Ковш экскаватора в третий раз тяжело клюнул каменную плиту, отщепив, наконец, грязный осколок. Вниз, кувыркаясь, полетел полутонный кусок скалы, обнажив за собой темную пустоту. Начсмены лениво проводил взглядом скатившуюся глыбу и вдруг замахал руками, стараясь перекричать шум двигателя.

— Стой! Тормози!

Рокот, булькая, стал стихать. Огромный дизель остановился.

— Стой, говорю, — по инерции, казалось, уже в полной тишине произнес он.

Экскаваторщик, любопытствуя, вылез из кабины по пояс.

— Чего там, Дмитрич?

— Да погоди ты!

Дмитрич с осторожностью канатоходца, стараясь не поскользнуться на грязной земле, спустился на пару метров в карьер и заглянул в образовавшуюся каверну.

— Твою дивизию… — тихо прошептал он и полез обратно.

— Да что там, ты можешь сказать?

— Молодец, выходной заработал, — безрадостно буркнул Дмитрич, набирая полицию.

— Гена, признайся, ты позвал меня в свой кабинет, чтобы разыграть, да?

— Нет, Миша, все очень даже серьезно, — академик РАН Геннадий Андреевич печально смотрел на своего коллегу. — Никаких шуток.

— Послушай: может, он сам их туда подложил? Или кто-то из рабочих?

— Рабочие клянутся, что ничего не трогали. Власти с милицией тоже. Да и Харченко не похож на шутника. Когда я с ним виделся, он был удивлен не меньше твоего.

— Удивлен?! Я не просто удивлен! — Михаил Александрович даже позволил себе ненадолго повысить голос. — Я просто отказываюсь это понять. Глубина пять метров — то есть не менее двадцати тысяч лет. Ты говоришь, труп был забальзамирован?

— Похоже, что так. Сохранился прекрасно. И монеты лежали рядом с головой. Каждого номинала по штуке. В ряд, по порядку возрастания. — Гена поднялся и налил себе еще один стакан воды.

Михаил хаотично курсировал по кабинету, не выпуская полученные снимки из рук. Ноги, обутые в стоптанные, словно у пилигрима, сандалии, носили академика по сложно описываемым траекториям. Одаренная седая голова лихорадочно искала объяснение. Неожиданно ученый остановился, и лицо его озарила улыбка.

— Знаешь, это все ерунда. Ты понимаешь, что такой порядок придумали меньше пятисот лет назад? Не могло существовать монет достоинством 1, 5, 10, 50 и 100 не то что пять, а даже тысячу лет назад. Харченко нас дурачит.

Михаил Александрович, которому шел седьмой десяток, ждал, что сейчас его друг и коллега сменит выражение лица, хлопнет старого приятеля по плечу и, наконец, признается. Но вместо этого пасмурное лицо пожилого академика сделалось еще более угрюмым.

— Харченко послал две монеты в Принстон и Париж на элементный и изотопный анализ. Вряд ли он сошел с ума настолько, чтобы так шутить со всем миром. Наши в РАН тоже делают радиоуглеродное исследование, чтобы понять возраст мумии. Все это очень, очень, очень странно, — Геннадий сделал паузу и добавил еще раз. — Очень.

Сквозь приоткрытые веки я увидел голубое утреннее небо. По-прежнему было необычно тепло. Голова гудела от похмелья и удара об лед, а движения давались с большим трудом. Пересиливая боль, я приподнялся и обомлел. Вокруг меня на корточках сидело около тридцати бородатых полуголых мужиков. Точнее сказать, практически голых, поскольку их бедра прикрывали лишь маленькие коричневые шкурки. Заметив, что я очнулся, люди встрепенулись. По кругу прокатились шевеление и легкий ропот, но все остались сидеть на месте.

Я был уверен, что сплю. Хотя все внешние ощущения говорили мне, что происходящее реально, но мозг однозначно утверждал — это сон. Приподнявшись на локтях, я осмотрел окружавших меня людей. На вид — племя туземцев с канала «Дискавери». Диковатые лица с любопытством и нескрываемым страхом рассматривали меня. Все грязные и небритые, у некоторых — бусы с когтями, в руках у большинства — дубины и палки с кремневыми наконечниками. Сидевший прямо передо мой, похоже, был вождем. Рядом с ним лежал топорик, а руки покоились на коленях ладонями вверх. Все выглядело удивительно реально. Приснится же такое…

Я сел, вызвав новую волну ропота у дикарей, и поймал себя на мысли, что в снах обычно не бывает запахов. Но в воздухе отчетливо ощущался аромат сухой травы. — Цага, — вдруг сказал вождь, приподнимая руки с волосатых колен и показывая на лежащую между ним и мной шкуру, на которой были разложены бусы из крупных зубов, нечто, отдаленно напоминающее нож из кремня и какие-то перья, сплетенные с сушеной требухой.

— Цага, — вкрадчиво повторил он, смягчая «г» на украинский манер, практически превращая ее в «х».

Я приподнял руку и понял, что все еще сжимаю в ней зажигалку. Выставив ее вперед и чиркнув колесиком, я вызвал приступ паники как минимум у половины собравшихся. Они отпрянули на несколько метров и остановились, с ужасом глядя, как из моей руки вырывается язычок пламени. Вождь остался сидеть на месте, лишь немного отшатнувшись.

Удивившись магической силе огня, я защелкнул крышку «Зиппо» и спрятал зажигалку обратно в карман.

— Цага, — в третий раз повторил вождь и указал на предметы столь красноречиво, что сомнений не осталось, — это подарок. Я привстал и подошел к шкуре. Видно было, что вождю стоило большого усилия воли остаться сидеть на месте и не удрать.

Нож на удивление хорошо лег в мою руку. Я убрал его в глубокий карман куртки. Затем взял бусы и под пристальные взгляды надел себе на шею. Оставшуюся хреновину даже не стал брать, не рискуя найти ей применение. В благодарность я медленно кивнул.

Вероятно, мои миролюбивые поступки несколько успокоили остальных, и цепь людей вокруг меня восстановилась. Я продолжал разглядывать аборигенов, пытаясь понять, что же со мной произошло. Если все это — не сон, то оставалась невероятная версия, что Седой, пользуясь моим забытьем, вывез меня куда-то на юг и ради шутки оставил с актерами. А может, и с реальными туземцами. Но тогда я нахожусь где-то очень далеко от Родины. Перевезти пьяное тело через границу — задача трудная даже для Седого, поэтому остаются актеры.

Вот уже полчаса я сидел и смотрел на Черное море, погрузившись в размышления. В том, что это не сон, сомнений уже не было. Не ясно почему, но я оказался в прошлом, в котором люди хотя и имели представление о языке и примитивных орудиях, но еще не видели огня. По крайней мере, такими были мои новые друзья. Я оглянулся назад — туземцы сидели на коленях и смотрели на меня с кристально чистым любопытством, словно непуганые сурикаты.

Надо было возвращаться. Путь сюда занял около трех часов — значит, мы прошли километров десять. До моря осталось, наверное, еще час-полтора ходьбы. А обратно идти часа четыре или пять, все-таки в гору. Хорошо бы поторопиться, чтобы успеть до темноты. Я поднялся и пошел в сторону лагеря.

На обратном пути было время подумать. Нужно понять, как жить дальше, и я напрягал свой аналитический мозг для выработки стратегии. Независимо от того, как я сюда попал, надолго ли и смогу ли перенестись обратно, надо было решать насущные вопросы и строить дальнейшие планы.

— Итак, — бормотал я сам себе под нос, — что мне известно: Я нахожусь в Крыму. Вероятно, зимой, так как трава была уже пожухлая. Для удобства я стал считать, что сейчас 28 ноября 2014 года, как и в Москве. Температура днем — градусов пятнадцать, при этом на солнышке совсем тепло. Ночью будет прохладнее, возможно, ниже нуля, но это не страшно. Одежда у меня зимняя, огонь есть, так что эта проблема не являлась неразрешимой. Хорошо, что все-таки Крым, а не Лапландия.

Теперь пища. Судя по всему, племя не страдает от голода. Никого особо тощего возле пещеры я не заметил. Значит, умеют добывать и охотиться. Вряд ли я сходу найду что-то съедобное, чего они не нашли за несколько тысяч лет, так что на эту тему можно не заморачиваться. Поначалу буду жарить то, что принесут в клюве дикари. А в статусе Бога я вправе рассчитывать на приоритетную кормежку. Так что не пропаду.

Что дальше? Общение. Они умеют говорить, голова у туземцев соображает. Значит, их можно обучить как минимум базовым вещам. И это необходимо делать в первую очередь, иначе не получится ничего остального. Меня считают чем-то священным. Вождь выполняет мои просьбы, а племя беспрекословно его слушается. Стало быть, можно выстроить систему делегирования полномочий. Пока сплошные плюсы. Теперь подумаем о минусах.

Даже не считая того, что спать мне придется не в своей постели, и зубную щетку я не захватил, минусов было предостаточно. Если сейчас примерно декабрь месяц, то на растительную пищу рассчитывать особо не стоит. Ни грибов, ни ягод, ни фруктов. Все будет зависеть только от удачной охоты. Рискованно…

Я не знаю, какие дикие животные и другие племена обитают поблизости. Какие с ними отношения? Есть ли враги? Это еще один повод для беспокойства.

Подведем итог. Получается, что основной сценарий — это жевать полгода сплошное мясо, мыться в холодной воде и усовершенствовать быт дикарей. Если между делом не быть съеденным каким-нибудь саблезубым тигром, то, в принципе, терпимо. Почему-то вспомнился почти документальный фильм «Живые» про потерпевших авиакатастрофу в горах и проживших там кучу времени, пережевывая пилотов. Я поежился. Что ни говори, моя ситуация далеко не самая ужасная.

«Живы будем — не помрем», — улыбнулся я себе. План вырисовывался следующий: во-первых, подготовить себе ночлег. Во-вторых, начать обучение языку Тыкто, а, еще лучше, и остальное племя. В-третьих, понять, что можно улучшить из быта, благо кое-какие идеи у меня уже были. И искать, искать, искать, как попасть обратно.

С такими мыслями я подошел к стоянке дикарей.

Проснувшись утром третьего дня, я с досадой убедился, что по-прежнему нахожусь в доисторическом Крыму. Жизнь и сон поменялись местами. Ночью я видел привычные современные картины: суетливую Москву, озабоченных коллег, банковскую столовую с холодными макаронами. Днем же все окружающее меня напротив походило на сновидение. Я закрыл глаза и попытался опять провалиться в грезы, чтобы еще чуть-чуть пожить в современном мире, но уснуть не получалось. Пришлось выползать из своего футляра на свет. Племя встретило мое появление внимательными взглядами. Кивнув всем, я прошлепал к ручью, умылся, затем молча взял из пещеры еще одну шкуру и, перекинув через плечо, пошагал в сторону моря.

На этот раз я старался быть более внимательным и замечать все, что видел вокруг. Такие старания и наблюдения очень скоро дали плоды. Я немного изменил путь и теперь шел не вдоль русла, а в стороне, по полю. Среди желтеющей травы я заметил колос. Зерна из него уже выпали, но растение точно было злаковое. Овес, ячмень, рожь, а может, даже и пшеница — это было не важно. Факт наличия колоска давал шанс на хлеб уже в ближайшей перспективе. Вскоре я нашел еще несколько таких же растений, и в некоторых зерна были на месте.

Я показал колоски Тыкто, выковыряв зернышко. Надо было как-то объяснить ему, что мне нужно добыть их как можно больше.

— Зерно — хэф, много, — повторил я несколько раз.

Надеюсь, он это понял. По крайней мере, двое из отряда остались искать семена, а мы двинулись дальше. Через четыре часа я уже был у «Шаляпинской» скалы. За тысячи лет величественные камни мало изменились.

Я нашел углубление в прибрежной гальке, после чего набрал в шкуру, как в мешок, морской воды и положил ее в яму. Получился небольшой бассейн. Эти действия выполнили основную задачу сегодняшнего похода. Я огляделся и из мальчишеского любопытства решил взобраться на скалу, как несколько лет назад. Со мной полез только Тыкто. Остальные смотрели на море с большой опаской и близко к воде не подходили.

Посмотрев с утеса в плескающуюся подо мной воду, я увидел рыбину средних размеров, граммов на двести.

— Рыба, — указал я на нее Тыкто.

— Ханан, — ответил он и отрицательно покачал головой.

Взгляд Тыкто не следил за рыбой. Судя по всему, «ханан» относилось к морю в целом. Я еще раз указал на снующих внизу рыбешек и повторил:

— Рыба!

— Ханан! — твердо повторил Тыкто и скрестил руки на груди, отказываясь смотреть вниз.

Может «ханан» — это вообще не вещь, а например, аналог слова «табу»? Как бы то ни было, я спустился, разделся и попробовал зайти в воду. Это вызвало бурю тревожных криков со стороны туземцев, после чего я окончательно утвердил себя в мысли, что море по какой-то причине является запретным местом. Презрительно посмотрев на скачущих, словно макаки, дикарей, я резко присел, обдав себя ледяной водой по шею. Но холод был пустяк по сравнению с тем, что я увидел еще будучи наверху. Заиленные стенки скалы облепляли рапаны и мидии. Я собирал их и выбрасывал на берег, пока окончательно не задубел. Стуча зубами, я вытерся пиджаком и, надев пуховик поверх рубашки, набил моллюсками полные карманы. Остальную добычу я сложил в кулек, сделанный из мокрого уже пиджака. Можно было возвращаться назад. День был потрясающе удачен.

Глина, ранее найденная вверх по течению ручья, была беловатая и лепилась довольно хорошо. Я сделал четыре, с позволения сказать, чашки, ибо лепка посуды оказалась вовсе непростым занятием. Это может подтвердить каждый, кто попробует сделать из пластилина стаканчик крупнее наперстка. После того, как удалось подобрать влажность глины и чашки перестали расползаться, я приступил к обжигу. Несколько изделий позволяли искать оптимальный режим запуская одновременно серию тестов. Одну пиалу я поставил прямо на угли, другую рядом с огнем, третью засыпал золой, а четвертую просто оставил стоять на солнце.

Через несколько минут первый опытный образец приказал долго жить и покрылся паутиной трещин. Второй экземпляр присоединился к первому с небольшим опозданием. А вот чашка с золой продержалась, равно как и чашечка, стоявшая на солнце, и к концу дня они казались весьма крепкими. Вот только при попытке набрать в них воду глина стала размокать. Что-то я все-таки делаю не так. Пришлось начинать заново.

Первое, что удалось понять — сохнуть глина должна постепенно, поскольку быстрый нагрев приводил к трещинам. Но и то, что изделие придется обжигать, — тоже не вызывало сомнений. Решив, что солнышко — лучший инструмент для сушки, я принялся за работу и налепил уже с десяток чашек, когда к процессу примкнул мальчик лет восьми. Он находился в пограничном статусе — вот-вот должен был перейти из разряда детей в категорию мужчин, но пока занимался собирательством с женщинами. Вернувшись с промысла, парнишка сначала наблюдал за мной, а затем подошел к пласту глины, отковырял кусок и начал лепить. Тыкто, увидев это, покраснел от гнева. Он подскочил к ребенку и уже собрался ударить его за несогласованные действия, но я успел одернуть его возгласом.

— Хорошо, — сказал я, показав на побелевшего от страха мальчика, — хорошо!

Эти позитивные слова возымели эффект. Пацан, уже вжавший голову в плечи в ожидании удара, посмотрел на меня благодарным взглядом и продолжил лепку. На третьей чашке у него стало получаться не хуже, чем у меня. Парнишка оказался способным.

— Хорошо, — поблагодарил я его.

— Хорошо, — весьма внятно повторил юный падаван. Я удивленно посмотрел на него, поражаясь неожиданной чистоте произношения. Мальчик ответил долгим взглядом, а потом скромно улыбнулся и продолжил упражняться с глиной.

Чашки расставили сушиться уже на уходящем солнце, и мне пришлось отложить обжиг до следующего дня. Поужинав фисташками и моллюсками, я отправился спать. Никакого движения вперед в гончарном деле не произошло, но я обрел молодого помощника, а это, как ни крути, был плюс.

На следующее утро Тыкто, до этого не отпускавший меня ни на шаг, попытался заговорить.

— Гным, — позвал он меня, — сых! Аато!

Он показал на свой топор, затем на копье у ближайшего воина, затем двумя руками в сторону гор.

Судя по всему, он пытался объяснить, что уже пятый день они не охотятся, карауля меня. И, похоже, им захотелось-таки свежего мяска.

Почему бы и нет? Пока сушатся чашки, можно сходить с парнями на охоту, а заодно сделать еще одну вылазку. Может быть, встретится что-нибудь интересное.

— Идем, — согласился я и показал двумя руками в сторону гор.

Мы выдвинулись на север и через некоторое время отклонились немного левее. В небольшом овраге пришлось пробираться через заросли крапивы. Злая трава покусывала мои руки и щеки, напоминая о деревенском детстве. Удивительно, но голые туземцы не пытались обойти опасный участок, спокойно шагая сквозь двухметровые стебли. Дойдя до плато с небольшими островками рощ, дикари рассредоточились. В какой-то момент воины заметили косулю, и с этой секунды их действия стали решительными и скоординированными. Рассыпавшись широкой цепью, они стали окружать животное гигантским серпом. По его краям бежали самые молодые и выносливые. Мы с вождем остались по центру и просто двигались вперед. Через несколько мгновений животное заметило нас и рвануло от центра в сторону. Те воины, что были с краю, начали сильно кричать, и косуля изменила курс на параллельный нашему. Как только она отклонялась влево — левый загонщик криками возвращал ее обратно в центр огромного полумесяца из людей. Если бежала вправо — включался правый фланг. Серп постепенно сжимался. Я бежал изо всех сил, но все равно отставал от остальных. Не жалуясь на физическую подготовку, я все же выглядел начинающим любителем среди матерых профессионалов. Охотники бежали легко и ровно, как будто и не было за спиной километров погони. Я же в конец запыхался и остановился, согнувшись пополам от покалываний в боку, а, распрямившись, увидел, что племя гонит добычу к обрыву. В тот момент, когда кольцо преследователей почти сжалось, все воины разом издали такой дикий крик, что животное, не останавливаясь, бросилось вниз. Когда я подошел к обрыву, двое туземцев уже поднимали тушу косули, прыгнувшей с высоты около двадцати метров. Воины издали победный клич.

Честности ради отмечу, что не нашел нужным утомлять читателя детальным описанием целого дня охоты, ограничившись лишь удачной попыткой. До этого было пять или шесть погонь, в которых косули вырывались из окружения, поэтому мне пришлось набегаться так, что я не чувствовал ног. Вероятнее всего, подобная удача вообще могла сегодня не случиться, и радостный клич после поимки зверя был действительно искренним ликованием.

Утром я посвятил два часа тому, чтобы сделать что-то похожее на кувшин (точнее, горшок литра на три), а затем обучить этому Тома. Так я назвал способного пацана, почему-то напомнившего мне Тома Сойера. После этого я попросил Тыкто «помогать» Тому сделать много таких кувшинов. К мальчику немедленно присоединились две женщины, а мы с вождем и командой снова отправились вниз, к берегу.

Этот поход к морю ничем не отличался от предыдущего. По дороге я опять дал задание по поиску и сбору зерна. Потом, у берега набрал моллюсков, но, самое главное, морская вода в оставленном углублении высохла, и в шкуре образовалось граммов пять соли. Я бережно собрал ее, оставив шкуру еще раз сохнуть. В следующий раз принесу горшки. Испаряться из них вода будет, конечно, дольше, но соли, по моим подсчетам, должно получаться не меньше десяти граммов на литр.

Вернувшись в лагерь, я обнаружил около двадцати горшков разной степени уродливости. Забраковав половину как совсем непотребные, я довел до удовлетворительного состояния оставшиеся, показав тем самым, что именно хочу получить. Прошедшие фейс-контроль изделия отправились в сушку. На следующий день они превратились в три крепких сосуда, которые сразу стали использоваться для хранения зерна. Остальные треснули, но меня это не беспокоило. На глиняном участке было три человека, включая Тома, которые начинали лепить все лучше и лучше. Немного обучения, и работнички приучились самостоятельно выставлять посуду на сушку, а затем и засыпать золой. Контроль за обжигом я все-таки оставлял за собой.

Планов было много, но для их осуществления нужны свободные человеческие ресурсы. А мы все еще не могли выйти на уровень, когда племя тратит меньше восьмидесяти процентов времени на поиск пропитания.

Однажды, проходя в сторону плато через крапиву, я вдруг вспомнил детский мультфильм. Там девочка должна была сплести братьям-лебедям рубашки из этой жгучей травы. Это навело меня на мысль, что крапива является подходящим материалом для веревки. Изучив ее стволы, я понял, что их действительно покрывают довольно прочные волокна. Теперь осталось понять, как из всего этого сделать бечеву.

В нормальной жизни я очень любил логические загадки. Находить решение на первый взгляд невыполнимой задачи — это особый кайф. Азарт усиливается, когда знаешь, что задачка непременно имеет решение, и, например, твой не шибко смышленый коллега уже дошел до правильного ответа. Сейчас одной из таких головоломок для меня была веревка.

Я принес охапку стволов крапивы, очистил их от листьев и веточек и попробовал оторвать волокна. Но не тут то было! Они упирались, словно приклеенные, и рвались в самый неподходящий момент. Так что за день я сделал лишь небольшой пучок из ниток. Стало очевидно — выбранный путь не верен. Только что сорванная крапива была влажной, и, это сильно мешало. Разбросав растения около очага, я оставил их на солнце, и через пару дней попытался снова. Стало гораздо легче. Нити отслаивались от ствола, и кусочки сухого стебля осыпались. После нескольких часов мучений на ум пришло новое усовершенствование: волокна не обязательно отделять от стебля. Можно отделить стебель от волокон. Я разложил сухую крапиву на камне и принялся стучать по ней палкой. После такого обмолота получился солидный пучок, напоминающий грязный конский хвост с болтающимися на нем кусочками стеблей. Призвав на помощь несколько доисторических рук, я быстро добился подходящей чистоты продукта.

Для того, чтобы веревка получилась крепче, я начал плести волокна как косичку. Скорее, для простоты я закручивал нити пальцами, и только затем вплетал получавшийся шнурок в косу. Оказалось, это добавляло прочности. Когда волокна кончались, к ним подцеплялись новые, поэтому веревочка получалась достаточно однородной.

Уже через три дня я получил двухметровую косичку в полпальца толщиной. На удивление прочность была такая, что руками разорвать ее не сумел ни один воин из племени, включая здоровяка, которого я окрестил Быком. Выходило, что я могу делать веревки для любых целей. Даже если вдруг потребуется канат, переплетем три косички в одну большую косу, решил я.

Теперь надо было поставить процесс на поток. Четыре женщины и ребенок включились в сбор крапивы, обмолот и кручение нитей. В день получалось сделать около трех метров стандартной веревки, причем с наработкой опыта скорость производства все увеличивалась.

Мои гончары тем временем научились производить что-то вроде фляги, выковыривая глину палочкой из цельного куска. Затыкая горлышко деревянной пробкой, воины получили возможность брать с собой на охоту до трети литра воды.

Из мастерской выходили блюда, чашки, тарелки, большие и маленькие кувшины. Уровень мастерства, несмотря на отсутствие гончарного круга, неуклонно возрастал.

