И царило во всем поднебесном мире волшебство рождественской ночи, нежно вступающей в свои права.

Трепетно затеплилась первая звезда в морозных сумерках, и темно-синее небо стало живым.

Певчие на хорах собора Александра Невского, сливая свои голоса воедино, торжественно и проникновенно выводили: «Рождество Твое Христе Боже наш…» Колыхались вытянутые язычки пламени над множеством свечей, от радости и умиления наворачивались слезы, а взгляд Богородицы с большой храмовой иконы излучал сострадание и всепрощение.

На улице — ослепительно яркий в сумерках свет газовых фонарей, и в этом свете, взблескивая, проносятся редкие снежинки. Все сверкает, искрится, словно народилось заново. По-ребячески звонко скрипит снег, и шаги прихожан, возвращающихся по домам, их негромкие голоса слышны далеко-далеко — до самых окраинных улиц.

А в доме Шалагиных — смоляной запах хвои, оттаявшей в тепле, праздничный пирог, остывающий под широкими полотенцами, сверканье и блеск стеклянных игрушек и мишуры, венские стулья, вплотную придвинутые к круглому столу, накрытому белой, до хруста накрахмаленной скатертью. В пузатом графинчике с тонким и длинным горлышком — любимая вишневая настойка Сергея Ипполитовича, и он, оглядываясь и таясь, словно проказливый мальчик, украдкой наливает себе первую рюмочку, выпивает, блаженно прижмуривая глаза, а затем растерянно смотрит: куда бы ее поставить? — и натыкается, конечно же, на строгий взгляд вошедшей в зал Любовь Алексеевны, смущенно разводит руками и покаянно клонит голову.

— Хуже ребенка! — выговаривает Любовь Алексеевна и велит горничной Фросе достать из посудного шкафа чистую рюмку.

Из прихожей доносится хрипловатый голос шалагинского кучера Филипыча, который пришел поздравить хозяев с праздником. По столь торжественному случаю Филипыч не ворчит, как обычно; добродушен и обещается в ближайшие дни представить Фросе завидного жениха для рассмотрения.

Тонечка смеется вместе с Фросей и целует Филипыча в тщательно расчесанную бороду. На ней сегодня новое платье с белыми оборками на рукавах и тоненьким розовым пояском — светлое, радостное платье. Тонечке оно очень нравится, и ей хочется танцевать.

Любовь Алексеевна приглашает всех за стол.

И вдруг — вспыхивает, обжигая глаза, нестерпимо яркая молния, железный грохот выбивает пол из-под ног, разносит все вдребезги и опрокидывает людей в пустоту. Только кружится в навалившемся мраке, свиваясь в кольцо, розовый поясок от нового платья.

Холод, режущий холод пронизывает до ледяного озноба. Скользит по лицу шершавое шинельное сукно, нестерпимо воняющее махоркой, и чужие, скрипучие голоса с трудом доходят до сознания:

— Каюк, спеклась бабенка… Сыпняк… И к фельдшеру ходить не надо.

— С ней же мужик какой-то был, на офицерика смахиват…

— Тю, проснулся! Его днем еще сняли, чуть живого. Или мертвого, хрен его знает.

— Может, мы и ее под сурдинку… Снимем… Сыпняк, он заразный.

— Дурной ты, парень! Сыпняк вши растаскивают. А вшей тут… До конца века всех не сымешь! Пущай лежит бабенка, до Новониколаевска, не протухнет, если что… Холод-то вон какой, собачий!

Старый вагон, разбитый до скрипа, был щедро прошит пулеметными очередями, и в пулевые отверстия воровато сочился сухой, сыпучий снег. Внутри вагона он не таял, копился мелкими сугробиками на грязном, загвазданном полу, на людях, спящих вповалку на вонючей соломе, истертой в прах.

Паровоз ревел от надсады и рвал грудью плотную темноту морозной ночи.

Рождество минуло три дня назад.

А год на холодной заснеженной земле наступил одна тысяча девятьсот двадцатый.

На краю черного, непроезжего ельника, там, где он скатывался с крутого увала к извилистой протоке, обрываясь высоким песчаным яром, стояли с недавнего времени пять больших изб, конюшня с коновязью, стога сена, лабаз на четырех толстых столбах, а чуть в отдалении — баня с маленьким окошком и железной трубой над крышей. И не было бы ничего необычного в этой картине, если бы не одно обстоятельство — все строения обнесены были высоким частоколом. Глубоко вкопанные толстые бревна крепко примыкали друг к другу и взметывали вверх свои остро затесанные макушки.

Частокол начинался от берега, шел полукругом и замыкался также на краю обрыва. Под обрывом, на пологом месте, лежали перевернутые кверху днищами баркасы, запорошенные снегом. В бор выводили глухие ворота, сбитые из толстых пластин — наполовину распиленных бревен.

Ни дать ни взять, а самый настоящий острог, какие ставили русские люди, первыми пришедшие в Сибирь еще в давнем веке. Но теперь на дворе стоял иной век, и в узкой бойнице, прорезанной в частоколе, торчала не старинная пищаль, а круглый ствол пулемета «максим», заботливо накрытый старой рогожей.

Странное поселенье, странный лагерь…

На подступах к нему, еще в бору, таились секретные посты, которые четко менялись через каждые четыре часа.

После полуночи, когда вызвездило и поднялась луна, опоясавшись от холода оранжевым ободом, с одного из дальних постов подали сигнал тревоги — два гулких, без промежутка, раскатистых выстрела, а затем, после паузы, еще один. Лагерь взметнулся, сбрасывая сон, хрипло загомонил и залязгал затворами. Не прошло и пяти минут, как десяток человек, ощетинившихся винтовками, скользнули на широких охотничьих лыжах в глубь ельника.

Лагерь затаился, ждал новых выстрелов. Но в округе лежала мирная тишина. По заснеженным верхушкам елей струился блескучий лунный свет. И казалось, что выстрелы, обозначившие тревогу, просто почудились.

Но нет, не почудились. В скором времени донеслись голоса, скрип снега, и в зыбких сумерках появились из-за крайних деревьев две неясных фигуры с поднятыми вверх руками. За ними, с винтовками наперевес, неслышно скользили на лыжах люди, недавно выскочившие из лагеря.

— Ребята, кого там черти принесли?! — донеслось из-за деревянного частокола.

— А бес их знает! — последовал громкий ответ. — Доставим щас Василью Иванычу — разберется.

Задержанных подвели к крайней избе, с веселым скрипом открыли заледеневшую дверь. В избе, низкой, но широкой и просторной, не было никаких перегородок, одна лишь русская печь высилась посередине, похожая на матерую и добрую корову. Сбоку печи стояла широкая деревянная лавка, выскобленная до живого желтоватого цвета, и на ней сидел красивый бородатый мужик, посверкивая зеленоватыми рысьими глазами. На нем была добротная гимнастерка без погон, офицерские галифе, а на ногах — белые шерстяные носки крупной вязки.

Конвой из двух человек вытолкнул задержанных вперед, как раз под свет керосиновой лампы, висевшей на потолке, и остался возле двери, прислонившись к косякам.

Не шевелясь, молча, бородатый мужик в упор смотрел на приведенных к нему людей и слегка щурился, словно прицеливался. Задержанные были примерно одного возраста, лет под тридцать. Одетые в старые полушубки, явно с чужого плеча, с обветренными и обмороженными лицами, густо обметанными грязной щетиной, они тревожно озирались и — так казалось — плохо понимали, что с ними произошло и где они очутились.

Бородатый мужик сверкнул рысьими глазами, отрывисто стал спрашивать:

— Кто такие? Куда и откуда? Зачем?

Один из задержанных глухо, простуженно кашлянул и, помедлив, ответил:

— Мобилизованные мы, в августе прошлого года. В боях не были — отступали. Заболели тифом. Недавно на ноги встали, теперь домой идем, в Новониколаевск.

— И за каким же лихом вы такими кругами добираетесь? Вам по железке — прямой путь, а вы в глухомань залезли. А?

— По деревням шли, на работу подряжались, за продукты. А тут сбились с дороги и заблудились.

— Ну-ну, — мужик резко поднялся с лавки, по-кошачьи бесшумно прошелся по половицам. — Значит, заблудились, да и замерзли до костей… Беда-а-а! Тогда прошу к столу, обогрейтесь, поешьте. Как говорится, чем богаты… Раздевайтесь, грейтесь. Как звать-величать-то?

— Федоровы мы, братья, Иван и Кузьма.

— А я Конев, Василий Иванович. Ну, давайте к печке, оттаивайте.

На лицах конвойных — сплошное недоумение. Переглядываются друг с другом, ничего не понимают. Братья Федоровы между тем, второго приглашения не дожидаясь, прилипли к теплому боку печки — не оторвать. Василий Иванович, не оглядываясь на них, прошел к столу и широким ножом принялся пластать хлеб и сало; напластав, вытянул из-под стола стеклянную четверть с сизым на цвет самогоном, заткнутую чистой холщовой тряпочкой, откупорил, понюхал и сморщился. А затем, так же щедро, как резал хлеб и сало, набухал полнехонькими две кружки — всклень.

— А ну, братья Федоровы, кончай печку обнимать, давай к столу, изнутри обогрейтесь. А вы, ребята, — обернулся к конвойным, — с той стороны пока посторожите.

Конвойные вышли. Василий Иванович подождал, пока братья Федоровы выпили и поели, заново их оглядел по очереди рысьим взглядом, словно продолжал в каждого прицеливаться, и лишь после этого негромко, почти шепотом, сказал:

— А признайтесь-ка честно, ребята, вы не меня искали? А? Иннокентий Сергеич? Ипполит Сергеич? Может, признаетесь? Как-то негоже братьям Шалагиным добрых людей обманывать.

Ответа ему не последовало.

— Ладно, — легко согласился Василий Иванович, — не желаете говорить — спрашивать не буду. Пока не буду. Идите, поспите, подумайте, а там потолкуем. Одно только мне сейчас скажите — Антонина Сергеевна жива?

И замер в ожидании ответа.

На грязной стене, приляпанные толстым слоем клейстера, серели листовки Чекатифа[1]: «Вошь — убийца человека! Уничтожайте насекомых!» На полу, под листовками, пластами валялись люди. Иные из них, совершенно отупев от голодухи и болезни, лежали не открывая глаз, а если через силу поднимали тяжелые, воспаленные веки, то взгляды у них были совершенно отрешенными, будто они смотрели уже с того света.

Время от времени появлялись санитары в затасканных рваных халатах, начинали громко кричать и ругаться, пытаясь поднять лежащих, но их никто не слушал и никто им не подчинялся. Тогда санитары, плюнув в сердцах, мыли только свободное пространство вокзального пола, щедро набухивая в ведра с ледяной водой карболку и сулему.

Великое столпотворение, смешение всех и вся творилось в эти дни на вокзале города Омска, бывшего еще совсем недавно столицей Верховного правителя Колчака. И кого тут только не было! Беженцы, дезертиры, мешочники, спекулянты, бывшие офицеры и бывшие солдаты некогда грозной белой армии, красноармейцы, торговки, деревенские жители, темные личности неопределенных занятий… И всем, кто еще стоял на ногах и мог шевелиться, надо было непременно куда-то уехать. Но поезда почти не ходили, а если изредка отправлялись, то попасть в них было так же сложно, как пролезть в игольное ушко. Железнодорожники по этой причине чувствовали себя самыми главными в сером людском муравейнике, смотрели на всех презрительно, не ведая жалости, и ходили важными, как китайские мандарины.

Билетную кассу давно заколотили досками, и на одной из них тоже была приклеена листовка, заголовок которой гласил: «Смерть буржуям, пособникам тифа!» Ниже листовка была оборвана, и, каким образом буржуи пособничали тифу, оставалось неизвестным.

В самом дальнем углу, за кадкой с высоким и засохшим фикусом, ютились двое военных в шинелях без погон и в мохнатых мужичьих шапках. Они бережно, по очереди щипали тонкий ломоть хлеба, неторопливо разжевывали липкие комочки мякиша и так же неторопливо, полушепотом переговаривались:

— Балабанов, а вы знали эту даму — Антонину Сергеевну Шалагину?

— Знал. В свое время с ней целая история приключилась. Представляешь, гимназистка, дочка одного из самых богатых людей города, влюбилась в конокрада. Скандал в благородном семействе. Я тогда в полиции начинал служить, в Новониколаевске. Это уж после, в начале войны, ушел в действующую армию. А тогда, в тринадцатом году, они со своим дружком-конокрадом такую кашу заварили… Лихой был малый — Вася-Конь. Интересно бы взглянуть было — каков стал, если живой…

— Ты лучше про даму его сердца думай. Узнаешь, когда увидишь?

— Надеюсь, что узнаю. Не сто же лет прошло…

— Самое главное — добраться. А как тут доберешься? Неделю без движенья сидим!

— Доберемся, Гусельников, обязательно доберемся. Вон и благодетель наш бежит. Кажется, с хорошими вестями.

Спешил к ним, бойко прихрамывая на левую ногу, низенький худенький старичок, и двигался он так стремительно, что полы его теплого зимнего пальто на ватине разлетались в разные стороны, будто черные крылья. Подбежал, присел за кадкой на корточки и летящей скороговоркой затараторил:

— Пане-господа-товарищи, получил-таки я для вас мандаты, настоящие, с печатью и с подписью самого комиссара Воинова. Вот они, мои разлюбезные, — старичок расстегнул пальто, под которым оказалась суконная жилетка, сплошь покрытая накладными карманами, из которых торчали, вперемешку, бумаги, деньги, казенные справки, — не жилетка, а канцелярский стол. — Вот они, драгоценные, — продолжал тараторить старичок, вытаскивая из нижнего кармана жилетки и впрямь драгоценные мандаты, которые давали право вырваться из страшного омского вокзала.

Мандаты свидетельствовали, что т. Балабанов и т. Гусельников являются помощниками кооператора Менделя И.Б. и следуют до г. Новониколаевска для закупки в сельских уездах продуктов первой необходимости для нужд омского госпиталя. Что и подтверждалось лиловой печатью и размашистой подписью комиссара Воинова.

— Теперь, пане-господа-товарищи, — не умолкал старичок, — быстро-быстро бегите на второй путь и лезьте в третий вагон от паровоза, с охраной я там договорился. И место на меня займите, где потеплее. А я тут еще дельце проверну и следом за вами. Надеюсь, не обманете старого человека, расплатитесь за мои хлопоты, как договаривались?

— Не суетись — расплатимся, — пообещал Гусельников и стал застегивать шинель.

На улице — липкий, густой снег, метель. Состав, собранный на скорую руку из разнокалиберных вагонов, действительно стоял на втором пути, заштрихованный косо летящими хлопьями. Из трубы паровоза клубками вылетал черный дым и бесследно растворялся в белой кутерьме.

Мандаты сделали свое дело: охрана пропустила Балабанова и Гусельникова в вагон, а затем, ухватив винтовки наперевес, начала отгонять неизвестно откуда взявшихся и кучно наседающих мешочников.

Вагон изнутри был обит нестругаными горбыльными досками — для утепления. Но тепло они сохраняли худо, обросли мохнатым инеем, а железная печка, стоявшая посреди вагона, была не топлена и по краям толстой жести, грубо обрубленной зубилом, тоже покрылась белым ободом.

Темно, сыро, холодно, как в глубоком земляном погребе.

Снаружи, через стенку вагона, доносились крики, мат, нарастающий гул все прибывающей толпы, кто-то безутешно и визгливо плакал. Бухнули, один за другим, выстрелы — шум оборвался. Но скоро начал нарастать вновь.

Дверь вагона с грохотом отъехала, и в широкий проем густо и шустро, как тараканы, полезли люди. Но заскочить удалось только счастливчикам, имевшим мандаты. Снова бухнули выстрелы; дверь, громыхая, закрылась. В нее застучали кулаками, заголосили, но грозные окрики охраны и новые выстрелы сделали свое дело — толпа, осознав безнадегу попасть в вагон, отхлынула и расползлась.

— Сначала поезд в депо зайдет, — докладывал своим спутникам, не сбиваясь с летящей скороговорки, все знающий Мендель, — надо будет там дровец прихватить, иначе нам прохладно станет.

Он плотнее запахнул на себе пальто на ватине и застегнул его на все пуговицы. Руки засунул в рукава, сгорбился, нахохлившись, и стал похож на взъерошенного воробья.

Паровоз взревел, и поезд дернулся. Заскрипели расхлябанные вагоны. Возле депо, как и обещал Мендель, поезд остановился, и пассажиры вагона, выскочив на улицу, успели ухватить из разваленной поленницы по охапке дров. Иные, самые проворные, хотели сделать еще по одной ходке к поленнице, но их остановил хриплый голос подоспевшего сторожа:

— Не трожь дрова, сволочи! А то пальну!

И, подтверждая серьезность своего окрика, действительно пальнул в воздух. Раскатистый звук выстрела заставил всех заскочить в вагон — люди ехали бывалые, пуганые, тяжелым временем приученные к тому, что нынче жизнь человеческая — не копейка даже, а так — за бесплатно голову снесут.

Скоро поезд тронулся, тяжело запыхтел, заскрипел и начал выползать в степь, накрытую ветром и мокрым снегом. Дрова, украденные из поленницы у депо, оказались на удивление сухими, быстро разгорелись, и железная печка стала перекрашиваться из черно-ржавого цвета в малиновый. Пассажиры, толкая друг друга, потянули к ней нахолодавшие руки.

Балабанов и Гусельников, прижимаясь друг к другу спинами, переговаривались едва слышным шепотом, настороженно поглядывая по сторонам, опасаясь, что их кто-нибудь услышит.

— Нам сейчас, Гусельников, самое главное — в Новониколаевск добраться целыми, а там уже легче будет. По крайней мере там я не на чужой земле; дома, как известно, стены помогают.

— Если они целые. А наши стены, Балабанов, разрушены до основанья, как поют большевики. Лучше не надеяться. Давай подремем по очереди, устал я, глаза слипаются.

От жара железной печки и людского дыхания иней на горбыльных досках растаял, и тяжелые капли затюкали на пол. Когда поезд останавливался, было слышно, что капли издают звуки, похожие на стук метронома. Словно быстробегущее время отсчитывали.

В церкви Даниила Пророка, которая стояла рядом с новониколаевским вокзалом и в которой новые власти запретили проводить службы, остался только один звонарь, и он, не меняя давным-давно заведенного распорядка, исполнял свои обязанности истово и аккуратно. В нужное время медленно и раздумчиво ударил колокол — к заутрене. В неподвижном захолодавшем воздухе заскользили медные звуки, и на железнодорожных путях, словно отзываясь им, надсадно взревел паровоз, попыхтел натужно и смолк. Лязгнули вагоны.

— Ну вот, своих девать некуда, так еще и новых привезли. Щас потащат — все покойнички, хоть и теплые! Эй ты, прислужник капитала! Разворачивай свою худобу, подавай ближе! — маленький худенький мужичонка откашлялся, смачно сплюнул себе под ноги, размашисто шаркнул валенком по утоптанному снегу и, разобрав старые веревочные вожжи, стал пятить свою лошадку назад, стараясь приткнуть деревянные сани как можно ближе к выходу из вокзала. — Давай, давай скорее, кого ты там телишься! Мельнику-то поживей, поди, прислуживал?!

— Я не прислуживал, — тихонько, себе под нос, чтобы не услышал зловредный мужичонка, бормотал постаревший Филипыч, — я хозяину, как приличному человеку, служил честно и уважал его, Сергея Ипполитыча — покойника, Царство ему Небесное. Не тебе чета человек был. Тоже мне, вошь из загашника!

С годами Филипыч стал ворчать еще больше, но бубнил теперь себе под нос, чтобы никто не услышал, потому как времена наступили суровые и за лишнее слово можно было не только схлопотать по шее, но и лишиться жизни. Хотя такая жизнь на старости лет совсем не радовала: холодно, голодно, а тут еще явились с неделю назад какие-то люди с наганами и приказали: обеспечишь, дед, по нашей разнарядке лошадь свою и сани для перевозки тифозных больных, которых с поездов снимать станут, до заразной больницы. Деваться некуда — пришлось обеспечивать. И вот уже в пятый раз под командой зловредного мужичонки курсирует Филипыч от вокзала до бывшей женской гимназии, в которой размещается теперь больница и где не столько лечат, сколько приглядывают, чтобы помирали бедолаги в одном месте, тогда их по весне, когда земля оттает, хоронить будет легче.

— Ох, грехи наши тяжкие! — вздохнул Филипыч и тоже попятил свою лошадь ближе к выходу.

— А почему только две подводы прислали? — крупным, размашистым шагом к ним приближалась высокая женщина с измученным серым лицом и лихорадочно блестящими глазами. Одета она была в затасканную длиннополую шинель, которая болталась на ней, как на палке. Голос был сиплый, с надрывом и потому, наверное, особенно злой. — Я вас спрашиваю: почему только две подводы?!

Филипыч благоразумно помалкивал, зато начальствующий над ним мужичонка загремел в ответ таким забористым матом, что женщина даже свой размашистый шаг замедлила, будто споткнулась. Но тут же и выправилась, пошла быстрее и на ходу, сунув руку в глубокий карман шинели, выдернула револьвер. От выстрела лошади вскинули головы, испуганно дернулись, и розвальни саней глухо стукнулись. Филипыч сел на снег и вжал голову. А мужичонка, словно его хватил мгновенный столбняк, замер на месте с открытым ртом, подавившись так и не произнесенным черным словом.

— Если завтра будут только две подводы — заказывай отходную. Понял, сморчок?! Понял, спрашиваю, или нет?!

Мужичонка торопливо и мелко-мелко закивал головой, но женщина на него уже не смотрела; круто развернувшись, она спешила навстречу санитарам, которые тащили по перрону первые носилки с тифозными. Она бегло осматривала больных, щупая у них пульс и приподнимая веки, и сразу же, быстро и сноровисто сортировала: совсем тяжелых — на сани, остальных — в санитарный приемник при станции. Когда санитары замешкивались, женщина воровато оглядывалась, расстегивала крючок шинели и доставала из-за пазухи невидный в зажатой ладони пузырек. Торопливо, со всхлипом втягивала узкими ноздрями кокаин, и глаза ее с расширившимися зрачками блестели после этого еще лихорадочней.

На сани к Филипычу вповалку, как дрова, один на другого, утолкали шесть человек. Он понужнул свою лошадку, и она тихонько потянулась через вокзальную площадь, скользя по плохо утоптанному снегу неподкованными копытами — нечем, да и негде было старому кучеру при такой аховой жизни подковать свою кормилицу, у которой от голодухи все круче выпирали ребра, а по шее пошли лишаи. И вспомнился невольно подбористый жеребчик Бойкий, его легкий, быстролетящий ход и плетеная ладная, как игрушечка, кошевка… Как он, бывало, лихо подкатывал на ней к женской гимназии, доставляя туда взбалмошную егозу Тонечку или хозяев… Все улетело, все унесено холодным ветром… Ничего и никого не осталось… И ноги, ноющие теперь от ревматизма не только по ночам, но и днями, оскальзываются и разъезжаются, будто неподкованные, на мягком и слабо притоптанном снегу… Тащился Филипыч сбоку саней, сморкался на сторону застуженным носом и тоскливо думал о том, что в запасе у него осталось только чуть-чуть муки да полмешка картошки — как дальше жить-кормиться?

Выскочила неизвестно откуда плюгавая собачонка. Зад у нее и хвост были усеяны мерзлыми хохоряшками — будто гроздья невиданной ягоды висели. Собачонка постояла, дожидаясь подводы, и вдруг кинулась, стараясь ухватить Филипыча за ноги, с таким яростным и захлебывающимся лаем, что пронзило уши. Филипыч замахивался на нее вожжами, кричал, даже кидал рассыпающийся снег — собачонка ловко отскакивала и наседала с еще большим остервенением.

— Да отстань ты, зараза, а то зашибу! — бормотал Филипыч, поражаясь ее злости. — Вот найду полено и зашибу!

Но полена и даже паршивой палки на дороге не было, и собака осаждала Филипыча до самой бывшей гимназии. А после, так же внезапно, как появилась, исчезла. «Животина и та звереет — думал Филипыч, — чего уж тут про людей говорить, когда все поголовно умом тронулись… Ох, грехи наши тяжкие, не видать нам прощенья на Страшном суде…»

Принимать тифозных больных, снятых с поезда, никто не торопился — два санитара были заняты другим делом: вытаскивали из больницы трупы, складывали их штабелем прямо на снег во дворе и засыпали хлоркой. Работу свою делали они медленно и лениво, ползали, будто осенние мухи, — не иначе как от безмерной усталости. Да и то сказать: потрудись-ка тут сутками, послушай горячечный бред больных, погляди во все глаза на смерть, ставшую такой же обыденностью, как вши и грязное белье, и привыкнешь к ней, принюхаешься, как к запаху человеческих нечистот, а приглядевшись и принюхавшись — отупеешь до потери всяческих чувств.

Филипыч уже подмерзать начал, когда подъехал начальствующий над ним мужичонка со следующей партией тифозных. Этот не стал безропотно дожидаться, а сразу бросил вожжи, заматерился и побежал прямиком в больницу — искать управу.

— Беги, беги, — бормотал ему вслед Филипыч, — может, сызнова на наган наскочишь, если одного разу не хватило…

Но мужичонка быстро вернулся, горделиво вскидывая голову и по-прежнему матерясь, а следом за ним молча шел доктор Обижаев и на ходу пытался застегнуть старенькое пальто, накинутое поверх больничного халата, который когда-то был белым, а теперь стал белесым от хлорки и ржавых пятен плохо отстиранной крови. Не обращая никакого внимания на мужичонку, Обижаев приказал санитарам заносить привезенных больных, дождался, когда опустели сани, и подошел к Филипычу:

— Здравствуй, дед, ты меня помнишь?

— Помилуйте, Анатолий Николаич, как же не помнить! Чай, не единожды доставлял к Сергею Ипполитычу или к домашним его. Как же не помнить!

— Вот и хорошо, что Сергея Ипполитовича не забыл. Помощь мне твоя нужна, дед. Антонину Сергеевну надо спасать, здесь она не вытянет.

— Где — здесь? — опешил Филипыч.

— Да здесь, в этой, так называемой больнице. Антонину Сергеевну недавно привезли, сняли с поезда, больную тифом. А у нас положение отвратительное — скоро мор начнется. Сможешь ее у себя приютить?

— Дак я… — растерялся Филипыч, — со всей душой. А толку-то? Ее лечить-кормить надо, а я что…

— Лечить я буду, а кормить вместе. Придумаем. Вечером, как стемнеет, подъезжай сюда. Не подведешь, дед?

— Как штык явлюсь! — заверил Филипыч.

Шалагинский дом, давно покинутый своими хозяевами, стоял на земле по-прежнему, как и был задуман при строительстве: крепко, основательно и надолго. Каменные столбы держали на себе тесовые ворота и калитку, на стеклах узких высоких окон играл розовыми отсветами морозный закат, на стенах не видно было никакого изъяна, и только причудливая ажурная резьба деревянных кружев изрядно поблекла от дождей и ветров. А так — все, как прежде. Даже витая веревочка с медным наконечником сохранилась, и, дернув за нее, можно было услышать за входными дверями веселый звук колокольчика.

Распоряжались теперь в доме другие люди. Разломав каретный сарай, они жарко топили печи, пили чай из уцелевшего самовара, курили едучую махорку, чистили винтовки, рассказывали друг другу немудреные байки, пересмеивались, и видно было, что это им доставляет истинное удовольствие — находиться в тепле и сытости.

Но вот высокие двустворчатые двери, ведущие в бывший кабинет Сергея Ипполитовича, широко распахнулись, и оттуда вышли двое; при их появлении все остальные сразу насторожились и посуровели. Один из двоих, одетый в кожаную куртку, туго перепоясанную солдатским ремнем, с необыкновенно красивым, словно девичьим лицом, звонким голосом подал команду:

— Тиха! Слушай сюда! Ни одного слова мимо ушей не пропускать! Это — товарищ Бородовский, особый представитель Сибревкома. С нынешней минуты мы поступаем в полное его распоряжение. Полное и безоговорочное! За неисполнение любого приказа товарища Бородовского — расстрел на месте. Ясно выражаюсь?

Ответом ему было молчание. Красавец улыбнулся сочными алыми губами и самодовольно сказал:

— Мои ребята лишних вопросов не задают. Одно слово — разведка. Ставьте задачу, товарищ Бородовский.

И отступил несколько шагов назад и в сторону, так, чтобы все видели чуть сгорбленного, совершенно седого мужчину с обвислыми усами, тоже седыми, но с рыжими пятнами от курева. Через круглые очки в железной оправе на разведчиков смотрели холодные, бесцветные глаза. Простая, застиранная косоворотка на Бородовском была застегнута до последней пуговицы, как и темный пиджак с аккуратно заглаженными карманами. И голос у него тоже был сдержанный, строгий:

— Задача следующая: раздобыть ломы, заступы, лопаты. Если здесь в доме не найдете, пройти по соседним и реквизировать. Плюс дрова, чтобы развести костер и оттаять землю, примерно четыре на четыре аршина. Плюс две подводы. Личное оружие с полным боезапасом должно быть с собой. Выполняйте, Клин.

— Есть! — красавец, командир разведчиков, лихо подхватил со стола маузер в деревянной кобуре, лохматую овечью папаху и первым легко скользнул к выходу. Остальные разведчики, на ходу одеваясь и подпоясываясь, последовали за ним.

Бородовский, осторожно поправляя очки в железной оправе, внимательно смотрел им в спины.

Во дворе, когда Клин начал отдавать распоряжения — кому куда идти и где что искать, один из разведчиков не удержался и тихо спросил:

— Командир, а к чему такая лихоманка? Сняли с фронта, загнали в тыл… Зачем? Землю рыть?

— Астафуров! Еще раз спросишь, я тебе ухо прострелю. Не промахнусь — ты меня знаешь! И еще раз, для всех, — никаких вопросов не задавать! Ломайте двери в подвал, ищите инструмент. Астафуров! Иди, запрягай! И живее, ребята, живее, бегом, как на гулянку!

Строжился Клин и покрикивал на своих разведчиков не потому, что так уж любил показную дисциплину, а потому, что сам он абсолютно ничего не знал и не понимал. Вызвали его среди ночи в штаб, к самому командарму, и там без лишних разговоров, ничего не объясняя, приказали отобрать к утру двадцать самых надежных бойцов, получить продукты, патроны и выехать в Красноярск. Из Красноярска — в Новониколаевск. И поступить в полное и безоговорочное распоряжение особого представителя Сибревкома товарища Бородовского. Выслушав все это, Клин хотел было поначалу открыть рот и задать вопросы, которые у него, привыкшего думать мгновенно, сразу же и появились: каким образом добираться, когда поезда не ходят, и где искать в Новониколаевске этого Бородовского, и что надо будет делать, если… — но рта ему открыть не позволили. Приказали — выполняй. А что и как — не твоего ума забота. К утру Клин отобрал двадцать своих самых надежных бойцов, к утру же им выдали патроны и продукты — без всякой волокиты! И сразу же отправили в Красноярск на четырех тройках свежих лошадей — вот чудеса! Но дальше предстояло еще больше удивиться. На Красноярском вокзале встретили, всех посадили в один вагон и вагон этот сразу же прицепили к поезду, который через два часа тронулся на запад. Ехали, конечно, через пень-колоду, с частыми остановками и долгими стоянками, но главное — ехали. В Новониколаевске их тоже встретили, определили в этот богатый дом и велели ждать.

Прошли сутки.

И вот сегодня, уже под вечер, появился Бородовский, показал Клину свои документы и отдельно — распоряжение Сибревкома, в котором кратко было сказано, что группа разведчиков Пятой армии поступает в распоряжение особого представителя Бородовского и выполняет все его приказания. Подпись. Печать.

— Запомни одно, Клин, — сухо покашливая, говорил ему Бородовский, — полное подчинение и никаких расспросов. Нужные сведения, когда потребуется, я сообщу. Очень желаю, чтобы эти требования дошли до каждого вашего бойца без исключения…

«Пожалуй, и верно сказал Астафуров — лихоманка еще та будет!» — Клин от озноба передернул плечами и потуже натянул папаху на уши — мороз к вечеру заметно окреп.

В скором времени ворота шалагинского дома настежь распахнулись, из них выкатились две подводы. На одной из них лежали ломы, заступы, лопаты, на другой — разнокалиберные поленья и доски, выломанные из остатков каретного сарая. Следом за подводами, в колонну по два, бойко шагали разведчики, покачивая над своими головами взблескивающие штыки винтовок.

Двигались окольными улицами, безлюдными в вечерний сумеречный час, минуя нахохленные, накрытые снегом дома с темными окнами. Иные окна были наглухо затянуты толстыми занавесками льда, и это означало лишь одно: в доме теперь никто не живет, а хозяева либо сбежали неведомо куда, либо померли от тифа, и вполне может статься, что лежат на лавках и на полу окоченевшие трупы и убрать их совершенно некому.

Дружно, в такт, хрупал промерзлый снег под ногами разведчиков.

Синие сумерки стали уже наливаться чернотой, когда впереди замаячила ограда городского кладбища, которое располагалось в березовой роще. Голые деревья с шапками темных грачиных гнезд безмолвно гнулись над крестами и памятниками, наглухо занесенными снегом. Дорожки между могилами никто не чистил, на них лежали нетронутые сугробы, и лишь у самого входа, где виднелись свежие холмики, не отмеченные даже простенькими крестами, снег был истоптан — новых покойников хоронили там, куда можно было добраться без особых усилий. Или не хоронили вовсе. Вдоль забора, зиявшего широкими прорехами, — доски оторвали и унесли на дрова, — были свалены трупы. Иные из них, привезенные недавно, еще чернели, растопыривая крепко схваченные морозом руки и ноги, другие были уже заметены метелями, и сколько их здесь валялось — никто не считал и не ведал.

Заслышав скрип саней и людские шаги, от забора лениво отбежала, недовольно оглядываясь, стая бродячих собак. Но далеко уходить не стала, кучно развалилась под двумя старыми березами и, облизываясь, урча животами, принялась наблюдать за людьми — по какой такой надобности приползли они сюда в столь поздний час, нарушив сладкий собачий ужин?

Бородовский, подсвечивая себе карманным фонариком, развернул на колене листок бумаги, долго вглядывался в нехитрую схему, нарисованную химическим карандашом, затем поднялся и бодро двинулся на ближнюю дорожку, глубоко проваливаясь в сугробе. Скоро донесся его спокойный, негромкий голос:

— Клин! Давай ко мне!

Придерживая на боку кобуру с маузером, Клин в несколько прыжков одолел сугроб и оказался за спиной у Бородовского, который стоял перед высоким деревянным крестом, еще не почерневшим от непогоды, и водил лучиком фонарика по медной табличке. На ней витиеватыми буквами было выгравировано:

Клин ждал приказаний, но Бородовский долго молчал, не опуская лучик фонарика с медной таблички, словно еще и еще раз перечитывал, что на ней было выгравировано. Но вот глухо кашлянул, опустил фонарик и тихо произнес:

— Ну что, Алексей Семенович, свиделись?

— Не понял, что вы сказали?

— Это я так, Клин. Размышления вслух… Теперь надо выставить охранение, чтобы сдуру кто-нибудь не набрел, снег раскидать и развести костер, чтобы земля оттаяла. Могилу раскопать, гроб поднять. Задача понятна?

Клин, изумленный до невозможности, молча кивнул и медленно попятился задом от могилы, снова повторяя слово, услышанное от Астафурова: «Лихоманка… Вот уж точно — лихоманка! Здесь что, могилу раскопать некому было?!»

Но вслух этого вопроса Клин не задал, промолчал, побежал к своим разведчиками и быстро отдал приказания. Не прошло и нескольких минут, как над могилой, на заледенелой земле, был разведен большой костер и высокое пламя, раскачиваясь из стороны в сторону, успевало облизывать деревянный крест и медную табличку. Разведчики, сгрудившись вокруг костра, тянули руки, грелись, но делали это молча, не произнося ни единого слова. Все они за время войны навидались смертей, самых разных, в таком изобильном количестве, что чем-либо удивить или напугать их, казалось, попросту невозможно, а вот поди ж ты… Раскапывать ночью чужую могилу, пусть она даже и полковничья, беляцкая, оказалось не очень-то приятно; тревожный холодок заползал в душу, будто ожили все детские страхи, когда пугают неразумные ребятишки друг друга на ночь страшными историями о кладбищах и мертвецах. И до того ведь напугают, что иной малец вскинется ночью от жуткого видения, забазлает, переполошив всех домашних, и обдуется прямо под себя от страха…

Нет, что ни толкуй, а дело им нынче поручили не совсем подходящее…

Стояли, грелись, молчали.

Пламя продолжало колебаться и выхватывало вразнобой из темноты то серьезные, сосредоточенные лица, то крест, то медную табличку, то ствол старой березы, уронившей свои длинные ветки до самой земли.

Бородовский, отойдя к подводам, сидел на краешке саней, опустив голову, и неторопко курил самокрутку, спрятав ее огонек в ладони. Клин стоял рядом, ожидая приказаний, все глубже натягивал на уши овечью папаху и едва-едва одолевал нестерпимое желание: ему до дрожи в руках хотелось сейчас выдернуть из деревянной кобуры маузер и выпалить всю обойму в небо, чтобы разорвать эту нехорошую, настороженную тишину, которая царила на кладбище, нарушаемая только чуть слышным треском костра.

Так прошло часа полтора. Доски и поленья прогорели, пламя стало опадать все ниже, — пора. Принесли ломы, заступы, принялись долбить плохо оттаявшую землю. Она отзывалась на удары глухими звуками, словно вздыхала. Разведчики сменяли друг друга в тяжелой работе, передавая ломы, откидывали мерзлые куски земли и по-прежнему молчали, словно дали обет не говорить ни слова, пока не закончат с этим странным и непонятным делом.

Земля в нынешнюю зиму промерзла глубоко, долбили и расковыривали ее до седьмого пота. Но вот ледяная корка кончилась и дальше пошел сыпучий песок, легко поддававшийся обычной лопате; яма становилась все глубже, и скоро два оставшихся копальщика ушли в землю по грудь. Их тоже сменяли по очереди, вытаскивая за руки наверх, давая передохнуть. Истоптанный снег вокруг могилы покрывался песком — будто на белое положили заплату серого цвета. На низком небе из-за жиденькой тучки медленно выползла круглая и яркая луна, сронила на землю холодный свет. Густые сумерки, скопившиеся между деревьев, памятников и крестов, проредились, и длинные, уродливо изогнутые тени вытянулись по сугробам. Лица разведчиков под лунным светом казались неестественно-бледными, и они старались не смотреть друг на друга.

Лопата глухо стукнула о крышку гроба, и наверх донесся сдавленный, сорванный запаленным дыханием голос:

— Есть, здеся…

И как только прозвучал этот голос, Бородовский вскочил с саней, подбежал к могиле и, растолкав разведчиков, придвинулся к самому краю, словно собирался спрыгнуть вниз. Клин неотступной тенью маячил у него за спиной.

— Откопайте получше и поднимайте, — Бородовский сглотнул слюну, поперхнулся и закашлялся. Прокашлявшись, строго спросил: — Веревки взяли?

Про веревки, оказывается, команды никто не давал, и в санях привезли только инструмент.

— Снимай вожжи с лошадей, тащи сюда, — первым сообразил Клин и прикрикнул: — Шевелись, как живые! Чего притухли? Покойников не видели?! А ну, вспомни каждый, сколько на тот свет отправили?! Тоже мне, барышни кисейные отыскались!

Притащили вожжи, подали тем, кто был внизу. И в этот самый момент из-за ограды с прорехами, от двух старых берез, под которыми прилегла стая бродячих собак, донесся тонкий, тоскливый вой молодой сучки. Он словно всверливался в кладбищенскую тишину, звучал, не прерываясь, на одной ноте и достигал, кажется, до самой луны. Не успел он истончиться и оборваться, хотя бы только для того, чтобы перевести дыхание, как подсоединился к нему еще один вой, хриплый, густой, принадлежавший, похоже, матерому кобелю. А следом — завыла, не залаяла и не затявкала, а именно завыла — вся стая.

Люди замерли.

И только один Клин, будто дождавшись долгожданной минуты, стремительно кинулся к забору, выдернул из кобуры маузер, и первый выстрел сразу же обрезал собачий вой. Но Клину этого показалось мало, и он палил, почти не целясь, по убегающим темным теням, пока в обойме не кончились патроны. Собаки мгновенно исчезли, оставив под березами старого облезлого кобеля, который, подыхая, все дергал и дергал задними лапами, будто бежал. Клин вставил новую обойму, прошелся вдоль забора, еще ближе к березам, и одиночным выстрелом расхлестнул кобелю череп. После этого понюхал ствол маузера, резко воняющий сгоревшим порохом, и вернулся к могиле совершенно спокойным.

— А без пальбы нельзя было? — строго выговорил ему Бородовский.

— Виноват. Да только с пальбой оно нам привычней, веселее. Правда, хлопцы?

Разведчики в ответ загомонили; общее напряжение, сковывавшее их до этого момента, исчезло, и они разом быстрее задвигались, ловко подсунули вожжи под гроб и с дружным возгласом, будто заправские грузчики: «раз-два, взяли!» — подняли его наверх. Бородовский вытащил из кармана полушубка фонарик, тонким лучиком света ощупал гроб — крепкий, добротный, с вырезанными на крышке вензелями и большим православным крестом. Гниль еще не коснулась дерева, лишь по бокам кое-где отщипнулся толстый слой лака.

— Открывай, — приказал Бородовский. Рука у него вздрагивала, и лучик света от фонарика, который он не выключал, подпрыгивал то вверх, то вниз.

Один из разведчиков с размаху точно всадил острие лопаты под крышку, попытался ее оторвать, но ничего не получилось — лопата гнулась. Тогда на помощь подоспели еще двое, с ломами, ударили разом, дерево затрещало, и крышка послушно сдвинулась на сторону; ее ухватили за края, перевернули, и из гроба, опаляя глаза, взошло нестерпимо блескучее пламя.

Грохот разрыва долетел на мгновение позже.

Народ в вагоне подобрался разношерстный, случайный, поэтому Гусельников с Балабановым почти не разговаривали, предпочитая больше молчать и слушать других.

Было что послушать!

Неподалеку сидели двое железнодорожных кондукторов. Один — усатый здоровяк лет сорока, другой — стеснительный, еще молодой парень, видно, совсем недавно поступивший на службу и потому внимавший своему старшему товарищу с неподдельным уважением и интересом. Здоровяк, размахивая руками и похохатывая, громко рассказывал:

— Мы, то есть кто по нашему дорожному ведомству, от старого режиму во как натерпелись! Мытарили нас, как каторжанцев, чуть какая заминка или оплошка — плетей, на работу не вышел — в контрразведку, а там такие мастера душу из человека вынимать… Добрые мастера! Но тут как жареным-то запахло, когда ясно стало, что из Омска бежать придется, они все, господа-бояре, зашевелились и в ножки нам — кувырк! Жить-то хочется, а бежать дальше ни на чем невозможно, кроме как по железке. Вот у нас в депо и стали для них вагончики готовить — обшить изнутри, законопатить… Еще договориться, чтобы вагончик этот к составу прицепить… Ну и цену ломили мы с них! Я в иной день по восемнадцать тысяч имел, а фунт хлеба на базаре — сорок копеек! Чуешь разницу?! От полной души за прошлые страдания отыгрались. Но больше всех машинисты наши поимели. Когда поезда-то пошли, они дотянут до первой-второй станции, а там ультиматум выкладывают: если дальше ехать желаете, господа хорошие, дополнительную денежку кладите. Ах, денежки нету? Тогда мы прямо щас ваш вагончик и отцепим. И бывало, бывало, что отцепляли. Затолкают в тупик, они там все и померзнут. Откроешь дверь в такой вагончик, а они валяются, до того подстыли, что звенят, сердешные.

И здоровяк весело хохотал, запрокидывая крупную, коротко остриженную голову. Парень восторженно смотрел на него, как на икону.

Гусельников горбился, туже натягивал шапку, поднимал воротник шинели — только бы не слышать здоровяка кондуктора, но тот все не унимался и продолжал рассказывать и похохатывать.

А с другой стороны бойкий Мендель деловито расспрашивал тучного мужика в собачьей дохе, — как оказалось, тоже кооператора, — о ценах на продукты, и тот степенно, не торопясь, словно костяшками на счетах щелкал, ронял скупые слова:

— Подальше от городу надо… там продукту достаточно… по дешевке взять можно… А чтобы барыш поиметь, да с хорошим наваром… Ну, тут дело рисковое…

— Сильно рисковое? — дотошно интересовался Мендель. — Какая причина?

— Да самая обыкновенная… тиф страшенный в городе… Но зато и продать можно… С голодухи последнее отдать готовы… И золотую сережку из уха вынут…

— А мы не могли бы с вами в пай вступить? И вдвоем такое дельце провернуть? У меня разрешения, мандаты — все есть!

— Подумать надо… Дело-то и впрямь выгодное…

— А от тифа у меня средство имеется, замечательное, — бергамотовое масло: вот так, вокруг шеи мазнешь, руки, лицо чуть-чуть, чтобы запах существовал, — всякая гадость отскакивает. Если мы в пай вступим, я с вами поделиться могу…

— Нет, у меня свое… Жена мне пакетики тряпичные изладила… нафталину в них напихала и по всей одеже зашила… Пока, тьфу, тьфу! — целый…

Гусельников раскачивался, будто его мучила нестерпимая боль, стукался плечом о Балабанова, и тот слышал, что товарищ его от бессильной злобы скрипит зубами.

За дощатой стенкой вагона между тем поднималась над великой Барабинской степью знаменитая сибирская падера. Резкие порывы ветра сдернули верхний неулежалый слой снега и погнали его извилистыми полосами к горизонту — будто разорвали сразу во многих местах неподвижную тишину воздуха. И хлынула в эти невидимые дыры бешеная сила, вздыбила степь и пошла гулять, вздымая над землей крутящиеся белесые столбы. Низенькое солнце, маячившее с утра, мгновенно исчезло, и полутемь-полусвет объяли все пространство, наполненное гулом и взвизгами.

Деревянные щиты, стоявшие раньше вдоль железнодорожного полотна и являвшие собой преграду для сыпучего снега, были разобраны на дрова и сожжены в паровозных топках и в железных печках в вагонах, поэтому тучи снега свободно гуляли по рельсам и шпалам, образуя местами огромные заносы. Поезд кряхтел, штурмуя их из последних сил, но снегу на путях становилось все больше и больше, заносы попадались все чаще, и под колесами вагона слышался скрип, будто они проворачивались в сухом песке. Паровоз изнемогал, дергаясь из последних сил, задушенно пыхтел, прорывая редкими вскриками гул ветра, и наконец встал — намертво.

Падера, подвизгивая от радости, бросила на остановившиеся вагоны новые крутящиеся столбы снега и стала заметать, зализывать разнокалиберные вагоны, желая похоронить их по самые крыши, как были уже похоронены на соседних путях десятки таких поездов, в бессилии прекративших движение и замерших, казалось, навечно. Возле Чулыма брошенные поезда вытянулись одной сплошной лентой. Насквозь промороженные, заваленные сугробами, стояли пульмановские вагоны дальневосточного экспресса, просто вагоны разных классов, теплушки, цистерны, платформы, неисправные паровозы, взятые на буксир, санитарные летучки… Вагоны, вагоны — сотни, сотни вагонов, нагруженных невиданным добром: военное обмундирование, ящики со снарядами, полевые телефоны, мотки проволоки, бочки с керосином, на некоторых платформах были даже автомобили, а еще — несчитанные трупы, благодаря которым все это добро сохранялось. Крестьяне окрестных деревень кинулись поначалу на множестве подвод за столь богатой и бесплатной добычей и даже кое-что успели захватить и привезти в свои деревни, но добро оказалось с изъяном — в считанные дни тиф начал выкашивать целые семьи. Набеги на остановившиеся поезда прекратились, да и некому было их совершать — почти все окрестные деревни лежали в лежку, мучаясь в горячечном бреду.

К утру падера утихомирилась. Над степью взошло розовое, веселое солнце, и ударил морозец. Дрова кончились, железная печка быстро остыла и почернела, в вагоне в считанные часы угнездился лютый холод.

— Сколько тут еще до города осталось? — спросил Гусельников, ежась под негреющей шинелью.

— Много, — ответил Балабанов. — Ты что, предлагаешь пешком? Замерзнем!

— А здесь мы от жары помрем? Пошли, Балабанов, другого выхода я не вижу. Пока пути очистят, пока тронутся — мы еще сутки здесь потеряем, не меньше. Пойдем, в дороге заодно и согреемся.

Ни с кем не прощаясь, они выпрыгнули из вагона, перебрались через высокий занос, который так и не смог одолеть паровоз, и быстрым шагом двинулись по заметенным шпалам — навстречу солнцу.

В ходьбе они и впрямь согрелись, да и морозец был щадящий, слегка лишь покусывал за щеки, а когда солнце полностью поднялось и легкий ветерок, оставшийся от падеры, окончательно стих, стало совсем хорошо.

— Эх, нам бы теперь по французской булке, да по стакану чая с сахаром, мы бы, пожалуй, и строевую затянули, — развеселился Балабанов.

Но Гусельников его шутки не поддержал. Шагал молча, сосредоточенно о чем-то думал и время от времени, сам того не замечая, кивал головой, очевидно, соглашаясь со своими мыслями. Вдруг отрывисто, словно решившись, сердито сказал:

— Мне полковник Семирадов ночью приснился. Как ты думаешь, Балабанов, к чему бы это?

— Матушка моя покойная так учила: помолиться надо за усопшего, помянуть его, свечку в храме поставить.

— Ну-ну! Только нет у нас с тобой, Балабанов, на сегодняшний день ни храма, ни свечки. А сон странный, пронзительный такой, и все четко, как наяву. Семирадов в парадной форме отдает мне честь и говорит при этом: «Вся моя надежда только на вас, поручик Гусельников. Не подведите…» Я пытаюсь руку поднять, чтобы откозырять ему, и — не могу! Не поднимается рука, будто не моя, а железная. Да-а, Алексей Семенович, если бы не ваш приказ, я бы к атаману Семенову ушел — чтобы драться, так до последнего. У-ух, как бы я сейчас воевал, зубами бы грыз! Ты слышал эти разговоры в вагоне, Балабанов, слышал это ликующее торжество немытого хама?! Хорошо, что оружия при мне не было, я бы не сдержался…

— Придется сдерживаться, иначе мы все провалим…

— Ладно, это я так, нервы… Погоди, погоди… Балабанов, видишь?

— Вижу. Это вяцкие.

— Какие вяцкие?

— Из Вятской губернии — их все так называют. Хотя тут и Пермь, и Самара, да, считай, пол-России здесь бредет. Ты что, ни разу не видел?

— Не доводилось.

— Тогда гляди.

Они невольно замедлили шаг, а навстречу им, подсвеченные со спины розовым солнцем, возникали вдали темные фигуры, сначала одна-две, затем их становилось больше, они сливались в сплошное пятно, и оно ползло по путям, придвигаясь медленно, но неумолимо. Ближе, ближе… И вот уже можно разглядеть черные, обмороженные лица, немыслимое тряпье и рванье, бывшее когда-то шинелями и сапогами. Люди шли, словно во сне, — тупо, безмолвно. Глаза их были неподвижны, и проскальзывало в них только чувство обреченности, как у животины, послушно бредущей на убой. Иные были обмотаны рваными кровяными тряпками, застывшими и покоробившимися на морозе. И ни у одного не маячил за плечами пусть даже тощий солдатский мешок, они шли в том, что оставалось у них на теле.

Гусельников и Балабанов невольно спустились с путей, пропуская эти человеческие тени, затем долго глядели им вслед и вздрогнули, когда один из последних вдруг остановился, растопырив руки, покачался-покачался и рухнул наотмашь на спину, глухо ударившись затылком о рельс. Дернулся, подтягивая под себя ноги, и скатился под откос в снег. Никто из идущих даже не оглянулся.

— Пойдем, Балабанов, — Гусельников дернул его за рукав, — я смотреть не могу. Откуда они?

— Всех пленных, захваченных в последнее время, красные разоружили, сняли с них все, что можно, и отпустили.

— Куда?

— Домой, в Вятскую губернию. В Самару, в Пермь — где были мобилизованы, туда и ступайте. Нынче свобода! Гуманизм-то какой — домой отпустили! А до дому тысячи верст. На поезда их не садят, лезут особо отчаянные на тормозные площадки, но это уже верная смерть — замерзают. Основная масса идет пешком. Как думаешь, много дойдет?

Гусельников ничего не ответил, глубже утянул шею в поднятый воротник шинели и почти побежал. Балабанов поспешил за ним следом.

Часа через два безостановочной ходьбы они увидели переезд и будку стрелочника, над крышей которой, из покосившейся трубы, тоненькой жидкой полоской покачивался дымок.

— Может, зайдем передохнуть? — предложил Гусельников.

— Не пустят. Исповедуют принцип — всех не обогреешь, а тысячи не накормишь.

— Пожалуй что и верно…

Когда они дошли до переезда, на дороге показалась подвода. Две лошадки тащили большие сани с высоким плетеным коробом. В коробе сидели люди. Гусельников с Балабановым остановились, пропуская подводу, и вдруг из короба высунулась большая меховая шапка, и неунывающий Мендель рассыпал скороговорку:

— Пане-господа-товарищи, зачем бить ноги, они еще пригодятся в вашей молодой жизни. Присаживайтесь с нами, плата совсем невысокая, а если мы ее поделим на четыре доли, она будет совсем ничтожной. Останови лошадей, любезный.

Пожилой возница натянул вожжи; Гусельников с Балабановым, не сговариваясь, полезли в короб. Там кроме Менделя сидел еще кооператор в собачьей дохе. Видно, в пай со своим расторопным спутником он уже вступил.

Ехать в коробе было жутко неудобно: ноги вытянуть невозможно, они затекали, — и поэтому все четверо беспрестанно ерзали, пытаясь устроиться половчее. Мендель, не умолкая, говорил с кооператором о предстоящей поездке по дальним селам, о ценах на продукты и заверял своего свежеиспеченного компаньона, что гешефт у них будет замечательный. Гусельников с Балабановым молчали.

Ночью, уже в полной темноте, переехав по льду через Обь, они прибыли в Новониколаевск. На правом берегу рассчитались с возницей, попрощались с неунывающим Менделем и скоро остались вдвоем посреди темноты, тишины и холода, которыми встречал их заснеженный город, судорожно бьющийся в цепких объятиях тифа и голодухи.

— Господи, помоги! — Балабанов истово перекрестился.

Оглушенный взрывом, отплевываясь кровью, не чуя собственного тела, словно его и не было, Клин, срывая голос, хрипло кричал:

— Гони, Астафуров, гони!

— Да я же здесь ни черта не знаю! Куда гнать, командир?!

— Прямо гони, по улице! Кто первый попадется — в сани, пусть показывает больницу!

Но улицы в этот час были абсолютно пустыми. И Астафуров, нещадно нахлестывая коня, гнал по наитию, сам не зная куда.

Взрыв положил у края раскопанной могилы трех человек намертво, еще трое, в том числе и Бородовский, были тяжело ранены, лежали сейчас в несущихся санях и стонали. Клин, примостившись на коленях, придерживал безвольно мотающуюся голову Бородовского, озирался по сторонам — ну, хоть бы одна живая душа!

Никого!

— Стой! Стой, Астафуров!

Клин осторожно опустил голову Бородовского, выскочил из саней и бросился к низкому домику, заметенному снегом по самые темные окна. Жалобно задребезжала старая рама под ударами рукоятки маузера. На стук в домике никто не отзывался. Тогда Клин выстрелил в воздух и снова ударил по раме — звякнуло разбитое стекло.

— Выходи, кто живой! Я приказываю — выходи! Или перестреляю всех к чертовой матери!

В ответ на столь яростный напор испуганно заскрипел засов на глухих воротах, мужской голос отозвался:

— Чего надо?! Я тоже пальнуть могу, у меня ружье имеется — вот, в руках держу!

— Бросай свое ружье, выходи — дорогу до больницы покажешь! Раненые у нас! — Клин запоздало сообразил, что пугать хозяина, поднятого среди ночи, не следует, и уже спокойней, просительно заговорил: — Понимаешь, раненые, в санях лежат, а дороги до больницы не знаем. Покажи! Они кровью исходят!

Тягуче проскрипел еще один засов, дверь чуть-чуть, опасливо приоткрылась, и бородатый мужик боязливо выглянул в узкую щель.

— Да не бойся, мы не грабители, — как мог Клин старался успокоить мужика, — выйди, глянь, вон сани стоят, а в них раненые.

Дверь открылась чуть пошире, мужик вышагнул наружу. Никакого ружья в руках у него, конечно, не было. Как вскочил в подштанниках и нижней рубахе, так и выбежал, успев только обуть валенки да нахлобучить на голову обтерханную шапку. Клин, не раздумывая, ухватил его за рубаху и потащил к саням, подталкивая стволом маузера в бок.

