К беседе я подготовиться успела. Хотя я не любительница новейших технологий — всех этих вмонтированных в ладонь сканеров, устройств, подающих изображение прямо на сетчатку глаза, и тому подобного, — в День красных писем я использую их на всю катушку.

Пока мы идем по широкому переходу в административный корпус, я изучаю все, что есть в школьной базе данных на этих троих. Впрочем, информации прискорбно мало.

Результаты психологических тестов за все время обучения, начиная с первого класса. Адаптированные к возрасту тесты на ай-кью. Адреса. Род занятий и размер дохода родителей. Факультативы, оценки. Болезни (если указаны). Взыскания, благодарности, награды.

Я уже многое знаю о Джей-Джее. Душа компании, центровой футбольной команды, мог быть избран президентом класса, если бы сам не отказался. Красавец. В классе у него есть настоящая фанатка, которая упорно преследует его повсюду. Эту девушку зовут Лизбет Чолин. Я дважды налагала на нее дисциплинарные взыскания и в конце концов отправила на обследование в школьную психологическую службу.

Пора переходить к Эстебану. Его уровень выше среднего, но только по тем предметам, которые ему интересны. Результаты тестов на ай-кью неизменно высокие в течение нескольких лет. Несмотря на это, его потенциал остался нереализованным — главным образом потому, что он сам не чувствует такой потребности. Как я уже говорила, усидчивостью он не отличается.

Пожалуй, только Карла остается для меня загадкой. Коэффициент интеллекта у нее выше, чем у любого из этих двоих, но оценки низкие. Никаких наказаний, никаких благодарностей или наград за успеваемость. Только сведения о спортивных достижениях: все три последних года она побеждала на первенстве штата по кроссу. Потенциальный кандидат на университетские стипендии, если бы чуть подтянула успеваемость, чего Карла так и не сделала. О родителях — ничего. Проживает в квартале для среднего класса в самом центре города.

Наш путь занимает три минуты. За это время мне вряд ли удастся в ней разобраться, хотя я стараюсь.

Наконец я завожу ребят в свой просторный, но уютный кабинет. Большой стол, мягкие стулья, живые растения. Из окна открывается вид на беговую дорожку школьного стадиона, но сейчас, наверное, это не самое вдохновляющее зрелище, по крайней мере для Карлы.

Слова, которые произношу в таких случаях, я давно выучила наизусть и тем не менее стараюсь, чтобы они не слишком смахивали на домашнюю заготовку.

— Итак, ваши папки оказались пустыми, — не спрашиваю, а констатирую я.

К моему изумлению, у Карлы начинает дрожать нижняя губа. Я думала, что уж она-то сможет держать себя в руках, но глаза девушки наполняются слезами. У Эстебана краснеет нос, и парень низко опускает голову. Из-за Карлы ему еще труднее контролировать себя.

Джей-Джей, скрестив на груди руки, подпирает стену. Его красивое лицо — застывшая маска. Я ловлю себя на мысли, что уже замечала у него это странное выражение. Не совсем отсутствующее — даже почти приятное, но полностью отстраненное. Одной ногой он упирается в стену, на которой наверняка останется черный след, но я не делаю ему замечания. Пусть упирается, если ему так легче.

— Я тоже ничего не получила на свой День красных писем, — говорю я.

Они изумленно на меня таращатся. Взрослым не положено обсуждать с тинейджерами свои письма. Как, собственно, и их отсутствие. Но сейчас иначе нельзя.

За многие годы я убедилась: минута, когда до ребят доходит, что можно прожить и без всякого письма, — ключевой момент всей беседы.

— А вы знаете почему? — звенящим голоском спрашивает Карла.

Я отрицательно качаю головой.

— Поверьте, я долго пыталась это понять. Я прокрутила в голове все сценарии, которые смогла придумать, вплоть до того, что, возможно, умру раньше, чем придет мой срок писать это письмо…

— Но сейчас-то вам уже больше пятидесяти, верно? — несколько раздраженно перебивает Джей-Джей. — И на этот раз вы, конечно, написали себе письмо!

— Право написать письмо появится у меня только через две недели. И я действительно собираюсь этим правом воспользоваться.

Щеки Джей-Джея покрываются румянцем, и я впервые замечаю, насколько же он на самом деле раним! Парень страшно подавлен — возможно, даже сильнее, чем Карла и Эстебан. Как и я в свое время, он верил, что получит вполне заслуженное им послание — сообщение об ожидающей его интересной, богатой и успешной жизни.

— Следовательно, вы еще можете умереть до того, как напишете это письмо, — заключает Джей-Джей, и на этот раз я уверена, что он рассчитывал причинить мне боль.