Параллельно с началом использования силков я начал изучать плетение из веток. Первый же попавшийся в снасть заяц навел на мысль о ферме, а, значит, мне нужны были изгороди. Как и в большинстве случаев, внедрение искусства плетения прошло по стандартной схеме. Выбор материала, постижение мною азов, оптимизация процесса, доведение его до автоматизма, обучение нескольких человек из племени, и в финале — получение конечного продукта при полном делегировании и периодическом контроле.

В середине февраля в загоне прыгали и грызли изгороди около двадцати зайцев. Как и следовало ожидать, в одну прекрасную для ушастых пленников ночь все они сбежали. Надо было придумать что-то покрепче. Но что? Не каменный же забор выстраивать. Идей не было, так что пока я не нашел ничего лучше, чем сделать двойную ограду. Как только заяц оказывался в буферной зоне, дикарь бросался чинить первую линию обороны.

Женщины и дети освоили лозоплетение и навалились на процесс. После изгородей, наловчившись, я сплел корзину, приделав к ней ручку из веревки. Так у племени появилась альтернатива мешкам из шкур в виде больших и прочных лукошек.

В конце марта мы с Тыкто и его отрядом двинулись в горы, чтобы еще раз проверить силки на наличие коз. Находясь на открытой местности, все заметили вдалеке какое-то движение. Через несколько секунд Тыкто засуетился и обеспокоенно обратился ко мне:

— Воин. Топор. Много, — нашел он правильные слова.

Это были охотники другого племени. Судя по тревожному настроению Тыкто, встреча не предвещала ничего хорошего. Вероятно, мы зашли на их территорию. Чужие дикари тоже заметили непрошеных гостей и теперь быстро приближались. Из оружия у нас была лишь пара копий, дубинки и камнеметалки. Но, несмотря на то, что отряд Тыкто состоял всего из десяти человек, а мчавшихся на нас дикарей было около тридцати, я решил принять бой.

— Бросать камень, — сказал я всем, а сам полез за пазуху за клоком сухой травы. Я давно носил ее на случай, если придется разжигать костер вдали от дома в сырую погоду. Теперь она была как нельзя кстати.

На наших «Олимпийских играх» мы уже больше месяца использовали гальку в качестве снарядов. Благо, на берегу она имелась в изобилии. У каждого воина было около двадцати камней размером с большое яйцо, которые лежали в заспинных мешочках из шкур. Эти рюкзаки сшили женщины, используя костяные иглы и нитки из крапивы, и в них туземцы кроме гальки носили запас копченого мяса и воду, обеспечивая себе тем самым возможность не возвращаться в лагерь в течение нескольких дней.

Мы приготовились к бою. Снаряды были выложены у ног, бойцы растянулись в цепь и зарядили камнеметалки. После многочисленных тренировок они попадали в глиняную тарелку в половине случаев с расстояния пятидесяти метров и практически наверняка с дистанции в тридцать шагов и ближе. Перезарядка занимала менее двух секунд. Получается, мы успеем сделать не более трех максимально результативных бросков, пока вражеское племя не подбежит на расстояние ближнего боя. Если повезет, — наши силы сравняются.

— Кидать голова! — крикнул я, когда до туземцев оставалось около ста метров. Мы дали первый залп.

Двое дикарей свалились с разбитыми лицами, остальные продолжали бежать, размахивая топорами. Тут же полетели новые камни, на этот раз уложив троих. Еще залп — еще пятеро. Несколько человек удивленно притормозили, видя, как падают их товарищи. Я зажег пучок травы.

Мои успели выстрелить еще раз, свалив пятерых, когда я быстро вышел вперед с горящей паклей в руке и что есть силы закричал:

— Аааато!

Оставшиеся десять бойцов остановились, словно налетели на стену.

— Нет кидать! — сказал я своим, понимая, что, выстрелив сейчас по неподвижным мишеням, они могут уложить всех разом. У меня была другая идея. До дикарей оставалось метров двадцать, и я уверенно пошел прямо на них. Я двигался вперед, словно ожившая Статуя Свободы, держа перед собой пучок горящего сена. Пламя страшно жгло руку, но надо было доигрывать до конца.

— Кава! — стукнул я себя в грудь свободной рукой, что на языке наших туземцев означало «божество». Надеюсь, у врагов схожие диалекты с моим племенем.

Мои чаяния были не напрасны. Один из дикарей что-то сказал собратьям, и они плюхнулись на колени, сев на пятки, точь-в-точь, как сидел Тыкто, когда впервые увидел меня. Заметив, что сено догорает, я хлопнул в ладоши, потушив огонь и вызвав сноп искр.

— Кава! — повторил я, ударив себя в грудь.

Дикари смотрели на меня с первобытным страхом. Можно было развивать ситуацию.

— Сказать они: Кава хотеть глаз их вождь, — попросил я Тыкто. Я с самого начала не стал мудрить и нагружать язык падежами, поэтому изъяснялся инфинитивами. Этого вполне хватало для выражения всех моих пожеланий, но вместе с тем превращало русский язык в какое-то извращение. Порой я даже ловил себя на мысли, что, разговаривая сам с собой, тоже коверкаю слова.

Тыкто перевел.

Туземцы послушно поднялись с колен и, озираясь, направились в сторону гор. Я отправил одного своего солдата обратно в лагерь, чтобы предупредить о произошедшем, и наша группа двинулась следом за побежденными. Покалеченные туземцы вставали, потирая голову. Многие были со сломанным носом, выбитым глазом или зубами. Трое остались лежать. Я потрогал пульс у каждого — все были живы. Тыкто приказал нашим новым знакомым взять их с собой, и три тела поехали в лагерь на плечах у своих соплеменников.

Мы быстро шагали по горам и уже вскоре миновали перевал. Спустившись, группа продолжала идти по равнинной местности, смотря на заходящее справа солнце. Иногородние туземцы то и дело поглядывали на наших бойцов, с интересом изучая палки — металки и рюкзаки за спиной. Заметив, что их вождю Ыкате непросто дается быстрый темп, и он немного прихрамывает, я остановил шествие и попросил Тыкто дать ему воды.

Он достал из рюкзака флягу и предложил коллеге.

— Вода, — сказал я, — пить.

Тыкто перевел, но Ыката стоял без движения, как восковой. Тогда Тыкто запрокинул голову и вылил себе в рот добрую треть, после чего снова протянул флягу вождю. Тот взял с большой опаской, но все же сделал несколько жадных глотков. Молодцам, которые, по-видимому, являлись детьми вождя, я воды не предложил. Эти Чук и Гек, как я их окрестил, были вполне здоровыми и сильными. Нечего баловать. Девушки тоже не выглядели уставшими.

Мы продолжили поход. Чук и Гек постоянно держались возле Ыкаты, почти касаясь его, а такое поведение характерно лишь для близких родственников. Любопытно, думал я, если это действительно сыновья вождя, то их семейный уклад отличается от нашего. У моего племени отец не знает своего ребенка; точнее, не отождествляет себя с ним. Женщины жили обособленно, и кому с кем быть — распределял вождь, часто в качестве награды после удачной охоты. Поэтому, если ты неудачник, — считай шанс оставить потомство невысоким. Вождь мог запретить подходить к какой-либо женщине, потому что считал ее своей. Строго говоря, отцом как минимум половины детей был сам Тыкто. У этих же, если допустить, что парни и вправду дети вождя, общество больше походило на семью. Наверное, это следующий шаг эволюции — обретение чего-то своего, родного… Впрочем, я не планировал социальных революций, поскольку меня не сильно волновало, кто с кем спит: лишь бы работало делегирование, осуществляемое мною через Тыкто. А оно, в условиях существующей субординации, работало отменно.

Интересно, что мне никто не предлагал жену. Еще более удивительно, что за четыре месяца нахождения здесь ни один из туземцев добровольно не дотронулся до меня и не взял что-либо из моей руки. Все происходило через землю: я положил — они взяли. И наоборот. Видимо, табу на прикосновение к Каве само собой подразумевало, что и местным женщинам меня касаться не следует. Ну и ладно. Положа руку на сердце, имеющийся в племени контингент меня все равно не привлекал.

В размышлениях о семейных ценностях я не заметил, как мы подошли к лагерю. Было уже совсем темно, и полыхающий костер заставил наших гостей остановиться.

— Скажи им: Кава велит не бояться, — попросил я Тыкто.

С осторожностью неопытного укротителя туземцы подкрались к нашей пещере и очагу. Чук и Гек, озираясь, держались отца. Девушки семенили следом, прижимаясь к земле. Вождь хотя и вел себя более достойно, но было видно, как тяжело ему это дается.

— Сидеть тут, — показал я на шкуры, расстеленные метрах в пяти от огня.

У очага было тепло, и туземцы сели на колени, поглядывая то на меня, то на потрескивающие ветки. Наша королева-мать, как я ее про себя называл, быстро забрала девушек и отвела в женский угол пещеры. Похоже, чужие женщины в племени не такая уж редкость. Остальные члены большой семьи стояли поодаль и с интересом смотрели на новых гостей. Они уже были предупреждены о встрече с соседним племенем, но все равно визит чужаков — событие незаурядное, и никто не спешил уходить в пещеру.

Я попросил принести мужчинам воды и бульон, а также жаренное на палке мясо. Все это женщины поставили перед нами, шустро накрыв стол. Показав пример и дав устные указания через Тыкто, я начал трапезу. Мужчины брали приготовленную еду осторожно, словно саперы, но в итоге съели все без остатка.

— Кава приносить огонь с солнца, — начал разговор я, и мой синхронист включился в беседу.

— Кава делать еда с огонь, — я показал ладонями на их пустые пиалы и тарелки.

— Кава давать цага. Не убивать. Не враг.

В нашем общении не было слова «друг». Выражения «не враг» было достаточно. Теперь, похоже, надо будет ввести этот термин в обиход.

Пришлый вождь неотрывно смотрел на меня, и было видно, что страх постепенно уступает место любопытству.

Решив, что для начала впечатлений уже достаточно, я отправился спать. Гости, естественно, не сомкнули глаз, смотря всю ночь на танцующие языки пламени. Моим воинам тоже пришлось сидеть рядом и сторожить их. Так, в безмолвном бдении, они и просидели до самого утра.

Через месяц я решил снова навестить вождя апачей. Чук столько раз спрашивал, когда Кава снова окажется в его родных местах, что дальше игнорировать подобные намеки я уже не мог. Собрав свой отряд, подарки в виде еды и фляг с бульоном, а так же взяв около пятидесяти метров веревки, я двинулся в сторону гор.

В то время я уже осмеливался выпускать Клыка, а затем и Когтя (так я назвал щенков) на волю. Им было почти четыре месяца, и они откликались на свои клички, радостно прибегая на зов. Волчата свободно бегали по лагерю, воруя плохо лежащие кости, но теперь им предстояла первая серьезная вылазка на столь большое расстояние.

До лагеря апачей было около восьми часов бодрого ходу, поэтому выйдя рано утром, мы прибыли уже после обеда. Вождь радостно встретил нас, упав на колени и раскинув руки. Все племя также почтительно село на пятки при виде Кавы.

Раздав цагу, мы опустились на землю друг напротив друга. Я ничего не говорил и молча ждал диалога. Расчет оказался верен.

— Ыката спрашивать, можно давать вопрос? — Тыкто перевел слова вождя, робко нарушившего тишину.

— Кава слушать вопрос Ыката, — подтвердил я готовность к разговору.

— Ыката спрашивать: давать Кава огонь Ыката? Ыката давать Кава много цага, жена, шкура.

Я строго посмотрел на старика и замолчал. Мне стоило большого труда выдержать такую театральную паузу. Невольно вспомнилась игра «Цивилизация», где начинаешь вымогать у слабой расы максимальный выкуп за то, что поделишься с нею технологией. Эта мысль чуть было не заставила меня улыбнуться. После МХАТовского молчания я заговорил.

— Кава давать огонь Ыката. Но цага Ыката будет такая.

Я предвидел этот разговор, и у меня был четкий план, чего именно следует просить.

— Племя Ыката дает племени Тыкто два рука мужа и два рука жена. Они работать и давать еду племени Ыката.

Я говорил медленно, жестами показывая то на представителей одного племени, то на другого. Вождь смотрел на меня без тени возражения.

— Племя Тыкто дает три мужа и одна жена для племени Ыката. Они ловить зверь, стеречь огонь, готовить еда и учить говорить язык Кава, — закончил я свое условие.

Вождь не стал медлить с ответом.

— Ыката давать что хотеть Кава, — перевел его слова Тыкто, и я, наконец, улыбнулся.

На следующее утро мы выдвинулись обратно в свой лагерь, взяв с собой двадцать человек из апачей. Но, не пройдя и получаса, я потерял Клыка. Он погнался за какой-то мелкой зверюшкой в сторону высоких гор и никак не реагировал на мои истошные крики. Пришлось идти его искать. Примерно через пару километров пути я услышал вой, и Коготь рванула в его сторону. Клык, сам испугавшись одиночества, радостно прибежал и принялся с остервенением лизать мои руки.

Мы сильно отклонились на северо-восток, зайдя в горы, которые, по внешнему виду, заметно отличались от тех известняковых, по которым мы обычно ходили. Такое впечатление, будто в этом месте был разлом, и гора вывернулась наизнанку, показав черно-коричневые внутренности. Наполняя фляги, я заметил, что дно маленького ручейка, стекавшего с вершины, имело зеленоватый цвет, и это поселило во мне надежду.

— Гном искать камень Кава, — объяснил я Тыкто вынужденную задержку и пошел вверх по течению ручья.

Через два часа поисков я нашел то, что искал. Красноватый с зеленцой камень выступал из скалы. Я отбил его топором, и в моей руке оказался кусок самородной меди, граммов на двести весом. Это находка так взволновала меня, что я отправил основной отряд с людьми апачей в наш лагерь, оставшись с Тыкто и двумя бойцами. Им я приказал искать такую же медь, а сам принялся за дальнейшее изучение горы.

Похоже, нам придется здесь заночевать, решил я, когда через несколько часов поиска нашел тяжелый поблескивающий чернотой остроугольный валун и отколол от него небольшой кусочек. Так же я набрел на кристаллы темно-коричневатого цвета, отдававшие блеском. До наступления темноты я собрал около десяти образцов, которые, по моим подозрениям, могли быть рудой каких-то металлов. Больше всех туземцев впечатлил желтоватый минерал, переливавшийся голубой радугой, как бензиновое пятно на воде. Переночевав в горах, я продолжил геологические изыскания. Найдя еще с десяток различных кусков скалы, имеющих хоть какой-то блеск, я двинулся обратно. Мне хотелось бежать! Если удастся получить металл, то… чего только не сделаешь. Рюкзак с камнями больно бил по спине, но я не чувствовал этой боли. Впереди маячил медный век, и я торопился в него вступить.

Из вновь полученного куска металла я изготовил еще один нож, подойдя к этому чрезвычайно старательно. Пока мои помощники дробили руду и выкладывали новую яму, я выковал вещь, гораздо больше напоминавшую кинжал, чем моя первая поделка. Получилась обоюдоострая пластина с максимально круглой ручкой, которую я смог сделать, обивая ее по периметру. Этот кинжал был торжественно подарен Тыкто в присутствии всего племени. Глаза вождя светились вселенским счастьем. Он, едва дыша, принял подарок так осторожно, словно получил стеклянного ежа. Мужчины племени в течение всего вечера подходили смотреть на огненный зуб, не решаясь потрогать его. Восхищенный Тыкто, казалось, источал гало.

Мне катастрофически не хватало людей, поэтому пришлось снова отправиться к апачам. На этот раз я заявился с подарками, сделанными из камня Кавы. Кинжал из цельного куска металла и отполированный до блеска топорик с рукояткой, на которой вырезан орнамент, были торжественно вручены вождю в присутствии всего племени. Ыката настолько восхитился дарами, что немедленно отдал взамен трех женщин. Я поблагодарил и предложил еще одну сделку.

Наше племя дает апачам ножи для работы с мясом, иглы для шитья и топоры для рубки деревьев. Все — в качестве подарка. За это к нам командируют еще десять мужчин и десять женщин для работы. Причем труд будет оплачен. В ответ мы будем отправлять Ыкате одну корзину еды раз в день. При этом наше племя продолжает платить за руду с ценой уже три к одному, а также мы готовы обменивать одну живую козу на двойной эквивалент мяса.

Ыката безоговорочно принял условия — ведь он уменьшал число ртов в своем племени, при этом отданных работников мало того, что кормили, так они еще и зарабатывали корзину еды. Вскоре мы выковали ему необходимые инструменты, получив взамен людей.

После того как зерно было разложено по горшочкам, получилось, что мы собрали примерно пятьдесят килограммов. Выходит, что урожайность составила меньше одного центнера с гектара. На Кубани получают по пятьдесят, вспомнилось мне. Есть куда расти.

Два килограмма зерна из каждой партии решено было истолочь. В конце концов, я уже больше полугода не пробовал хлеба. Так что можно побаловать себя и потратить немного семенного фонда.

Для толчения пригодилась моя старая чаша в камне, в которой я когда-то варил мидии. Зерно растиралось другим камнем, в результате чего получалась хоть грубая, но мука. Чтобы ее просеять, пришлось выдумать еще одно изобретение. У нескольких женщин были отрезаны длинные волосы и закреплены между деревяшками. Волосы служили отличным ситом, и мука получилась почти без шелухи.

Заканчивался август. Все лето благодарные женщины племени апачей (мои были заняты на производстве и почти не выходили в лес) таскали нам ягоды и грибы. Рацион стал заметно разнообразнее. С деревьев собирали вкусные красные плоды, которых я раньше не видел, кое-где росла дикая малина. Иногда приносили корзину лесных груш. Грибы варились, жарились и вместе с фруктами использовались для фаршировки мелкого зверья. Сочные плоды были отличным гарниром. Но лето подходило к концу, и нужно было снова привыкать к мясо — рыбному меню. Впрочем, две козы должны были скоро родить, и я очень рассчитывал, что смогу заставить их делиться молоком.

Мне пришлось изрядно поломать голову, придумывая командную игру для туземцев. Футбол отпал по причине отсутствия технологий для хорошего круглого надувного мяча. По этой же причине отвалились волейбол и баскетбол. Экзотика вроде гольфа или крокета не привлекала вследствие отсутствия зрелищности, и мой выбор пал на смесь регби и гандбола. Пятеро игроков на поле за каждую команду. Один вратарь, остальные пытаются закинуть руками кожаный мяч в виде дыни в ворота размером примерно три с половиной на два метра. Рядом с воротами есть зона, куда забегать игрокам нельзя. Тот, кто с мячом вылетел за пределы поля или в зону вратаря, отдает пас другой команде. Можно отбирать, толкаться, но нельзя бить и калечить. За увечье сопернику — дисквалификация в этой и следующей игре. Поначалу нарушений будет много, я в этом не сомневался. Так что для судейства пришлось смастерить свистульку из тростника. Свистеть в два пальца к тридцати годам я так и не научился.

Помимо таких нехитрых правил, я придумал еще два нововведения, призванные поддерживать равновесие в играх. Мне не нужны были фавориты и дополнительные конфликты на почве обид и воспаленного самолюбия.

В игре было три тайма примерно по двадцать минут каждый. В каждом периоде выходила играть новая пятерка. То есть априори были слабые и сильные отряды, и какой именно поставить в тот или иной период, капитан решал заранее, причем втемную.

Каждый забитый мяч обозначался камнем, выставленным на специальное место. И, если выигрывала команда апачей, то в следующей игре на полке нашего племени уже стоял один мяч — своеобразная фора. Если снова выигрывали апачи, мяча было уже два. Обратный же выигрыш нашего племени снимал один камень форы. Таким образом, результаты команд через пару месяцев уравнялись.

На первый матч пришли смотреть почти все туземцы обоих племен, включая женщин. Чтобы соблюсти справедливость, я предварительно провел две совместные тренировки, на которых объяснил и закрепил правила, а также снабдил минимальным тактическим набором обе команды. Впрочем, это не сильно помогло. В первом же матче было удалено четверо игроков, потерявших, в пылу азарта, контроль над собой. А основная тактика заключалась в хватании мяча в охапку и беге напролом, не думая о возможных пасах остальным членам своей команды.

И все-таки зрелище было великолепное. Болельщики ревели от восторга, когда их команда закидывала мяч в ворота. С минимальным отрывом все-таки победило наше племя, и опять благодаря неудержимому Быку, который просто сметал игроков могучими толчками в солнечное сплетение. Победитель получил подобие кубка, а проигравшие апачи — утешительные четыре горшка молока, две корзины еды и мяч для тренировки. Я на «отлично» выполнил второй пункт из списка «хлеба и зрелищ».

Жесткая игра навела меня на мысль о необходимости защиты в предстоящем походе. Поскольку ковать латы было выше моих сил, да и вес их был бы неподъемным, я решил попробовать сделать броню из шкуры горных буйволов. Редкая удача позволяла иногда отбить от стада одно животное и загнать его к обрыву, так что за долгие годы у горных кожевников скопилось пара дюжин больших выделанных кусков. Апачи дубили кожу диких коров так, что она выдерживала удар кинжала. Пробить ее можно было только копьем с бронзовым наконечником или стрелой с близкого расстояния. Поселившись у Ыкаты на неделю и проведя с портными десятки утомительных часов, я смог сшить что-то вроде защитной жилетки.

Затем из обрезков сделали наручи и поножи. Общий вес доспехов не превышал трех-пяти килограммов, защищал от большинства видов кремневого оружия и при этом не сковывал движения.

После того как апачи вышли на игру обряженными в кожаные жилеты, наши продули с позорным счетом. Причина была скорее психологическая — похожие на роботов соперники, не в пример голым нашим, смотрелись угрожающе. Но стоит признать, что броня дала не только моральный перевес: удары и толчки в живот теперь не вызывали у апачей перехватывания дыхания. Мое племя немедленно попросило такую же амуницию. Пришлось меняться, вооружив племя Ыкаты пятью бронзовыми боевыми топорами по курсу один к одному к комплекту из кожаных лат и защите на руки и ноги. Ыкатины работники рьяно взялись за изготовление новых костюмов, и окрестные буйволы немедленно ощутили повышенный интерес к своим толстокожим бокам.

Для себя и Тыкто я сделал усиленный бронежилет с легкой медной пластиной на груди. После того, как Бык, чтобы проверить прочность амуниции, проткнул кинжалом кожаный доспех насквозь (хорошо, что без человека внутри), я решил добавить брони топ-менеджменту.

По мере приближения похода я все больше осознавал преимущество защищенного и экипированного человека над обычным воином. Поэтому мы с Ыкатой организовали безвозмездное военное производство. Апачи делали доспехи и легкие круглые щиты, мы — копья и стрелы с бронзовыми наконечниками. Курса обмена уже не было. Все понимали, что это нужно для общего дела: требовалось снабдить амуницией воинов обоих племен.

Приближался мой второй доисторический Новый год, когда я решил, что мы уже готовы для похода на запад. Я сформировал три отряда, сочтя подобную структуру оптимальной.

Фланговые отряды состояли из лучников, примерно по десять человек в каждом, плюс по пять бойцов с топорами и копьями. Командирами этих соединений были Чук и Гек. Фланги должны были держаться в стороне и по возможности не высовываться до условного крика.