— Теперь видишь?

— Вижу, — отозвался мужик, — да отцепись ты, чего лапаешь, как бабу. Заразная больница имеется, не так далеко. Погоди, я оденусь.

Клин выпустил из крепко сведенных пальцев ткань рубахи и мужик быстрым шагом поспешил к себе в дом. Вернулся скоро, в полушубке, перетянутом веревочной опояской, и в мохнашках, собачьих рукавицах. Замешкался, не зная, куда присесть на сани.

— Не топчись, — подсказал Астафуров, — давай на коня, сверху, а ноги на оглобли ставь. Да быстрей ты, кого телишься!

Мужик с трудом взгромоздился на коня, утвердил подошвы подшитых валенок на оглоблях, махнул рукой:

— Прямо давай!

Засунул мохнашки за отворот полушубка и уцепился голыми руками за конскую гриву.

Сани колотились на ухабах, скользили полозьями на поворотах, скрипели, и казалось, что они вот-вот развалятся. Но они дюжили. Скоро въехали во двор бывшей гимназии, нынешней заразной больницы, где светились мигающими огоньками несколько высоких окон.

Клин взбежал на высокое деревянное крыльцо, ударил плечом в тяжелые двери, и они послушно перед ним распахнулись. В коридоре, прямо на полу, на серых засаленных матрасах, на соломе, кое-как закрытой тряпками, лежали больные. В нос сразу шибануло такой густой вонью, что защипало глаза. Клин, перешагивая через больных, пошел дальше по коридору, и тут ему навстречу попал санитар…

— Где доктор? — Клин цепко ухватил его за воротник грязного халата.

— В анусе, — тускло, равнодушно ответил ему санитар и поднял воспаленные глаза с красными веками.

— Где доктор?! — заревел Клин и судорожно принялся расстегивать кобуру маузера.

— Второй этаж, комната в углу, ведет осмотр больных. И не цапай меня за грудки, я сам тифозный. Плюну в рожу — таким же будешь. Отцепляйся…

Клин испуганно отдернул руку и побежал на второй этаж. В маленькой комнатке доктор Обижаев действительно осматривал двух больных, которые сидели рядышком, голые по пояс, на низком топчане, застеленном клеенкой.

— Доктор, мы раненых доставили! Срочно! Пойдем, я покажу!

Обижаев, согнувшись, держал в тонких длинных пальцах блестящий шпатель и старательно заглядывал в рот одному из больных — худому, изможденному старику; на появление Клина, на его голос никак не отреагировал. Даже головы не повернул, даже глаз не скосил.

— Ты что, глухой?! — Клин, уже в который раз за сегодняшнюю ночь, выдернул из кобуры маузер.

— Ну, все, братцы, — Обижаев выпрямился во весь свой высокий рост, — жить будете, завтра на выписку. Одежду прожаривать, мыться хотя бы два раза в неделю; жрать, если пища имеется, понемногу, но часто. Одевайтесь.

— Слышишь, коновал, или как там тебя?! Я раненых доставил!

— Наган — в кобуру, рот — на замок, а командирский гонор — в поганое ведро, — Обижаев повернулся спиной, присел за столик, обмакнул перо ручки в чернильницу и принялся что-то быстро записывать в толстой амбарной книге.

— Да я ж… — задохнулся Клин, — я ж тебя шлепну!

Только что осмотренные больные, схватив рубахи, которые не успели надеть, мигом испарились из комнатки, забыв закрыть за собой дверь. Обижаев, горбясь, продолжал писать.

Клин снова закричал, размахивая маузером, но Обижаев даже не обернулся — писал.

— Ну, все, коновал, ты меня до края довел! — ярился Клин. — Выходи на улицу! Или прямо здесь башку тебе прострелю!

— Пошел вон, щенок! И дверь закрой. Закончу — позову. А пристрелишь — кто твоих раненых лечить будет? Коновалы, и те давным-давно разбежались. Я один остался, на всю округу. Пошел вон, не мешай…

И столько было в голосе у Обижаева непоказного спокойствия и безмерной усталости, что Клин понял: криком и даже маузером здесь уже никого не напугаешь. Все повидали.

Из комнатки он не вышел, но дверь прикрыл и сел на кушетку. Маузер засунул обратно в кобуру.

Обижаев закончил писать, плюхнул ручку в чернильницу и сердито захлопнул амбарную книгу. Повернулся на тонко скрипнувшем стуле и вежливо поздоровался:

— Здравствуйте, молодой человек. Слушаю вас.

— Я раненых доставил. Осколочные ранения, кровью истекают… Один из них — особый представитель Сибревкома, товарищ Бородовский!

— Кровь, молодой человек, у всех одинакова. У особых представителей, не особых, даже у царей и вождей пролетариата. Это я вам как доктор говорю, поверьте моему опыту. Так… Раненых на второй этаж, в перевязочную. Что расселись, молодой человек, быстрее! Им же помощь нужна.

Клин выскочил из комнатки, будто его ветром сдуло. Обижаев вышел следом за ним, но направился не в перевязочную, а спустился на первый этаж, в боковую комнату в конце коридора. Там сидел Филипыч и прихлебывал из железной кружки голый кипяток. Увидев Обижаева, он отодвинул кружку в сторону и сразу заторопился:

— Доставили, Анатолий Николаич, тихо-мирно, никто не видел. Пока за ней старуха моя приглядит, а я, как велели, вот, тута… Лошадку там, в дальнем углу привязал. Выходите, я мигом домчу.

— Придется тебе, дед, подождать. Дела у меня. На-ка вот, подсласти горькую долю… — из кармана халата Обижаев достал маленький кусочек сахара и положил его на стол перед Филипычем.

— Ну, дак… Обождем, если требуется… А за сахарок спасибочко, Анатолий Николаич, я уж и не помню, когда последний раз его хрумкал.

Обижаев усмехнулся и, выходя из комнатки, попросил:

— Ты уж дождись, дед.

— Обожду, Анатолий Николаич, обожду… Ты не сомневайся!

Возле дверей перевязочной уже маячил Клин. Тихий, смирный, словно вовсе и не он несколько минут назад грозился открыть пальбу. Угодливо отскочил в сторону, освобождая доктору дорогу, доложил:

— Раненых доставили.

— Ждите здесь, — на ходу буркнул ему Обижаев.

Клин добросовестно простоял в коридоре часа три, слушая стоны и крики, доносившиеся из-за двустворчатых дверей с медной ручкой. Но вот они наконец распахнулись, из них вышагнул Обижаев, вытирая руки полотенцем, и молча кивнул Клину, давая понять, чтобы тот следовал за ним.

В угловой комнатке он снова присел за стол, открыл амбарную книгу и начал писать.

— Фамилии? — не оборачиваясь, спросил у Клина.

— Чьи?

— Апостолов Петра и Павла. Фамилии раненых!

— Бородовский, Кольчугин, Дмитриенко. Как они, доктор?

— Как, как… Выживет только один, седой. Фамилия у него?

— Бородовский.

— Значит, Бородовский. Посекло ноги, большая потеря крови, но жить будет. У этих двоих — ранения в живот. Осколки, земля, щепки, тряпки — все в кишки влетело. До утра, может, еще помучаются. Бородовского забирайте, ему здесь не место — больница у нас, будет вам известно, инфекционная, в просторечии — заразная. Схватит тиф и… Завтра в двенадцать часов пришлете за мной подводу, я приеду и посмотрю. Все, молодой человек, за сим имею честь раскланяться.

— Чего-чего? — не понял Клин.

— Того-того. До свиданья.

Понурив голову, Клин отправился на улицу за Астафуровым. Вдвоем они спустили Бородовского вниз, уложили на сани, и тот, видно, хлебнув морозного воздуха, пришел в себя, надсадно просипел:

— Клин… документы…

— У меня, в полной сохранности.

— Там, у могилы, что взорвалось?

— Не знаю точно, похоже, гранаты были запрятаны. Проволочку к чеке подцепили, а другой конец — к крышке примотали. Крышку дернули, ну и рвануло. Знаю такие штуки. Но это я предполагаю, некогда было разглядывать. Оставил караул, сейчас рассветает, поеду, гляну внимательней.

— Обязательно, очень важно, Клин… Посмотри, нет ли там каких бумаг… Все узнай, теперь на тебя надежда…

Сани тряхнуло на ухабе, Бородовский закашлялся и замолчал.

На небе под утро вызрели крупные, мохнатые звезды, и они удивленно смотрели на землю, где так много творилось неразумных дел.

…Люстры горели ослепительно ярко. Веселая, искрящаяся музыка захватывала без остатка и приподнимала над паркетом легкое, невесомое тело, которое летело и летело, стремительно кружась в вальсе. Взвихривался подол розового платья, взвихривались распущенные волосы, разлетаясь над голыми плечиками, и видно было сверху, что точно так же, легко и невесомо, кружатся внизу нарядные люди, но все они почему-то были маленькими, словно игрушечными. А музыка не умолкала, она набирала силу и поднималась выше, выше, увлекая за собой следом. И вот уже сверкающие люстры остались внизу, маленькие люди стали почти неразличимыми, сливаясь в одно разноцветное пятно. И так было радостно, так легко и свободно было в этом кружащемся полете, что сам собою вырывался из груди звонкий, рассыпающийся смех — не было сил прервать его, да и не хотелось прерывать. А неведомая сила между тем несла дальше и дальше, не сбиваясь с кружащегося ритма танца. Мелькала, почему-то уже не внизу, а совсем рядом, пестрая тройка с красными и голубыми лентами на дугах; звенели, вплетаясь в мелодию вальса, нисколько не нарушая ее, медные колокольчики…

Динь-динь, динь-динь-динь…

Свадебная тройка!

И она, Тонечка, несется на ней в неизвестность. Проскакивают мимо горящие фонари, костры, какие-то люди машут ей вслед белыми платочками, такими же белыми, как и платье на ней — свадебное. Колышется, трепещет за спиной от встречного воздуха длинная фата. А где жених? Нет жениха! Одна-одинешенька сидит Тонечка в коляске, богато убранной цветными коврами. Боже мой! И кучера нет! Сама по себе несется тройка, без узды и вожжей — в темное ночное пространство.

Динь-динь, динь-динь-динь…

В большом стакане доктор Обижаев размешивает ложечкой мутную микстуру, и ложечка звякает о тонкое стекло.

— Ну, давай, давай, голубушка, выкарабкивайся…

Крепкая рука отрывает ее от подушки, чуть приподнимает, и холодное стекло стакана стукается о зубы. Противная микстура с резким химическим запахом аптеки застревает в горле, словно сухой кусок, и Тоня судорожно глотает ее, чтобы не захлебнуться. Все тело от этих усилий мгновенно покрывается испариной.

— Умница! Сейчас еще камфару впрыснем…

Укол в руку кажется Тоне легким комариным укусом, она снова уплывает в сон, на этот раз он спокойный, ровный и без всяких видений.

В явь она возвращается уже с ясным сознанием и грызущим в желудке ощущением голода. Открывает глаза и видит прямо перед собой круглолицую старушку в низко повязанном темном платке.

— Вы кто? Где я? — голос у нее шуршит, как сухая бумага.

— Здеся, милочка, здеся, на энтом свете, на тот тебе еще рано уходить, тута-ка оставайся. Погоди, я тебе супчику, теплого — Анатолий Николаич, дай ему Бог здоровья, двух петухов вчера откуда-то доставил; старые, правда, петухи, старей меня, да по нынешним временам и это сладость. И хлебца маненько есть, я тебе его крошками прямо в суп накрошу. Подымайся, моя милочка, подымайся, я тебя с ложечки и покормлю. Вот как ладно!

Теплый куриный суп с размякшими кусочками хлеба кажется необыкновенно вкусным, хочется еще и еще, но старушка кладет со стуком ложку в пустую чашку и ласково приговаривает:

— А боле, моя милочка, нельзя. Анатолий Николаич настрого наказал — поманенечку, почаще и поманенечку. Ты уж потерпи пока, а время пройдет, я и снова покормлю.

Тоня сглотнула слюну, и на щеки ей выкатились две слезинки — от жалости к самой себе. Она закрыла глаза, перемогая давящий ее голод, ни капли не утоленный куриным супом с хлебными крошками, и снова спросила:

— Где я?

— Да неужель ты меня не помнишь, милочка моя, Антонина Сергеевна? Каждый год мы на Пасху к вам приезжали, христосоваться. Правда, время-то сколь прошло, сколь воды утекло, да и я вся выцвела, мудрено сразу-то признать. Кучера-то вашего, Филипыча, помнишь? Ну вот… А я бабка евонная, Пелагея, по батюшке Даниловна. Так теперь и кличут все — Даниловна.

Тоня вспомнила кучера Филипыча, но супругу его вспомнить не смогла. Пасха, христосоваться, полный дом гостей… — когда это было! Да и было ли?!

— А как я здесь оказалась?

— Ой, милочка моя, — заворковала Даниловна, — откуда мне знать, как ты здесь оказалась? Филипыч мой привез, а где и как, не докладывал, пердун старый. Сказал только, что Анатолий Николаич тебя из заразной больницы выручил. Вот он придет, Анатолий Николаич, ты у него и поспрашивай. А теперь полежи, подреми, моя милочка, я пойду дровец принесу, печку истопить надобно, морозец-то нынче резвый подскакиват…

Говорливая Даниловна вышла за дровами, крепко пристукнув за собой двери. Тоня, оставшись одна, приподняла голову и огляделась. Лежала она в маленькой горнице, у стены; напротив стоял стол, накрытый скатертью с кистями, в переднем углу — иконостас с большими темными иконами, украшенный длинным вышитым полотенцем, на крашеных половицах — веселые домотканые половички. В окна, затянутые густой изморозью, светило блескучее солнце. Значит, на дворе стоял день. Какой же это день, сколько она ехала? И тут же дернулась, словно голову опалило каленым железом: «Письмо! Где письмо?! Кто его взял, пока я была без памяти?!» Она попыталась вскочить, но голова закружилась, стол подпрыгнул вверх и полез на потолок, кровать полетела вниз, будто под ней разверзся пол. Обессиленная, Тоня упала на подушку, горячими ладонями закрыла лицо, стараясь переждать приступ головокружения.

В это время заскрипела дверь и донесся без перерыва льющийся говорок Даниловны:

— Проходите, Анатолий Николаич, проходите, а то я с дровами тут расшаперилась… Самовар поставлю, с морозу чайку попить. Он у меня с травками, лучше лавочного.

Загремели дрова возле печки, послышались крепкие мужские шаги, и доктор Обижаев, присев на краешек кровати, положил прохладную ладонь на коротко остриженную голову Тони, похвалил:

— Молодцом, голубушка, молодцом. Теперь на поправку. Самое страшное позади, а самое лучшее — впереди. Дама вы еще молодая, организм не изношен — справится. Через недельку на ноги встанете, а еще через недельку можно будет завлекать галантных кавалеров. Правда, на сегодняшний день их в округе не наблюдается, но будем надеяться, что тяжкие времена минуют и новый день принесет нам только радости. Теперь померим температуру, выпьем живительной микстуры, и можно будет похлебать супчику.

Доктора Обижаева, как только он вошел, Тоня узнала сразу. Он почти не изменился с тех пор, когда приезжал к Шалагиным и лечил Тонечку от ангины, которой она болела в детстве почти каждую зиму. Те же глубокие залысины на крупной породистой голове, тот же задорный хохолок реденьких волос между этими залысинами, те же тонкие, длинные пальцы, как у музыканта, только глаза, раньше светившиеся хитроватой лукавинкой, теперь словно потухли, смотрели с неизбывной усталостью и печалью. Он померил Тоне температуру, заставил выпить противную микстуру, а затем велел Даниловне накормить больную. И пока та кормила Тоню с ложечки, он неподвижно сидел за столом, низко опустив голову, и казалось, что дремал.

Пришел Филипыч, долго раздевался, кряхтя и кашляя, затем принялся ворчать на Даниловну, которая развалила поленницу; наворчавшись, осторожно заглянул в горницу, но войти не насмелился. Сел на лавку возле дверей и затих, только время от времени тяжело вздыхал, протяжно выговаривая после каждого вздоха: «Э-э-эх!».

Когда чашка с супом опустела и ложка глухо стукнулась о чисто выскобленное дно, Обижаев поднял голову:

— Пелагея Даниловна, вы бы сходили с Филипычем, сложили поленницу, чтобы он не ругался. И мир у вас в семье будет, и мне с Антониной Сергеевной наедине поговорить требуется. Вы уж простите меня великодушно, не обижайтесь.

Даниловна понимающе кивнула, махом растормошила Филипыча, и они дружно отправились поправлять поленницу. Обижаев, не поднимаясь из-за стола, устало заговорил, словно угадав и опередив вопросы, которые ему хотела задать Тоня:

— Сняли вас, голубушка, с поезда здесь, в Новониколаевске, привезли в нашу инфекционную больницу, — она теперь, к слову сказать, в бывшей вашей гимназии располагается. Были вы без сознания, бредили. Но бред ваш временами казался мне очень странным. Посудите сами: «Пароль не забыть, пароль не забыть. Вы не сдадите квартиру для трех человек, мы беженцы, рассчитаемся царскими червонцами. А это смотря какими червонцами, может, они у вас фальшивые. Нет, настоящие, в Омской пробирной палате проверенные, сам господин Голохвастов проверял. Ну, если Голохвастов, тогда поторгуемся». И так без конца. Хорошо, что санитары у меня всегда вполпьяна трудятся, внимания не обратили. Но письмецо, которое, пардон, в нижнем белье было зашито, они расковыряли, когда вас переодевали: деньги, конечно, искали, шельмы. Хорошо, что я вовремя подоспел и отобрал. Успели они его прочитать или нет — не знаю.

— А вы? Вы прочитали? — Тоня попыталась поднять голову от подушки, но не смогла, только бессильно дернулась.

— Вообще-то я не имею привычки подглядывать в замочные скважины, но тут случай особый, я же за вас беспокоился. Прочитал. И возвращаю законной владелице. С одним советом — бросьте эти игрушки, Антонина Сергеевна. Все проиграно, возврата не будет. Как говорит один из моих санитаров, — все в анусе. Уж простите, что так выражаюсь, но правда нынче именно такова — грубая и грязная… Завтра я постараюсь выкроить часок, приду и посмотрю вас. Держите.

Обижаев поднялся из-за стола, из внутреннего кармана пиджака достал сложенный треугольником листок бумаги, вложил его в ладонь Тоне и вышел из горницы, не прощаясь.

Маленький измятый треугольник залоснился по краям, мелкие буквы, написанные черными чернилами, поблекли, но виделись и читались достаточно ясно: «Каретникову. Податели этого письма в полном Вашем распоряжении. Люди проверенные и надежные. Мой приказ остается в силе, и я надеюсь на Ваше слово чести. Предмет наших общих усилий востребован сегодня необычайно, более того, от этого предмета напрямую зависит успех борьбы и нашего общего дела. Все инструкции и указания у подателей письма. Да поможет нам Бог!»

Витиеватая подпись была неразборчива. Но если бы кто-то старательно вгляделся, он смог бы прочесть: «А. Семирадов».

Небольшой аккуратный домик на каменном фундаменте и с высоким резным крыльцом был отгорожен от улицы и от любопытных глаз глухим забором, сколоченным из толстых плах. В заборе была проделана калитка, и на ней висело железное кольцо. Балабанов ухватился за него, попытался повернуть, чтобы открыть калитку, но не тут-то было — кольцо даже не шевельнулось. Видно, изнутри защелка была крепко привязана, а сама калитка притиснута к столбу прочным засовом. Остерегались нынче люди жить открыто. И каждый сооружал самодельную оборону, как мог и как умел.

Балабанов еще раз безуспешно попытался повернуть кольцо, но оно было закреплено намертво. Тогда он с силой ударил кулаком в калитку. Глухой гул нарушил ночную тишину Змеиногорской улицы, застроенной крепкими домами и заметенной сейчас высокими сугробами. На стук долго никто не отзывался, и Балабанов настойчиво продолжал долбиться. Наконец скрипнула дверь, и по-хозяйски уверенный голос известил, как уже, вероятно, извещал не один раз:

— Хлеба не подаем, на постой не пускаем!

— Вы не сдадите квартиру для трех человек? Мы беженцы, расплатимся царскими червонцами, — Балабанов замер, подняв голову, в ожидании ответа. И услышал, после недолгой паузы:

— А это смотря какими, может, они у вас фальшивые.

— Нет, настоящие, в Омской пробирной палате проверенные, сам господин Голохвастов проверял.

— Ну, если Голохвастов, тогда поторгуемся. Подождите, сейчас открою.

За толстыми плахами послышались осторожные шаги, заскрипела проволока, стукнул отодвигаемый запор, и калитка бесшумно распахнулась.

— Входите, быстро. Ступайте в дом, я сейчас…

Балабанов и Гусельников проскользнули во двор, поднялись на высокое крыльцо и ввалились в дом, по очереди запнувшись о высокий порог и ощутив с блаженством живительное тепло печки, обложенной синими изразцами. Не удержались, разом стащили перчатки и протянули к ней руки. Последние дни, проведенные в постоянном холоде, давали о себе знать; измученные тела, насквозь пронизанные ознобом, била мелкая дрожь.

— Да вы раздевайтесь, потом обогреетесь. Только всю одежду попрошу в сени, на мороз, сами понимаете… Исподнее тоже в сени. У меня два чугуна горячей воды — как знал, поставил. И шайка имеется. Вот здесь, за печкой, мойтесь. Мыло на полке. А я что-нибудь подберу быстренько, ростом мы, кажется, все одинаковы…

Хозяин дома, невысокий чернявый мужчина, похожий на проворного жука, скрылся в боковой комнате и скоро вынес оттуда пару брюк, рубахи и два толстых клетчатых пледа. Лицо у него, изуродованное кривым, через всю правую щеку шрамом, было сосредоточенным, словно он делал очень важную работу. Ни о чем не спрашивал, не разглядывал своих ночных гостей, а торопился их обиходить: наверное, хорошо знал, что значит сейчас для них горячая вода, тепло печки и чистая одежда.

Пока Балабанов с Гусельниковым мылись, толкаясь возле деревянной шайки, вода в которой сразу стала черной, хозяин быстро и ловко выставил на стол вареную картошку и краюху хлеба. Окинул все это оценивающим взглядом и спросил:

— Господа, спирт пить будете?

— Будем, — сквозь зубы отозвался Гусельников, которого до сих пор била дрожь.

Хозяин достал из шкафа два больших аптечных флакона, содержимое их вылил в стаканы и поставил рядом жестяный ковш с водой.

— Ну вот, прошу отведать разносолов. Спирт неразведенный, разбавляйте сами, как вам угодно.

— К черту, воду хлебать… — Гусельников нетерпеливо схватил стакан и в три глотка влил в себя огненный спирт. Носом втянул воздух, выдохнул и лишь после этого отхлебнул из ковша воды. Питок, по всему видать, он был опытный. Балабанов пить не стал, смущенно оправдывался:

— Я закушу сначала — боюсь, что сразу опьянею…

— У-у-ух! — Гусельников прижмурил глаза. — Какое тепло пошло! Господи, бывают же счастливые минуты! Спасибо. Позвольте узнать — с кем имеем дело? Кого благодарить за столь радушный прием?

— Вы закусывайте, закусывайте, говорить будем после. А дело вы имеете, господа, с Каретниковым Владимиром Михайловичем, сотрудником местного Чекатифа.

— А раньше? До ЧК? — резко спросил Гусельников.

— До этого я служил штабс-капитаном. Вы удовлетворены?

— Вполне. Не обижайтесь, у меня скулы сводит от этого нового совдеповского языка. В Омске попалась газетенка, пишут, что создана «Чеквалап». Что сие значит? Вовек не догадаетесь! «Чрезвычайная комиссия по валенкам и лаптям»! Прошу прощения, разрешите представиться — поручик Гусельников, поручик Балабанов.

— Вот и хорошо, — Каретников потер ладонью шрам на щеке, помолчал и дальше заговорил совершенно другим голосом — командирским: — Давайте к делу. Ваша отправка в Харбин откладывается на неопределенное время. Груза, с которым вы должны убыть отсюда, у меня нет.

— Как нет?! — вскинулся Балабанов. — Антонина Сергеевна Шалагина…

— Не перебивайте, поручик, я не все сказал. Антонина Сергеевна Шалагина и человек, который ее сопровождал, в Новониколаевске не появились. Прошло уже две недели — их нет. Местонахождение груза известно только им. У них же должно быть письмо от Семирадова. На всякий случай, для страховки, чтобы большевистского агента не подсунули.

— Я Антонину Шалагину знаю в лицо, — негромко сообщил Балабанов.

— Это очень хорошо, что знаете, да только самого лица здесь нет.

— Может, застряли на какой-нибудь станции, поезда нынче ползают, как черепахи… — предположил Гусельников.

— Исключено. Их передавали по цепочке, последний раз — в Мариинске. Поезд, в котором их отправили, в Новониколаевск пришел. Но здесь, — Каретников ногтем указательного пальца постучал по столешнице, — они не появились.

— Может, тиф? — снова предположил Гусельников.

— Возможно. В такой кутерьме все возможно. Я предполагаю даже самый худший вариант — их взяли красные. В любом случае, времени у нас в обрез, но сутки я вам даю на отдых.

— Отдых… Какое долгожданное слово, — Гусельников скатал шарик из оставшихся хлебных крошек, закинул его в рот, пожевал и широко зевнул.

После еды и выпивки, разомлев в тепле, они с Балабановым совсем осоловели, стали клевать носами, и Каретников, резко прервав разговор, отвел их в боковую комнату, где стоял широкий топчан. Не раздеваясь, они рухнули на него, и Гусельников, мгновенно засыпая, успел только невнятно пробормотать:

— Какое счастье…

Доктор Обижаев не ошибся. Раненые разведчики, Кольчугин и Дмитриенко, тихо скончались рано утром, почти одновременно. Клин, приехавший их навестить, а заодно и доставить доктора, чтобы тот осмотрел Бородовского и сделал ему перевязку, узнав о смерти товарищей, с которыми вместе воевал больше года, выругался сквозь зубы и вышел из заразной больницы, низко опустив голову в овечьей папахе, круто надвинутой на самые глаза. Подошел к ожидавшему его Астафурову, присел на сани и попросил:

— Сверни мне самокрутку.

— Ты чего, командир, закурить решил? Сроду не баловался…

— Решил… Погоди, я еще и напьюсь сегодня… Ребята умерли, Кольчугин с Дмитриенко. Вот такая гулянка у нас нынче, Астафуров. Да ладно, не крути ты ее, чего зря махорку переводить. Подгоняй ближе, пойдем забирать.

Вдвоем с Астафуровым они вынесли покойных из больницы, уложили на сани и закрыли рваным казенным одеялом, которое попутно прихватили в коридоре. Доктор ехать на осмотр Бородовского отказался, ссылаясь на занятость. Уговаривать его Клин не стал, думал про себя: «Ни хрена ему, этому особому представителю, не сделается. Не помрет, если денек-другой без доктора поваляется. Тоже мне, ком с горы! Пятерых ребят положили! И не в бою, не в разведке, а у какой-то могилы полковничьей, где этого полковника сроду и не было!»

Могилу, или, точнее, то, что посчитал могилой Бородовский, утром после ночного взрыва Клин исползал на коленках вдоль и поперек, пытаясь отыскать хоть какие-то следы покойника. Зря старался: только лаковые щепки от гроба да опаленные тряпки голубого атласа, которым он был обит изнутри. Больше ничего обнаружить не удалось, если не считать маленького кусочка металлической проволоки да искореженного кольца от ручной бомбы, которое увидел совершенно случайно Астафуров — оно изогнутым кругляшком глубоко врезалось в кору ближней березы. Ясно было, что гроб в могилу опустили совершенно пустой, а вместо бренного тела усопшего положили ручные бомбы. К кольцу одной из них, сняв с предохранителя, прицепили проволочку и закрепили ее на крышке гроба — устроена была хитрая ловушка так, как и предполагал Клин в самом начале. Ни одного клочка бумаг, которые желал увидеть Бородовский, найти не удалось.

Кольцо от гранаты и кусок проволоки Клин завернул в обгорелый атлас и сунул в карман, а сам взялся за лопату и принялся выкидывать песок из обвалившейся могилы — не долбить же мерзлую землю в другом месте. Трех разведчиков, сразу погибших при взрыве, в этой странной могиле и схоронили. Теперь придется заново раскапывать ее и укладывать сверху еще двоих.

— Давай прямо на кладбище, не будем ребят дергать, пусть отдыхают. Ты не помнишь, там лопаты остались?

— Все там осталось, весь шанцевый инструмент, будет чем зарыть, — Астафуров смачно выругался и понужнул лошадку.

Улицы в ранний утренний час были почти пустыми — редко-редко замаячат прохожие, смахивающие на черных жуков на белом снегу, или проскользнет одинокая подвода с нахохленным возницей. А кругом — сугробы, сугробы… Казалось, что весь город покрыт заносами с извилистыми пушистыми гребнями, весело искрящимися сейчас на солнце.

И все-таки жизнь окончательно не затухала: из труб тянулись дымы, где-то орал петух, заполошно хлопая крыльями, а навстречу вдруг, совсем неожиданно, попался водовоз. Большая обледенелая бочка была установлена на санях, на ухабах в ней глухо булькала вода, выплескиваясь наружу, и болталось из стороны в сторону деревянное ведро, которое висело на изогнутом железном крюке, вбитом в передок саней. Водовоз, молодой, рыжий парень, сидел верхом на бочке, как в седле, правил своим вороным жеребчиком и весело распевал во все горло:

— Ишь ты, рыжий-пыжий, разобрало тебя с утра, — усмехнулся Астафуров, а когда они поравнялись с водовозом, крикнул ему:

— Ты бы, парень, не орал таких песен, мы покойных везем, товарищей своих.

Парень снял шапку, рассыпав рыжие кудри, поклонился и, снова нахлобучив ее на голову, возразил:

— Да как же не орать, военный ты человек, я на прошлой неделе всех своих отвез, до единого. И таскать нам с тобой покойничков, не перетаскать! А жить-то все равно надо! Раньше смерти помирать никак невозможно!

Крепко крякнул, словно водки в рот опрокинул, и еще громче, еще отчаянней затянул:

И долго еще над тихой улицей слышался бедовый голос, распевающий похабные частушки.

На кладбище Клин с Астафуровым, еще раз раскопав могилу, уложили Кольчугина с Дмитриенко, накрыли их рваным одеялом, которое даже на морозе воняло карболкой, и торопливо закидали песком, уже успевшим подмерзнуть и отвердеть. Всю эту печальную работу они делали молча, не глядя друг на друга, словно чего-то стыдились. Может быть, своей торопливости, с которой они старались все завершить и поскорее уехать?

Но как ни спешили, а вернулись в шалагинский дом только к обеду. И сразу же, увидев лица своих бойцов, Клин понял: что-то случилось. Иван Гурьянов, самый старший из разведчиков, было ему уже далеко за тридцать лет, тихонько поманил командира, предлагая выйти на улицу. Клин, ни о чем не спрашивая, круто развернулся и спустился со второго этажа во двор.

Гурьянов выбежал следом, на ходу натягивая шинель и путаясь в рукавах. Его грубое лицо с широкими чалдонскими скулами и узкими глазами было растерянным.

— Неладно у нас, командир, — сразу заговорил Гурьянов, приблизившись к Клину почти вплотную, так близко, что тот даже различил махорочный запах у него изо рта. — Этот, особый… Как только ты за порог сегодня, он давай нас по одному к себе таскать и у всех одно и то же выпытывать: что за человек ваш командир, да как он воюет, да предан ли делу революции… А глаза из-под стеклянных гляделок — как у змеюки. И все чего-то тянет, тянет, как кота за причинное место. Не иначе он тебе, командир, гадость какую-то готовит. С могилой этой, похоже, опростоволосился, не собирается ли на тебя всю беду свалить… Шибко он ребятам не глянется. А тут еще, перед твоим приходом, двое субчиков к нему приходили, один у дверей стоял, караулил, а другой все с особым шептался. Как хочешь, командир, а кислое у нас дело. Трех человек закопали из-за этого очкатого, да еще двое — неизвестно выживут или нет…

— Не выживут. Умерли Кольчугин с Дмитриенко сегодня. Схоронили мы их, там же, в этой чертовой могиле.

— Ну вот, значит, пятеро. Слышь, командир, — Гурьянов понизил голос до свистящего шепота, — может, мы ему, особому-то, ночью подушку на личико положим, придавим маленько и за ноги за руки подержим, чтоб не оцарапался… Помер раненый, а по какой такой причине — нам неведомо, мы же не доктора…

— Гурьянов, ты эти штучки брось! Выкинь из головы! И не вздумай ребятам говорить. Сам разберусь. Смотри у меня!

Для большей убедительности Клин показал Гурьянову кулак и первым, не оглядываясь, пошел к крыльцу.

В доме, не раздеваясь, он сразу толкнул дверь в бывший кабинет Сергея Ипполитовича, где лежал теперь на кровати раненый Бородовский. Лицо у него заострилось, как у покойника, он тяжело, со свистом дышал, но бесцветные глаза из-под очков смотрели по-прежнему жестко и холодно. Увидев Клина, Бородовский ухватился руками за спинку кровати, подтянулся, повыше укладывая голову на подушке, и прерывистым, задышливым голосом приказал:

— Бери стул, садись. Могилу осмотрел? Никаких бумаг там нет?

Клин сунул руку в карман куртки и вытащил клочок обгорелого атласа, развернул его и положил на краешек кровати.

— Вот, как я и говорил. Бомбы там были, а больше ничего не было. Пустой гроб. Двое моих разведчиков, Кольчугин и Дмитриенко, умерли сегодня в больнице. Общие потери — пять человек. Я узнать хотел…

— Тебе ничего знать не надо, — властно перебил Бородовский, и голос его, по-прежнему прерывистый и задышливый, неожиданно налился силой. — Ты здесь находишься не для того, чтобы знать, а для того, чтобы исполнять мои приказания. Возле дома выставить круглосуточный караул — сейчас же. Всех предупредить, чтобы никаких разговоров с местным населением о взрыве на кладбище. Выход в город — только с моего разрешения. Вопросов не задавать. Идите и выполняйте.

Клин совершенно неожиданно ощутил над собой власть голоса Бородовского. И так же неожиданно для самого себя подчинился этой власти. Вопросов не задавал, молча поднялся и молча вышел, резко открыв двустворчатую дверь. И сразу же увидел отскочившего в сторону Гурьянова, понял, что тот подслушивал. Строжиться над ним не стал, а громко, чтобы слышал Бородовский, отправил Гурьянова в караул. Сел за стол и долго, сосредоточенно пил чай, обхватив алюминиевую кружку обеими ладонями. С тоской думал: «Угораздило же вляпаться…»

Вечером, поменяв караул возле дома, Клин уснул, как всегда чутко, готовый в любой момент пробудиться от малейшего звука. И посреди ночи он такой звук различил — тонкий, почти неслышный скрип. Приподнял голову, прислушался. За двустворчатыми дверями — неясное шевеленье, шорохи. Клин, словно его сдуло с дивана, на котором он спал, в два прыжка оказался у двери, рванул ручку. В темноте, едва видные, возле кровати покачивались неясные тени, и оттуда вдруг донеслось сипенье. «Душат!» — опалило Клина. Он рванулся к теням, ударил кого-то в широкую спину, и тени бросились к дверям. На ощупь Клин нашел подушку, сбросил ее и услышал хриплый, облегченный выдох Бородовского:

— Ы-ы-х!

Клин ухватил его за плечи, вздернул, усаживая на кровати, и ощутил под ладонями, сквозь ткань рубахи, скользкое тело, покрытое испариной.

— Ы-ы-х! — еще раз выдохнул Бородовский. — Кто-о-о?

Клин бросился в зал, на ходу выдернул из кармана коробок спичек, который всегда был при нем. Качающийся огонек растолкнул темноту, и в неясном свете Клин увидел: Гурьянов и еще один боец по фамилии Акиньшин, высокий, широкоплечий парнина, упав на голый пол, старательно делали вид, что спят. Клин запалил вторую спичку, пинками поднял их, и они, глянув на командира, опустили головы. Все было ясно без слов.

Клин нашел лампу, зажег ее и прошел в кабинет. Бородовский все еще не мог отдышаться. Дрожащей рукой он хватался за горло, широко разевал рот и между судорожными вздохами успевал прохрипеть:

— Кто-о-о?

— Не знаю, все спят, — ответил Клин и сразу же понял, что говорить ему этого не следовало — собственный голос выдал вранье.

Странный лагерь, обнесенный высоким частоколом, жил по воинскому распорядку. Рано утром на маленькой утоптанной площадке перед крайней избой выстроились в две шеренги человек тридцать — все, как на подбор, молодые ребята примерно девятнадцати-двадцати лет, с сытыми лицами и соловыми, еще не проснувшимися после крепкого сна глазами. Одеты они были кто во что горазд: полушубки, зипуны, военные шинели, бекеши, но все было добротным и теплым. На ногах у всех — катанные из овечьей шерсти валенки.

Дверь избы распахнулась и на улицу, легко перескочив порог, не вышел, а прямо-таки выпрыгнул Василий Иванович Конев. В одной гимнастерке, перетянутой портупеей, с непокрытой головой, он пружинисто прошелся вдоль разношерстного строя, поскрипывая по снегу легкими, щегольскими сапожками, и, круто повернувшись, звонко скомандовал:

— Равняйсь! Смирно!

Полушубки, зипуны, военные шинели и бекеши вздрогнули, подтянулись. Василий еще раз внимательно оглядел строй, посверкивая зеленоватыми рысьими глазами, и снова скомандовал:

— Степан, читай утреннюю поверку.

С правого фланга выскочил крепенький, широкоплечий паренек в бекеше, развернул обтерханный по краям лист толстой бумаги и принялся читать:

— Агеенков!

— Я, — отозвался ломкий еще, протяжный голос.

— Бородин! Березуцкий! — частил Степан, словно торопился поскорее добраться до последней фамилии в списке. Добрался. Услышав отзыв от Янина, бодро доложил: — Василий Иваныч, все в наличии, шесть человек в карауле.

— Добро. Теперь читай развод на работы.

Степан сунул список в карман бекеши, из другого кармана достал такой же лист, развернул его и, снова торопясь, не договаривая до конца иные слова, зачастил: чистить конюшню, колоть дрова, откидать снег с внутренней стороны частокола, продолбить подмерзшие проруби на протоке и наносить воды, — множество дел, оказывается, больших и малых, требовалось переделать за короткий зимний день, чтобы лагерь был сытым, помытым и не дрожал от холода.

— Степан, зайди ко мне, — Василий потер ладонью заалевшее на морозе ухо и легко скользнул в избу, крепко пристукнув за собой дверь.

Степан сунул бумажный лист в карман, поправил бекешу, обмел березовым голиком валенки от снега и тоже вошел в избу, запустив впереди себя крутящийся по полу клубок морозного пара. Встал у порога, вытянув руки по швам, готовый выполнить любое приказание.

Но Василий не спешил. Упруго прохаживался от стены до печки, обходя угол стола, молчал и, угнув голову, смотрел себе под ноги, словно опасался запнуться. Наконец остановился, сел на лавку и спросил, не поднимая головы:

— Ты вчера в карауле был, когда этих двоих взяли?

— Я, Василий Иваныч. Я и Семка Сидоркин.

— Как они? Убежать хотели, отпустить просили?

— Да куда там убежать! Они, Василий Иваныч, едва-едва вошкались. Если бы на нас не набрели, протащились бы еще пару верст и замерзли. Видно было, что из последних силенок ползут. А как мы их остановили да тревожный сигнал подали, сели в снег без разговоров и руки в гору — слова не сказали.

— Ладно, веди их сюда. И пожрать чего-нибудь принеси, горячего, да побольше.

Степан молча кивнул, круто развернулся и убежал выполнять приказание, а Василий поднялся с лавки и снова принялся ходить от стены до печки, время от времени встряхивал головой, усмехался и тихо, удивленно бормотал: «Ну, надо же!»

Братья Шалагины, когда их привели в избу, смотрели настороженно, исподлобья. Нетрудно было догадаться, что пребывают они в великой тревоге: что будет дальше и чего ждать от звероватого в движениях бородатого мужика, на котором так ловко и привычно сидела гимнастерка, перехваченная тугой портупеей. А он не торопился, продолжал курсировать между столом и печкой, изредка поворачивая голову и бросая косые взгляды на Шалагиных. Они стояли у порога, не насмеливаясь без приглашения пройти дальше в избу, и вид у них, при ярком дневном свете, был еще более жалким и неприглядным, чем вчера. Щеки и носы обморожены, кожа на них шелушилась, слезая лохмотьями, на полах старых, до дыр истертых полушубков, зияли большущие прорехи, древние валенки на ногах, траченные молью, были прожжены у костра, и из дыр торчали грязные тряпки — в таком виде в самый раз на паперти сидеть и тянуть Лазаря.

Дверь распахнулась, и скорый на ногу Степан, плечом сдвинув братьев с дороги, втащил большой закопченный чугун, бухнул его посреди стола. Из чугуна поднимался пар и дразнящий запах хорошо уварившегося, упревшего в печке мяса. У братьев Шалагиных одновременно скользнули по шеям, туда-сюда, острые кадыки — так слюну проглатывают безмерно оголодавшие люди при виде или запахе пищи. От цепкого взгляда Василия это не ускользнуло. Он перестал ходить и сел за стол.

— Степан, нарежь хлеба, ложки подай и сходи, скажи, чтобы баню затопили. Ко мне никого не запускай. — Когда за Степаном закрылась дверь, Василий весело подмигнул Шалагиным: — Чего нахохлились, ребята?! Скидывай свои шабуры, садись за стол, пока мясо не простыло. Ешьте до отвала, у нас не по карточкам кормят.

Шалагины махом скинули свои полушубки, присели за стол и дружно запустили ложки в чугун. Изо всех сил, стараясь не уронить себя, они пытались есть неспешно, обстоятельно, но не получалось — обжигались, засовывая большущие куски в рот, толком не прожевав, судорожно глотали, и на лицах у них мелким густым бисером высыпал пот. Василий отщипывал от ломтя хлеба маленькие крошки, жевал их и продолжал цепко наблюдать за братьями, которые скоро уже скребли ложками по днищу опустевшего чугуна.

— Наелись, ребята?

— Спасибо. Благодарствуем вам, — вразнобой ответили братья, не в силах сдержать нутряной отрыжки.

— Вот и ладно. И до какого решенья, ребята, вы сегодня ночью договорились? Дальше напропалую врать или правду сказывать?

Братья быстро переглянулись, помолчали, и Ипполит, который выглядел постарше и поуверенней, простуженно кашлянул и хрипло заговорил:

— Позвольте сначала спросить… Конев Василий Иванович — это тот самый знаменитый конокрад Вася-Конь, с которым у нашей сестры случилась в свое время неприглядная история?

— Он самый, вот, перед вами, в натуральном виде.

— А где и когда вы нас видели, что сразу узнали? Мы же не знакомы.

— Вы не знакомы, а я… Очень даже знаком. Но это после. По какой такой причине здесь оказались?

Братья снова быстро переглянулись, и Ипполит, тяжело вздохнув, медленно выговорил:

— Мы договорились ночью… Если вы тот самый Вася-Конь, значит, будем говорить правду. Поверите или не поверите — это уже ваше дело…

…Второй Степной полк, в котором братья Шалагины служили командирами рот, с осени девятнадцатого года не выходил из боев, оставаясь в арьергарде белой армии, которая откатывалась на восток. После падения Омска началось уже настоящее бегство, но полк держался, отступал в боевом порядке и до подступов к Новониколаевску допятился сохранившейся воинской частью, хотя и в половинном составе. Последний переход, пытаясь выйти к Оби, чтобы по льду перебраться в город, совершали в страшенную падеру, которая даже по сибирским меркам выдалась совершенно неистовой. На расстоянии вытянутой руки невозможно было различить идущего впереди человека. Общее управление было потеряно, роты и даже отдельные взвода брели всяк сам по себе, не имея никаких, даже мало-мальских, ориентиров, шли уже под конец с единственной целью — чтобы не упасть и не замерзнуть.

Утром, когда непогода утихомирилась, выяснилось, что люди, измотанные до крайнего предела, просто-напросто не могут идти. Никакие приказы на них не действовали. Обламывали редкие кусты, выковыривали сушняк из-под снега, разводили хилые костерки, падали возле них и намертво засыпали. А в полдень, отсекая путь к бегству, выкатилась с флангов партизанская конница на низких мохнатых лошадках, в лоб же пошли густые цепи красноармейцев.

Через четверть часа Второй Степной полк перестал существовать.

Жалкие его остатки были разоружены и ободраны вплоть до ремней и шапок, переодеты в старые валенки, полушубки и зипуны, согнаны в нестройную колонну и направлены к Оби, до которой, оказывается, оставалось-то всего семь-восемь верст. Новониколаевск, как потом узнали, был занят красными накануне.

Братья Шалагины, стараясь держаться друг друга, шли по родному городу, в котором не были несколько лет, и не узнавали его. На всем облике Новониколаевска, на домах и улицах, словно жирная печать проклятья, виделись следы разрухи и безумия войны: человеческие и лошадиные трупы, посеченные пулями оконные стекла домов, перевернутые сани и телеги, броневик, намертво застрявший в сугробе, кошелки, мешки, узлы, брошенные на заснеженных тротуарах, и поверх одного из таких узлов сиротливо лежала скрипка без футляра, но с целым, исправным смычком, просунутым под струны. Молоденький прапорщик Леонтьев, весельчак и запевала, любимец всех офицеров полка, шедший впереди братьев, вышагнул из колонны, поднял скрипку и, сняв перчатки, провел смычком по струнам. Скрипка отозвалась нежным, чистым голосом.

— Леонтьев, вы с ума сошли?! — попытался остановить его Ипполит.

— Пущай, — милостиво пробасил конвоир, — пущай напоследок потешится. Заводи свою музыку, ваше благородье, надо же кому-то отходную играть!

И Леонтьев заиграл. Печальные звуки, словно их выпевала измученная человеческая душа, взлетели над серой, понуро бредущей колонной, над трупами и сугробами, над холодной, неприютной улицей и властно повели за собой — в иное время, в иные места, где пышно расцветали черемухи и сирени, по-особому страстно пахнущие в вечерний час, где слышался долгожданный шорох девичьего платья, а милый голосок, трепетно звучащий в сумерках, заставлял вздрагивать бесконечное любящее сердце…

Пела скрипка в руках Леонтьева и не желала умолкать, торопилась высказать озлобленным людям самое сокровенное, самое высокое, самое нежное, что хоть единожды да испытал живущий на этой земле. Испытал и не забыл, отложив в дальний и укромный уголок душевной памяти. И вот теперь — вспомнил заново.

Не одна слеза навернулась на глазах, застыв на пронзительном морозе крохотной льдинкой.

Скрипка умолкла, когда колонна уперлась в ворота военного городка.

И начался ад, сотворенный людскими руками на отдельно огороженном куске земли. За три недели в просторные, красного кирпича казармы, построенные после японской войны, в пакгаузы, склады и даже в конюшни, натрамбовали десятки тысяч человек. Сразу же вспыхнул тиф и за считанные дни повалил пленное войско.

Гражданское начальство, поставленное новой властью, только и смогло, что ужаснуться, а ужаснувшись, напропалую запило — лишь бы не видеть безудержной, бешеной пляски смерти в каменных громадах, огороженных колючей проволокой и пулеметами.

Офицеры Второго Степного полка старались держаться кучкой, так все-таки легче было выжить: раздобыть кусок хлеба, картофельных очисток или пригоршню прокислой квашеной капусты, удержать за собой место на верхних нарах, где не так лютовал холод, выломать, пока никто не видит, где-нибудь доску потолще, искрошить ее перочинными ножиками и, разведя костерок, на щепочках растопить грязный снег в консервных банках, после, обжигаясь, пить этот кипяток и чувствовать, что ты еще не окончательно перешел в животное состояние, что способен еще испытывать некое подобие радости.

Первым умер Леонтьев, прижимая к груди смычок, потому что саму скрипку давно сожгли; следом за ним отправились в мир иной еще четырех офицеров, и Ипполит с Иннокентием, посовещавшись, твердо решили — бежать. Хоть на пулеметы.

Осторожно стали заводить разговоры с санитарами — ходили слухи, что за хорошее вознаграждение они помогают выбраться из военного городка. И вот один из них, кривобокий — одно плечо ниже, другое выше, с лицом, испятнанным глубокими выбоинами от оспы, отозвался:

— Вообще-то я могу. Только какой мне резон вас отсюдова вызволять? Вот если бы заплатили хорошенько… Золотишко не удалось притырить?

Массивные золотые часы — подарок родителей к совершеннолетию — Иннокентий успел сунуть за ошкур брюк, когда их принялись теребить партизаны, и таким образом сохранил. И вот теперь родительский подарок должен был даровать детям вторую жизнь. Санитар согласился и пообещал не только вывезти из военного городка, но и доставить в дальнее урочище, куда, как он шепнул по секрету, уже немало переправил офицеров и они там живут в потаенных избушках, дожидаясь весны.

Вывез он их поздним вечером, уложив на дно саней, а сверху навалив истертую солому, которую время от времени соскребали с полов и сжигали за оградой. Никто из охраны в этой соломе, кишащей паразитами, ковыряться не стал, они спокойно выехали из военного городка и скоро, переехав Обь, были уже на лесной дороге. Затем свернули с нее, долго петляли по каким-то заячьим тропам и уже поздно утром остановились перед большим увалом, густо затянутым молодым сосняком.

— Дальше мне ходу нету, лошадь с санями завязнет, — санитар передернул кривыми плечами и показал рукой: — Во-о-н, дымок видите? Через увал перейдете, а там и избушки.

Над острыми заснеженными макушками дальних сосен поднимался едва различимый в утренней мгле белесый дымок — такой уютный, домашний, обещавший тепло и, может быть, еду. Иннокентий с Ипполитом бодро двинулись на этот дымок. Санитар между тем засунув часы глубоко за пазуху, ловко развернул свою лошаденку, понужнул ее и поехал по свежему следу в обратный путь.

Одолев заносы у подножья увала, до того глубокие, что по ним пришлось едва ли не плыть, они кое-как выбрались на гребень и стали спускаться вниз — дым над соснами виделся отсюда уже совершенно четко. Братья быстрее побрели по снегу, миновали ельник, который расступался и становился все реже, указывая, что впереди должна быть поляна. И тут, словно кто невидимый его в бок толкнул, Ипполит остановился: что-то насторожило, он не мог понять — что, но чувство тревоги, давно знакомое ему по войне, горячей змейкой проползло меж лопаток. Он сделал рукой упреждающий знак Иннокентию и дальше пополз, зарываясь в снег по самые ноздри. Впереди действительно оказалась небольшая поляна, посредине которой горел костер, а возле костра сидели два мужика, и у каждого на коленях лежало по кавалерийскому карабину. Мужики лениво переговаривались, и голоса их хорошо слышались в утреннем морозном воздухе — до последнего слова:

— Идти надо, засиделись мы, уже подвез поди…

— Неохота грести по снегу, может, тут, в ельничке присядем да и стрелим бедолагу. Второй день нам не везет, все пустые попадаются.

— Зато в среду какой важный гусь вывалился — в два слоя подошвы у сапогов червонцами были выложены. И до какой только хитрости не дойдет человек, когда ему богатство притаить требуется.

— Да, тут уж он краев не ведает. Ну, пошли.

— Погоди, я портянку переобую — с ноги сползла, и пятка голая…

Ипполит, не поднимая головы, задом пополз обратно. Чертов санитар, скотина кривая, чуть-чуть ведь не подвел под выстрел. Не требовалось большого ума и особой догадливости, чтобы понять нехитрую и жуткую придумку рябого санитара. Он соглашался вывезти из военного городка только тех, кто готов был расплатиться золотом, забирал себе какую-нибудь вещицу или кольцо, но при этом надеялся и, как видно, не ошибался: значит, что-то еще припрятано в одежде или в обуви. Привозил поверивших в свое спасение людей сюда, в глушь, где никто ничего не услышит и не узнает, показывал дымок и отправлял несчастных прямо под выстрелы кавалерийских карабинов.

По-пластунски, зарываясь головами в снег, как они и под пулями не ползали, братья скрылись в ельнике, а там, вскочив на ноги, бросились бежать — до полного изнеможения, пока не упали, обессиленные, под кряжистым кедром. Отдышались, поднялись, кое-как сориентировались по солнцу и побрели напрямик, с таким расчетом, чтобы выйти к Оби. Шли весь день, шли и ночью, боясь устраивать долгие привалы, чтобы не заснуть, шли, пока не наткнулись на секретный пост, которому и сдались, послушно вздернув вверх руки…

Василий слушал рассказ Ипполита, не перебив его ни единым словом, глаза его светились обычным зеленоватым блеском, и невозможно было догадаться — верит он или не верит. Ипполит водил ложкой по столешнице и вырисовывал ею невидимые, мудреные вензеля.

Василий поднялся из-за стола и снова принялся топтать нахоженную дорожку — от печки к стене. Братья Шалагины, наблюдая за ним, тоже хранили молчание.

В избе зависла тягучая тишина, нарушаемая только вкрадчивым, едва различимым скрипом щегольских сапожек.

Внезапно Василий остановился и развел руками:

— Прямо вам, ребята, скажу: не знаю! Верить вам или не верить… Время нынче такое, что слова никакого весу не имеют, их, слов этих, столько много наплодили нынче, что они столбами стоят, как мошкара, и ни одно рукой не поймаешь. Ладно, поверю я вам. Теперь про главное, про Антонину Сергеевну рассказывайте.

И точно так же, как вчера, Василий замер в ожидании ответа.

— Про Тонечку пусть Иннокентий рассказывает, он ее в последний раз видел.

— Где?

— На омском вокзале. Я тогда с фронта приехал, командир полка отправил, боеприпасы из нашего тылового ведомства выколачивать. Иду по перрону, а навстречу — она, Тонечка. Бросилась на шею, плачет, смеется… Да только времени у нас не было, минуты две всего и поговорили — у нее поезд уже под парами стоял. Она, оказывается, по какому-то интендантскому ведомству служила, и отбывали они в Иркутске, как Тонечка сказала. Вот и все… Обнялись еще раз, расцеловались, только я ее из вагонного окна и видел…

— А какой она… стала?

— Красавица. Расцвела — настоящая красавица.

— Вот, значит, как… И никаких сведений о ней, никаких следов?

— Нет. Мы не знаем.

— А супруг? Где он теперь пребывает?

— Так они же расстались, еще в пятнадцатом году. Тихо-мирно разъехались, а вскоре Тонечка на фронт отправилась, сестрой милосердия.

— Богатая свадьба была… Зря, выходит, деньги потратили.

— Вы что, были на свадьбе?

— Был, был, только мед-пиво не пил. К слову сказать, там я вас, ребята, и видел. Ну, все, поговорили, потолковали, ступайте в баню париться. Дальше ясно станет, от какой печки плясать будем.

Братья ушли. Василий, оставшись один, прилег на топчан, кинул руки за голову и вдруг выдохнул с тоской, на полную грудь:

— Барышня моя милая, Тонечка, да почему ж мы с тобой такие невезучие!

И ощутил на губах сладкий ожог давнего, самого первого поцелуя.

В этот день, сверкающий от обломного весеннего солнца и бездонного голубого неба, острые рысьи глаза Васи-Коня словно переродились и разучились в краткое мгновенье различать все цвета кроме одного — черного. Черная лежала перед ним степь, черным был последний вагон убегающего к горизонту поезда, и черные птицы шли косяками над его головой, которую он уронил безвольно на раскосмаченную гриву запаленной долгой скачкой лошади.

Тянулся над землей свежий ветерок, шуршал сухим прошлогодним будыльем, шевелил вороную гриву и набрасывал жесткие волосья на лицо всадника.

Вася-Конь шевельнулся, поднимая голову, и боль в раненой ноге полохнула так нестерпимо, что он невольно охнул. Лошадка поняла его голос по-своему: развернулась и двинулась неторопким шагом в обратную сторону — к серым окраинным домишкам Барабинска.

В одном из таких домишек Вася-Конь договорился с хозяевами о постое за небольшую плату, доковылял кое-как до деревянной кровати и пролежал на ней, поднимаясь лишь по нужде, целую неделю. Почти не ел, спал урывками и все смотрел, повернувшись на бок, в стену, расковыривая ногтем толстый набел известки.

Через неделю хозяева отказали ему в постое и отказ свой объяснили просто и немудрено:

— Извиняй, парень, но сдается нам, будто ты не в своем уме. У нас тут был один — молчал, молчал, а после топор схватил и давай буянить. Езжай-ка ты от греха подале, мы и коляску твою наладили, прикатили — езжай, парень.

И он поехал.

Поначалу даже сам не знал — куда и к кому. Просто катил по сухой дороге, уперев взгляд в днище коляски, и даже по сторонам не оглядывался.

