.

Вдруг один из них безо всякого предупреждения принял форму пернатого змея и ринулся на него, выставив вперед острые, как сабли, когти.

На миг он сконцентрировал на нем все свое внимание.

Змей издал короткий, тут же оборвавшийся вопль и рухнул в сторону, одевшись дождем бело-голубых искр.

Затем все поблекло, не осталось никаких следов происшедшего.

По пещерам разлилась тишина, огненные светляки пульсировали, прижавшись к стенам.

Сиддхартха сосредоточился на самом большом из них, Тараке.

— Он что, напал на меня, чтобы испытать мою силу? — спросил он. — Чтобы узнать, могу ли я и в самом деле убивать, как я про то тебе сказал?

Тарака приблизился, завис перед ним.

— Не по моему приказанию напал он на тебя, — заявил он. — Мне кажется, что он наполовину сошел с ума от своего заключения.

Сиддхартха пожал плечами.

— Ну а теперь на время располагай собой, как пожелаешь, — сказал он. — Я отдохну после сегодняшней работы.

И он отправился обратно, на дно колодца, где улегся, завернувшись в одеяло, и заснул.

И пришел сон.

Он бежал.

Перед ним распростерлась его тень, и чем дальше он бежал, тем больше она становилась.

Она росла до тех пор, пока стала уже не тенью, а каким-то гротескным контуром.

Вдруг он понял, что просто-напросто его тень оказалась целиком покрыта тенью его преследователя; покрыта, поглощена, затенена, покорена.

И тут на какой-то миг его охватила чудовищная паника, там, на безликой равнине, по которой он убегал.

Он знал, что теперь это была уже его собственная тень.

Проклятие, которое преследовало его, уже не скрывалось у него за спиной.

Он знал, что сам стал своим собственным проклятием.

И узнав, что ему, наконец, удалось догнать себя, он громко рассмеялся, хотя хотелось ему скорее взвыть.

Когда он проснулся, он куда-то шел.

Он шел по закрученной в спираль тропе, лепившейся к стене Адова Колодезя.

И по ходу дела оставлял он позади полоненные огни.

И снова каждый из них кричал ему, когда он проходил мимо:

— Освободите нас!

И медленно начали подтаивать ледяные грани его рассудка.

Освободите.

Множественное число. Не единственное.

Так они не говорили.

И он понял, что идет не один.

И ни одной из пляшущих, мерцающих форм не было рядом с ним.

Те, кто были в заточении, там и оставались. Освобожденные им куда-то делись.

И он карабкался вверх по высокой стене колодца, и факел не освещал ему дорогу, и, однако, он видел ее.

Он видел каждую деталь каменистой тропы, словно выбеленной лунным светом.

И он знал, что глаза его не способны на подобный подвиг.

И к нему обращались во множественном числе.

И тело его двигалось, хотя он ему этого и не велел.

Он попытался остановиться, замереть.

Он по-прежнему шел по тропе, и губы его зашевелились, складывая звуки в слова.

— Ты, как я погляжу, проснулся. Доброе утро.

На вопрос, который тут же возник у него в мозгу, незамедлительно ответил его собственный рот.

— Да; ну и как ты себя чувствуешь, когда обуздали уже тебя самого — и внутри собственного тела? Каково испытать на себе бич демонов?

Сиддхартха сформулировал еще одну мысль:

— Я не думал, что кто-нибудь из вашего племени способен приобрести контроль надо мной против моей воли — даже во сне.

— Честно признаться, — был ответ, — я тоже. Но с другой стороны, я имел в своем распоряжении объединенные силы многих из нас. Казалось, что стоит попробовать.

— А что с другими? Где они?

— Ушли. Постранствовать по свету, пока я не призову их.

— Ну а те, которые остались обузданными? Если ты подождешь, я мог бы освободить и их.

— Какое мне до них дело? Я-то теперь свободен и снова при теле! На остальное наплевать!

— Значит, как я понимаю, твое обещание помощи ничего не стоит?

— Не совсем, — ответил демон. — Мы вернемся к этому, ну, скажем, через если не белый, то желтый месяц. Мне твоя идея весьма по душе. Чувствую, что война с богами окажется замечательным развлечением. Но сначала я хочу насладиться плотскими радостями. Неужели ты поскупишься на небольшое развлечение для меня — после веков скуки в тюрьме, в которую ты же меня и засадил?

— Поскуплюсь я на такое использование моей личности.