Основная роль отводилась отряду, который возглавлял Тыкто. В нем было около двадцати обычных пехотинцев и пять лучников. Резерв состоял из десятка молодых бойцов в возрасте пятнадцати — восемнадцати лет. Все солдаты были облачены в кожаные доспехи и вооружены топорами или копьями с бронзовыми наконечниками. Также у парней на поясе были камнеметалки — по прошлому опыту я понимал, что до прямого столкновения с их помощью можно успеть вырубить одного — двух противников на каждую боевую единицу. Я прикидывал, что если противников будет менее пятидесяти, то потенциальный бой может пройти вообще без потерь с нашей стороны: всех перебьют лучники, и камнеметальщики еще на подходе. В случае, если врагов окажется около сотни — придется поучаствовать в рукопашном бою, который хотя и может повлечь за собой жертвы, но все же у нас будут прекрасные шансы на победу благодаря защите и умению драться. Более пессимистичный сценарий я предпочитал не рассматривать, предполагая, что все пройдет по отработанной схеме: приход Кавы, появление огня, преклонение и дружба.

В Новогоднюю ночь я поднял чашку молока и чокнулся с невидимым собутыльником:

— За удачу!

Надо признать, фортуна меня все-таки балует.

Поход к команчам завершился, и следовало подвести итоги. Были ли плюсы? Определенно. Мы нашли новое племя из нескольких сотен человек (эта прикидка была сделана на основе толпы мужских силуэтов около костра). Значит, с ними можно установить обменные отношения и получать от них помощь. Никто при этом не погиб, беседа была дружелюбной.

Тут я поморщился, вспоминая, как шаман повернулся задом и ушел в пещеру.

Впрочем, есть и минусы. Меня не признали Кавой так, как это сделали два других племени. Не было пиетета, повиновения. И, важный момент, отсутствовала нужда в еде. Интересно, как они охотятся, чтобы прокормить такую ораву?

В целом, все равно неплохо, решил я. Ведь наверняка команчи умеют делать что-то полезное. А после первого топора и восторженных впечатлений гостей о нашем высокоразвитом быте могут возникнуть новые темы для сотрудничества.

Людей, которых привел Ахомит, разместили в стороне от пещеры, сделав для них маленький очаг. Поскольку я планировал занять прибывших команчей исключительно работой на меня и пищу добывать они не будут — значит, придется их кормить. Так что двадцать новых ртов было приглашено к вечерней трапезе.

Насчет обилия еды шаман, похоже, лукавил. Люди Ахомита уминали куски мяса не жуя, как детдомовцы. Что ж. Тем лучше для нас.

Лишь после того, как все разошлись спать, я получил возможность спокойно поразмышлять над организацией труда. Не хотелось тратить время на обучение новичков, поэтому работа для них должна быть простая и тупая. Несколько вакансий нашлось сразу и уже утром они были благополучно закрыты новыми людьми.

Четверых я определил на добычу глины и ее транспортировку к месту нового строительства. Глина стала популярным расходным материалом — помимо новой печи или даже печей, которые я хотел соорудить, она пригодится и для кирпичного производства. Сырье поначалу просто сваливали на землю, однако частые дожди в это время года вынудили меня сделать ограждения из бревен для растущей рыжей кучи.

Еще двое принялись таскать рыбу и соль с моря. До этого двое рыбаков убивали целый день на путь туда и обратно, теперь же эффективность возросла. Я заменил квалифицированных рабочих простыми тружениками.

Три женщины отправились собирать крапиву, дав возможность одной из собирательниц продвинуться в плетельщицы — недостатка спроса на веревки никогда не было: чем их больше, тем больше силков, а значит, и пищи. Остальных женщин направил на кухню к «королеве-матери», чтобы помогали чем придется. Четверо мужиков за неимением подходящей работы были отданы Чуку и Геку для помощи в охоте.

Худо-бедно, но пришлые не бездельничали.

Определив гастарбайтерам занятия, я взял несколько моих бойцов с Тыкто и отправился с ними в горы, туда, где известняк лежал открыто, массивными слоями. Выбрав подходящий кусок, я начал тренироваться в профессии каменотеса, параллельно обучая четырех человек.

Острым концом молотка, изготовленным для рудокопов, я сделал бороздку, которой очертил периметр будущего блока и его боковые стенки. Затем, используя инструмент вроде бронзового клина или долота, начал углублять канавку. Известняк был довольно податливой породой, и за час я выломал кусок размером примерно в два раза больше стандартного кирпича по каждому измерению. Туземцы послушно наблюдали за моими стараниями.

Вспотев, я вдруг подумал: «Может, не стоило это затевать? Не проще ли было налепить кирпичей рядом со стройкой, благо глина недалеко и натаскать ее можно сколько угодно». Взвесив получившийся блок на руках, я стал размышлять. При должной сноровке и хороших инструментах туземцы начнут делать такой камушек за полчаса, производя в день около пятнадцати — двадцати штук. По объему он в восемь раз больше обычного кирпича, то есть дневная выработка будет эквивалентна примерно ста двадцати кирпичам. Пожалуй, один туземец в состоянии столько сделать, особенно если будет использовать большие ячеистые формы. Но ведь кирпичи еще надо высушить и обжечь. Затем выбросить треснувший брак. Получалось, что занятых людей на кирпичах будет значительно больше. Значит, продолжаем упражнение.

Туземцы начали тренироваться с молотком и зубилом. К концу дня каждый из них выстрадал небольшой блок. Обучение меня удовлетворило. На сегодня хватит. Надо было спешить: до лагеря около четырех с лишним часов ходу.

Выплавив в ближайшие пару дней кувалды и бронзовые клинья, я вооружил моих каменотесов инструментом и, проведя финальную тренировку, велел делать блоки размером примерно в тридцать сантиметров в глубину, пятнадцать в высоту и пятидесят в ширину. Так получался камень весом около шестидесяти килограммов. Его смело можно было нести вдвоем на носилках или в руках, чем и стали заниматься сначала двое, а затем четверо присланных работников. Еще через два дня я понял, что без телеги, похоже, не обойтись. На каменоломне скопилось уже несколько десятков готовых камней. Носильщики не успевали. Появилась реальная необходимость изготовления полноценного колеса.

Очевидно, что легкое колесо со спицами — это слишком долго и сложно. Круг от толстого пня тоже не подходил — колесо должно быть большим, около метра в диаметре, чтобы облегчить езду при отсутствии дорог. Я пошел по самому простому пути. Имея гвозди, мне не составило труда сделать круг из трех сбитых между собой досок.

Но тут встал второй практический вопрос. Вращается колесо, а ось фиксируется или вращается ось с приделанным намертво колесом. И тот и другой вариант мне не нравился по разным техническим причинам, но надо было что-то решать, и я выбрал жестко закрепленную ось. Для быстроты сделал ее из дерева, и первая запряженная туземцами телега поехала в сторону каменоломни.

Правда, радость длилась недолго — при первой же попытке нагрузить на телегу много камней деревянная ось отломилась. Для прочности требовался металл, причем много. Кроме того, нужно было придумать, как сделать глиняную форму для отливки. Таких длинных вещей мы еще не производили. Сложность заключалась в том, что лить придется «в торец», а значит, под желобок у печи форму просто так не подсунешь… Для изготовления бронзовой оси была разработана целая операция. Гладкую деревянную палку обмазали красной глиной и аккуратно обожгли. Получившийся полутораметровый сосуд был вертикально погружен в яму, выкопанную около слива металла из нашей печи. Руды загрузили под завязку, и в отверстие за пять плавок было залито около тридцати килограммов бронзы, которые превратились в тяжеленную ось для будущей телеги. Жуткая расточительность. Осознав, что вместо этого можно было сделать десять топоров, со второй осью я решил пока повременить.

Созданная экономическая модель исправно работала. Все были сыты и при деле. Примерно через месяц начнет теплеть, на площадку натаскают достаточно материала, и можно будет приступать непосредственно к стройке. А пока у меня была еще одна затея, которую очень хотелось воплотить в жизнь: переход через горы и поход ближе к перешейку, который отделял Крым от материка. Подобная экспедиция преследовала несколько целей. За горами будет немного другой климат, и поэтому меня могут ожидать любопытные находки. Я собирался найти месторождения руды, неизвестные растения, желательно с волокнами или съедобные, а также поискать новых животных, например баранов или лошадей. И, разумеется, попытаться встретить новые племена.

Учтя ошибки прошлого похода, в своем шалаше я научился добывать огонь с помощью трения, приспособив для этого лучок. Дым, не говоря уже о пламени, появлялся не мгновенно, зато это был процесс, который притягивал внимание. Минус состоял в том, что технологию было реально повторить. Но для одного представления вполне сойдет, — решил я. Кава снова научился приносить огонь.

Собрав лучших воинов, а также несколько лучников Ыкаты под предводительством Чука и Гека, мы приготовились к походу. На этот раз нас было человек сорок. Из моих в лагере остались лишь женщины, пара кузнецов и лесорубов и один каменотес. Остальные люди работали под их началом, выполняя простые задачи. В том, что работа не остановится, я не сомневался — за общим порядком своих соплеменников зорко следил Ахомит.

Это был очень смышленый воин, цепко схватывающий новые знания. Мы несколько вечеров подолгу разговаривали, и Ахомит рассказал много интересного о своем племени и устройстве его быта. Уклад отличался от того, что я видел в своем лагере или у апачей. Я узнал, что команчи живут большими семьями, родами, в которых бывает до десяти мужчин. Женщин берут из других родов, меняясь. Если не на кого менять — семья жениха должна принести много мяса. Прямо выкуп за невесту, — усмехнулся я. Каждый род сам добывает себе еду, но отдает половину добытого Сыхо и двум другим шаманам, которые защищают их от гремящего неба и помогают мертвым не просыпаться. Как я понял, все это у шаманов получается прекрасно: громом никого не убило, и зомби не разгуливают по улице. Поэтому авторитет Сыхо всегда на высоте. Главный вождь воинов — некто Ба-то. Он и его люди приводят в исполнение наказания, исходящие от Сыхо, и именно его солдатам Кава делает сейчас топоры.

Ахомит также сообщил, что туземцы, работающие здесь, Каву хоть и боятся, но любят. Только скучают по детям, оставленным в племени. Если и дальше будут кормить хорошо, Каву будут любить еще больше. Сам Ахомит не являлся исключением и при любом удобном случае старался выразить свою признательность и преданность. В общем, гастарбайтеры остаются под надежным присмотром, решил я по итогам очередной беседы со своим новым другом.

Рассчитывая, что буду отсутствовать не больше двух недель, я оставил Тому десять топоров, спрятав их в кузнице, с тем, чтобы он выдавал команчам по пять штук в неделю. Я объяснил ему, что без меня процесс плавки идти не должен, и Тому нужно просто заниматься починкой существующих вещей да подготовкой руды.

Перед тем как идти, я нарисовал на земле карту.

Все, на что падал взгляд, несло в себе следы разорения. Загоны для зверей, навесы для сена, стеллажи для посуды — все было разбито и разрушено. У пещеры в неестественной позе, словно большая брошенная игрушка, лежала туша волка. Тыкто смотрел на хэв взором сумасшедшего. Если бы разум туземца начал, как мозг современного человека, искать корень зла, им, вероятнее всего, оказался бы я. Но для Тыкто злом было то, что уничтожило лагерь. И это убеждение, наверное, спасло мне жизнь.

Вождь сжимал кулаки, копя в себе эмоции и, в конце концов, взорвался. Его рев был смесью отчаяния и ярости, и именно в этот момент я кожей ощутил, насколько сильна первобытная человеческая энергия.

Стараясь не попадаться на глаза Тыкто, я подошел к очагу. Дыма не было, но зола в глубине еще сохраняла тепло. Значит, прошло не больше трех дней с момента нападения.

«Команчи вышли на тропу войны», — пронеслось у меня в голове. Доигрался я в торговлю и демократию.

Картина вырисовывалась достаточно ясно: Сыхо напал с желанием захватить много топоров или технологию их производства. Неясно было только, куда делись тела наших людей. Судя по обилию крови — многих из них убили. Но было бы странно, если воины Сыхо занимались погребением солдат противника.

Мои размышления прервал окрик из леса. Все повернули голову в сторону зарослей, и не успела оттуда показаться фигура человека, как тотчас же она стала походить на ежа, пронзенная множеством стрел.

— Не убивать! Я Ахомит! — раздался крик из кустов.

— Не убивать! — крикнул я Тыкто. — Не враг!

Солдаты ослабили тетиву, но не опустили луки. Действительно, только что убитый туземец был одним из команчей, работавших на перетаскивании бревен.

— Выходи, — сказал Тыкто, — не убивать.

Из кустов медленно показался Ахомит и еще один гастарбайтер.

Проверив, что в лесу больше никого нет, Ахомита окружили, и он начал сбивчиво рассказывать, что произошло.

С помощью перевода Тыкто удалось узнать, что воины Сыхо напали рано утром два дня тому назад, когда почти все племя еще было на месте. Команчи убили всех мужчин, которые были в лагере, за исключением Тома и еще одного кузнеца. Их вместе с женщинами нападавшие забрали с собой. Затем, судя по всему, были захвачены трудившиеся на стройке. Там в основном работали команчи, так что, вероятно, их просто вернули домой, но этого Ахомит уже не видел. Он вместе с двумя друзьями трудился в лесу и успел спрятаться, когда началась заварушка. После того как все ушли, Ахомит похоронил наших мужчин в камнях.

Солдаты отправились вытаскивать стрелы из убитого и, закончив с этим, быстро отнесли тело в пещеру смерти.

Я же думал, что делать дальше. Исходя из рассказа Ахомита, результат нападения можно было оценить так: из безвозвратных потерь — около двадцати человек мужского населения. Из потенциально возвратных — все племя женщин и детей. У нас сейчас меньше сорока вооруженных воинов да Ахомит с товарищем. Через полчаса подойдет балласт в лице пленных дикарей и десятка ослов. В такой компании идти в контратаку было безрассудно.

— Идем к Ыката, — я старался говорить уверенно, чтобы не давать ни малейшего повода для сомнений в моем авторитете.

— Брать воин Ыката и идти убивать Сыхо, — вот так кратко я резюмировал свой план.

Тыкто не колебался ни секунды. Он почти бегом двинул в горы. Через десять минут мы встретили процессию с ослами и, быстро объяснив ситуацию, развернули людей обратно.

Туземцы мало занимались рефлексированием. Для них важно было мнение вождя и их текущее физическое состояние. Так как они были живы и сыты, а вождь велел идти к Ыкате, то все смиренно шли. Тот факт, что лагерь перестал существовать, волновал, похоже, одного Тыкто.

Безумно уставший отряд, наконец, добрел до дружественных апачей. Мы двигались без сна последние двадцать часов, причем часть этого времени проходило в нервной беготне. Больше всего я боялся, что, дойдя до цели, мы увидим ту же печальную картину.

К счастью, лагерь был цел. Нас радостно встретили, с интересом взирая на пленников с ослами.

Ыката был в курсе нападения. Вчера его люди пришли к нам менять руду, увидели разруху и, вернувшись, рассказали о случившемся. Он покачал головой, вероятно, выражая соболезнования, но в целом выглядел довольно равнодушным.

Тыкто рвался начать переговоры об общем войске, но я остудил его пыл. Сгрузив ослов в загоны для овец, и объяснив апачам про плененное племя, я приказал идти спать. На свежую голову разговор будет лучше.

После воскрешающего сна мы стали держать военный совет. Я предложил Ыкате взять всех имеющихся мужчин и отомстить вероломному шаману. К моему удивлению, всегда покладистый и мягкий Ыката встал в позу.

— Если я отдам тебе людей, то как я смогу защитить свое племя? — так вкратце звучал перевод его речи.

Тыкто был вне себя. Большим усилием воли ему удавалось держать себя в руках. Я искал компромиссы, доступные доисторическому пониманию.

— Ты прав, что племя на время останется без защиты. Но с твоими людьми у нас больше шансов победить, а значит обеспечить безопасность всем, в том числе и тебе. Если же мы проиграем, то горстка оставшихся у тебя солдат все равно не сможет защитить лагерь, как не смогли наши люди противостоять войску Сыхо из пары сотен человек.

Ыката был непреклонен. Помимо того, что он не давал нам новых солдат, услышав про две сотни человек, он решил оставить у себя и не отпускать около двадцати воинов апачи, бывших с нами в экспедиции. Ситуация усугублялась. Воевать группой из оставшихся двадцати мужчин было вовсе безрассудно. Я не знал, как переломить ход беседы. Тыкто закипал. Еще немного, и у двух племен мог остаться только один вождь.

Ыката тоже прекрасно видел недобрый взгляд Тыкто и подозвал сыновей, чтобы обеспечить себе тылы. Чук и Гек спешно подошли, став невольными слушателями дипломатической беседы. И это дало неожиданный эффект.

Гек поддержал решение отца, а Чук, наоборот, неожиданно заявил, что после случившегося его племя не может бросить Каву и Тыкто. Отец гневно смотрел на красноречиво говорящего сына. А я молил только об одном, чтобы на моих глазах не повторился сценарий Тараса Бульбы. Но отеческая любовь возобладала, и Ыката вынес Соломоново решение: все те, кто сам захочет последовать за нами — могут идти.

С Чуком собралось двенадцать человек. Наш отряд вместе с Ахомитом теперь насчитывал тридцать пять бойцов. Себя я не считал.

После подсчета голов Тыкто скомандовал «в путь», понимая, что большего в этой сделке мы не получим. Я же выторговал небольшой бонус: Ахомита и его товарища нарядили в броню, а оставшиеся воины дали нам несколько своих стрел и копий.

Попросив Ыкату не убивать ослов и зорко следить за пленниками, мы отправились мстить.

Рано утром племя команчей увидело стоящих на вершине холма Каву, Тыкто и троих воинов. Тыкто издал истошный рев, заставивший броситься задремавших дозорных в сторону лагеря.

— Кава-а-а-а! — разнеслось по просыпающейся долине.

Через полминуты в нашу сторону ринулось около тридцати солдат с топорами. Подпустив их метров до ста, мои камнеметальщики дали первый залп, а из травы поднялось еще пятнадцать человек, двое из которых были с луками. Через секунду бегущих в гору людей стало на восемь человек меньше. Еще через три секунды — бежало уже около пятнадцати, причем большая часть — в обратную сторону. Выжившие, продолжавшие по инерции мчаться в первых рядах и не видевшие, что стало с их товарищами, получили свою порцию стрел и камней.

Наши шансы возросли. Войско Сыхо сократилось на двадцать юнитов, и, судя по всему, далеко не самых худших.

После унизительного фиаско новые решения в стане врага принимались уже не так оперативно. Прошло долгих пять минут, а движений в нашу сторону все не было. Пока ситуация развивалась по плану, и я включил самое страшное оружие двадцать первого века. Пропаганду.

Мы с Тыкто приблизились метров на триста так, чтобы наши слова были отчетливо слышны во вражеском гнезде.

— Воины, — кричал Тыкто, проявивший в этот драматический момент всю силу своего голоса, — Кава дает еду, а не забирает ее. Ваши жены и дети будут много есть. Убейте Сыхо и Ба-то, и Кава сохранит вам жизнь. Кто посмеет подойти к Каве с оружием — умрет от тонкого копья.

В лучшей традиции немецкого репродуктора Тыкто повторил агитку несколько раз. В ответ были слышны истошные крики Сыхо, предназначавшиеся соплеменникам. Во вражеском логове намечается смута, радовался я. Идеальным вариантом будет вынос головы шамана на блюде. Мы ждали переворота. Но мои расчеты не оправдались.

Изо всех пещер стали высыпать люди, и от лагеря в нашу сторону рванула огромная толпа. Крича и размахивая топорами, копьями или просто дубинами, они быстро приближались. Похоже, что воинов у Сыхо было больше, чем пара сотен.

Мы бросились бежать к своим. Пятьсот метров, разделявшие нас, нападающие преодолеют за минуту. Я мчал со всех ног, но умом понимал: даже если нам дадут отстреляться, и все выстрелы достигнут цели, то нужного количества снарядов у нас просто нет. Надеяться можно было только на чудо.

Нападавших начали осыпать камни и стрелы. Кто-то падал, но, несмотря на активное пропалывание, масса людей не уменьшалась. По условному крику, который подал запыхавшийся Тыкто, с левого фланга поднялись лучники Чука. Первые два залпа этих пятнадцати человек, сидевших в засаде, остались незамеченными. Дикари не понимали, откуда идет стрельба, и в азарте бежали за мной и Тыкто, не обращая внимания, что падают их товарищи. Затем несколько врагов все же попытались добраться до отряда Чука, но были пронзены.

Нас от дикой толпы отделяли лишь пятьдесят метров, когда стало совершенно очевидно, что рукопашная схватка неизбежна. Войско Сыхо поредело, наверное, наполовину, но все равно оставалось еще более сотни человек, яростно желающих нашей крови.

— Гным уходить! — зло крикнул мне Тыкто. Затем он картинно поднял топор и, прикрываясь щитом, бросился на нападавших. За ним, сменив брошенные луки и камнеметалки на топоры и копья, последовали остальные воины. Я развернулся и побежал. За спиной была сеча.

Первочередной задачей, стоявшей перед нами, было обеспечение себя продовольствием. Команчи уничтожили огромное количество запасов и разорили нашу ферму. Если за пару дней не наладим снабжение, то придется резать кабанов, зайцев, ослов и коз, а этого нельзя было допустить.

Без чужой помощи я обойтись не мог, и перед тем как уйти от Ыкаты, мне пришлось согласовать с ним несколько условий и правил, определяющих жизнь в первые месяцы после войны. К счастью мы сошлись в понимании того, что сейчас важнее всего создать запас еды, а уже после можно вернуться к производству посуды, веревок, топоров и других вещей. Общество вновь было отброшено в каменный век, с ВВП на сто процентов состоящим из сельского хозяйства.

Взяв с Ыкаты обещание не убивать ослов и других домашних животных даже в случае голода, я оставил ушастых тварей ему на попечение до лучших времен. Шестеро из апачей отправились на море ловить рыбу. Благо ловушки и плоты были нетронуты. Пленные мужчины должны были заниматься доставкой морепродуктов с моря в наш хэв и в лагерь Ыкаты. Никаких обменов или торговли с апачами не было. Добычу делили поровну.

Все женщины первое время были заняты розыском съедобных кореньев, отобранных как особо привлекательные накануне нашего похода на север. Лишь девушки — гончары не отвлекались от работы: готовить без посуды было очень неудобно, а при нападении побили много утвари.

Одного мужчину пришлось занять на рубке деревьев. Пленные женщины носили дрова и давили на меха, обжигая керамику.

Подростки и дети били птиц и искали корешки, а мои воины проверяли силки, которых за неимением достаточного количества веревок явно не хватало. Пришлось даже возобновить загонную охоту.

Через неделю подобного антикризисного менеджмента мы начали накапливать запасы. Появилась возможность переключить часть женщин на веревкоплетение. Еще через некоторое время началось изготовление корзин и починка изгородей. А спустя неделю я забрал у Ыкаты двух беременных коз и десяток поросят в починенный загон. Туда же отправилась пара дюжин зайцев. За год мы должны были восстановить прежнюю популяцию фермы.