Ночь застала его в дороге. Он лежал в коляске, под звездным небом, слышал, как вздыхает рядом расседланная лошадь, и никак не мог избавиться от пугающей его самого мысли — ему казалось, что он прожил длинную-длинную жизнь и что он старый-старый старик, у которого впереди уже ничего не будет, кроме смерти.

Но живое тянется к живому.

Утром поднялось солнце, запели, засвистели на разные голоса птицы, и лошадь, отзываясь на эти голоса, вдруг рывком задрала голову и заржала — радостно, громко, словно хотела что-то высказать сокровенное своему печальному хозяину.

И хозяин услышал. Вылез из коляски, прихрамывая, подошел к лошади, обнял руками за шею, уткнул лицо в гриву и тихо, стыдливо заплакал, как плачут незаслуженно обиженные ребятишки. А после утер жестким волосом слезы и принялся заводить лошадь в оглобли.

Дальше его путь был уже прямым и четким — на Алтай.

В предгорье, в огромной долине, полого спускающейся к говорливой Катуни, лежали владения богатеющего скотопромышленника Прокопа Савельича Багарова: выпаса, сенокосы, пасеки и загоны для бесчисленных гуртов скота и конских табунов. А на въезде в долину, на веселом взгорке, стоял большущий, в два этажа, дом самого Багарова, а дальше за домом, словно большая деревня, тянулись избы для работников, амбары, конюшни, пимокатня, кузница, маслобойка, — все, что требовалось для простой и сытой жизни, здесь делали на месте и своими руками.

«Пойди да купи — дело нехитрое, большого ума не требует, — любил повторять Багаров, — а вот ты сам изладь да и пользуйся. Да так изладь, чтоб твоей вещичке век сносу не было». И улыбался умильной улыбочкой, такой сладенькой, словно теплого сотового меда отведал.

Был Багаров высокого роста, с могучим разворотом плеч, с мощными, сильнющими руками, но портили богатырское обличье маленькая головка, тощая бороденка и тонкий бабий голосок, которым он говорил негромко и нараспев. И всегда, даже если сердился, — ласково. Черного слова от него никто не слышал. Если уж сильно допекут работники нерадивостью или компаньоны своей несговорчивостью, бросит в сердцах: «Пятнай тя мухи!», но при этом все равно сладенько улыбается.

Вася-Конь подогнал коляску к высокому резному крыльцу, осторожно спустился на землю и, опираясь на палочку, дохромал до крыльца, присел на нижнюю ступеньку, вытянув раненую ногу.

Из дома, увидев его, ловко скатился по крутой лестнице молодой работник, строго взялся допрашивать: откуда прибыл и по какой надобности?

— Ты меня не пытай. Что про меня знать надобно, хозяину все известно. Ступай и доложи: Вася-Конь приехал.

Парень скосоротился, всем своим видом показывая неудовольствие, но по лестнице, — слышно было, — поднялся скорым лётом. И вот уже застукали тяжелые шаги, заскрипели под крупным телом толстые ступени, и сам Багаров выбрался на крыльцо, радушно раскинув свои ручищи:

— Да это кто же пожаловал к нам, да каким попутным ветром занесло дорогого гостя! — выпевал он тонким голоском.

И притопывал ножищами от радости, будто ему пятки жгло.

Радовался Багаров совершенно искренне: ему позарез нужен был хороший табунщик, знающий толк в лошадином деле. Потому он и обхаживал Васю-Коня, словно несговорчивую невесту: баня была натоплена, старуха-лекарка, чтобы раненую ногу попользовала, доставлена, богатое угощение выставлено — все для тебя, гость задушевный!

За крепкой медовухой засиделись они допоздна, полюбовно обо всем договорились и спать отправились, очень друг другом довольные. Багаров ни о чем Васю-Коня не спрашивал, не допытывался, где тот ранения получил, — умный был мужик, чуткий, понимал, что всему свой срок и свое время.

Снадобья старухи-лекарки оказались чудо как пользительны, в скором времени Вася-Конь, как и раньше, ласточкой взлетал в седло и гарцевал на злом рыжем жеребце, подаренном Багаровым, лихо и отчаянно. Под началом у него было пять молодых ребят, которых он держал в строгости и обучал непростому ремеслу гонять конские табуны. Первый они погнали в Монголию уже через месяц. Намучились по самые ноздри, потому что постоянно гремели грозы, кони волновались, готовые со страху сорваться с места и броситься очертя головы куда угодно. В такую погоду табунщикам ни спать, ни отдыхать нельзя — крутись в седле круглыми сутками и на жизнь не жалуйся. Вот и крутились. В Монголию лошадок пригнали по ровному счету, ни единой в дальней дороге не потеряли.

Багаров после их благополучного возвращения рад был безмерно и воспылал к Васе-Коню особой любовью, только что на божничку не усаживал. И все чаще, напевая-наговаривая бабьим своим голоском, заводил разговоры о семейной жизни да о том, насколько хороши у него девки-работницы, прямо яблоки наливные, укуси — сок брызнет. Вася-Конь поначалу на эти разговоры отшучивался, смеялся, что женилка еще не выросла, но когда Багаров по-особому настойчиво принялся его сватать за одну из красавиц, он ему прямо сказал:

— Прокоп Савельич, не буду я жениться. И тень на плетень наводить тоже никакой нужды не имеется. Извиняй, но все твои хлопоты белыми нитками шиты. Ты ведь как мыслишь: оженю работника, привяжу его покрепче, как бычка на веревочку, он от меня никуда и не денется.

— Ну, ты и ушлый, парень, на два аршина под землю зришь, — запел, разводя ручищами Багаров, — все верно сказывать, только одно возьми в понятие: для твоей же пользы стараюсь, чтобы жизнь у тебя в радость складывалась.

— Благодарствую за заботу, Прокоп Савельич, только я тебе обещаться на годы никак не могу. Я человек вольный, дунет завтра ветер, я и отлечу, как птичка.

— А позволь тогда, парень, поинтересоваться, — не унимался Прокоп Савельич, — какая такая змея подколодная тебя укусила, что ты от бабьих подолов нос воротишь?

— Да уж такая… укусила. Будет надобность, я тебе расскажу на досуге. А теперь оставь, Прокоп Савельич, не обессудь, не отболело еще, до сих пор саднит.

— Ну и ладно, — легко согласился Багаров, — пытать не буду, захочешь — сам поведаешь.

На том и поладили.

И жизнь покатилась дальше своим чередом.

Во второй половине зимы, когда завыли метели и намертво закрыли горные перевалы, так что ни о каких перегонах скота или конских табунов и речи не могло быть, Багаров, пользуясь передышкой в хозяйственных заботах, собрался по своим торговым делам ехать в Новониколаевск. Вася-Конь, услышав об этой новости, встрепенулся и несколько дней ходил, словно подстреленный — все думал о чем-то, да так крепко, что не отзывался, когда его окликали. За два дня до отъезда хозяина он явился к нему и выложил:

— Прокоп Савельич, возьми меня с собой, нужда у меня есть в Николаевск съездить.

— И чего так приспичило? — удивился Багаров.

— Да вот, приспичило…

И Вася-Конь в тот вечер рассказал Прокопу Савельичу всю свою печальную историю. А еще рассказал, как он ее дальше собирается продолжить.

Багаров только головой покачивал, слушая его, а выслушав до конца, изрек, будто печать поставил:

— Баловство это, Василей, дурь, самая распоследняя, плюнь и разотри пошире!

— Тогда давай расчет, Прокоп Савельич. Я решил. А коль я решил, меня никто не попятит.

Долго еще уговаривал Багаров своего строптивого табунщика, да толку в стенку горох кидать — отскакивает со стуком.

И Багаров, выдохшись, согласился:

— Ладно, парень, пусть по-твоему будет. Добуду я в Николаевске адрес крали твоей, а летом я в Москву еду. Возьму с собой. А пока тут оставайся.

— Не обмани, Прокоп Савельич.

— Купеческое слово даю.

Слово свое Багаров сдержал. Привез из Новониколаевска московский адрес Тонечки и доложил, что проживает она теперь вместе со старшими братьями.

В конце июля Прокоп Савельич и Вася-Конь тронулись в первопрестольную.

— А в гостиницах тут у них, в Москве, одно баловство и шаншонетки, я там сроду не останавливаюсь, мило дело — у Кирьяна Иваныча: тихо, пристойно, и семейство самое приличное. Трогай, голубчик, — Прокоп Савелъич обтер платком потное свое личико и откинулся на кожаном сиденье московского лихача, которому он велел ехать с Ярославского вокзала в Замоскворечье, где проживал давний его компаньон и друг, первой гильдии купец Кирьян Иваныч Воротников. Вася-Конь присоседился в пролетке рядом с хозяином и во все стороны крутил головой — чудно!

Такого многолюдства и такой спешки он отродясь не видывал. Лихачи летят, торговцы кричат, все бегут куда-то, как угорелые, а вывески магазинные лепятся одна к другой, да так тесно, что на иных домах свободного места не имеется — сплошная торговля. Да это сколько же народу с деньгами надобно, чтобы хоть чего-нибудь купили?!

Но вот и тихое Замоскворечье, где ни шуму, ни крику, где все благостно и размеренно. Высокие заборы, сады, большие, просторные дома, а по обочинам улицы — как в деревне, зеленая травка, и на ней в иных местах пасутся куры. Дом у Кирьяна Иваныча стоит в глубине, скрытый высокими липами, глухие ворота раскрыты настежь, а к дому ведет дорожка, покрытая чистым речным песком. В воротах дежурит кудрявый парень в алой рубахе, видно работник, которому приказали дожидаться гостей. Парень кидается к пролетке, помогает снять чемоданы, тащит их в дом и на ходу бойким московским говорком докладывает, что хозяин давно ждет дорогого гостя, что сегодня и обед отложили до его прибытия… А вот и сам хозяин, седенький старичок, ловко и по-молодому спрыгивает с крыльца, через две ступеньки, и спешит навстречу, по-птичьи прискакивая на каждом шаге.

Обнялись, расцеловались троекратно старые дружки и вошли в дом. Парень в алой рубахе тоже утащился следом за ними вместе с чемоданами.

Вася-Конь не насмелился идти с хозяином и остался возле крыльца — один. Стоял, оглядывал ладное, по-хозяйски прибранное подворье и ощущал в груди тонкий холодок: что-то будет впереди, и удастся ли ему осуществить задуманное, ту самую, сладкую и желанную мечту, которую выносил он долгими ночами в алтайском предгорье?

И надеялся: выгорит дело!

— А вы, милостивый государь, чего тут встали? У крыльца и ночевать будете? — парень в алой рубахе улыбался хитро, с прищуром, и говорок свой бойкий сыпал без остановки. — Меня Филькой зовут, пойдем, я тебя на постой определю. Дружки наши теперь до ночи обедать сядут и разговоры разговаривать, а после, когда наливочки нахлебаются, петь изволят — это уж до утра. А утречком — только рассветет, они еще поплачут на плечиках друг у дружки, в вечной дружбе поклянутся и почивать отправятся. А может, и не отправятся, может, баню велят топить. Так что, милостивый государь, до обеда вас никто тревожить не посмеет. А тебя-то как зовут?

— Василий я.

— Пошли тогда, Василий, вон во флигель, там наши хоромы!

Во флигеле было чисто, опрятно и прохладно. Филька показал Васе-Коню на свободный топчан, сказал, что скоро они тоже обедать будут, а сам снова убежал в дом. Вернулся не скоро. По-прежнему хитровато улыбался и прищуривался. Сообщил:

— Веселенькие уже. Тебя зовут, пойдем.

За богато накрытым столом два друга сидели размякшие и действительно веселые.

— Вот он, мой Василей! — сразу запел тонким голоском Багаров. — Вот она, моя надежа! По всему Алтаю нету такого табунщика! И как я ему отказать могу в просьбе? А? Скажи, Кирьян Иваныч, могу я такому молодцу отказать?!

— Нет, Прокоп Савельич, отказать ты ему никак не можешь! И я не откажу! Филька, скажи стряпухе, чтобы кормили с моего стола, скажи — хозяин велел. А завтра… Завтра пролеточку вычистишь, до блеска вычистишь, Орлика запряжешь и свозишь парня, куда он тебя попросит. На весь день отпускаю — вот мои хлеб да соль для дорогих людей. А теперь сгиньте с глаз, не мешайте мне с Прокоп Савельичем встрече радоваться!

Едва-едва дождался Вася-Конь утра. Раза три просыпался посреди ночи, ошалело подскакивая на мягком топчане, а когда брызнул летний рассвет, он уже был не в силах сдержать себя, оделся и вышел из флигеля на просторный двор, накрытый блескучей и густой росой. Поднималось, просвечивая сквозь ветви высоких лип, молодое солнце. Где-то далеко на улице слышались негромкие голоса и звон колокольцев. И столько во всем, что слышалось и виделось, было свежей бодрости, что показалось Васе-Коню: он все сможет. Не было для него сейчас никакой преграды, которую бы не одолел. От силы, переполнявшей его до самых краев, вдруг неожиданно вырвался удалой вскрик:

— Э-э-х!

И руки, сжатые в кулаки, вскинул над головой.

Весело бежал Орлик, постукивала колесами по булыжной мостовой легонькая пролетка, скалился и весело хохотал безо всякой причины Филька, оборачиваясь назад и покрикивая Васе-Коню:

— Ну и как тебе наша матушка?! Не чета выселкам твоим сибирским?! Погоди, на Тверскую выкатим — рот раззявишь и кишки простудишь! Такого сроду не видывал!

Играла на нем от встречного ветерка и переливалась под солнцем разными оттенками алая рубаха, перехваченная шелковым пояском.

Вася-Конь ничего ему не отвечал и по сторонам, как вчера, не оглядывался и не удивлялся. Не трогала его сегодня яркая и шумная Москва: ни многолюдьем своим, ни домами, ни обилием магазинов и трактиров — все проскакивало мимо глаз сплошным разноцветным пятном, где все так круто перемешалось, что и разобрать толком ничего было нельзя. Да и не было у Васи-Коня никакого желания разбирать, он теперь совсем об ином думал, и думы эти так захватывали его, без остатка, что он даже глаза прижмуривал, чтобы ни на какое иное дело не отвлекаться.

Прокатились по Тверской, свернули, и вот она — Новослободская. Осталось только нужный дом найти.

— Погоди, — остановил Фильку Вася-Конь, — погоди, придержи Орлика.

— А чего годить? Годить — не родить, можно и переехать! — хохотал Филька и поигрывал кнутом.

— Стой! Кому сказал! — сурово прикрикнул Вася-Конь.

Филька удивленно оглянулся и Орлика придержал.

Вася-Конь распоясал брючный ремень и сунул обе руки в штаны, где у него был пришит с внутренней стороны потайной карман, в котором лежали все деньги, заработанные у Багарова за долгий год нелегкой работы. Не считая их, Вася-Конь разделил пачку ассигнаций на две части. Одну часть засунул на прежнее место и снова затянул ремень, а другую протянул Фильке:

— Держи. Это тебе.

Лицо у Фильки вытянулось от удивления, и от удивления же он вдруг простодушно признался:

— А я подумал… обмочился ты по малой нужде…

— Сам не обмочись! Держи.

— А за какие такие заслуги, милостивый государь, вы меня порадовать решили?

— За красную рубаху, — усмехнулся Вася-Конь. — Да еще за то, что скалишься, как дурачок на Пасху. Держи, пока даю. И даю я их тебе не просто так: помощник мне нужен. Боюсь, один не справлюсь.

— А в чем помогать-то, разрешите поинтересоваться? Свечку подержать, когда вы, милостивый государь, со своей кралей…

— Ну, ты! Рот прикрой! Увезти мне ее надо!

— Э, погоди, брат Василий! — Филька подобрал вожжи и заерзал на гладком облучке. — Твой-то моему как толковал? Я же своими ушами слышал: «Желает парень на свою кралю поглядеть, словцом перекинуться…» И все! Выходит, обманывал?!

— Не обманывал. Я ему про то, что на самом деле задумал, ни слова не говорил. Про себя держал. Ты первый услышал. Так берешь деньги или нет? Поможешь?

Филька посерьезнел, дурашливая улыбка исчезла, и он задумался, а затем, будто вслух размышляя, заговорил:

— Если моему старику не понравится, что мы девку умыкнем, он меня со двора в два счета вышибет. Ладно, распоясывай штаны, забери свои деньги и спрячь. Добудем твою кралю — там видно станет. Ну, поехали, женишок?! — и Филька снова дурашливо оскалился.

Доходный дом, который был указан в адресе, добытом Багаровым, нашли они довольно быстро. Трехэтажный длинный особняк, выставив на улицу парадный подъезд, дальше уходил, пряча свои обшарпанные стены среди зелени деревьев, в глубь двора. Возле парадного выстроились вдоль тротуара экипажи, коляски, пролетки, иные из них украшены были праздничными лентами и убраны цветами. Суетились нарядно одетые господа и дамы, поглядывали на двери, возле которых несли караул два швейцара в ливреях, толстые и усатые.

Нехорошее предчувствие кольнуло Васю-Коня. Он выпрыгнул из пролетки, но Филька на него строго шикнул:

— Залезай обратно! Держи вожжи. Я сам разузнаю. Жалко зеркальца нету, показал бы рожу твою — в самый раз народ пугать.

Филька всунул ему вожжи в руки, расправил рубаху под шелковым пояском и легкой, вихляющейся походкой направился к праздничной толпе. Вася-Конь смотрел на него, не отводя глаз. Скоро Филька вернулся, цвиркнул слюной себе под ноги и огорошил:

— Опоздал ты, брат Василий! Долго ехал! Господин Шалагин, купец из Сибири, дочку свою замуж выдает нынче. Вот жених подъедет сейчас и в церковь отправятся, на венчанье. Чего делать станем? Может, домой тронемся?

И снова, как в памятный весенний день под Барабинском, мир для Васи-Коня окрасился в черный цвет. Пестрые ленты на разрисованных дугах, экипажи и пролетки, нарядные гости, зелень высоких лип и даже швейцары в своих ливреях с позолоченными позументами — все было аспидно-черным, без единой светлой полоски. Он встряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение, но мир, окружающий его, не изменил своего цвета. Вася-Конь теребил вожжи в руках и беспомощно озирался, словно заблудился в непроходимом лесу и теперь никак не мог отыскать примету, которая указала бы верный путь.

Филька осторожно отобрал у него вожжи, вскочил в пролетку и понужнул Орлика:

— Нн-о! Трогай, любезный! Тут нам киселя не наварили!

— Стой! — Вася-Конь, словно очнувшись, ухватил его за плечо. — Стой на месте!

— Ну, стою, — добродушно согласился Филька. — Стою, приказаний жду. Чего изволите, милостивый сударь?

— Стой. Следом поедем!

Ждать пришлось недолго. В скором времени подкатила богато украшенная тройка: кони, как на подбор, белые. Гости столпились, зашумели, швейцары распахнули двери парадного подъезда настежь, и оттуда, из полутемной глубины, вышла Тонечка. По бокам, сопровождая ее и поддерживая, шли братья, за ними — Сергей Ипполитович и Любовь Алексеевна. Лицо Тонечки было закрыто фатой, и Вася-Конь не мог ее разглядеть, только видел, что чуть заметно вздрагивает рука в белой перчатке — милая, ласковая рука с тонкими прохладными пальчиками. Он помнил их, каждый ноготок…

Из подъехавшей тройки спустился жених. На нем был черный фрак, и полы его откидывались на стороны от свежего ветерка, придавая высокой стройной фигуре птичью легкость. Вот он приблизился к Тонечке, братья сдали ему с рук на руки сестру, и молодых тут же заслонила толпа гостей, замелькали пышные букеты — все смешалось в громком и неразборчивом шуме.

Вася-Конь изо всей силы зажмурил глаза, чтобы ничего не видеть, но в тот же момент снова их распахнул: молодые уже садились в пролетку, чернобородый кучер в просторной рубахе синего атласа замер в нетерпении, натягивая вожжи и поигрывая кнутом, чтобы пустить во весь мах белую тройку.

И пустил, когда приказали ему.

Словно белые лебеди, вымахнули кони, пластаясь в стремительном беге вдоль улицы и увлекая следом за собой весь яркий и шумный свадебный поезд.

Будто нестерпимо горькую отраву, пил, не отрываясь, Вася-Конь, глядя во все глаза на чужое веселье.

Филька пристроил Орлика в самый конец свадебного поезда, и они доехали вместе со всеми до церкви, которая посылала с высокой, золотом светящейся колокольни веселый праздничный перезвон. Играли, плыли, кружились медные звуки в солнечном свете нежаркого летнего дня. Трепетала под свежим ветерком листва деревьев, и скромные голубенькие цветочки, посаженные вдоль церковной ограды, раскачивали нежными своими головками, дотрагиваясь друг до друга.

Вася-Конь поднялся на высокое крыльцо, протолкался сквозь густую толпу в церковь; поднимаясь на цыпочки, выглядывая из-за дамских шляпок, он наконец-то увидел Тонечку, ее широко распахнутые глаза — она была словно чем-то напугана, и взгляд ее, незряче устремленный в толпу, ничего не выражал, кроме того же испуга. Старый седой священник читал молитву, обводил молодых вокруг аналоя, певчие на хорах слаженными голосами наполняли пространство купола до самого верха — долго, очень долго длились торжественные минуты, и казалось, что службе этой никогда не будет конца. Вася-Конь продолжал смотреть на Тонечку, старался поймать ее взгляд, но вдруг ему показалось, что если сейчас она увидит его среди гостей, то напугается еще больше. И тогда он круто развернулся, наступил кому-то на ногу и вышел на улицу, не слушая несущегося ему вослед глухого шиканья.

И дальше за всем происходящим он снова наблюдал из пролетки, словно продолжал пить отраву.

После венчания свадебный поезд тронулся в обратном направлении — к доходному дому на Новослободской, где родители встречали молодых с хлебом и солью и благословляли иконой Богородицы в богатом золотом окладе.

Скоро из дома донеслась веселая музыка — оркестр играл не умолкая.

И все это время Вася-Конь, не слушая ворчания Фильки и не отвечая на его вопросы, просидел в пролетке, словно был прикован к сиденью.

Стемнело. Дом осветился огнями.

— Ночевать станем или как? — Филька широко и протяжно зевнул. — На пустой живот цыгане приснятся — с утра во рту маковой росинки не было. Слышь, милостивый государь, может, нам со свадебного стола кусочек вынесут, ты бы похлопотал…

— Не помрешь, — пробормотал Вася-Конь и начал стаскивать с себя сапоги. Стащил, размотал портянки и босым выпрыгнул из пролетки на теплую еще мостовую. — Давай теперь в объезд, вон сбоку видишь балкончик? — прямо под него подъезжай.

— Да ты очумел?

— Трогай!

Сам Вася-Конь легким, скользящим шагом, хоронясь в тени лип, обогнул дом, заходя с правой глухой стороны, где сразу за углом был балкон, совсем невысоко над землей. Мимо балкона спускалась до самой земли водосточная труба, нагревшаяся за день на солнце. Вася-Конь ухватился за нее, подтянулся, пробуя на прочность, полез вверх, каралькой сгибая босые ноги и прижимаясь подошвами к скользкому железу. Поднялся до уровня балкона, перелез на него и, присев, осторожно глянул вниз. Филька пролетку подогнал точно под балкон, прыгнуть на нее с небольшой высоты — плевое дело. А там… Орлика подстегнул, и — поминай, как звали!

Створки балкона изнутри оказались не заперты, и, когда Вася-Конь легонько на них надавил, они бесшумно распахнулись, вздыбив парусами длинные шелковые занавески, и пропустили в небольшую комнату, тесно заставленную старой мебелью — шкафчиками, резными столиками, диванчиками, разного размера стульями и стульчиками. В полутьме, стараясь ничего не опрокинуть, Вася-Конь отыскал дверь, которая, на счастье, тоже оказалась не запертой. Осторожно выглянул. Перед ним был пустой коридор, заканчивающийся лестницей, и оттуда, куда спускалась лестница, неслись голоса, музыка и чей-то громкий хмельной голос вскрикивал:

— Господа! Господа! Нет, вы послушайте, господа!

В ответ ему дружно смеялись и слушать почему-то не желали.

Вася-Конь бесшумно скользнул по коридору, перегнулся через перила лестницы. Внизу, в просторном зале, стояли длинные столы, стояли они полукругом, а в самом центре, ближе к лестнице, сидели молодые.

Теперь требовалось только ждать, когда жених и невеста станут подниматься по лестнице. Что подниматься они будут непременно, Вася-Конь догадался, увидев внизу девушку в переднике, которая торопливо подметала ковровую дорожку и расставляла по правой стороне лестницы вазы с цветами.

План у Васи-Коня созрел простой и отчаянный — до безумия: выдернуть Тонечку из рук жениха, когда они окажутся напротив дверей, ведущих в пустую комнату; дверь закрыть и прыгать с балкона вместе с бесценной добычей в руках.

Он дождался.

В чуть приоткрытую створку увидел: Тонечка с женихом идут по пустому коридору, а в отдалении от них, где-то возле лестницы, толпятся родители, гости; вздымают бокалы, выпивают и грохают хрустальную посуду об пол. А оркестр в зале играл-заливался на все лады.

И никто не расслышал в общем гаме легкий скрип дверной створки, удивленный стон жениха, медленно сползающего по стене с вытаращенными глазами и короткий вскрик Тонечки, подхваченной на крепкие руки.

В комнате он лишь на секунду выпустил из рук Тонечку, успев ей шепнуть:

— Не бойся, это я…

Створки дверей — на защелки, в блестящие ручки дверей — толстую резную ножку стула. И, крутнувшись, снова подхватил Тонечку, выскочил с ней на балкон, и тут его будто ударили по ногам: чужой, неродной голос властно потребовал:

— Отпусти!

Да разве может быть такой голос у Тонечки?! Да нет же! Нет! Но в подтверждение, сквозь зубы, чуть хрипловато и с нескрываемой злостью:

— Отпусти!

И Вася-Конь, готовый уже перелететь через перила балкона, растерянно отпустил, осторожно поставил ее перед собой, оберегая двумя руками, как хрупкую вазу, выдохнул:

— Тонечка, это же я, Василий…

А в ответ ему — неумелая, без размаха, пощечина, и снова, сквозь зубы, со злостью и хрипловато:

— Уходи! Не могу тебя видеть! Ты жизнь, всю мою жизнь… Ненавижу!

Створки дверей в комнату трещали под ударами и ходили ходуном; внизу, под балконом, слышались крики и возня, взвивался отчаянный вскрик Фильки:

— Да прыгай! Не управлюсь я!

И в довершение, перекрывая все звуки, рассыпался длинный свисток городового.

Вася-Конь ничего не слышал — в ушах у него звучал только чужой голос, который — он даже не разумом, а нутром это почуял — налит был до краев неподдельной ненавистью.

Такую ненависть в одночасье не погасишь. Да и какое там одночасье, когда уже с треском отлетела одна из створок двери и какой-то растрепанный господин с десертным ножиком в руке вломился в комнату.

Вася-Конь перемахнул перила балкона и рухнул в пролетку, в которой Филька отчаянно отбивался от наседавших на него двух швейцаров. Не глядя, наугад, Вася-Конь в несколько ударов выстелил их на землю, и освободившийся Филька схватил вожжи, по-медвежьи рявкнул на Орлика, и тот с бешеной силой дернул пролетку, так что оба они не удержались и повалились на днище. Но тут же вскочили и увидели бегущего наперерез городового, который продолжал надрываться, не выпуская изо рта свисток. Филька даже вожжу не натянул, чтобы направить Орлика в сторону, и городовой отпрянул от коня, несущегося прямо на него, выплюнул свисток, судорожными рывками стал выдергивать шашку из ножен, совершенно забыв о нагане, шнур от которого путался в эфесе шашки.

Орлик махнул мимо него, как привидение. Вослед запоздало стукнул негромкий выстрел.

Петляя по темным переулкам и поднимая за собой лай собак, в конце концов выехали они на какую-то улицу, освещенную фонарями, и Вася-Конь, нашарив сапоги, натянул их прямо на босые ноги, а Филька коротко хохотнул:

— Рожу-то мне мужики с позументами в хлебово расхлестали. Ох, и достанется завтра от Кирьяна Иваныча на закуску! Ты-то хоть живой, государь милостивый?!

Вася-Конь не отозвался.

Намертво сцепив руки в замок, он покачивался на мягком сиденье в пролетке, вскидывал время от времени голову и смотрел в высокое московское небо — там, на сплошном черном пологе, не маячило для него даже махонькой тусклой звездочки.

За позднее возвращение, за побитую морду и порванную новую рубаху, а пуще всего за то, что Орлик был весь в мыле, когда въехали в воротниковскую ограду, Кирьян Иваныч хотел в сердцах отставить Фильку от нетяжелой кучерской службы, ругался и даже отвесил ему подзатыльник, но за парня вступился Багаров и резонно посоветовал сначала выслушать — по какой такой причине явились молодцы в столь растрепанном виде.

Филька вытаращил безукоризненно честные глаза, сияющие первозданной голубизной, и бойкой скороговоркой стал рассказывать мгновенно придуманную им страшную историю: возвращались они, верно, поздновато, и он, Филька, чтобы скоротать путь, решил проехать через темный переулок, где на них и навалилась лихая шайка, числом не менее как шести — восьми душ — не до счету было. Орлика — за узду, кинулись к пролетке, чтобы вытряхнуть из нее кучера вместе с седоком, да не на тех напали. Василий, оказывается, такой боец отчаянный — сразу троих уложил одним махом. Дальше уж кулаков не жалели, отбиваясь изо всех сил. И отбились. А чтобы в другом месте не перехватили их, пришлось погонять Орлика что есть мочи, потому как нападавшие грозились вослед, что все равно их догонят.

— Прямо Илья Муромец с Ерусланом — всех одолели! — усмехнулся Кирьян Иваныч, до конца не веря красноречию Фильки; вдруг обернулся к Васе-Коню: — А ты чего сказывать станешь? Так было или не так?

Вася-Конь, занятый своими мыслями и даже не слушая, о чем разговор ведется, кивнул головой и глухо уронил:

— Так.

И настолько это, в отличие от Филькиной скороговорки, прозвучало серьезно и основательно, что Кирьян Иваныч поверил, отступился от своего кучера и отпустил его с миром.

Филька, счастливый, проворно выпряг Орлика, обиходил его после дурной скачки и сразу же завалился спать, успев лишь осторожно ополоснуть колодезной водой разбитую рожу. Вася-Конь слушал его заливистое посвистывание, ворочался на топчане, не смыкая глаз, и не было у него никаких мыслей, никаких чувств, будто напрочь оглушили парня и осталась после удара только тупая, давящая боль в висках.

Солнце поднималось к полудню, когда услышал Вася-Конь во дворе бабий истошный крик — так обычно кричат на пожарах или при смертоубийствах, когда свершившееся несчастье уже ничем поправить нельзя. Крик не прерывался, он только набирал силу и скатывался на визг. Даже Филька встрепенулся и ошалело вскинул с подушки лохматую голову:

— Кого там режут?!

Вдвоем они вышли из флигеля и увидели, что орет посреди двора растрепанная баба, а к ней спешит, по-птичьи прискакивая, Кирьян Иваныч, за ним, запинаясь носками сапог за траву, — Багаров, а в раскрытую настежь калитку вбегают еще какие-то люди, размахивая руками, и все что-то говорят, говорят… И скоро из этого общего и неясного говора четко прорезались два слова:

— Война… Германия…

Вася-Конь даже вздрогнул, услышав эти слова. Тупая боль, давящая в висках, испарилась бесследно, на душе стало спокойно и холодно — теперь он знал, что ему делать. И поэтому больше уже не слушал, что говорили сбежавшиеся на двор люди, не вникал в их разговоры и заполошные крики; стоял и отстраненно думал о том, что в пролетке остались портянки, совсем новые, добротные портянки — надо пойти их забрать и обуться, как следует.

Он пошел, отыскал в пролетке портянки, переобулся и, притопывая подошвами сапог по земле, ощутил в себе прежнюю силу.

В тот же день Багаров спешно засобирался домой, приказав Васе-Коню, чтобы и тот складывал свои нехитрые пожитки.

— Да мне собраться недолго, Прокоп Савельич, видишь — уже и подпоясался. Только не поеду я никуда — на войну пойду.

— Кака война, кака война, пятнай тя мухи! — осерчал и запричитал тонким своим голоском Багаров. — У нас там хозяйство без догляда, а он — война! Без нас обойдутся! Шутки, что ли — Расея! Навалятся и прихлопнут немчуру, как муху! Собирайся, Василей, не клади мне обиды на сердце.

— Нет, Прокоп Савельич, я слово сказал и жевать его не буду. Не обессудь. Лучше пособи мне, подскажи — куда пойти, чтобы желание свое объявить.

— А куда хошь ступай, пятнай тя мухи! — ругнулся Багаров, но тут же окоротил себя и снова стал упрашивать: — Сам посуди, Василей, там убить могут, щелкнут из винтовочки — и полетит твоя душенька на небеси!

— Пускай летит, если судьба у меня такая. Судьбу, Прокоп Савельич, как говорится, и на кобыле не переедешь. Не уговаривай — чего зря время терять!

Багаров сдался. Правда, надулся, как сушеный бычий пузырь, и молча ушел в дом. Там, видно, обо всем рассказал Кирьяну Иванычу, и тот, явившись во флигель, пьяненький, облобызал Васю-Коня, будто на Пасху, высморкался в большой клетчатый платок и заявил:

— Люблю тебя, парень! Вот как люблю — до самой печенки! Вот он, русский человек! Будь я помоложе — вместе пошли бы! Эх, годики мои, куда вы раскатились! Я тебе своего Орлика подарю! А что касаемо устройства в войско — завтра же изладим!

Завтра не получилось, потому как пришлось провожать на вокзал Багарова, который сменил гнев на милость и простился с Васей-Конем душевно. На проводах, как водится, выпили, и Кирьян Иваныч перенес исполнение своего обещания на следующий день. В этот раз слова своего не нарушил и устроил все наилучшим образом: разыскал знакомого штабс-капитана, который иногда кредитовался у него после неудачной игры в карты, и начал рассказывать ему о желании Васи-Коня послужить в русском войске. Штабс-капитан был озабочен, торопился и, не дослушав Кирьяна Иваныча, беглым, но цепким взглядом скользнул по ладной фигуре Васи-Коня и отрывисто спросил:

— Табунщик, говоришь? А рожа конокрадская. Ладно, ладно… Я записку черкну; ступай в казармы, спросишь подполковника Григорова — ему как раз такие ухорезы требуются.

И не стало больше Васи-Коня, а был теперь рядовой конной разведки Василий Иванович Конев, двадцати трех лет от роду, вероисповедания православного, телосложения правильного, как написали о нем в казенной бумаге.

Над черной землей, недавно освободившейся от снега и уже опушенной, как цыплячьим пухом, первой зеленой травкой, пластами ходил густой молочный туман, настолько плотный, что даже станционные фонари едва-едва пробивались сквозь него тусклыми желтыми пятнами. Было тепло и влажно. По стеклу вагонного окна медленно скатывались редкие капли, оставляя за собой извилистые следы. Поезд шел на запад и уже миновал Смоленск, когда поздно ночью его остановили на какой-то станции, название которой из-за тумана невозможно было прочитать, и мимо, обгоняя его, один за другим стали проноситься тяжело груженные эшелоны — их фронт требовал в первую очередь.

Тоня, стараясь не разбудить своих попутчиц, сестер милосердия, ехавших вместе с ней, тихонько вышла из купе и осторожно прикрыла за собой дверь. Ей не спалось, мучила неясная тревога и неизвестность, ожидавшая впереди, ведь поезд должен был доставить ее не в гости, а на войну. Хватит ли сил все вынести, что в скором времени выпадет на ее долю? Она задавала себе этот вопрос, страшилась на него отвечать и никак не могла заснуть, снова и снова перебирая в памяти события последнего времени: скорое, совершенно неожиданное для нее замужество, которое ничего, кроме горького разочарования, не принесло, начало войны, курсы сестер милосердия, работа в госпитале, и вот теперь — уже близкий фронт. Все совершалось так стремительно, что не было даже возможности задуматься, как-то оценить течение жизни, словно несло на крутой волне, когда человек только об одном и помышляет — лишь бы удержаться на плаву…

— Антонина Сергеевна! Голубушка! Какими судьбами, какими ветрами?! Вот так встреча!

Задумавшись и глядя в темное окно, затянутое туманом, Тоня даже и не заметила, как подошел к ней офицер в погонах штабс-капитана. Лицо его было знакомым, но вспомнить, кто это, она никак не могла. А штабс-капитан, встряхивая кудрявой головой, на которой густой русый волос был уже крепко пробит сединой, не замечая легкого замешательства, несказанно радовался и, вздергивая вверх правую руку, словно хотел отдать честь, восклицал громким и приятным голосом:

— Я часто вас вспоминаю, Антонина Сергеевна, честное слово — вспоминаю! Помните, как вы нам пели: «Не уходи, побудь со мною…» Помните? А рука у меня — вот… Работает, как новая!

И он, подтверждая свои слова, взмахивал и взмахивал правой рукой, показывая, что делает это без всяких усилий.

Тоня вспомнила: штабс-капитан Агеев, Александр Александрович. Только раньше она привыкла видеть его в госпитальном халате и с перевязанной рукой, которую он постоянно баюкал, словно маленького ребенка, и морщился, даже во сне, от боли. У него была осколочная рана, чуть повыше локтевого сгиба, поврежденный нерв мучил постоянными болями, и Агеев где-то раздобыл семиструнную гитару, из соседней палаты привел вольноопределяющегося, бывшего музыканта, и вечерами упрашивал Тоню спеть какой-нибудь романс, убедительно доказывая, что, когда она поет, рука у него совершенно не болит. Отказать ему было невозможно, и Тоня пела, чувствуя, как у нее самой теплее становится на душе…

— Антонина Сергеевна! — восторженно продолжал говорить Агеев. — Не откажите в любезности. У нас тут прекрасная компания образовалась, украсьте ее. Не откажите!

Он осторожно взял ее за локоть и повел, не дожидаясь согласия, к купе в конце вагона.

— Как ваши девочки? — спросила Тоня, вспомнив подробные и умиленные рассказы Агеева о своих дочерях-близняшках.

— О, невесты уже, краса-а-вицы… Нынче в приготовительный класс идут. Я же в отпуске побывал после госпиталя, Антонина Сергеевна, полюбовался… Ничего не боюсь, ничего не жалко, только вот девочки… А впрочем, замечательно, что они у меня есть! Замечательно! Прошу, Антонина Сергеевна!

Он открыл дверь и пропустил ее в купе. Из-за узкого столика почтительно поднялись два офицера, представились: штабс-капитан Речкин и подполковник Григоров. Речкин был уже пожилой, лысоватый, с солидным брюшком, оттягивающим китель; Григоров же, наоборот, моложавый, с тоненькой щеточкой тщательно подбритых усов, стройный, как молодой тополь, одетый в белую черкеску с газырями, которая разительно выделялась на фоне серых мундиров штабс-капитанов.

Агеев представил Тоню своим попутчикам, заботливо усадил ее за столик, на котором лежала нехитрая закуска и стояла бутылка коньяка. Тонечка не стала жеманиться, пригубила коньяк, приняла из руки Григорова мгновенно сделанный им аккуратный бутерброд с сыром и вдруг почувствовала, что проголодалась. Да и немудрено. Занятая своими переживаниями и мучившей ее тревогой, она совсем забыла сегодня о еде.

Агеев между тем с прежней, не утихающей восторженностью, рассказывал своим попутчикам о том, как заботливо ухаживала за ним в госпитале Антонина Сергеевна, и о том, что только благодаря ее заботе он так быстро выздоровел и рука у него теперь совсем как прежде. Речкин, уже слегка захмелевший, внимательно его слушал, кивал в знак полного одобрения лысоватой головой и умильно улыбался, а Григоров, серьезный и строгий, как на параде, резал кинжалом, серебряные ножны от которого висели у него на поясе, на тонком наборном ремне, аккуратные кусочки хлеба, укладывал на них прозрачные ломтики сыра и заботливо передавал Тоне прямо в руки.

— Господа офицеры, я предлагаю выпить за наших сестер милосердия, в первую очередь — за Антонину Сергеевну, — Агеев поднял стаканчик с коньяком и, притушив восторженность в голосе, задумчиво продолжил: — Вы знаете, однажды наш полковой батюшка сказал мне, что милосердие — это милость сердца. Вслушайтесь, как звучит — «милость сердца». Если она у нас есть, значит, от войны мы еще не озверели. За вас, Антонина Сергеевна!

В это время, завершая долгую стоянку, поезд тронулся, мутно светящиеся фонари станции уплыли за край вагонного окна, и к нему вплотную прилип молочный туман — без единого просвета. Глухо стучали колеса на стыках рельсов, чуть позванивал тонким стеклом пустой стакан в подстаканнике, и эти звуки удивительным образом успокаивали Тоню, тревога ее проходила, а офицеры, которые так трогательно за ней ухаживали, казались милыми и добрыми людьми, с которыми она давным-давно знакома.

Тост Агеева потянул за собой долгую нить разговора: офицеры вспоминали свои ранения, но вспоминали таким образом, что всякий раз главным в рассказе оказывалось не само ранение, а какой-нибудь смешной случай, с ним связанный. И Тоня, слушая их веселый смех, невольно улыбалась, хотя, вдоволь насмотревшись в госпитале на раненых, прекрасно понимала, что смех этот, если разобраться, не очень-то и веселый.

— А у меня еще более интересный случай был, — заговорил молчавший до этого Григоров и улыбнулся, отчего тоненькая щеточка усов у него перегнулась посередине. — Вышли мы в Польше к местечку, стоит на горке, посредине кирха, как водится, и ни одной живой души на улочках — будто все вымерли. Сколько ни наблюдаем — абсолютно никакого шевеленья. Так вот, есть у меня такой Конев, на ять вояка, хоть в преисподнюю отправь, не потеряется. Даю ему приказание: добраться до местечка, разведать: что там? Он на своем коне до края кустов добрался, дальше уже поле и первая улочка. А конь у него, надо сказать, как в цирке дрессированный, только что не говорит по-человечески: скажет ему «лежать» — лежит, свистнет — бежит, шепнет на ухо — на дыбы становится. И вот конь в кустах, а Конев по полю к местечку прокрался. Я в бинокль смотрю. И вдруг вижу: сигает мой Конев через заборы, отстреливается, а за ним следом австрияки гонятся — высыпали, как горох из мешка. Позже, когда пленных взяли, разобрались — оказывается, засада была устроена, наша рота как раз на марше подходила. Летит мой Конев по полю, австрияки за ним, вот-вот настигнут. И тут, представляете, конь его из кустов выскакивает и — к хозяину. Конев — в седло, шашку наголо, и на австрияков. Они, по-моему, даже опешили от наглости. Деваться некуда, командую своим: «Вперед!» Пошли. Почти всех австрияков на этом поле и положили. Но самое-то забавное после боя было. Слышу шум, ругань, — что за оказия? Подхожу, а Конев нашего санитара треплет. Тот, бедный, от страха пищит по-заячьи. Разнял, строжусь: что происходит? А происходит дивное. Ранило Конева в руку, санитар подбежал к нему перевязать, а тот его к коню своему посылает, — коня тоже, оказывается, зацепило: его перевязывай. Да у меня, кричит санитар, и бинтов столько нет, чтобы жеребца твоего перемотать. А Конев на своем стоит: бинтуй, а я потерплю. Санитар отказывается, тогда Конев его за шкирку и давай трепать. Еле разнял. Вот ведь как бывает…

— А коня-то перевязали? — смеясь, спросил Агеев.

— Перевязали. Конев свою нижнюю рубаху располосовал да еще и у санитара все бинты отобрал. Такой он у меня вояка. Второго Георгия недавно получил. А до войны конокрадом был в Сибири. Добровольцем пошел. У него забавная история случилась, любовная. Он к своей даме сердца из Алтая в Москву приехал, а у дамы сердца — свадьба. Вот с горя и пошел врага крушить. Отча-а-а-янный…

Тоня, с интересом слушавшая рассказ Григорова, при последних словах его невольно вздрогнула — словно огнем опалило. Господи! Да разве может такое быть?! И неужели прошлое снова ее догоняет, цепко следуя по пятам?!

Еще немного посидев в купе с офицерами, она сослалась на усталость, поблагодарила за угощение, и Агеев, уговаривая посидеть еще, вышел в коридор проводить. Проводил до купе, церемонно раскланялся, пожелал спокойной ночи и, не удержавшись, спросил:

— Антонина Сергеевна, может, какая бестактность с нашей стороны… Простите… Вы расстроились…

— Да нет же! — Тоня старалась выглядеть спокойной. — Мне так приятно было с вами, просто устала.

В купе, не раздеваясь, она прилегла на свою полку, закрыла глаза и попыталась уснуть. Но сна не было. Снова и снова, помимо своей воли, возвращалась Тоня в прошлое и понимала, чувствовала всем своим существом, что ничего не забылось и ничего не отболело.

…После приезда в Москву, поселившись вместе с братьями в доходном доме на Новослободской улице, она первое время жила абсолютно равнодушной ко всему, что ее окружало. Иннокентий с Ипполитом, стараясь развеселить сестру, то покупали билеты в театр, то зазывали к себе шумные компании друзей, то по воскресеньям выезжали за город, — словом, предпринимали все, что по их разумению, должно было возвратить любимой Тонечке прежнее настроение, ведь знали они ее совсем иной — беззаботной и капризной хохотушкой. Тоня, стараясь не огорчать братьев, послушно ходила с ними в театр, выезжала за город, принимала на правах хозяйки дома их друзей, но глаза ее оставались по-прежнему печальными, а голос — равнодушным и тусклым. Жила, словно в тумане, точно таком же, без просвета, какой клубился сейчас за стеклом вагонного окна.

И все это время, будто он безмолвно следовал за ней, повторяя каждый ее шаг, рядом находился Василий, не оставляя ни на один час. Она видела его фигуру, слышала его голос, ощущала на своем теле большие теплые ладони. Иногда от тоски ей хотелось в голос завыть, но она сдерживала себя и старалась не плакать, чтобы не огорчать братьев. Такое состояние угнетало, опустошало душу и не могло длиться бесконечно. Оно и не стало длиться. Тоня даже и не заметила, как беспросветная тоска сменилась сначала раздражением, а затем и злостью: она винила Василия в том, что именно из-за него сорвалось бегство в Барабинске, винила, что до сих пор не смог он подать ей никакой весточки, винила, войдя в раж, во всем, что случилось. Чем больше распаляла себя обвинениями, которые предназначались Василию, тем сильнее крепло странное чувство — совершить что-нибудь такое, чтобы отомстить ему…

В середине зимы среди шумных и горластых друзей братьев появился молчаливый и скромный Георгий Гуляев. Он, оказывается, прерывал учебу в училище из-за болезни отца и уезжал на родину в Нижегородскую губернию. Теперь отец выздоровел, и Георгий вернулся к занятиям.

При первой же встрече Тоня почувствовала на себе его восторженный взгляд и, не отдавая себе отчета, на взгляд этот ответила. Роман завязался бурно и скоро. Георгий, совершенно очарованный своей избранницей, готов был выполнять любую ее прихоть, готов был пушинки с нее сдувать, а Тоня словно в странную игру играла: ей представлялось, что Василий видит все происходящее, мучается… И пусть, пусть мучается, как мучилась она сама!

С этим мстительным чувством Тоня дала согласие на предложение Георгия, с этим же чувством готовилась к свадьбе, и только утром, когда уже надо было ехать в церковь, она спохватилась, вдруг осенило ее: заигралась. Но обратного пути быть уже не могло, игра подходила к своему закономерному концу. И оставалось Тоне в ее положении только одно — смириться. Она стойко вытерпела весь длинный свадебный день, до позднего вечера, и улыбалась жениху, родным и гостям, хотя желание у нее было только одно — забиться в самый глухой угол и зарыдать.

Когда же увидела Тоня перед собой Василия, когда услышала его голос, она взъярилась: где ты находился, где ты бродил целый год и почему появился так поздно?! Так поздно…

Никто, слава Богу, об истинном смысле произошедшего на свадьбе не догадался — дружно решили, что забрались какие-то воришки, которые хотели снять с невесты золотые украшения.

Наступила семейная жизнь и с первых же дней повернулась самым неприглядным боком. Оказалось, что Георгий во сне оглушительно храпит, что у него дурная привычка грызть ногти и оставлять в пепельнице непотушенные папиросы, которые противно воняли, когда начинал таять бумажный мундштук. Едва ли не по каждому такому случаю Тоня устраивала истерики, Георгий заверял, что исправится, но не зря же говорят, что привычка — вторая натура, проходили несколько дней, и все повторялось сначала. И дело тут, прекрасно понимала Тоня, вовсе не в ногтях, не в папиросах и даже не в оглушительном храпе супруга. Дело в том, что затеянная ею игра вдруг оборвалась, будто занавес, и обнаружилось: чужой, совершенно чужой человек был теперь рядом, и с ним, чужим, предстояло прожить всю жизнь. А родной человек… Где он теперь, родной человек? Оказалось, что снова рядом, снова ощущала Тоня его легкие шаги, следующие за ней, слышала голос и жалела — ах, как она жалела! — что сделала в день свадьбы неверный выбор. Прыгать надо было с балкона вместе с Василием, и — будь что будет! По крайней мере хуже бы не было.

Тоня продолжала устраивать истерики едва ли не каждый день.

Но затем остановилась, словно увидев себя со стороны, устыдилась и пошла на курсы сестер милосердия, чтобы как можно меньше бывать дома. Затем ее определили в госпиталь, где были ночные дежурства, и через два месяца они с Георгием тихо расстались — без упреков и без обиды.

Сейчас, лежа на вагонной полке и вслушиваясь в стук колес, Тоня заново все переживала и вдруг подхватилась и села, скинув с себя одеяло, которым укрывалась. Для нее все стало так ясно и просто, что, не удержавшись, она рассмеялась.

— Тоня, ты чего? — сонным голосом спросила ее одна из сестер, — ты чего не спишь?

— Какой у нас адрес будет для писем? Ты ведь знаешь, продиктуй.

— А до утра подождать нельзя?

— Не могу. Диктуй, я запомню.

Утром на перроне Могилевского вокзала Тоня подошла к Григорову и протянула ему белый платок, аккуратно сложенный квадратиком, попросила:

— Не откажите в моей просьбе, господин подполковник… Передайте это вашему Коневу, в руки передайте.

Григоров удивленно посмотрел на Тоню, на протянутый ему платок, приподнял щеточку усов; хотел, видно, спросить что-то, но Тоня опередила его:

— Дама сердца, как вы изволили вчера выразиться, это я. Там, на платке, мой будущий адрес. Передадите?

— Непременно передам, Антонина Сергеевна. Будьте спокойны.

Григоров долго смотрел ей вслед, пока она шла по перрону, догоняя других сестер милосердия, затем осторожно поцеловал краешек согнутого платка и улыбнулся.

Глухая канонада рокотала далеко в стороне, похожая на затихающую грозу. А здесь, на берегу извилистой речушки, в низких кустах, еще не опушенных первой зеленью, лежала в утренний час первородная тишина, нарушаемая только птичьими голосами. Ни единого выстрела, словно в противоборствующих траншеях, разделенных речкой, все люди уснули или ушли из них. Было уже светло; далеко на горизонте, над пологим холмом, поднималось солнце, и на медленно текущей воде, не потревоженной даже малой рябью, розовели его первые отблески.

Василий смотрел на всю эту благостную картину и боролся из последних сил с одним-единственным желанием — закрыть глаза и провалиться в сон. Он не спал третьи сутки. И какие сутки… Ночью, вплавь на конях, они переправились через эту речушку и ушли в тыл к немцам, чтобы разведать расположение артиллерийских батарей. Задание было почти уже выполнено; молоденький прапорщик-артиллерист, отправленный с разведчиками, нанес на карту координаты, и оставалось теперь совсем немногое — вернуться к речке и по темноте переправиться к своим. Не получилось. Выскочил прямо на них разъезд венгерских гусар, и ничего не оставалось делать, как принимать бой. На подмогу гусарам подоспело не меньше эскадрона, и началась погоня, от которой уйти в конце концов удалось только одному Василию.

Теперь он лежал в неглубокой промоине на мокрой, холодной глине, имея при себе лишь карабин с двумя оставшимися патронами, нож за голенищем сапога и планшет прапорщика, убитого еще во время первой стычки с гусарами. Убили и Орлика, подаренного Василию доброхотным Воротниковым. Потерю своего коня, сроднившись с ним на войне, как с человеком, Василий переживал не меньше, чем гибель товарищей. Без него, без Орлика, он чувствовал себя неуверенно, потерянным, а тут еще неимоверная усталость, властно закрывающая глаза — не было никаких сил с ней бороться. Василий вытащил нож и кольнул себя в ногу. Короткая боль отпугнула сон, веки перестали наливаться тяжестью, и яснее, четче проявились окружающие предметы: промоина с желтоватой на цвет глиной, кусты с набухшими почками, готовыми вот-вот лопнуть; дальше, за кустами, неподвижно лежала розовая гладь воды.

Промоина находилась на стыке немецких траншей, потому что в вязкой, сырой глине никакого окопа вырыть было невозможно, но и выбраться отсюда незамеченным тоже было невозможно: из траншей, выкопанных чуть на возвышении, обзор был полный. Василий перевернулся на живот, прополз вперед, под нависающий куст. Река была совсем рядом и в то же время почти недосягаемой. Выход оставался один — ждать ночи. Василий чуть приподнялся, ухватил тонкую ветку и нагнул куст, залепил его макушку в густую глину и остался лежать под этим ненадежным укрытием.

Медленно поднималось солнце, медленно тянулось время. И сон в конце концов одолел Василия. Ему показалось, что он просто закрыл глаза, и в тот же миг вскинулся от удара в плечо. Над ним, направив на него стволы винтовок, стояли два немца, карабин его был отброшен в сторону. Один из немцев молча помаячил стволом винтовки, давая понять, чтобы Василий поднимался. Тот медленно перевернулся на бок, подтянул под себя ноги, стараясь, чтобы голенище сапога оказалось ближе к правой руке.

Солнце поднялось уже довольно высоко, над траншеями по-прежнему нависала тишина, и по-прежнему пели птицы.

— Шнель, шнель! — поторопил немец.

— Шинель! Шинель! — забормотал Василий, по-своему перекроив короткое немецкое слово, и принялся шарить по груди, по животу, продолжая приговаривать: — Шинель-то потерял, братцы, потерял я шинель-то…

И встал на колени, ерзая ногами по глине, чтобы не сдержала она его, когда надо будет подняться.

Выдернуть нож из-за голенища ему хватило одного мгновения. Не поднимаясь, он полоснул им по ноге ближайшего немца и только тогда вскочил, отбив рукой ствол винтовки и откачнувшись в сторону от ощутимого удара пороховых газов, полохнувших его по шее. В мягкий живот, повыше железной пряжки ремня, нож вошел по самую рукоятку. Второй немец, пятясь от неожиданности, оскальзываясь порезанной ногой в глине, вздергивал и опускал винтовку, боясь поразить своего товарища, а Василий, прикрываясь им, уже хрипящим и брызгающим розовой пеной, рвался к воде. Так и забрел с ним по грудь и, только нырнув, отпустил.

Ледяная вода сковала тело, тяжелые сапоги с налипшей на них глиной сразу потянули на дно, но Василий, не выныривая, умудрился их стащить, сделал несколько сильных гребков и вынырнул, хватая раскрытым ртом воздух. Вода вокруг кипела. Он снова нырнул, но в этот раз запаса воздуха хватило ему совсем ненадолго, снова — наверх. И там, среди кипящей воды, вдруг с отчаянием почувствовал, что в третий раз, если нырнет, вынырнуть уже не сможет, уйдет ко дну. Тогда он поплыл, саженками, шлепая по воде мокрыми рукавами.

Пальба из немецких траншей усиливалась, били даже из пулеметов, в ответ открыли огонь свои, а Василий продолжал плыть, все тяжелее и тяжелее выкидывая руки из воды. Он миновал середину реки, когда ощутил вдруг тупой толчок в бок. «Зацепили!» — ожгла первая мысль. Но это была не пуля. Толстый скользкий топляк, огрузлый от собственной тяжести, был скрыт под водой вершка на два и медленно тянулся по течению. Василий намертво обхватил его обеими руками и нырнул под воду, уже не боясь, что утонет.

Сколько раз он скрывался под водой, сколько раз рывками вздымался наверх, чтобы глотнуть воздуха, сколько раз заново смыкал соскальзывающие руки на топляке — он потерял отсчет времени, и ему показалось, когда ноги коснулись дна, что переплывал он через речушку не иначе как несколько лет.