— Как бы там ни было, придется тебе на время с этим примириться. К тому же у тебя будет возможность насладиться тем, чем наслаждаюсь я, так почему бы тебе спокойно не воспользоваться этим?

— Так ты утверждаешь, что намерен-таки воевать против богов?

— Да, в самом деле. Жалко, я сам не додумался до этого в стародавние времена. Быть может, мы бы тогда избежали обуздания. Может быть, в этом мире не было бы больше богов и людей. Мы же никогда не склонялись к согласованным действиям. Независимость духа для нас естественный спутник личной независимости. Каждый сражался сам за себя в общем столкновении с человечеством. Я вождь — да, это так, но лишь потому, что я старше, сильнее и мудрее остальных. Они приходят ко мне за советом, они служат мне, когда я им прикажу. Но я никогда не отдавал им приказов в битве. Ну а теперь — позже — буду. Новшество очень хорошо поможет против заунывной монотонности.

— Советую тебе не ждать, ибо никакого «позже» не будет, Тарака.

— Почему же?

— Когда я шел к Адову Колодезю, гнев богов носился в воздухе, клубился у меня за спиной. Теперь в мире затерялось шестьдесят шесть демонов. Очень скоро почувствуют боги ваше присутствие. Они сразу поймут, кто это сделал, и предпримут против нас определенные шаги. Элемент неожиданности будет потерян.

— Бились мы с богами в былые дни…

— Но это уже не былые дни, Тарака. Боги теперь сильнее, намного сильнее. Долго был ты обуздан, и все эти века возрастала их мощь. Даже если ты впервые в истории поведешь в битву настоящую армию ракшасов, а я поддержу тебя могучей армией людей, даже и тогда не будет никакой уверенности в том, кто победит. И если ты сейчас промедлишь, то упустишь свои шансы.

— Мне не нравится, когда ты говоришь со мной об этом, Сиддхартха, ибо ты беспокоишь меня.

— К этому я и стремлюсь. Пусть ты и могуч, но когда ты встретишь Красного, он выпьет из тебя глазами всю твою жизнь. И он придет сюда, к Ратнагари, ибо он преследует меня. Появившиеся на свободе демоны — указка, подсказывающая ему, куда идти. И он может привести с собой и других. Тогда может статься, что даже все вы не окажетесь для них достойным соперником.

Демон не отвечал. Они уже вылезли из колодца, и Тарака, отмерив последние две сотни шагов, добрался наконец до огромной двери, которая теперь была распахнута настежь. Он выбрался на наружную площадку, поглядел с нее вниз.

— Ты сомневаешься в могуществе ракшасов, Бич? — спросил он. — Смотри же!

И он шагнул с площадки.

Они не упали.

Они поплыли, как те листья, что он бросил вниз — давно ли?

Вниз.

Они приземлились прямо на тропинку, преодолев по воздуху полпути вниз, с горы, называемой Чанна.

— Я не только укротил твою нервную систему, — объявил Тарака, — но и пропитал все твое тело, окутал его энергией самого своего бытия. Так что присылай ко мне этого Красного, который выпивает жизнь глазами. Я с удовольствием встречусь с ним.

— Хоть ты и можешь разгуливать по воздуху, — ответил Сиддхартха, — говоришь ты вещи весьма опрометчивые.

— Недалеко отсюда, в Паламайдзу, находится двор Князя Видегхи, — сказал Тарака, — я присмотрелся к нему на обратном пути с Небес. Как я понял, он обожает игру. Стало быть, туда и держим путь-дорогу.

— А если поиграть явится и Бог Смерти?

— И пусть! — вскричал Тарака. — Ты перестал забавлять меня, Бич. Спокойной ночи. Спи дальше!

И на него опустилась легкая, как вуаль, темнота и гнетущая, словно свинцовая, тишина; первая из них сгущалась, вторая рассеивалась.

От следующих дней остались лишь яркие фрагменты.

До него доходили обрывки разговоров или песен, красочные виды галерей, комнат, садов. А однажды он заглянул в подземный застенок, где на дыбе корчились люди, и услышал собственный смех.

А между этими видениями его посещали сны, подчас смыкающиеся с явью. Их освещало пламя, их омывали слезы и кровь. В полутемном бескрайнем соборе он бросал кости, и были это светила и планеты. Метеоры высекали пламя у него над головой, кометы вычерчивали пылающие дуги на черном стекле свода. К нему сквозь страх пробилась вдруг вспышка радости, и он знал, что хотя эта радость в основном принадлежала не ему, была в ней и его частичка. Ну а страх, тот весь был его.