Жизнь постепенно налаживалась. И если о выплавке руды и о возобновлении стройки я даже не помышлял, то вопрос с продовольствием был практически закрыт.

Самые простые монеты я начал изготавливать из меди. Тонкий прут расковал в проволоку и, отрезав от нее полсантиметра, расплющил этот кусочек молотком. Получился овал неровной формы. В принципе, можно было бы ограничиться и этим, не задумываясь о средствах защиты. Ведь технологией производства меди обладал только я. Но вдруг кто-то освоит процесс или научится отщипывать медь от других изделий?

Пришлось сделать бронзовую подставку-наковальню с выемкой в виде палочки. Расплющивание на ней давало узнаваемую щербинку, напоминавшую единичку. Такая защита меня вполне устраивала.

Поскольку первые деньги предполагалось вводить для обмена между племенами, а торговля с Ыкатой включала в себя оптовые поставки, то нужны были крупные номиналы. Совершенствоваться в быстром счете чешуек желания не возникало, поэтому логично предположить номиналы в виде «одна рука», «две руки» и «две руки, две ноги». То есть те числовые понятия, которые вполне сносно воспринимали дикари.

В качестве исходного материала я взял легкоплавкое олово. Его было мало, зато предоставлялась возможность чеканить настоящие монеты. Из бронзы отливался штемпель, а под него — основа. Вложив в круглую выемку кусочек горячего олова, достаточно было одного — двух ударов по штампу, чтобы отчеканилась монета с изображениями на обеих сторонах.

В качестве обозначения номинала пришлось ввести простые символы: рука для пяти, галочка как две руки для десяти и крест для двадцати.

С Чуком были проведены еще одни переговоры. Новые условия закрепляли за мной обязательства по кормежке работников и предоставлению инструмента, а также еженедельную плату команчам в виде ловушек и веревок. Трудяги должны были выполнить недельную норму работы, иначе оплата не производилась, что в свою очередь грозило для них физической расправой со стороны вождя.

Попытка засчитана, общество к капитализму не готово, — решил я, наградив туземцев такими грехами, как лень, жадность и корыстолюбие.

Май был в самом разгаре, когда я решил устроить субботник. Поле с моими злаками зарастало сорняками, и единственным средством борьбы с ними были старательные женские руки. То, что я сеял зерна в канавки с интервалом примерно по сорок сантиметров, было очень кстати. Я делал это, считая, что так будет удобнее убирать урожай. Но оказалось, что теперь проходы сильно упрощали прополку. Полсотни женщин за три дня вырвали сорняки, и мои стройные всходы приняли вполне цивилизованный вид.

Зерно должно было поспеть месяца через два, и за прошедшие несколько дней, посвященных сельскому хозяйству, я понял, что совсем не уделял должного внимания столь важному занятию. Если все будет хорошо, то в августе я соберу до полутонны урожая. Его уже получится посеять гектарах на двадцати (я сеял не очень густо, считая, что так у колоса будет больше солнца и питательных веществ). Так что необходимо не только начинать готовить новые поля, но и озаботиться удобрениями. Увеличив урожайность хотя бы в два раза, я и усилия сокращу ровно вдвое. А потенциал был огромный.

Из естественных удобрений я знал только перегной, навоз и золу, поэтому было сделано несколько выгребных ям, куда мы начали сепарировать мусор. Забавно, подумал я, в Москве я не могу заставить себя отделять бутылки от бумаги, а здесь старательно отношу рыбные кости в определенную компостную яму.

Туземцы сваливали отдельно пищевые отходы (в основном кости и хрящи), заячий помет, свиной навоз и золу. Чтобы устранить запах, новый слой закрывался травой, но, несмотря на удаленность помойки, во всей округе стояло зловоние.

Закончив с сельским хозяйством, я перешел к промышленности. Получив механизированные меха, я построил три печи: для керамики, кирпичей и извести, а также в стороне — четвертую, для руды. К ней шел отдельный привод. Не желая посвящать никого из дикарей в процесс выплавки металла, я возвел небольшую закрытую кузницу, в которой работали Том и еще один человек. Сама печь с мехами была за стеной. Там же располагалась и наковальня. На первых порах сооружение не имело крыши, так как мне важно было лишь спрятаться от любопытных взглядов, да и жара стояла страшная. Дополнительно кузницу обнесли забором, призванным донести до всех и каждого: посторонним вход запрещен!

Стены строения получились кривые, причем не столько по вертикали, сколько по горизонтали. Камень, начинавший ряд, мог в итоге оказаться выше сантиметров на двадцать, чем уложенный в том же ряду, но в конце пятиметровой стены. Я возводил на глаз, без строительного уровня, и получившаяся конструкция, имевшая всего пару метров в высоту, наглядно показала, что спешить не следует.

В очередной раз я поблагодарил судьбу, что не решил строить свой дом в первую очередь. Пришлось бы отдать под хлев.

Размечая даты и планируя свои действия на ближайшее будущее, я заметил, что за мной с интересом наблюдает Тыкто. Пользуясь моментом, я решил создать с туземцами единую временную систему координат и объяснил принципы счета дней. Для дикарей был изготовлен календарь, не включавший в себя месяцы или числа. Использовались только дни недели и номера этих самых недель. За время нахождения здесь я старательно высчитывал даты с 28 ноября 2014 года, но понятия не имел, суббота сегодня или среда. Пришлось расписать все числа, и вычислить, что на дворе понедельник.

Получив простейший календарь, я постарался сделать его общедоступным. На бревне я начертил семь цифр, поставил бревно на подставку и каждое утро сдвигал деревяшку — указатель в сторону. Названия вроде «понедельник» были излишне сложны, поэтому мы обходились простым «день один», «день два» и так далее. Имея циклы, можно было усовершенствовать уклад и вводить традиции, чем я незамедлительно и занялся. Помимо составления меню на все дни недели я решил вернуть спортивные игры по воскресениям. На этот раз в состязания должны были быть вовлечены все мужчины окрестных племен старше шестнадцати лет. Таким образом, я устраивал своеобразный смотр войск, заодно радуя общество зрелищами.

Каждое воскресенье был командный гандбол человек на сорок, а каждые десять недель — большой турнир, на который обязательно являлись все. Гандбол проходил по олимпийской системе среди восьми команд по пятнадцать человек в каждой. Две команды были из нашего племени. Их капитаны не играли и принимали участие только в тренировках. Нашу основную «дрим-тим» тренировал, конечно же, Тыкто. Сборную команду из пленных мужчин, которые к этому времени уже основательно обжились, возглавил Бык.

Апачи также выставили две полноценные команды под предводительством Гека и еще одного крепкого воина возрастом за тридцать. Команчи, как самые многочисленные, собрали четыре команды. Одна из них была под предводительством Чука и состояла почти полностью из бывших апачей, еще одну тренировал Ахомит. Две другие были отданы в управление наиболее лояльным к нам воинам, имевшим уважение в племени. Должен был получиться отличный четвертьфинал.

Первые три воскресенья прошли в тренировках — опытные игроки доносили до начинающих правила и минимальный набор тактических приемов. Проводились короткие матчи, в которых была запрещена жесткая игра. Новички постепенно постигали науку, втягиваясь в процесс. Сто двадцать атлетически сложенных мужиков резвились на поле под руководством восьми начальников, каждый из которых подчинялся мне. Надо будет подумать о погонах, — улыбнулся я, глядя на сформировавшуюся армию с выстроенной субординацией.

Была середина сентября второго года, когда я решил, что пришло время для первого большого чемпионата по нашему гандболу. Подготовка была масштабной. Такого сборища людей доселе еще не случалось, ведь на игру должны прийти практически все.

Мы притащили несколько бревен и положили по периметру поля, устроив сидячие места. На них и на траве будут располагаться женщины и дети. Практически все мужчины окажутся в зоне для команд. По центру была VIP-трибуна для тренеров, Ыкаты и меня. Сколоченная из досок, она позволяла смотреть игру с высоты примерно двух с половиной метров, что, безусловно, было очень удобно.

Огромная толпа возвращалась к себе домой. Мы шли впереди, не ожидая отстающих, поэтому группа в несколько сотен человек растянулась, вероятно, километра на три. Заночевав в поле, мы рано утром подошли к лагерю.

В племени команчей оставалось всего около сорока человек — сильно беременные женщины, младенцы, хранитель очага и пятеро воинов для охраны. Возвращавшиеся люди сразу приступали к работе. Рыбаки уходили на море, женщины разбредались собирать плоды и коренья, охотники снаряжались в лес. Через три часа стойбище вновь заметно опустело, люди разошлись, чтобы вновь собраться ближе к вечеру, но уже с добычей. Я улучил момент и остался наедине с Ахомитом.

— Что тебе не нравится? Что плохо? — снова попытался выяснить я.

Ахомит начал сбивчиво рассказывать.

— Воин несут много еда, жена несут много еда, — Ахомит активно жестикулировал, дублируя свои слова. Из таких, наверное, впоследствии получились итальянцы, ухмыльнулся я.

— Но еда хэв мало мало, — продолжал тараторить он.

Конечно, мало, подумал я, вас же здесь человек четыреста. Надо еще постараться прокормить такую ораву. Но Ахомит продолжал уверять, что баланс не сходится.

— Хорошо, — сказал я ему, — я посмотрю. Разберемся.

Ахомит, как мне показалось, удовлетворенный, ушел на море проверять ловушки, а я принялся наблюдать.

Наблюдение оказалось довольно скучным занятием. Я уже не помнил когда бесцельно бродил и смотрел за происходящим, не занимаясь физическим трудом или изобретениями. Были, конечно, и интересные моменты, на которые я раньше не обращал внимания. Пещеры команчей делились на сектора, каждый из которых был занят одной семьей. В центре пещеры была общая зона, около стен сваливали шкуры, принадлежавшие разным родам. Это отличалось от нашего уклада: у команчей, помимо четко выраженной семьи, был сильнее развит собственнический инстинкт и желание защищать личное пространство. За пару дней, проведенных в племени, я не раз видел, как одна женщина вцеплялась в другую или рявкала, когда возникало подозрение, что соседи покушаются на ее шкуры. Чем не коммунальная квартира, подумал я.

С едой, правда, порядок был другой. Собиратели наедались в момент лесных вылазок, а всю оставшуюся добычу приносили в общак. Так же поступали и рыбаки с охотниками. Пища готовилась на костре, и наступал момент дележа, который шел по принципу значимости родов. Чук и его дружина получали лучшие куски и затем делили их со своими семьями. Главы родов по некоей внутренней иерархии получали остальное. Около пятой части добытой рыбы и мяса засаливалось и уходило в запасы. Племя начинало готовиться к зиме.

Мой прогрессивный взгляд не переставал подмечать слабые места. На кухне можно произвести серьезные улучшения: у команчей почти не было посуды, поэтому не варили супы, не отваривали корни и грибы. Надо будет заняться бытом Чука, а то он совсем застрял в каменном веке, — решил я. Не отходя от кассы, я показал, как правильно нанизывать грибы на веревку и сушить их рядом с костром. Заготавливайте! Потом пригодятся для грибного супчика.

Продолжая наблюдать за бытом, я с удивлением увидел, как вечером женщины, собравшись вместе, брали жир, оставшийся после пойманного кабана, и втирали его в волосы. Я подошел поближе ровно настолько, чтобы не смущать чуковских красавиц. Закончив натирание головы грязным салом, дамы совершили еще более странный поступок, полностью поглотивший мое внимание. На жирные слипшиеся волосы они стали сыпать золу из прогоревшего костра, растирая ее резкими движениями рук. Через некоторое время эта кучка женщин стала походить на грязных замарашек, но вскоре ситуация начала проясняться. Закончив этот странный обряд, посыпанные пеплом ушли в сторону ручья и через полчаса вернулись с чистой головой. После этого женщины принялись расчесывать длинные волосы, используя как гребни подходящие для этого кости животных, и через некоторое время я убедился, что вся процедура этого древнего салона красоты явно пошла на пользу.

Обтирание жиром делали только женщины, обладавшие, по-видимому, статусом любимых жен, или каким-то иным, более привилегированным, чем остальные. Волосы тех примерно тридцати туземок, прошедших эту процедуру, выглядели значительно более красивыми, чем у остального племени. Я бы даже сказал, мягкими и шелковистыми. Никогда бы не подумал, что жир с золой могут оказывать такое воздействие. Нужно будет попробовать это у себя, когда вернусь. Несмотря на почти ежедневные ванны, я остро ощущал нехватку мыла и шампуня.

Вернувшись к наблюдениям за складом, я был вынужден признать, что Ахомит оказался прав. Притом, что запасы должны были расти каждый день, они, похоже, оставались статичными. Мешки из шкур, набитые соленой рыбой и мясом, занимали больше половины специально выделенной для них сухой пещеры. Там же находились съедобные корни, лежащие в своеобразном гнезде из соломы и веток. Навскидку, с точностью до одного мешка определить объем резервов было нереально. Но познания в элементарной математике помогли выявить, что на четвертый день моего пребывания число мешков уменьшилось на один. Похоже, в племени завелись «крысы».

Все мое внимание переключилось на пещеру с запасами. Поскольку к ней имело доступ весьма ограниченное число людей, я вскоре выяснил, что есть два сменяемых охранника и три женщины, которые приходят с кухни. Изредка в пещеру заходят те, кто эти запасы доставляет. Два дня наблюдений ничего не дали, запасы исправно пополнялись. Похоже, что мое особое внимание не осталось незамеченным. Ночью дежурил Бык, которому было велено никого не выпускать из пещеры, если он идет со съестным, и поднимать в случае чего тревогу.

На третий день безрезультатной слежки я понял, что в лоб ничего не добьюсь. Пришлось пойти на хитрость.

Утром я отправился вместе с Быком и Тыкто к морю, оставив двух воинов наблюдать за пещерой. Они спрятались в траве и смотрели на склад с расстояния около двухсот метров. Вернувшись вечером, я слушал крайне любопытный доклад моих соглядатаев. Примерно через два часа после нашего отбытия к пещере подошла женщина, которая сначала поговорила с охранником, а затем они уединились в близлежащих кустах. В момент отсутствия охраны в хранилище пробралась еще одна женщина, которая и вышла с мешком еды. Затем она передала мешок одному из команчей, который убежал с ним на северо-запад. Мои воины пытались проследить за мужчиной, но не слишком в этом усердствовали, так как боялись быть обнаруженными, поэтому вскоре потеряли его из виду.

Стараясь не привлекать внимания, мы вышли из лагеря и осмотрели тропу, по которой ушел солдат с ворованной снедью. Наметив места для засады, мои бойцы начали дежурство, чтобы понять, наконец, куда пропадает наша еда. Дабы ускорить момент кражи, я попросил Чука совсем снять охрану со склада.

Через пару дней «шпики» нашли меня в лагере, пребывая в чрезвычайно взволнованном состоянии. Не рассказывая подробностей, они требовали взять оружие и идти за ними. Но даже нескольких слов объяснения хватило, чтобы меня затрясло мелкой дрожью. Я быстро подошел к Чуку, попросил взять троих его лучших бойцов и договорился встретиться в условленном месте. Мы ушли из племени в разные стороны, чтобы не вызывать подозрений.

Встретившись в лесу, наша группа из одиннадцати человек тихо двинулась за провожатыми. Стараясь идти как можно бесшумнее, мы прошли около десяти километров, когда впереди показалась большая скала. Провожатые сделали знак: цель близка. Аккуратно зайдя немного со стороны, мы приблизились. Сквозь листву показалась пещера. Около нее ходили люди, до нас едва доносились их голоса. Пригибаясь, мы постарались подойти поближе, когда один из людей обернулся к нам лицом, и меня прошиб холодный пот. Около пещеры стоял Сыхо.

В свой дом я вернулся, ни сказав по дороге ни слова. Мне хотелось закрыть дверь, накрыться шкурой и никого больше не видеть. Впервые дикари меня раздражали. Было ужасно тошно, но где-то из глубины разум говорил: совершив тот поступок, я выбрал свой путь, и теперь должен следовать ему, а не пытаться вернуться на альтернативный, от которого отказался. Нельзя было показывать Тыкто свою моральную слабость. Нельзя было жалеть. Нельзя было даже вспоминать о содеянном, как о чем-то плохом. Но я вспоминал и жалел. Молящие глаза еще долго преследовали меня, наводя тяжелое уныние.

Лежа на кровати, я размышлял, в чем смысл моего пребывания здесь. Будучи полубогом, я мог и знал очень многое, особенно в сравнении с тем, что имело здешнее человечество. Значит, от моих решений круто зависит развитие мировой науки, а следовательно, и цивилизации в дальнейшем. Уж если мне суждено было творить альтернативную историю, то нужно делать это максимально эффективно.

Я ломал голову, по какому пути развивать прогресс, пока в один из вечеров снова не решил вспомнить старую добрую игру «Цивилизация». Возможно, она подскажет если не ответ, то хотя бы направление мысли. Я вновь начал перебирать последовательность открытия наук, необходимых для максимального прогресса. Строительство, земледелие, работу с керамикой я уже, можно сказать, открыл. Колесо, бронзу, кирпичную кладку — тоже. Из элементарных наук оставался нетронутым алфавит, позволявший затем открыть письмо, но зачем он мне? Писать-то особо не на чем, бумагу я вряд ли сварю, да и чернила не сделаю. Причем для меня этот этап пройден — ведь я писать умею. Также в игре был «обряд погребения», который в перспективе давал «религию». Может, в этом ключ? Да нет, бесполезная наука. Я сам тут религия.

Получалось, что все базовые технологии я открыл. Дальше начинались нужные для сценария захвата планеты, но не востребованные мною «астрономия» и «навигация». «Письмо» давало «литературу» и «математику». Это открывало, в свою очередь, путь к «денежному обращению», «торговле», «университету». Дальше начиналась эра изобретений: «порох», «металлургия», «мануфактуры»… Дойду ли я до такого прогресса в течение своей жизни? Что может помешать мне сделать это максимально быстро?

И тут меня осенило. Я вскочил и нервно заходил по темной комнате. Конечно же! Гениальный Сид Мейер, придумывая игру «Цивилизация», учел то, что я столько времени упускал из виду. Алфавит, письмо, литература — вовсе не бесполезные науки. Это те вещи, которые сохранят мои достижения, ускорив дальнейшее развитие человечества. В одиночку я уже сделал почти все, что мог. И поэтому уперся в стену. Дальнейший прогресс должно делать общество, а я обязан ему в этом помочь. Пусть не это поколение, а через сто, да хоть тысячу лет потомки прочтут об авиации, телевидении, космосе. Но без умения хранить информацию все мои достижения, вероятнее всего, пропадут после моей смерти.

Меня переполняли идеи. Обладая элементарными знаниями, я все-таки смогу нарисовать самолет, танк, подводную лодку, вертолет или велосипед. Да мало ли вещей, которые для нас кажутся обыденными, я смогу описать.

Стоп! Второй раз за вечер я остановился, словно пораженный молнией.

Вертолет, парашют, танк. Это ведь те вещи, которые нарисовал Да Винчи. Гений изображал изобретения, ставшие доступными через пятьсот лет, возможно, руководствуясь теми же принципами, что и я. А может, он был вовсе не гений? Ни путешествие в космос, ни телевидение, ни какие-нибудь лазерные лучи предсказаны не были, но были и танк, и парашют, и вертолет. Возможно, в прошлое попал, скажем, мальчик из 1950-х годов? Скажи мне кто-то о такой версии пару лет назад, я бы покрутил пальцем у виска. А сейчас мне это казалось практически очевидным.

А Уэллс? Как можно было написать про мощную бомбу, которая высвобождает энергию при расщеплении атомов, когда в Англии его времени дома освещались свечами? Или предсказать посудомоечную машину, траволатор или центральное отопление? Погодите, ну а Жюль Верн? В середине девятнадцатого века предсказывать авиацию на основе алюминия, космодром во Флориде и видеосвязь с телевидением? Возможно ли это сделать, не будучи очевидцем? Или все они были? А скольких еще подобных предсказателей мы не знаем, потому что они не удосужились задокументировать свои фантастические мысли, или попросту были сожжены на кострах?

Я понял, что мне нужно было делать, и объяснения для Тыкто явились сами собой. Получив четкое описание своего предназначения, я как будто открыл дверь в новую эру. Мне хотелось бежать и строить новый мир прямо сейчас, и с большим трудом удалось заснуть только под утро.

Позже, сидя напротив Тыкто, я старался донести до его сердца то, что понял ночью сам.

— Когда я пришел и стал кидать дерево в огонь, никто не знал, зачем это. Но сейчас вы всё понимаете. Когда я бил крапиву палками и делал из нее нити — никто не понимал, что я делаю. А сейчас вы ловите веревками зверей и рыбу. Когда я клал в огонь руду — никто не думал, — я продолжал приводить примеры моих простых действий, приводивших к прогрессу. Видно было, что Тыкто понимает, о чем я говорю, но не догадывается, куда я клоню. Простыми словами я старался объяснить ему смысл своего монолога.

— Там, откуда я пришел, люди умеют очень многое. Они видят и слышат друг друга на расстоянии, носят оружие, которое пробивает любую броню, летают по небу как птицы. Я хочу научить твое племя удивительным вещам. И если я делаю то, чего никто не понимает — это потому, что я делаю что-то новое. Вот для чего я прошу помощи твоих людей и буду просить в дальнейшем. Ты их вождь, они покорны тебе. И если веришь мне, то помоги. Чтобы ты тоже смог делать удивительные вещи.

Произнося эти пафосные слова, я старался делать большие паузы, но когда закончил, Тыкто все равно задумался очень надолго. Видно было, что мозг старается изо всех сил понять больше, чем то, на что был способен. Наверное, это как если бы мне кто-то рассказывал теорию струн, убеждая, что именно эта система объясняет устройство мироздания. Я бы понял каждое слово в отдельности, но общий глубинный смысл…

Тыкто внимательно посмотрел мне в глаза преданным взглядом и, наконец, сказал:

— Гным, я хочу летать по небу, как птица. Я верю тебе.

Я не удержался и крепко обнял его.

«Зеленый свет» был получен, и теперь предстояло разработать план для интеллектуального рывка вперед.

Очевидно, что ставку следовало делать на молодое поколение, которое и должно было построить новый мир уже через пару десятилетий. Сравнивая здешних обитателей с современными людьми, я уже давно понял, что самостоятельно взрослый туземец доходит до уровня развития пятилетнего ребенка. Нет, физическое развитие было на высоте. Наблюдалось даже превосходство в реакции, выносливости и силе по сравнению с нынешним, ослабленным вредными привычками и диванным образом жизни населением. Но вот интеллектуальный рост был ограничен: как и пятилетние дети, туземцы умели считать до ста, обладали простыми эмоциями и скудным словарным запасом. При этом у меня была уверенность, что возьми я шефство над младенцем, через пять лет он начал бы считать не хуже Тыкто, а вдобавок выучил алфавит и русский язык без акцента.

Но обучение карапузов хоть и значилось в списке моих задач, сконцентрироваться я решил на подростках. Буквально через пару лет от них можно ожидать серьезного подспорья в быту и производстве. Юный Том был тому наглядным примером. Я решил повторить историю успеха и объявил интеллектуальную мобилизацию.