Ну что ж, у него получилось. Но я не подаю вида.

— Все может случиться, — спокойно говорю я. — Только прошу учесть, что я вот уже тридцать два года живу безо всякого письма. Тридцать два года без малейшего намека на то, что может таиться в моем будущем! Так жили все люди до того, как стали практиковаться путешествия во времени. До Дней красных писем.

Вот теперь я завладела их вниманием.

— На самом деле, нам с вами очень повезло, — говорю я, и поскольку мы установили, что находимся в одинаковом положении, мои слова не кажутся им снисходительными. Я произношу их уже без малого двадцать лет, и многие бывшие выпускники говорили мне потом, что эти слова — самая важная часть беседы.

Во взгляде Карлы — печаль и надежда. Эстебан по-прежнему сидит, не поднимая головы. Глаза Джей-Джея сузились. Я буквально кожей ощущаю его злость: можно подумать, это я виновата, что он не получил письма.

— Повезло?.. — переспрашивает он тем же тоном, каким напоминал, что я еще могу умереть.

— Да, повезло, — повторяю я как можно тверже. — Мы не скованы своим будущим.

Наконец Эстебан поднимает голову и хмуро глядит на меня.

— Там, в спортзале, — поясняю я, — воспитатели беседуют сейчас с ребятами, получившими письма с предостережениями двух разных типов. Одни содержат точные указания не совершать таких-то действий такого-то числа — в противном случае, ты рискуешь испортить себе всю жизнь.

— Люди в самом деле получают такое? — затаив дыхание, спрашивает Эстебан.

— Каждый год.

— А что в других письмах? — У Карлы дрожит голос. Она говорит так тихо, что мне приходится напрягать слух.

— В других письмах сказано примерно следующее: «Ты можешь прожить эти годы лучше, чем я», но при этом ни одно письмо не объясняет — просто не может объяснить, — что именно пошло не так. Дело в том, что каждый имеет право предупредить себя прошлого только о каком-то одном критическом событии. Но в жизни случается и так, что один промах влечет за собой целый вал ошибок, однако писать об этом подробно запрещают правила. Вот почему взрослым подчас остается уповать только на то, что их прошлые «я» — другими словами, вы, ребята, — не только избегут чего-то одного, но и впоследствии (порой, в течение многих лет) будут совершать только правильные поступки.

Теперь хмурится и Джей-Джей:

— Что вы хотите этим сказать?

— Вот представь, — говорю я, — что сегодня ты все же получил письмо. Письмо, в котором говорится, что ни одна твоя мечта не осуществится. Письмо, в котором просто сказано, что тебе придется принимать все как есть, потому что изменить ничего нельзя.

— Я бы этому не поверил.

С этим я согласна. Он не поверит. Во всяком случае, не сразу. Но с этой самой минуты маленький червячок сомнения примется точить его постоянно, влияя на любое его последующее действие, мысль или слово.

— В самом деле? — говорю я вслух. — Разве ты из тех, кто готов лгать самому себе, чтобы уничтожить себя нынешнего? Готов ли ты своими руками убить последнюю надежду?

Джей-Джей еще гуще краснеет. Естественно, он не из таких. Конечно, этот парень обманывает себя — мы все обманываем, — но при этом он внушает себе, какой он замечательный и как мало у него недостатков. Когда Лизбет начала за ним бегать, я вызвала Джей-Джея к себе в кабинет и посоветовала не обращать на нее внимания.

«Иначе ты введешь девушку в заблуждение, — сказала я тогда. — Она может подумать, что ты…»

«Ничего подобного, — перебил меня Джей-Джей. — Она прекрасно понимает, что нисколько меня не интересует».

На самом деле это он знал, что она его не интересует. А бедняжка Лизбет об этом даже не догадывалась.

В окно мне хорошо видно, как она слоняется по переходу, ожидая своего Джей-Джея, — наверняка хочет узнать, что сказано в его письме. В одной руке она держит свой красный конверт, другую засунула в карман мешковатой юбки. Лизбет выглядит привлекательнее, чем обычно, как будто специально принарядилась для этого дня, а возможно, и для неизбежной вечеринки.

Каждый год на День красных писем обязательно находится какой-нибудь кретин, который устраивает вечеринку, хотя мы настоятельно советуем этого не делать. И каждый год туда отправляются выпускники, получившие хорошие письма. Другие же либо отказываются, либо заскакивают на короткое время и вдохновенно врут о том, что написали им их будущие «я».

Лизбет, видимо, хочет спросить, пойдет ли Джей-Джей на вечеринку.