Планшет прапорщика, висевший на нем, уцелел во всей передряге, и его сразу же с конным нарочным отправили в штаб; самого Василия напоили водкой, укрыли шинелями, и он мгновенно уснул, успев хрипло проговорить никому не понятное:

— Шнель, шинель…

Проснулся только через сутки, ошалело повел взглядом по бревнам блиндажа, низко нависавшим над ним, и никак не мог понять и сообразить — где он и что с ним? Медленно поднялся и, протирая глаза, выбрался наружу. Над землей стоял солнечный весенний день. Молоденький солдатик, сидевший возле блиндажа, разделся до пояса и радостно давил вшей в грубых швах нижней рубахи. Отрываясь от важной работы, поднял на Василия широкое конопатое лицо и весело спросил:

— Что, братец, сам проснулся? Велено было не будить, я и не будил, только завидки берут — надо же, дрыхнет, и никто не тревожит. Мне бы так…

— Сплаваешь за речку, и тебе подремать дозволят, — усмехнулся Василий.

— Ну уж нет, спасибо, братец, я здесь перебедую, мне и здесь не худо, — и скалился, показывая белокипенные зубы.

Радушные пехотинцы накормили Василия остывшей кашей, одарили разбитыми рваными сапогами, и он отправился в расположение своей конной разведки, чтобы доложиться по начальству, которое, как оказалось, давно его ожидало.

Подполковник Григоров, вчера только прибывший из отпуска, троекратно расцеловал Василия и молча провел к себе в землянку. Усадил за колченогий столик, коротко приказал:

— Рассказывай.

Василий подробно рассказал обо всем, что произошло в немецком тылу. Григоров молча его выслушал, сжал кулаки. Затем встряхнулся, будто сбрасывал с себя невидимый груз, тихо сказал:

— К третьему Георгию будем тебя представлять, Конев. А пока держи вот эту награду…

Открыл полевую сумку, достал из нее белый платочек и протянул Василию.

— Держи, держи, братец, заслужил, не хуже Георгия такой подарок, — Григоров вложил платок в ладонь Василия и, подумав, добавил: — Придет пополнение, дам тебе отпуск, дней на пять, съездишь…

— Куда? — не понял Василий. — Куда съездить?

— Там адрес, на платке, вот по данному адресу и отправишься. Я с Антониной Сергеевной ехал в одном вагоне, совершенно случайно рассказал о тебе, Конев, и вот… Бывают еще чудеса на свете. Ступай, Конев, радуйся. И скажи моему денщику, чтобы он тебе новые сапоги раздобыл.

Совершенно ошарашенный, ничего не понимая, Василий выбрался из землянки, развернул платок. На белой ткани карандашом четко был написан адрес передового врачебно-питательного отряда. И чуть ниже — «Шалагиной Антонине Сергеевне».

За всю свою жизнь Василий никогда и никому не писал писем — надобности у него такой не было. И вот теперь, раздобыв у писаря два чистых листа бумаги и карандаш, он нашел пустой снарядный ящик, поставил его на ребро и долго ходил вокруг, теребя в руках бумажные листы. Насмелившись, положил их на плохо оструганные доски, присел на колени и, прицеливаясь, будто ткнуть ножом собирался, прислонил карандаш к бумаге и вывел слышанное от сослуживцев, когда они читали письма из дома: «Добрый день или вечер…» И — заколодило. Дальше он не мог написать ни единого слова. Поднимался, ходил вокруг снарядного ящика, снова присаживался, крутил головой, оглядываясь назад, словно ждал от кого-то помощи — безо всякой пользы была его суета. Слова разлетались, будто спугнутая ружейным выстрелом птичья стая, и не было никакой возможности собрать их, выстроить одно за другим и поведать Тонечке на бумаге обо всем, что случилось с ним, о тех мыслях, которые он передумал, а еще о том, что он и сейчас, на войне, продолжает думать о ней и даже, случилось однажды, звал ее. Полгода назад, когда ему иссекло спину мелкими осколками ручной бомбы, он лежал, одурманенный хлороформом, на холодном столе в полевом лазарете, изгибался от боли под железным пинцетом в руках врача и кричал: «Тонечка!». Ему казалось в те минуты, что если придет Тонечка и опустит ему на голову легкую ладонь, рвущая боль улетучится. Но Тонечка не пришла и боль не отпускала его, пока он не потерял сознание.

Долго еще Василий маялся возле снарядного ящика, но слов на бумажном листе так и не прибавилось.

А вокруг шла обычная окопная жизнь, прерываемая редкими взрывами, ленивой стрельбой, испуганными пулеметными очередями. Пропылила мимо полевая кухня, послышалось звяканье котелков, загомонили веселыми голосами солдаты, подтягиваясь на запах хорошо упревшей каши. Все было обычным, как и в иные дни, но Василию казалось, что в мире, сейчас его окружающем, произошли разительные перемены: он стал светлее, шире, казался по-особенному родным, и в нем хотелось еще долго жить и радоваться — будто глаза промылись живой водой и соскользнула с них серая пелена. Что же касаемо письма — напишется оно, придут нужные слова и лягут на бумагу, как душевная песня ложится на сердце.

Он аккуратно перегнул листы, бережно засунул их в карман гимнастерки, карандаш уложил в свой кожаный ранец, доставшийся ему от пленного немецкого унтера, и, прихватив свой котелок, направился к кухне. Мысли его успокоились, на душе было светло и даже благостно, потому что именно сейчас он понимал, что жизнь его наполнилась смыслом — к нему вернулась Тонечка. И вполне может статься, что совсем скоро он увидит ее воочию, услышит до сих пор незабытый голос, сожмет в своих руках тонкие, легкие ладони.

Письмо он так и недописал. На следующий день немцы прорвали фронт, форсировав речку верст на пятнадцать выше по течению, смяли нашу оборону и двинулись вперед, быстро расширяя полосу прорыва.

Началось отступление.

Конная разведка, которой командовал Григоров, так и не получив пополнения, металась, как угорелая, исполняя грозные приказы командования, которые чаще всего заключались в одном требовании: установить связь с частями, оказавшимися в окружении.

Вот была работенка…

По буеракам, по жиденьким лесам, минуя дороги, забитые наступающими немцами, разведчики пробивались к нашим ротам и батальонам, устанавливали с ними связь, иных выводили из окружения и за полторы недели сплошных скачек так уходили своих лошадей, что они начали покачиваться под всадниками.

— Господин подполковник, привал бы… Вон травка хорошая поднялась, похрумкали бы лошадки… — Василий, жалея, погладил по шее своего нового коня, который заменил ему Орлика, и тот, словно отзываясь на ласку хозяина, тихонько заржал — жалобно и устало. Приморились, все приморились до края: и люди, и лошади…

Григоров ничего не ответил. Покачиваясь в седле, он смотрел прямо перед собой воспаленными, красными от недосыпа глазами; рука, которой он сжимал поводья, вздрагивала. Казалось, что Григоров молча молился.

Верст через пять, словно очнувшись, он отдал короткий приказ:

— Привал.

Расположились в небольшой ложбине, которую с одной стороны закрывал сосновый лес, а с другой — широкое бугристое поле: если на этом поле появится неприятель, то будет время, чтобы уйти в лес. Выставили посты; коней, не снимая с них седел и даже не ослабляя подпруг, пустили пастись. Трава за последние теплые дни поднялась густая, сочная, и кони словно припали к земле жадными ртами.

Крестом раскинув руки, Григоров неподвижными, остановившимися глазами смотрел в небо. Василий украдкой поглядывал на своего командира и не узнавал его: обычно жесткий и весь наполненный скрытой силой, как сжатая пружина, всегда замечающий цепким взглядом любую мелочь или оплошность, в нынешний день Григоров был явно не в себе. Занятый своими мыслями, он, казалось, не обращал никакого внимания на происходящее вокруг, словно оно никаким боком его не касалось. Продолжал смотреть в небо, по которому плыли легкие перистые облачка, и время от времени прерывисто вздыхал, будто ему не хватало воздуха.

— Конев, — вдруг неожиданно позвал он, продолжая неподвижно лежать на земле, — а ты письмо написал Антонине Сергеевне?

— Да нет еще, — растерялся Василий от такого вопроса, — недосуг было, да и с мыслями собраться требуется…

— Зря, братец ты мой, зря. На войне ничего нельзя откладывать на завтра или на потом. Все надо делать сразу. Иначе можно не успеть… Я вот не успел и жалею. Есть у меня любимая женщина, но она замужем. Был в отпуске, хотел заехать и объясниться, но в последний момент оробел и решил отложить до лучших времен. А их, лучших, не будет…

— Будут еще, господин подполковник, куда они денутся, — простодушно попытался успокоить его Василий.

Григоров помолчал, затем поднялся с земли и попросил:

— Конев, черкеску мою достань из мешка.

Удивленный Василий развязал командирский мешок, достал из него белую черкеску. Григоров ловко ее накинул, перетянул тонким ремнем и поправил на нем кинжал. Подошел вплотную к Василию, похлопал его по плечу:

— У меня чутье, Конев, еще с японской. Либо ранят сегодня, либо наповал. А слова мои запомни: ничего не откладывай, чтобы после жалеть не пришлось. По коням!

И взлетел в седло прежний Григоров — суровый и немногословный командир отчаянных разведчиков, которому давно уже пора было быть на какой-нибудь иной, более высокой должности, но он всегда категорически отказывался и тянул лямку своей смертельно опасной службы, ни о чем больше не помышляя.

Он вывел своих разведчиков из ложбины и, сверяясь по карте, повел в сторону глухо звучащей канонады — к фронту. Две роты, попавших в окружение, обнаружить в этот раз так и не удалось.

Шли легкой рысью, жалея безмерно уставших коней.

Василий смотрел в широкую спину своего командира, туго обтянутую белой черкеской, и слова, которые он так мучительно искал, пытаясь сочинить письмо Тонечке, вдруг возникли неизвестно откуда просто и складно — все чувства умещались в них: и отчаяние под Барабинском, и горькое одиночество на Алтае, и минутная встреча в Москве, закончившаяся так неожиданно и тяжелый осадок от которой долго еще лежал на душе, до того самого дня, когда Григоров передал ему платочек с адресом лечебно-питательного отряда.

И в этот самый момент, когда он мысленно уже дописывал свое письмо, Григоров предостерегающе поднял руку и остановил своего коня. Вскинул к глазам бинокль, огляделся и передал его Василию:

— Прямо смотри и правее… Видишь?

В окулярах бинокля четко проявились: недавно наметившаяся линия траншей, за ними — мотки колючей проволоки, вбитые уже в землю деревянные колья, из самих же траншей равномерно вылетала земля и так же равномерно мелькали лопаты. Немцы становились в оборону, и фронт снова вытягивался единой линией, через которую нахрапом уже не перескочишь.

— Может, назад? Вернемся в ложбину и переждем до ночи, — предложил Василий.

— Нет, пока туда-сюда, лошади не вынесут, а тут рывком требуется. Давай к тем кустам…

Слева тянулись грядой жиденькие низкорослые кусты. Тоненькой цепочкой отряд разведчиков добрался до них, но только попытались въехать в заросли, а они просматривались почти насквозь, как обнаружили: по ту сторону медленно двигалась колонна пехоты, взбивая на узком проселке густую пыль.

Еще две-три минуты — и их увидят.

— Все ко мне! — негромко скомандовал Григоров. Оглядел своих разведчиков, словно пытался каждому заглянуть в глаза, и еще тише добавил: — Иного выхода, ребята, у нас не имеется, сами видите. Шашки наголо! Пошли!

Решения в бою Григоров всегда принимал мгновенно, почти не раздумывая. Он и в этот раз не изменил своему правилу, посчитав, что есть только один спасительный выход из почти безнадежного положения — прорваться через вражеские траншеи. Не оставляя времени на раздумье и сомнения, понимая, что всё сейчас решают короткие секунды, выдернул шашку, плашмя ударил ею по крупу своего коня, посылая его вперед, и встречный ветер откинул полу белой черкески, словно крыло.

Назад Григоров не оглядывался, он был уверен: никто не отстанет. Глухой топот конских копыт слышался за спиной. Рассыпавшись жиденькой лавой, на самом подходе к траншеям, разведчики разом, будто из одной огромной глотки, выкинули страшный, пугающий крик, оглушая самих себя и коней гибельным отчаянием. Василий, не выпуская из глаз белую черкеску Григорова, чуть привстав на стременах, орал вместе со всеми, срывая голос, и шашка в его руке наливалась неудержимой силой.

Заполошные крики на чужом языке, беспорядочное щелканье затворов и разнобойные выстрелы, бьющие почти в упор, — мимо, мимо… Со вздернутой вверх лопатой, откидывая ее далеко за голову, возник, словно вынырнув из-под земли, рослый немец, и Василий, даже не наклоняясь с седла, с такой силой рубанул шашкой, что успел еще увидеть, как рука противника, отсеченная по локоть, катится по зеленой траве, брызгая темной кровью.

Но уже прицельней стучали выстрелы, длинной очередью ударил пулемет, и на спине Григорова, на белой черкеске, вдруг распустился кровавый цветок. Василий едва успел придержать командира, на полном скаку перехватил повод его коня и, продолжая срывать голос в неистовом крике, гнал и гнал вперед — коней и самого себя.

Одолеть траншеи, перескочить через нейтральную полосу и добраться до своих удалось только пятерым разведчикам. Григоров лежал на руках у Василия и тяжело хрипел, выбулькивая из горла густую кровь, но все-таки успел сказать, прежде чем санитары положили его на носилки и унесли:

— Конев… не откладывай… на войне — все сразу…

Вечером при свете костра Василий написал письмо, на следующий день со строгим наказом отдал его в руки писарю и в тот же день, возвращаясь из штабной землянки, запоздало услышал свистяще-шелестящий звук «чемодана[2]», рухнул на землю, и ему показалось, что она перед ним легко расступилась, охотно принимая в свое холодное нутро.

Голос был негромкий, тягучий и звучал так, словно не песня пелась, а говорились на ухо жалостливые слова, не требующие никакого иного отзыва, кроме одного — сочувствия:

Песня время от времени повторялась, и скоро Василий выучил ее наизусть. Не в силах поднять глаз, замотанных толстой повязкой, не в силах говорить, потому что язык не подчинялся ему, он мог только шевелить пальцами рук и безмолвно повторять печальные строчки:

Долго и трудно возвращался он в реальную жизнь после тяжелой контузии. Тело его, распластанное на госпитальной койке, казалось неродным, как неудобная одежда с чужого плеча, и хотелось ударить самого себя, чтобы встрепенуться, хоть ненадолго ощутить свободу движения, но руки были неподвижными, и лишь слух, вернувшийся к нему совсем недавно, улавливал:

За эти длинные, тягучие ночи и дни, которые он совсем не различал, Василий сроднился с протяжным голосом, всегда звучавшим от него по правую руку. Поэтому, когда с глаз сняли повязку и когда он смог чуть поворачивать головой, он посмотрел именно вправо. На соседней койке, сложив по-азиатски ноги каралькой, сидел крепкий чернобородый мужик и с азартом чесал всей пятерней лохматую грудь в разъеме грязной нижней рубахи. Маленькие узко прищуренные глазки смотрели из-под темных нависающих бровей умно и проницательно. Заметив движение Василия, мужик перестал чесаться, выпрямил ноги, слез с койки, наклонился над ним и бойко, звонко, в отличие от протяжной песни, заговорил:

— Славуте навуте, оклемался, парень. А то уж я бояться стал: пою тебе, пою, а ты лежишь, немтырь немтырем, хоть бы дух испортил для звука. Ну, доброго здоровьица на многие лета, прими поклон на знакомство от Афанасия Сидоркина.

И, дурашливо куражась, будто жеманная девица на вечерке, он протянул к Василию, сложив «лодочкой», крупную пятерню, обметанную на пальцах темным коротким волосом. Василий, не имея возможности ее пожать, закрыл и открыл глаза, давая понять, что слышит и видит перед собой веселого соседа.

Так и началась госпитальная дружба двух абсолютно непохожих людей.

Через неделю, тяжело ворочая плохо слушающимся языком, Василий начал разговаривать, и выяснилось, что они с Афанасием вдобавок к душевному расположению еще и земляки. Тот, оказывается, был из дальнего села Плоского, и если ехать из Николаевска по железке до Чулыма, а затем сразу взять «прямичком направо и обратно», верст через шестьдесят, «прямичком посреди степу», стоит изба Афанасия, крайняя на выселках. Кругом, во все четыре стороны, без конца и без края — плоские поля, и село поэтому называется Плоское. Хозяйство у Афанасия не шибко богатое, зато имеется двое сыновей-погодков, а недавно, пока он по фронтам обретался, родилась дочка по имени Манюня.

Все это, вперемешку со смешками, шуточками и ужимками, рассказывал Афанасий своему госпитальному товарищу с утра до вечера, иногда и ночь прихватывал, рассказывал, будто бродил по своим выселкам, где каждый бугорок и кустик родней родного.

Рассказывая, он всегда улыбался, и казалось, что нет веселому человеку никакого дела до своего увечья: левая рука у него после контузии постоянно и беспомощно дрожала мелкой дрожью — от локтя до кончиков пальцев. Дрожала днем и ночью, и дрожать будет, как сказал доктор, до самой гробовой доски.

— А и ладно! — скалился Афанасий, показывая в разомкнутой черной бороде широкие, серые от махорки зубы. — Зато у любой бабенки я теперь первый друг: как приложу свою шевелилку к нужному месту — ни одна не устоит!

Василий, вынырнув из долгого забытья, как из воды, словно хлебнул свежего воздуха: сначала стал присаживаться на кровати, через несколько дней поднялся на ноги и, хотя бросало его из в сторону в сторону, словно крепко выпившего, хотя голова кружилась и пол перед ним неожиданно вздымался на дыбы, он смог дойти от своей койки до дверей палаты и вернулся обратно. Вытер рукавом рубахи крупный пот со лба и невнятно, будто во рту каша была непрожевана, выговорил:

— Живой…

А еще одним признаком, что он и впрямь живой, явилась для него тревожная мысль: как же теперь его найдет письмо с ответом Тонечки? И адреса ее врачебно-питательного отряда он сейчас не помнил, а платочек, лежавший в кармане гимнастерки, навряд ли уцелел.

Нехитрыми пожитками раненых в госпитале распоряжался одноногий инвалид. Когда Василий стал ходить более уверенно и добрался до него, инвалид смачно хлопнул ладонью по своей деревяшке и удивился до изумления:

— Да ты, милый, не иначе с ероплана упал! Платочек ему выдай! Тебя без штанов сюда доставили, а ты — платочек! Ладно что документы сохранили. Ступай отсюда, не виси над душой, мне и без тебя хлопот хватает.

Ясно было, что платочек канул бесследно. Василий ругал себя последними словами, что не смог запомнить адреса, но толку-то от этой запоздалой ругани…

Дальше тянулись одинаково серые госпитальные дни. За окнами уже стояла осень, и в стекла иногда стучались красногрудые снегири, словно просились, чтобы их пустили погреться.

— Примета такая есть, — рассказывал Афанасий. — Если птичка в окно долбится — значит, в доме покойник будет. Это сколько же тут народу мрет, если они каждый день стучатся?! Слышь, Василий! Или спишь?

Не отзываясь, Василий сделал вид, что он и впрямь спит. В последнее время навалилась на него глухая тоска, и связана она была с Тонечкой: до нутряного всхлипа хотелось ее увидеть! Всякий раз, закрывая глаза, он представлял ее улыбку, вспоминал голос, и даже казалось, что ощущал в своей ладони ее тонкие пальчики… И столь сильным было это желание, что Тонечка услышала его и отозвалась. Она пришла прямо с мороза, румяная, в пышной беличьей шубке, и весело вскидывала руки в белых пуховых варежках, поправляя волосы, выбившиеся из-под гимназической шапочки. Василий кинулся к ней, но кто-то цепко ухватил его за плечо, встряхнул, обрывая сладкое видение, и он, вскинувшись на койке, увидел перед собой Афанасия, который, наклонясь к нему, торопливо шептал:

— Василий, тебя какой-то чин ищет; погоны не разглядел, но чую — высокий чин! Там делишек за тобой никаких нет? Может, спрятать?

Василий, ничего не понимая, сел на кровати, протер глаза, и в это самое время открылась дверь в палату и через порог стремительно перешагнул Григоров.

Обнялись они с Василием, как родные.

— Я тебя, Конев, еле разыскал. У нас и раньше в России порядка не было, а при нынешней временной власти — сущий кабак. Хорошо, старый знакомый помог, он по эскулапскому ведомству служит. Как же тебя угораздило? Рассказывай. Меня, можно сказать, с того света вытащил, а сам…

— И на старуху проруха случается, — отшутился Василий. — Рот разинул, вот меня «чемоданом» и накрыло. Теперь уж чего говорить, оклемался и ладно. Вы-то как, господин подполковник?

— Как видишь, тоже оклемался. Дали мне звание полковника, и завтра на фронт отправляюсь, хотя от фронта, как говорят, один кабак остался. Впрочем, к черту все! Я рад тебя, Конев, живым видеть, и — спасибо тебе! За этим и приехал, чтобы сказать, — Григоров смущенно махнул рукой. — Эх! Ребята, кто из вас на ногу проворней? Там извозчик меня дожидается, возле парадного, а в коляске у него — мешок. Тащите сюда — на всех!

— Знаем мы этих проворных, мы сами сбегаем, а то им доверь — крошки не донесут, — Афанасий подмигнул Василию и шустро выскочил из палаты.

Григоров протянул Василию руку:

— Прощай, Конев. Даст Бог, еще увидимся. Будешь письмо писать Антонине Сергеевне, передай от меня поклон.

— Некуда писать, господин подполковник, — вздохнул Василий.

— Что так?

Василий коротко пересказал свою печальную историю.

— Не грусти, — успокоил его Григоров, — если судьбе угодно — найдетесь. И я постараюсь разузнать. Обещаю.

Он еще раз пожал руку Василию и вышел, не оглянувшись, твердо печатая шаг — как на параде. Только гордо посаженная голова была низко опущена, словно Григоров смотрел себе под ноги, боясь запнуться.

Скоро вернулся Афанасий, бросил тяжелый мешок на пол и замер у стенки, словно его пригвоздили. Рука у него тряслась сильней, чем обычно, узкие глаза округлились, а бойкий голос срывался на шепот:

— Ребята, а на соседней улице — стрельба. Пачками шарахают! — он помолчал, сам ошарашенный своими словами, и выдохнул: — Какая нам теперь житуха будет? А?!

Зловещее, докрасна раскаленное солнце медленно вздымалось в морозной дымке, окрашивая ее розовыми отсветами. Дымка накрывала весь город, от центра и до окраин, и словно вдавливала в мерзлую землю дома и строения, редкие заводские трубы и церковные колокольни — все будто съеживалось и уменьшалось в размерах, как сжимается живое существо в предчувствии страшной опасности, от которой оно не может оборониться.

Город вымирал.

Смерть, размахивая белым подолом ночных метелей, кружила без устали над улицами и переулками, над широким проспектом и оставляла после себя на снегу темные трупы, будто густо сеяла по белому черный мак.

Трупы лежали вдоль улиц, возле домов, лежали даже в самом сердце города, возле часовни Святителя Николая, построенной новониколаевцами в честь 300-летия Дома Романовых и считавшейся центром Российской империи. Нет нынче империи, а сама часовня превратилась в морг и плотно забита мертвыми — под завязку.

Трупы, трупы, трупы… Тысячи, тысячи и тысячи…

На окраинах рвут динамитом стылую землю, готовят глубокие ямы, наполняют их людскими телами и забрасывают мерзлыми комками желтоватой глины — без отпевания, без причитаний и без слез. Только с одной лишь неотступной заботой: нехватка во всем. Не хватает динамита и бикфордова шнура, не хватает лошадей и подвод, не хватает гробов и лопат, не хватает живых людей, чтобы закопать всех мертвых.

Чья-то умная голова в Чекатифе додумалась использовать кирпичные заводы. И два из них, восстановленные на скорую руку, коптят теперь в холодное небо черным масляным дымом, сжигая в своих печах бренные останки человеков, которые рождались для счастья и радости.

И все равно — трупы и трупы наполняют город.

Казенные бумаги и телеграфные сообщения накатывают, как неудержимый вал.

Все перевернулось, и для оставшихся в живых явилось мрачное дно, где обычные человеческие понятия жизни и смерти искорежены были до неузнаваемости. Сама жизнь становилась случайной, а смерть — закономерной, к ней привыкали, как привыкают к долгому снегопаду или нудному дождику.

Но и в этом страшном ряду случались изломы, выпадавшие из рамок даже самого мрачного дна. В один из январских дней на Николаевском проспекте показался странный обоз, составленный из восьми подвод. На санях лежали окоченевшие трупы, и у многих из них были отломаны безымянные пальцы, на которые обычно надевают обручальные кольца. На каждой подводе, в передке саней, сидел возчик, держал в руках вожжи, но был почему-то абсолютно неподвижен. И лишь приглядевшись, внимательный взгляд мог распознать — в передках саней сидели мертвые. А сочинитель этой жутковатой яви вышагивал впереди передней подводы, весело приплясывал, выкидывая в разные стороны кривые ноги в белых валенках, и пытался что-то запеть. Но память служить ему отказывалась, и он, произнеся одно или два слова, сбивался и еще быстрее шевелил ногами. Пьян был возчик по самые ноздри.

На него налетели попавшиеся навстречу прохожие, сшибли на снег и принялись остервенело пинать. От боли возчик по-щенячьи взвизгивал, а из карманов его рваной шубейки высыпались после каждого пинка отломанные пальцы с золотыми кольцами.

А неподалеку, на улице Михайловской, разыгрывалась иная сцена, которую тоже невозможно было раньше представить даже в страшном сне. К дому надзирателя исправительного дома Курехина подвезли его жену, отпущенную на долечивание из заразной больницы. Маленькая, худенькая, замотанная в большую шерстяную шаль серого цвета, она сидела в санях, как мышка-норушка, и только большие карие глаза светились яркой тревогой. А муж ее богоданный, выскочив на крыльцо, грозил наганом со взведенным курком и орал, выбрасывая изо рта вместе с черными словами клубки белесого пара:

— Увози ее отсюда, она тифозная! Увози! Она меня заразит! Увози, пока стрелять не начал!

Угроза была вполне реальной, и хозяин худосочной лошаденки, не испытывая судьбу и долго не раздумывая, вытолкнул бедную бабенку в сугроб и уехал, не оглядываясь и не узнав, чем закончилось дело.

Все выше и выше вздымался огненный круг солнца, которое никого не грело и не радовало в этот холодный зимний день.

Ровно сутки, выбираясь из дома только по нужде, Балабанов и Гусельников спали, ели и грелись, выгоняя из своих, насквозь промороженных тел стылую дрожь. Поздно вечером, вернувшись с работы, Каретников объявил им, что отдых закончился и завтра утром нужно выходить в город. Затем молча взял кочергу, стоявшую возле печки, и вышагнул в сени. Вывернул там крайнюю половицу, долго что-то искал, засунув голову в темный проем, наконец вытащил тяжелый промасленный сверток. Уложил половицу на прежнее место, вернулся в дом и развернул сверток. Под неярким светом лампы тускло сверкнули воронеными стволами два нагана, здесь же россыпью лежали патроны.

Глаза у Гусельникова заблестели, он быстрым движением ухватил один наган, крутнул барабан, зачерпнул в пригоршню патроны и ловко, не глядя, с веселыми щелчками, зарядил оружие, которому радовался, как ребенок, получивший долгожданную игрушку.

— Я безоружным не могу, — торопливо говорил он, нежно оглаживая пальцами ствол, — у меня такое состояние возникает, будто я голый.

— Лучше, конечно, чтобы оно не понадобилось, — строго произнес Каретников и, помолчав, добавил: — Только в самых крайних случаях. Никакой шум, тем более стрельба, нам сейчас совершенно не нужны. Прошу это уяснить.

— Уяснил, — недовольным голосом отозвался Гусельников, продолжая нежить в руках наган.

Балабанов взял оружие равнодушно, как крестьянин литовку, патроны ссыпал в карман и будничным голосом сообщил:

— Я чай поставил, давайте за стол, заодно все и обговорим.

За столом, прихлебывая жиденький чай, Каретников долго молчал, собираясь с мыслями. Его коротко подстриженный седой ежик словно нахохлился и ощетинился. Чувствовалось, что разговор он не начинает по одной простой причине: ему нечего сообщить этим двум поручикам, сидящим напротив. Более того, если смотреть правде в глаза, может случиться так, что все трудности, с которыми они сюда добирались, — напрасны.

Все-таки он собрался с решимостью и заговорил:

— Лукавить не буду. Положение наше на сегодняшний день самое отвратительное. Люди от Семирадова так и не появились. Местонахождение груза известно только им. Дальше. Как удалось узнать, недавно в город прибыла, неизвестно откуда, воинская команда, около двадцати человек. Они разрыли могилу Семирадова, но там была устроена ловушка, и она рванула, как и задумывалось. Располагается команда в бывшем доме мельника Шалагина. Вывод напрашивается следующий: они тоже ищут этот груз.

— Простите, — перебил его Гусельников, — с самого начала слышу: груз, груз, груз… Может, все-таки скажете — какой он, что из себя представляет?

— Не скажу, — спокойно ответил ему Каретников. — Я тоже не знаю, что он из себя представляет.

— А кто знает? — не унимался Гусельников.

— Семирадов. Но спросить у него об этом, как вы догадываетесь, мы сейчас не имеем возможности. Итак, что нам известно на сегодняшний день? В Новониколаевск должна была прибыть Шалагина Антонина Сергеевна, дочка мельника, в доме которого сейчас располагается неизвестная нам воинская команда. Сопровождал ее для прикрытия человек Семирадова, есаул Проничев, с документами на имя иркутского жителя Щербакова, Николая Егоровича. Все. Я по своим каналам уже дал знать, что они не прибыли. Ответ, как вы понимаете, придет не скоро. Поэтому наши действия вижу следующими: попытаться выяснить, что ищет воинская команда, проверить списки больных, снятых с поездов, это я беру на себя, и установить родственников Шалагиных или тех, кто был с ними тесно связан. Ваши соображения, Балабанов?

— Родственников у Шалагиных, насколько я знаю, в городе не было. Два сына еще до войны уехали в Москву. Вот прислуга… Была у них горничная и кучер. Надо узнавать.

— Вот с завтрашнего дня этим и займетесь. Только еще раз предупреждаю: очень осторожно. В городе действует чека, настоящая, безо всякого тифа. Полным ходом идут аресты так называемых бывших. Не забывайте, что мы с вами тоже бывшие.

— Вам, товарищ служащий Чекатифа, как угодно, а я — не бывший! Я офицер русской армии! — Гусельников хлопнул рукой по столу и поднялся.

— Сядьте, поручик, — негромко, но властно скомандовал Каретников, — сядьте, и ведите себя, как офицер, если таковым себя считаете.

Гусельников постоял, раздувая ноздри, но затем сел, придвинул к себе кружку и стал ее вертеть, разбрызгивая чай. Каретников, словно ничего и не произошло, ровным, спокойным голосом продолжал:

— Времени у нас практически нет, поэтому все необходимо делать быстро. Хотя прямых доказательств и не имеется, но у меня твердое убеждение, что красные тоже начали поиск этого груза. Выводы делайте сами. И еще. На самый крайний случай. В погребе, вот здесь, — он встал и постучал носком сапога, — имеется ход. Через него можно уйти в овраг. Запомните. А теперь спать.

Он кивнул, чуть наклонив лобастую голову, и вышел из кухни, оставив поручиков вдвоем. Балабанов с Гусельниковым молча стали допивать чай.

Прошло два дня.

За это время Каретников выяснил, что в книге записей больных в заразной больнице значилась фамилия Шалагиной А.С. Когда же он попытался ее увидеть, санитары в один голос ответили: ее какие-то родственники забрали. Какие конкретно? А бес их знает! Честно смотрели на Каретникова полупьяными глазами и дышали на него удушливым самогонным перегаром.

Прошел еще один день.

Вечером, когда собрались на кухне за чаем, Балабанов обстоятельно доложил: удалось разыскать бывшего кучера Шалагиных. Но когда приступили к старику с расспросами, он перепугался, понес полную околесицу и убежал в дом, захлопнув за собой ворота.

— Надо будет завтра посмотреть за домом, — закончил свой короткий доклад Балабанов.

— Какое завтра! — вскинулся Каретников, — вы что! Это свиданье с барышней можно отложить. Срочно! Собирайтесь! Оружие с собой!

…Желтый круг света от керосинового фонаря, который держал на отлете Каретников, ломался на стенах избенки и на низком потолке. Каретников перешагнул через порожек в боковую комнату, круг продвинулся вперед и высветил деревянную кровать, смятую подушку и Тоню — поднявшись с постели, она лихорадочно натягивала на себя кофту.

— Антонина Сергеевна? — Каретников незаметно сунул револьвер в карман полушубка и, не опуская руки с фонарем, приблизился.

Дрожащими пальцами Тоня застегнула пуговицы на кофте и вдруг неожиданно качнулась, осторожно присела на край кровати, тяжело одолевая одышку, спросила:

— Вы кто?

— Я ваш друг, Антонина Сергеевна. Поверьте. У нас нет времени. Дом на Змеиногорской улице. Пароль помните?

— Простите, я не знаю никакого пароля.

— Хорошо, перевернем с ног на голову. Отзыв: «А это смотря какими, может, они у вас фальшивые?» И еще: «Ну, если Голохвастов, тогда поторгуемся». Поймите, Антонина Сергеевна, мне некогда играть с вами в прятки. Говорите пароль, и я буду знать, что вы действительно от Семирадова. В противном случае я просто пристрелю вас вместе со стариками и никто, поверьте, расследовать это убийство не будет, сочтут за обычный грабеж — дело по нынешним временам пустяковое. Я жду.

Тоня помолчала, затем с прежней одышкой тихо выговорила:

— Вы не сдадите квартиру для трех человек, мы беженцы, расплатимся царскими червонцами… — глотнула воздуха и еще тише закончила: — Нет, настоящие, в Омской пробирной палате проверенные, сам господин Голохвастов проверял…

Каретников облегченно вздохнул и еще раз повторил:

— Ну, если Голохвастов, тогда поторгуемся. Но торговаться, Антонина Сергеевна, времени у нас нет. Одевайтесь, здесь вам больше находиться нельзя. Если бы вы только знали, как мы вас заждались!

— У меня пальто… — Тоня развела руками, — ничего не осталось.

Каретников молча скинул с себя полушубок, завернул в него Тоню и осторожно, не выпуская из руки фонарь, помог подняться. Они вышли на крыльцо, где стоял Гусельников, и Каретников кратко ему скомандовал:

— Стариков из каморки выпусти.

— Я попрощаться хотела… — почти прошептала Тоня.

— Лишнее это, Антонина Сергеевна, лишнее. Быстрее садимся и уезжаем.

В избе выпущенная на волю из каморки, куда ее затолкали и заперли вместе с Филипычем, заголосила Даниловна, но Гусельников прикрикнул, и она смолкла.

Подвода, которую смог раздобыть в столь поздний час Каретников, стояла за оградой, и в передке саней, перебирая в руках вожжи, сидел Балабанов. Как только все уселись, он понужнул лошадку, и полозья саней весело заскрипели по мерзлому снегу.

От холодного воздуха Тоня неудержимо закашлялась, голова у нее резко заболела, в висках гулко застучала кровь, и низкие дома по обе стороны улицы, облитые мерцающим лунным светом, закачались, поплыли, то резко вздымаясь вверх, то опускаясь вниз. Каретников заботливо поднял воротник полушубка, укрывая Тоню от встречного ветерка, приобнял ее и сильной, жесткой рукой притиснул к себе. Тоня пригрелась под полушубком, кашель прошел, и она плавно опустилась в короткое забытье.

Ехали молча. Никто не проронил ни одного слова до самого дома на Змеиногорской улице. Каретников на руках внес Тоню в дом, уложил ее на узкой кровати в маленькой боковой комнатке, осторожно укрыл толстым стеженым одеялом и тихо, шепотом, на облегченном вздохе сказал:

— Спите, Антонина Сергеевна, спите. Самое страшное уже позади…

— Ночью постучали и говорят, что разнарядка на меня пришла, опять на вокзал ехать требуется, и велено мне худобу свою в сей же час запрягать. Я открыл без всякой задней мысли. А мне бах шапку в рожу, придушили, чтоб не орал, и в каморку прямым ходом вместе со старухой заперли. Еще и пригрозили: пикнете — пристрелим. Ну, мы и сидели со старухой, как две мышки. После они нас отперли, выпустили, а Тонечки нашей, как говорится, и след простыл. Так, в одной кофтенке, и увезли.

Филипыч вздохнул, втягивая воздух широкими ноздрями, почесал всей пятерней бороду и виновато поморгал маленькими глазками с красными прожилками на белках.

Доктор Обижаев молча смотрел на старика, кивал головой, будто соглашаясь с его словами, и теребил обеими руками бахрому старенькой скатерти, которой был накрыт круглый стол в горнице. Его кожаный докторский саквояж сиротливо стоял на полу и был теперь абсолютно без надобности, потому как больная исчезла бесследно. В проеме между занавесками на двери маячила на кухне Даниловна, и слышно было, как она вздыхает, всхлипывает и время от времени быстро крестится и шепчет:

— Царица Небесная, помилуй нас, грешных!

Филипыч перестал моргать своими маленькими глазками и спросил:

— Так чего скажешь, Анатолий Николаич? Как теперь быть?

Обижаев молча поднялся с расшатанной табуретки, прихватил свой саквояж, постоял в раздумье, словно не решаясь уходить, затем быстро и решительно заговорил:

— Просьба у меня к тебе, дед, имеется. Еще одна, может, и не последняя. Помоги, я в долгу не останусь.

— Да я со всем нашим удовольствием! — вскинулся Филипыч. — Ежели для Тонечки требуется, я все сделаю.

— Готовь свою худобу на выезд. Завтра тронемся.

— А куда ехать-то?

— Далеко, дед, не меньше как на двое суток. Так и собирайся. Я рано утром подойду, будь наготове.

Обижаев еще постоял, раздумывая, и резко, словно очнувшись, повернулся, вышел скорым шагом. Филипыч выбрался из избы следом за ним и направился в пригон, где стояла его худоба, которую требовалось перед дальней поездкой хоть немного да подкормить.

Погода на следующее утро выдалась расчудесная — солнце, легкий морозец, даже маленького ветерка не колыхалось. С вечера покормленная лошаденка весело бежала по плохо укатанной дороге. Переехав Обь, миновали березовые колки, опушенные изморозью и пронизанные искрящимся светом, въехали в сосновый бор, и Обижаев, вытащив из кармана листок бумаги, распрямил его на коленке, долго вглядывался в корявый чертеж, озирался вокруг, а затем невесело подвел итог:

— Боюсь, дед, что придется нам с тобой поблукать здесь. По памяти вчера рисовал: был в этих местах летом, теперь все по-другому. Да и человек я не лесной, в трех соснах ориентиры теряю.

— Ты мне скажи толком, Анатолий Николаич, куда едем-то? Может, чего и подскажу, бывать мне тут приходилось.

— Едем, дед, в самую глушь, вот здесь два глубоких лога должны быть, их надо объезжать, а после по увалам и к протоке должны выехать. А протока уже в Обь впадает — вот на том месте нас и ждут коврижки с пряниками.

Филипыч, моргая глазками, склонился над чертежом, водил по бумаге кривым пальцем, выспрашивал у Обижаева приметы, которые тот запомнил, в конце концов сбил на затылок треух и признался:

— Не шибко у меня прояснило — куда нам путь держать. Делать-то, однако, нечего, поедем. А там, глядишь, и разберемся. Только спросить хочу, Анатолий Николаич, кто нам пряников-то с коврижками напечь посулился?

— А вот когда довезешь — сам увидишь.

— Ладно, посмотрим.

И они двинулись в глубину соснового бора, по бездорожью, по нетронутому снегу, закладывая длиннющие дуги объездов, чтобы миновать глубокие лога, которых оказалось вовсе не два, а четыре. Только к вечеру, когда уже стало темнеть, они смогли выбраться к протоке, но здесь заблудились окончательно — вокруг непролазный чащобник, снег по самое лошадиное брюхо, а по снегу, ровному и непримятому, лишь смутно маячили в наползающих сумерках мудреные петли заячьих следов.

Обижаев и Филипыч решили заночевать, чтобы утром, при солнечном свете, осмотреться и тогда уже выбирать дальнейший путь. Лошаденку выпрягли, бросили ей сенца из саней, в снегу вытоптали небольшую полянку и на ней развели костер. Бойкий огонь весело взялся за сухой валежник, и наползающие из кустов сумерки отскочили от вытоптанной полянки. Всухомятку, отогрев на костре заледеневший за день хлеб, поели, натопили в котелке снега и запили горячей водой скудный ужин.

— Ложись, дед, в сани, подреми, а я посижу пока, покараулю, — Обижаев устроился на валежнике и смотрел, не мигая, на пляшущий огонь.

— Да и ты ложись, — предложил Филипыч, — кого тут караулить — ни единой живой души нету!

Но Обижаев не отозвался, продолжая неподвижно сидеть у костра. Филипыч потоптался и улегся на сани, зарывшись в сено. Глухая тишина зимней ночи плотно встала вокруг, и только распряженная лошадь время от времени нарушала ее, переступая с ноги на ногу на голосистом снегу.

Так их и взяли: Обижаева, задремавшего у костра, и Филипыча, спокойно сопевшего в санях. Бесшумно выскользнули из темноты вооруженные люди на лыжах, кувыркнули их на землю, завернули руки и связали.

И столь они сноровисто и беззвучно это проделали, что ни Обижаев, ни Филипыч даже не успели охнуть. Сидели на снегу, спина к спине, оба бледные при свете костра, потерянно озирались, стараясь разглядеть вооруженных людей, которые деловито разворошили сено в санях и, ничего не найдя, стали заводить смирную лошадку в оглобли.

— Пропал я, Анатолий Николаич, — прорезался у Филипыча голос, — отберут у меня худобу. Как бы самого не порешили.

Обижаев не отозвался. Чуть приподняв голову, он внимательно смотрел на снующих вокруг людей, словно пытался в неверном свете костра кого-то узнать среди них. Вдруг озаренно улыбнулся и громко окликнул:

— Степан! А как твоя нога поживает? Не болит?

Степан подскочил к нему, наклонился, вглядываясь в лицо, и удивленно закричал:

— Ребята! Это ж доктор! Анатолий Николаич, вас как занесло?!

— Попутным ветром. Давай, Степан, развязывай меня, и деда тоже развязывай. Ведите к Василию Ивановичу.

— Да какой разговор! Я скоренько, мухой! — Степан присел на корточки и быстро распутал веревочные узлы, освободив руки Обижаеву и Филипычу.

Они поднялись на ноги. Их тут же, с любопытством разглядывая, тесно обступили молодые парни. В свете костра тускло взблескивали штыки винтовок.

— Э, чего растопырились? — по-командирски прикрикнул Степан. — Лошадь запрягай! Разворачивай сани! Напрямую тут никак не проехать, Анатолий Николаич, в объезд надо. Садитесь, а мы на лыжах за вами. Семка, давай вперед, дорогу им показывать будешь.

Костер, закиданный снегом, нехотя потух и сердито шипел. Луна, поднявшаяся на полную высоту, высветила странную процессию: на широких охотничьих лыжах впереди шел Семка, выбирая извилистый путь между деревьями, следом — подвода, на которой сидели Обижаев с Филипычем, а за подводой, цепочкой, растянулись парни. Последним, зорко оглядываясь по сторонам, весело шаркал лыжами по снегу Степан.

— Они кто? — шепотом спросил Филипыч у Обижаева. — Они чего тут в бору делают? Белые или красные?

— Вольные люди, без цвету они, дед. У этого парня, у Степана, летом прошлого года заражение случилось, ногу сучком напорол. Вот они меня сюда и привезли, тепленьким из постели вынули и доставили. Парня я вылечил, видишь, как бегает.

— А зачем они нам нужны? Коврижек с пряниками напекли?

— Вполне возможно, что и коврижками угостят. Ты, дед, не торопи события, всему свое время. Главное — добрались.

Коврижек и пряников Василий Иванович Конев на стол им не выставил, но накормил от души: сало, картошка, хлеб, соленая капуста, предлагал еще и самогонки, но Обижаев отказался, а Филипыч смущенно крякнул и неопределенно помотал головой — ждал, наверное, второго приглашения. Но его не последовало. Василий сразу же приступил к расспросам:

— Какая нужда привела, Анатолий Николаевич?

Обижаев отложил ложку и поднялся из-за стола:

— Давай на улицу выйдем, Василий Иванович, душно тут у тебя. Ты ешь, ешь, дед, не торопись. Мы тут пройдемся, остынем маленечко и вернемся…

Филипыч согласно кивнул и круче навалился на еду.

Выйдя из избы, ежась после тепла на морозе, Обижаев и Василий неторопливо пошли по расчищенной дорожке вдоль частокола, и темные тени в лунном свете тянулись за ними длинные и тонкие, будто обтесанные. Едва слышно поскрипывал снег.

— Какая меня нужда привела? — медленно и не торопясь, в такт шагам, заговорил Обижаев. — Лично у меня, грешного, никакой нужды нет. Поэтому без предисловий. Некоторое время назад среди больных тифом, снятых с поезда и доставленных в нашу заразную больницу, оказалась Антонина Сергеевна Шалагина. Она…

Договорить Обижаев не успел. Василий резко крутнулся на каблуках своих щегольских сапог, цепко ухватил его руками за меховые отвороты пальто, вздернул так, что у доктора свалилась с головы шапка.

— Жива? — выдохнул Василий.

— Жива, Василий Иванович, жива. Только сначала меня отпустите, а то пуговицы оборвете. Человек я холостой, и пришивать мне их некому.

Василий смущенно опустил руки. Обижаев подобрал шапку, отряхнул ее, натянул на голову и по-прежнему медленно, не торопясь, продолжил:

— Я переправил Антонину Сергеевну к этому деду, Филипычу, бывшему шалагинскому кучеру, но ее оттуда выкрали неизвестные. В бреду Антонина Сергеевна повторяла, как я понял, пароль, и еще при ней было письмо. Иными словами, прибыла она в наш пропадающий Новониколаевск не просто так, а с каким-то неизвестным мне заданием. Я пытался ее отговорить, доказывал, что всякая борьба и война сейчас бесполезны. Убедил или нет — не знаю. Твердо известно лишь то, что она исчезла. Всяческие подробности опускаю. Вот поэтому я и здесь, помня о той давней истории между вами и Антониной Сергеевной. Скажите мне только одно: я напрасно приехал или нет?

Будто не услышав его вопроса, Василий сквозь зубы, едва слышно, вышептал:

— Да я весь город наизнанку выверну!

С самого детства Клин мечтал воевать. Хотя обстановка, окружавшая его с малых лет, казалось бы, совсем к этому не располагала: маленький уездный городок на берегу Камы, тихий и благостный; маленькая старенькая церквушка при кладбище, а неподалеку от нее — несколько домиков, в которых проживали батюшка, дьякон, церковный староста, владелец бакалейной лавки и вдовая просвирня, богобоязненная Пелагея Терентьевна, которая души не чаяла в своем сыночке Костеньке. Муж у нее, служивший дьяконом, умер совсем молодым, сынишке тогда еще и годика не исполнилось, и Пелагея Терентьевна, убитая горем, как надела на себя после похорон темный платок и темное платье, так больше уже и не расставалась с черным цветом. Пекла просфоры, мыла полы в церкви, помогала батюшке по всяким хозяйственным надобностям, истово выстаивала все долгие службы и этому же учила сыночку, умильно радуясь, что память у него отменная и почти все молитвы он запоминает с лету.

— Не иначе архиереем будет, — ласково говорил батюшка, — лобик-то вон какой широкий, и смышлен не по годам.

И, благословляя мальчика, всегда целовал его в маковку.

В школе Костенька показывал только отличные успехи и примерное поведение. Пелагея Терентьевна уже мечтала о том, как поступит он в семинарию, а в будущем — если даст Бог ума и терпения — может, и впрямь до архиерея дослужится.

Но в жизни все получилось совершенно иначе.

На третьем году обучения, запоем засев за книжки, Костенька вдруг совершенно неожиданно для самого себя сделал открытие: оказывается кроме тихого мирка, где звучат молитвы и пахнет ладаном, существует совершенно иной мир, где стреляют и воюют, совершают подвиги и побеждают врагов. Он окунулся в этот мир с головой, будто в омут прыгнул, и выныривать из него никакого желания не возникало. Мастерил луки и самострелы, до самозабвения играл-воевал на кладбище среди могил, выслеживая невидимых врагов и поражая их без пощады. Следом за луками и самострелом он изготовил поджиг: расплющенный конец медной трубки залил расплавленным оловом, трубку примотал проволокой на деревянную ручку и сбоку пропилил маленькое отверстие. На заряд уходил почти полный коробок спичек, затем забивался бумажный пыж, два-три осколка колотой чугунины, горящая спичка подставлялась к отверстию — выстрел! Бродячие собаки, в которых он наловчился стрелять, скрытно к ним подкрадываясь, визжали от боли, уносились с кладбища сломя головы и больше сюда уже не возвращались.

Пелагея Терентьевна стыдила сына, ругала его, пыталась всеми силами остепенить и даже ломала и сжигала в печке самодельное оружие, но Костя только отворачивался, упрямо не желая слушать мать, и продолжал пропадать на кладбище, где за неимением бродячих собак стрелял теперь по птицам.

Церковно-приходскую школу закончил он с горем пополам. Целое лето прожил на кладбище, соорудив для себя шалаш в дальнем глухом углу, совершенно отбился от рук, матери дерзил, а от батюшки, когда тот пытался с ним поговорить, просто-напросто убегал. Невыносимыми стали для него молитвы и церковные службы, запах ладана и унылый звон старого колокола на поблекшей колокольне. Иного хотелось: воли, простора, отваги и настоящего оружия.

И за всем этим, чего ему так страстно хотелось, он отправился осенью, на исходе солнечного сентябрьского дня, в сторону ближайшей железнодорожной станции, где останавливались, как он слышал из разговоров, поезда, идущие на войну. Вот туда, на войну, он и собрался, уложив в дорожный мешок поджиг с тремя коробками спичек, две краюхи хлеба, пяток печеных яиц и три больших луковицы. Матери даже записки не оставил, а когда поднялся на холм, возвышавшийся над городком, ни разу не оглянулся назад — ему не жаль было ничего, что оставалось за спиной.

На станции Костя пробедовал почти неделю. Оголодал, иззяб, почернел от угольной пыли, но о возвращении домой у него даже не возникало мысли. В теплушки, в которых ехали солдаты, его не брали, отправляли домой, но он упрямо возвращался на станцию, снова и снова подходил к эшелонам и упрашивал, чтобы его взяли с собой. На исходе недели, получив новый отказ, Костя увидел стоящие на платформе пушки, накрытые брезентом. Долго не раздумывая, выждал момент, когда часовой отвернулся, и ужонком проскользнул под брезент. Замер там, затаив дыхание, и облегченно перевел дух только тогда, когда раздался паровозный гудок и под толстым деревянным настилом, набирая ход, застучали колеса. Дело было под вечер, ночь же выдалась холодная, с ветерком, и под утро Костю трепало от озноба, как последний осиновый листок. Не выдержав, он вылез из-под брезента, и часовой чуть было не пристрелил его, разглядев лишь в последний момент, что перед ним мальчишка. Костю привели в штабной вагон, где сидели несколько офицеров, обыскали, вытряхнули содержимое дорожного мешка и долго разглядывали поджиг, перемигиваясь между собой и усмехаясь. Дальше начались расспросы, и Костя убедительно врал, что он круглый сирота, что искать его никто не будет, убеждал, что господа офицеры ни капли не пожалеют, если возьмут его с собой — он страсть какой ловкий.

— Что и говорить, — нахмурился один из офицеров, — ловок, шельмец, на охраняемую платформу взобрался. А вот всадил бы ему Иванченко пулю в лоб… Умойте его, покормите и определите спать куда-нибудь. А завтра разберемся.

Разобрались.

И Костя остался при артиллерийском дивизионе, в котором и провоевал до весны семнадцатого года. Даже бывалые солдаты, отведавшие еще японской, поражались смелости и хитрости мальчишки. По-звериному, как молодой волк, умел он чуять опасность, в кровавых переплетах оставался хладнокровным, а из любого оружия стрелял так, что ни один патрон не пропадал зря. Все, о чем мечтал Костя, исполнилось полностью. И жизнь представала перед ним простой и ясной — воюй и ни о чем не думай. Он и не думал, щеголяя в ловко подогнанной форме, украшенной на груди солдатским Георгием. Его в лицо знали старшие офицеры, и, когда он встречался с ними, они непременно перекидывались с ним хотя бы парой слов.

Никакой иной жизни Костя теперь для себя не представлял.

Весной семнадцатого его тяжело ранило — осколок пробил бедро. До самой зимы он провалялся в госпитале, а когда вышел из него — растерялся. Куда податься? О матери, которой за всю войну не написал ни одного письма, о далеком прикамском городке и о маленьком домике возле старой церкви он даже не вспоминал, будто ничего этого в прошлой жизни у него и не было. Иное его мучило: как же он теперь, без войны?

Но судьба, словно угадав его растерянность, предоставила нужный случай, и недолгие сомнения разом закончились: совершенно случайно встретил он своего сослуживца по дивизиону, у которого на рукаве старой шинели повязана была алая лента, поговорил с ним и уже на следующий день записался в Красную гвардию.

Косте неважно было — с кем и за что воевать. Главное — воевать. С прежней лихостью. От города Ярославля, где записался он в Красную гвардию после госпиталя, дошел Костя до середины Сибири, заматерел, еще больше набрался воинской хитрости и опыта в убийстве противника. И так же, как на германском фронте, никогда не мучили его сомнения или даже простые раздумья, ведь все в этом мире было определенным и закономерным: если ты не выстрелишь первым, значит, выстрелят в тебя. И так же, как на германском фронте, его ценило и уважало начальство, будто поднимало на невидимую ступень и приближало к себе.

Так бы, наверное, продолжалось и дальше, если бы не отозвали его с фронта и не направили в Новониколаевск, где привычная картина жизни резко переменилась. С удивлением, впервые за свои двадцать неполных лет, Костя Клин узнал и почувствовал на себе, что кроме хитрости и ловкости, умения стрелять и рубить шашкой есть еще нечто такое, чего и глазами нельзя увидеть и руками не потрогаешь, но что может ломать и корежить человека, пригибая его до самой земли, лишая всяческой воли к сопротивлению. Вдруг оказалось в одночасье, что все его прежние умения и хватка абсолютно не помогали, они стали попросту ненужными, потому что в дело вступала неведомая сила, с которой раньше он никогда не сталкивался.

Но еще больше не удивляло даже, а рождало настоящий испуг, что сила эта исходила от человека беспомощного, лежавшего на кровати и дышавшего с тяжелым хрипом в прокуренных легких.

Бородовский буквально ломал его, как тонкий сухой хворост через колено, посверкивал из-под очков в железной оправе холодными, леденистыми глазами и говорил, будто гвозди заколачивал — по самую шляпку:

— Революция, Клин, — это железная сила огромных масс, поток, который сметает на своем пути все. Возникнет необходимость, сметет и тебя вместе с твоими разведчиками, от вас даже следа не останется. Пыль! Фу! И нету… Если ты пошел в революцию, ты должен подчиняться ее законам. Не только размахивать шашкой и палить из маузера, но и жертвовать собой, ощущать себя пылинкой в общем потоке, подчиняться общей воле. Может, ты и родился лишь для того, чтобы выполнить наше общее задание. И я такая же пылинка. Но без меня ты не сможешь ничего сделать. Значит, ты меня должен беречь, как великую ценность, а твои подчиненные меня чуть не придушили. Не во мне дело, не в Бородовском, а в той функции, которую я осуществляю. И пока не осуществлю, ты меня не только беречь будешь, но и пушинки будешь с меня снимать. А теперь о деле. Душили меня, как помнится, два человека. Ты должен узнать — кто они. И сегодня же до вечера расстрелять их перед строем. Не узнаешь — будешь расстрелян сам и каждый третий из твоих разведчиков. Вопросов не задавать. Иди.

Серо-пепельное, будто присыпанное золой лицо Бородовского покрылось мелкой испариной, стекла очков запотели, он поднял худую руку со сморщенной желтоватой кожей и медленно повел ею, словно убирал Клина со своих глаз.

Тот вышел, тихо прикрыл за собой дверь, не глядя на разведчиков, спустился с лестницы на первый этаж и вывалился на улицу, стукаясь о косяки, словно дверные проемы были ему малы. Долго метался по ограде, будто необъезженный конь в загоне, затем резко остановился и медленно, по-стариковски шаркая ногами по ступенькам, стал подниматься наверх. Но чем выше он поднимался, тем решительней становился шаг и тверже, злее поблескивали красивые глаза на нежном, почти девичьем лице. И появился перед разведчиками уже прежний Клин, стремительный и уверенный в себе.

— Выходи строиться! Оружие оставить! Быстро!

На дворе он глянул на поредевший строй своих разведчиков, зачем-то про себя, молча, пересчитал: пятнадцать. Отнять два — тринадцать. Чертова дюжина! Мотнул головой, будто отгонял надоедливую муху. Звонким голосом крикнул:

— Гурьянов и Акиньшин! Выйти из строя! Десять шагов вперед!