По всем трем племенам был брошен клич, что мальчики и девочки от десяти до пятнадцати лет должны прибыть на вступительный экзамен. Через три дня около моего лагеря толпилось примерно восемьдесят подростков, которых я расселил по специально построенным шалашам. Во избежание конфузов, были организованы женские и мужские кампусы.

Для начала мне нужно постараться отделить сливки. Подросток проходил десятиминутный тест, в котором я определял его потенциал. Система баллов была простая. Знаешь, сколько тебе лет, проходишь дальше. На глаз сравниваешь кучки из пяти и шести зерен, отвечая, какая из них больше — еще один балл. В куске глины я проделал отверстия, в которые требовалось вставить цилиндр, кубик, треугольник и еще пару форм. Справился за полминуты — отличные мозги. Не понял, что от тебя хотят — возвращайся в кампус.

Подобная методика давала примерно двадцатипроцентный фильтр. Имена тех, кто проходил тест, я записывал в свою глиняную табличку и затем переселял умников в другие шалаши. К концу второго дня я обработал почти всех абитуриентов и уже имел семнадцать или восемнадцать поступивших. Утомленный долгими упражнениями с весьма слабыми интеллектуальными визави, я устало попросил зайти следующего кандидата. Это была девушка. Лет тринадцати.

«Четырнадцать» — показала она на пальцах, когда я спросил ее о возрасте. Довольно легко были пройдены и остальные тесты, порой ставившие в полнейший тупик моих собеседников. Я заинтересовался этим подростком. Девушка из племени команчей была спортивного телосложения, как и большинство дикарей, проводящих время в поисках еды, но не худющая, как многие недоедающие подростки. Правильные черты лица я бы назвал даже симпатичными, особенно по контрасту с виденным здесь за последние пару лет.

Не желая отпускать ее, я предложил еще несколько тестов. Зерна были разложены на столе в определенном порядке, затем я убирал их, предлагая восстановить фигуру. Сначала зерен было три, затем четыре, пять, шесть… Похоже, что я имел дело с доисторическим вундеркиндом.

— Как тебя зовут? — спросил я, приготовившись вписать ее имя в свою таблицу.

— Лиа, — ответила она и подняла на меня глаза.

Луч заходящего солнца прошел через узкую щель моего окна и осветил ее лицо. По моему телу пробежали мурашки. На меня смотрел тот взгляд, который сложно перепутать. С этим ощущением иногда сталкиваешься, находясь за рубежом. Ты встречаешься глазами с человеком и понимаешь, что перед тобой именно русский. И, более того, ты точно знаешь, что про тебя думают точно так же, нисколько не сомневаясь в наличии краснокожей паспортины в твоем кармане. Не знаю, описал ли я этой аллегорией свои чувства в тот момент, но этот взгляд как будто заглянул в мое сознание.

«Я тебя понимаю, — говорили эти глаза, — и гораздо больше чем остальные».

— Лиа, — повторил я, — ты молодец. Тебя проводят в новый дом.

Следующие собеседования я провел как в тумане, не выпуская из головы эту встречу. В результате экзамена я отобрал двадцать человек, включая Тома, которым предстояло пройти обучение многим вещам — элементарным и не очень. Оставшуюся молодежь я определил в подмастерья к своим отцам, если таковые у меня где-то работали, или на те участки, где не помешала бы помощь. Вот так, походя, было изобретено ПТУ.

Новый подход к подросткам требовал новой дисциплины. Помимо основной работы мальчики каждую неделю проходили двухдневную практику, добывая пищу рыбалкой или охотой. Вечерние часы были посвящены спорту. Девочки же факультативно работали со шкурами (для этого пришлось убедить Ыкату разрешить подобную практику), делали веревки, посуду, готовили еду и плели корзины. А раз в месяц, по воскресеньям, все могли видеться со своими семьями на большой ярмарке.

Быт простых подростков стал более упорядочен, а двадцать самых смышленых получали вместо трудовой повинности дозу интеллектуальных инъекций. Я не стал мудрить и, по сути, скопировал начальную школу. Были обязательными русский язык с алфавитом, русский язык с изучением слов, письмо — пока через рисование палочек и кружочков. А также математика и что-то вроде труда с природоведением. Последний урок был подобием внеклассной прогулки с учителем. Мы ходили по различным производствам, где объяснялись основные истины — почему что-то делается именно так, а не иначе. Я объяснял принцип палки — металки, вращения водяного колеса, кипения воды от костра и множество других бытовых вещей. Дети с любопытством внимали.

Не буду скрывать, что я часто обращал внимание на Лиу. У меня появились к ней скорее отеческие чувства, ведь, по сути, я годился ей в папы, а она была еще ребенком. Но это были именно чувства, которые я не испытывал уже очень давно. Частое общение в течение нескольких месяцев, проведенных мной в качестве учителя начальных классов, невольно сблизило нас. И Лиа нередко оставалась после уроков.

Шли месяцы, и я видел, как моя образовательная программа приносит плоды. Усердное обучение молодого поколения привело к тому, что даже те, кто не были напрямую связаны с уроками, получали свою толику знаний. Общество взрослело: дети определенно становились смышленее, сельское хозяйство постепенно вытесняло охоту, и на первое место выходило умение делать что-то полезное для использования в быту. В племени Чука благодаря трудовой практике часть подростков начала плести веревки. Качество было пока слабое, но кое-куда они все же годились. Чуть позже подобное произошло с лепкой из глины и плетением из прутьев. Продукты производства менялись внутри племени на еду. Появлялся класс ремесленников.

Несмотря на то, что терялась моя монополия на создание некоторых продуктов, мне не только не хотелось пресекать эти процессы, но я даже поощрял их. Например, предварительная сушка и обжиг керамики требовали точного соблюдения технологий и детального объяснения, которое я незамедлительно предоставил Чуку, узнав о высоком проценте брака в его продукции.

Племя команчей за год сильно прибавило в уровне жизни: продовольственной проблемы больше не существовало, началось производство различных товаров, а авторитет нового вождя был на высоте. С полными амбарами общество все больше внимания уделяло играм — как спортивным, которые традиционно проходили каждое второе воскресенье, так и настольным. Было очень смешно видеть, как четверо дикарей забивают вечером «козла», или, бросая кубик, ходят фишками по нарисованной карте с кружочками. Нередко дело доходило до драк, но, как правило, все заканчивалось полюбовно.

Приближался август, который принес новую проблему. Погода стояла настолько сухая, что горная речка практически полностью пересохла. Через какое-то время вода перестала литься на колесо и поступать ко мне в дом. Единственным источником осталось небольшое водохранилище, образовавшееся за плотиной. Земля трескалась, колосья жухли, урожай оказался под угрозой гибели. Похоже, мы столкнулись с настоящей бедой.

Через несколько дней похудевший и мрачный Тыкто пришел просить помощи.

— Мои люди хотят пить, разреши взять несколько горшков воды.

Иссохший вид некогда грозного вождя дал мне ужасное представление о том, как обстоят дела у его племени. Нисколько не колеблясь, я наполнил все свободные емкости и попросил людей помочь отнести их в племя Тыкто. Вождь, жадно напившись, ушел, но через пару дней вернулся снова.

На этот раз я был готов использовать сложившуюся ситуацию в полной мере.

— Твои люди страдают от жажды. А у меня есть вода, потому что я построил плотину. Я хочу, чтобы ты со своим племенем пришел жить сюда. Мой хэв — это твой хэв. Ты здесь вождь.

Тыкто колебался. Было видно, что умом он понимает разумность переезда, но не может проститься с колыбелью предков. Я поспешил развеять эти страхи.

— Мы поставим охранника около пещеры. Никто не зайдет туда. Ты сможешь вернуться, когда захочешь.

Видя, что осталось добить совсем чуть-чуть, я продолжил:

— Духи твоих предков будут рады, если ты переедешь в новый хэв и сохранишь жизнь племени. Духи расстроятся, если вы все умрете без воды.

Тыкто сломался. Жажда была сильным аргументом.

Мы сделали большие шалаши, в которых расселили еще около пятидесяти человек. В течение дня на некотором удалении от моей фермы было построено еще несколько загонов для коз, свиней и зайцев. Я не хотел рисковать и селить всех зверей вместе. Будет обидно, если какая-то болезнь однажды выкосит все поголовье. На следующий день переезд завершился полностью.

Долгожданный ливень принес спасительную прохладу, и с гор потекли грязные ручьи. Водохранилище наполнялось мутной, но после отстоя и кипячения вполне пригодной для питья водой. Жить захочешь — еще и не такое проглотишь. Племена наших соседей также смогли пережить этот катаклизм почти без последствий — Ыката знал, где находилось небольшое горное озерцо, и ходоки по ночам таскали оттуда горшки с водой. Команчи, живущие рядом с морем, использовали довольно любопытный способ добычи. Они копали ямки на берегу, метрах в пятидесяти от моря, и ждали, когда начнется появляться вода. Как только влага проступала, они пили первый слой, толщиной в два-три сантиметра, прекращая копать дальше. Питье на вкус было немного солоноватое, но все же не такое вредное как из моря. Вероятно, более тяжелая по плотности, соленая вода опускалась ниже в песчаные слои, выталкивая легкую дождевую воду на поверхность. Ее-то и собирали находчивые туземцы.

В целом, не считая наполовину сдохшего скота у команчей и чуть не сгинувшего от дизентерии меня, все благополучно пережили засуху. Часть зерновых практически полностью погибла, зато другая перенесла капризы погоды вполне стойко. После того, как прошли дожди, и колосья подсохли, я стал готовиться к сбору урожая.

Признаюсь, что обработать столько гектаров полей было не такой уж простой задачей. Пообещав Чуку десятую часть урожая, я призвал около пятидесяти женщин из его племени на полевые работы. Под тщательным присмотром и при активном вовлечении студентов моего аграрного факультета колосья срезали и относили к месту сбора. Серпов было мало, поэтому использовались они по максимуму и без простоев. Жали одни, носили другие, снопы вязали третьи. На большой вытоптанной площадке все собранное сушили, молотили, провеивали и складировали в большие глиняные горшки.

Несмотря на засуху, удобрения сделали свое дело, и урожай составил почти центнер с гектара, то есть около двух тонн. На простой земле уродилось бы в несколько раз меньше. Чук лично присутствовал на последних этапах сбора. Я настоятельно рекомендовал ему не съедать все зерна, а подождать поздней осени, чтобы посадить их и получить через год в десять раз больше. Благо трое студентов-агрономов были родом из его племени и должны были помочь сделать все правильно.

Чук не мог ослушаться, но по глазам я видел, как ему хотелось насладиться добычей. Понимая, что силы воли до сева может и не хватить, я предложил ему каждый раз приходя ко мне получать в качестве угощения лепешки и кашу, а этот урожай целиком сохранить для посева. На том и порешили.

Отложив примерно треть зерна под посадки (а я планировал засеять примерно сорок гектаров), племя принялось толочь муку. Наверное, можно было подумать о создании водяной мельницы, но пока не было ни воды на колесе, ни представления, как сделать два крутящихся камня-жернова и каким образом засыпать между ними зерно. Поэтому терли каменными, а затем и медными пестиками. Благо работа не шибко интеллектуальная.

С этого момента на столе появились хлеб и каша. У меня — каждый день, а у племени — по воскресеньям.

В сентябре я набрал новых студентов из числа лучших выпускников школы. Семеро одиннадцатилетних ребят погрузились в углубленное изучение ремесел. Ничто так не передает опыт, как постоянная практика с более умелыми работниками, поэтому на стройплощадке помимо студентов постоянно присутствовали и выполняли мелкие поручения дети. Но только те, которые, по словам воспитателей, проявляли склонность к созиданию. Играли в кубики, дощечки, что-то лепили из глины. Отчаянные сорванцы и задиры проходили иную школу, обучаясь в интернате Быка.

Несмотря на то, что все мужчины по умолчанию обязаны уметь охотиться, ловить рыбу и держать в руках оружие, именно ученики Быка должны были стать воинами, причем лучшими. На тренировках будущего спецназа особое внимание уделялось не только владению копьем, топором, камнеметалкой, луком и кинжалом, но и стратегии с тактикой. Кроме уже ставшего привычным для всех гандбола, где атака и защита проходили в несколько секунд, появилась игра по захвату флага.

Пятнадцать человек, находившиеся в подчинении у своих капитанов, должны были, охраняя свой тотем, выкрасть чужой. Причем не только выкрасть, но и суметь донести его обратно на свою базу. Для максимальной достоверности игры пришлось серьезно поработать с холостым оружием. Деревянные топоры, обернутые шкурой, тупые стрелы с намотанным мехом вместо наконечника, копья в виде обычных жердей. Кроме использования подобного реквизита, были установлены строжайшие правила: обозначать удары, а не бить. Ну и, конечно, следовало «умирать», если получил «смертельную» рану. Команды с азартом втянулись в новое состязание.

Мальчишки гурьбой наблюдали за этими играми со стороны. Им строжайше запрещалось издавать какие-либо звуки, обнаруживая тем самым маневры команды, в противном случае их ждала болезненная порка. Солдаты выполняли прорывы, засады, отвлекающие выпады, намеренную сдачу, а затем перехват украденного тотема и прочие уловки. Капитаны проводили успешные операции и увеличивали количество знаков отличия на своих бусах. А я с удовлетворением смотрел, как растет боеспособность моей армии почти в полтораста человек.

Решив начать с сокращения времени досуга молодого ловеласа, я обратился к Быку:

— Тебе же нужны хорошие игроки?

Бык, обладая командой, способной иногда занимать третье место, разумеется, развернул уши.

— Я хочу дать тебе парня, который сможет быстро стать отличным нападающим. Только нужно его хорошо потренировать. Возьми его к себе. Прошу как лучшего учителя.

Человек-гора растекся от подобной лести и был преисполнен готовности тренировать хоть ленивца.

— Я приведу его завтра. Только полегче. Не убей пацана, — зная крутой нрав Быка, я решил перестраховаться. Мне вовсе не нужны лишние сцены жалости и заботы. Да и Валу должно понравиться играть.

Хлопнув громилу по мясистому плечу, я пошел в сторону стройки — искать будущую звезду гандбола.

Валу стоял на краю почти оконченной стены и руководил укладкой балок. Я окрикнул его, и он легко спрыгнул на землю с трехметровой высоты.

— Ты ведь знаешь Быка? — спросил я его.

— Конечно, это самый большой человек, которого я видел.

Выражение лица Валу ясно говорило: «Кто же не знает этого великана!»

— Так вот, он видел, как ты работаешь, и хочет, чтобы ты играл в его команде. Говорит, из тебя получится отличный нападающий.

— Бык хочет, чтобы я играл в его команде?!

— Да, вместе с остальными воинами. Завтра тренировка. Придешь?

Пятнадцатилетний парень во взрослой команде, играющий с матерыми мужиками, у которых тела в боевых шрамах и не смыты следы крови на оружии — стоит ли говорить, что ответ Валу был более чем предсказуем, поэтому я спрашивал просто для проформы.

— Утром ждем тебя на поле. Посмотрим, на что ты способен.

За прошедшие месяцы процесс тренировки сильно поменялся. Внемля моим советам, команда разминалась, бегала, толкала деревянные щиты друг на друга и отрабатывала длинные пасы. Благодаря тщательной репетиции отдельных элементов игры, прокачке нужных движений и приемов команда Быка, хоть и более слабая физически, не редко побеждала команчей и апачей. Бойцы Тыкто с таким же подходом к тренингу давно были вне конкуренции, лишь изредка занимая второе место.

Три утренних часа, отведенные каждую среду под тренировки команды Быка, показались Валу вечностью. Несмотря на мои просьбы, суровый наставник практически не делал новичку скидок и гонял его по-взрослому. Я всерьез боялся, что после подобных упражнений помятый и взмокший Валу откажется от предложения, но, похоже, это был упрямый боец.

После тренировки он подошел ко мне и со страхом спросил:

— Я плохо бросал мяч. Теперь Бык не возьмет меня в команду?

— Ты все делал хорошо, — успокоил я его, — будешь продолжать заниматься — через две недели сможешь участвовать в большой игре.

Глаза Валу светились от счастья. Похоже, я нашел, чем занять его голову и сердце.

Участие подростка во взрослой команде не осталось незамеченным для одноклассников. Я подлил масла в огонь и попросил Быка зайти на урок, чтобы похвалить Валу за хорошее начало. Появление сильнейшего воина племени вызвало необыкновенный ажиотаж в классе. После этого события все свободное время после занятий новоиспеченный гандболист провел с «корешами», рассказывая о впечатлениях. Лиа стояла в стороне и смотрела на счастливого спортсмена. Вид у нее был грустноватый.

Несмотря на увлечение спортом, Валу все равно продолжал общаться с Лией, хотя и уделял ей теперь гораздо меньше времени. Создавая вакуум, я одновременно создавал и дополнительное притяжение. Они стали скучать без общения друг с другом и все сильнее ждать вечерних встреч. Похоже, в их умах именно сами занятия спортом были тем искомым источником разлуки, а вовсе не страсть Валу к этому спорту. Мои успехи на любовном фронте были близки к нулю. Глядя издалека, как молодые голубки разговаривают, я услышал тихий голос у себя за спиной:

— Валу позвал ее сегодня ночью смотреть на новую луну.

Я обернулся. За мной стояла Пхо. Конечно, она не могла не заметить, что я начал неровно дышать к своей студентке.

— Сама слышала утром, — добавила Пхо, отвечая на мой немой вопрос об источнике информации.

Что ж, попробуем перетянуть одеяло на себя, — решил я и быстрым шагом отправился к Быку.

Здоровяк сидел на камне и точил свой топорик, любуясь блеском его лезвия в лучах низкого осеннего солнца. Увидев меня, он отложил оружие и встал.

— Через неделю матч, нужно больше тренировок, — заявил я ему с ходу.

Бык молча стоял, не зная, что ответить.

— Поле сейчас свободное. Собирай команду и гоняй всех до темноты. Да так, чтобы сил ни у кого не осталось! Особенно обрати внимание на молодых. По-моему, они ленятся. Давай! Вы должны победить в этот раз!

Бык заткнул за пояс топорик и бросился собирать своих игроков, выдергивая их со стройки. Я тем временем пошел к дозорным со строгим наказом: ночью из мужского в женский лагерь никого не пускать. Потом, довольный своей изобретательностью, отправился в дом, где постарался посвятить себя разработке экономической концепции. Я собирался ввести деньги уже через несколько месяцев, и на этот раз бытовые и теоретические аспекты меня волновали гораздо больше, чем создание и чеканка монет.

Для начала мне нужно продумать, как организовать переходный период. Так как насытить экономику деньгами одномоментно было невозможно, начинать следовало с натурального обмена по безналичному расчету. Иными словами, каждая вещь должна стоить четко определенную величину и обмениваться соответственно. В части определения справедливых цен я не видел особых трудностей, поскольку уже проходил это упражнение. Важнее было продумать социальные страты. Для начала я выделил пять из них.

Высшая — это управление племенем и его казначей. Правитель есть государство в лице одного человека. Он владеет госпредприятиями, контролирует их работу и получает от них прибыль. Казначей же хранит кассу, осуществляет госзакупки, выдает зарплаты и собирает налоги. Вероятно, потребуется расширить бюрократический аппарат, особенно для огромного племени Чука, но для нашего вполне может хватить двоих. В этих ролях я видел Тыкто и Лиу. Мое же предназначение возвышалось над всеми. Я должен был определять экономическую политику и области, куда вкладывать деньги. От меня зависело ценообразование товаров, производимых на предприятиях, объемы эмиссии и уровень налогов.

Следующая каста — это управленцы. Они должны следить, чтобы работники делали работу хорошо и правильно и, конечно, платить им зарплату. Управленцы могли быть собственниками бизнеса или наемными боссами в госконторах. В моем университете я готовил именно таких людей.

За ними шли ремесленники и охотники. Семейный бизнес, где люди работают на себя. Большинство предприятий на первых порах будет именно таким. Это средний класс, наиболее крепкий, активный и умелый слой населения.

Четвертая страта — наемные работники. Они получают зарплату, выполняют оговоренные задачи, но о них должны заботиться работодатели. Эти люди могли бы стать ремесленниками, если бы у них хватило смекалки и капитала создать собственное дело. Ведь помимо производства нужно думать о сырье и сбыте, видеть задачу комплексно, уметь хорошо считать и не лениться. Кто-то на протяжении всей жизни не может выйти из этой категории людей.

Пятое, самое низшее сословие — это рабочие-поденщики. Разовые подработки и никакого стабильного заработка.

Определив социально-экономический состав населения, я начал формировать постулаты и правила.

Для начала мне нужны были налоги как инструмент пополнения бюджета и вывода денег из экономики. Ничего нового я изобретать не собирался и предположил подушную подать для всех людей старше пятнадцати лет. Ее размер — двухнедельный заработок, взимаемый четыре раза в год. Получалось даже меньше десятины.

Минимальная оплата труда должна быть такой, чтобы человек мог обеспечить себе двухразовое питание.

Налоги платятся в бюджет того племени, где человек родился. Так я планировал решить проблему перехода работников Чука в мой лагерь.

Изначально национализировались все средства производства товаров, будь то печь для обжига, загон для скота или поле с зерновыми. На них работали наемники за зарплату. Прибыль получало государство.

Я решил, что в переходный период все ремесленники и охотники будут отдавать вождю пятую часть своей продукции, а остальную — менять по своему усмотрению на другие товары. Вождь же использует этот фонд для того, чтобы оплачивать труд своих наемных рабочих на производствах, и для обмена между племенами. Дань размером в двадцать процентов будет выше, чем планируемый в дальнейшем налог, так что после введения денег, бремя упадет вдвое, и люди охотнее примут новые порядки.

Получалось вполне складно. Осталось теперь донести эту концепцию до Тыкто и Чука, а также до своих студентов. Племя Ыкаты я решил пока не трогать, зная его консерватизм. Пойдет дело — сами втянутся и подключатся.

За размышлениями я не заметил, как наступил поздний вечер. Племя улеглось спать, тишину нарушали лишь редкие скрипы сверчков.

Луна только начала появляться, поэтому ночь была довольно темной. Но даже при таком освещении я заметил силуэт Лии, крадущийся по направлению к плотине. Я тихо вышел на улицу и стал наблюдать. Лиа ждала у плотины около получаса, но никто не приходил. Когда девушка пошла обратно, я, стараясь выглядеть максимально естественно (хотя кто там разглядит в ночной тьме), пошел ей навстречу.

— Лиа? — полушепотом спросил я, когда расстояние сократилось метров до двадцати. — Тоже гуляешь ночью? — продолжил я, не дожидаясь ее ответа. Девушка не отвечала и явно была удивлена этой встрече.

Она подошла ко мне. Было холодно, и ее худые голые плечи покрылись гусиной кожей. Я снял свою куртку, оставшись в плотно облегающей заячьей жилетке, и набросил её на Лиу. Стараясь не дать ей опомниться, я не сбавлял напор.

— Прогуляемся. Мне будет приятно, если мы пройдемся вдвоем. Недолго.

Лиа молча развернулась, и мы пошли обратно к водоему. Бледные точки звезд с тонким серпом месяца еле заметно мерцали на поверхности воды.

— Знаешь, звезды — это не маленькие светлячки, — нарушил тишину я, — а огромные огненные шары, просто они находятся очень-очень далеко.

Лиа молча подняла на меня взгляд. Я остановился.