Когда Тарака выпивал слишком много вина или валялся, запыхавшись, на своем широком и низком ложе в гареме, его хватка, тиски, которыми он сжимал украденное тело, слабела. Но слаб еще был и Сиддхартха, разум его не оправился от ушиба, контузии, а тело было либо пьяным, либо обессиленным; и он знал, что не пришло еще время оспорить владычество повелителя демонов.

Иногда видел он все вокруг не глазами того тела, которое было когда-то его собственностью, а зрением демона, направленным сразу во все стороны; сдирал он тогда своим взглядом со всех, с кем встречался, и кожу, и кости, прозревая под ними огонь истинной их сущности, то расцвеченный переливами и тенями их страстей, то мерцающий от жадности, похоти или зависти, то стремительно мечущийся между жаждой и жадностью, то тлеющий подспудной ненавистью, то угасающий со страхом и болью. Адом ему стало это многоцветие; лишь иногда смягчался он как-то либо холодным голубым сиянием интеллекта ученого, либо белым светом умирающего монаха, либо розовым ореолом хоронящейся от его взгляда знатной дамы, либо, наконец, пляшущими простенькими цветами играющих детишек.

Он прохаживался по залам с высокими потолками и по широким галереям королевского дворца в Паламайдзу, его законного выигрыша. Князь Видегха был брошен в цепях в свой собственный застенок. И никто из его подданных по всему королевству не подозревал, что на трон его воссел ныне демон. Все, казалось, шло своим чередом. Сиддхартхе привиделось, как он проезжает на спине у слона по улицам города. Всем женщинам в городе велено было стоять у дверей своих жилищ, и он выбирал среди них тех, которые приходились ему по душе, и забирал их в свой гарем.

Содрогнувшись от неожиданности, поймал себя Сиддхартха на том, что участвует в этих смотринах, подчас оспаривая, подчас обсуждая с Таракой достоинства и недостатки той или иной матроны, девушки или дамы. Добралось и до него вожделение Тараки и стало его собственным. С осознанием этого факта вступил он на новую ступень пробуждения, и теперь не всегда рука именно демона подносила к губам его рог с вином или поигрывала кнутом в застенках. Все дольше и дольше оставался он в сознании и с некоторым ужасом начинал понимать, что внутри него самого, как и внутри каждого человека, сокрыт демон, способный отозваться на зов своих собратьев.

И вот однажды восстал он наконец против силы, управлявшей его телом и подчинившей его разум. Он уже вполне оправился и делил с Таракой все его труды и дни, постоянно был с ним — и как безмолвный наблюдатель, и как активный участник.

Они стояли на балконе, выходящем в сад, и смотрели, как набирает силу день. Тарака захотел — и тут же все цветы в саду изменили свой цвет, теперь в саду царил черный цвет — ни пятнышка красного, синего или желтого. Напоминающие ящериц твари закопошились, зашевелились в прудах и на деревьях, зашуршали и заквакали в черноте теней. Густые, приторные запахи благовоний насытили воздух, по земле, как змеи, извивались струйки черного дымка.

На жизнь его покушались уже трижды. Последним попытку предпринял капитан дворцовой гвардии. Но его меч превратился прямо у него в руке в рептилию, и та впилась ему в лицо, вырвала ему глаза, напоила его жилы ядом, от которого весь он почернел и распух; умер он в страшных мучениях, умоляя о глотке воды.

Сиддхартха глядел на деяния демона и вдруг ударил.

Медленно возвращалась к нему та сила, которой в последний раз пользовался он в Адовом Колодезе. Странным образом оторванная от мозга его тела, объяснение чему дал ему когда-то Яма, сила эта медленно вращалась как цевочное колесо в самом центре пространства, которым он был.

Теперь оно раскрутилось и вращалось стремительнее, он напрягся и швырнул его против силы другого.

Крик вырвался у Тараки, и ответный удар чистой энергии, словно копье, обрушился на Сиддхартху.

Частично ему удалось подстроиться под удар, даже присвоить, вобрать в себя часть его энергии. Но главный стержень удара все же задел его существо, и все внутри него обратилось в боль и хаос.