И пока Гурьянов с Акиньшиным отмеряли шаги по утоптанному снегу, Клин медленно расстегивал деревянную кобуру и вынимал из нее маузер. Голос, когда он заговорил, был по-прежнему звонким:

— За попытку удушения особого представителя Сибревкома красноармейцы Гурьянов и Акиньшин приговорены к расстрелу!

Круто развернулся, так что визгнул снег под каблуками сапог, вскинул маузер, и два выстрела, прозвучавшие почти без паузы, слились в один.

Гурьянов и Акиньшин упали одновременно и совершенно одинаково — на спины. Стрелял Клин, как всегда, без промаха, и гимнастерки убитых намокали кровью в одинаковых местах — на левой стороне груди, там, где сердце.

За железнодорожным вокзалом, ниже по течению Оби, в сплошном неудобье — овраги, спуски, увалы — громоздились друг на друга маленькие домишки, слепленные на скорую руку из подручного материала: доски, столбики, деревянные бочки, забитые землей, щели затыканы паклей и замазаны глиной. Улочки извилистые, узкие — двоим не разойтись, а незнакомому человеку из их непонятного переплетения попросту не выбраться. Все низкое, хилое, словно игрушечное, но люди здесь жили и перемогали, как могли, тяжелую зиму, обозначая свое существование прямыми дымками из кривых труб.

Одна часть этого поселения, старая, называлась Большой Нахаловкой, а другая, поновее, — Малой. Народец здесь селился, как правило, бедный, но бойкий и нахрапистый. Селился без всякого разрешения, самовольно, и казне, само собой разумеется, ни единой копейки не платил. Городская управа, как водится, долгие годы боролась сначала с Большой Нахаловкой, а затем с Малой, но борьба эта напоминала беспомощное топтанье на месте — домишки не только продолжали стоять на своих местах, но еще и множились.

В смутное время частой смены властей до Нахаловок руки ни у кого не доходили и люди здесь жили по своим законам и своему распорядку, никому не подчиняясь.

Был уже поздний вечер, изрядно стемнело, когда со стороны Оби в Большую Нахаловку вошли три человека. Впереди, одетый в старый полушубок и истрепанную шапку, уверенно вышагивал Василий Иванович Конев, за ним, не отставая, словно привязанные, следовали Иннокентий и Ипполит Шалагины. Поднималась луна, и темные домишки, проявляясь из темноты, казались еще более мрачными и настороженными. Узкая улочка поползла на взгорок, и там, наверху, замаячили несколько недобрых теней. Василий, сразу заметив их, не свернул, шагу не сбавил, только сунул руку в карман полушубка. Подойдя ближе, остановился и громко известил:

— К Ваньке-Китайцу! Мы тихие! Но если чуть — палить будем!

Тени качнулись, словно в раздумье, и медленно исчезли. Василий прежним, уверенным шагом двинулся вперед. Ипполит и Иннокентий не отставали.

Узкая улочка после двух крутых зигзагов поползла вниз — в глубокий лог. Добралась до самого дна и кончилась, упершись в приземистую, длинную халабуду, в низких окнах которой теплились смутные, желтые огоньки. Халабуда принадлежала китайцу Ван-Ли, и располагался здесь еще с германской войны тайный притон, куда стекались кокаинисты и морфинисты, непотребные забубённые бабенки и жулики разного калибра и разной масти. Все находили у Ван-Ли, переименованного на русский манер в Ваньку-Китайца, приют, зелье и короткую любовь на грязных, залоснившихся подстилках. Какие ветры ни проносились над городом, они лишь краем задевали плоскую крышу, и притон существовал при царском режиме, при Временном правительстве, при Советах, при Колчаке и вот теперь — при большевиках.

Поздних гостей встретил у порога сам хозяин — в синих шароварах, в синей рубахе, на ногах — сандалии с дощечками вместо подошв, на затылке — жиденькая косичка, на подбородке — тощая седая бороденка, ветошкой свисающая на сторону. Ван-Ли беспрестанно кланялся, и выражение узких его глаз разглядеть было невозможно. Прикладывая руку к груди, он забормотал:

— Осюсения хосиса? Девоську хосиса? Кусать хосиса?

— Хосиса, хосиса, — властно перебил его Василий, — веди в конуру.

— Денеску покази, бумазек не беру.

— Я тебе сказал — веди в конуру! Там и денежку покажем.

Все длинное строение было разделено ровно посередине тесным коридорчиком, а по обе стороны — маленькие комнатушки с низкими окнами на улицу, отделенные одна от другой тонкими дощатыми стенами. Каждая комнатушка имела щелястую дверь, и щели, похоже, оставлены были не по небрежности, а специально: всегда есть возможность заглянуть из коридора в конуру и увидеть, что там творится.

Под ногами громоздился мусор, висел густой и тяжелый запах, за щелястыми дверями слышались смех, вздохи, плач, возбужденный говор, пение… Все это, смешиваясь воедино, напоминало большущий котел с вонючим варевом, которое булькало и пузырилось, отравляя воздух, круглыми сутками.

Ван-Ли, постукивая деревянными подошвами сандалий, провел гостей в самый дальний конец коридора, толкнул дверь, нашарил на ощупь плошку с оплывшим огарком стеариновой свечи, зажег и радушно пригласил:

— Иди, зиви. Денеску покази.

— На тебе денежку, — Василий вложил ему в ладонь несколько серебряных рублей, глухо звякнувших, и предупредил: — Больше не дам. Марафету и баб не надо. А если подглядывать за мной или подслушивать вздумаешь, — показал рукой на щелястую дверь, — я тебе, ходя, глаз гвоздем выколю. Понял?

— Поняла, поняла, — Ван-Ли, не переставая кланяться, задом упятился в коридорчик и прикрыл за собой дверь.

Василий накинул проволочный крючок, хмыкнул, оценив его полную ненадежность, и стал стаскивать с себя полушубок, весело приговаривая своим спутникам:

— Раздевайтесь, братцы, располагайтесь. Хоромы, правда, невеликие, но и мы здесь не на год селимся.

Бросил полушубок на тряпье в углу и лег, по привычке закинув руки за голову. Ипполит с Иннокентием, потушив свечу, прилегли рядом.

— Василий Иванович, вы нам одного не сказали, — Ипполит приглушил голос до шепота, — я лично никак не пойму — где мы ее искать будем? Во всем городе? В этом кавардаке? Все равно, что иголку…

— Человек, Ипполит Сергеевич, не иголка. Он завсегда следы свои оставляет. Найдём! А уж каким манером — разберемся по ходу. Давайте спать. Наганы на всякий случай далеко не засовывайте.

Если честно, Василий и сам толком не знал — где и как искать Тоню. Город хоть и небольшой, но все-таки город. И в каждый дом заходить не станешь. Да и не пустит сейчас никто в свой дом чужого, разговаривать даже не будут, отправят подальше и засов покрепче запрут… Но в том, что он ответил Ипполиту, Василий был уверен: человек — не иголка, значит, и найти его можно, надо только старание приложить. Снова и снова ломал он голову, придумывая всяческие возможности и тут же отбрасывая их. Уснул лишь под утро, забывшись ненадолго коротким и чутким сном.

Вторую неделю мотались они по городу, пытаясь хоть что-нибудь узнать о Тоне — все напрасно. Не помогали деньги, уплаченные Ван-Ли, чтобы он привлек к поиску своих особо надежных постояльцев; не помогали справки, выписанные доктором Обижаевым, якобы Ипполит с Иннокентием являются сотрудниками Чекатифа и проверяют санитарное состояние дворов; не помогали ежедневные поездки с Филипычем на базар и по другим людным местам, где Василий чутко прислушивался к чужим разговорам и заводил беседы с людьми, пытаясь нащупать хоть какую-нибудь зацепку.

Будто в небытие канула Антонина Сергеевна Шалагина.

Ипполит с Иннокентием приуныли, Филипыч молчал и все чаще недовольно покряхтывал, доктор Обижаев при встречах больше уже не спрашивал о новостях, и только один Василий по-прежнему был напористым и уверенным. У него даже мысли не возникало, что поиски напрасны и что рано или поздно их придется прекратить. Вставал рано утром, будил братьев Шалагиных, и они снова и снова отправлялись в город. Возвращались голодные, усталые и сразу падали спать, чтобы завтра все начинать сначала.

В тот вечер, встретив их, как всегда, у порога, Ван-Ли пальцем поманил Василия к одной из дверей, зашептал, показывая на щель, из которой сочился жидкий лучик света:

— Насяльника ссекатифа, денесек нету, так просит…

Василий заглянул в щель. Посреди каморки, пластом раскинувшись на полу, лежал мужчина в военном френче и высоко задирал ноги в кальсонах, блаженно при этом улыбаясь. На тонких губах пузырьками вздувалась слюна, а глаза были неподвижны и устремлены в одну точку.

— Видела? — спросил Ван-Ли.

Василий кивнул, еще не понимая, куда клонит хитрый китаец.

А Ван-Ли между тем постукивая дощечками сандалий, направился к своей отдельной каморке и там, усадив Василия на низенький стульчик возле низенького стола, поставил перед ним чашку с чаем. Чашка была фарфоровая, и на боках у нее красовались крылатые драконы. Василий внимательно их разглядывал и молчал, не притрагиваясь к чаю. Он понимал: китаец хочет сообщить что-то важное. Но суетиться и показывать свой интерес не желал. Ждал, чтобы Ван-Ли заговорил первым. И тот заговорил:

— Насяльника заловался, денесек нет… Так просил… я дала… Денески другой насяльник взяла… Баба есть у другого насяльника…

Из долгого и порой непонятного бормотанья китайца Василий в конце концов уяснил: служащий Чекатифа, который сейчас в блаженстве валяется в каморке, хлестанув кокаина, давний посетитель Ваньки-Китайца и до последнего времени расплачивался аккуратно, в долг никогда не просил. А в этот раз заявился без гроша в кармане и слезно стал умолять, чтобы зелье Ван-Ли выдал ему в долг. И при этом жаловался, что другой начальник, который над ним, зная его слабость, запретил бедолаге выдавать деньги на руки, а кормить велел прямо на службе. А еще кокаинист во френче сообщил в порыве жалостных излияний, что начальник его завел себе любовницу, а она заболела тифом. И он ее усиленно лечит, воруя с работы лекарства и продукты.

Да мало ли кто из новых начальников мог завести себе любовницу, если здраво рассуждать! И любая из них может заболеть тифом! Примерно так возражали Василию братья Шалагины, когда он рассказал им о новости, сообщенной китайцем. Василий кивал, словно соглашаясь с ними, а сам думал о том, как ему завтра лучше построить разговор со служащим Чекатифа. Даже самую призрачную надежду он не желал упускать из своих рук.

Утром, сидя перед растрепанным и хворым Тарасюком, так себя назвал товарищ во френче, лежавший на грязной подстилке все еще в кальсонах, Василий, как бы между прочим, крутил в руках маленькую склянку с кокаином и ласково спрашивал:

— А давно твой начальник полюбовницу себе завел?

— Ты откуда про это знаешь? — насторожился Тарасюк, наблюдая неотступным взглядом за маленькой стеклянной склянкой.

— Чудак-человек! Ты же мне сам вчера и рассказывал, когда мы вот тут сидели. Забыл? Голова-то хворает? Может, пособить? Ладно, ладно, соблазнять не буду, понимаю, что на службу…

Василий сунул склянку в карман, а Тарасюк резко поднялся и сел, будто хотел нырнуть за ней следом.

— А чего я еще вчера рассказывал?

— Да так, жаловался, что начальник тебя обижает. А сам, разэтакая сволочь, при бабе…

— Да я толком не знаю, может, и не любовница, может, родственница… Бабьи шмотки тут недавно домой отвез, продукты опять же таскает, лекарства… Слышь, а давай это… — Тарасюк кивнул на карман, в котором только что исчезла склянка.

— А как начальника твоего кличут?

— Каретников его фамилия. Ты чего к нему привязался, по какого лешего он тебе нужен?

— Да так, к слову. Держи, подлечись, если нужду имеешь. А я скоро приду, дельце у меня имеется. Я быстренько, ты меня дождись.

Василий сунул склянку в дрожащие руки Тарасюка и вышел из каморки.

Через несколько минут, выбравшись из логова Ваньки-Китайца, он уже быстро шагал по узкой улочке. Следом за ним спешили Ипполит и Иннокентий.

Филипыч, встретив их в ограде своего дома, отвел глаза в сторону и развел руками:

— Седни я не могу, ребята, кататься с вами. Седни велено к тифу ихнему явиться, опять покойников возить будем.

— Вот туда нас и доставишь, — Василий похлопал Филипыча по плечу и добавил: — Понимаю, что надоело, поэтому попутно едем. Подавай экипаж.

Уселись на санях, выехали из ограды, потянулись вдоль заметенной улицы, по обочинам которой пробирались редкие прохожие. Василий щурился от утреннего солнца, светившего ему прямо в глаза, и снова безотрывно думал: где, каким образом искать Тоню? В успех нынешнего предприятия, стараясь самому себе в этом не признаваться, он не верил. Просто старался использовать до конца любую возможность — а вдруг?

Ближе к дому, где располагалась контора Чекатифа, чаще стали попадаться другие подводы, на которых сидели хмурые и злые возчики. Тянулись все еле-еле, как осенние мухи, да и то сказать — кому придет в голову торопиться на подневольную работу по перевозке мертвецов? Но деваться-то некуда. И съехались на небольшой площади до полусотни подвод, которые тут же принялись сортировать по партиям и отправлять в разные концы города.

Василий и братья Шалагины слезли с саней в переулке и стали на площади чуть в отдалении, поближе к забору, чтобы не маячить на виду.

Очередь до Филипыча дошла не скоро. И снова велено было ему ехать на вокзал, и снова в напарники попал ему вредный и злой мужичонка, который сразу же привязался с насмешками:

— Живой еще, слуга капитала? А я думал, ты ноги протянул.

Не отвечая на насмешки, Филипыч развернул свою лошадку и поднял бич, чтобы понужнуть ее, да так и замер, вздев над головой руку. Но тут же и вскинулся, будто опамятовавшись, бросил бич себе под ноги, хлопнул лошадь по бокам вожжами, тонким голосом прикрикнул:

— Н-но, холера ясная! Шевелись!

Лошадка стронула сани и неторопко потрусила с площади. Когда она поравнялась с Василием и Шалагиными, он остановил ее и громко, чтобы услышал напарник, ехавший впереди, крикнул:

— Эй, мужички, табачком не богаты? На бедность мою не угостите? — вылез из саней, подошел к ним, испуганно зашептал: — А я ведь признал его, мужика-то!

— Какого мужика? — быстро спросил Василий Иванович.

— Да который Тонечку увозил. Они когда меня в каморку запихивали, он фонарь зажигал. Дверь-то еще не закрыли, а фонарь он уже зажег, я его и увидел, хоть и мельком. Отметина на щеке шибко уж приметная. Вон он стоит, у крыльца, в бекеше который и в белых катанках. Ладно, ребята, поехал я, теперь уж ваше дело…

— Это верно, старый, теперь уже наше дело начинается. Пошли за мной, братцы.

Под вечер, когда уже поползли по Каинской улице холодные сумерки, обволакивая голубоватыми тенями дома, не обозначенные ни одним огоньком, с Николаевского проспекта свернула легонькая кошевка, в оглобли которой был запряжен статный и ходкий вороной жеребец. В передке кошевки сидел, прочно возвышаясь, будто огромный валун, широкоплечий мужчина, закованный, как в латы, в скрипящую кожу — кожаная куртка, кожаные штаны, кожаные перчатки и кожаная, не по погоде, фуражка с красной звездочкой, лихо сбитая на коротко остриженный широкий затылок. Седок ловко и умело правил жеребцом, подгоняя и поторапливая его время от времени резким посвистом.

Возле бывшего шалагинского дома, единственного на улице, в окнах которого маячил желтоватый свет керосиновых ламп, седок придержал жеребца и легко выпрыгнул из кошевки, потоптался на скрипучем снегу, разминая ноги, и, привязав вожжи к забору, быстрым шагом пошел к дому. Часовому, который преградил ему дорогу, коротко приказал:

— Доложи товарищу Бородовскому, что прибыл Крайнев.

Часовой дернул за веревочку с медным наконечником, в глубине дома звякнул звонок, через некоторое время со второго этажа спустился Клин, которому Крайнев протянул, растопырив пальцы, широченную ладонь и представился:

— Крайнев. Меня ждет товарищ Бородовский.

Услышав фамилию приехавшего, Бородовский заулыбался, впервые за эти дни, заерзал на кровати, пытаясь поднять голову повыше, и торопливо, сбиваясь, заговорил:

— Конечно, конечно, веди его сюда, Клин. И расстарайся, будь добр, чаю, закусить чего-нибудь. Не скупись, тащи, что имеется.

И улыбка Бородовского, и его торопливый говор, а главное — не приказной, а просительный тон, были столь необычны, что Клин, удивленный такой переменой, пристальней взглянул на приехавшего: что за птица? Широкое, красное от мороза лицо, густо побитое ямками от оспы, могучий разворот плеч и веселый, искристый взгляд синих глаз под пшеничными бровями. Крайнев смотрел так, словно все, что он вокруг видел, его бесконечно радовало.

— Ну, брат, показывай, где вы его скрываете, товарища Бородовского? — Клин молча открыл перед ним двустворчатые двери, и Крайнев, уверенно перешагнув порог, растопырил ручищи, приговаривая: — А вот он где скрывается! Ну, здравствуй, здравствуй, друг сердечный!

Бородовский снова заерзал на кровати, но Крайнев, наклонившись, обнял его и легко приподнял, успев подсунуть подушку.

Клин вышел, оставив их вдвоем, велел Астафурову накипятить чаю и приготовить ужин, а сам почему-то не мог побороть в себе чувство тревоги. Что за человек, которому Бородовский так обрадовался, какую еще лихоманку он с собой привез и чего ему, Клину, придется еще испытать в ближайшее время? Он спустился во двор, постоял на морозе, который к ночи все заметнее набирал силу, продрог и вернулся в дом, ожидая, что его позовет к себе Бородовский.

Но тот его не позвал.

У Бородовского с Крайневым шел свой разговор, и лишние собеседники им сейчас были не нужны.

Познакомились они давно, еще в девятьсот двенадцатом году, когда Бородовский, член московской боевки, был ранен во время экса[3] и задержан жандармами. Приговорили его к каторге. И вот на этапе, по пути следования в Нерчинск, уголовники затеяли жуткую карточную игру, когда на кон выставлялся человек, которого следовало убить. Выбор пал «вон на того, очкастого», на Бородовского. И он, забившись в дальний угол камеры, с тоской озирался вокруг: даже мало-мальской палки, чтобы оборониться, под рукой не имелось. А игра уже была в самом разгаре: азартно шлепались о стол самодельные засаленные карты, шумели разгоряченные уголовники, и кое-кто поглядывал на Бородовского, как на покойника.

И в этот самый момент, когда Бородовский готовился уже попрощаться с жизнью, пригнали новый этап; так как свободных камер уже не имелось, то новоприбывших начали утрамбовывать, как селедку в бочки, — неважно, что густо, лишь бы вошли. В угол, где приютился Бородовский, пробрался молодой крепкий парень, всунул в махонькое свободное пространство тощий заплечный мешок, сел на него и весело спросил:

— Чего невесело глядишь, братец? Нахохлился, как воробей на морозе. Гляди браво, кричи громче — жизнь наладится!

Столько в нем было энергии, столько жизнелюбия, так ярко вспыхивали радостным светом голубые глаза, что Бородовский в считанные минуты проникся к нему доверием и рассказал о той угрозе, которая висела над ним, словно топор над головой. Парень, не переставая улыбаться, выбрался из угла и подошел к столу, за которым снова закипала карточная игра. Ни слова не говоря, перевернул стол и дико заорал:

— Ребята! Наш этап бьют! Держись!

И в мгновение вспыхнула, будто хворост в костре, ожесточенная драка. Новоприбывший этап схлестнулся с тем, который пришел раньше. Все смешалось. Крики, ругань, хрип, хлесткие удары, на грязном полу — разводы крови. Веселый парень и дрался весело. Лицо его не было перекошено злобой, оно оставалось даже доброжелательным, а здоровенные кулаки между тем работали, словно железные механизмы — противники отлетали от него, будто они были игрушечными.

Драку едва-едва разняли стражники, выгнав всех из камеры на плац, под проливной дождь. Продержали под этим дождем несколько часов, а затем снова загнали, распределив драчунов по разным камерам.

Бородовский остался жив.

С этого дня и завязалась дружба между ними Арсением Крайневым, молотобойцем из Нижнего Новгорода, который попал на каторгу за убийство. О самом убийстве Крайнев рассказывал простодушно и просто:

— Домой шел, а по дороге у нас — лавка, купца Петухова. В услуженье у него парнишка был, сирота. Вот он этого парнишку за провинность (чашку тот какую-то разбил, когда прилавок протирал) и лупцует. Да не лупцует, а прямо-таки бьет смертным боем — по голове гирькой. Парнишка в кровище весь, а Петухов знай свое — долбит. Я ему по добру сказал: отпусти. Он меня послал подальше. Я осердился. Гирьку отобрал, да и самого его — по голове. Ну и наповал. А тут приказчик выскочил из лавки, с ножом, хозяина оборонять, я и приказчика в то же место — в висок. Даже не ворохнулся — осел, как куль. Городовой прибежал, я и его в запале покалечил, правда, не до смерти. Я страсть горячий, когда сирых обижают…

Рассказывал, а глаза весело вспыхивали синими огоньками.

С каторги Крайнев сбежал через два года. Но это уже был не прежний деревенского вида парень, а совершенно иной человек, нацеленный, словно заряженная винтовка на врага, на долгую и осознанную борьбу. Все это стало результатом его долгих бесед с Бородовским, который не жалел ни времени, ни слов, вкладывая в Крайнева свои пламенные убеждения. Крайнев впитывал их, как губка. Все, что говорил ему Бородовский, благодатно ложилось на беспокойное сердце парня, который страсть не любил, когда обижали сирых.

В побег Крайнев уходил с нужными адресами и с именами людей, к коим следовало обратиться, чтобы найти помощь в дальнейшей жизни. Сам Бородовский бежать не рискнул, опасаясь, что со своими слабыми легкими не выдержит долгого пути по тайге. Вернулся он с каторги в Москву весной семнадцатого. И закрутило, завертело в стремительном вихре… Но и в это время он нет-нет да и вспоминал веселого парня, думал: где он теперь, что с ним? Надеялся, что старания его даром не пропали, что стал Крайнев надежным бойцом.

И не ошибся.

Встретились они совершенно случайно, на Восточном фронте, в восемнадцатом, и с тех пор уже не теряли друг друга из виду. За прошедшие годы Крайнев еще больше заматерел, но синие глаза светились по-прежнему весело. Этот искристый свет да манера разговаривать с радостными нотками в голосе — вот, пожалуй, и все, что осталось от бывшего нижегородского молотобойца. Теперь это был человек, прошедший школу подполья и настоящей революционной работы: упорный, хваткий, умеющий быть решительным и жестоким. Будто железным молотом отковали на наковальне иного человека.

— Значит, перехитрил нас господин Семирадов? — весело спрашивал он и жадно ел хлеб, запивая горячим чаем, а затем с набитым ртом сам же и отвечал: — Обману-у-л… Но мы тоже не лыком шиты, у нас тоже в кармане кое-чего имеется…

— Ты поешь сначала, поешь, — улыбался Бородовский, — а то подавишься.

— Не боись, не подавлюсь, у меня глотка широкая, ничего не застревает.

— Понимаешь, когда я узнал, что Семирадов жив, а могила его здесь, в Новониколаевске, сразу подумал, что именно в могиле он все и спрятал. Но, как видишь, ошибся, в данном случае господин полковник оказался хитрей меня.

Крайнев доел хлеб, допил чай и закурил, свернув огромную самокрутку. Злой, едучий дым махорки заклубился под потолок. При каждом движении Крайнева кожаная одежда на нем громко скрипела — казалось, что она имеет свой голос.

— Ладно, поели-попили, пора и за дело браться, — Крайнев поднялся, подвинул стул ближе к кровати, сел на него, облокотившись о спинку, и дальше заговорил уже серьезно и деловито: — Привез я из Омска следующие новости. Первая. Попала в местную ЧК часть документов из колчаковской контрразведки, а из этих документов следует: за Семирадовым была установлена слежка. То есть следили за ним свои же. И одно прелюбопытное сообщение агента: Семирадовым очень активно интересуются японская и американская миссии. Понимаешь, какая игра вокруг него крутилась? Дальше. Нашел я старичка в архиве бывшей судебной палаты, и раскопал он мне дело новониколаевского полицмейстера Гречмана, о котором здешние чекисты сообщили. Действительно, в качестве свидетельницы и пострадавшей проходила по этому делу Шалагина Антонина Сергеевна. Много там чего любопытного, но для практического применения мало что можно извлечь кроме одного: проходил по этому делу пристав Закаменской части, некто Чукеев Модест Федорович. Выяснил уже здесь: жив-здоров Модест Федорович. Значит, надо использовать его на всю катушку — полицейских навыков, я думаю, он не растерял.

— А если откажется? — спросил Бородовский.

— Не откажется. Я его так вежливо попрошу, что не сможет отказаться. Завтра же сюда доставлю. Ты мне только бойцов выдели.

Бородовский кивнул, давая согласие.

— Ну а все остальное — по ходу действия. Найдем и Шалагину, найдем и других, и пятых, и десятых — всех найдем! Не сомневайся.

— Я не сомневаюсь, — негромко произнес Бородовский, и голос его прозвучал необычно тепло и мягко, а глаза из-под очков в железной оправе смотрели на собеседника почти ласково.

Тихо поскрипывали шаги на пустынной улице, и так же тихо Балабанов рассказывал идущему рядом Гусельникову:

— А еще у нас на улице странный мужик жил, по фамилии Сковородников. Высоченный, худой, но жилистый неимоверно — если с утра работать возьмется, до вечера молотит, без отдыха. По найму ходил, дрова распилить-расколоть, выгребную яму вычистить — на любую работу подряжался. И вот однажды матушка моя наняла его выгребную яму у нас чистить, зимой дело было. Он до обеда половину добра выкидал, а потом калач достает из-за пазухи и на ходу давай закусывать. Матушка ему шумит: «Иван, ты чего там делаешь?» А он так спокойно ей отвечает: «Да вот жевали вы, жевали, а не дожевали, теперь я за вами пережевываю…» С матушкой чуть плохо не сделалось. Но самое интересное — у него верблюд был. Представляешь? В наших краях — верблюд. Не знаю, где он его купил или выменял, но помню только — худой, ободранный и плевался все время. А когда голодный, орать начинает на всю улицу. Орет и орет. Соседи ругаются. Тогда Сковородников возьмет и завертку ему на морде закрутит, чтобы тот рот открыть не мог. Так что хитрая животина делала? Ляжет в пригоне и задними ногами в доски колотит. Гул стоит, как будто артиллерия работает.

— И где он теперь, этот Сковородников со своим верблюдом? — спросил Гусельников.

— Не знаю, — вздохнул Балабанов, — а дом его вон там, за поворотом стоял.

За поворотом виднелась в ряду домов большая прореха, занесенная пологими сугробами, из которых торчало сухое будылье высокой крапивы. Когда поравнялись с бывшей усадьбой Сковородникова, Балабанов невольно замедлил шаг, но Гусельников, не давая ему остановиться, потянул за рукав:

— Печаль по прошлому, господин поручик, вещь, конечно, романтичная, но не для сегодняшнего дня. Эк вас размягчило, досточтимый. Так вы еще и слезу пустите по заре туманной юности.

— Перестань, Гусельников, не ерничай. Действительно, вспомнилось… — Балабанов замолчал и ускорил шаги.

Шли они по улице Сузунской, которая полого поднималась от Оби. На этой улице Балабанов жил в свое время с родителями, которых и схоронил одного за другим еще до отправки на фронт. Теперь, оказавшись на родной улице, он невольно стал вспоминать, и ему хотелось этими воспоминаниями поделиться, но Гусельников был плохим слушателем, его абсолютно не интересовали чьи-то переживания, связанные с прошедшим временем. Наверное, поэтому он и про себя почти никогда не рассказывал, а если и рассказывал, то это были, как правило, смешные или похабные истории, случавшиеся с ним в юности.

— Долго нам еще топать? — Гусельников откашлялся и смачно сплюнул себе под ноги. — Что-то я совсем ходить разучился, под пулями быстрее бегал, там одышки не было.

— Да пришли уже. Вот, третий дом по порядку. Тесовые ворота видишь?

— Вижу. Только почему они нараспашку?

— Сейчас посмотрим…

На улицу Сузунскую их отправил сегодня Каретников, объяснив, что договорился со спекулянтами о продуктах. В последнее время он ничего не стал приносить съестного со своей службы, боясь подозрений в воровстве. А Антонине Сергеевне, которая пошла на поправку, требовалось теперь хорошо питаться, да и Гусельникову с Балабановым тоже нужно было что-то положить на зуб. Спекулянты, как рассказал Каретников, ломили дикую цену и наотрез отказывались брать бумажные деньги, признавали только серебряные рубли, червонцы и любое другое золото или серебро. Снабженные серебряными рублями, выданными Каретниковым, поручики и направлялись по указанному адресу.

Теперь, увидев настежь распахнутые ворота, они остановились и настороженно огляделись. Но улица в предвечерний час была пустынной. Из распахнутых ворот, взблескивая на закатном солнце, выкатывались прямые следы от санных полозьев, пробитые посредине вмятинами от конских копыт. На улице следы круто заворачивали и уходили, путаясь с другими, в сторону Оби.

Еще раз оглядевшись и не заметив на улице никакой опасности, Гусельников с Балабановым настороженно вошли в ограду и там увидели, что двери в дом тоже настежь распахнуты.

— Может, отставим, — предложил Балабанов, — что-то нечисто тут…

— Да нет, раз пришли, надо глянуть, да и жрать, честно говоря, очень хочется. Ты не заходи, встань у крыльца, на всякий случай, — Гусельников вытащил наган из-за пояса и медленно, неслышно ступая по широким доскам, поднялся на крыльцо, скрылся в доме. Скоро тихонько позвал Балабанова и, когда тот вошел, негромко сказал: — Вот тебе и гешефт на тарелочке с голубой каемочкой. Узнаешь?

Балабанов кинул быстрый взгляд. Дом делился простенком на две половины, в передней все находилось в относительном порядке, только половики были сбуровлены и откинуты к стене, а вот в дальней половине, словно черт прошел в пляске, — все вверх дном перевернуто. Даже большой круглый стол был опрокинут и лежал теперь, уставив вверх три гнутые ножки, четвертая была отломлена. А дальше, за перевернутым столом, валялся с раскроенным черепом вездесущий и неунывающий Мендель, уже без пальто, в одной лишь жилетке, из многочисленных карманов которой торчали никому не нужные теперь мятые бумажки. Ногами к Менделю, согнувшись в калач, лежал его компаньон, кооператор в собачьей дохе (правда, дохи теперь на нем уже не было). Широкой растопыренной ладонью он упирался в кровяную лужу, успевшую подмерзнуть, словно силился подняться. Вместо лица у него — красное месиво, а рядом покоился топор с кровяными разводами на лезвии и приклеившимися русыми и черными волосами.

— Уходим, — Балабанов попятился к порогу.

— Подожди, не могли же все подчистую выгрести, — остановил Гусельников, — что-нибудь да оставили…

Но неизвестные, угробившие и ограбившие Менделя и его компаньона, выгребли все подчистую, Гусельникову только и достался льдистый ноздреватый круг замороженного молока. Он замотал его в подвернувшуюся под руку тряпку и сунул под мышку. Не оглядываясь, скорым и неслышным шагом скользнул к порогу. Балабанов последовал за ним.

На улице, когда уже отошли далеко от дома, Гусельников вдруг грязно выматерился и сказал, словно сплюнул:

— Вот она, жизнь совдеповская, вор у вора рубашку крадет, да еще и топориком по голове, чтобы догонять не побежали. А дальше-то что будет, Балабанов?

Тот не ответил. И только когда оказались уже на Змеиногорской улице, возле дома, в котором их ждал Каретников, негромко произнес:

— И при старой власти всякое было, уж поверь мне. Я вот думаю: человек от власти не меняется, каким был, таким и остался.

— Нет, дорогой мой, ошибаешься! Раньше зверь, который в каждом человеке имеется, он на цепи внутри сидел, а вот теперь его выпустили — свобода! Вот в чем разница.

Каретников, когда они предстали перед ним, хмуро их выслушал, покачивая коротко остриженной головой, и вдруг тихо, шепотом, спросил, будто не слышал их рассказа, совсем о другом:

— Балабанов, как ты думаешь, на Антонину Сергеевну можно вполне положиться?

Балабанов замешкался с ответом и сказал совсем неуверенно:

— Я же мельком ее всегда видел, да и когда… А где она в эти годы была и чего делала, я и понятия не имею… Трудно сказать… Не знаю.

— Вот и я не знаю. Ладно, разогревайте молоко, будем нашу больную поить. Где она была и чего делала, — Каретников, продолжая неподвижно сидеть за столом, еще раз повторил: — Где была и чего делала…

По чистому, еще нетронутому снегу, выпавшему под утро в тихой темноте, толпами шли солдаты. Шли они без всякого строя, иные без оружия, каждый сам по себе; одна толпа накатывала за другой; словно серые волны, они захлестывали снег, стирали его с лица земли и оставляли после себя грязное месиво. Поезд на полном ходу обогнал этот серый поток, вдогонку ему погрозили кулаками и вразнобой хлопнули несколько запоздалых выстрелов. Тенькнуло и с хрустом осыпалось стекло в окне вагонного коридора.

— Антонина Сергеевна, на всякий случай, пересядьте сюда, от окна подальше, — Григоров поднялся с нижней полки и опустил штору. В купе стало сумрачно, будто наступил вечер.

Тоня послушно пересела на то место, которое ей указал Григоров, и поправила на голове косынку с нашитым красным крестом, полинявшим от частых стирок. За последние дни ей пришлось столько всякого пережить, что она могла лишь подчиняться, не совсем понимая, что вокруг происходит.

Григоров, выполняя обещание, данное Василию в госпитале, сумел разыскать врачебно-питательный отряд в самый нужный, как оказалось, момент: раненых и больных эвакуировали, а сам отряд бросили на произвол судьбы. Начальства никакого нет, кругом пьяные солдаты, а немцы, по слухам, едва ли не маршем двигаются вперед, потому что фронт рухнул окончательно. Григоров, не тратя времени на лишние разъяснения и разговоры, буквально выдернул Тоню с ее тощим баульчиком из сумятицы прифронтового городка, доставил на станцию, и там они удачно сели на поезд, идущий в Петроград.

— Вы, Антонина Сергеевна, подремали бы, — Григоров сочувственно посмотрел на нее и покачал головой. — Вид у вас усталый, осунулись, бледная. Подремите…

Тоня прилегла, закрыла глаза, стараясь уснуть, но сна не было. Внутреннее напряжение не отпускало, и в памяти снова возникали злые солдатские лица, заново слышалась их ругань, шальные выстрелы. Она приподнялась и спросила:

— Господин полковник, а что будет дальше?

Григоров удивленно оторвался от тоненькой книжечки, которую держал в руках, мягко укорил:

— Спали бы вы, Антонина Сергеевна. Что будет дальше — неизвестно, а выспаться про запас никогда не мешает.

— Не могу я, — призналась Тоня, — в глазах все еще мелькает… Разве можно было представить, что такое случится! А что дальше?

Тоня поднялась и села напротив Григорова, глядя ему прямо в глаза, повторила:

— Что дальше?

Григоров криво усмехнулся и шлепнул на столик тоненькую книжечку в измятой бумажной обложке.

— Не хочу вас пугать, милая Антонина Сергеевна, но дальше будет еще хуже. Мне в госпитале случайно попалась эта книжица господина Блока, с тех пор я ее читаю, перечитываю и всякий раз признаю: прав господин Блок, прав. Предчувствие его не обманывает. Особенно в этом стихотворении, «Гамаюн» называется… Оно так на душу мне легло, что я даже его запомнил.

Григоров взял книжечку со столика, повертел ее в руках и, не раскрывая, медленно, с долгими паузами после каждого слова, прочитал:

— Никогда бы не подумала, что вы стихи читаете.

— Читаю, Антонина Сергеевна, читаю. И убеждаюсь, что правды в них значительно больше, чем во всех политических заявлениях и в нынешних газетах. Настоящие поэты смотрят в вечность, а перед вечностью лгать и суетиться не дозволяется.

Паровоз в это время дал резкий гудок, Тоня вздрогнула и зябко поежилась: в купе было довольно прохладно. Григоров молча снял с вешалки свою шинель, набросил ее на плечи Тоне и снова раскрыл книжечку.

Повисло молчание, которое Тоня не решилась нарушить, хотя ей о многом хотелось еще поговорить с Григоровым. Самое главное — подробней расспросить о Василии. Григоров, когда разыскал ее, был до невозможности краток:

— Конева ранили, платочек ваш с адресом потерялся, сам адрес он не запомнил. Да и трудно после такой контузии что-либо разумное помнить. Я ему пообещал вас разыскать, Антонина Сергеевна, вот и разыскал. Но теперь получается так, что еще доставить к нему должен. Доставлю. А там сами разберетесь.

Тоне хотелось узнать подробности, но Григоров отрешенно молчал, и она не насмеливалась надоедать ему. Только и решилась, плотнее натягивая на свои плечи шинель, сказать:

— Вы бы сняли погоны, я уже видела, что в офицеров стреляют.

Григоров снова, как и недавно, криво усмехнулся, ломая тоненькую щетку усов, и отозвался грустным голосом:

— Погоны оторвать — дело нехитрое. А как с этим предметом поступить? — постучал себя указательным пальцем по голове. — Он, к сожалению, еще размышляет и помнит о присяге, которую дают один раз в жизни. Да спите вы, Антонина Сергеевна, спите, а то я рассержусь.

Она снова прилегла, укрывшись шинелью, пригрелась под ней и уснула.

В Петроград поезд пришел глубокой ночью. На вокзале Григоров долго рядился с извозчиком, который заламывал неимоверную цену и оправдывался:

— Этакий кавардак сотворили, а я чего? Я ничего, только порты мокрые, когда ночью едешь, а вокруг стреляют. Не из жадности прошу, а чтобы страх не трепал. За хорошие деньги везешь — меньше боишься.

— Попался бы ты годик назад мне в руки, да в другом месте… Я бы из тебя такого храбреца сотворил… Черт с тобой, поехали! — Григоров усадил Тоню в коляску, легко запрыгнул следом, и навстречу потекли темные петроградские улицы, освещенные в иных местах большими кострами, возле которых грелись вооруженные люди.

Доехали благополучно. Большой дом на Литейном проспекте встретил абсолютной тишиной, настежь распахнутыми дверями парадного и темнотой на лестнице. На ощупь поднялись на второй этаж. За дверью, в которую кулаком тарабанил Григоров, долго никто не отзывался. Наконец послышались осторожные шаги, и женский голос испуганно спросил:

— Кто?

— Анечка, открывай, родная, не бойся…

За дверью забрякала цепочка, щелкнул засов, и Тоня с Григоровым вошли в прихожую, тускло освещенную свечкой. Миловидная девушка засуетилась, помогая раздеться поздним гостям, и все приговаривала:

— Надо же, как нечаянно… Алексея Семеновича, жаль, нету… Обещался завтра к обеду быть… Третью ночь уже дома не ночует… Ах, как нежданно… У меня и покушать ничего не сготовлено… Но я быстро, я мигом…

В гостиной, заставленной высокими книжными шкафами, Анечка зажгла свечи и увела Тоню умываться с дороги. Григоров, заложив руки за спину, прохаживался по паркету, оглядывая гостиную и невольно отмечая, что здесь за время его долгого отсутствия ничего не изменилось. Те же самые шкафы из дуба, тисненные золотом книжные переплеты, фотографии в застекленных рамках и на стене портрет моложавого генерала. Это был отец Григорова, генерал от инфантерии Илья Петрович Григоров, умерший незадолго до войны, вскоре после кончины своей супруги. В наследство родители оставили единственному сыну большую квартиру на Литейном, богатую библиотеку и горничную Анечку, которая жила у них в семье с детских лет. Чтобы квартира не пустовала и чтобы Анечка была при деле, Григоров пустил к себе на постой своего старинного приятеля, полковника Семирадова, служившего в Генеральном штабе. Сейчас ему хотелось увидеть старинного товарища, поговорить с ним, и он очень жалел, что Семирадова не оказалось дома. Давняя их дружба началась еще с кадетского корпуса и за долгие годы нисколько не изменилась, оставаясь по-мальчишески искренней.

Григоров закурил, уселся в удобное кожаное кресло и долго смотрел на портрет отца, на котором шевелились отблески от свечи. «Как хорошо, папочка, что не дожил ты до нынешнего кабака, — думал Григоров, — честно тебе признаюсь: глядеть на него нет никаких сил».

В это время раздался стук в дверь — осторожный, вкрадчивый. Анечка бросилась открывать и на ходу успокоила:

— Не извольте беспокоиться, Алексей Семенович пришел, он теперь завсегда так стучит…

Григоров следом за Анечкой поспешил в прихожую. Запыхавшийся Семирадов втащил большущий баул из черной кожи, приставил его к стене и сразу же попал в дружеские объятия. Возбужденные, перебивая друг друга радостными восклицаниями, они долго еще топтались в прихожей, пока не перебрались в гостиную, где, усевшись за стол, продолжали удивляться столь неожиданной встрече.

— Как же я рал, что ты приехал! Даже представить не можешь, как ты мне нужен! — Семирадов вскочил и начал быстро ходить по гостиной. — У меня сейчас такое положение! Тебя Бог послал! Но об этом после! После все расскажу. Ты прямо с фронта?

— Фронта, Алексей, больше нет. Подробности пересказывать не буду.

— Наслышан. — Семирадов нахмурился. — Ладно, до утра еще далеко, успеем, поговорим. Утром я должен уйти, но ты меня обязательно дождись и никуда не отлучайся. А теперь давайте за стол. Анечка, угощай…

На широком диване с высокой резной спинкой, на котором постелила постель расторопная Анечка, уснула Тоня сразу — словно в яму провалилась. И так же внезапно, от неосознанной тревоги, проснулась. Дверь комнаты была приоткрыта, и в широкую щель между створками она увидела, что Григоров и Семирадов все еще сидят за столом в гостиной, друг против друга. Она хорошо слышала их голоса.

— Этот баул, который я притащил сегодня, — последний, — говорил Семирадов, — а всего их четыре. Видишь, жизнь заставила, я и кожевником стал, сам их сшил.

— И куда ты теперь с ними? Это же не коробки со спичками.

— Куда — вопрос отдельный. А сейчас я тебе расскажу, что в них находится. Пойми, до сегодняшнего дня я все делал в одиночку. Людей как будто подменили, боюсь доверяться. А к тебе, ты сам знаешь, у меня доверие абсолютное. Так, с самого начала…

Тоня слышала, как Семирадов пытается прикурить и ломает спички. Она хотела встать и прикрыть дверь: все-таки неприлично было подслушивать чужой разговор, — но неизвестная сила удерживала ее на месте, и она, широко раскрыв глаза в темноту, слушала возбужденный, быстрый голос Семирадова:

— Как ты помнишь, был у нас такой министр финансов — Сергей Юльевич Витте. Благодаря ему, при поддержке покойного императора Александра Третьего, была проведена денежная реформа. Но Витте на этом не успокоился, он задался целью — ввести в России металлическое золотое обращение, иными словами — дать жизнь золотому червонцу…

— Если ты собрался читать мне лекцию о финансах, то я усну, не сходя с места, — перебил его Григоров и засмеялся.

— Не уснешь. Я, по возможности, кратко. Многие сопротивлялись этому новшеству Витте, против был даже Государственный Совет. Но новый император, наш Николай Второй, решение принял. Металлическое обращение денег было введено. И только благодаря этому шагу после японской войны мы не свалились в финансовую яму. Золотой червонец выручил! Все это понимали, и никто уже не спорил.

— И я не спорю, только спать хочу.

— Сейчас тебе не до сна будет. Сразу после японской войны в строжайшем секрете был разработан кризисный план «Сполох». План этот осуществлялся Генеральным штабом. Даже Министерство внутренних дел не было посвящено в тайное решение. В Сибирь и на Дальний Восток отправились больше десяти экспедиций, которые работали несколько лет. Но каждая экспедиция действовала не больше одного полевого сезона. Вся документация у них изымалась, люди распускались, а на их место в следующем сезоне приходили другие. Таким образом, общую картину видели и знали только считанные единицы. Я поначалу тоже не имел представления обо всем плане «Сполох». Выполнял отдельные задания, которые поручали, докладывал об исполнении и лишь смутно-смутно догадывался, что делаю лишь частичку какой-то большой и очень секретной работы. Между тем посланными экспедициями было открыто несколько крупнейших месторождений с так называемым «верховым» золотом, которое можно добыть за очень короткое время. Иначе говоря — снять сливки. Все эти месторождения, как правило, располагаются в верховьях или в низовьях рек, чтобы можно было добраться водным путем. И вот по воде были доставлены к этим месторождениям механизмы, продукты и прочее, что необходимо для работы на один-два сезона. И снова — практически никто не знал: зачем везут и для чего это предназначено. В итоге — к началу этой войны пять месторождений готовы были к использованию, и все необходимое там имелось. Нужен был только сигнал. И за самый короткий срок золотой запас страны увеличивался в очень больших размерах. Вдумайся. Но сигнала так и не прозвучало. «Сполох» не вспыхнул. Почему? Это мне неведомо. Могу лишь предположить, что имелись какие-то более дальние, стратегические задачи, а может быть, план «Сполох» оставался на самый крайний случай, на черный день, когда все ресурсы и резервы будут исчерпаны. Впрочем, гадать не берусь. И вот черный день настал, но план осуществлять, как ты сам понимаешь, сегодня некому.

— Ты что, предлагаешь мне заняться добычей золота? Или я что-то не понимаю? — Григоров снова хохотнул.

— Все ты понимаешь, дружище, только по вредной своей привычке, она у тебя с детства, ничему не веришь, пока своими руками не потрогаешь. Подожди. Я сейчас…

Слышно было, что Семирадов вышел из гостиной, но скоро вернулся, и на столе зашуршала бумага.

— Вот видишь? Читай.

Григоров негромко и медленно, чуть ли не по слогам, начал читать:

— Мы, Божьей Милостью… — и воскликнул: — Это же подпись Государя!

— Да, подпись Государя. Прошу садиться, господин полковник. И внимательно слушайте меня дальше. Во все детали и подробности плана «Сполох» были посвящены кроме Государя лишь несколько человек. Двое из них — генерал Челышев и генерал Абросимов. Неделю назад Челышев был арестован, а меня вызвал Абросимов, рассказал, что я тебе сейчас изложил, вручил ключ от секретной комнаты и назвал шифр сейфа. Отдал приказ — вывезти и спасти документы любой ценой. Сам он в последнее время очень сильно страдал астмой и понимал, что сделать ничего не сможет. И еще боялся, что Челышев в обмен на жизнь может рассказать о плане «Сполох». Всякое сейчас случается, люди есть люди… За три дня все документы я вывез. Доложил Абросимову. А вот теперь, сказал он мне, вывозите их из Петрограда и прячьте как можно надежней. Едва я вышел из кабинета, едва только успел закрыть за собой дверь — выстрел. Абросимов покончил с собой. Никакой записки не оставил. Теперь понимаешь, с какой поклажей и с какой тайной я оказался. Мне нужен помощник — одному не справиться, а довериться случайному человеку я не могу: теперь, к сожалению, многие позабыли о чести и о долге. Что ответишь, господин полковник?

— Что я могу сказать… Помощник у тебя есть. Только я одного не пойму: куда мы кинемся с этим добром? Кстати, какие там документы?

— Карты, топографические съемки, описание маршрутов, результаты геологической разведки и так далее и тому подобное. Имея все это на руках, даже самый тупой извозчик, умеющий лишь читать, сможет разобраться — какое богатство в этих бумагах.

— Ясно. Понимаю, что баулы надо надежно укрыть. Но где?

— Как можно ближе к месту предназначения. В Сибири.

— Далековато…

— А у нас в России, дружище, близко ничего нету. Всё далеко. Даже счастье.

Тоня, продолжая смотреть в темноту широко раскрытыми глазами, поеживалась под одеялом от услышанного, прекрасно понимая, что она совершенно случайно оказалась свидетельницей тайного разговора, который никак не был предназначен для ее ушей. Ругала себя, что не насмелилась сразу встать и закрыть дверь, но теперь уже было поздно, и она решила забыть обо всем, что нечаянно услышала. Забыть и всё. Приснилось ей, приснилось.

Утром, наскоро попив чаю, они отправились с Григоровым в госпиталь, и Тоня в ожидании скорой встречи с Василием забыла, что ей довелось узнать прошедшей ночью. Она улыбалась, оглядываясь по сторонам, и город не казался уже таким страшным и угрюмым, как накануне. Свежий ветерок шевелил старенькую косынку с красным крестом, будто ласково игрался с ней, копыта лошадки звонко цокали по мостовой, а Григоров, одетый в штатское пальто и широкополую шляпу, представлялся почему-то милым и смешным.

В прекрасном настроении поднялась Тоня следом за своим спутником на высокое крыльцо госпиталя, прошла через высокие двери в просторный вестибюль, где сразу же уловила знакомый запах — старых бинтов, карболки и лекарств. Она даже задохнулась от него. А выдохнула только вместе с горьким всхлипом.

Всех ходячих раненых и контуженных, как оказалось, выпихнули из госпиталя еще пять дней назад. Остались только самые тяжелые. И никакого рядового Конева Василия Ивановича среди них нет.

— Дома теперь ищи его, голубушка, посочувствовал ей одноногий инвалид, громко стучавший деревяшкой по паркету и волочивший за собой мешок с грязными бинтами. — Кто до соплей навоевался — все домой подались!

Григоров, осторожно придерживая Тоню за локоть, вывел ее на крыльцо, усадил в коляску и тоже попытался успокоить:

— Антонина Сергеевна, не отчаивайтесь, я рядом буду.

Не слыша его, Тоня тихо плакала, закрывая лицо крепко сомкнутыми ладонями.

Ветер весело шевелил ее косынку.

Снежная и морозная зима успела установиться в Новониколаевске, когда Василий и Афанасий Сидоркин с великими трудами, в постоянной давке и тесноте, все-таки до него добрались. Наконец-то!

На вокзале — серым-серо от солдатских шинелей. Слоями плавал махорочный дым, под ногами, при каждом шаге, трещала семенная шелуха, и висел, не прерываясь, сплошной гул, сотканный из хохота, безоглядной матерщины и криков — спокойно здесь никто не разговаривал. В иных местах пьяными голосами пытались петь песни, но так орали, что невозможно было разобрать — о чем столь усердно базлают мужики.

— Свобода, мать ее за ногу! — оглядевшись, Афанасий сплюнул себе под ноги и поддернул лямки тощего заплечного мешка. — Пойдем отсюда скорей, Василий, мочи у меня больше нету. Нагляделся я — вот так, по самую ноздрю! Господи, и когда только до дому доберусь?!

Выбрались из вокзала, миновали площадь и в истоке улицы остановились, как по команде, невольно дивясь тишине, спокойствию и немноголюдству. Над серыми домишками мирно поднимались дымки, мимо проезжали редкие подводы, а невдалеке, оскальзываясь на утоптанной тропинке и сердито бормоча себе под нос, шла баба с коромыслом на плечах, а на коромысле покачивались деревянные ведра, полнехонькие морозной воды.

— Эй, красавица! — весело окликнул Василий, когда баба поравнялась с ними. — Дай водички испить!

— Ты, бравый, никак угорел, али с похмелья? — баба остановилась, покачивая на плечах коромысло. — Вода-то ледяная!

— А нам и такая пойдет! Дозволь?

— Да пей, родимый, раз уж красавицей назвал, хлебай без меры, — баба поставила ведра на снег, выпрямилась и рассмеялась. Была она еще не старой, глаза из-под платка, опушенного инеем, поблескивали, а на щеках играл румянец.

Василий опустился на колено, отпил ледяной воды, от которой сразу заломило зубы, и, довольный, поднялся, утираясь рукавом шинели.

— По любушке, поди, жажда иссушила? — с тоской в голосе спросила баба.

— Спасибо, красавица! — не отвечая на вопрос, поблагодарил Василий и бодрым шагом двинулся вдоль по улице. Афанасий, поддергивая лямки заплечного мешка, поспешил следом за ним, хотя и не прочь был поразговаривать и дальше со словоохотливой бабой. Глядишь, и договорились бы…

Скоро они вышли на Николаевский проспект и стали спускаться вниз, целясь на сверкающий купол собора. Когда спустились, Василий круто взял влево, и вот он, перед глазами, — шалагинский дом. Василий скинул шинель, папаху, вручил это все Афанасию наказал:

— Карауль добро и жди меня.

Расправил под ремнем гимнастерку, на которой густой завесой теснились кресты, провел ладонью по волосам, приглаживая чуб, открыл калитку, в которую вбежал когда-то, спасаясь от городовых. Вбежал тайком, чтобы никто не увидел. Теперь он шел не таясь, в полный рост, и сапоги его хрустели на стылом снегу твердо и уверенно.

Дернул за веревочку с медным наконечником, услышал звон колокольчика и следом — быстрые шаги по лестнице.

— Ах! — и Фрося замерла с прижатыми к груди руками. Смотрела, не веря своим глазам, и быстро-быстро перебирала пальцами ослепительно белую кружевную наколку.

— Ну, здравствуй, подружка! Узнала или не узнала? Вижу — узнала. Проводи-ка меня к хозяевам, разговор до них имеется.

— Василий! Ты откуда? — у Фроси прорезался голос, и она всплеснула руками.

— Оттуда, — мотнул головой Василий, — веди до хозяев, не держи меня на пороге.

— Пойдем, — встрепенулась Фрося и быстрым, летящим шагом стала подниматься по лестнице.

Сергей Ипполитович и Любовь Алексеевна, когда Василий предстал перед ними, смотрели на него с таким удивлением и страхом, будто перед ними из гроба поднялся покойник. Сам же Василий, наоборот, был спокоен и чуть-чуть насмешлив.

— Сергей Ипполитович, извиняйте за беспокойство, я пришел о Тоне спросить. Когда вы получали последнее письмо от нее, и не дадите ли мне адрес?

— Вообще-то приличные люди без приглашения в чужой лом не являются, — с раздражением начал говорить Сергей Ипполитович, но Василий его перебил:

— Да бросьте вы! Какое приглашение? Я только с вокзала, а до этого в госпитале лечился, а до госпиталя — фронт. Некогда было приглашение у вас выпрашивать. Адрес мне дадите или нет?

— Нет! — крикнул Сергей Ипполитович, будто кирпич бросил.

— А зря. На фронте Антонина Сергеевна сама мне свой адрес передала. Да я его сохранить не смог. Ранило меня, без памяти был. Письмо успел ей написать, а ответа не получил. Вот такой расклад сложился, и большая просьба: дайте адрес.

— Я разве не так четко и ясно сказал? Нет!

— Подожди, Сережа, перестань кричать, — Любовь Алексеевна взяла мужа за руку, прижалась к нему плечом, стараясь успокоить. — Поймите, в данный момент у нас нет адреса Тонечки. Последнее письмо мы получили больше двух месяцев назад, она писала, что их отряд могут расформировать и что она пока не знает, куда ее направят. Как только устроится на новом месте — сразу напишет. Мы все-таки писали по старому адресу — ответа нет. Поверьте, это правда. Поверьте матери.

— Действительно, адреса у нас нет, — жестко вмешался Сергей Ипполитович, — но даже… даже если бы он был, я бы не дал.

— Сережа, как ты можешь…

— Могу! Разговор окончен. Фрося, проводи его.

— Спасибо, что не отказали, — Василий круто развернулся и вышел.

Внизу, уже на пороге, его догнала Фрося, скороговоркой успела шепнуть:

— Любовь Алексеевна правду говорят… Они сами ее потеряли, только и разговоров что про Антонину Сергеевну. Наведайся еще; если что будет, я шепну…

На улице, дожидаясь Василия, весело присвистывал Афанасий, разглядывая шалагинский дом. Подавая шинель и папаху, он вздохнул:

— Вот изба так изба — век бы в такой жил!

— Поторгуйся, может, и продадут.

— Да ладно уж, в своей перебьемся. Дальше-то куда тронемся?

— А вот еще в одно местечко заглянем, к дружку моему старинному. Тут недалеко…

Скоро они выбрались на берег Каменки, перешли ее по льду и по узкой, плохо притоптанной тропинке вышли к тому месту, где раньше стояла избушка Калины Панкратыча. Теперь ее не было. Лишь торчали из снега несколько полусгнивших бревен, напоминая о бедном жилище отставного солдата. Василий постоял перед этими бревнами, стащив с головы папаху, затем сердито нахлобучил ее и пошел, не оглядываясь. Ему не нужно было никого расспрашивать — он просто знал, что Калина Панкратыч свой земной путь закончил. А иначе как бы он смог покинуть родимую избушку?