— Вокруг этих огромных шаров летают планеты, — я осекся, понимая, что объяснить, как земля может быть круглой — это не вопрос нескольких минут, и поправил себя, — то есть другие миры. Там тоже кто-то живет. Далеко-далеко.

Мы замолчали. Лиа долго вглядывалась в темное небо, полное золотой россыпи.

— Ты прилетел оттуда? — прозвучали первые слова, которые я услышал от нее с момента сегодняшней встречи.

Настало время задуматься мне.

— Я пришел из другого мира, — после некоторого размышления ответил я. — У нас тоже есть солнце и звезды, но все иначе.

Снова повисла тишина. Я уже собирался сказать что-то про наш мир, когда услышал новый вопрос.

— И женщины у вас тоже есть? — Лиа повернулась ко мне лицом, и я увидел блеск молодой луны в ее глазах.

— Есть.

— Какие они?

Интересно, что она ждет от меня в качестве ответа?

— Разные. Есть красивые, есть умные, есть сильные и слабые. Есть даже женщины-вожди.

— Вожди племени?! Они что, дерутся лучше мужчин?

— У нас не обязательно драться лучше. Можно быть умнее, хитрее, делать хорошие и добрые вещи, и племя выберет тебя вождем. Женщина — такой же человек, как и мужчина. У нас так.

Лиа обдумывала сказанное. А я, почувствовав, что могу посеять еще одно зернышко раздора, продолжил тему.

— Когда женщина живет с мужчиной, то он слушает ее, а она его. Если муж делает только то, что сам хочет и не слушает жену, тогда она может уйти к другому мужчине, который лучше ее понимает.

Лиа снова выразительно взглянула на меня и отвернулась.

Я стал подмерзать и решил, что на сегодня достаточно. Пусть у девушки будет ощущение, что она недополучила моего общества. Так она скорее захочет продолжения.

— Нужно идти спать, — сказал я, привставая с камня. Лиа покорно последовала за мной.

Дорога в лагерь снова прошла в тишине, и лишь у своего шалаша Лиа тихо сказала:

— У вас хороший мир, — и, немного помолчав, добавила: — у нас не такой.

Я открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «я здесь, чтоб новый мир построить», но Лиа уже скользнула к шалашу и исчезла внутри. Я поднял голову и посмотрел на огромное звездное небо. Постояв так полминуты в размышлениях о ничтожности нашего существования во Вселенной, я махнул рукой и отправился спать.

Приближался большой матч, в котором Валу впервые должен был сыграть свою двадцатиминутку. Как обычно, на события такого рода должны были прийти почти все жители. Племя готовилось не только к игре, но и к ярмарке после нее. Я тоже сделал кое-какие приготовления.

Наступило долгожданное воскресенье. Я специально «посеял» команду Быка так, чтобы она встретилась в финале с бойцами Чука или Тыкто. Лишь бы не сломались по пути.

Сидя на своей трибуне, я искал глазами Лиу и вскоре увидел ее стоящей в третьем ряду в окружении хмурого воина, женщины средних лет и нескольких детей. Похоже, это были родители с братьями. Когда во второй бычьей пятерке вышел Валу, Лиа заметно оживилась. В процессе игры она страстно болела за него, и острые когти ревности скребли мою влюбленную душу.

Команда Быка настойчиво продиралась вперед, и, наконец, вырвалась в финал. Соперники определились в следующей игре. Ими стали команчи, в жесточайшей борьбе победившие Тыкто с перевесом в один мяч. Тем лучше, решил я, противник вымотан до предела. У нас появляется шанс.

Капитаны перегруппировали свои пятерки и после получасового отдыха бросились в бой. Изможденность команчей уравновешивалась более слабыми игроками Быка. Команды шли ноздря в ноздрю вплоть до третьего периода. Именно в нем Бык решил выставить Валу. Судя по водяным часам, оставалась максимум минута игры, а на табло все еще была ничья. Я подумывал о дополнительном времени, но тут команчи дали неточный пас, мяч перехватили наши, и нападающий пулей бросился к вражеским воротам. Неясно, откуда вдруг взялось столько прыти у выжатого как лимон игрока.

Команчи рванули назад в защиту и уже почти схватили бегуна, когда тот отдал мяч бросив его на другой фланг. Передачу принял Валу, продолжив яростную атаку. Не снижая скорости, он перепрыгнул бросившегося под ноги игрока, сделал обманный бросок в левый нижний угол и, обернувшись с мячом вокруг себя, выстрелил в верхний правый. Это был победный гол. Не успел мяч вернуться на поле, как я уже свистел, извещая о конце игры. Команда Быка впервые стала чемпионом, во многом благодаря Валу. Остальные игроки бросились на поле обнимать героя дня.

На церемонии награждения Бык исполнил такие объятия, что мне показалось — он выдавит меня, как тюбик с пастой. Несмотря на то, что Валу был из команчей и обыграл своих же односельчан, многие подходили к нему и искрене поздравляли. Выиграл он на самом деле спортивно и честно. Лиа с родителями стояла и смотрела на череду объятий, видимо ожидая, что Валу сам подойдет к ней после игры, но парня утащили за праздничный стол партнеры по команде. Посмотрев награждение, люди расходились, и трибуны быстро пустели.

Попросив Чука задержаться и уделить мне пару минут, я направился к Лие, держа в руках новый топор с красиво сделанной ручкой. Заметив, что мы приближаемся, она что-то сказала своим, и родители, повернувшись ко мне, сели на пятки, выражая почтение.

— Встаньте, — сказал я, подойдя ближе, — вы отец и мать Лии?

Мужчина утвердительно кивнул.

— Хочу сказать, что ваша дочь — лучший ученик в моей школе. Я благодарен, что вы родили ее и вырастили, поэтому прошу принять этот топор в знак моей признательности.

Я протянул подарок отцу, и тот бережно, словно младенца, взял оружие. Поглядывая то на меня, то на Чука, он пребывал в растерянности. Бронзовые топоры были только у дружины вождя, а отец Лии был простым охотником.

— Вашу дочь ждет большое будущее, она будет помогать нашим племенам. Вы по праву можете носить этот топор.

Последнюю фразу я сказал, глядя на Чука, чтобы у него не возникло и мысли об экспроприации.

— Лиа говорила — вы шьете? — обратился я к матери, до этого смотревшей в землю. — Это вам. Спасибо за дочь. Она будет хорошей женой.

Я передал матери бронзовое шило для работы со шкурами, которое та осторожно взяла двумя руками.

Последнюю фразу я задумал заранее, давая довольно прозрачный намек. Не уточняя, чьей именно женой она будет, я уже косвенно посватался, принеся дары. И если у Лии в семье отношения строятся на патриархате, мои шансы должны были взлететь до небес.

Не затягивая знакомство с родителями, я развернулся и ушел праздновать победу за стол Быка. Рядом с ним сидел Валу, к которому откровенно ластились две молодые туземки. Победитель получал все…

Аккуратно обернувшись, я удостоверился, что эта картина не ускользнула от внимания Лии.

Операция «чемпион» прошла успешно, хмыкнул я себе под нос. Посмотрим, что ты будешь делать дальше.

Приближался новый, четвертый год. В своих лекциях я все чаще стал делать акцент на торговые отношения. По моему плану, деньги должны быть введены примерно в апреле, а значит, у меня есть четыре месяца, чтобы пройти переходный период и обучить коммерции своих студентов. Объяснив, на какие группы будет делиться общество, я вывел класс на улицу. Мы долго ходили по племени и определяли принадлежность того или иного работника. Обсуждалось, кто может создать собственное дело, а кто так и останется сидеть на зарплате. Какие работники сезонные, а какие постоянные.

Сориентировавшись в малом предпринимательстве, моим студентам предстояло опробовать свои знания на практике. Нет ничего приятнее, чем учиться в игровой форме, и после пары дней размышления я принес в класс новую настольную забаву.

Называлась игра «Лавочник».

Играли трое или четверо гончаров, а также государство, коим являлся я сам. Гончарам раздавались монеты, которые использовались для старта своего дела — производства кувшинов. Государство же — скупало произведенную продукцию, представленную в виде глиняных жетончиков. Цены на сырье и спрос определялись кубиком, а вот что производить, в каком количестве и по какой цене продавать — решал сам игрок. Он же определял — нанять новых тружеников или проявить консерватизм, купить побольше глины в тот момент, когда она дешевая, или сберечь оборотный капитал. Простора для маневра хватало.

Пытаясь сыграть как можно больше сценариев, я экспериментировал с вводными, немного меняя правила игры. Например, спрос был растущий, и тогда к покупкам государства автоматом прибавлялось еще три единицы, или недостаточным, и тогда я покупал на две единицы меньше, чем выпало на кубике. В первом случае надо было искать наиболее эффективную стратегию роста, тогда как во втором — стараться удержаться на плаву, ведь спроса на всех явно не хватало.

Игроки постепенно выводили элементарные истины малого бизнеса, впитывая их через ежедневные победы и поражения. Я начал записывать эти простые правила углем на большой доске. Попытавшись в самом начале игры купить второго гончара и ускорить производство, многие заканчивали разорением, не найдя в трудные времена деньги на налоги или еду. Первое записанное правило гласило:

1. Начиная бизнес, имей достаточно капитала, чтобы пережить период становления.

Затем, для торопыжек я дописал:

2. Открывая дело, начни с малого и развивай направление, когда увидишь успех.

Следом за ним появилась заповедь, идентичная первой:

3. Всегда имей денежную «подушку» на случай тяжелых времен, когда нужно затянуть пояса.

Учились не только студенты, но и я. Очень интересный опыт был получен при ценообразовании. Опуская цену продукта слишком низко, ты забираешь контракты, но не получаешь прибыль. Казалось бы, стратегия проигрышная, но, в нужный момент применив ее, я забрал весь спрос на несколько ходов подряд, выбив двоих конкурентов с рынка. Так был открыт демпинг.

Наблюдая за остальными игроками, смышленый Цак в один из раундов, повысил цены на свои кувшины № 3 до десяти единиц за штуку. Максимального значения допустимого правилами. На кубике спроса выпало пять, и, забрав два кувшина у других игроков, заплатив по шесть монет, я перешел к Цаку, купив недостающие три единицы по десять.

Этот ход восхитил меня, и я попросил объяснить, почему он так сделал.

— Я вижу, что у других игроков кувшинов № 3 очень мало, а у меня их полно. Значит, можно ставить любую цену — ведь до моих все равно дойдет очередь, и их купят, — ответил вероятный предок одного из колен израилевых.

На доске возникло четвертое правило:

4. Всегда следи за своими конкурентами. Наблюдай, что они делают. Какие у них цены.

Через несколько дней Цак еще раз удивил меня, начав производить только кувшины № 3, в то время как Лиа делала только кувшины № 1. Еще один игрок занимался только кувшинами № 2. Четвертый все производил вразнобой, но его выпуска, конечно же, не хватало для удовлетворения потребностей государства. Приходилось покупать у картеля сговорившихся предпринимателей по цене десять монет.

После этого случая нового правила на доске не появилось, зато я сделал себе зарубку, что такими темпами придется создавать антимонопольную службу для предотвращения подобных сговоров. Или обеспечить присутствие на рынке множества производителей, которые нарастят мощности и понизят цену.

Проведя почти месяц за игрой в микроэкономику, мои студенты стали достаточно финансово образованны, чтобы не потерять начальный предпринимательский капитал. Оставляя студентов играть, я тем временем работал над новой симуляцией. Меня интересовала макроэкономика и ее глобальные процессы.

Дом Тыкто был, наконец, закончен, и у студентов появилось свободное время. Так как после феноменальной победы в игре отношения у Лии с Валу несколько охладились, я решил развить успех и отправил молодое дарование, а также еще четверых команчей в их родное племя. Парням предстояла большая работа по переписи населения и определению, кто чем занимается. Перед вводом денег я должен был представлять, с какой экономикой мне придется иметь дело и четко классифицировать ремесленников, охотников, тружеников государственных картелей и прочих рабочих.

Валу поначалу воспринял новость в штыки, но я, предвидя это, провел беседу с Быком. Он доходчиво разъяснил высылаемому всю ту высокую честь, которую Кава оказывает ему, отправляя к команчам в качестве своего экономического наместника. Авторитет Быка был высочайшим, поэтому Валу вернулся ко мне абсолютно в ином настроении, готовый выполнить все поручения.

Я объяснил, какие таблицы следует заполнить, выдал в качестве охраны двух бойцов из команды Быка и сказал возвращаться лишь когда работа будет полностью выполнена. Переписать несколько сотен человек, указывая их имя, примерный возраст и род занятий, — все это должно надолго занять командированных.

Перед отъездом Валу опять поцапался со своей возлюбленной. Как я понял из объяснений Пхо, которая по моей просьбе немного сдружилась с Лией, Валу настаивал, чтобы Лиа поехала с ним. Возражения переросли в скандал, который, к счастью, не закончился рукоприкладством. Взбешенный Валу быстро собрал рюкзак и отбыл прочь.

В тот же вечер я попросил Лиу зайти и помочь мне с макроэкономикой.

Мы сидели в деревянных креслах, обложенных шкурами. Огонь в печи давал слабый свет, и вся обстановка казалась очень уютной. Пхо заварила чай, который она готовила из каких-то корений, листьев и сушеных ягод. На обычный чай, конечно, этот отвар был непохож, но зимним вечером отлично согревал.

Я хотел понять, как должна функционировать элементарная экономика. Мне нужен был собеседник, задающий вопросы. Пусть простые и наивные, но они дадут возможность посмотреть на проблему с разных углов. Пригласив Лиу поговорить о делах, я дал себе зарок, что не буду предпринимать никаких агрессивных попыток по ее обольщению. С самого начала мне хотелось искренних отношений, без давления и принуждения. В противном случае я бы уже давно сослал Валу на рудники, а Лие приказал жить со мной. Правда, последние месяцы мое желание обладать ею превратилось в какую-то стратегическую игру, причем без видимых результатов. Лиа проявляла уважение, интерес, пиетет, но, похоже, не видела во мне мужчину, с которым можно создать семью. Решив положиться на пушкинское «чем меньше женщину мы любим», я вел себя корректно, вежливо и не навязчиво.

На столе были разложены монеты, жетоны и деревянные чурбачки, обозначавшие людей. Для начала наша экономика состояла всего из трех человек: охотник, плетельщик веревок и гончар. Охотник ежедневно добывал три единицы еды. Одну он съедал сам, вторую менял на веревку, а третью на керамическую посуду. Гончар и плетельщик изготавливали по одной единице товара, так как гончару веревка была не нужна. Плетельщику, напротив, нужна была посуда, но он не знал, что можно предложить за нее гончару. Описанная ситуация вполне соответствовала простому укладу, который мог веками существовать в равновесии.

Но тут в игру вступает государство. То есть я. На столе появился еще один чурбачок, символизирующая нового игрока.

— Мне, как и остальным, нужно что-то кушать, — объяснял я изменения в обществе, — охотник напрягается, ставит побольше силков и добывает четыре еды, причем за последнюю получает от меня монету.

Монета со звонким щелчком перекочевала на другой край стола.

— Ловец отдает эту монету за веревку, а плетельщик тут же возвращает ее обратно, покупая еду. В дальнейшем, охотник получает все больше и больше монет, но денег в системе так и не появляется. — Я задумался. — Как сделать, чтобы деньгами начали пользоваться все?

— А охотник может ловить еще больше зверей, если он по-прежнему покупает только одну веревку? — неожиданно прервала мои размышления Лиа.

— Умница! Ты права. Увеличение производства ведет к увеличению расходных материалов. — Я передвинул жетоны на столе. — То есть, добывая четыре еды вместо трех, охотник в среднем раз в три дня должен докупать еще одну веревку. А значит, у плетельщика остается лишняя монета.

Теперь мы имеем ситуацию, когда у плетельщика появляются монеты, хоть и не так быстро, как у охотника. Наш производитель веревок, наконец, может позволить купить себе керамику.

Я продолжал передвигать монеты между фигурками ремесленников. Гончар почти без труда сделает две кружки, просто раньше на вторую не было спроса. Теперь у него также начинает скапливаться капитал. Распределение денег в системе произошло.

— А зачем гончару и плетельщику много монет? — Лиа продолжала задавать простые, но точные вопросы.

— Ну, смотри: во-первых, деньги на руках ускоряют обмен. Если раньше плетельщик должен был обязательно сделать веревку, чтобы поменять ее на еду, то теперь он может совершить сначала одну операцию, а затем, попозже, другую. Во-вторых, наш плетельщик получил возможность купить кружку. Раньше этого сделать было нельзя, так как гончару не нужны веревки.

— Зачем им деньги — я поняла. Но зачем им много денег? Ведь охотник продолжает получать их все больше и больше?

— Да. Не только он, но и гончар, и плетельщик. А что произойдет, если, например, гончар решит начать есть в два раза больше?

— Думаю, что он придет к охотнику и попросит продать ему еще один кусок еды.

— Но охотник может ловить только четыре еды в день, и эту четвертую покупаю у него я за одну монету.

— Тогда он предложит две монеты, и охотник продаст ему, — заключила Лиа и откинулась в кресле.

— И я останусь без еды, — подытожил я.

— А ты покупай за три монеты. И будешь с едой.

— А вот это уже инфляция, — пробормотал я и задумался.

В самом деле. Увеличение денежной массы приведет к тому, что некий субъект, скопив средств, захочет получать больше каких-то благ, и, не найдя требуемого избытка в наличии, начнет поднимать цены на существующие. Да и охотник через месяц будет иметь целую кучу монет, но покупать очень много веревок или кружек смысла нет. Значит, ему очень скоро надоест таскать мне еду за медные кружочки. Только если на них нельзя будет купить еще что-то полезное. Я взял табличку, подошел к огню и принялся писать мелким почерком постулаты будущей экономики.

1. Увеличение денежной массы происходит через госзакупки.

2. Первоначально именно обладатели госконтрактов начинают впрыскивать деньги в общество.

Но бесконтрольные госзакупки приведут к обесцениванию денег, а значит отсюда вытекает третье правило:

3. Государство должно изымать деньги из экономики, чтобы не допускать инфляции.

Я видел два способа изъятия денег. Первый, очевидно, налоги. Но этот способ наиболее ненавистный для общества, поэтому злоупотреблять им не следует. К тому же я не собирался менять придуманный ранее уровень дани. Второй способ — продажа государством товаров с прибылью. А для этого идеально подходит монополия.

Записав эти мысли, я обратился к Лие, по сути, проговаривая полученные выводы.

— Итак, что мы выяснили: для успешного функционирования экономики денег должно быть столько, чтобы процессы обмена не затягивались из-за того, что у кого-то еще нет монет. То есть идеальная ситуация, когда гончар имеет деньги для найма носильщика глины, месильщика, работника на мехах, и все это до того момента, пока готовая продукция не будет продана. Иными словами, денег в экономике должно быть как минимум столько, чтобы все производства имели достаточный оборотный капитал для бесперебойной работы, а люди — достаточный капитал для удовлетворения своих основных потребностей.

Лиа смотрела на меня глазами, напомнившими анекдот про «папа, ты с кем сейчас разговаривал».

— Потом поймешь, — махнул я рукой. Моя мысль рвалась вперед, и я не хотел прерываться на объяснения.

— Если экономику наполнили деньгами и закупки государства стали равными изъятию денег из экономики, то мы вроде бы достигли баланса. Так?

Лиа продолжала молчать. Я разговаривал сам с собой.

— Нет, не так. Кто-то будет богаче и начнет зарабатывать все больше денег. Если этому буржую захочется сберегать капитал, то, по сути, произойдет изъятие денежной массы из оборота, и экономика снова начнет пробуксовывать. Придется увеличивать эмиссию, наращивать госзакупки. А какие у нас будут госзакупки? Стройка. Или создание запасов чего-то не портящегося. Сделай еще чаю, Пхо! — крикнул я. От такого монолога во рту было сухо.

— Ты извини, если что-то не понятно, — я обратился к сидящей в полумраке Лие. — Но я, кажется, сейчас сообразил, как следует правильно управлять экономикой. Мне просто необходимо все это проговорить вслух.

Лиа пожала плечами.

— Пожалуйста.

— А что будет, если богатый буржуй захочет резко улучшить свой уровень жизни? Например, построить дом? А все рабочие уже на моей стройке заняты? Он ведь перекупит их, и опять начнется инфляция. Значит… значит, увеличение денежной массы не только приводит к росту потребления и росту экономики, но и делает этот процесс инфляционным. Но! Только при условии, если распределение денег неравномерно, и кто-то готов платить больше за те же товары при наличии дефицита. А если дефицита нет…

Я глотнул принесенный чай.

— Что ты туда положила? Вкус какой-то странный.

— Чтобы лучше спать. Уже поздно, — Пхо вышла из дома и скрылась в своей пристройке.

— Лиа! Если хочешь, иди. Уже и вправду поздновато. Но я должен довести эту мысль до конца, — я широко зевнул. После отвара Пхо еще сильнее захотелось спать.

— Если можно, я еще послушаю, — кротко попросила она.

— Хорошо. Сиди. Так на чем я остановился? Инфляция. Потому что в экономике дефицит. А что такое дефицит? Откуда он берется? — я задумался на несколько секунд. — Бинго! Чтобы не было инфляции, не должно быть роста денежной массы без соразмерного увеличения производственных мощностей! Нарастили производство, потом добавили немного денег, и снова к увеличению выпуска. Только постепенный рост!

Похоже, я готов к тому, чтобы построить идеальную экономику. При большой доли монополий, принадлежащих государству, я, казалось, мог контролировать все. И эмиссию, и скорость обращения платежных средств, и цены.

— Через три месяца будем вводить деньги! — заключил я и попытался встать. Веки налились свинцом. Чай Пхо, похоже, мог свалить слона.

— Я провожу тебя, — сказал я Лии, тяжело поднимаясь.

— Не надо, — она грациозной ланью выскочила из дома и скрылась в темноте.

Поленившись закрыть за ней дверь, я упал на кровать и уже в полете уснул.

Утром меня разбудил Тыкто, который с порога заявил, что переезжает обратно в пещеру.

— Но почему!?.. — недоумевал я. Ведь прошло всего четыре дня, как Тыкто и племя справили новоселье.

— Там пахнет, — коротко ответил вождь.

Я быстро умылся и отправился смотреть, что же не понравилось вздорному дикарю в новых хоромах. Прибыв на место, я был вынужден признать, что претензии обоснованны. В доме действительно стояло страшное зловоние.

— Почему вы не открываете окна? — изумился я, увидев, что все ставни крепко задраены.

— Я не могу охранять все входы ночью. Поэтому мы открываем только дверь, — развел руками Тыкто, удивляясь моей несообразительности.

Логично, что сорок человек, не использующих мыло, да еще с десяток грудных детей создавали в доме такое амбре, что проветрить его через одну лишь дверь было попросту невозможно. Нужен был сквозняк, который, бдительный Тыкто не хотел устраивать, не рискуя спать с несколькими неохраняемыми входами.

— Оставь жить в доме десять человек, остальные пусть идут обратно в шалаши. Я решу этот вопрос, — в приказном тоне сказал я, сразу же прикидывая, что металлические решетки на окнах будут стоить целого состояния.

Тыкто повиновался, выгоняя мужчин обратно в вигвамы. Все симпатичные, по его мнению, женщины должны были оставаться спать в здании под присмотром вождя.