Ни на миг, однако, не отвлекаясь, он ударил снова, как копьеносец погружает свое копье в чернеющее жерло норы страшного зверя.

Опять услышал он, как с губ его срывается крик.

Тогда воздвиг демон против его силы черные стены.

Но рушились они одна за другой под его напором.

И, сражаясь, они разговаривали.

— Человек о многих телах, — говорил Тарака, — почему скаредничаешь ты, почему тебе жалко, чтобы провел я в этом теле всего несколько дней? Ты же сам не родился в нем, ты тоже всего лишь позаимствовал его на время. Почему же тогда осквернением считаешь ты мое прикосновение? Рано или поздно сменишь ты это тело, обретешь другое, мною не тронутое. Так почто смотришь ты на мое присутствие как на недуг или скверну? Не потому ли, что есть в тебе нечто, подобное мне? Не потому ли, что ведомо тебе и наслаждение, которое обретаешь, смакуя на манер ракшасов причиняемую тобой боль, налагая по собственному выбору свою волю на все, что только ни подскажут твои причуды? Не из-за этого ли? Ведь познал и ты — и теперь желаешь — все это, но сгибаешься ты к тому же под бременем отягчающего род людской проклятия, называемого виной. Если так, я смеюсь над твоей слабостью, Бич. И опять покорю я тебя.

— Таков уж я, демон, и ничего тут не попишешь, — сказал Сэм, вкладывая всю имеющуюся энергию в очередной свой удар. — Просто я взыскую подчас чего-то помимо радостей чрева и фаллоса. Я не святой, как думают обо мне буддисты, и я не легендарный герой. Я человек, который познал немало страха и который чувствует подчас свою вину. Но в первую очередь, однако, я — человек, твердо намеревающийся кое-что совершить, ну а ты стоишь у меня на дороге. И унаследуешь ты посему бремя моего проклятия; выиграю я или проиграю, ныне, Тарака, твоя судьба уже изменилась. Вот проклятие Будды: никогда больше не станешь ты таким, как был когда-то.

И простояли они весь день на балконе в пропитанных потом одеждах. Как статуя, стояли они до тех пор, пока не спустилось солнце с неба и не разделила напополам золотая дорожка темный котел ночи. Луна всплыла над садовой оградой. Потом вторая.

— Каково проклятие Будды? — раз за разом вопрошал Тарака.

Но Сиддхартха не отвечал.

Рухнула под его напором и последняя стена, и фехтовали они теперь потоками энергии, словно ливнями ослепительных стрел.

Из отдаленного Храма доносилась бесконечно повторяющаяся фраза барабана, в саду изредка всквакивала какая-то тварь, кричала птица, иногда опускался на них рой мошкары, кормился и уносился прочь.

И тогда, как звездный ливень, пришли они, оседлав ночной ветер… Освобожденные из Адова Колодезя, остальные демоны, затерявшиеся в мире.

Они явились в ответ на призыв Тараки, явились поддержать своими силами его мощь.

И обернулся он водоворотом, воронкой, приливной волной, смерчем молний.

Сиддхартха почувствовал, как его сметает титаническая лавина, раздавливает, плющит, хоронит.

Последнее, что он осознал, был вырывающийся у него из груди смех.

Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем начал он приходить в себя. На сей раз происходило это медленно, и очнулся он во дворце, где ему прислуживали демоны.

Когда спали последние путы анестезирующей умственной усталости, странным и причудливым предстало все вокруг него.

Длились гротесковые пирушки. Вечеринки обычно проходили в застенках, где демоны одушевляли, оживляли тела и вселялись в них, чтобы преследовать свои жертвы. Повсюду творились темные чудеса, прямо из мраморных плит тронного зала, например, выросла роща кривых, искореженных деревьев, роща, в которой люди спали не просыпаясь, вскрикивая, когда один кошмар сменялся другим. Но поселилась во дворце и иная странность.

Случилось что-то с Таракой.

— Каково проклятие Будды? — вновь вопросил он, как только почувствовал присутствие Сиддхартхи.

Но не ответил ему на это Сиддхартха. Тот продолжал:

— Чувствую, что уже скоро верну я тебе твое тело. Я устал от всего этого, от этого дворца. Да, я устал, и, думаю, недалек уже, быть может, тот день, когда мы пойдем войной на Небеса. Что ты скажешь на это, Бич? Я, как и обещал, сдержу свое слово.

Сиддхартха не ответил ему.