На вокзале царила прежняя суета, слитный гул и густой, невыветриваемый запах солдатчины. С трудом отыскали они свободное место, перекусили всухомятку, одним хлебом, и Василий после долгого раздумья негромко признался:

— А приютиться, Афанасий, мне некуда. Придется тебе на постой меня брать…

— А я чего говорю?! Язык уж смозолил! Поехали, Василий, ко мне, поехали! Руки-ноги есть, умишко контузия не отшибла — проживем! Тут нам проехать-то осталось — раз плюнуть!

— Вот так и сделаем — плюнем пошире и разотрем.

И началась у Василия новая жизнь, которой он никогда не знал и которой не переставал изумляться: оказывается, она еще и такой может быть — простой и размеренно-тихой.

В семью веселого и радушного Афанасия Сидоркина вошел он, как патрон в патронник. Все его любили, все были с ним ласковы и приветливы: жена Афанасия, добрая и шумливая Арина, его сыновья-погодки Семен с Захаром, а особенно — маленькая Манюня, души не чаявшая в дяде Васе. Каждое утро, поднимаясь раньше всех, вылезала она из своей деревянной кроватки, шлепала босыми ножонками по полу, добираясь до порога, а дальше летела стремглав в боковушку, где спал Василий. Хватала его за нос двумя пальчиками и тягала туда-сюда, приговаривая:

— Кто рано встает, тому Бог подает. Давай просыпайся, я тебе чего скажу-то, парень ты мой…

— Да отстань ты от человека, наказанье мое! — сердитым шепотом строжилась Арина. — Ночь еще на дворе, петухи не пели, а она уж вскочила. Турни ты ее, Василий, она жизни не даст!

Но Василий только блаженно улыбался, трогая ладонью тонкие льняные волосенки, вдыхая нежный аромат маленького тельца и слушая безостановочное лепетанье своей подружки. Несмотря на малый возраст, Манюня говорила чисто, без обычной детской картавости, и говорила, подражая матери, перенимая ее слова и манеры, столь похоже, что смотреть на нее без улыбки было просто-напросто невозможно. Вот и в это утро, усевшись на живот Василию, выставив из-под рубашонки тонкие голые коленки, похожие на лапки кузнечика, Манюня горестно развела ручонками и заохала:

— Беда, парень ты мой, беда! Я ить с греха с имя сгорела, с кобелями моими! Ночью в дом не загонишь, утром разбудить не могу. И все возле девок на вечерках трутся, а я не сплю ночами, ворочаюсь — обрюхатят какую дурочку да в дом приведут. И куда с имя деваться? Ой, не знаю, парень ты мой, хоть бы построжился, али бичиком постегал неслухов. Шибко много воли взяли, укорот бы им сделать.

И балаболила без остановки Манюня, ерзая по животу Василия худой жопенкой и пересказывая тревоги матери Арины о сыновьях-погодках, вымахавших в стройных и симпатичных парней, которые вовсю ухлестывали за девками. Василий, уже не в силах сдерживать себя, хохотал, живот у него вздрагивал, Манюня сваливалась на сторону, но тут же вскарабкивалась на прежнее место, больно упираясь острыми коленками, будто они были у нее деревянными, и бойко, без передыху, докладывала:

— А Захар-то наш сало вчера стырил, вот такой шмат утащил. Мирониха-то, карга старая, под вечерки избу отдает и плату требует, вот они и тащат без ума ей — кто сало, кто мясо. Это прямо разоренье, парень ты мой! Да лежи ты смирно, дядь Вась, а то я с тебя падаю и падаю!

— Я вот хворостину возьму! Надо же всех перебулгачила! — Арина сгребла Манюню, болтавшую ножонками, и унесла умываться, а вот умываться разговорчивая девица страсть как не любила, и скоро всю избу огласил отчаянный рев.

Пора и остальным вставать.

После завтрака Василий с Афанасием взялись ставить новый плетень, а парни, все еще соловые и не проснувшиеся, потому как с вечерки пришли глубоко за полночь, отправлены были отцом чистить хлев и пригон.

— И чтоб к обеду весь назем выкидали! — сурово наказывал Афанасий, прищуривая и без того узкие глаза, которые светились доброй усмешкой.

Василий, обрубая топором ветки с молодого ветельника, улыбался и время от времени поднимал голову, подолгу вглядываясь в чистое, без единого облачка небо.

Только начиналось молодое лето. Деревья, недавно выстрелившие клейкими листочками, стояли ослепительно-зелеными; изнуряющей жары, комаров, мошки и паутов еще не было, а юная трава в ограде нежила босые ноги, как шелк. Над огородами, над распаханной черной землей поднималась неуловимая сизая дымка, и над ней парил, широко раскинув крылья, низко летящий матерый коршун, вычерчивая в воздухе невидимые круги.

Дело у Василия с Афанасием спорилось, и к обеду вдоль огорода стоял новый ровный плетень. Под него и сели на травку, чтобы передохнуть. Прижав к колену вздрагивающую руку, Афанасий неожиданно тихонько завел песню, хорошо знакомую Василию еще с госпиталя. Про ущелье в Карпатских горах, про шрапнели и снаряды, которые взрывают землю. Неожиданно оборвал ее на полуслове и спросил:

— Слышь, Василий, а если заново воевать придется, пойдешь?

— С кем воевать-то?

— Да хоть с теми же чехами — сам рассказывал, что они в Николаевске теперь главные хозяева.

— Не хочу я, Афанасий, ни с кем воевать. Ни с чехами, ни с австрияками, ни с русскими. Надоело…

— Вот и я так мыслю. Одного боюсь: затянут в кучу-малу, если драчка начнется. А у меня вон парни… Им это надо?

Они долго молчали, пока Арина не позвала их обедать.

Шагая следом за Афанасием к дому, Василий вспоминал свою последнюю поездку в Новониколаевск, куда он ездил с самой зимы один раз в месяц, надеясь заполучить у Шалагиных хоть какое-нибудь известие о Тонечке.

Но известий никаких не было.

Поездка же эта запомнилась ему по-особому. По Николаевскому проспекту весело прохаживались чехи в новеньком обмундировании, ухо непривычно резала чужая речь, а в толпе горожан, как удалось ему расслышать, говорили, что скоро в город, со дня на день, должны прибыть еще и поляки.

Неприкрытая тревога ощущалась в весеннем воздухе.

Но здесь, в деревне, было еще тихо, мирно, и добрая Арина, накормив всех завтраком, заботилась о простом и житейском: нахваливала соседку Любаву Тырышкину, подробно рассказывая, какая она умелица и хозяйка, да и на лицо приятная…

— И подержаться есть за што, — с хохотком добавил Афанасий.

— Да ну тебя, охальник! — Арина шлепнула его полотенцем. — Одна похабень на уме!

Соседка, солдатская вдова Любава, действительно, была хороша и статна. И хозяйство у нее, несмотря на одни лишь женские руки, содержалось в порядке. Одним словом — завидная невеста. Почему бы Василию с ней не сойтись? Арина хлопотала, как завзятая сваха, и никак не могла понять: по какой такой причине все ее старания напрасны?

А сам Василий, оказавшись в спокойном течении жизни, точно так же, как на Алтае у Багарова, постоянно думал о Тонечке, и, занимаясь с Афанасием хозяйственными делами, он время от времени неожиданно видел ее, будто в яви, как увидел сегодня: выпрямился, поднимая с земли топор, а навстречу ему, вдоль нового, только что поставленного плетня шла она — Тонечка. В пушистой беличьей шубке, в белой гимназической шапочке, которую она поправляла обеими руками в меховых варежках. На щеках светился задорный румянец; Тонечка беззвучно смеялась, а шаг ее был скорым, почти летящим. Василий дернулся ей навстречу и как споткнулся — видение бесследно кануло, не оставив после себя даже легкой тени…

И так случалось всякий раз, когда он ей бросался навстречу.

— Ты чего, уснул, парень ты мой? Я тебя спрашиваю, — Арина ласково шлепала его по плечу мягкой ладонью. — Ишь, как задумался, бедняга, живого голоса не слышит!

Василий поднял голову, как будто и впрямь оторвался ото сна. Афанасий попыхивал самокруткой и весело подмигивал ему бойким глазом. Арина стояла рядом и крутила в руках полотенце. Поймав вопросительный взгляд Василия, снова заговорила:

— Я чего тебе талдычу, парень ты мой… Воскресенье завтра, по хозяйству дел никаких нету, вот и давай Любаву в гости позовем. Посидим по-соседски, песни попоем, разговоры поговорим…

— Выпьем для веселья, — добавил Афанасий и заморгал сразу обоими глазами.

— Тебе бы только выпить! — осекла его Арина и рассудительно продолжила: — Чего тут плохого-зазорного? Ты один, и она одна — в самый раз приглядеться.

— Нет, Арина, — Василий резко поднялся из-за стола, — вы уж без меня как-нибудь… Я с ребятами обещался на рыбалку завтра, с утра поедем, пораньше.

— Да како там пораньше! Из пушки их не разбудить! Опять под утро притащатся, — завела свою обычную песню Арина, чутко понимая, что и на этот раз сватовские хитрости пропали даром.

Василий вышел из избы, под теплое и ласковое солнце, спустился с крыльца и остановился, не зная, куда ему направиться. Семен с Захаром, отказавшись от обеда и стараясь поскорее выполнить отцовский наказ, дружно выкидывали на улицу тяжеленные пласты навоза и только покряхтывали. «Проспят завтра, обормоты. Утянутся на вечерку сегодня, а утром их и впрямь не поднимешь», — Василий постоял еще, нежась под солнцем, и направился к братьям Сидоркиным, чтобы взять с них верное слово о завтрашней рыбалке. Но не успел он ступить и нескольких шагов, как увидел, что на дороге, делавшей крутой поворот сразу за околицей, из-за крайних берез жиденького колка выскочил всадник, без устали полоскавший свою лошаденку плеткой. Скакал он без седла, охлюпкой, подпрыгивал на худой лошадиной спине, и синяя рубаха от встречного ветра надувалась на нем, как пузырь.

Взбивая косую строчку пыли, всадник свернул с дороги, и лошаденка ударилась прямиком по лугу, целясь точно на усадьбу Сидоркиных, на новый плетень. А следом, выскакивая из-за берез, вывалились еще три всадника и сразу взяли наперерез. Приближаясь, все они быстро вырастали, ярче проявлялись на фоне синего неба, и было уже хорошо видно, что первый всадник — совсем зеленый парнишка с перекошенным от страха лицом, а гнались за ним всадники постарше, в военной форме и при полном вооружении: на боку — шашки, за спинами, наискосок — винтовки.

«Вот и попели песен с красавицей Любавой, вдовой солдатской…» — с горькой усмешкой успел еще подумать Василий, прежде чем парнишка на своей лошаденке влетел на сидоркинский двор и заполошным, сорванным голосом выкрикнул:

— Беда!

Все, что произошло дальше, произошло мгновенно.

Парнишка слетел с лошади, бросился к стене дома, вжался спиной в бревна, словно хотел продавить их и скрыться, тонко, по-заячьи заверещал:

— Дядя Афанасий, спаси!

Трое конных ворвались следом в ограду, и один из них, рыжеусый, в насквозь пропотелой гимнастерке, ловким, привычным движением потянул из-за спины винтовку, негромко и спокойно приговаривая:

— Я тебе, щенок, горячих щей налью на задницу. Ишь ты, скачки устроил, кавалерист. А ну, ребята, раскладывай его. И плетюганов — вволю.

Парнишка заверещал с новой силой, призывая на помощь Афанасия. И в этот момент, отзываясь на его крик, из хлева вынырнули Семен с Захаром и кинулись, выставив вилы наперевес, на конных. Бежали, угнув лобастые, лохматые головы, словно молодые бычки, драчливые и упрямые до невозможности.

— Стойте! — крикнул Василий, но опоздал.

Рыжеусый передернул затвор винтовки, и гулкий звук выстрела туго ударил в уши. Пуля выбила из-под зеленой травы черную землю. Но братья-бычки даже не запнулись, продолжая бежать. Рожки вил, отполированные о слежалый навоз, весело взблескивали на солнце. Рыжеусый снова передернул затвор, и Василий мгновенно понял, что в этот раз он уже не будет стрелять в землю, еще чуть — и кто-то из ребят ткнется липом в зеленую траву.

В один прыжок нырнул он под лошадь рыжеусого, ударил ее на лету ребром ладони в пах, лошадь взбрыкнула, и рыжеусый, выстрелив в небо, вывалился от неожиданности из седла, глухо стукнулся, будто сронили на землю тяжелое бревно. Винтовка выскочила из рук и отлетела. А над головой Василия уже взметнулась белой молнией шашка, и второй конный, страшно вытаращив глаза, клонился набок, целясь рубануть со всего маху. Василий рухнул плашмя на землю. Белая молния шашки со свистом пролетела над ним. Василий по-кошачьи упруго вскочил, успел перехватить руку, вздымавшуюся для нового удара, вывернул ее на излом и обрушил конного вниз. Кувыркнулся через голову, ухватил оброненную винтовку рыжеусого, и три выстрела подряд ударили сухо и четко.

Лошадь, на которой прискакал парнишка, вздернула голову и заржала — тонко и жалобно.

Семен с Захаром, так и не добежав, остановились разом и выронили вилы из рук. Парнишка перестал верещать, бесшумно сполз по стене и слег ничком, подтягивая к животу вздрагивающие колени, словно собирался спать.

— Вы зачем, дурачки, побежали? Вы зачем побежали, дурачки? — Василий потерянно оглядывал место скоротечной схватки и больше ничего не мог сказать.

— Дак он же Степку стрелить хотел. Он бы стрелил! — наперебой оправдывались братья Сидоркины и оба пятились в сторону хлева, стараясь не глядеть на убитых.

— Зачем побежали?.. — Василий добрел до крыльца, бросил винтовку и сел, обхватив голову руками. — Зачем?..

Из дома вылетел Афанасий, соскочил в один мах с верхней ступеньки, ошалело повел глазами, пораженный увиденным, и зачем-то старательно принялся заправлять подол рубахи в штаны.

— Вы хоть его спросите, — Василий кивнул на парнишку, — как на них наскочил?

Но парнишка ничком лежал у стены и в ответ на расспросы только икал.

— Он племянник мой, из Покровки, — Афанасий наклонился над парнишкой, — тут до нее рукой подать, версты четыре. Степка, очухивайся! Говори — чего случилось? Тащите воды!

Притащили воды, вылили два ковша на голову Степке, и он мало-мало пришел в себя. Захлебываясь, стал рассказывать.

Вчера с вечера, как ему отец наказывал, Степка отогнал коней в ночное и утром уже собирался возвращаться в деревню, когда увидел, что по дороге, направляясь к околице, движется конный отряд. Степка насторожился и напрямки, бегом, кинулся через луг в деревню. А в деревне, оказывается, уже крик стоит — отряд милиционеров для нужд Временного Сибирского правительства будет забирать лошадей. Отец, увидев Степку, велел ему бежать обратно и отогнать лошадей подальше от греха в укромное место. Сидеть там и не высовываться. Степка сломя голову ударился бежать и не оглянулся в горячке, не заметил, что следом за ним потянулись трое конных. Увидел он их поздно, когда уже распутывал путы стреноженным лошадям.

— Вот он куда бежал, змееныш! — закричал рыжеусый и хлопнул плеткой по голенищу сапога. — Ребята, заворачивай коней, а я ему шкуру пощекочу!

Степка даже подумать ни о чем не успел — страх из головы весь разум вышиб. Вскочил на лошадь, которая была зауздана, и погнал ее, сам не понимая, куда гонит. И только выскочив на дорогу, немного опамятовался и бросился прямиком к Сидоркиным, надеясь у них спрятаться. Думал, что милиционеры не погонятся: коней-то нашли, чего им еще надобно…

Но милиционеров, видно, разозлила строптивость парнишки, и они кинулись следом за ним в погоню.

— Я, дядя Афанасий, — швыркал Степка и вытирал нос рукавом рубахи, — я, дядя Афанасий, не думал, что они такие злые…

— Чего делать будем? — Афанасий, больше уже не слушая бормотание Степки, повернулся к Василию.

Тот медленно поднялся со ступеньки крыльца, отряхнул со штанины прилипшие травинки и дальше действовал, как в бою. Бросился в дом, покидал в мешок пожитки, туда же сунул каравай хлеба и, на бегу натягивая сапоги, скомандовал:

— Заворачивайте их в рядно, чтобы крови на телеге не осталось. По кирпичу к ноге — и топите в омуте. Винтовки, шашки снимай. А ты — на коня! Хватит канючить! — ухватил Степку за шкирку, вздернул и поставил на ноги. — На коня!

Степка засуетился возле своей лошади, пытаясь ухватиться за гриву, но лошадь уросила и, пятясь, вздергивала головой.

— Брось! — снова закричал Василий. — В седло!

Степка, словно опомнившись, поймал стремя лошади рыжеусого и вскочил в седло.

— Если дознаются, показывай на меня! Слышь, Афанасий! Вы не в ответе! Оглядимся, подам весточку! Не поминайте лихом! — Василий окинул взглядом растерянных Сидоркиных, убитых милиционеров и припал к конской гриве, вырываясь за пределы ограды. За спиной у него стучали прикладами три винтовки; сбоку, в поводу, шел конь третьего милиционера, а следом, не успев вставить ноги и стремена, подскакивал в седле Степка, и рубаха у него на спине снова надувалась пузырем.

Впереди лежали поля в веселой зелени и далекий, в мареве, окоем.

Холодный ветер с визгом вырвался из глубины степи, долетел до Омска и теперь насквозь пронизывал его улицы, гоняя по ним обрывки афиш и плакатов, мерзлую листву и окурки, семечную шелуху и другой разнокалиберный мусор, щедро рассыпанный между серыми, нахохленными домами. Все это добро густо пересыпалось колючей снежной крупой. Она секла, словно дробь, и поэтому даже лошади, запряженные в коляски и экипажи, отворачивали свои морды на сторону.

Ехали коляски и экипажи по обочине, а по середине улицы дружно топала рота солдат, и командир, немолодой уже капитан, оборачиваясь назад, взмахивал рукой в меховой перчатке и звонким, сильным голосом выкрикивал:

— Ать, два! Ать, два! Веселей, братцы, веселей! Запе-е-вай!

Рота еще дружнее ударила шаг по мостовой, вздрогнув, качнулся частокол винтовочных штыков, и грянула старинная песня:

В Омск в последнее время прибывали одна за другой иностранные миссии, и встречали их торжественно — со звоном оркестров, с почетным караулом и с длинными громкими речами. Рота, по всей вероятности, для очередной такой встречи и направлялась.

Григоров долго глядел ей вслед из окна, пока она не скрылась за углом, курил, выпуская дым в распахнутую настежь форточку, и время от времени морщился, поглаживая толсто перебинтованную левую руку, которая покоилась на марлевой перевязи, уже грязноватой от времени и залоснившейся.

Семирадов сидел в глубине кабинета за широким столом, катал по зеленому сукну красный карандаш и, прищуривая настороженные глаза, наблюдал за своим старинным другом, который сегодня вернулся с фронта. Они давно не виделись, но встреча получилась нерадостной. И была на это веская причина — последние события, которые произошли в недавнее время.

Такой размолвки между ними еще никогда не возникало. Ни в прошлые годы, ни с тех пор, когда Григоров согласился помогать Семирадову в сохранении плана «Сполох». С самого начала действовали они дружно, без разногласий, с полуслова понимая друг друга, и, наверное, именно поэтому им многое удалось на первых порах сделать. Даже ошеломительный сюрприз, который преподнесла им Антонина Сергеевна, они смогли повернуть в свою пользу. А преподнесла она из ряда вон не то что выходящее, а прямо-таки выскакивающее. На второй день, после того как они побывали с Григоровым в госпитале и узнали, что Василия там нет, Антонина Сергеевна, молчавшая все это время и прятавшая заплаканные глаза, вдруг неожиданно призналась:

— Господа, я перед вами очень виновата, я не хотела, но так получилось… Я слышала ваш разговор ночью: проснулась, а двери оказались незапертыми… Но вы не подумайте, я умею хранить тайну, и, если вы доверитесь, я буду вам помогать…

От неожиданности у Семирадова дрогнула рука, в серебряном подстаканнике звякнул стакан, горячий чай плеснулся ему на колени, но он этого даже не заметил. Смотрел широко раскрытыми глазами на Тоню, хотел что-то сказать, но лишь беззвучно шевелил губами. Григоров был спокойнее. Вытянув руку с папиросой, он наблюдал за сизым вьющимся дымком, и его подбритые усики переламывались точно посередине в непонятной усмешке.

Когда первое замешательство прошло, Семирадов резко спросил:

— Антонина Сергеевна, а вы понимаете, что поставили нас в безвыходное положение?

— Прекрасно понимаю, Алексей Семенович. Если хотите, можете меня убить. Но лучше будет, если вы мне поверите. Мне теперь совершенно ничего не нужно для себя, я все потеряла, даже боязнь за свою жизнь. Так, может, она еще пригодится для доброго дела… Подумайте. А я буду ждать вашего решения.

Тоня вышла из гостиной, плотно закрыла за собой тяжелые двери и села на диван, на котором она спала в ту ночь, когда нечаянно услышала разговор Григорова и Семирадова. Сидела, закрыв глаза и безвольно опустив на колени руки. Ждала.

Ждать ей пришлось очень долго.

Семирадов и Григоров поначалу никак не могли определиться — что им теперь делать с Антониной Сергеевной? Убивать ее они, конечно, не собирались, даже мысли такой не допускали, но в то же время и прекрасно понимали, что просто отпустить ее сейчас было бы слишком легкомысленно. Время смутное, и никто не знает, что может случиться завтра.

— А давай возьмем Антонину Сергеевну с собой, — предложил в конце концов Григоров, — сыграет роль жены, моей, допустим. Супружеская пара, добирается до дома, все меньше подозрений. И будет она под нашим присмотром.

Скрепя сердце Семирадов согласился. Да и не было у них иного выхода.

Через месяц, тщательно подготовившись к дальней поездке, они довольно удачно выбрались из Петрограда и вывезли четыре баула документов, которые стали называть между собой одним коротким словом — «груз».

Все железнодорожные расписания к тому времени напрочь сбились, поезд долго и нудно тащился на восток, в переполненном и насквозь прокуренном вагоне невозможно было дышать, а на станциях между тем уже начинали постреливать, и через грязное, наискосок треснувшее стекло окна можно было видеть разномастно одетых конников без всяких знаков различия и неизвестной принадлежности. Они куда-то скакали, грозно размахивали шашками, иногда орали «ура», и разобраться в этой набирающей размах заварухе — кто, за что и с кем воюет? — не было абсолютно никакой возможности.

За Пермью на крупных станциях стали попадаться эшелоны чехов, говорили, что большевики хотят их отправить через Владивосток на родину. Чехи были в новеньком обмундировании, все вооружены и очень настороженны. Глядя на них, Семирадов и Григоров пришли к выводу, что братья славяне, похоже, к чему-то готовятся. И не ошиблись в своих предположениях. Когда поезд дотянулся до Омска, там уже хозяйничали чехи. Поезд загнали в тупик, время его отправки было никому не известно, и Семирадов с Григоровым, не долго думая, решили остаться в Омске. Погрузили баулы на пролетку извозчика и по наивности велели ехать в гостиницу. Но извозчик по дороге их известил: все гостиницы в городе забиты до отказа, а снять жилье или даже угол в переполненном Омске практически невозможно, но он может постараться и, если господа хорошо заплатят, устроит их к своей родственнице, у которой есть комната с отдельным входом, вполне пристойная.

«Вполне пристойная комната с отдельным входом» оказалась на самом деле низкой и грязной конурой со щелястыми дверями. По углам в конуре валялись старые, рассохшиеся кадушки, гнилые половицы скрипели и прогибались, готовые в любой момент обломиться, но другого выбора не имелось и пришлось устраиваться: вытащили мусор, Тоня кое-как помыла полы и выпросила у хозяев чайник, три кружки, три чашки и три деревянных выщербленных ложки. Баулы с грузом сложили пока в углу и замаскировали старыми тряпками. Деньги у Семирадова с Григоровым на первое время были, и их вполне хватало, чтобы сносно питаться — продукты на базаре продавались в изобильном количестве и по щадящим ценам.

В самом Омске творилась нервозная неразбериха. Временное Сибирское правительство, едва-едва сформированное, сразу же увязло, как телега в болоте, в бесконечных совещаниях, конференциях и резолюциях. Идти на службу к такому правительству, где всякой твари было по паре и каждая со своим кадетским, эсеровским, меньшевистским, областническим и еще черт знает каким окрасом, — это для Семирадова и для Григорова было совершенно неприемлемо, все равно что в борделе чеканить шаг перед шлюхами.

Стали выжидать.

Выходили время от времени в город, заводили знакомства с другими офицерами, слушали разговоры, неясные, все больше основанные на слухах, и картина дня становилась непонятной совершенно. Кто-то говорил, что скоро прибудут японские и английские войска, кто-то утверждал, что через месяц, не позже, Деникин, идущий с юга России, возьмет Москву, кто-то невнятно намекал, что скоро и в самом Омске произойдут важные события, которые все изменят, кто-то рассказывал о боевом подполковнике Каппеле, который сформировал офицерский отряд на Волге и бьет красных в хвост и в гриву… Но кто и что бы ни говорил, во всех разговорах чувствовалось лишь одно — полное отсутствие определенности и ясности. Еще больше неразберихи добавило прибытие в Омск уфимской «учредилки», как офицеры презрительно именовали между собой КОМУЧ — Комитет членов учредительного собрания, после этого прибытия в городе снова сменилась вывеска власти — теперь здесь действовало Всероссийское Временное правительство.

— Как ни назови, хоть хризантемой, а дерьмо оно есть дерьмо и дерьмом воняет, — ругался по этому поводу Семирадов, вернувшийся из города. — Прошу прощения, Антонина Сергеевна, что выражаюсь, как пьяный извозчик в конюшне, но сдержать себя не могу!

Он лег на самодельный топчан, на котором они спали вдвоем Григоровым, и отвернулся к стене. Тоня, сочувствуя ему всей душой, лишних вопросов не задавала и больше молчала, занимаясь хозяйственными делами: стирала, готовила, мела и мыла гнилые полы, пытаясь содержать низкую и темную конуру хотя бы в относительной чистоте. Часто думала о родителях и о том, что до Новониколаевска от Омска совсем небольшое расстояние, но гнала эти мысли от себя, прекрасно понимая, что дорога в родной город, а значит, и дорога к родителям, закрыты для нее накрепко: еще в Петрограде Семирадов взял с нее слово, что никаких весточек о своем местонахождении ни родным, ни знакомым она подавать не будет.

— Вы сами, Антонина Сергеевна, сделали выбор, вас не принуждали, — говорил он, — теперь будете подчиняться тем правилам, какие буду устанавливать я. Для всех родных, для знакомых вы сейчас потерялись. Исчезли. На какое время? Не знаю. Когда будет возможно, я дам вам полную свободу. А сейчас — увы…

Она растопила печку, поставила на плиту чайник и хотела уже собирать на стол ужин, когда с улицы вернулся с расколотыми дровами Григоров и весело объявил:

— А на улице — первый снег! Алексей, вставай, пойдем глянем — такая красота!

Втроем они вышли на низкое, в две ступеньки, крыльцо и невольно замерли, пораженные тишиной и сплошным снегопадом, который стоял над землей, перекрашивая ее, темную, грязную и неуютную, в чистый и непорочный белый цвет. Все звуки скрылись в густой холодной завесе. И казалось, что мир перерождается, становится иным, совсем не похожим на тот, который был еще час назад. Казалось, что в новом мире, наступающем сейчас на земле, вся жизнь пойдет по другому пути и на этом пути не будет ни войны, ни страданий, ни тревог, а будет только одна тихая, окрашенная легкой печалью умиротворенность.

Они долго стояли втроем на низком крыльце, не сказав ни единого слова; плечи их и головы покрывались летучим пушистым снегом, но они не стряхивали его, а стояли не шевелясь, словно боялись, что вместе со снегом опадет под ноги и это дивное, давным-давно не испытываемое ими, почти уже полузабытое чувство, которое люди называют иногда счастьем, а иногда благодатью.

Этот вечер, это нечаянное стояние под снегопадом совершенно неожиданно сроднили Семирадова с Григоровым и Тоню, сроднили так, будто они повязались все трое невидимыми, но крепкими и надежными нитями.

Через две недели Григоров привел в конуру двух казачьих офицеров. Отправив Тоню на улицу, они вчетвером долго что-то обсуждали, разошлись поздно, а затем эти визиты стали регулярными и прекратились лишь в ноябре, когда Семирадов с Григоровым ушли под вечер, и их не было ровно трое суток. Тоня, покидавшая конуру только для того, чтобы выйти во двор за дровами, ничего не знала, тревожилась и по ночам не могла спать, испуганно прислушиваясь к любому шороху — ей почему-то казалось, что сейчас начнут стучать и ломать щелястую дверь.

Но дверь не ломали, никто в нее не стучал, ее просто дернули сильной рукой, и хилый крючок выскочил из пробоя. На пороге конуры, толкая друг друга, роняя под ноги бумажные кульки, появились Семирадов и Григоров — веселые, шумные, одетые и офицерские шинели и явно под хмельком.

— Антонина Сергеевна! — наперебой кричали они. — Пируем! Праздник нынче! Да здравствует Верховный правитель!

Растерянная Тоня пыталась их расспросить, задать какие-то вопросы, но Семирадов вместо ответа протянул ей листок бумаги, и Тоня, развернув его, увидела жирный черный шрифт с заметными потеками типографской краски. Перескакивая через строчки, она читала: «К населению России. 18-го ноября 1918 г. Всероссийское Временное правительство распалось. Совет Министров принял всю полноту власти и передал ее мне, адмиралу русского флота Александру Колчаку… Приняв крест той власти в исключительно трудных условиях гражданской войны… Главной своей целью ставлю создание боеспособной армии для победы над большевизмом и установление законности и правопорядка… Призываю вас, граждане, к единению, к борьбе с большевизмом, труду и жертвам… Верховный правитель Адмирал Колчак».

В ноябрьском перевороте в Омске Семирадов и Григоров, вместе с другими офицерами, принимали самое активное участие — арестовывали членов Временного правительства, которые надоели всем хуже горькой редьки. Наконец-то они нашли дело, которому могли служить в полном согласии со своими представлениями об офицерской чести. Многоговорильного и бестолкового правительства больше не было, но главе теперь стоял боевой и решительный, как тогда казалось, адмирал. В первые дни после переворота они жили словно бы в радостном тумане.

Вскоре Григоров получил назначение на фронт — его назначили командиром полка, а Семирадов по распоряжению самого Верховного был прикомандирован к создаваемой в эти дни Ставке офицером для особых поручений. События происходили стремительно, неожиданно, и времени, чтобы обдумать все случившиеся перемены, просто не было.

— Теперь со спокойной душой ты можешь сдать груз и развязаться со всей этой историей, — говорил Григоров своему другу, когда они стояли на перроне омского вокзала в ожидании поезда, — и дай слово, что сразу отправишь Антонину Сергеевну домой.

— Конечно, отправлю. И груз сдам. А там — следом за тобой, на фронт: не думаю, что штабная рутина придется мне по вкусу.

Паровоз, выбрасывая клубки белесого пара, подтащил состав к перрону и дал громкий, протяжный гудок. Семирадов и Григоров крепко обнялись на прощание и троекратно расцеловались: кто его знает, доведется ли еще встретиться…

Довелось.

И вот теперь Григоров докуривал папиросу возле открытой настежь форточки, поглаживал раненую руку, которая саднила неутихающей болью, а Семирадов, поглядывая на него, продолжал катать по зеленому сукну стола красный карандаш.

На улице затихала песня удаляющейся роты.

— Бродят слухи, — заговорил Семирадов, — что один командир полка на Восточном фронте ходит в атаку в первой цепи с папироской в зубах. Ты не знаешь, случайно, фамилии этого героя?

— Врут, господин полковник, — резко ответил Григоров, — папирос у нас нет, как и патронов. Семечки щелкаю. К слову сказать, очень успокаивает. Алексей, ты не ответил мне на два вопроса. Первый: почему ты не сдал груз? И второй — где Антонина Сергеевна?

— Отвечу, Андрюша, отвечу. И на первый, и на второй. Только не здесь и не сию минуту. Наберись терпенья. Сейчас тебя отвезут на мою квартиру, там накормят; отдохнешь, а вечером… Вот вечером и поговорим, — Семирадов отбросил карандаш, поднялся, открыл дверь своего кабинета и приказал: — Грищенко! Доставишь господина полковника ко мне на квартиру. Езжай, Андрюша. До вечера.

Он вернулся к столу, снова взял в руки карандаш и переломил его точно посередине.

На улице по-прежнему секла жесткая снежная крупа. Грищенко, совсем еще молоденький низкорослый солдатик, ловко управлял сытым, статным жеребцом, запряженным в легкую кошевку, лавировал между другими санями и повозками и успевал весело насвистывать, громко щелкая длинным витым бичом. Омские улицы поражали своим многолюдьем и обилием афиш, которые были расклеены не только на тумбах, но и на стенах домов и даже на заборах. Обращения к населению, приказы, воззвания, — но больше всего имелось афиш зазывного характера. Зазывали они в кинематограф, в цирк, на благотворительные вечера и даже на художественные выставки.

«Роскошный фильм с участием красавицы Барабановой!», «Вера Холодная в незабываемом шедевре „Последнее танго“», «Долгожданный боевик „Обрыв“ с участием Мозжухина», «Кровавый вихрь или безумие ревности», «Великолепная современная драма „Не для меня придет весна“». Залы были набиты битком, несмотря на дороговизну билетов. На белых полотнищах властвовала под стрекотание аппарата и звуки рояля несравненная и знаменитая Вера Холодная, страдая в жестоких любовных драмах и приводя в трепет отзывчивые женские сердца.

Скандальный футурист Бурлюк выставлял свои картины и посредством «грандиозаров» и «поэзоконцертов» провозглашал свое искусство.

Беженцы из Центральной России, объединившись в «Общество петербуржцев», устраивали балы, пытаясь придать им былой столичный блеск, и присуждали на этих балах специальные призы за «изящный костюм» и за «красивую ножку». Дамы кокетливо демонстрировали шляпки немыслимых фасонов, тонкие кружева, изящные прошивки и жабо.

При ресторане гостиницы «Европа» едва ли не круглые сутки гремело задорной музыкой кабаре «Летучая мышь», но еще больше шума наделало открытие «интимного» театра пол названием «Кристал Палас», куда ломилась изысканная публика с таким напором, будто серошинельная солдатня лезла на дармовую выпивку с закуской.

Весело, шумно, разгульно жила столица Верховного правителя.

И особенно это ощущалось в центре города, где густо сновали среди пролеток и экипажей штабные автомобили, а в них почему-то сидели нарядные женщины и мило улыбались иностранным военным, которых здесь было пруд пруди: чехи, румыны, французы, японцы, англичане, шотландцы… — настоящая столица и все флаги к нам в гости пожаловали!

Словно и никакой войны не было.

Рестораны и кафе исправно работали, даже через оконные стекла доносилась веселая музыка, громкие голоса, хохот, и видно было через те же самые оконные стекла, что веселые заведения забиты веселыми людьми под завязку. Офицеры, молодые люди в военных френчах, опять же красивые женщины — все это после окопной грязи поражало, словно внезапный выстрел в спину. Григоров, прищурившись, внимательно смотрел по сторонам и наливался тяжелой злобой.

Здесь действительно никакой войны не было.

Возле одного из магазинов он велел Грищенко остановиться, зашел, чтобы купить папирос, и поразился обилию всякой всячины на прилавках, словно оказался в прежние времена где-нибудь в Петербурге на Литейном проспекте. Сытый, мордатый приказчик с набриолиненными волосами и с идеальным пробором, учтиво подал папиросы, предложил еще коньяк, «старый добрый шустовский, господин полковник», но Григоров так посмотрел, что приказчик сразу закрыл рот и принялся быстро отсчитывать сдачу.

На выходе из магазина его остановила молодая дама, нежно потянув за рукав шинели. Другой рукой приподняла вуаль на шляпке и прошептала, куриной гузкой складывая ярко накрашенные губы:

— Удовольствий не желаете, господин офицер? Вы такой симпатичный и мужественный…

— Я еще не напился, шлюха, чтобы спать с тобой, — Григоров дернулся, освобождая шинельный рукав, и быстрым шагом направился к кошевке. Плюхнулся в нее, закурил, ломая спички, и с тоской вспомнил, что перед последним боем, в котором его ранило, он велел забить пять лошадей и раздать по ротам хотя бы по куску конины — подвоза продуктов не было уже неделю и люди воевали впроголодь.

— Куда нам теперь, господин полковник? — обернулся Грищенко.

— На квартиру, куда сказано. И нигде не останавливайся. Понятно?

— Так точно! Н-но, шевелись!

Щелкнул бич, жеребец взял с места крупным бегом, и Григоров закрыл глаза, чтобы ничего не видеть.

Квартира, которую снимал Семирадов, оказалась в маленьком каменном особнячке — две небольших уютных комнатки с кухонькой, где уже хозяйничала над кастрюлями и сковородками пожилая немногословная женщина. Она подала Григорову чистое полотенце, а когда он умылся, быстро накрыла на стол. Григоров долго глядел на белый пшеничный хлеб, нарезанный крупными ломтями, на белесый пар, поднимающийся от тушеной картошки, вдыхал аромат наваристого супа, жареного мяса и понимал, что ничего из этих разносолов в глотку ему сейчас не полезет, хотя он и не ел со вчерашнего вечера. Глухо спросил:

— Водка, спирт есть?

— Только коньяк, — испуганно ответила женщина, — Алексей Семенович коньяк пьет.

— Давай. Старый, добрый шустовский…

— Простите, не расслышала.

— Коньяк давай. И, будь добра, исчезни куда-нибудь, чтоб я тебя не видел.

Он пил, не закусывая, коньяк из чайного стакана, курил и стряхивал пепел себе под ноги, на крашеную широкую половицу.

Думать ни о чем не хотелось, было лишь одно желание — выпить еще, закрыть глаза и уснуть. Он выпил, закрыл глаза и уснул, прямо за столом, уронив голову на здоровую руку.

К вечеру, когда со службы вернулся Семирадов, он уже проспался, еще раз умылся и даже нехотя поковырял вилкой остывшее жареное мясо.

— Что же ты ничего не ешь? — спросил Семирадов, присаживаясь к столу. Взял пустую бутылку, поднял ее и, убедившись, что на донышке ничего не осталось, осторожно поставил на пол. — Там у меня еще есть, если имеется желание, я достану.

— Желание имеется, господин полковник. Напиться до чертиков и не видеть вашей распрекрасной тыловой жизни. Но я пока потерплю, подожду, когда ты ответишь на мои вопросы.

— Хорошо, — согласился Семирадов, — только ты уж, будь добр, потерпи, не перебивай меня. И покушай все-таки, покушай. Рука-то сильно болит?

— Говори. Я слушаю.

— Ну что же, слушай, друг мой, — Семирадов поднялся из-за стола, сунул руки в карманы галифе и, медленно, тяжело ступая, заходил по комнатке, цокая подковками сапог по широким половицам. — После ноябрьского переворота, если ты помнишь, у меня была настоящая эйфория. Как же! Во главе русского дела встал такой человек — адмирал, военная косточка, а не какая-то там демократическая болтливая сволочь. Я взялся за работу с таким рвением, какого у меня, пожалуй, никогда не было за всю службу. Трудился, как землекоп, денно и нощно. Не улыбайся, я говорю правду. Но чем больше орудовал я своей лопатой, тем мизерней были результаты. В чем дело? Стал анализировать, внимательней огляделся вокруг и пришел к выводу, что если не случится чуда, а в чудеса я не верю, то большевики раскокают нас, как яичко на Пасху.

— Ты что, не веришь в нашу победу? — Григоров стал угрюмо подниматься из-за стола, упираясь здоровой рукой в столешницу.

— Я же просил тебя набраться терпения. Выслушай меня до конца.

Григоров, тяжело дыша, сел, и рука его, которой он опирался о столешницу, сжалась в кулак. Так сильно, что побелели казанки. Семирадов, словно ничего этого не замечая, продолжал ходить по комнатке, и его подкованные сапоги по-прежнему звонко цокали о половицы.

— Верховный, конечно, человек чести, — спокойно продолжал Семирадов, — я и сейчас ни на секунду не сомневаюсь в этом. Но в условиях Гражданской войны, в тяжелейших условиях, в которых мы оказались, этого мало. Мало! Его ближайшее окружение, как лебедь, рак и щука, тянут его, беднягу, в разные стороны, и чья тяга оказывается сильнее, ту точку зрения он и принимает. Верховный оказался не готов к этой ноше, он абсолютно не знает глубинной российской жизни, а жизнь российская, как известно, не морской устав. Порою мне кажется, что он совершенно не умеет разбираться в людях. На посту председателя Совета Министров — старая эсеровская сволочь Вологодский, какой-то обмылок, который порою понятия даже не имеет, что делают подчиненные ему министерства. А там — безделье, неразбериха и воровство, наглое и неприкрытое. Недавно по приказу Верховного разбирался с контрактами, которые заключены были Министерством снабжения. Кошмар и ужас! Либо эти контракты составляли сумасшедшие, либо мошенники. Выплачивались огромные авансы, абсолютно ничем не обеспеченные, а подрядчики после этого и в ус не дули, никаких заказов выполнять не собирались. Иные контракты перепродавались из рук в руки. Десятки миллионов казенных денег в виде авансов просто-напросто растащили. Какой-то кондуктор заключил договор на поставку пяти тысяч повозок. Цена договора — двенадцать миллионов рублей! А весь капитал кондуктора — это знакомство с уполномоченными министерства, шляпа и портсигар. Все! Поэтому нет на фронте ни повозок, ни обозов, ни походных кухонь — ни черта нет! Впрочем, сам знаешь.

А кто у нас руководит Ставкой? Практически случайный выскочка Лебедев. Прибыл от Деникина с целью установления связи с Верховным и, похоже, сам того не ожидая, взлетел так высоко, что головенка у него кружится, и он, безграмотный в военном деле, корчит из себя Наполеона, к тому же еще капризен, как барышня. В Ставке абсолютно нет людей с мало-мальски серьезным боевым и штабным опытом. Знают, как пишется, но не знают, как выговаривается. Бахвальство, шапкозакидательство, полнейшая недооценка противника. А противник с каждым днем становится все сильней и умнее. Большевики железной рукой наводят дисциплину, они мобилизуют офицеров, в штабах у них служат люди, окончившие Академию Генерального штаба. Их агенты сотнями переходят через линию фронта и ведут агитационную работу у нас в тылу. Снабжены деньгами и листовками. Недавно задержали одного из таких агентов, при нем — подробный отчет о положении в нашем тылу и просьба: напечатайте еще николаевских денег, керенки спросом среди сибирского населения не пользуются. Только вникни! Все эти агенты, как жучки, подтачивают и без того непрочный тыл. А что делаем мы? Министерство внутренних дел формирует отряды особого назначения и отправляет их в губернии и области для подавления мятежей. Зачастую в этих отрядах оказывается настоящая человеческая шваль, бегают от партизан, а зло срывают на беззащитном населении. Массовые порки, издевательства. Но сибирский мужик плетей никогда не знал, он обозлился и теперь берется за вилы. В тылу у нас зреет пороховая бочка, и фитили к ней уже подведены. Союзники. Они помогают нам за наше золото; кончится золото — прекратится помощь. Бестолково лезут во все распоряжения Верховного, требуют бесконечных согласований, доходят порой до самых настоящих глупостей. Перечислять эти глупости не буду — меня трясти начинает, как в припадке…

Семирадов неожиданно остановился посреди комнатки, перевел дыхание и тихо, устало сказал:

— Тебе этого достаточно, Андрей? Или еще продолжать?

— Продолжать не надо. Я понять не могу — к чему вся эта пространная лекция? Куда ты клонишь?

— Я отвечаю на твой вопрос. Надеюсь, теперь ты понимаешь, что я, вполне осознанно и обдуманно, спрятал груз в надежном месте и никому о нем не сказал и не доложил. Если бы я доложил… Продадут, разворуют, растащат. Иного расклада в нынешних условиях просто не будет. Я нашел надежных людей, выстроил свою систему; я, если угодно, готовлюсь к тому черному дню, который наступит после нашего поражения. Надо будет продолжать борьбу. Но продолжать ее смогут только отборные люди, которые уцелеют. Пусть их будет немного, но это будет железная, спаянная сила, собранная на основе сугубой добровольности. Мы скроемся в тайге, в глухих местах, оставим за собой золотоносные районы и начнем все сначала. Недавно я отправил своих людей в Харбин, они там осмотрятся и начнут действовать. Оттуда, когда наступит черный день, мы уйдем в Россию. Антонину Сергеевну я отправил со своими людьми. Это мой ответ на твой второй вопрос. Больше мне сказать нечего.

Семирадов качнулся с носков на пятки, постоял, низко опустив голову, вернулся за стол и сел напротив Григорова. Тот молчал.

В наступившей тишине громко чакали настенные часы.

— Что ты молчишь, Андрей?

— Завтра я уезжаю на фронт, в свой полк, а вы здесь… — Григоров крепко сжатым кулаком здоровой руки ударил в столешницу и больше за весь вечер не проронил ни одного слова.

Ночью они оба не спали, вставали с постелей, чиркали спичками, курили, но все это делали молча, не возобновляя тяжелого для них разговора.

Утром Григоров быстро, словно по тревоге, оделся, шагнул к порогу и, не оборачиваясь, глухо сказал:

— Прощай, Алексей. Пожалуй, больше и не свидимся.

— Свидимся, Андрюша, обязательно свидимся. У меня предчувствие верное. Вот увидишь — обязательно свидимся.

Григоров ничего не ответил, плечом толкнул двери и вышел. На улице по-прежнему летела сухая снежная крупа.

Новониколаевск пребывал в глубоком тылу, и междоусобная война в нем почти не ощущалась. Магазины торговали, извозчики ездили, базар шумел и шевелился, как в былые годы, а обыватели занимались своими обыденными делами, заботясь, как всегда, об одежде и пропитании.

Только и новшеств появилось, что главным хозяином города стал теперь военный комендант полковник Кокоша Николай Ильич, бывший бравый драгун, сохранивший до сих пор отменную выправку; по Николаевскому проспекту фланировали господа офицеры вперемешку с чехами и поляками; через железнодорожную станцию проносились воинские эшелоны, а на базаре и в иных людных местах появились безногие-безрукие инвалиды, просящие милостыню.

Один из таких бедолаг сидел возле храма Александра Невского, щурил слезящиеся глаза от яркого солнца и, поддернув грязную полу шинели, показывал культю правой ноги с завернутой на ней штаниной, подвязанной веревочкой. Сидел инвалид молча, руки за подаянием не протягивал, лишь слезящиеся глаза смотрели тоскливо и жалобно, словно у зверька, попавшего в железный капкан.

Василий замедлил шаг, достал из кармана мелочь и, низко нагнувшись, высыпал ее на синюю тряпочку, расстеленную на снегу. Инвалид поднял на него глаза, обрамленные красными голыми веками, и тихо, почти шепотом, сказал с легким вздохом:

— Вот так, братец, до ручки дожился, теперь дальше мучаюсь. Спаси Бог за милость.

Василий кивнул и заторопился, наискосок пересекая проспект, чтобы попасть на Каинскую улицу, куда он регулярно наведывался, пытаясь узнать у Шалагиных хоть какую-нибудь новость или известие о Тонечке. Но известий и новостей никаких не было, словно в небытие канула Антонина Сергеевна. Да и не мудрено в такой заварухе потеряться одному-единственному человеку, когда исчезают бесследно тысячи и тысячи. Но Василий гнал черные мысли, не давал им поселиться в душе и по-прежнему верил: не может такого случиться, чтобы они с Тонечкой снова не встретились.

Он встряхнулся, ускорил шаг, увидел, что навстречу ему летит каурый жеребчик, запряженный в легкие санки, и, оберегаясь, перепрыгнул на тротуар. Оглянулся, чтобы разглядеть — кто это так лихо гонит? — и наткнулся на встречный, донельзя удивленный взгляд. В санках сидел бывший пристав Закаменской части Модест Федорович Чукеев. В новеньком белом полушубке, в добротной шапке, сытый и краснощекий. Совсем нетрудно было понять по его ошарашенному лицу, что Василия он тоже узнал.

Санки пролетели, оставив на неутоптанном еще снегу ровные полосы от полозьев, и они вспыхнули под солнцем веселым блеском. На всякий случай Василий завернул за угол и огляделся: нет ли какой опасности? Но санки укатились бесследно; вокруг было тихо, спокойно, и только звонко перекликались медные колокольчики под дугой бойкой тройки, летевшей вниз по проспекту. Василий постоял еще некоторое время, настороженно оглядываясь и дивясь неожиданной встрече, и медленно двинулся к дому Шалагиных.

Дверь ему открыла Фрося и сразу же, опережая вопрос, поспешила доложить:

— Ничегошеньки нету, Василий, никакой весточки. Сергей Николаевич с Любовь Алексеевной сами извелись до края. Не обессудь, что не обрадовала, — она развела руками и ободряюще улыбнулась: — Подождем еще, может, объявится… Сам-то как? Где?

— Да здесь, неподалеку, — Василий неопределенно мотнул головой, не желая даже Фросе рассказывать про нынешнее свое житье. Она, понятливая, и расспрашивать больше не стала. Только проводила жалостливым взглядом, когда он покидал шалагинскую ограду.

А Василий, не оглядываясь, скорым шагом уходил к Оби, вспоминал неожиданную встречу с Чукеевым, и давние события, связанные с ним и с Тонечкой, снова возвращались к нему, оживали в памяти столь ярко, будто случились вчера. Все помнилось, до последней капли. Он даже голос Тонечки слышал, будто она шла рядом и поскрипывала ботиночками по свежему снегу. Василий не удержался и оглянулся. Ни рядом, ни за спиной никого не было, лишь вдалеке сгорбленная старуха тяжело карабкалась на берег, вытаскивая ведра с водой.

Обь встала совсем недавно, и на быстрине, будто темные заплаты на белом, маячили изгибистые промоины. Санных следов не было — не рисковали новониколаевцы и крестьяне левобережных деревень ездить на лошадях по слабому еще льду. Зато пешие тропинки густо перекидывались от берега к берегу узкими, извилистыми строчками. По одной из них Василий быстро перебежал через Обь и скоро в глубине ближнего березового колка уже отвязывал от дерева своего коня, застоявшегося и продрогшего. Рукавицей смахнул с него густой иней, встряхнул ему гриву и вскочил в седло. Конь, отзываясь на ласку, весело вздернул голову и пошел с места мелкой, убористой рысью.

Минуя накатанную дорогу, Василий правил по своему же старому следу, который извилисто тянулся по глухим и укромным местам соснового бора. Теперь там, в самой его глубине, возле широкой, кривой протоки, вытекающей в Обь, находилось жилье Василия, которое он самолично и выбрал еще в начале лета, когда они вдвоем со Степаном выскочили целыми и невредимыми с сидоркинской усадьбы. Выбора тогда у Василия не было: соваться город вдвоем с парнишкой — себе дороже. Ни угла, ни приюта, ни денег. Попроситься на постой в какую-нибудь деревню — да кто в такое лихое время пустит… Вот и вспомнил давнее свое проживание в лесной избушке. Поначалу даже собирался прямиком отправиться на старое место, но затем передумал, решив, что по нынешним неспокойным дням убежище требуется понадежней. И отыскал такое место на берегу протоки. При любой опасности по протоке можно было выплыть на Обь, а дальше либо вниз по течению спуститься, либо на правый берег переплавиться. А зимой, по льду, можно было при крайнем случае уйти на лыжах.

На первых порах слепили они со Степаном балаган из жердей, но к холодам решили обустроиться основательней. Василий тайком навестил Афанасия Сидоркина, велел ему передать весточку родителям Степана, заодно прихватил плотницкие инструменты и продукты. Вернувшись, рассказал своему неожиданному новому дружку, что пропавших милиционеров долго искали, несколько дней трясли всю деревню, но следов никаких не обнаружили, и в конце концов отбыли с реквизированными лошадями, выпоров напоследок десятка полтора мужиков — безо всякого разбора. Кто ближе оказался, тех и пороли.

— Так что, братец, легко мы с тобой отделались. Можно сказать, одним испугом обошлись, — закончил рассказ Василий, искоса поглядывая на своего юного напарника, сиротливо горбившегося у костра. Тот шмыгнул носом, вздохнул и еще сильнее сгорбился.

«Жидковат парнишка, — думал Василий, — с таким хорошей каши не сваришь…»

Но совсем скоро выяснилось, что он крепко ошибся. Степан, отойдя от испуга и неожиданной перемены в судьбе, повернулся через короткое время совсем иным боком. Оказалось, что он мастеровит не по годам и расторопен. Любой инструмент в его ловких руках, будь это пила, топор или литовка, только что не пел человеческим голосом. За лето срубили просторную избушку, поставили баню, спустили на воду небольшой баркас и сметали шесть стогов сена, обезопасив лошадей от бескормицы на всю долгую зиму.

К осени Степан прямо на глазах заматерел, раздался в плечах, в движениях и в разговоре появились основательность и уверенность, как у бывалого мужика. А еще оказалось, что знает Степан множество разных сказок и бывальщин и умеет их так ловко рассказывать, что слушать будешь до утра и про сон забудешь. Василий любил засиживаться с ним у костра, когда Степан плел, будто сеть вязал, одну сказку за другой, начиная их всякий раз одинаково: «В некотором селе, в некоторой деревне две улицы были, одна крива, друга пряма. По которой пойдем?» Василий всегда выбирал улицу кривую, как в жизни. И Степан уводил его по зигзагам этой улицы, где водились домовые и волхитки, цари и царевичи, ямщики и кабатчики, глупые мужики и умные, изворотливые бабы, гораздые на всякую каверзу.

Сейчас Василий улыбался, вспоминая потешные сказки Степана, и поторапливал коня, подталкивая его стременами в бока, желая поскорее оказаться в тепле избушки.

Короткий день между тем угасал. Солнце зацепилось за макушки сосен и кануло, оставив после себя ярко полыхающий край неба. Но и закат скоро притух. По снегу начали вытягиваться темные тени. А вот и последний объездной крюк, огибающий глубокий обрывистый лог. Дальше идет густой молодой ельник, а уже за ним — поляна и избушка на ней.

Василий еще раз поторопил коня и вдруг насторожился: в узком прогале между деревьев тянулся санный след, еще хорошо различимый в быстро наползающих сумерках. Кто это мог быть? Кого принесла нелегкая? Таясь за деревьями, Василий обогнул поляну и остановился, чтобы оглядеться. Возле избушки стояли сани с разбросанными на стороны оглоблями; распряженная лошадь, поставленная под навес, переступала ногами, похрупывая копытами по снегу, и мирно жевала сено, опустив голову в ясли. Василий, не сходя с места, пригляделся еще старательней и узнал молодую кобылку Афанасия Сидоркина. Вот, оказывается, кто пожаловал. От души отлегло. Василий безбоязненно потянул на себя дверь избушки.

— Нас не ждали здесь, а мы приперлися! — Афанасий дурашливо шлепал ладонями по коленям, словно собирался пойти в пляс, и весело скалил зубы в разъеме черной бороды. При неярком свете коптилки они у него тускло отсвечивали. — Живешь тут, брат Василий, как крот на выселках, а в гости не зовешь. Хоть бы кликнул для приличия: приезжай, Афанасий, попроведай дружка своего закадычного. Не-е-т, не дождался приглашения, сам наресовался.

— Ладно тебе, — махнул рукой Василий, — не прибедняйся, как сирота на паперти. Разносолов у нас нет, выпивки не имеется, вот потому и гостей не зазываем. Самим на зуб положить нечего.

— Как это нечего! Как это нечего! — закудахтал Афанасий и потащил от порога на середину избушки, к столу, большущий холщовый мешок, набитый под самую завязку. Развязал ее и начал выкладывать желтые круги намороженного молока, караваи хлеба, замотанные в чистые тряпицы, пласты соленого сала, мясо, порубленное большими кусками, и, наконец, глиняную крынку с узким горлышком, забитым деревянным пробкой. — Это все от Арины гостинцы и поклон в придачу, а это, брат Василий, — зубами вытянул пробку из горлышка крынки и смачно понюхал содержимое, шевеля ноздрями, — а это от моей личности подарочек. Чистая, и горит синим пламенем, как жизнь моя непутевая. Степка, чего сидишь и рот разинул, тащи посуду, пригубим по маленькой за встречу.

— Ты погоди, Афанасий, — попытался остепенить его Василий, — с места в карьер полетел. Давай хоть ужин соберем.