Решив, что над проблемой вентиляции можно подумать позже, я побрел в кузницу. Нужно подготовить выпуск монет, учитывая знания и опыт, приобретенные за последний год. Меньший номинал должен позволять купить что-то самое простое, например, небольшую порцию еды, или какой-нибудь вареный корешок. Маленькие монетки необходимы для сбалансированной торговли, когда продается не оптовая партия, а один предмет. Поэтому в качестве базы я принял десять чатлов за минимальный дневной заработок взрослого.

Существующие медные чешуйки с циферкой «1» отлично подходили для разменной монеты. Делать их было легко, поэтому я поставил своим кузнецам задачу выдавливать по полсотни монет ежедневно. Монетку достоинством в десять чатлов я тоже сделал из меди, применив для производства штемпель. Рисунок на монете был нехитрый — выдавленная «10» на аверсе и выпуклая на реверсе. Через три дня было готово несколько штемпелей из самого прочного сплава, и кузнецы превратились в чеканщиков. Монеты с номиналами 50 и 100 были сделаны из довольно мягкого олова. Я понимал, что рельеф со временем начнет стираться, но меня это не сильно пугало. Один удар штемпелем — и монета опять как новая. Буду принимать и обменивать.

Производством крупных монет я занимался исключительно самостоятельно, чеканя по двадцать — тридцать штук за вечер. Вся эмиссия учитывалась в записях.

Приближался день, когда деньги должны были войти в обращение. Кузница рьяно работала, причем исключительно в качестве монетного двора. В сколоченном сундуке в подполе хранилась будущая казна государства. Я попросил Быка выдать мне двоих надежных парней, способных нести круглосуточную охрану моего жилища. И теперь возле порога постоянно толкался молодец в кожаных латах, вооруженный топориком.

Появление этих бравых ребят заставило меня задуматься еще об одной касте работников, которую я не учел в начале планирования. Это были бюджетники.

Помимо этих двоих, вынужденных проводить по двенадцать часов за разгадыванием сканвордов, на зарплате должны сидеть учителя, няньки в детском саду, сборщики податей, и это только те, что сразу пришли на ум. Ничего страшного, конечно, в этом не было, госаппарат предполагался совсем небольшой. Но при верстке бюджета надо будет принять этих людей во внимание.

Бумажной, точнее, глиняной волокиты, в последние дни была уйма. Рассчитывались ценники на все товары, публиковались рекомендуемые зарплаты рабочих для их нанимателей, устанавливались таксы для госучреждений. Целый день был посвящен разработке меню нашей столовой. Все эти подготовки приближали нас к тому моменту, когда еще раз можно было попробовать привить обществу отношения по формуле товар — деньги — товар.

Основным узким местом я видел кормежку, доселе проводившуюся централизованно и бесплатно. В первые дни после ввода денег кто-то может не успеть получить зарплату и не сумеет купить еду. Очередной раз протоптав пол в комнате и не найдя простого ответа, я принял решение три дня кормить всех бесплатно. Сначала ввод денег должен был произойти лишь в племени Тыкто. И только затем, используя опыт и набитые шишки, — у Чука.

Кассирши на кухне проводили со студентами многочисленные репетиции оплаты продуктов. Цак был посажен на склад, который поначалу должен был стать чем-то вроде «Ашана» для всех. Лиа бегала с таблицами, десятый раз перечитывая, кому и сколько должна выдавать зарплаты. Нервозность передавалась всем.

За одну ночь до введения денежных отношений к складу Цака потянулись производители. В ремесленники оформилось не так много народу — это были лишь плетельщицы веревок да корзин с ловушками и еще мастер по изготовлению луков и стрел. Гончары работали на государственном оборудовании, поэтому сидели на зарплате. Зато пришло много охотников, ловцов рыбы и собирателей всевозможных съедобных растений. Все, что они принесли, было закуплено по установленному прайсу и положено на хранение. В Цаке я был уверен, плохой товар ему не подсунуть.

На следующий день была торжественно объявлена стройка новой плотины. Все имеющиеся каменотесы приступили к постоянной работе, поденщики рыли обводной канал, дробили известь, пережигали ее и готовили раствор. По результатам дня все получили зарплату — работники — от прораба или начальника, начальники — от Лии, охотники и плетельщики — от Цака. Тыкто получил тридцать чатлов лично от меня. В конце концов, он, как гендиректор, должен отвечать за то, что никто не саботирует процесс.

Вечером я демонстративно купил первое блюдо в столовой. Куропатку, фаршированную грибами и травами, лепешку и горячий чай. За все отдал шесть чатлов, не съев, правда, и половины порции, настолько большой была приготовленная птица.

Кто-то, постояв в нерешительности, воспользовался примером и тоже купил блюда за деньги. Это несмотря на то, что стандартная еда в виде кореньев, рыбы и мясного бульона раздавалась в тот день даром. Покупка еды за медные кружочки была настолько простым и необычным действием, что все следующие дни многие ради любопытства спускали все заработанное на ресторанные блюда. Кухня не справлялась с таким объемом заказов. Логистики никакой, процессы не отработаны, считали медленно, поэтому быстро подавался только бульон за один чатл. Очередь была словно в московский «Макдональдс» в 1989-м году. Так и не получив блюда, люди шли к Цаку и приобретали там продукты, чтобы приготовить их самим. Цак продавал быстро, считая мелочь со скоростью нищего и сбрасывая с руки монеты, как игровой автомат.

Шестеренки рыночной экономики снова пришли в движение. На этот раз я уже не предполагал остановок. В ближайшую пару недель были налажены процессы по доставке еды за деньги на удаленные участки работы. Кухня научилась предугадывать спрос и готовить котлы с едой заранее. Зарплата стала еженедельной — в субботу вечером. А я с удовольствием смотрел, как постепенно казна перекочевывает из сундука в экономику.

Похоже, на этот раз опыт оказался успешным. Пора было внедрять его команчам.

На первой же воскресной ярмарке племя Чука увидело, как коммерция стремительно пронизывает нашу жизнь. Многие команчи толпились у навесов Цака, рассматривая предлагаемые товары и ценники под ними. Помимо основного оборота, который делался на еде, в нашем супермаркете были представлены веревки, корзины, ловушки для рыбы, горшки и посуда, иглы для шитья и основной магнит для мужчин — бронзовый топор, копье и лук со стрелами. Я объяснял: любой, кто заработал тысячу чатлов, мог приобрести грозное оружие. Для простых работников это означало год труда, но право обладания топором стояло выше времени.

Люди не расходились и смотрели, как у Цака приобретают то веревки для силков, то корзину с мясом для нашей столовой. Деньги переходили из кармана в карман, сопровождаемые медленным счетом вслух. Ахомит провел около лавочки целый день, не отвлекаясь даже на еду. Глаза его горели хищным огнем. Вот уж, правда, «лучше один раз увидеть».

В понедельник, оставив Лиу и Цака за главных казначеев и снабженцев, я отправился с пятью студентами к команчам. На тачке ехал сундук с казной, за которую теперь придется отвечать Валу. Именно он должен был стать главным финансистом и копировать опробованный экономический уклад, внедряя его в племя Чука.

Я в десятый раз проговаривал первые шаги, которые следовало предпринять. Организовать крытый склад и пункт питания. Провести закупку всех возможных товаров, особенно съестного. Первое, что должно быть построено, — это небольшой домик для Валу, в котором будет храниться казна. Ведь охранять ее в углу пещеры — не лучшая идея. Затем нужно будет строить столовую.

Студенты послушно кивали. Вроде бы ничего сложного, но на сердце было неспокойно.

Впрочем, время показало, что опасаться не стоило. С поддержкой Чука и усердной работой моих пятерых студентов уже через пару недель около трети всех обменов происходило с использованием монет. Проникновение денег здесь было значительно меньшим, так как команчи жили большими семьями, в которых самообеспечение сложилось испокон веков. Внутри одной семьи женщины готовили, шили, нянчили детей, мужчины охотились и мастерили себе оружие. Специализация должна была развиться со временем, когда передадутся на аутсорсинг отдельные элементы труда. Но и то, что получилось, меня вполне устраивало. Когда я возвращался, вместе со мной шел караван из двадцати человек, желающих продать Цаку снопы крапивы, соленую рыбу и пару десятков шкур. Местный магазин был почти заполнен, и я запретил Валу увеличивать запасы сверх определенной меры.

Между тем плотина медленно, но верно поднималась над землей. Она должна была стать гигантским сооружением своего времени, в максимальной точке достигающим высоты пять метров. Из-за того, что огораживать пришлось расстояние около двухсот метров, в перспективе должно получиться полукилометровое озеро со средней глубиной примерно два — три метра. Такого объема воды с лихвой хватит и на полив, и на питье, какой бы сильной ни была засуха.

Но, несмотря на очевидный прогресс, темпы строительства меня абсолютно не устраивали. На дворе был май, и через два-три месяца, если лето не будет дождливым, поток воды сойдет на нет. Наполнять озеро будет нечем. Я отправил к Чуку гонца, который должен был известить о вакансиях каменотеса и носильщика стройматериалов. Еще двадцать — тридцать человек мне бы не помешали.

В теплый июньский вечер я сидел в кресле, напоминающем по форме шезлонг, и смотрел на краснеющее солнце. Приближалась пора собирать налоги, а значит, новые переписи, учет и организация процесса. Мне ужасно хотелось в отпуск. Постоянная беготня, обучение новых студентов, контроль строительства плотины и ежевечерний выпуск монет. Плюс практически ежедневное решение всяких спорных вопросов. Тяжело. Меня нужно клонировать. Или пристрелить.

Солнце уже засунуло половину диска за вершину горы.

Смотря на светило через узкие щелки полузакрытых глаз, я не сразу заметил стоящую около забора Лиу. Я приподнялся из полулежачего положения и махнул рукой, приглашая зайти.

— Ты хотела поговорить про налоги? — я увидел, что в руках девушка держала несколько тонких керамических страничек.

Лиа подошла и села передо мной на колени. Заходящее за ее спиной солнце красиво подсвечивало русые волосы. Почему она не может прийти не по делам, а просто так, поболтать?

— Я не буду женой Валу, — вдруг сказала она.

Инстинктивно подавшись вперед и растянувшись в улыбке, я слишком явно выдал свое отношение к этой новости. Впрочем, Лиа смотрела в землю и не заметила моей красноречивой мимики и заблестевших глаз. Я постарался взять себя в руки и принял максимально безмятежную позу.

— Это хорошо или плохо? — немного хриплым голосом спросил я.

— Он хочет, но я не хочу… Не могу… Не знаю…

Лиа быстро поднялась и, не взглянув на меня, пошла прочь.

— Подожди. Иди сюда, — я встал и сделал несколько шагов навстречу.

Она подошла совсем близко, по-прежнему не поднимая глаз. Я взял ее руку и накрыл своей ладонью.

— Ты мне нужна, — тихо сказал я, — очень.

Лиа молча сверлила взглядом район моего сердца.

— Помнишь, ты предлагала погулять под звездами? Приходи сегодня?

Она подняла глаза, блестевшие то ли от ветра, то ли от слез, и ее тонкие губы очаровательно улыбнулись. Я улыбнулся в ответ.

Словно нехотя Лиа освободила свою ладонь из моих рук и попятилась к забору, оставив лежать глиняные таблички под моими ногами. Около калитки она остановилась, еще раз выразительно посмотрела на меня и легко, словно перекати-поле, умчалась в сторону шалашей.

Я остался стоять с глупой улыбкой. Солнце совсем скрылось за горой, но на душе было светло и ярко, как днем. Все заботы теперь казались мелкими и неважными. Вот оно, счастье, думал я, вспоминая теплоту Лииной руки.

Чтобы отвлечь Лиу от тягостных мыслей, я попытался целиком погрузить ее в работу. Наступило время сбора налогов, и девушка старательно обходила дворы, записывая, кто сколько сдал или задолжал. В моем племени это было не так сложно, ведь число работников не превышало сотни. А вот Валу с ребятами я бы не позавидовал.

После оброка казна значительно пополнилась, а должники получили шанс отработать недоимки на полях — через две-три недели начинался сбор урожая.

Налоги нужно было обязательно потратить, вернув деньги обратно в экономику. Часть дани, собранной с людей Чука, была отправлена в его племя. Свой резко наполнившийся сундук я пустил на увеличение государственных запасов разных непортящихся вещей, вроде горшков, дров или веревок. К тому же снова наступала пора заготовок на зиму сушеных ягод, грибов и груш. Цак получил дополнительный оборотный капитал на закупку всего вышеперечисленного и принялся за работу.

Так как Лиа еще год не могла жить в моем доме, я решил построить для нее собственный. Все-таки негоже главному казначею, налоговому инспектору и невесте Кавы ютиться в шалаше. Началось спешное возведение еще одного каменного здания в нашем городе, которое расположилось к северу от моего забора. За основу была взята хибарка Цака. Строительство контролировал я лично, так что, несмотря на быстрый темп, получалось очень аккуратно.

Прошло примерно две недели, когда Цак пришел просить еще денег.

— Постой, ты же работаешь с прибылью. Это я должен у тебя забирать. Зачем нужны деньги?!

— Команчи приносят много крапивы для веревок. Я уже заполнил склад, а они все несут. И ягод с грушами уже некуда девать. Тоже от них привозят.

— Построй еще амбар. Если люди приносят хороший товар — надо скупать. Они же работали.

— Я построю. Мне деньги нужны, — снова повторил Цак.

Выдав ему тысячу чатлов, я вскоре забыл об этом разговоре. Большие запасы — залог стабильной экономики.

Цаку в очередной раз притащили скирду сушеной крапивы. Плетельщицы не справлялись, хоть и работали не покладая рук. Склад был забит не только стандартными веревками, но и канатами всевозможных толщин. Видя, что скоро мы по уши погрязнем в крапиве, я сказал Цаку, чтобы не отдавал поставщику деньги. Возник ожидаемый конфликт, в который пришлось вмешаться.

— Больше крапивы не нужно, — втолковывал я команчи. — Приносите грибы, дрова, орехи. Крапивы хватит! За эту заплатим, но потом, в следующий раз, когда принесете что-то другое.

— Заплати сейчас! Ахомит заругает, — взмолился предводитель носильщиков. Меня аж передернуло.

— Ахомит?! Так это он заваливает нам склады? Передай ему, пусть придет сам. Я лично хочу с ним поговорить.

Носильщики потоптались и ушли, а я ходил по лагерю недоумевающий и злой. Ну, надо же! Опять этот жучара. И даже Цак не знал. Ничего, придет — выведу его на чистую воду. Но Ахомит не пришел ни в тот день, ни на следующий, ни через один.

Я послал гонца к Чуку со срочной просьбой привести ко мне Ахомита. Прибежавший на следующий день скороход передал следующее:

«Ахомит и Зот ушли к вам с отрядами две недели и три дня назад».

Что за чертовщина! Два командира с отрядами по пятнадцать человек в каждом покинули племя, но до меня дошел только Ахомит. Причем он был без воинов, один, и примерно те же две недели назад ушел обратно на запад. Куда они могли деться? Выдвинулись собирать крапиву? Но это не мужское дело, да и не очень прибыльное. Еле на еду должно хватить. Две недели большой срок. Нужно было разбираться.

Попросив Тыкто собрать его отряд, мы в полном вооружении выступили на запад. С нами шли двое гонцов-подростков, готовых в любой момент бежать в лагерь за подмогой. Первое, что я хотел обследовать, — это поля, которые мне демонстрировали ранее. Подкравшись к ним, я надеялся увидеть хотя бы одного человека, чтобы выйти на след мутившего воду команчи. Но, увы, на полях были лишь птицы, клевавшие только что посеянное зерно. Я собирался идти дальше к Чуку, но глаз первобытного человека видел гораздо больше современного горожанина.

— Здесь было больше десяти рук мужчин. И столько же женщин, — сказал Тыкто, глядя на подсыхающую землю.

— Ого! Куда они пошли? К Чуку?

Тыкто молча двинулся по направлению к команчам, но, выйдя на основную тропу, остановился.

— Люди были здесь, но шли не к Сыхо, а вниз, к морю, — Тыкто упорно называл команчей именем убитого шамана.

Отряд двинулся в лес вслед за Тыкто. Лучники достали из колчанов стрелы, а солдаты вытащили из-за поясов топоры. Сердце тревожно забилось. Я уже стал забывать о войнах и стычках, а бойцам, похоже, было по душе вновь взяться за оружие. На некоторых лицах блуждали улыбки. Мне же было совсем не до веселья.

Следы лесной тропы замечал даже я. Ветки кое-где были сломаны, трава и листва примята. Чем дольше мы шли, тем сильнее и громче билось мое сердце. Рано или поздно преследование должно закончиться. Неожиданно Тыкто поднял руку, и все остановились.

— Люди близко, — сказал он шепотом.

Солдаты крепче взялись за оружие. Гонец приготовился рвануть в сторону лагеря. Тихо и осторожно наш отряд стал продвигаться вперед по тропе. Вскоре послышались голоса. Через щели в листве появились очертания лагеря. Горел небольшой костер, несколько женщин возились с детьми, мужчин не было. Хотя нет, один все же стоял на страже. Это был солдат из шайки Ахомита.

По пути назад я спросил Тыкто, что он думает обо всей этой истории.

— Они нашли их далеко. Там, где заходит солнце. Он убил вождей, и теперь эти люди стали его гоцэ.

— Гоцэ?

— Ахомит говорит, что им надо делать, или может их убить.

Объяснения Тыкто были настолько простые, словно он рассказывал, как сходил попить.

— То есть у Ахомита теперь свое племя?

— Это не племя. Это гоцэ. Он их вождь.

— Он их вождь, но это не его племя?

Тыкто посмотрел на меня настолько снисходительно, что мне захотелось оскорбиться.

— Ахомит в племени Чука. У него не может быть племени.

Я, в самом деле, не очень понимал все эти хитросплетения в субординации.

— Но ведь Чук сам убил Сыхо и стал вождем его племени!

— Чука послал на войну Ыката.

Если бы не несколько часов пути, я бы наверняка начал раздражаться. Сейчас же манера Тыкто выдавать информацию позволяла скоротать время.

— И что с того?

— Ыката был вождем Чука.

Спокойно, Гном, спокойно. Постепенно я разгадаю этот ребус.

— Ыката был вождем Чука, и у Чука теперь есть свое племя.

— Да.

— Почему?!

— Ыката послал его на войну с другим племенем, а сам остался. Значит, Чук может взять племя себе, если победит.

Кажется, я начинал понимать.

— То есть обычно на войну должен идти сам вождь?

— Да, — коротко ответил Тыкто.

— А если кто-то из племени решит самостоятельно сходить на войну и захватит пленного, то это будет лишь пленник?

— Гоцэ, — кивнул он.

— А если его пошлет вождь, то из захваченных пленников можно будет создать племя? — еще раз переспросил я.

— Да, — по-прежнему не меняя тона, подтвердил Тыкто.

О как! Теперь ясно. Судя по сообщению от Чука, гласившего, что Ахомит ушел к нам, о захватнической кампании он не знал. Значит, как минимум своего племени Ахомит в лесу создать не может.

— А Чук может сказать Ахомиту, что делать с этими людьми?

На этот раз Тыкто ненадолго задумался.

— Чук — вождь. Он — может, — наконец прозвучал ответ.

Ситуация прояснялась. В принципе, произошедшее было в рамках понятий того времени. Ахомит рисковал жизнью, проявил силу, подчинил себе рабов и выполняет теперь их руками задачи по снабжению. Все было правильно и в тоже время неправильно. Подобные рабовладельческие отношения шли вразрез с тем видом общества, которое я хотел построить. Оставшиеся два часа ходьбы я посвятил размышлениям, как сохранить отношения с Ахомитом, но в тоже время направить его действия в нужное мне русло.

С появлением туземцев из других племен жизнь общества как будто улучшилась. Уже никто из старожилов не месил глину и не носил каменные блоки. Вся простая и тяжелая работа делалась людьми Ахомита. Но была и оборотная сторона медали: Гоцэ постепенно осмелели и слонялись в свободное время по лагерю. Главная площадь вечером становилась весьма оживленной. Цак даже нанял еще одного смотрителя за товарами, поскольку участились случаи мелких краж съестного. Несмотря на две публичные порки, гастарбайтеры продолжали искать возможность стащить еду.

Не лучшая ситуация творилась и около столовой. Вечно голодные работяги рыскали в поисках объедков или оставленного без присмотра блюда. По сравнению с ними мои туземцы казались высококультурными людьми. Они нормально одевались, ели суп ложкой и пользовались тарелками. Я уже не говорю о том, что пришлые практически не понимали по-русски и часто объяснить им что-то можно было лишь через толмача или обычной грубой силой.

Но главное — это запах. Нет, безусловно, прежние работники тоже не благоухали, но теперь, казалось, весь город источал зловоние. Ахомит притащил отменный первобытный сброд, и мне приходилось с ним жить.

Перевоспитание — процесс естественный, но занимает время. Помыть же туземца можно незамедлительно. Следуя этой простой логике, около печей для обжига керамики был заложен фундамент для бани. Тут же, у речки, была выкопана купель. Пока работяги старательно выкладывали из камня стены будущего spa-комплекса, я работал над системой подачи воды. Пускать ее самотеком было уже нецелесообразно — постоянного напора речки попросту не хватит на снабжение кухни, моего дома и водяного колеса.

Пришлось делать чигирь — колесо с черпаками, которое будет перекачивать воду по мере надобности. Понимая, что в перспективе потребителей станет больше, рядом с новой плотиной я сделал что-то вроде небольшого бассейна из камней, в который колесом накачивалась вода. От этого бассейна шла первая водная трасса прямиком к будущей бане, но резервуар предусматривал подключение и других потребителей. Мини-акведуки могли вести в любое место в моем городе, к счастью, перепад высот это позволял. Решение это работало на перспективу, так как плотина все еще не была закончена. И это несмотря на то, что близился Новый год. Зато, когда водохранилище наполнится, можно будет снабжать водой весь поселок, а не бегать с горшками к озеру. Для чигиря как нельзя пригодятся ослы, до этого задействованные лишь на перетаскивании тюков. Двое животных должны будут уныло бродить по кругу, выдавая напор примерно литр в секунду.

Взяв стахановский темп, труженики закончили баню уже через месяц. После небольшого предбанника с высоким порогом, (чтобы не заходил холодный воздух), начиналась непосредственно парилка. В ней посередке стояла печь, в которой нагревались лежащие над огнем камни. Дым, однако, все равно просачивался, поэтому после растопки происходил выпуск первого пара. Вода выплескивалась на камни, и пар кратковременно расширял воздух в помещении, выгоняя накопившийся горький дымок. В бане царил чуланный сумрак. Для света предусмотрели лишь несколько небольших отверстий.

Как и следовало ожидать, добровольно в темную преисподнюю не пошел ни один из туземцев. Пришлось показывать личный пример. Взяв с собой Тома, которому не привыкать работать в жаре, уговорив Тыкто, Быка, а главное, Ахомита, мы в костюмах Адама проникли в парилку. Несмотря на то, что принцип действия был многократно объяснен, Ахомита, через мгновение после пуска пара, мы ловили уже в предбаннике. Первая помывка закончилась за пятнадцать минут. Облившись водой из приготовленных кувшинов, красные от пара дикари вышли на свет, доказав присутствующим, что мгновенная смерть им точно не грозит.