Интересно, что он ей ответит.

— Может быть, не стоит писать письмо, раз правда приносит так много вреда? — спрашивает Эстебан.

Ну вот и начинаются сомнения, предчувствия дурного.

— Бывает и так, — говорю я, — что ваши успехи превосходят все ваши самые смелые ожидания. Но обязательно ли вам знать об этом заранее? Ведь тогда любое ваше действие будет вас сковывать: вы начнете колебаться и раздумывать, а не испорчу ли я этим свое замечательное будущее?

Они снова внимательно на меня смотрят.

— Не сомневайтесь, — киваю я. — Я обдумала все варианты и не нашла ни одного хорошего.

Дверь кабинета, скрипнув, приоткрывается, и я мысленно чертыхаюсь. Мне нужно, чтобы ребята сосредоточились на моих словах, и любой, кто столь бесцеремонно вваливается в кабинет, может их отвлечь.

Я оборачиваюсь.

Это Лизбет. Она, похоже, нервничает. Впрочем, она всегда нервничает в присутствии Джей-Джея. Прерывающимся голосом она произносит:

— Мне нужно… поговорить с тобой, Джей-Джей.

— Не сейчас, — отвечает тот. — Позже.

— Нет, сейчас, — настаивает Лизбет. Я никогда не слышала, чтобы она разговаривала таким тоном — решительным и робким одновременно.

— Лизбет, — устало говорит Джей-Джей, и по его голосу мне становится окончательно ясно, насколько он измучен. Парень сыт по горло и сегодняшним мероприятием, и этой девушкой, и этой школой. К сожалению, он не такой человек, чтобы легко справиться с тем, что кажется ему катастрофой. — Лизбет, я занят.

— Ты не собираешься на мне жениться, — ни с того ни сего выпаливает Лизбет.

— Конечно же, нет! — в ярости рычит он.

И тут догадка молнией вспыхивает в моем мозгу. Я знаю, почему никто из нас четверых не получил письма. Я знаю, почему не получила письма я, хотя до пятидесятилетия мне осталось каких-то несчастных две недели, и я уже твердо решила написать себе прошлой хотя бы несколько строк.

Лизбет крепко сжимает красный конверт, в другой ее руке внезапно появляется маленький пластиковый пистолет. Оружие, которое нельзя иметь никому — ни учащимся, ни взрослым.

Никому.

— Ложись! — кричу я, а сама бросаюсь к Лизбет.

Но она уже стреляет, только не в меня, а в Джей-Джея, который не успел упасть.

К счастью, Эстебан уже лежит на полу, а Карла… Карла, стоявшая на полшага позади меня, прыгает вперед почти одновременно со мной.

Вместе мы сбиваем Лизбет с ног, и я вырываю у нее оружие. Потом мы с Карлой держим ее, а к нам отовсюду бегут люди: взрослые и ученики, все еще сжимающие в руках свои красные письма.

Вскоре в кабинете собирается целая толпа. Наручников у нас нет, но кто-то приносит веревку. Кто-то связывается с экстренными службами через вживленный под кожу специальный чип. Такой есть и у меня; я должна была бы им воспользоваться и, вероятно, воспользовалась в какой-то другой реальности, в другой жизни — в той, где я так и не написала свое письмо. Наверное, тогда я отправила тревожный сигнал, а потом попыталась что-то сказать, как-то успокоить Лизбет, но она начала стрелять и убила всех четверых.

Сейчас же пострадал только Джей-Джей. Он неподвижно лежит на полу, под ним медленно растекается лужа крови. Тренер по футболу пытается остановить кровотечение, и кто-то, кого я никак не могу узнать, ему помогает. Я им не нужна — они и так делают все, что полагается, — и мне остается только ждать «скорую» вместе с остальными.

Прибегает школьный охранник, он надевает на Лизбет наручники и кладет пистолет на стол. Мы все смотрим на оружие, и учительница английского Энни Сэндерсон выговаривает охраннику:

— Вы должны были тщательно проверять каждого, а сегодня — особенно! Ведь вас для этого и нанимали.

Директор устало ее одергивает, и Энни замолкает. Мы все знаем, что Дни красных писем нередко приводят к трагическим последствиям. Их поэтому и проводят в школе, чтобы не допустить распада семей и расстрела лучших друзей и работодателей. Школы, говорят нам, в состоянии поддерживать порядок и не допускать насилия. И хотя это не так, тем, кто попытается использовать подобные случаи как повод для отмены Дней красных писем, все равно не удастся ничего изменить, потому что остальные — люди, получившие хорошие письма или письма-предостережения и сумевшие избежать ошибок, а также многочисленные эксперты, политики, родители — все равно будут твердить, что от этих Дней пользы больше, чем вреда.