— Ну, братцы, у вас не тяп-ляп, не у Проньки за столом, лишний раз не пукнешь. Я всю дорогу за руки себя хватал, чтобы посудину не распочать для сугреву, а вы мне — «обожди»…

Посмеиваясь, Василий разделся, отправил Степана, чтобы тот обиходил коня, принялся собирать на стол. Афанасий, не умолкая, говорил, рассказывая деревенские и домашние новости, пересыпая их шутками-прибаутками и незлобивыми матерками. Но чем дальше слушал его Василий, тем все более настораживался. Нутром почуял: что-то тревожное и пока еще невысказанное скрывается за веселой говорливостью Афанасия.

Так оно и оказалось.

После ужина, когда Степан, осоловелый от сытной еды, завалился спать и сразу же тоненько засвистел, выводя носом удалую песню, Афанасий внезапно оборвал свой быстрый говорок и заерзал на лавке.

— Не тяни кота за хвост, — не выдержал Василий, — говори сразу. Чего вертишься, как вошь на гребешке? Выкладывай — по какому такому горю приехал?

— Ну, брат Василий, спасибо за ласку. Я перед им и так и сяк, и задом об косяк, а он меня и вошью обозвал, и котов, говорит, я за хвост тягаю.

— Да хватит тебе придуриваться. Говори…

Афанасий поперхнулся и посерьезнел. Дурашливую улыбку с лица как водой смыло. Он еще поерзал на лавке и глухо заговорил:

— Верно сказываешь — горе пригнало, да еще и горькое. У мужика нашего, деревенского, писарь в уезде в приятелях. Вот через писаря и дошло известие: два призывных года в армию забирают. Мои ребята в аккурат попадают. А вместе с ними еще косой десяток парнишек — так густо на эти годы выпало, будто бабы по уговору рожали. Вот мы с мужиками и зачесались. Забреют наших парней за здорово живешь, угонят неведомо куда и воевать заставят. А с кем воевать-то? Виданное ли дело — русские в русских стрелять станут. Да что тут говорить! И решили мы с мужиками парней своих не отдавать, спрятать их решили.

— Куда вы их спрячете? В подпол, на подызбицу или бабам своим под подол?

— Погоди, дай доскажу. Просто так спрятать — дело нехитрое. Но нас тогда за хрип возьмут, небо с овчинку покажется. По-умному надо спрятать. Додумались мы так сделать. Виду не показывать, власть слушаться и чин-чинарем парней проводить. А когда отъедут от деревни верст за десять — пятнадцать, перенять их в тихом месте и отбить парней у солдат. Кто напал? А мы откуда знаем! Сразу же и по начальству пойдем жалиться, бумаги писать: куда наши сыны делись? Вникаешь в расклад?

— Ну, вникаю. А парней-то куда после? Где прятать?

— У тебя. Вот здесь, — Афанасий оттопырил указательный палец и ткнул им в пол. — Инструмент доставим, лесу здесь хоть заглонись — жилье срубите, и будешь ты над ними начальником, отцом-командиром. Переждете, сколь возможно, а там, даст Бог, и развидняется.

— Ну и почесали вы свои бестолковки. Придумали! — Василий даже присвистнул. — А если кто донесет?

— На кого доносить? — загорячился Афанасий. — На самих себя? Последний ум еще не отшибло, молчать будут, как мертвые. Мы даже бабам своим до поры решили не говорить, пока ты своего слова не скажешь. Пособи, Василий, порадей за парнишек, вся надежда на тебя.

Василий резко поднялся, походил по избушке из угла в угол, снова сел за стол и решительно мотнул головой:

— Нет. Я, Афанасий, такую обузу на душу не возьму. Вы задумку свою по полочкам гладко разложили, а вдруг по-иному все вывернется? И чего я с желторотиками делать стану? В прятушки играть? Нет, Афанасий, уволь и не уговаривай.

— А я надеялся, когда ехал, — Афанасий ударил кулаком по колену, — надеялся на твою подмогу. Эх, доля наша сермяжная, мать ее за ногу! Не миновать, похоже, моим ребяткам серой шинелки.

Афанасий беспомощно потолкался возле стола и молчком улегся спать. Долго еще ворочался, кряхтел и угомонился далеко за полночь. Не спал и Василий. Несколько раз вставал, пил воду, ложился на топчан, закинув руки за голову, и через некоторое время снова поднимался.

Утром Афанасий проснулся от глухого железного стука. Вскинулся, ошалело хлопая заспанными глазами, и, проморгавшись, увидел, что Василий свалил на пол, как охапку дров, три винтовки и шашки.

— Василий! — Афанасий вскочил на ноги. — Да я…

Бросился обнимать, но тот отмахнулся:

— Не лапай, я тебе не Арина. Лучше собраться помоги. Степка, винтовки и шашки на дно саней привяжешь, а сверху доски нашьешь. На доски сено кинешь. Понял? Выезжать ближе к вечеру будем. Ночью оно спокойнее, — помолчал, разглядывая оружие, будто еще не раз его пересчитывал, хмыкнул: — Небогато…

— У нас тоже кое-чего водится, — заторопился Афанасий, преданно заглядывая ему в глаза, — по такому случаю все из загашников вытащим.

К вечеру, оставив Степку, они вдвоем отъехали от избушки, и закатное солнце щедро окрасило их спины в розовый цвет.

В одну-единственную улицу, версты на три, растянулось по берегу степной речушки село Плоское — на широкую ногу. А чего тесниться? Земли вокруг — немерено. И дома с просторными вокруг них усадьбами, с большущими огородами, которые Полого спускались к речке, стояли вольно, каждый на свою особицу. Но если дома стояли как бы каждый сам по себе, то люди в Плоском, наоборот, жили тесно, одним общим миром, истово оберегая себя от любого начальства и иной напасти. За тридцать с лишним лет, как обосновались здесь переселенцы из Тамбовской губернии, прибывшие одним гнездом, порядки в селе, установленные еще в первый год жизни на сибирской стороне, ни разу не поменялись. Не было здесь шумных сходов, долгих речей, взаимных обид или недовольства. Все как бы само собой ладилось — без лишних слов. Староста тихонько обходил всех мужиков, собирая их по десятидворкам, когда надо было принять общее решение, мужики либо согласно кивали головами, либо не кивали. В зависимости от этого движения мужицких голов староста и вел необходимое дело. И попробуй кто-нибудь нарушить этот порядок. До последнего времени таких смельчаков не находилось.

Разговоры о том, как спасти ребятишек от солдатчины и самим при этом выбраться сухими из воды, велись тихим-тихим шепотом, и до чужих ушей ни единого слова не долетело. Поэтому в серенький и метельный день, когда в Плоское прибыл полувзвод солдат под командованием молоденького прапорщика, все происходило так, как и было задумано. Новобранцы, согласно списку, составленному в уезде, оказались в полном наличии, и прапорщик, донельзя удивленный таким редкостным послушанием — в других деревнях дело до драки и даже до стрельбы доходило, — не торопился обрывать долгие и шумные проводы. Терпеливо слушал бабьи причитания, взвизги гармошки и даже не строжился, когда видел, что мужики угощают его солдатиков самогоном. Дорога дальняя, холодная, рассуждал прапорщик, пусть погреются, а режущий ветер, который хлещет снегом, быстро вышибет хмель из голов служивых. Он и сам маленько выпил, уступая просьбам старосты, закусил пирожком с печенкой и совсем не командным голосом сказал:

— Давайте заканчивать. Ехать пора, теперь рано смеркается.

Подводы, на которых вперемешку сидели солдаты и новобранцы, растянулись вдоль длинной улицы и неторопко поползли к выезду из деревни. Смолкла гармошка, стихли голоса, только ветер посвистывал по-прежнему да реденько и не голосисто взбрякивали колокольцы.

В это же самое время верстах в десяти от деревни, в глухой низинке, собралось больше десятка верхоконных. Василий разглядывал это войско, которым так неожиданно довелось ему командовать, и молчал, ругаясь про себя черными словами. Ругался он по простой причине: на все войско было только три винтовки, четыре дробовика да еще наган с тремя патронами, который лежал у него за пазухой. Загашники, о которых говорил Афанасий, на поверку оказались тощими. Шибко не повоюешь. Но деваться было некуда, назвался груздем — прыгай в корзинку.

— Одно запомните, мужики, шуму побольше. Надо, чтоб они опешили. Если стрелять, то наверняка. Без ума не палите, иначе парнишек зацепите. В засаде сидеть — тише мышки. И тряпки на личико привяжите, на всякий случай. Ну, тронулись.

И Василий первым, хлопнув коня по шее ладонью, выехал из низины. Снегу в степи было еще мало, кони шли ходко, не проваливаясь, и скоро все верхоконные выбрались к накатанной дороге, туда, где она круто спускалась к ручью, через который был переброшен деревянный мостик. Напротив этого спуска, таясь за густыми кустами ветельника, устроились в засаде, отогнав коней в сторону, и замерли.

Ветер буйствовал по-прежнему, снег валил все гуще, а никаких признаков приближающегося обоза в помине не было. Неходкие, видно, лошадки состояли на казенной службе. Мужики начали подмерзать, но лежали тихо, не ворохнувшись.

И вот наконец издалека тускло тенькнули колокольцы.

Василий в тот же миг выскочил на дорогу и распластался поперек санных следов, накрытых густой порошей. Лицом вниз, одна рука за пазухой, а другую выбросил на отлет и замер, словно подстреленный.

Обоз приближался. Все слышнее сквозь ветер доносилось лошадиное фырканье и поскрипывание сбруи. Перед спуском возницы стали придерживать коней, запокрикивали на них, а с передней подводы донесся удивленный и громкий голос:

— Господин прапорщик! Здесь лежит кто-то! Кажись, мертвяк!

Стук копыт. Прапорщик наклонился на сторону в седле, пытаясь лучше разглядеть человека, лежащего поперек дороги. Василий откинулся на спину, выдернул наган и выстрелил прапорщику в грудь. Тот даже не охнул, нырнул вниз головой к земле, но ноги застряли в стременах, и он повис, безвольно болтая руками.

А из кустов ветельника, оглушая солдат и самих себя неистовым ревом, выскакивали мужики с тряпками на лицах, похожие на старых притрактовых разбойников, на бегу стреляли, и мигом возле подвод вскипела крутая неразбериха. Парни дружно кинулись на подмогу родителям, иные солдатики даже дотянуться не успели до своих винтовок. А тех, кто пытался обороняться, сразу же пристрелили.

Никто из парней и никто из нападавших даже малой царапины не поимели.

«Славуте навуте, кажется, получилось…» — Василий рукавом вытер холодный пот со лба и скорым шагом двинулся вдоль подвод, приказывая, чтобы их разворачивали в обратную сторону. Солдат, которые остались в живых, кучей оттолкали на обочину, и они, жалкие, трясущиеся, испуганно озирались вокруг затравленными глазами.

— Этим руки связать и оставить, — Василий остановился напротив солдат и уже для них, отдельно, добавил: — Стойте здесь до темноты и не рыпайтесь. Не вздумайте раньше тронуться — я проверю. А стемнеет — топайте в уезд. Там вас и развяжут.

Подводы развернули, обоз тронулся в обратную сторону. Плосковские мужики тянулись следом, переговаривались, и Василий хорошо слышал:

— Неладно сделали. Привезут солдат в деревню, а они возьмут да и опознают нас.

— Как опознают, если мы в тряпки были замотаны!

— А по примете какой-нибудь. Укажет пальцем, вот и доказывай, что ты на печке лежал, а из дому только по нужде выбирался.

— Верно сказано. Лучше уж сразу. И гвоздь забит, и шляпка откушена.

— Так порешим? Или как?

— Да решили уж, нечего сопли размазывать.

Несколько мужиков, повернув коней, поскакали в обратную сторону. Василий, не оборачиваясь, ждал выстрелов. И они простукали, быстро и часто, будто озорной мальчишка чиркнул палкой по дощатому забору.

Дальше ехали молча. Никто даже словом не перекинулся. Впереди, в мутной пелене летящего снега, замаячил сверток, уводивший от накатанной дороги в сторону жиденького березового колка, одиноко стоявшего посреди степи.

— Вот туточки и разминемся, — подоспевший Афанасий тронул Василия за плечо, — там, за колком, версты две по полю, и на другую дорогу выберетесь, дальше сам знаешь. Благодарствуем все тебе, в пояс кланяемся.

Василий дернул плечом:

— Зачем солдат постреляли? Они ведь тоже подневольные.

— Да кто спорит, что они вольные, — Афанасий стащил рукавицу и высморкался, — только они чужие, а эти свои, родненькие. Не мы эту кашу заваривали, а вот хлебать приходится. А уж как хлебаем — не обессудьте. Не рви сердце, Василий, оно еще пригодится. Ребятишек береги.

Василий ничего не ответил, подстегнул коня, обогнал подводы и первым свернул с дороги, целясь на дальний одинокий колок. Изредка он оглядывался, смотрел на ползущие следом за ним подводы и думал, словно о другом человеке: «А по себе ты шапку натянул, брат Василий?»

По причине, совершенно неизвестной для нынешних постояльцев, бывший шалагинский дом облюбовали с недавнего времени горластые вороны. По одной, по две-три слетались еще с утра черные птицы, лоснящиеся от сытости, рассаживались на железной крыше, цепляясь за оснеженную жесть крепкими когтями, и начинали орать, широко распахивая зевластые клювы:

— Карр-карр, карр-карр! — тягуче и противно разносились над Каннской улицей вороньи голоса, вселяя в людей, которые их слышали, липкий, неосознанный страх.

Всякий раз, когда вороны рассаживались на крыше и начинали очередную свою перекличку, Бородовский приходил в ярость и кричал, вскидываясь на кровати:

— Клин! Убери эту гадость! Слышишь?! Убери!

Клин самолично выскакивал во двор, палил без промаха из своего маузера, и всякий раз две-три вороны, не успевшие взлететь, сваливались с крыши на землю, кувыркаясь и соря перьями. По совету Астафурова, несколько убитых ворон привязали к верхушкам длинных шестов и выставили эти шесты вдоль дома. Они теперь, пояснял Астафуров, вместо пугала будут, потому как ворона — птица жутко хитрая и на рожон дуриком не полетит. Ничего путного из этой затеи не вышло. На следующее утро снова слетелись вороны, и убитые сородичи, привязанные к шестам, никакой осторожности живым не добавили.

Расселись, как прежде, потоптавшись, устроились поудобней, и над всей Каинской улицей, доставая, пожалуй, и до Николаевского проспекта, победно и пугающе-оглушительно заскрипело:

— Карр-карр, карр-карр!

Клин, не дожидаясь указания Бородовского, был уже начеку. Снова заработал маузер, подстреленные птицы свалились на землю, оставшиеся в живых улетели.

Наваждение, да и только!

Рано утром, на следующий день, Клин выставил в ограде специальный пост — Астафурова с винтовкой. И приказал ему:

— Как только появятся — стреляй! Не давай им на крышу садиться!

Астафуров, скучая и покуривая в рукав, честно простоял до обеда. Вороны не прилетели. Клин, довольный, велел ему сниматься с поста и идти в дом. Но только успел Астафуров подняться на второй этаж и стащить с себя шинель, как с улицы донеслось, еще злее и громче, чем раньше:

— Карр-карр, карр-карр!

Во двор высыпали все разведчики, палили по вредным птицам, не жалея патронов, и накрошили их около десятка.

— Больше не появятся, — заверял Астафуров, — после такого страха за версту облетать будут.

Но Клин, не доверяясь ему, на следующее утро сам сел в засаду, укрывшись за остатками каретного сарая. Скоро он увидел: одинокая ворона плавно сделала круг над домом и так же плавно опустилась на крышу. Подняла крыло, потыкалась клювом в пух и притихла, нахохлившись. И в тот же момент, как только она притихла, неизвестно откуда, с разных сторон, словно черные платки, выброшенные одновременно, полетели вороны. Клин, не давая им сесть на крышу, стрелял из своего укрытия, птицы разлетались кто куда, но и на лету успевали подавать свои голоса:

— Карр-карр, карр-карр!

Шепотом ругаясь, Клин выбрался из укрытия, поднялся в дом и, войдя в зал, поймал на себе насмешливые взгляды разведчиков. Впрочем, веселье в глазах они сразу же притушили, но Клину вполне хватило краткого мгновения, чтобы еще раз убедиться: невидимая трещина, которая проскочила между ним и остальными разведчиками после расстрела Гурьянова и Акиньшина, становилась все больше. Внешне, правда, ничего не изменилось, приказы его исполнялись, никто никакого недовольства не выражал, но Клин с недавнего времени стал бояться, словно ожидал внезапного удара или выстрела в спину. И насмешливые искорки в глазах бойцов, которые он успел сейчас заметить, только усилили эту боязнь.

Стараясь, чтобы никто не догадался о ней, Клин неспешно расстегнул ремень, стянул портупею с маузером, снял куртку и сел пить чай. Но едва он только прихлебнул из железной кружки, как его позвал к себе Бородовский.

За последние дни особый представитель Сибревкома заметно окреп. Упираясь спиной в подушки, поставленные ребром, Бородовский уже сидел на кровати, читал и подписывал бумаги, которые ему регулярно доставляли из местной ЧК. Пепельный цвет сошел с лица, взгляд леденистых глаз из-под круглых стекол очков стал еще более пронзительным и жестким.

Все последние дни в бывшем доме господина Шалагина совершалась спешная и совершенно непонятная для Клина работа. Подъезжали подводы, из саней торопливо выскакивали озабоченные люди, поднимались в дом, коротко что-то шептали двум часовым, приставленным с недавнего времени к дверям бывшего кабинета Сергея Ипполитовича, получали разрешение и лишь после этого входили к Бородовскому. Появлялись гражданские и военные люди торопливо и так же торопливо, не оглядываясь, уходили, унося на своих лицах выражение тревожной озабоченности. Чаще других, подолгу задерживаясь, бывал Крайнев. Разведчиков, да и самого Клина, происходящее как бы не касалось, они были словно посторонние в той суете, которая происходила в доме. Клин, наблюдая за этой суетой, сделал для себя лишь один вывод: время для его разведчиков еще не наступило. А когда оно наступит, Бородовский сам скажет. Поэтому с расспросами не лез и терпеливо ждал, опасаясь лишь одного: как бы его орлы, отдохнувшие и отъевшиеся, не загуляли.

— По воронам стрелял? — вопросом встретил его Бородовский, аккуратно собирая в стопку разбросанные на кровати листы, исписанные крупным, летящим почерком.

— Стрелял, — вздохнул Клин, — летят, сволочи, как будто здесь для них медом намазано.

Бородовский до конца собрал листы в стопку, скрутил в трубочку и приставил к стеклу очков, словно окуляр; посмотрел и, помолчав, медленно заговорил враз изменившимся голосом:

— Я ненавижу, Клин, ворон. Понимаешь? Придумывай, что хочешь, но чтобы я их больше не слышал, — он развернул листы, уложил их на тумбочку возле кровати и спросил: — Как твои разведчики? Обленились? Молчи, сам знаю, что обленились. Так вот, масленица закончилась. После обеда привезут новую одежду, шинели всем снять. Вы должны выглядеть как обычные обыватели. Вооружение — наганы и револьверы, их легче прятать, чтобы на виду не торчали. Сейчас о главном. Бери стул, садись ближе и слушай меня. Операция, для которой вас сюда вызвали как наиболее боеспособную единицу, должна быть осуществлена в самое ближайшее время. Недавно из Омска прибыл наш товарищ, он непосредственно возглавит операцию. Его приказы выполнять, как мои. А теперь возьми вот это и прочитай. При мне.

Бородовский, морщась от боли, перевернулся набок, примял подушки, улегся удобней и показал на бумажные листы, которые он только что положил на тумбочку. Рука у Бородовского заметно вздрагивала.

Клин осторожно взял серые, шершавые листы и принялся читать, с трудом разбирая размашистый почерк и тусклый на рыхлой бумаге след карандаша.

Клин долго смотрел на крючковатую и неразборчивую подпись Бородовского, делая вид, что все еще читает, и никак не мог собрать свои мысли. Они рвались на отдельные клочки и разлетались. Зачем Бородовский велел ему прочитать это донесение, ведь он мог просто отдать нужные приказания? Какой в этом тайный умысел? И что придется делать ему, Клину, со своими разведчиками? Брать заложников и расстреливать их?

— На фронте, возле Тобола, я видел, Клин, как ты захватил белую батарею, — Бородовский глухо кашлянул, забрал листы и снова положил их на тумбочку, — замечательная была атака, в десять минут всю прислугу порубили, а орудия целенькими достались. Я в бинокль наблюдал, все хорошо видел. Теперь понимаешь — с каких пор я тебя знаю? Понимаешь, что ты не случайно здесь оказался?

Клин, ничего еще не понимая, непроизвольно кивнул.

— Мне нужен был именно такой человек, — продолжал Бородовский, — смелый, до безрассудства. И умеющий полностью подчиняться, в данном случае — мне. Вижу, что толком из моего донесения ты ничего не уяснил, да тебе и не обязательно уяснять. Главное — чтобы ты зарубил на носу и проникся: отныне ты самому себе не принадлежишь. Ты принадлежишь мне и нашей общей задаче. Если ты этого не уяснишь, я прикажу тебя расстрелять.

Голос у Бородовского был ровный, и говорил он, глухо покашливая, неторопливо, даже доброжелательно, словно рассуждал о ничего не значащей житейской мелочи. Поэтому не слова и их смысл, а именно голос вгонял Клина в странное состояние — будто в тяжелом сне пребывал, когда надо бежать сломя голову от опасности, а ноги-руки не подчиняются.

Дверь в это время чуть приоткрылась, и часовой известил:

— Подвода пришла. Спрашивают: куда сгружать?

— Иди, Клин, сгружай и переодевай своих орлов. Иди, иди, мне отдохнуть надо.

Клин вышел, позвал за собой разведчиков и спустился во двор. На простых санях грудой были навалены полушубки, пальто, иные даже с меховыми воротниками, сапоги и катанки разных размеров, шапки; в плоском деревянном ящике лежали наганы и револьверы, и там же россыпью тускло поблескивали латунные патроны.

Через некоторое время, когда разведчики разобрали обновки, переоделись и начали друг друга разглядывать, грянул дружный хохот. Никто никого не мог узнать: вид все имели разношерстный и залихватский, будто собралась средней руки мастеровщина — то ли на гулянку, то ли подраться со старыми обидчиками. Один лишь Клин, натянув на себя короткий и удобный полушубок, не смеялся. Не до смеха ему было.

Скоро подъехала к дому еще одна подвода, на этот раз уже не сани, а легонькая плетеная кошевка, из которой, пружиня сильными ногами в ярко надраенных сапогах, легко выскочил Крайнев. Кожаная куртка и кожаные же несносимые штаны скрипели на нем при каждом движении. Он сделал несколько шагов от кошевки, остановился и долго разглядывал дом, словно оказался здесь в первый раз. Из кошевки между тем, беспрестанно озираясь и отпыхиваясь, тяжело выбрался его спутник — рыхлый, круглолицый, одетый в несуразную длиннополую шубу, когда-то богатую и красивую, а теперь вылинявшую и пожульканную. Владельцем этой шубы был бывший пристав Закаменской части господин Чукеев.

Спустя несколько минут, уже вместе с Клином, они сидели перед Бородовским, и тот, посверкивая стеклами очков, по очереди показывал на них пальцем и представлял:

— Товарищ Крайнев, мой заместитель; товарищ Клин, командир нашего особого подразделения; и… — сделал паузу — гражданин Чукеев. Задача у нас на сегодняшний день одна: из Харбина в Новониколаевск направлены два белогвардейских агента. Они должны изъять из тайника в городе, либо в его окрестностях, очень важные документы и доставить их обратно в Харбин. Агентами являются Антонина Сергеевна Шалагина и есаул Проничев Петр Артемьевич. По всем нашим расчетам, они должны находиться уже здесь. Задача простая и очень ясная — разыскать белогвардейских агентов и взять их живыми. Особо подчеркиваю: живыми. Объяснять важность этого приказа считаю излишним. Товарищ Крайнев, вы произвели арест семьи гражданина Чукеева?

— Вчера были арестованы жена и двое дочерей. Находятся в одной камере, условия хорошие, — четко отвечал Крайнев, не поднимая глаз и уперев взгляд в блестящие носки своих сапог.

— Теперь их жизнь полностью в ваших руках, гражданин Чукеев, — прежним ровным голосом продолжал Бородовский, — разъяснений не требуется?

— Нет, не требуется, — коротко ответил Чукеев.

— Я рад, что мы нашли общий язык, — Бородовский кивнул головой, будто соглашался со своими, только ему известными мыслями. — Не будем терять времени. Нам сегодня же необходимо выработать план действий…

В доме у Каретникова кроме самого хозяина и его постояльцев водился еще один нахальный житель, не ведающий никаких краев — рыжий котенок по имени Пуля. Имя лихой животине Каретников приискал самое, что ни на есть точное. Пуля пулей носился по дому, рвал и драл все, что ему попадалось под когти, а особенно любил вылетать из засады и царапать постояльцев за ноги, заставляя их с непривычки ошалело дергаться. Тоню, которая лежала на панцирной кровати в узкой боковой комнате, он такими нападениями не тревожил — словно понимал кошачьим своим умишком, что человек она еще больной и тревожить ее своими проказами не следует. Осторожно запрыгивал на кровать, растягивался у нее на груди, мирно сложив лапки, и начинал мурчать, словно заводил длинную, на одной ноте, песню. От крохотного рыжего комочка шло живое тепло. Тоня блаженствовала, и ей казалось, что в ее тело, измученное болезнью, вливаются новые силы.

Она взяла котенка на руки, поднялась с кровати. Рыжий прохиндей тут же спрыгнул на пол и улетел, а Тоня, ощущая в себе все прибывающую силу, оделась и даже хотела взглянуть в узкое зеркало, косо висевшее на стене, но передумала. Толкнула легкую дверь и вышла в другую комнату, где сидели за столом Каретников, Гусельников и Балабанов. Вышла она к ним в первый раз за время своей болезни и поэтому особенно внимательно каждого из них оглядела. Каретников подвинул ей стул, налил чаю в железную кружку, положил хлеб и маленький кусочек сахара. Все это он проделал не торопясь, молча, и лишь после того, как Тоня выпила чай, спросил:

— Антонина Сергеевна, вы как себя чувствуете?

— Спасибо, уже лучше. Но вы же не о здоровье меня спросить хотели… Нет-нет, не извиняйтесь, и давайте сразу говорить о деле. Письмо Семирадова я вам передала, теперь остальное. Сюда мы добирались в паре с есаулом Проничевым, документы у него были на имя иркутского жителя Кожемякина, Федора Александровича. Тифом мы заболели с ним почти одновременно, и где его сняли с поезда, я не знаю, была уже без сознания. Но думаю, что в Мариинске, потому что в Боготоле нас посадил на поезд человек Семирадова. У нас была еще одна задача — проверить всю цепочку. До Боготола мы ее проверили. Все люди Семирадова на месте, нигде никаких сбоев не произошло. Сейчас мы должны взять здесь груз и доставить его в Харбин.

— Что из себя представляет этот груз? — спросил Каретников.

— Четыре довольно объемистых тюка или чемодана, как вам угодно. В самое ближайшее время необходимо продумать, как мы будем выбираться из города. Главное — безопасность и сохранность груза.

— Где он сейчас находится? Вы можете это сообщить? — снова спросил Каретников и резко вскинул крупную, коротко остриженную голову.

— Здесь, рядом с городом, совсем недалеко. Более точно я вам скажу, когда мы назначим дату отъезда и способ этого отъезда.

— Разумно, — ничуть не обидевшись, протянул Каретников, — вполне разумно. Дату отъезда я сообщу завтра вечером, мне необходимо для этого кое-что выяснить. Само собой разумеется, что сообщу и способ отъезда.

Считая разговор оконченным, Каретников уже начал подниматься из-за стола, но вмешался Гусельников:

— А можете вы, милейшая Антонина Сергеевна, растолковать мне, неразумному, что за чудо-юдо такое, обозначенное словом «груз»? Ну, допустим, четыре чемодана, я понимаю. Но что лежит в этих чемоданах? Может, там, пардон, женское кружевное белье? И стоит ли белье, даже пошитое в самом Париже, наших горьких голов, пусть и не самых умных, но и не совсем глупых? Вы же понимаете, мы своими головами рискуем и вправе знать: ради чего рискуем?

Каретников на правах старшего не осек Гусельникова — он тоже хотел услышать ответ.

— Я вас, господа, прекрасно понимаю. Но ответ вы услышите только в Харбине, когда доставите груз. Это приказ Семирадова. Я сама не знаю, что находится в чемоданах, но уверяю вас, что отнюдь не дамское белье.

Гусельников недовольно засопел, но ничего не сказал. А Тоня между тем, задержав взгляд на Балабанове, слегка нахмурилась:

— Где-то я вас раньше видела…

Балабанов потеребил густо отрастающую бородку и запираться не стал:

— Видели, Антонина Сергеевна, видели. Здесь, в Новониколаевске. Я раньше в полиции служил, в тринадцатом году…

— Вспомнила! Дальше можете не рассказывать. Такой юный, красивый мальчик при полицмейстере. Редкостный был мерзавец ваш начальник, господин Гречман. Вы многому у него научились?

Балабанов снова потеребил бородку и, подумав, ответил:

— Не успел. Запечатали господина Гречмана в арестантские роты, и остался я без всякого руководства.

— Жаль. Полицейские навыки весьма бы теперь пригодились.

— Прошу прощения, но у вас еще будет время, чтобы вспомнить былое, — вмешался в их разговор Каретников, — предаться, так сказать, приятным воспоминаниям. А сейчас всем спать, завтра будет ранний подъем.

И первым поднялся из-за стола.

А в следующее мгновение громкий, хорошо слышный в вечерней тишине стук взметнул и остальных. Кто-то настойчиво и решительно барабанил в ворота.

— Лампу, лампу гасите, — ровным, ничуть не потревоженным голосом скомандовал Каретников, и в руке у него, неизвестно откуда взявшись, тускло блеснул наган, — я выйду, дверь за мной на запор. Если услышите шум, уходите через ход в погребе, берегите Антонину Сергеевну. Старший — Гусельников. Запасную квартиру вы знаете. И помните: все остается в силе, даже если меня…

Не договорив, он в темноте, которая после света керосиновой лампы казалась непроницаемой, почти на ощупь вышел из дома и остановился на крыльце.

В ворота продолжали стучать — без перерыва и без передыха.

Неслышно спустившись с крыльца, стараясь, чтобы под ногами не заскрипел снег, Каретников заскользил по нему, словно шел на лыжах, и скоро оказался у забора, в стороне от ворот. Осторожно отодвинул одну из досок, которая внизу была не прибита, и опасливо выглянул в раскрывшийся проем. Улица, насколько возможно было ее разглядеть в темноте, лежала совершенно пустой. Возле ворот, повернувшись к ним спиной, покачивался, словно был пьяным, какой-то человек и долбил пятками, переступая с ноги на ногу, в тесовую калитку.

Каретников еще выждал, ничьей тени на улице не заметил. Опустил доску и прежним скользом достиг калитки. Отдернул засов, рывком распахнул калитку и вдернул неизвестного в ограду, сразу уперев ему ствол нагана в затылок.

— Застрелю, если трепыхнешься, — сноровисто обыскал, оружия не было. Человек запаленно дышал, словно загнанный, а зубы его так чакали, что он не мог говорить — только мычал, вздергивая от напряжения головой.

Каретников ногой приткнул калитку и повел человека в дом, оставляя за собой все двери открытыми. Гусельников, выскочивший в ограду, тщательно огляделся, ничего подозрительного не заметил, запер калитку на засов и вернулся. Коротко доложил:

— Тихо.

Зажгли лампу и при неярком свете разглядели ночного гостя, так их напугавшего: высокого роста, в простой солдатской шинели, изжульканной и грязной, лицо замотано башлыком, а ладони вкривь и вкось перебинтованы окровавленными тряпками, задубевшими на морозе.

Одолевая дрожь, колотившую его, человек стиснул зубы, чтобы они не чакали, и сквозь зубы промычал:

— Вы не сдадите… квартиру для трех человек… мы беженцы… расплатимся царскими червонцами…

Медленно, из последних сил, поднял руку, стащил башлык… и Тоня, ахнув, громко вскрикнула:

— Андрей Ильич! Господин полковник! Вы?! Откуда?!

Григоров, а это был именно он, шагнул на подсекающихся ногах к печке, прилип к ней намертво и лишь после долгой паузы отозвался рвущимся, лающим голосом:

— Из преисподней я, Антонина Сергеевна…

И медленно, не убирая забинтованных ладоней с горячего бока печки, стал сползать вниз, опускаясь на колени, будто перед иконой.

Чукеев брел по Николаевскому проспекту, вдоль которого змеились метельные полосы, и от горя, цепко державшего его за горло, ничего вокруг себя не видел. «Когда же я так крепко согрешил, что меня на сковородке с постным маслом жарят?» — неведомо кому задавал он вопрос и, не дождавшись ответа, еще ниже клонил голову, запинался носками валенок за снежные бугры, натоптанные редкими прохожими, и все убыстрял шаги, словно хотел убежать от преследования.

А куда бежать-то?

Бежать как раз и некуда. Крепче любой цепи приковали его теперь — намертво.

Чукеев свернул в сторону с проспекта, на Михайловскую улицу, где у него был дом, и, дотянув наконец-то до него, тяжело сел на оснеженную ступеньку крыльца. И впервые в жизни ощутил острую, режущую боль в левой стороне груди. «Ну вот, доездился», — он расстегнул шубу, рубаху, соскреб с тесины снег и приложил его к голому телу. Прохладные капли потекли вниз, дышать стало легче. Чукеев прислонился к стене дома и закрыл глаза. Больше всего ему хотелось сейчас уснуть, чтобы исчезли во сне и растворились без остатка все мрачные мысли.

Но сна и в помине не было.

А ведь он, Чукеев, всегда считал себя удачливым. Уж как вляпался в тринадцатом году с полицмейстером Гречманом — по самые уши! — думал, что дело до тюремного этапа дойдет. Однако повезло, проскочил между следственными капканами, и ни один из них не защелкнулся. Только и претерпел понижение по службе — до простого городового. Но этой должности в тот момент он был так рад, что словами высказать невозможно. Еще бы! Гречмана — в арестантские роты, а его, Чукеева, всего-навсего в городовые. Он даже в храм сходил и свечку поставил.

Служил городовой Чукеев, продолжая радоваться, до самого семнадцатого года. А в семнадцатом, не дожидаясь никаких приказов, самостоятельно сбежал из полиции, купил на притаенные деньги два дома в Закаменке, стоящие друг подле друга, и стал их сдавать на постой и на житье всем желающим. А желающих в смутное время, когда множество народа снялось с насиженных мест, находилось изрядное количество. Дело пошло, только и забот — дрова подвезти да вовремя деньги взять с постояльцев. Но эти же постояльцы и подвели под разор: перебрали зеленого вина на ночь глядя, недосмотрели, что из печки на пол уголек вывалился, и под утро заполыхало. А погода, как назло, выдалась ветреная, и пожар мигом перекинулся на второй дом. Отстоять не удалось даже стены — одни головешки да остовы печей остались на пожарище.

Недолго погоревав, Чукеев с азартом взялся за новое предприятие — открыл пимокатню, здраво рассудив, что зиму и морозы никакая власть своим декретом или приказом не отменит. Снова завертелось дело, оборачиваясь хорошей прибылью. Мужики из пригородных деревень везли овечью шерсть, пимокаты катали валенки, и шли те валенки нарасхват, еще теплыми. Даже на базар выезжать не требовалось — на месте скупали.

Но и в этот раз случилась осечка. Осенью, еще при Колчаке, забрали у него безо всяких разговоров целую партию «валяных изделий», как написано было в казенной бумаге. А вот денег за эти «валяные изделия» не дали ни копейки. Сказали, что казенная бумага является долговым обязательством власти. Напрасно искал Чукеев, не раз перечитывая бумагу, указание на сроки, когда долговое обязательство власти превратится в деньги. Не были эти сроки указаны — видно, запамятовали.

«Ну уж нет, господа любезные, я за такие бумажки горбатиться на вас не стану», — быстро решил Чукеев и, долго не раздумывая и рьяно не торгуясь, продал свою пимокатню вместе с нехитрым инструментом и запасом овечьей шерсти, только оставшиеся готовые валенки перевез к себе домой и надежно припрятал, зная уже из опыта, что такой ходовой товар своего покупателя всегда найдет.

Поздней осенью прошлого года, когда уже всем стало ясно, что скоро красные доберутся и до Новониколаевска, Чукеев начал собираться в эвакуацию. Боялся, что новая власть припомнит ему прошлую службу в полиции. Но в самый разгар этих сборов внезапно заболела одна из дочек-близняшек, Наденька. Металась в жару, раскидывая по подушке русые кудряшки, бредила и почему-то просила тонким голоском, чтобы ей не забивали в голову гвозди.

Супруги своей, женщины жесткой и властной, Чукеев всегда побаивался и нежных чувств к ней не испытывал, просто тянул семейную лямку, не рассуждая и не задумываясь о какой-то любви, считая ее глупой блажью. А вот дочек своих, милых кудрявых двойняшек, Наденьку и Ниночку, похожих друг на друга так, что различить их было почти невозможно, он любил до самозабвения, до такой степени, что в минуты нежности у него пресекалось дыхание. И разве могло при такой любви решиться отцовское сердце на безумный поступок — бросить теплый, обжитый дом и кинуться в неизвестность, в холод и снег, с больной семнадцатилетней девочкой на руках?

Чукеевы остались в Новониколаевске.

Наденьку благодаря неотступным хлопотам доктора Обижаева удалось поставить на ноги. Снова Чукеев слышал ее певучий голос и смех, рад был безмерно, и ему уже верилось, что и на этот раз черная година стороной обошла его дом, лишь заглянув в окно. Он даже стал подумывать: а не заняться ли вновь пимокатным промыслом? Тиф-то с разрухой все равно когда-нибудь закончатся…

Но в это самое время и грянула беда, словно ночной жулик из-за угла выскочил. Да и не беда вовсе, если разобраться, а горе, самое настоящее, без подмеса.

Два дня назад, под вечер, когда уже начинало смеркаться, в закрытую калитку постучали. Чукеев, не открывая, сердито спросил: кого там черти на ночь глядя притащили? И едва не сел на землю, когда услышал громкий, веселый голос:

— Открывай, Модест Федорович! Я тебе привет от господина Гречмана доставил! Очень интересуется он: как ты при советской власти живешь?

На негнущихся ногах Чукеев подошел к калитке, открыл ее и увидел весело улыбающегося мужика, обряженного в скрипящую кожу, в ремнях и в теплых сапогах щеголеватого кроя.

— Что, Модест Федорович, не ждал привета от своего начальника? А я вот привез. Пойдем, господин пристав Закаменской части, прогуляемся, заодно и потолкуем.

Чукеев, глядя на кожаный наряд улыбающегося мужика и на кобуру с маузером, которая висела у него на боку, сразу понял: птица эта залетела к нему совсем не случайно. Сердце холодком окатило. Помедлив, вышагнул из калитки и поспешно двинулся за мужиком, который уходил крупным шагом, не оглядываясь, в глубину улицы. Отойдя на приличное расстояние, он свернул в узкий переулок, заметенный широким сугробом, потоптался в снегу щеголеватыми сапогами и так резко обернулся, что Чукеев, послушно шагавший следом, едва не налетел на него.

— Смотри на меня, Чукеев, и слушай в оба уха. Фамилия моя — Крайнев. Являюсь я представителем советской власти. Всю твою биографию, всю подноготную я наизусть знаю. При случае могу рассказать, когда время будет. А сейчас запоминай: служить будешь мне, как верный пес, землю носом рыть будешь. Не забыл старую службу? Вот и покажешь мне свои умения. А чтобы соблазна не появилось убежать от меня или куда спрятаться, я на тебя удавку накину. Домашних твоих сейчас уже забрали, отвезут в ЧК, и будут они там под хорошей охраной дожидаться…

Чукеев невольно дернулся, хотел бежать к дому, но голос Крайнева, резкий, уже без всякой насмешки, будто стальным гвоздем приколотил его к земле:

— Стоять! Пристрелят на месте!

И Чукеев остался стоять, ощущая только холодные капли пота, быстро бегущие из-под шапки на лицо.

— Вот так лучше, — одобрил его Крайнев. — Теперь пойдем обратно, и по дороге я тебе кое-что расскажу.

Рассказал.

А сегодня в бывшем шалагинском доме ему все разъяснили еще более подробней и толковей: найдешь дочку мельника и какого-то есаула при ней — семья твоя живой останется, а не найдешь — жаловаться некому.

«Вот же судьба-злодейка! — горевал Чукеев. — Подкараулила. Завязала веревочкой. И никуда не выскочишь…»

Он тяжело поднялся со ступеньки, открыл двери и вошел в пустой дом, в котором властвовала непривычная и оттого пугающая тишина. Беспомощно потыкался из угла в угол, хотел затопить печку, но передумал, пожевал всухомятку хлеба и совершенно неожиданно для самого себя уснул прямо за столом, забывшись в короткой и тревожной полудреме. И в ней, на грани сна и яви, вдруг увидел на Николаевском проспекте Васю-Коня. Черт возьми! Он же недалеко от Каинской улицы стоял, когда они неожиданно встретились. Неужели старая любовь не забылась? Может, мельникову дочку и высматривал конокрад?

Чукеев выскочил из-за стола, будто его кипятком ошпарили, и кинулся из дома, забыв навесить на дверь замок. В голове у него будто яркий огонек вспыхнул и высветил: надо не только дочку мельника искать и какого-то есаула, но и Васю-Коня. Какие доказательства? А никаких! Просто-напросто Чукеев истово поверил в свою догадку и знал, что он теперь будет делать.

Базар в эти дни был одним из немногих мест в городе, где собирались люди, и сохранялось хоть какое-то подобие нормальной жизни. Правда, и здесь во всем виделась поруха. Недавно исчезли знаменитые лавки-«маньчжурки», выстроенные еще в германскую войну богатым китайцем, где можно было раньше купить все, что душе угодно. Попали «маньчжурки» на глаза Чекатифу, и там, недолго думая, приказали разобрать их на дрова. Заодно прихватили и другие лавчонки: больницы и госпитали требовалось обогревать, а дров не хватало. Теперь из мерзлой земли торчали посреди снега ровными рядками высокие пни со свежими спилами — будто большая прореха образовалась в общем торговом ряду, еще недавно богатом и шумном. Но простые деревянные прилавки уцелели, маячили за ними редкие продавцы, предлагали хлеб, картошку, рыбу — иных товаров, кроме съестных, на базаре сейчас почти не водилось.

Чукеев, не оглядываясь, пробежал вдоль торговых рядов и оказался в дальнем углу базара, где притулилась крохотная избушка, накрытая пышной снежной шапкой и похильнувшаяся в последние годы на левый бок. Стояла она здесь с незапамятных времен; казалось, что еще и города не было и самого базара, а избушка уже была, и сидел в ней странный мужик с не менее странным именем или кличкой Авессалом. На хлеб он зарабатывал тем, что подшивал старые валенки, а вот на масло… Для этого имелся у него свой промысел — Авессалом в подробностях знал самые скрываемые городские секреты. И за этими секретами заглядывали к нему в избушку все без разбору — и жулики, и полицейские чины, и даже именитые горожане, если возникала у них необходимость узнать сведения, которые для чужих ушей не предназначались.

Каким образом узнавал он тайные секреты, почти не выходя из своей избушки, никто не ведал. Да, впрочем, это и не важно было. Главное — Авессалом всегда был готов помочь. Плати деньги, не торгуясь, и все нужное он тебе скажет.

Еще с давних полицейских времен Чукеев знаком был с Авессаломом и дорогу в избушку помнил едва ли не на ощупь. Ухватился за проволочную скобу, потянул на себя низкую дверь, и она с протяжным, противным скрипом открылась. На пороге Чукеев замешкался, пытаясь оглядеться, потому как в избушке было полутемно. Хозяин сидел на низенькой табуретке возле единственного окошка и заслонял его длинным костлявым телом.

— Закрывай! — заорал Авессалом, не поднимая головы и не оглядываясь, — не май месяц — зима!

Чукеев послушно прихлопнул за собой дверь. Авессалом отложил в сторону старый валенок, который подшивал, вытер о штаны руки, черные от дратвы, и медленно развернулся. Худое лицо с горбатым носом было непроницаемо — ни удивления, ни раздражения, ни улыбки, ни любопытства, будто изображение деревянного божка. Чукеев увидел у порога еще одну табуретку, перенес ее поближе к хозяину и уселся напротив. Он знал, как надо разговаривать с Авессаломом, и время на лишние слова тратить не стал, спросил сразу:

— Вася-Конь был? Разговор имелся?

Авессалом молча протянул руку, корявую, черную от дратвы и похожую на ковшик. Чукеев пошарился в кармане шубы и положил ему в ладонь два серебряных рубля. Авессалом руку не убирал. Чукеев крякнул и добавил еще один. Авессалом сжал руку в кулак и громко, будто Чукеев стоял за дверями на улице и до него следовало докричаться, выложил:

— Был Вася-Конь. Мельникову дочку ищет. Шалагина-мельника помнишь?

Чукеев кивнул.

— Шибко ищет, — продолжил Авессалом, — но я про нее ни сном ни духом. Пустой ушел Вася-Конь.

— А где он сейчас? Где обретается?

— У Ваньки-Китайца.

Посчитав разговор законченным, Авессалом повернулся к Чукееву спиной, и тот поднялся с низкой табуретки.

— Дверь быстрей закрывай! — успел еще крикнуть хозяин своему гостю и больше уже ни слова не проронил. О чем разговаривать, если уже все сказано?

На улице по-прежнему тянулась ленивая поземка. Базар пустел. Последние продавцы и покупатели будто бесследно растворялись в серой мгле, Чукеев тоже торопился. Скорым шагом добрался до своего дома и сразу же сунулся в кладовку, где был у него небольшой и сухой подвал. Там хранились остатки последней партии валенок. Он их вытащил наверх, перенес в дом, разобрал попарно, перевязал веревочками и сложил в углу.

Всю ночь маялся Чукеев без сна и едва дождался утра. Вскочил, впопыхах оделся и скоро уже ехал на своей лошадке, запряженной в легкие санки, в Большую Нахаловку. В санках лежали валенки. В Нахаловку проехать было непросто: кругом сугробы, а по ним ползли узенькие тропинки. Но кое-как прокрался по кривой улочке до ее конца и остановился в тупике. Отсюда, с высокого бугра, хорошо виделось приземистое строение Ваньки-Китайца.

Первыми к саням прибежали вездесущие ребятишки. Чукеев оделил нескольких счастливчиков медяками, и они брызнули по домам извещать взрослых, что какой-то дядька торгует валенками. Ждать себя покупатели не заставили. Скоро вокруг саней собралась изрядная толпа, и торговля на удивление пошла бойкая и скорая — нарасхват. Но Чукеев ни на минуту не забывал, зачем он сюда приехал, вход в заведение Ваньки-Китайца из вида не выпускал. Ждал.

И дождался.

Двери открылись, из них, один за другим, вышли три мужика и потянулись, минуя улицу, к ближайшему переулку. Чукеев мигом свернул торговлю, покидал оставшиеся валенки в передок саней и поехал следом за мужиками, в одном из которых по обличию и кошачьей походке он сразу же признал Васю-Коня.

Не теряя их из виду, но оставаясь на почтительном расстоянии, Чукеев осторожно двигался за ними, и старое полицейское чутье подсказывало ему: след он взял верный.

«Костями лягу, из-под земли вырою, — думал он, колеся за Васей-Конем и его спутниками по городу. — Душу черту продам, а дочушек своих выручу…»

По улицам, по переулкам, из дома в дом, ползли и шуршали испуганным шепотом неясные слухи, один другого чернее и безнадежней. Казалось бы: ну чем еще можно ошарашить несчастного обывателя, повидавшего за последние месяцы едва ли не конец света и которому по сей день смерть пристально заглядывает в глаза?

А вот поди ж ты!

И рассказывали соседям и знакомым, а то и вовсе случайным прохожим о видениях, никогда раньше не виданных.

Видели будто бы на прошлой неделе высокорослую мясистую девку на Николаевском проспекте, а на телесах у той девки ни единой ниточки не висело — вся голая, от макушки до пяток, в чем мать родила. Шла девка, приплясывая, посреди зимы и ночи, трясла жирными обвислыми титьками, вскидывала по-лошадиному косматой головой, а следы за ней оставались на снегу большие и черные, будто сажей присыпанные.

Девка дошла до пожарной каланчи, на которой теперь никто не дежурил, и запела хрипатым голосом песню про цветочки, которые цвели в садочке да завяли, как только ударили морозы. Допела она эту песню и полезла на каланчу, с верхушки которой при доброй луне, какая в ту ночь была, весь город насквозь виделся. И кричала будто бы девка, продолжая приплясывать, что цветочки надобно отогреть и тогда зацветут они сызнова. А для того, чтобы отогреть, требуется запалить город со всех четырех сторон, заодно и мертвяков сжечь, до единого. Иначе цветочки от дурного мертвечинного запаха непременно завянут. И тыкала девка растопыренными пальцами поочередно в сторону Ельцовки, в сторону Закаменки, в улицу Будаговскую, которая в Берское село ведет, и в сторону Оби.

Покричала так девка на пожарной каланче, приплясывая, и канула, будто ее ветром сдуло.

Не хотелось до конца верить в дурное это видение, а душа все равно обмирала от липкого страха: вдруг и впрямь полыхнет? Старожилы вспоминали девятьсот девятый год, когда за полдня слизнул неистовый пожар половину города, и невольно крестились: не дай бог.

Но были иные люди, кто до края отчаялся и думал: может, судьба такая у города — сжечь его, как прокаженных в старину сжигали, да и начинать жизнь заново, на чистом месте…

А город умирать не хотел, не желал быть дотла сожженным и сопротивлялся из последних сил, не осознавая даже — откуда они еще берутся?

Речь шла о жизни и смерти.

И люди, которые это понимали, отважно брались за самую грязную, самую дурно пахнущую работу, одолевая свой смертельный страх. Работники санитарного подотдела обследовали уборные и помойные ямы, свалки в логах и на улицах, ставили их на учет, чтобы выгнать затем жителей на принудительную уборку.

Новониколаевцев буквально принуждали бороться за жизнь города. Если твое имущество оценили в 18–30 тысяч рублей, отдай в пользу Чекатифа одно теплое одеяло и одну тюфячную наволочку; если же «потянуло» твое имущество на 30–40 тысяч — добавь сверху еще легкое одеяло; ну а если больше 40 тысяч — выкладывай из своих закромов два теплых одеяла, одно легкое и три тюфячных наволочки.

Не хватало белья, не хватало лекарств, не хватало дров, не хватало еды, не хватало бань, где можно было помыться, и листовка на серой бумаге под заголовком: «Тельце малое» внушала, что «ничтожная вошь — убийца человека», и далее инструктировала: желаешь выжить — полоскай белье в горячем щелоке с дегтем, прожаривай одежду в русской печке, клопов истребляй керосином, а вшей — горячей водой и окуриванием серой.

А что еще можно было посоветовать обывателю в эти мрачные дни?

И оставалась только одна крепкая опора в тифозном и голодном аду — собственная воля к жизни.

Всю ночь Тоня прислушивалась к хриплому дыханию Григорова, к его глухим стонам и вздрагивала невольно, когда он яростно скрипел зубами — словно не спал человек, а отчаянно дрался, сойдясь в рукопашной с противником, видимым только ему. Вечером, когда его отогревали, отпаивали чаем и спиртом, перебинтовывали ладони, на которых не было живого места, он угрюмо молчал, и по его изменившемуся лицу, обметанному клочковатой бородой (исчезли бесследно щегольские усики!) — проскакивали судороги.

Тоня поднялась с кровати, вышла из своей комнатки и опустилась на колени перед Григоровым, который спал на полу. Положила ладонь ему на лоб, совершенно мокрый от пота, и Григоров, по-детски всхлипнув, притих. Перестал стонать и скрипеть зубами, задышал ровнее, спокойней, и Тоня, оберегая его сон, просидела на коленях до самого утра, не убирая ладони.

Рано утром, когда еще только начало светать, Григоров медленно открыл глаза, долго смотрел на Тоню, словно не узнавая ее, и вдруг негромко, совершенно бодрым голосом пропел:

— Как вы, Андрей Ильич? Что у вас с руками? Вы вчера так и не рассказали…

— Если я с утра запел, милая Антонина Сергеевна, значит, я живой. А это обстоятельство в наши веселые времена очень много значит. Оч-чень много! Спасибо нижайшее, вы своей прекрасной ладонью лучше любого доктора меня вылечили. Позвольте, я оденусь.

— Да, да, — смущенно заторопилась Тоня и поднялась с коленей, прошла в свою комнатку, где в окно уже втекал широкой полосой голубоватый рассвет. На душе у нее, впервые за последнее время, поселилось относительное спокойствие, и связано оно было с появлением Григорова.

А сам он через полчаса предстал прежним, словно и не было вчерашнего вечера: тщательно выбритый, со щегольскими усиками, влажные волосы расчесаны на идеальный пробор. Гимнастерка, перехваченная в поясе простым солдатским ремнем, сидела на нем, как влитая. Жесткая внутренняя сила исходила от него, и офицеры эту силу сразу почувствовали, невольно подтянулись, как подтягиваются в присутствии старших начальников.

— Приступим, господа, не откладывая, времени у нас мало, — предложил Григоров, сев во главу стола и осторожно положив перед собой забинтованные руки. — Приказ полковника Семирадова остается в прежней силе, без всяких изменений, кроме одного уточнения: груз должен быть доставлен в самое ближайшее время. Больше не должно быть никакой отсрочки. Мы ждали вас месяц назад… Объясните.

— Антонина Сергеевна заболела тифом, была снята с поезда, много времени ушло на ее поиски. Есаул Проничев не прибыл в Новониколаевск, тоже заболел и был снят с поезда, где-то в районе Мариинска. Могу доложить подробней, — четко ответил Каретников.

— Не надо, — остановил его Григоров, — подробности сейчас не нужны. Тайник необходимо вскрыть сегодня ночью, а завтра мы должны выбраться из города. Как с посадкой на поезд?

— У меня есть договоренность с железнодорожниками, аванс я им выплатил, они ждут. Сегодня все проверю. Надеюсь, что завтра нас отправят, — Каретников хотел что-то еще добавить, но передумал.

— Необходима подвода, чтобы перевезти груз. Сможете обеспечить?

— Да. Лошадь и сани возьмем в конюшне Чекатифа, Балабанов и Гусельников к вечеру подъедут сюда.

— Не надо лишний раз мотаться по городу. Как только стемнеет, сразу отправляйтесь к тайнику. Антонина Сергеевна остается здесь, я доберусь своим ходом.

— Где находится тайник? — быстро спросил Каретников, не насмелившийся задать этот вопрос раньше.

— Запоминайте. На выезде из города, по Будаговской улице, сразу сворачиваете влево, едете точно три версты. Большая поляна, вы ее никак не минуете. Посредине, у березы, лежит валун. Отваливайте его и начинайте копать. Я подойду в десять часов. Вскрываем тайник, груз перевозим сюда, а завтра вечером мы должны уехать из города. Любыми путями. Понимаете, Каретников?

— Понимаю.

— И просьба еще у меня: какое-нибудь оружие имеется?

Каретников взял кочергу и вышел в сени. Вернулся и положил перед Григоровым на стол наган, кучкой высыпал патроны, спросил:

— Еще приказания будут?

— Пожалуй, все. Я надеюсь на вас, Каретников, и на вас, господа, надеюсь.

Балабанов и Гусельников поднялись, молча кивнули и сразу же начали одеваться. Каретников, уже у порога, обернулся:

— Калитку заприте за нами, и двери в сенях тоже заприте.

Григоров поднялся из-за стола и вышел за ними следом.

Во все время этого короткого, по-военному немногословного разговора Тоня сидела, как посторонняя: к ней не обращались, ни о чем не спрашивали, — и ей было немного обидно. Но она постаралась подавить обиду и Григорова, когда тот вернулся, встретила приветливой улыбкой, которая мгновенно и погасла. Григоров тяжело сел за стол, будто на плечах у него лежал громоздкий груз, крутнул барабан нагана и принялся со щелчками вставлять в гнезда патроны. Вставил, снова крутнул барабан и поднял на Тоню тоскливые глаза:

— Желаете услышать честное признание, Антонина Сергеевна?

— Какое признание, Андрей Ильич?

— Впервые в жизни испытываю неодолимое желание застрелиться. Никогда не ощущал себя такой сволочью…

— Андрей Ильич, я не понимаю, вы о чем говорите?

— Говорю о том, что чувствую себя последней сволочью. Времени, Антонина Сергеевна, у нас с вами нет, поэтому быстро собирайтесь, с собой возьмите только самое необходимое, и мы отсюда уходим, сейчас же уходим.

— Как уходим? Андрей Ильич, объясните! Я никуда не пойду!