— С каждым днем иссякает, сходит на нет мое удовольствие! Не знаешь ли ты почему, Сиддхартха? Не можешь ли ты сказать, почему приходит ко мне странное чувство, и иссушает оно мою радость от самых сильных ощущений, притупляет наслаждения, ослабляет меня, повергает в уныние, когда должен я ликовать, когда должен переполняться радостью? Не это ли — проклятие Будды?

— Да, — сказал Сиддхартха.

— Тогда сними с меня, Бич, свое проклятие, и я уйду в тот же день и верну тебе эту плотскую личину. Затосковал я по холодным, чистым ветрам поднебесья! Освободи же меня прямо сейчас!

— Слишком поздно, о владыка ракшасов. Ты сам навлек все это на себя.

— Что это? Чем обуздал ты меня на этот раз?

— Не припоминаешь ли ты, как, когда боролись мы на балконе, насмехался ты надо мною? Ты сказал, что я тоже нахожу удовольствие в том, как сеешь ты боль и муки. Ты был прав, ибо каждый человек несет в себе и темное, и светлое. Во многих отношениях разделен человек на части, слит из крайностей; он не то чистое, ясное пламя, каким был ты когда-то. Интеллект его часто воюет с эмоциями, воля — с желаниями… идеалы его не в ладах с окружающей действительностью; если он следует им, то в полной мере суждено познать ему утрату старых грез, а если не следует — причинит ему муки отказ от мечты — новой и благородной. Что бы он ни делал, все для него и находка, и утрата; и прибыль, и убыль. Всегда оплакивает он ушедшее и боится того, что таит в себе новое. Рассудок противится традиции. Эмоции противятся ограничениям, которые накладывают на него его собратья. И всегда из возникающего в нем трения рождается хищное пламя, которое высмеивал ты под именем проклятия рода людского, — вина!

— Так знай же, что когда пребывали мы с тобою в одном и том же теле и шел я невольно твоим путем, — а иногда и вольно, — не был путь этот дорогой с односторонним движением. Как ты склонил мою волю к своим деяниям, так, в свою очередь, и твою волю исказило, изменило мое отвращение к некоторым твоим поступкам. Ты выучился тому, что называется виной, и отныне всегда она будет отбрасывать тень на твои услады. Вот почему надломилось твое наслаждение. Вот почему стремишься ты прочь. Но не принесет это тебе добра. Она последует за тобой через весь мир. Она вознесется с тобой в царство чистых, холодных ветров. Она будет преследовать тебя повсюду. Вот оно, проклятие Будды.

Тарака закрыл лицо руками.

— Так вот что такое — рыдать, — вымолвил, наконец, он.

Сиддхартха не ответил.

— Будь ты проклят, Сиддхартха, — сказал Тарака. — Ты сковал меня снова, и тюрьма моя теперь еще ужаснее Адова Колодезя.

— Ты сам сковал себя. Ты нарушил наше соглашение. Не я.

— Человеку на роду написано страдать от расторжения договоров с демонами, — промолвил Тарака, — но никогда еще ракшас не пострадал от этого.

Сиддхартха не ответил.

И вот, как столь часто бывало и в прошлом, ее белоснежную шерсть погладил ветерок.

Она прогуливалась там, где колыхались лимонно-желтые травы, она кралась по тропинке, вившейся среди темных деревьев, усыпанных тропическими цветами; справа от нее высились яшмовые утесы, то тут, то там выходили на поверхность жилы молочно-белой породы, пронизанной оранжевыми капиллярами.

И вот, как столь часто бывало ранее, бесшумно ступали по тропинке подушечки ее огромных кошачьих лап, ветер поглаживал белую, как мрамор, шерсть, тысячами оттенков колыхались вокруг нее ароматы джунглей — там, в сумеречном месте, которое существовало лишь наполовину.

Она шла одна по извилистой тропе через джунгли, которые были отчасти иллюзией. Белые тигры — одинокие охотники. Если и прогуливались в округе другие, ни один из них не искал общества себе подобных.

И вот, как столь часто бывало ранее, глядела она на гладкую серую скорлупу небосвода и на звезды, сверкавшие на ней, словно крохотные осколки льда. Полумесяцы ее глаз расширились, она остановилась и, глядя вверх, уселась.

За какой же добычей рыщет она?