За исключением, естественно, родителей Джей-Джея. Они не узнают, когда именно их сын лишился будущего. В тот день, когда познакомился с Лизбет? Или в тот, когда я предупреждала его, что девушка с ума по нему сходит, а он не послушал? Или несколько минут назад, когда не успел упасть на пол?

Я тоже этого не знаю и не узнаю никогда.

И тут я делаю то, чего в других обстоятельствах никогда бы себе не позволила. Я хватаю со стола конверт Лизбет.

Скачущий, неразборчивый почерк.

Выбрось пушку…

Как я и думала, однажды Лизбет уже совершила убийство.

Интересно, спрашиваю я себя, отличается ли это письмо от того, которое девчонка получила в прошлый раз? И если отличается, то чем?..

«И выбрось пушку».

Новая это строка или в прошлый раз она тоже была? Неужели девушка снова проигнорировала собственный совет?

Голова идет кругом.

Сердце сжимается от боли.

Всего несколько минут назад я злилась на Джей-Джея, а теперь он мертв.

Он мертв, а я жива.

И Карла.

И Эстебан.

Я пробираюсь к ним. Карла, похоже, успокаивается; Эстебан все еще бледен. Наверное, это шок, думаю я. Слева на его лице и рубашке засыхают брызги крови.

Я показываю им письмо, хотя и не должна этого делать.

— Вот вероятная причина, по которой мы, все четверо, не получили своих писем, — говорю я. — Но сегодня все произошло не так, как в прошлый раз. Сегодня мы с вами выжили.

Не знаю, понимают ли они меня. Я в этом не уверена.

Кажется, я и сама не очень-то понимаю.

В кабинете появляются врачи и полиция. Они констатируют факт смерти Джей-Джея, уводят Лизбет, остальных начинают допрашивать. Я отдаю полицейскому красный конверт, но не признаюсь, что мы читали письмо.

Думаю, он сам догадался.

В голове снова проносятся недавние событиями я думаю, что это, наверное, мой последний День красных писем в школе имени Барака Обамы, пусть даже мне и удастся благополучно протянуть оставшиеся до моего пятидесятилетия недели.

Ожидая, пока придет мой черед давать показания, вдруг задумываюсь: стану ли я писать послание собственной юности после всего, что случилось? Смогу ли я выразить свою мысль так, чтобы прежняя я прислушалась к себе будущей? Ведь слова так легко неправильно понять.

Или неправильно прочесть.

Наверное, думаю я, в своем письме Лизбет увидела только первую строчку. До слов «И выбрось пушку» она просто не дошла, не добралась даже до «Выкинь из головы…», потому что к этому моменту в этой самой голове уже все перемкнуло.

Но, возможно, в первый раз Лизбет этого и не писала. Или, попав в петлю времени, она пишет эти слова снова и снова, жизнь за жизнью, но не может разорвать трагический круг событий.

Я этого не знаю и никогда не узнаю.

И никто не узнает.

Все это и превращает День красных писем в бессмыслицу. Разве письмо из будущего удерживает нас на стезе добродетели? Или наоборот — отсутствие письма подстегивает нас и дает дополнительные силы?

Напишу ли я письмо, в котором попрошу себя прошлую позаботиться о Лизбет, как только ее встречу? Или лучше сразу посоветовать себе идти в большой спорт, несмотря ни на что? Предотвратит ли это сегодняшний кошмар?

Я не знаю.

И никогда не узнаю.

Возможно, прав был отец Бруссар, когда утверждал, что будущее скрыл от нас Сам Господь. Быть может, Ему было угодно, чтобы мы двигались по времени, не зная, что нас ждет впереди, и учились прислушиваться к голосу своей души, чтобы сделать единственно правильный выбор.

Кто знает?..

А может, письма вообще не имеют никакого значения. Быть может, особое внимание, которое уделяют некоторые этому дню и посланию от своего будущего «я», имеет не больше смысла, чем ежегодное празднование Четвертого июля, потому что на самом деле День красных писем ничем не отличается от остальных дней, и это мы придумали отмечать его особыми церемониями и считать крайне значительным.

Я не знаю.

И никогда не узнаю, проживи я еще хоть две недели, хоть два десятка лет.

Джей-Джей все равно не воскреснет, Лизбет будет жить дальше, а мое будущее — каким бы оно ни было — как и прежде, останется покрытым тайной.

Будущее должно быть тайной.

Тайной оно и останется.