Вслед за нами баню посетило еще пара дюжин мужиков. Новый пар я им уже не пускал, чтобы окончательно не поломать психику. Люди просто посидели в жаре и окатили себя теплой водой.

Через неделю к гигиене более или менее привыкли, и помывка сделалась обязательной. Были определены мужские и женские дни. В промежутках между банными днями все рабочие были принуждены принимать вечерний душ, выливая на себя кувшин подогретой воды. Заставлять их залезать зимой в холодную горную реку у меня не поднялась рука. Город, наконец, перестал походить на сборище бомжей. По данным последней переписи, в нем постоянно проживали триста семьдесят человек, и больше половины из них были приведены Ахомитом. Еще около сорока пришли от команчей в поисках лучшей работы. Такими темпами мы должны стать крупнее племени Чука уже в ближайшее время.

Сами собой сформировались несколько классов, в том числе и своеобразная элита общества. В нее автоматически попали Тыкто, Бык и Ахомит — как командиры отрядов, Цак, как, наверное, самый известный человек в округе и повзрослевший Том, укрощающий металл. Особое положение занимала Лиа как сборщик налогов и моя будущая жена, но она была женщиной, хотя и уважаемой, что автоматически не позволяло ей забраться на вершину первобытной иерархии.

К элите подбирались мои выпускники, которые смогли организовать своих рабочих и теперь занимались больше руководством, чем физическим трудом. А также несколько команчей, сделавшие из своих больших семей успешные трудовые артели. Грубо говоря, сливками общества был тот, кто мог позволить себе строить собственный каменный дом, используя получаемые доходы. Таких, правда, было пока не больше десятка.

Если для большинства дикарей баня была скорее повинностью, то для нашего бомонда это стало приятной традицией. Воскресными вечерами парилка растапливалась специально для нас. Однажды я решил, что пришла пора подключить к процессу березовые веники, и парение пошло с невероятным весельем. Лежащий на скамье орал, а банщик истошно хохотал, захлестывая жертву порой до кровяных царапин. Быка парили вдвоем, ему же самому веник не давали из соображений безопасности. Меня разрешалось хлестать только Тыкто, который в четверть силы, но все равно едва не выбивал из меня душу. Само собой, после первой такой экзекуции я выскочил на улицу и с криком прыгнул в ледяную купель. Вода приятно остудила тело, и в парилку я вернулся как заново родившийся. Мои коллеги по пару смотрели на это представление с великим недоумением. Вода была абсолютно ледяная. Но Кава на то и Кава, чтобы быть не таким как все, решили они. Как я ни пытался доказать обратное, туземцы были глухи к воззваниям. Лишь после того, как я изрядно прожужжал мужчинам все уши о пользе закаливания, они, не сговариваясь, и исключительно для эксперимента, бросили в купель хорошо пропаренного Цака. Выскочив оттуда с проворством кота, взбешенный торговец таки подтвердил, что студеная вода после веников действительно имеет живительную силу.

Стоит ли говорить, что темными воскресными вечерами посмотреть на голых орущих мужиков, ныряющих в обжигающую холодом воду, собиралась вся деревня. Но нам, если честно, было наплевать. После парилки мы сидели в предбаннике, завернувшись в пледы из заячьих шкурок, и пили чай, сделанный Пхо. Туземцы выучили слово «кайф», которое осмысленно повторяли за мной, цедя ароматную жидкость. От Цака мы узнавали новости и сплетни, от Ахомита — истории про его походы. Тыкто обыкновенно молчал и пил, шумно прихлебывая.

В один из поздних вечеров я сладко заснул после очередной банной посиделки. Неожиданно мне приснился Седой, стоявший около моего компьютера и укоризненно смотревший на падающий график. За стеной истошно кричали трейдеры. Визжали женщины. В оперзале творился какой-то ад, но Седой не обращал на это никакого внимания. Дикий крик раздался совсем уже под дверью кабинета, и тут я проснулся. Через пару секунд, когда сознание вернулось, я с ужасом понял, что вопли раздаются с улицы.

Выглянув через узкое окошко, я увидел, что по лагерю бегают темные силуэты — кто-то с оружием, кто-то без. Разобрать во мраке было невозможно. Постепенно около костра на главной площади стали собираться наши воины и остальные жители. Скучковавшись по несколько человек, воины уходили в темноту в попытках поймать и убить таинственных нарушителей. Крики стали слышны все дальше, а затем и вовсе стихли. К костру подходило все больше людей. Вышел из укрытия и я. До утра никто не ложился, обращая копья и топоры в сторону густой темноты. Долгожданный рассвет позволил, наконец, оценить ущерб и немного разобраться в произошедшем.

Ночной кошмар вылился в шестнадцать убитых и около сорока раненых. В основном это были люди Ахомита и те, кто жил в шалашах. Ни одного тела нападавших найти не удалось. Следы уходили в сторону команчей и терялись в степи. Происшествие сильно деморализовало меня. Впервые после нападения Сыхо безопасность племени была поставлена под угрозу.

Я собрал у себя совет из присутствующих военачальников. Планируя обсудить, как мы будем защищаться от подобных интервенций, я неожиданно понял, что не могу поймать взгляд Ахомита.

— Ты знаешь, кто это был?! — закричал я на него, еще не веря своей догадке.

Угрюмое молчание лишь подтвердило мою правоту. Бык подошел к двери и перегородил собой выход.

— Говори, — чуть более спокойно добавил я.

Ахомит поднял серые глаза.

— Мы шли туда, где садится солнце. Четыре дня до сейчас. По следам нашли племя. Забрали три руки женщин и две руки мужчин.

Он замолчал, как будто вспоминая детали. А может, просто подбирал слова.

— Когда мы шли обратно, на нас напали. Пять или шесть рук. Мы убежали, но двое моих воинов не смогли.

— И ты молчал?! Мог ведь вчера в бане рассказать!

Увлечение Ахомита завоеваниями обернулось для нас людским потерями и наличием врага, который мог прийти в любую минуту.

— Ты сможешь показать, где их лагерь?

Виноватый владелец гоцэ покорно кивнул.

— Собирайте свои отряды. Мы идем к Чуку.

Я закончил встречу и пошел изучать детали ночного налета.

Варвары с короткими копьями пришли с запада, и первыми жертвами стали новые поселенцы. Ситуацию отягощало то, что около двадцати мужчин сбежали или ушли ночью вместе с нападавшими. Сами они это сделали или их увели насильно — непонятно. Лучше, конечно, второе. Ведь такое усиление врага было бы совсем некстати.

Вышли затемно. Первые три часа можно было не опасаться чужаков, да и места команчам знакомые. Дикий зверь на большую толпу не нападает, поэтому мы молча и довольно расслабленно брели по лесам на северо-запад. Во мраке ветки настойчиво, словно цыгане, хватали за одежду. Ночная птица передавала точку-тире-точку. Еще часок, и начнет светать. Тогда пойдем быстрее. Впереди бежали разведчики, сканируя территорию на несколько сотен метров. Ахомит периодически советовался со своими людьми и корректировал направление. Интересно, как он понимает куда идти, без компаса и карты?

Примерно через семь часов пути, когда мы прошли больше тридцати километров, колонна перешла на практически бесшумный режим. Тренированные ноги детей природы не наступали на ветки, не шебуршали листвой. Разговоры велись жестами. По провожатым было видно, что мы приближаемся. Уже пройдено то место, где нападавшие забрали назад пленников Ахомита, обратив захватчиков в бегство. Значит, лагерь неприятеля совсем близко. Адреналин снова стучал в ушах. Можно ли привыкнуть жить в постоянной войне? К не пропадающему ощущению, что из-за куста вылетит копье, и дальше все будет зависеть от реакции и подготовки твоих воинов? Я не мог…

Подкравшись к очередному рубежу, я был уверен, что лагерь уже здесь. Но жесты разведчиков казались какими-то противоречивыми. Осторожно пробираясь, мы вышли на широкую поляну, и сомнений не осталось: пришли. Земля вокруг была вытоптана, валялось множество костей животных, только вот обитателей лагеря на месте не оказалось.

— На охоте? — шепнул я Тыкто.

Тот отрицательно покачал головой. Несмотря на охоту на стоянке всегда остаются маленькие дети, охранники запасов и женщины. Племя ушло. Следопыты, словно заправские опера, принялись изучать окрестные деревья и кусты на предмет отломанных веток, следов, которые еще не припорошило листвой, и любых других свидетельств возможного направления движения. По всем признакам выходило, что племя ушло отсюда несколько дней назад, то есть сразу же после нападения. Враги обратно не возвращались.

— Идем назад! — скомандовал я. — Ахомит! Показывай кратчайший путь к нашему лагерю.

Спешным шагом мы двинулись к городу. Живо вспомнились ужасные картины, которые мы увидели у пещеры Тыкто после налета Сыхо. Только бы на этот раз обошлось!..

Новый день ознаменовался еще одним неприятным сюрпризом. Из леса, чуть было не получив порцию наших стрел, вышли рыбаки. Я снова совсем забыл про группу людей, добывающих нам моллюсков и рыбу. Они как ни в чем не бывало пришли к Цаку с вопросом, почему уже третий день не возвращаются носильщики с пустыми корзинами и деньгами? Ужас состоял в том, что к нам с добычей никто не приходил…

С этого момента я объявил запрет на ловлю рыбы. В лес выходили только хорошо защищенные и вооруженные команды по пятнадцать-двадцать человек, которые ставили и проверяли силки. Но эффективность охоты была низкой. Зверь или не ловился, или нас опережали партизаны. Не желая подкармливать ворогов, я запретил охотиться. Племя перешло на зайчатину и козье молоко с зерновыми. К Чуку отправился хорошо охраняемый караван. Будучи в своеобразной осаде, нам пришлось импортировать дичь.

В размышлениях, как поймать ненавистных варваров и не оставить без защиты лагерь, я дошел до постройки городской стены. Простой расчет говорил, что прямоугольник сто на двести метров будут обносить стенами как минимум месяцев шесть, ведь материала потребуется не меньше чем на плотину, которую строят уже почти год. Но так как люди все равно сидели без дела, грех было не начать. По периметру наметили метровой глубины ров, необходимый под фундамент будущей стены, а по углам сделали заделы под башни. На пятиметровых вышках могла сидеть пара хороших лучников и снимать, словно снайперы, вражеских нападающих. В этих строениях не предполагалось внутренних лестниц или еще каких-то ухищрений. Лучники должны забираться на верхнюю площадку по веревке, втягивая ее затем за собой. Через полторы недели первая из четырех башен была готова.

Жить в постоянном ожидании нападения было решительно невыносимо. Я даже подумывал о том, чтобы начать прочесывать лес, разделив его на квадраты. Учитывая, что вероятное нахождение противника — это зона, ограниченная парой-тройкой часов ходу на восток, на запад или на юг, в сторону моря, получалось, что придется исследовать не менее двухсот квадратных километров. Имея в распоряжении месяц, задача, в принципе, выполнимая. При условии, конечно, что враг сидит на месте. Смущало еще и то, что для эффективного прочесывания идти нужно растянутой цепью, а такой порядок построения в бою однозначно приведет к лишним потерям.

Избавившись от варваров, мы, наконец, вернулись к нормальной жизни. Я убрал лучников со своей крыши и достроил еще одну башню, на которой всегда находился часовой.

Пхо несколько дней лежала пластом, и я всерьез опасался, что организм не справится. Но, видимо, не для того судьба спасала ее столько раз, чтобы Пхо умерла сейчас в своей кровати. Через неделю девушка быстро пошла на поправку.

Мирное время позволило сконцентрироваться на плотине — отставание по срокам уже не лезло ни в какие ворота. Глубокой осенью вал был закончен. Обводной канал перекрыли, и река начала создавать новое озеро. По задумке, после заполнения котлована вода должна литься по желобу, падая с пятиметровой высоты. В этом месте можно было поставить еще одно водяное колесо, мощности которого уже будет достаточно для устройства мельницы или другого механизма. Правда, нужды в нем пока не было.

После войны я все больше времени стал проводить с Лией. Срочных дел не появлялось, до налоговых сборов еще было целых полтора месяца, так что мы часто приходили на плотину и смотрели, как с каждым днем лужица увеличивается в размерах. Я рассказывал о своем мире, о больших городах, высоких домах и огромных пробках. Рассказывал о телевизоре и лампочке, о самолете и телефоне. Лиа удивлялась, смеялась и спорила, часто не понимая многие вещи. Наш уклад выглядел для первобытного человека слишком сложным. Обремененный массой условностей и сложившихся традиций, он создавал множество непонятных стереотипов. Но мне верилось, что очутись Лиа в современном мире, она бы быстро освоилась.

Мой город постоянно увеличивался в размерах. Несмотря на произошедшие события, Ахомит продолжал тайком приводить гоцэ. Хотя вновь пришедшие и работали на его полях, что затрудняло подсчет подшефной популяции, но шило в мешке долго утаивать было нельзя. В один из банных вечеров пришлось серьезно поговорить и установить правила, по которым на каждые десять мужчин Ахомит обязан выделять надсмотрщика, отвечающего за поведение его группы. В случае, если гоцэ совершал какую-то провинность, десятник получал серьезное наказание палкой, а Ахомит — денежный штраф.

Нарастающая экономическая активность манила к нам жителей соседних племен. Если Гек выделял работников только по согласованию и на конкретные участки, то Чук отпускал людей довольно легко. Он получал налоги от всех своих жителей, и чем эффективнее работали команчи — тем больше был доход его казны. К нам перебирались лесорубы, кожевники и гончары. Последние создали целую артель под предводительством Зота. Скопировав гончарный круг и установив цены на изделия ниже, чем в моем магазине, Зот быстро пошел в гору. Я не стал препятствовать предпринимательству. Инициативный команчи выстроил свою лавочку, в которой можно было выбрать что-то из готового товара или оставить заказ на нужный предмет. Дети работников бесплатно помогали месить глину, носить дрова и работать на мехах. С таким подспорьем себестоимость была минимальная, и капитал Зота, судя по всему, стремительно увеличивался. Иначе трудно было объяснить, как он смог привлечь к себе с десяток рабочих и начать строить каменный дом раза в полтора больше, чем у Цака.

Я сидел на полу рядом с Лией. Рыдания душили меня. Перед глазами проплывали воспоминания, как она первый раз пришла ко мне на экзамен, как отвечала на уроке, как смотрела на звезды. Поверить, что все это теперь останется лишь в моей памяти, было невозможно. Без сил я упал на нее, обняв остывающее тело.

Сознание вернулось от того, что кто-то тормошил меня за плечо. Подняв глаза, я увидел Тыкто.

— Вставай, Гным, — сказал он голосом, полным сочувствия, — вставай!

Я поднялся. На душе было пусто, как в космосе.

— Нужно построить пещеру, — глухим голосом сказал я, — хочу, чтобы Лиа спала в своей пещере.

Тыкто молча кивнул.

Место для гробницы я определил сам примерно в километре от лагеря. Для того, чтобы тело не разлагалось в жару, на время строительства пришлось положить его в соляной раствор. В боку, под сердцем, чернела смертельная рана.

— Где кинжал Валу? — спросил я у Быка, вернувшись с процедуры бальзамирования.

— Какой кинжал?

— Которым он убил Лиу.

Бык смотрел на меня с недоумением.

— У него не было кинжала. Мы отнесли его в пещеру в одной повязке.

Я смотрел на Быка, еще не осознавая до конца смысла этих слов. В доме у Лии стояла только кровать да стелаж. На нескольких квадратным метрах кинжал бы нашелся сразу, но его там не было, это точно. Куда же делось орудие убийства?

Осмотрев домик, я еще раз убедился, что никакого кинжала в нем нет. Валу выскочил без оружия. Это подтверждали все бывшие там свидетели. Охранник клялся, что кроме Валу в дом никто не заходил. А казначея команчей он, конечно же, беспрепятственно пропустил, что было дозволено инструкциями.

Я ничего не понимал. Мой взгляд упал на люк в полу, который подобно моему служил входом в подпол, где хранилась операционная касса. Ящичек с собранными налогами Лиа сдавала мне каждый вечер под отчет. Я распахнул люк и спрыгнул в прохладный полумрак. Ящик стоял тут.

И он был пуст.

Оставив охрану около лачуги Ахомита, я отправился к себе. Думать лучше, когда никто не беспокоит. Но дойти до дома мне не дали гонцы команчей. С трудом выговаривая слова, захлебываясь от одышки, они доложили, что Валу свой кинжал потерял несколько недель назад на охоте. Никому не говорил, боялся, что Кава прознает. Но теперь, когда Валу мертв, друзья выдали его тайну.

Похвалив исполнительных скороходов, я продолжил путь к дому. Ничего нового мне эта информация не дала, лишь подтвердив, что Валу умер напрасно, пострадав из-за моей импульсивности. Проходя мимо каморки Пхо, я позвал ее, желая заварить чаю. Никто не ответил. Заглянув внутрь, я убедился, что Пхо не было. Уже закрывая дверь, заметил выглядывающее из-под шкуры блестящее лезвие. Не веря своим глазам, я взял металлический предмет. Это оказалась острая пластина, сделанная для работников кухни. Но лезвие было так сильно сточено, что ширина металла не превышала трех сантиметров. Совпадало с раной на теле Лии.

Выйдя на свет, я внимательно рассмотрел пластинку и, к своему ужасу, обнаружил мелкие пятна запекшейся крови. Не может быть!..

Поборов в себе первый порыв броситься к Тыкто или Быку, я постарался успокоиться и не делать поспешных выводов. Да, мотив можно объяснить. Наверняка Пхо ревновала меня к Лие, и скорая свадьба могла подтолкнуть ее на этот шаг. А деньги решила просто взять и выбросить, чтобы отвести подозрения. Возможность тоже, пожалуй, была. Я, правда, никак не мог вспомнить, видел ли я Пхо тем вечером или нет. Оружие лежало у меня в руках. Не хватало только чистосердечного признания.

Вдали показалась Пхо, которая быстрым шагом шла в мою сторону. Я спрятал в карман нож и зашел к себе в дом. Посмотрим, как она будет себя вести. Попросив чаю, я запер дверь и поставил подпорку. Кто знает, что еще в голове у дурной бабы.

Как я ни старался, но мозг отказывался придумывать новые версии. Ахомит уже не казался преступником, ведь сомнительно, что туземец оставит часть украденного в сейфе, а остальное унесет с собой. Почему сразу все не взял? Или не оставил? Нет, точно не он… А Пхо? Почему не избавилась от ножа?

Прямо под дверью послышался вкрадчивый шорох. Как будто шаги. Сердце снова истерично забилось, грозясь выпрыгнуть из реберной клети. Я встал с кровати и на цыпочках подошел к двери. Тишина.

Простояв, словно покосившийся памятник, минут десять, я так же тихо вернулся в кровать. Звуки не повторялись, как я ни прислушивался. Нервы натянулись до предела. Разумеется, в ту ночь мне так и не удалось заглянуть в царство Морфея, поэтому, едва дождавшись рассвета, я решительно вышел на улицу.

Поселок просыпался. Доярки, зевая, заставляли коз делиться молоком, гончары разжигали печи, Цак снимал шкуры с прилавков, готовясь к торговле. Я направился к нему.

— Скажи: в тот день, когда убили Лиу, ты видел Пхо?

Цак вздрогнул, услышав за спиной мой голос. Немного подумав, он ответил:

— Да, видел. Вечером. Она принесла мне сто чатлов, которые я ей давал в долг.

— В долг? Ты?! Почему она не попросила у меня?

— Не знаю. Она попросила — я дал. Сказала, что вернет через несколько дней. Вот, вернула.

Мысли лихорадочно носились в моей голове, пытаясь сложиться в версии. Цак продолжал тараторить.

— Мне в тот день еще Лако, рыбак, долг вернул. А вчера утром — Зот, гончар, отдал много денег. А брат Зота долг не отдает уже две недели, хотя горшков продает много. Скоро Чуку жаловаться пойду. А…

— Поздно вечером отдала? Она какая была? Ничего необычного не заметил? — я прервал говорливого торговца. Нужно было собрать максимум информации.

— Какая? Как всегда, торопилась куда-то. Сунула одну монету и убежала. А что такое? Деньги пропали?

— Да нет, все в порядке. Ты следи, пожалуйста. Заметишь необычное — сразу ко мне.

Я пошел в сторону дома Ахомита. Все стало еще более непонятным. Зачем Пхо сто чатлов, если она может попросить у меня хоть тысячу, лишь бы была необходимость. Наточить нож? Бросить монеты и отвлечь охранника? Подкупить кого-нибудь? И главное вернула одной монетой. Здесь точно что-то нечисто.

Охранник у дома Ахомита не спал. Увидев меня, он отрапортовал, что ночью никто к дому не подходил и сам он внутрь не забирался. Я заглянул внутрь и, не увидев никаких изменений со вчерашнего дня, поблагодарил бойца за службу и отправился к Тыкто. Похоже, пришла пора «колоть» Пхо.

Вождь недавно продрал глаза и занимался ежедневным менеджментом своего племени, энергично распределяя людей на участки. Нужды в этом особо не было, так как занятия каждого давно определены, но Тыкто не мог не командовать. Иначе какой ты вождь?..

Увидев меня, он отвлекся от руководства, и племя спокойно разошлось по своим делам.

— Я хочу поговорить про Пхо, — начал я с места в карьер, — она брала деньги в долг у Цака. И я, кажется, понял, зачем.

Тыкто сразу погрустнел.

— То есть ты теперь знаешь?

Я не поверил своим ушам.

— Так ты тоже знал?!

Тыкто виновато опустил глаза.

— Да, это была моя идея.

Это было за гранью моего понимания. Не понимая, что делать, я просто стоял и смотрел на дикаря. Был бы пистолет — я бы немедленно застрелился. Но пистолета не было. Лишь кинжал, болтавшийся на поясе у Тыкто, беззаботно подмигивал солнечным зайчиком.

— Но сейчас уже неважно, — продолжил он и, немного помолчав, добавил: — Лии уже нет.

— Зачем? — только и смог выдавить я из себя. — Зачем?!

Тыкто пожал плечами.

— Мы хотели сделать подарок. Тебе и Лии. Одежду из шкуры козы. У Ыкаты жены хорошо сделают, но чатлов было мало. Пхо пошла просить Цака помочь.

Я слушал эти короткие, как еврейские телеграммы, объяснения. И осознание того, как сильно я мог ошибиться, медленно проникало в мой мозг.

— А когда налоги стали собирать — чатлы снова появились. Цаку отдали.

— Апачи же не берут деньги, — пробормотал я, все еще не веря в такое простое оправдание.

— Берут, только не говорят Геку. Потом на ярмарке тратят.

Со стороны моего дома к нам быстро приближалась Пхо.

— Мой нож пропал, — сказала она, — мясо резать нечем. Вчера спрятала в шкурах, сейчас там нет. Украли…

На глаза наворачивались слезы. Мне хотелось обнять всех и попросить прощения за черные мысли. Сдержался. Проглотив большой ком, я успокоил свою домработницу.

— Это я взял нож. Не переживай. Верну.

И уже по пути в дом, обернувшись, добавил:

— Спасибо.

Тыкто стоял рядом с Пхо, так и не поняв, за что их благодарят.