Сдавленный, утробный звук вырвался у нее из пасти и прервался, будто она подавилась кашлем. Неожиданно вспрыгнув на высокую скалу, уселась она там, вылизывая шерсть у себя на плечах. Показалась луна, и она уставилась на нее — фигура, словно слепленная из нетающего снега, — из-под бровей сверкали топазы глаз.

И вот, как и раньше, не могла она до конца разобраться, настоящие ли джунгли Канибуррхи ее окружают. Она чувствовала, что находится все еще под сенью настоящего леса, но не могла доподлинно убедиться в этом.

За какой же добычей рыщет она?

Стояло раннее утро. Около пруда с пурпурными лотосами, в Саду Наслаждений, у подножия статуи играющей на вине синей богини обнаружили Брахму.

Девушка, которая на него наткнулась, поначалу решила, что он отдыхает, ибо глаза его были открыты. Но почти сразу заметила она, что он не дышит, а лицо его искажено, но не меняет выражения.

Задрожав, стала ждать она конца света. Ну, естественно, ведь бог же умер. Чуть попозже решила она, однако, что внутренняя сцепленность событий и предметов может поддержать мир еще часок-другой, а в таком случае, подумалось ей, целесообразно привлечь к делам завершающейся юги внимание кого-либо способного с ними совладать.

И она рассказала об этом Первой Наложнице Великого Брахмы; та убедилась во всем воочию и, согласившись, что ее Господин и в самом деле мертв, первым делом обратилась к статуе синей богини, которая немедля заиграла на вине, а потом послала за Вишну и Шивой.

И те тут же явились, захватив с собой Ганешу.

Осмотрев останки, они сошлись во взглядах на них и заперли обеих женщин до вынесения вердикта в их комнатах.

Потом они стали держать совет.

— Нам спешно нужен новый создатель, — сказал Вишну. — Слово предоставляется для выдвижения кандидатур.

— Я предлагаю Ганешу, — сказал Шива.

— Беру самоотвод, — сказал Ганеша.

— Почему?

— Я не люблю быть на авансцене. Предпочитаю оставаться за кулисами.

— Ну а какие у нас еще альтернативы? И поживее…

— Быть может, — спросил Вишну, — разумнее сначала выяснить причины случившегося?

— Нет, — отрезал Ганеша. — Первым делом — выбор преемника. Даже вскрытие подождет. Небеса никогда не должны оставаться без Брахмы.

— Может быть, кто-нибудь из локапал?

— Возможно.

— Яма?

— Нет. Он слишком серьезен, слишком добросовестен. Специалист, а не администратор. К тому же сдается мне, что он эмоционально неустойчив.

— Кубера?

— Слишком ушл. Куберы я опасаюсь.

— Индра?

— Слишком своеволен и упрям.

— Тогда Агни?

— Может быть. А может и нет.

— Ну а Кришна?

— Слишком легкомысленен, ему не хватает рассудительности.

— Кого же предлагаешь ты?

— Какова важнейшая из стоящих сейчас перед нами проблем?

— На мой взгляд, никаких важных проблем перед нами сейчас не стоит, — заметил Вишну.

— Коли нет важных, самое разумное — заняться важнейшей, — изрек Ганеша. — Ну а важнейшая из наших проблем — это, как мне кажется, акселеризм. Сэм, появившись вновь, сильно замутил воду.

— Да, — поддержал Шива.

— Акселеризм? Зачем пинать дохлого пса?

— Э, он отнюдь не такой дохлый, как тебе кажется, и вполне способен кусаться. По крайней мере, среди людей. К тому же борьба с ним поможет отвлечь внимание от проблем преемственности внутри Тримурти и восстановит хотя бы поверхностную сплоченность здесь, в Граде. Если, конечно, вы не намерены развернуть кампанию против Ниррити и его зомби.

— Только не это…

— Не сейчас.

— Мм… да, тогда акселеризм на настоящий момент — важнейшая наша проблема.

— Ну хорошо. Акселеризм — наша важнейшая проблема.

— И кто ненавидит его больше всех?

— Ты сам?

— Абсурд. Кроме меня.

— Скажи же, Ганеша.

— Кали.

— А как же Яма?

— А что Яма? Оставьте Яму на меня.

— С удовольствием.

— Я тоже.

— Очень хорошо. Прочешите тогда весь мир — в громовой колеснице и на спине Гаруды. Отыщите Яму и Кали. Верните их на Небеса. Я подожду вашего возвращения и обдумаю последствия смерти Брахмы.

— Быть посему.

— Идет.