— Пойдете, Антонина Сергеевна, пойдете. Объяснить? Ладно, слушайте. Семирадов убит. В организацию к нам, как оказалось, был внедрен красный агент. Он успел сообщить в ЧК, что вы и есаул Проничев отправлены в Новониколаевск. Нетрудно догадаться, Антонина Сергеевна, что за вами уже охотятся. Агента Семирадов обнаружил сам, когда тот пытался открыть сейф. Хотел задержать этого агента и получил пулю, прямо в голову. Агента я застрелил, иного выхода не было, иначе ушел бы. Вся операция по переправке груза, сами понимаете, повисла на волоске, и я отправился следом за вами. Половина цепочки уже провалена, два раза попадал в засаду, ехал на тормозных площадках. Добрался, три ночи долбил землю и перепрятывал груз в другое место. Лома не нашел, долбил какой-то железякой с заусеницами, перчатки сразу изорвал в прах, все руки изуродовал.

— А как же… Вы сказали Каретникову…

— Вот именно — сказал. Нам некому везти этот проклятый груз, Антонина Сергеевна. Понимаете — некому! Кроме Семирадова, я никому не могу его передать, потому что никому не верю. Кругом одни наполеончики. И при любом раскладе груз уйдет американцам или японцам, эти ребята уже намекали Семирадову, что лучше всего передать им этот груз за хорошие деньги. Просто продать. И я решил: пусть он лежит здесь, в России; пусть он в конце концов сгниет здесь без остатка. Поэтому груз перепрятан, а мы сейчас с вами отсюда уходим.

— Но ведь Каретникову надо было…

— Ничего не надо! — перебил Григоров. — Согласно инструкции, которую Каретников получил от Семирадова, любое изменение плана операции производится только после получения письма. Я должен был привезти письмо Семирадова, но написать его, как понимаете, он уже не может. Каретников просто обязан меня застрелить, если я начну менять план без семирадовского письма. Такова инструкция.

— Неужели нельзя все объяснить?!

— Мы не в тех условиях находимся, Антонина Сергеевна, когда объяснения принимаются за правду. Я на месте Каретникова сделал бы точно так же, как должен сделать он. Собирайтесь, Антонина Сергеевна, быстрее собирайтесь. Все подробности расскажу при других обстоятельствах.

Григоров безнадежно махнул рукой и вышел в сени, прихватив кочергу, с которой недавно выходил Каретников. В сенях, приглядевшись, увидел на одной из половиц вмятину, вставил в щель кочергу, нажал, и половица легко подалась. Григоров сдвинул ее в сторону, опустился на колени и запустил руки в открывшийся проем. Вытаскивал содержимое, выкладывал поочередно на полу и покачивал головой, приговаривая:

— Аи да Каретников, аи молодец! Не зря, не зря вас покойный Семирадов так ценил!

На полу лежали гранаты, наганы, патроны в самодельных деревянных ящиках, несколько карабинов и даже ручной пулемет. Григоров осмотрел его — в полной сохранности, хоть сейчас набивай диск и держи оборону. Сидел он на корточках, спиной к двери, склонившись над пулеметом, и не видел, что в щель между косяком и дверью просунулось узкое и длинное лезвие ножа. Крючок приподняли и осторожно опустили вниз, чуть сдвинув дверь, которая при этом негромко, почти неразличимо для слуха, скрипнула. Но Григоров услышал, резко обернулся, пытаясь вскочить, и в глаза ему из настежь распахнувшейся двери ударил яркий дневной свет, и в этом свете, гибко изогнувшись, на него кто-то стремительно прыгнул и подмял под себя, оглушив ударом по голове.

Крайнев перебрался на житье в бывший шалагинский дом и обосновался внизу, в отдельной комнатке рядом с кухней, где раньше спала горничная Фрося. Первым делом он перевесил занавески, прибив их так, что они теперь закрывали все окно. Затем передвинул кровать к глухой стене и завалился на нее, скинув сапоги и кожаную тужурку. В последние недели он спал урывками и поэтому сразу же провалился в сон, будто его пластом придавило. Но так же быстро, как и заснул, проснулся от осторожного скребущегося звука. Вскинулся на кровати, успев ухватить деревянную кобуру маузера, которую положил рядом с собой, когда засыпал.

— Кто там?

— Я это, Чукеев, — донеслось из-за двери.

— Входи, — разрешил Крайнев, но кобуру с маузером из рук не выпустил.

Вошел Чукеев осторожно и боязливо, как в былые годы входил в кабинет полицмейстера, того и гляди — вытянется, руки по швам, щелкнет каблуками и козырнет. По круглому его лицу катился пот, словно ковшик воды на себя вылил. Дышал тяжело, как после бега.

— Ты чего так запыхался? — усмехнулся Крайнев. — Гнались за тобой?

— Я гнался, — с трудом переводя дыхание, ответил Чукеев, — едва не запалился. Выследил я Васю-Коня, о котором рассказывал, и еще двое с ним, когда поближе разглядел, узнал. Шалагины это, братья Шалагины, старшие сыновья мельника. Они опять за этим домом приглядывают, на Змеиногорской, замышляют чего-то. А живет в доме Каретников, в Чекатифе служит, это я еще вчера выяснил. Брать их надо, прямо сейчас, минута и та на весу.

Крайнев мигом натянул сапоги, схватил куртку и коротко бросил Чукееву:

— Давай за мной.

Взлетели на второй этаж и предстали перед Бородовским. Тот выслушал, сдернул очки с носа, и в глазах его, всегда холодных и леденистых, вспыхнули яркие огоньки. Даже голос изменился — зазвенел:

— Часовой! Клина ко мне! Живо! Захватом будет руководить Крайнев. Отправляйтесь сейчас же. Быстрее!

В доме поднялась суета, разведчики высыпали во двор, — и вот уже три подводы одна за другой выскочили на улицу и лошади, подгоняемые бичами, понесли крупной рысью в сторону Змеиногорской улицы.

Бородовский, оставшись один, скинул с себя одеяло; морщась, опустил на пол худые ноги в застиранных солдатских кальсонах, посидел, упираясь двумя руками в кровать, попытался подняться, но не смог — неведомая сила качнула его из стороны в сторону и шлепнула обратно на скомканное одеяло. Бородовский усмехнулся над своей немощью и снова вскинулся — не вышло. Тогда он лег ничком на кровати и затих, уткнув лицо в подушку.

В таком положении его и застал доктор Обижаев, которого часовой пропускал без доклада. Поздоровался, сел на стул и осторожно поставил между ног старый кожаный саквояж, в котором лежали все его врачебные инструменты.

— Ну что, приступим к осмотру? — спросил Обижаев, открывая свой саквояж.

И только он щелкнул защелкой, как сверху, с крыши, словно услышав сигнал, забазлали вороны — громко, нахально, пугающе.

— Подождите, доктор, — Бородовский повернулся на бок, поправил очки и сел на кровати, упираясь для устойчивости двумя руками, — подождите с осмотром. Вы можете мне объяснить — почему карканье вороны доводит меня до нервной истерики, какая случается с нежными девицами? У меня был случай, когда я, раненый, почти что умирал. Представьте себе: берег речки, из которой я только что выбрался, одинокая ветла, а на ней — ворона. До этого очень много крови потерял; и вот лежу, чувствую, что жизнь из меня уходит, а она, сволочь, раскачивается и каркает, каркает, словно я уже умер. С тех пор, как услышу — истерика. Почему? Как избавиться?

— Итак, отложив всякую злобу, и всякое коварство, и лицемерие, и зависть, и всякое злословие, как новорожденные младенцы, возлюбите чистое словесное молоко, дабы от него возрасти вам во спасение…

— Вы чего бормочете, доктор?

— Это из первого послания апостола Петра. Книга такая есть, Библия называется…

— Да бросьте вы ерунду городить! Какой там Петр, какой апостол! Я атеист! Вы мне объясните, как врач, что говорит в таких случаях медицина?

— Да ничего она толкового не говорит, товарищ Бородовский. Она только рекомендует уйму всяческих глупостей вроде усиленного питья брома. Успокойтесь душой, изгоните черные мысли — и вороны перестанут вас раздражать. Может, и прилетать сюда не будут. Снимайте рубаху, я вас послушаю.

— Нет, скажите мне, доктор, неужели вы верите в библейские бредни? Неужели вы, образованный человек, не только читаете, но еще и наизусть заучиваете эти глупости, в которых якобы сокрыта истина? Не верю!

— А я вас не собираюсь убеждать, товарищ Бородовский. Вы меня спросили — я ответил. Если мой ответ вас не удовлетворяет, обращайтесь к другому специалисту. Я, видите ли, просто-напросто рядовой коновал, как один из ваших подчиненных выразился, мое дело чирьи, гной и нынешняя «русская тройка» — брюшной, сыпной и возвратный тиф. Извиняйте великодушно, — Обижаев развел руками. — Что касается моей личности, то без «библейских бредней», как вы изволили выразиться, я бы от такой жизни давно повесился, на первом же суку. А рубаху все-таки снимайте.

Закончив осмотр и сделав перевязку, Обижаев с легким щелчком закрыл свой саквояж, попрощался, но уже на пороге, придержав открытую дверь, неожиданно обернулся и произнес:

— Как новорожденные младенцы, возлюбите…

Бородовский сделал вид, что не расслышал. Вороны продолжали орать.

— Часовой! — не выдержал Бородовский. — Разгони эту гадость!

Скоро с улицы донеслись выстрелы, хлопанье крыльев, и установилась тишина. Бородовский лежал на кровати и почему-то злился на доктора, который раздражал его сегодня точно так же, как воронье карканье. Надо же! Вместо микстуры он ему Библию советует читать! «Подожди, господин коновал, развяжемся с делами срочными, у меня и до тебя руки дойдут. Тогда, на досуге, и порассуждаем о священных текстах…» Он не мог избавиться от ощущения, что доктор втайне над ним посмеивался.

Сам же Обижаев, выйдя в это время из шалагинского дома, остановился посреди улицы и долго, не торопясь, оглядывался, словно оказался впервые в незнакомом ему месте. Он вдруг, оглянувшись, совершенно неожиданно для самого себя увидел: день стоял чудный. Долгая метель утихла, солнце поднялось высокое, уже предвесеннее, пригревало, и слышно было, что с крыш ударила первая капель. Господи, неужели страшная зима осталась позади и неужели не нарушится от века заведенный в природе порядок и придет весна, зазеленеют деревья, проклюнется мягкая трава и зацветет черемуха… Он перекладывал саквояж из руки в руку и продолжал стоять на одном месте, запрокинув голову в небо. Даже шевелиться не хотелось. А небо в этот день сияло над землей бездонное. И хотелось подняться в самую середину голубого купола, вдохнуть там, в вышине, особого, сладкого воздуха, чтобы расправилась грудь и чтобы выветрился из нее тяжелый, въевшийся привкус карболки.

Все последние месяцы представлялись Обижаеву сплошной серой лентой, которая текла и текла перед ним, не останавливаясь, и тащила на грязном своем полотнище распластанные в болезни тела — женщин, мужчин, стариков и детей. Они кричали, хрипели, плакали, молились и ругались черными словами, просили о помощи и сохранении жизни, а он, сбиваясь с ног и порою озлобляясь до крика, не мог им всем помочь, и часть еще дышащих тел уплывала от него, на той же самой серой ленте, покрываясь желтоватым налетом, которым смерть красила всех без разбора — красных и белых, монархистов и социалистов, победителей и побежденных.

И вот сейчас, в этот короткий момент, что-то случилось в невидимом механизме, и серая лента остановилась, а под голубым играющим светом предвесеннего дня она растворилась бесследно и исчезла. Обижаев, не двигаясь, не опуская головы, поднятой в небо, неожиданно рассмеялся — в голос, от всей души, как смеялся он когда-то давно-давно, в прошлой жизни, которой, кажется, и не было никогда.

Громкий крик неожиданно столкнул его с места и вернул в реальность. Словно щелкнул невидимый механизм, и серая лента потащилась по-прежнему, дергаясь рывками.

— Доктор, скорей! — кричал Клин, стоя в санях и держа в руках вожжи. — Раненые опять у нас! Садитесь!

Ловко подогнал сани прямо к ногам Обижаева и, когда тот сел, вскинул кнут над взмыленной спиной лошади, и та, бедная, едва не выскакивая из хомута, понесла сани на Змеиногорскую улицу.

Померк предвесенний день, будто его осыпали серым пеплом.

Сколько раз за последние годы видел он ее перед собой: смеющаяся, с веселой прядкой, выбившейся из-под гимназической шапочки, в легкой беличьей шубке, опушенной блескучим мехом; сколько раз слышал он ее легкие шаги за своей спиной и звонкий голос; сколько раз бросался ей навстречу или оборачивался, тянул руки, чтобы дотронуться, — но руки утыкались в пустоту, а сама она исчезала бесследно, отлетала, растворяясь, словно нечаянный вздох ветра.

И вот — стояла перед ним. В черной юбке, в простенькой серой кофточке, наглухо застегнутой, в темном старушечьем платочке, который сбился и обнажил коротко остриженные волосы. Стояла, совсем непохожая на себя, прежнюю, но это была она — Тонечка. И он двигался к ней на подсекающихся ногах, а она — не исчезала. Молчала, не произнеся ни слова, и только сдавленно ахнула, когда вскинула ему на плечи тонкие руки и прижалась щекой к грубому, холодному полушубку. Замерла, не веря происходящему.

Но все, что происходило, происходило на самом деле — в реальности.

Василий вместе с братьями Шалагиными несколько дней выслеживали Каретникова, узнали, где он живет, и наблюдали за домом. Сегодня увидели: Каретников и двое мужчин, в которых по выправке сразу угадывались офицеры, покинули дом. Василий, не раздумывая, сразу подал знак Шалагиным, и они с маху одолели высокий забор. Открыть дверь особого труда не составило, но в сенях оказался еще один мужчина, которого в полусумраке и разглядеть-то было невозможно, да и некогда, — Василий оглушил его, ударив рукояткой нагана по голове, подмял под себя и завернул руки, передал Иннокентию и влетел в дом, где навстречу ему, вышагнув из-за стола, поднялась Тонечка…

Они стояли, не размыкая рук.

А Иннокентий уже втаскивал в дом слабо мычащего Григорова и укладывал его на полу. Следом, поочередно закрывая все двери, настороженно входил Ипполит и наган свой держал наготове.

— Господи! Андрей Ильич! — вскинулась Тоня и, увидев братьев, едва слышно прошептала: — Не может быть…

Василий, приглядевшись, узнал Григорова и кинулся перчаткой вытирать ему кровь с лица. Тоня, словно очнувшись, ухватила остывший чайник с плиты, бегом принесла из своей комнатки кусок чистой тряпки. Григорова перевязали, он зашевелился и сел, упираясь спиной в стену; оглядел всех, поморгал, словно проверяя: не привиделось ли? — и вдруг, матерно выругавшись, сказал:

— Конев, а полегче нельзя было?! Чуть на тот свет не отправил! Сила-то у тебя в руке — конская!

— Извиняюсь, господин полковник. Не разглядел…

— Не разглядел он. Помоги подняться.

Григорова подняли, усадили за стол, он снова всех оглядел, отрывисто спросил:

— Эти, двое с тобой, кто такие?

— Андрей Ильич, это братья мои, старшие, — торопливо отозвалась Тоня, — Иннокентий и Ипполит Шалагины. Как вы здесь оказались, родные мои?

— Неважно, как оказались, — поморщился Григоров, — ты мне, Конев, скажи: Антонину Сергеевну искали?

Василий кивнул.

— Ясно. Теперь меня слушайте. Времени у нас нет. Сейчас же, сейчас же, здесь даже духу нашего не должно быть. Есть укромное место, Конев, где отсидеться можно?

Василий снова молча кивнул.

— Собирайтесь. Там в сенях оружие, можно кое-что прихватить. Замотать в тряпки, веревочки привязать, чтобы в глаза не бросалось. И на улицу кто-нибудь, быстренько, чтобы гостей не проморгать. Понимаете?

Ипполит, продолжая держать наган наготове, вышел. Тоня бросилась в свою комнатку, скоро появилась оттуда с маленьким узелком, растерянно пожаловалась:

— А у меня пальто… пальто осталось…

Василий рывком сдернул с себя полушубок, и Тоня утонула в нем, только выглядывали из воротника удивленные, по-девчоночьи сияющие глаза.

— Все готовы? Пошли, — скомандовал Григоров. Тяжело выбрался из-за стола, снял с вешалки шинель, но надеть ее не успел — дверь распахнулась, и влетел Ипполит.

— К дому какие-то люди подъехали… — он не успел договорить, а в калитку уже застучали, и весь забор отозвался глухим звуком.

— Задами надо уходить, через огород! — Григоров, уже в шинели, нырнул в сени и вернулся оттуда с пулеметом в руках. — Я последний, прикрою!

— Поздно, — Василий, согнувшись, смотрел в окно, которое выходило в огород, и видел, что к дому, по пояс увязая в снегу, бегут люди, издали похожие на копошащихся темных жучков.

— Ход! — вскрикнула Тоня. — Здесь ход есть!

Стук в калитку все усиливался.

Ухватив за железное кольцо, Василий выдернул крышку погреба, со стуком откинул ее в сторону и нырнул в темноту. На ощупь нашарил доски, раскидал их и сунулся в узкий лаз — он был свободен.

Нападавшие уже лезли через забор, спрыгивали на землю, настороженно оглядывались и продвигались к дому.

Ипполит и Иннокентий выскочили в сени, закрыли дверь и подперли ее изнутри вывернутой половицей.

— Антонина Сергеевна, — Григоров всунул ей в ладонь скомканный клочок бумаги, — здесь указано место, куда я перепрятал груз. Никому сейчас! Понимаете, никому! Будет другая Россия, тогда отдадите, — он улыбнулся, — лет через сто. Вы с Коневым сто лет еще проживете! Конев, принимай, — он положил пулемет на пол, легко подхватил Тоню и опустил ее в погреб на руки Василию, — не поминайте лихом, ребята, на сердце у меня останетесь! А вы чего встали, братья?! Ныряй!

Он подтолкнул вбежавших из сеней Иннокентия и Ипполита к раскрытому погребу и, когда они спустились, закрыл за ними крышку.

Теперь, оставшись один, скинув шинель, чтобы она не мешала, не обращая внимания на ломящую боль в голове, Григоров почувствовал себя свободным и вольным — будто в атаке, когда глушит все звуки слитный стук копыт, рука, сжимающая шашку, наливается силой, а полы белой черкески взлетают и опускаются, бьются под напором встречного воздуха, словно крылья.

Звенькнуло, осыпаясь, оконное стекло, и пулеметная очередь высекла щепки из забора, сбросила людей, перелезавших через него, на землю, втиснула лицами прямо в снег. Григоров отскочил, высадил стекла окна, которое выходило на огород, и настырные, копошащиеся в сугробах серые жучки, стремящиеся к дому, остановились, услышав посвист пуль, а затем поползли медленно, не поднимаясь. Григоров опустил ствол ниже, дал еще одну прицельную очередь, взбил на сугробе белые всплески — и серые жучки замерли.

Он метался по дому, от одного окна к другому, бил, экономя патроны, короткими очередями, и пыл нападавших быстро угас. Разведчики Клина, вооруженные теперь револьверами и наганами, оставшиеся без привычных им винтовок, не ожидали, что их встретят здесь пулеметным огнем — растерялись, закапываясь в сыпучий снег, и даже попытки не делали, чтобы прорваться к дому. Сам Клин, одолев забор одним из первых, рывком успел добежать до куста сирени и теперь лежал под ним, выжидая удобного момента, чтобы еще одним рывком достичь внешней стены. В разбитых окнах мелькнула тень, Клин вскинулся, чтобы броситься к стене, и снова упал в снег. Будто гвоздем пробила его простая мысль: а не выстрелят ему в спину? Расстрел Гурьянова и Акиньшина разведчики ему не простили — это он нутром чувствовал, как чувствовал и другое: рано или поздно, но наказание неминуемо. Лучше поздно. И Клин, продолжая лежать на прежнем месте, отодвинул в сторону тонкую ветку, положил на хлипкий сучок маузер и стал терпеливо выжидать. Стрелять было неудобно, почти вдоль стены, но Клин позицию менять не торопился, не желая рисковать, и всматривался до рези в глазах, чтобы не пропустить удобный момент. Как только в крайнем окне высунулся черный ствол пулемета, он сразу сделал несколько выстрелов, и ствол, задравшись вверх, замер.

— Вперед! — закричал Клин. — Все к дому!

Разведчики, разбрызгивая снег, в который зарылись, бросились вперед. Клин, чуть помедлив, устремился за ними.

Григоров лежал у окна, распластавшись вдоль стены, рукой зажимал рану на правой стороне груди, и пальцы его, забинтованные белой тряпкой, быстро окрашивались кровью.

— Доктора сюда! — рявкнул запыхавшийся Крайнев. — Клин, доставь доктора! Нам этот стрелок живым нужен, до зарезу! Понял?! Здесь все обыскать! А я в Чекатиф, за Каретниковым.

Но Каретникова в этот день взять не удалось — он ушел из своего кабинета через окно. А Балабанов с Гусельниковым, увидев из конюшни вооруженных людей во дворе, открыли запасные двери, выбрались в переулок и быстро, не оглядываясь, почти убежали скорым шагом.

Тесный и темный лаз шел прямо, никуда не сворачивая. Пробираться по нему приходилось по-пластунски, буквально втискиваясь в крохотное пространство. Сухая, сыпучая земля забивалась в нос, скрипела на зубах. Душный, застоялый воздух не давал перевести дыхания. А лаз все длился и длился; казалось, что ему не будет конца. Неожиданно Василий уткнулся ладонями в деревянную ступень, пошарил дальше — над первой ступенью была вторая, третья, и он сообразил, что это лестница, ведущая вверх. Поднялся по ней и уперся головой в заиндевелую крышку, сколоченную из толстых досок. Попытался ее отвалить, но она едва подалась. Тогда Василий поднялся выше, еще на две ступеньки, уперся спиной в крышку и приподнял ее. Ударил в глаза дневной свет, посыпался, смешиваясь с ним, белый снег. Василий осторожно выглянул и осмотрелся. Лаз выходил на дно неглубокого лога, затянутого мелким кривым ветельником. Жители ближних домов сваливали сюда мусор и навоз, и большущие кучи, прикрытые снегом, теснились одна возле другой, словно островерхие горы.

Тихое место.

Василий отвернул крышку на сторону, выбрался по пояс, раскидал снег и присел на краю лаза. Выстрелов, которых он ожидал услышать, не доносилось. Только тенькала без устали невидная в кустах неугомонная птичка. Василий еще раз огляделся, прислушался: спокойно и безлюдно было вокруг. «Недолго Григоров продержался…» — тоскливо подумал Василий о своем бывшем командире, с которым они так странно встретились и с которым так быстро расстались, теперь, похоже, уже навсегда. Его неудержимо тянуло вернуться к дому, посмотреть — что там, чем закончилось; может, Григоров еще жив и его возможно выручить? Но продолжал сидеть не шевелясь, прекрасно понимая, что возвращаться к дому — все равно, что нарываться на выстрел в упор. А самое главное — он теперь отвечал за жизнь Тонечки, и дороже этой жизни ничего более не существовало.

Он нагнулся, насколько позволял ему узкий выход, позвал Тоню и, когда она протянула руки, вытащил ее наверх. Следом появились Ипполит и Иннокентий.

— Теперь уносим ноги, пока нас здесь не застукали, — и Василий пошел первым, выбираясь из лога, протаптывая в непролазном снегу глубокий след.

Вечером, когда стемнело, они по узкой тропинке перешли через Обь, дошли до ближнего березового колка, а там, в его глубине, ждал с подводой Семен Сидоркин. К розвальням саней был привязан конь под седлом. Увидев Василия, Семен сунул под сено карабин и с облегчением выговорил, с трудом двигая застылыми губами:

— Заждались мы вас, Василий Иванович. Караулим тут, караулим, а вас нет и нет. А Степка нас замордовал, никакого укорота не знает — строжится, как начальник, покоя нету…

— Погоди со Степкой! — оборвал его Василий. — Как у нас? Тихо?

— Тихо, Василий Иванович, как в погребе. Никого и ничего. Только волчару вчера подстрелили — матерый. Кружил, кружил вокруг, а по ночам выл. Вот мы его и стрелили. А так — тихо. Степка замучил…

— Все, поехали! — Василий усадил Тонечку на сено в санях, старательно укутал на ней полушубок, а сам вскочил в седло, разобрал поводья и тронул коня, направляя его по санному следу, проложенному в глубоком снегу.

— Василий, — подала голос Тонечка, — а куда мы?

— К себе, — ответил он, — к себе едем.

И замолчал, не в силах произнести больше ни одного слова — горло будто петлей перехватило.

Сейчас, когда рядом была Тонечка, он и впрямь возвращался к самому себе, к своей мечте, которую вынянчил, как ребенка, сохранив ее на далеком Алтае, тоскуя в глухом одиночестве, на войне, посреди грязи и крови, в госпитале, заново возвращаясь к жизни, на краю глухого бора, где ныне обретался, и мечта эта, превратившаяся в явь, захлестывала такой неведомой раньше силой, что ему казалось: он все может сделать — возможное, невозможное и даже запредельное для обычного человека.

Тихо поскрипывали полозья саней, похрупывал снег под конскими копытами, и это были единственные звуки в тишине угрюмого и настороженного бора, закутанного в сугробы. Все молчали. Небо к ночи прояснило, и на его крутой склон медленно стала вздыматься аккуратно сколотая половинка луны. Чем выше она поднималась, тем больше вокруг становилось холодного, поблескивающего света и причудливей изгибались тени деревни. Нижняя ветка ближайшей ели, плотно опушенная толстым налетом снега, неожиданно вздрогнула, уронила вниз сверкающее полотнище, и Тонечка, выпростав руку из широкого рукава полушубка, вытянула узкую ладонь, подставив ее под невесомый сыпучий снег, успевающий еще раз сверкнуть, до того момента, как растает. Тоня провела влажной ладонью по щеке и громко рассмеялась. И как только рассыпался ее смех, нарушая настороженную тишину, все разом заговорили, словно дали им разрешение; заговорили громко, не слушая друг друга, размахивая руками и улыбаясь.

Тяжелые ворота, сколоченные из бревен, распиленных наполовину, открылись уже в полной ночной темноте, но лагерь, предупрежденный секретным постом, тут же вскинулся и загомонил. Оказалось, что никто не спал. Ребята окружили подводу, Василия, соскочившего с коня, здоровались с ним наперебой, а Степан, протолкавшись ближе всех, хватал его за рукав и пытался что-то доложить, но сам Василий, ничего в общем гаме не различавший, только и велел, чтобы готовили ужин и топили баню, а все остальное — завтра. Завтра, ребята…

Распаренные, умиротворенные, сели за общий стол глубоко за полночь. Керосиновая лампа под потолком, получившая по столь необычному случаю новый фитиль, светила ярко, выталкивая темноту даже из самых дальних углов. Сидели долго, говорили, вспоминали, рассказывали, но никто не вымолвил ни одного слова о будущем, потому что никто не знал — каким оно будет, и даже не загадывал. Завтра…

Лишь утром, когда в окно заглянул рассвет, Василий и Тоня остались одни. Он легко подхватил ее, прижал к себе, словно ребенка, и она, закинув ему за шею тонкие руки, приникла к нему, ощущая щекой суровую ткань гимнастерки, и слышала, как оглушающе громко и сильно бухает мужское сердце. Василий ходил кругами по свободному пространству избы, убаюкивая Тоню, и шаг его был невесомым и неслышным.

Где-то там, за бревенчатой стеной, за глухим бором, сурово властвовала смерть, осеняя ледяным дуновением брошенные вагоны и паровозы, заснеженные дома, пустые дороги и вымершие улицы. Где-то там, можно сказать, что совсем в ином мире, люди могли думать только об одном — как выжить, как не соскользнуть нечаянно в небытие. И это неистребимое желание — выжить, выжить! — выжигало, словно жестокий пал, все иные чувства. Казалось порою, что уже никогда не наступят времена, в которые снова вернется нежность.

Тоня заснула на руках Василия, легкое ее дыхание проникало теплом через ткань гимнастерки, и он, принимая это тепло, кожей ощущая неимоверную радость, все ходил и ходил, рисуя невидимые круги.

А за окном уже поднималось солнце, наступал новый день. И свет его, начинающий струиться по земле, стирал остатки темноты прошедшей ночи, оставляя о ней лишь память, которую не сотрешь.

С неба после ослепительных зигзагов молний скатывался такой оглушительный и тугой грохот, что вздрагивала земля, а старенький дощатый сарай тоненько поскрипывал гнилыми досками. В настежь распахнутые двери видны были низкие пузатые тучи, они клубились, наползали одна на другую и, просекаемые вкривь и вкось раскаленными добела молниями, никак не могли разродиться дождем. Ветер буйствовал и пластался, пригибая траву, трепал, обламывая ветки, молодые березы в ближнем колке и гулко бился о шаткую стену сарая.

Ни одной капли еще не упало.

— Ну, теперь лупанет! — Степан боязливо выглянул в проем двери, занырнул обратно и шепотом добавил: — Кажись, пошел… Елки-палки, град!

Сверху дробно ударил костяной стук. Крупные градины били в доски, в землю, пронизывали березовые листья, оставляя в них дыры, подпрыгивали и раскатывались, как резиновые. Поляна перед сараем в один миг побелела.

Василий, присев на корточки у стены, недовольно морщился. Совсем не ко времени была эта дурная гроза с градом — весь план поломала. «Придется восвояси возвертаться, без добычи на этот раз, на сухую умоемся…» Он плюнул в сердцах и поднялся, подошел к дверному проему. Град молотил, не переставая.

— Вот страху дает! А, Василий Иванович? — Степан от возбуждения переступал с ноги на ногу, словно ему жгло подошвы. — Куда мы теперь? Изобьет, если не кончится…

Василий не ответил. Он пока сам не решил — куда теперь направляться.

Шли они со Степаном на станцию Кривощеково, точнее сказать, не на саму станцию, а в тупик, куда время от времени загоняли вагоны, нуждавшиеся в легком ремонте. Вагоны эти не разгружали — просто отцепляли от составов и убирали с магистрали, чтобы не мешали движению. Стояли они, дожидаясь своей очереди на ремонт, порою неделями. Охраняли их несколько солдат под командой вечно пьяного унтер-офицера, которые на ночь запирались в своей будке и даже носа из нее не показывали. А в вагонах можно было при старании и сноровке добыть все, что душе угодно: и оружие, и продукты, и обмундирование. Василий со своими ребятами еще с зимы проторил к тупику дорожку, один или со Степаном приходил туда, заглядывал ночью в вагоны, а на следующую ночь подгоняли пару подвод, тихо, как мыши, нагружали их и к утру были уже у себя в лагере. В последний раз Степан, жадный до добычи и запасливый, как старик, умудрился даже прихватить несколько ящиков динамита. Василий, когда увидел их на телеге, ругался:

— А если рванет? От тебя штанов не останется!

Хотел даже выгрузить их, от греха подальше, но Степан упорно бубнил, что в хозяйстве все пригодится, и ящики с динамитом в лагерь доставил. Правда, Василий велел их отнести шагов за триста в бор, выкопать там яму и укрыть понадежней: он хорошо знал, что шутки с динамитом плохи, пусть ящики хранятся в отдалении.

На этот раз Василий хотел раздобыть в тупике продуктов. Из Плоского в последнее время никто не появлялся. Рыба, которую ловили в протоке, всем уже осточертела в любом виде — и вареная, и вяленая, и жареная; охота не ладилась, да Василий и не позволял большой стрельбы в бору возле лагеря. И вот, оставив коней в укромном месте под доглядом Захара Сидоркина, они двинулись дальше пешком, с таким расчетом, чтобы к вечеру выбраться к Кривощеково, дождаться темноты и пошариться в вагонах в поисках съестного. Да, видно, неудачный выпал сегодня день: град внезапно, как и начался, прекратился, но на смену ему стеной встал проливной дождь. Шумел, заглотив все иные звуки, и вбивал в землю крупные капли, заквашивая на узком проселке непролазную грязь.

Василий никак не мог решить: то ли возвращаться к коням, а затем и в лагерь, то ли все-таки добираться до станции? Или пересидеть в сарае и переждать ливень, который, судя по всему, утихать не собирался?

В сарае стало прохладно, через дырявую крышу потекло, Василию пришлось перебраться к другой стене, где он снова присел на корточки, а Степан все топтался возле дверного проема и зачарованно, словно малый ребенок, любовался на дождь. Вдруг отскочил в глубину сарая и с тревогою прошептал:

— А к нам идут…

Василий вскочил, в два прыжка одолел расстояние до проема, осторожно выглянул. Наискосок, от проселка к сараю, оскальзываясь в грязи, пригибая головы от дождя, торопливо двигались две фигуры, переходя время от времени на мелкий бег. Василий дал знак Степану, показывая, чтобы он встал в угол, справа от проема, сам же неслышно отошел влево.

— Беги шибче, Сеня, шибче беги, насквозь промокли, — послышался задышливый старческий голос, и нежданные гости вбежали в сарай. Один из них — седобородый сгорбленный старик в рваном шабуре и с тощим мешком за плечами, другой — совсем молоденький парнишка в одной лишь рубахе, высокий, тонкий, с длинными, давно не стриженными белесыми волосами, которые свисали сосульками. Шаги у парнишки были неуверенными, он запинался и растопыривал руки, словно боялся упасть.

— У стенки садись, Сеня, у стенки, тут сухо. И рубаху сымай, выжать надо, а я пока шабуром тебя накрою, — старик взял парнишку за руку, подвел к стене и усадил. Парнишка послушно стащил с себя рубаху, стал ее скручивать и выжимать — все это делал он медленно, будто на ощупь. Но когда поднял голову, причина его медлительности стала понятной: парнишка был слепым.

Василий облегченно вздохнул и вышагнул из своего угла на середину сарая:

— Доброго здоровья, господа честные. Куда путь держим?

Старик боязливо вздрогнул и медленно повернулся, парнишка перестал скручивать рубаху, замер.

— Да вы не пугайтесь, мы люди тихие, по своим делам идем, — успокоил Василий, — да вот под дождь попали, сидим здесь, пережидаем.

— И мы по своим делам, — ответил старик, — вот бредем с внучиком к родне своей, она у нас в Кривощеково, да только не знаем — примут ли?

— А что так? Родня плохая?

— Да кому, милый человек, по нынешним временам два лишних рта нужны? Из меня работник никакой, а внучик мой ослеп, сердяга. С весны еще ослеп, — старик, увидев, что никакой опасности для них в сарае нет, укрыл внука шабуром и, оглядевшись вокруг, спросил: — Вы, ребята, серянками, случаем, не богаты? Костерок бы развести, обсушиться, здесь вон и щепки сухие имеются. А то я, как есть, весь наскрозь — хоть самого выжимай.

Спички у Василия имелись. Степан быстро собрал щепки, какие валялись в сарае, разжег костерчик, и старик вместе со своим внуком придвинулись к живительному огню, от мокрой одежды пошел пар.

А дождь, не переставая, все хлестал и хлестал.

Старик, обогревшись, разговорился, стал расспрашивать Василия — кто такие, куда идут? Василий отвечал, что они тоже в Кривощеково двигаются: может, на станции какая работа подвернется…

— Оно, конешно, когда силы есть, можно и на работу подрядиться, а тут вот — ни сил, ни дома, последнего угла лишились…

— Какая беда-то гонит? — спросил Василий, проникаясь сочувствием к старику и его внуку — очень уж вид у них был горестный.

— Беда… Про нашу беду, мил человек, в народе песни уже складывают. Хочешь послушать? Сеня, спой людям, в благодарность, что обогрели.

Парнишка поправил на голых плечах шабур, запрокинул голову, уставив незрячие глаза в потолок сарая, и затянул неожиданно красивым и сильным голосом, который никак не подходил к его тощему, скукоженному телу:

Голос парнишки с каждым новым запевом набирал силу, заполнял сарай, вырываясь за его дощатые стены, и заглушал шум дождя.

Старик, внимая песне, теребил корявыми пальцами седую бороду, морщился худым морщинистым лицом, и казалось, что он сейчас заплачет. Но глаза его были сухими. А парнишка вел дальше:

Закончилась песня, и оборвался голос, будто упал с обрыва.

Все четверо долго молчали. Потрескивали, догорая, щепки в костерке, шумел дождь, утрачивая понемногу свою первоначальную силу.

— Вот и у нас, как в песне, — вздохнул старик, — нагрянули, не чехи, правда, а свои, и за то, что сын у меня в партизанах, сожгли дотла все хозяйство, невестку ссильничали, она позору не вынесла, удавилась. А Сеню головой об забор били, допытывались — где отец? Он и ослеп после этого. Не успели оклематься — про сына пришла весточка: погиб он. Такая вот песня, милый человек, сложилась. Дождь-то, кажись, затихает? Может, вместе, ребята, тронемся? Кучкой оно веселее.

— Нет, дед, у нас своя дорога. Прощай. — Василий поднялся, кивнул Степану и первым вышел из дверного проема под дождь, который все еще кропил землю.

— Куда мы теперь, Василий Иванович? — спросил Степан.

— Домой, — коротко ответил Василий и пошел крупным шагом, не оглядываясь на сарай, в котором остались у затухающего костерка дед и внук.

Эта нечаянная встреча и горькая песня, спетая слепым парнишкой, долго еще помнились Василию, заставляя его мучиться в нелегких раздумьях: сколько времени продлится странная эта война, чем она закончится, и до каких пор придется ему скрываться с ребятами посреди глухого бора, на берегу протоки? Весь век не просидишь… Порою одолевало его странное желание — поднять по боевой тревоге свой маленький отряд, уйти из опостылевшего лагеря и безоглядно ввязаться в общую драку. Но возникал простой и пугающий вопрос: за кого воевать? Василий спотыкался в своих раздумьях, словно запинался о высокий порог, и никаких шагов к перемене своей нынешней жизни не делал. Только строже закручивал гайки, не давая ребятам даже малых послаблений, не оставляя им ни одной свободной минуты. Знал, что безделье хуже ржавчины разъедает человека, что может оно подточить любой, самый прочный стержень. Поэтому ребята не только несли караульную службу, выполняли все хозяйственные работы, но и осваивали строевой шаг, стреляли по мишеням и учились штыковому бою. Вечером, добираясь до своих топчанов, падали замертво, чтобы завтра, по команде проснувшись, все начать снова.

На короткое время отвлекло Василия от раздумий одно происшествие, нарушившее обычное течение жизни. Степан сучком наколол в бору ногу, по деревенской привычке послюнил осиновый листок, пришлепнул к ранке и забыл — не в первый раз, подсохнет и заживет. Не зажило. Через несколько дней ногу разбарабанило так, что нельзя было в сапог засунуть, а скоро и не до сапога стало — Степан свалился пластом, губы обметало нутряным жаром, они потрескались; корежило и скручивало парня, словно он на костре горел.

Недолго думая, Василий взял с собой братьев Сидоркиных и отправился в город. Ночью они влезли прямо в дом к доктору Обижаеву, связали его, заткнув рот тряпкой, дотащили по темным переулкам до берега, погрузили в лодку и сплавились вниз по течению до самой протоки.

Вытащив лодку на берег, доктора развязали, вытащили изо рта тряпку, и он, разминая затекшие руки, вдруг огорошил их:

— Слушайте, идиоты, вы не могли сказать — для какой надобности меня тащите? Я бы тогда собрался, как следует. Вы хоть инструменты мои взяли?

— Взяли, Анатолий Николаевич, — смутился Василий, — все, что под руку попало, вот сюда сгреб, в мешок. Захар, давай мешок! Скальпели, пинцеты в саквояже вашем.

— Ой ты! Рожа разбойная, он еще про пинцет со скальпелем знает! Ладно, ведите. Неужели по-человечески нельзя было объяснить?

— А как вы догадались, что для Степкиного леченья нам нужны? — не удержался и спросил Захар.

— По звездам, молодой человек, экая ты дубина.

В лагере доктор Обижаев провел четыре дня, вытаскивая Степана, как он ругался, почти с того света; еще сутки бы протянули — и никакая помощь бы уже не потребовалась. Когда стало ясно, что Степан пошел на поправку и что самое страшное осталось позади, Василий пригласил Обижаева к своему столу, усадил, как почетного гостя, и принялся угощать, извиняясь при этом:

— Прощенья просим, Анатолий Николаевич, за неудобства. Выхода у нас иного не было. Вот и пришлось без спроса в дом залезать.

— Кстати, вы дом-то хоть закрыли? Хотя, впрочем, воровать у меня все равно нечего.

— Закрыли, как положено, на замок. И ключик вот от замка, целенький, держите.

Обижаев сунул ключ в карман, недовольно буркнул:

— Хоть на это ума хватило. Ладно, наливай своего зелья, выпью да поем, а то проголодался изрядно, пока с вашим бедолагой возился.

Они чокнулись кружками, выпили, и Обижаев, закусывая, подробно рассказал, как дальше следует лечить Степана. Никаких вопросов: кто они такие и почему прячутся посреди бора — он не задавал, словно его это абсолютно не интересовало. Василий был ему за это благодарен: не надо выкручиваться и чего-то врать. Но свой вопрос, который таил до времени, не удержался и задал:

— А вы мельника Шалагина, Сергея Ипполитовича, случаем, не знаете?

— Знаю, без всякого случая.

— Как он живет? Дочь у них не объявилась?

В последние два с лишним месяца Василий никак не мог выбрать время, чтобы добраться до города и побывать у Шалагиных, поэтому и задал свой вопрос.

— Погоди-ка, погоди, — Обижаев положил ложку на столешницу, вгляделся в Василия внимательней, — уж не тот ли ты, Василий Иванович, конокрад, который чуть было Антонину Сергеевну не умыкнул от родителей? Можешь не отвечать; ответ, как говорится, на лице написан. А что касается нынешней жизни Сергея Ипполитовича… Живет, как прежде. Правда, супруга прихварывать у него стала в последнее время. А дочь, то есть Антонина Сергеевна, не объявлялась. По крайней мере я об этом ничего не знаю. Я удовлетворил твое любопытство? Вот и славно. Наливай еще, Василий Иванович, на сон грядущий. Я сейчас спать отправлюсь, а завтра, уж будь любезен, верни меня, откуда взял.

На следующий день Василий сам доставил доктора Обижаева к перевозу на Оби, где они и попрощались, пожав друг другу руки. Василий уже поднимался по берегу, когда Обижаев неожиданно окликнул его:

— Подожди, — быстрым шагом подошел к нему, наклонился почти к самому уху и прошептал: — Соврал я тебе, братец. Получили Шалагины недавно весточку от Антонины Сергеевны. В Харбине она. И они туда же собираются, говорили, что через месяц уезжают.

В диком раздражении, уже не владея собой, Семирадов смахнул на пол чернильный прибор, бумаги, выскочил из-за стола и закричал:

— Кто позволил? Я вас спрашиваю — кто позволил? Был же ясно отдан четкий приказ: доставить сюда! Что, он неясно был отдан? Я вас спрашиваю, господин штабс-капитан! Отвечайте!

Штабс-капитан Каретников, навытяжку стоявший перед столом Семирадова, наклонил вниз голову и, не поднимая ее, глядя на носки своих сапог, спокойно ответил ровным голосом:

— Я же вам докладывал, Алексей Семенович. Каждая воинская часть, каждое ведомство стремится у нас обзавестись собственной контрразведкой, которая, как правило, практически никому не подчиняется. У меня нет таких рычагов, чтобы призвать их к ответу. Поэтому арестованного агента я сюда доставить не смог. Получил следующий ответ: мы его поймали, мы им и будем заниматься. Что прикажете делать? Применять вооруженную силу? У меня в наличии таковой не имеется.

Кричал Семирадов и даже стучал кулаком по столу, срывая свою злость на Каретникове, от собственного бессилия. Он прекрасно понимал, что Каретников прав. Контрразведок действительно расплодилось в последнее время, как блох в старом полушубке, столь много, что впору было проводить перепись. И каждая из них играла в свою собственную игру, а порою даже и этого не делала, занимаясь лишь охраной важных чинов, военных и гражданских. Общее дело при таком раскладе безмерно страдало. А Семирадов, получивший приказ от Верховного разобраться с агентурой красных, которая действовала в последнее время все более изощренно и умело, не мог этого приказа выполнить, потому что наталкивался на каждом шагу на одни лишь препятствия. Никто не мог дать точных сведений, никто не мог нарисовать общей картины, никто не мог назвать даже того центра у противника, из которого исходила вся разрушительная работа, творившаяся в тылу. Красные агенты шли и шли через линию фронта, и уже здесь, в тылу, словно запальные фитили, поджигали горючий материал недовольства, особенно среди крестьян, обозленных призывом своих сыновей в армию, бесчинствами карательных отрядов и грабежами. Партизанские толпы разрастались до размеров армий, в иных местах уже объявлялись свои советские республики, а многочисленные контрразведки, словно не замечая этой смертельной опасности, продолжали с умным и озабоченным видом изображать кипучую деятельность.

Успокоившись, Семирадов собрал бумаги, поднял с пола чернильный прибор, сел в кресло и смущенно пробормотал, не поднимая глаз:

— Извините, штабс-капитан. Завтра на руках у вас будет приказ, подписанный Верховным. Поедете и доставите красного агента сюда. Допрашивать его я сам буду.

— Разрешите идти?

Семирадов молча кивнул и долго еще сидел не шевелясь после ухода Каретникова, уставив взгляд в зеленое сукно стола. Думать ни о чем не хотелось, было только сильное желание — крепко выругаться, плюнуть, хлопнуть дверью своего кабинета и уйти из него, чтобы никогда уже больше сюда не возвращаться. «Еще ногами потопай, как неврастеник, тогда уже полностью будешь похож на капризную институтку», — усмехнулся над собой Семирадов, вздохнул и принялся разбирать бумаги.

Красного агента к нему доставили через три дня.

В сопроводительной бумаге, которую Каретников едва ли не с боем вырвал из контрразведки железнодорожного ведомства, значилось: задержан агент был на станции Татарской с большой суммой денег и с фальшивыми документами на имя омского мещанина Трофимова. При более тщательном обыске удалось обнаружить удостоверение, зашитое в сапог. Согласно этому удостоверению, Бородовский Лев Семенович представлял подпольный комитет Сибревкома и направлялся для установления связи с партизанами Омского и Татарского уездов.

«Ну вот, — Семирадов покачал головой, — еще одно доказательство, что у красных создана целая организация, которая координирует всю работу в нашем тылу. Впрочем… Черт возьми, какие еще нужны доказательства?!»

Он отложил сопроводительную бумагу и приказал ввести арестованного. Дверь открылась, и в кабинет, быстро окидывая его цепким взглядом и посверкивая стеклышками круглых очков в железной оправе, вошел худой, чуть сгорбленный человек. Совершенно седая голова обмотана была тряпкой с засохшей на ней кровью; обвислые усы, серые от табака, по-кошачьи топорщились, и казалось, что человек сейчас фыркнет. Но это лишь казалось, — агент Бородовский Лев Семенович держался совершенно спокойно. Ни страха, ни раздражения на его лице не было. Стоял посреди кабинета со связанными руками, и взгляд его, направленный на Семирадова, был внимательным и умным.

— Развяжите, — приказал Семирадов.

Когда Бородовскому развязали руки, он вдруг неожиданно усмехнулся и, потирая запястья, негромким голосом произнес:

— Спасибо, господин полковник. Весьма тронут.

— Садитесь, — Семирадов указал на стул, — и слушайте меня внимательно. Человек вы, по всей видимости, неглупый и должны понимать, что положение ваше — безнадежное. Улик вполне достаточно, чтобы прямиком отсюда отправить вас на расстрел. Но вы можете избежать расстрела, если ответите на мои вопросы. Я достаточно ясно излагаю?

— Совершенно ясно, господин полковник. Тем более что все это я уже слышал. И совершенно искренне отвечал, повторюсь еще раз. Сапоги я купил на базаре в Омске, у неизвестного мне торговца, с рук. Что в них было зашито, какие такие документы, не имею ни малейшего представления. Чемодан, в котором оказались деньги, также не имеет ко мне никакого отношения: попутчик попросил присмотреть. Куда исчез этот попутчик, я не знаю.

— «Не знаю», «не видел», «не слышал»…

— Совершенно верно, господин полковник. И голову мне расколотили абсолютно напрасно.

— Больше вас бить не будут. Просто расстреляют, без затей. Я жду.

— Простите, не понял… Чего ждете?

— Жду, когда перестанете рассказывать мне сказки.

В это время зазвонил телефон. Семирадов кивнул Каретникову, и тот поднял трубку, ответил:

— Полковник Семирадов сейчас занят. Я ему доложу.

Глаза арестованного блеснули за стеклами очков, но Семирадов, раздосадованный, что допрос начинает походить на бесконечную тянучку про белого бычка, этого не заметил. Он лихорадочно искал выход, ему надо было выбить из Бородовского, которого, похоже, не пугала угроза расстрела, честное признание. Но как это сделать — Семирадов сейчас не знал.

И вдруг Бородовский заговорил:

— Дайте мне два часа. Мне нужно спокойно подумать.

— Хорошо, — согласился Семирадов, — я даю вам два часа. Но ни одной минуты больше. Уведите.

Ровно через два часа, сидя на своем прежнем месте напротив стола, Бородовский попросил, чтобы их оставили вдвоем, с глазу на глаз. Семирадов приказал Каретникову выйти из кабинета, положил перед арестованным коробку папирос и спички. Бородовский торопливо закурил, жадно, со свистом, втягивая дым, в три затяжки спалил папиросу и долго, старательно гасил в пепельнице бумажный мундштук. Проделав все это, он вскинул голову, отчего блеснули стекла очков, и медленно, растягивая слова, то ли спросил, то ли сказал утвердительно:

— Вы в Генеральном штабе служили, господин полковник…

Семирадов не ответил.

— Служили. И фамилия генерала Челышева вам, конечно, известна. Не удивляйтесь, откуда я это знаю. В семнадцатом году я допрашивал его в Петроградском совете. Слаб на расправу оказался генерал. Цеплялся за жизнь обеими руками. И, желая себе эту самую жизнь выторговать, рассказал о плане «Сполох». Сообщил также, что в подробностях о нем знает генерал Абросимов и косвенно, не посвященный полностью во все детали, знает некий полковник Семирадов. Но мы, к сожалению, опоздали. Абросимов застрелился, или его застрелили, а полковник Семирадов исчез бесследно вместе с документами. Интересно бы знать, где они сейчас, эти документы, находятся? Вы ведь не передали их своему начальству? Не передали. Нам это известно. Вот я и думаю: может, эта история вас больше заинтересует, чем какая-то бумажка в вонючем сапоге. Если она вас не заинтересует, то о ней любопытно будет узнать вашему начальству. Простите, можно я еще одну папироску у вас изведу?

Семирадов накрыл ладонью папиросную коробку, сдвинул ее на край стола, усмехнулся:

— Много курите.

И замолчал, ожидая, что еще скажет Бородовский.

— Понимаю, понимаю… Вам с мыслями необходимо собраться, — так все неожиданно. Лихорадочно думаете: что же он предложит? Томить не буду. Предлагаю следующее. Устроите мне побег, потому что отпустить меня просто так не можете, а я промолчу про план «Сполох».

— Слишком все сложно. Я прямо здесь пристрелю вас, при попытке к бегству, и не нужно будет ни о чем договариваться.

— Напрасно, господин полковник. Сведения о плане «Сполох» — это своего рода мое прикрытие, предмет торговли, если угодно. Я уже крикнул в контрразведке государево «Слово и дело», — помните из истории, была на Руси такая традиция? Намекнул, правда, не до конца. Но крючок заглотили. И очень расстроились, что меня забрали из этого ведомства. В случае же моего расстрела у них большой интерес к вам появится.

— Не появится. Будете отвечать на мои вопросы?

— Не буду.

Семирадов поднялся из-за стола, крикнул через закрытые двери, чтобы увели арестованного, а после долго сидел, обхватив голову руками, и тупо разглядывал зеленое сукно стола.

Через полчаса он вызвал Каретникова и твердым голосом, не допускающим никаких возражений, приказал:

— Вечером, как стемнеет, возьмешь Грищенко, вывезите этого красного агента из города и расстреляйте. Труп — в Иртыш. При попытке к бегству…

— Слушаюсь, — коротко ответил Каретников и козырнул. Дисциплинированный офицер старой закалки, он никогда не задавал лишних вопросов.

На западе тускло тлела узенькая полоска заката. Длинный летний день истаял, и густые прохладные сумерки непрерывной волной выкатывались на берег, словно соскальзывая с неподвижной воды, обволакивали жидкий, низкорослый ветельник, и он как будто растворялся в сплошной темени. Где-то далеко, за речным изгибом, маячил свет бакена, обозначая фарватер и саму реку.

Место было глухое, тихое. До ближайшего проселка — не меньше версты.

— Стой, — приказал Каретников. Расстегнул кобуру, вытащил наган и легко выпрыгнул из пролетки. Быстро огляделся и потянул следом за собой, ухватив за воротник пиджака, Бородовского.

Тот, со связанными руками, тяжело, неуклюже выбрался из пролетки, оступился и едва не упал. Но Каретников держал крепко. Подталкивая Бородовского в шею, подвел его к обрыву, отпустил и сделал несколько шагов назад.

Сухо щелкнул курок нагана.

— Подождите, штабс-капитан, — глухо произнес, не оборачиваясь, Бородовский, — просьба у меня, последняя. Развяжите руки. Занемели совсем. Перед смертью… Будьте милосердны…

— Грищенко, развяжи его! — скомандовал Каретников. Грищенко расторопно подбежал к Бородовскому, присел перед ним на корточки, принялся развязывать тугой узел. Развязал и стал подниматься. Бородовский встряхнул руками, которые были теперь у него свободными, и, круто развернувшись, схватил Грищенко за шею, рухнул вместе с ним под обрыв. Каретников запоздало, навскидку, выстрелил и прыгнул следом. Грищенко, зажимая лицо руками, извивался у самой кромки воды, взвизгивал:

— Глаз! Глаз, сволочь, проткнул!

Тщательно вглядываясь в темную воду, Каретников осторожно двинулся вдоль кромки берега, и, как только из воды показалась голова Бородовского, он спокойно прицелился и два раза выстрелил. Голова скрылась. Каретников прошел дальше, скинул сапоги и залез в реку. Все приказы он привык исполнять на совесть и поэтому хотел убедиться: не промахнулся ли? Нашарил на дне неподвижное тело, вытащил его на берег, прислушался — дыхания не было. Тогда он ногой перевернул Бородовского, спихнул его снова в воду и вернулся к Грищенко, который продолжал скулить, зажимая лицо обеими ладонями. Встряхнул его за шиворот, вытащил наверх, усадил в пролетку, коротко приказал:

— Терпи.

Разобрал вожжи, понужнул коня, и пролетка почти беззвучно покатилась по высокой мягкой траве.

А Бородовский оказался жив.

Он очнулся ранним утром, с неимоверным трудом разлепил глаза. Голова пылала от дикой, разрывающей боли — пуля прошла скользом, выше уха. Вторая угодила в плечо, и левая рука теперь была, как каменная. Каким образом он выцарапался на берег — Бородовский не помнил. Видимо, на пределе последних сил, которые скоро иссякли, и поэтому ноги его по колени остались в воде. Сейчас он не мог даже пошевелиться. Лежал, видел перед собой текущую гладь воды, кусок неба, подсвеченный алым светом зари, и кончик зеленой ветки ветлы, которая спускалась почти до самого краешка берега. Он попытался приподнять голову, но боль полыхнула с такой силой, что вышибла из сознания.

Когда Бородовский снова пришел в себя, он увидел перед собой все ту же воду, все тот же кусок неба и поднимающееся солнце, которое слепило глаза. Ветка ветлы вдруг качнулась, и сверху хрипло и протяжно упало:

— Кар-р-р, кар-р-р…

Невидимая ему ворона, усевшись на ветлу, голосила, не умолкая. Хриплые звуки сыпались, как кирпичи, ударяли в голову, и боль становилась еще невыносимей. Бородовский хотел крикнуть, чтобы напугать мерзкую птицу, но из растрескавшихся губ раздалось лишь сипенье, почти неслышное.

И так продолжалось бесконечно долго. Время от времени Бородовский терял сознание, но и в забытьи слышал:

— Кар-р-р, кар-р-р…

Голос противной птицы сводил его с ума; когда возвращалось сознание, и он открывал глаза, ему мерещились над водой и в небе тучи черных ворон, их было неисчислимое множество, и все они, широко разевая зевластые клювы, орали и орали, сливая свои голоса воедино:

— Кар-р-р, кар-р-р…

Голова разрывалась от боли; казалось, что даже волосы шевелились, не в силах вытерпеть этой пытки.

Черные птицы словно отпевали его, пытаясь спихнуть за ту невидимую грань, которая отделяет жизнь от смерти.

Но Бородовский умирать не желал. Он снова и снова выныривал из беспамятства и пытался кричать, выдавливая из себя сипенье. Солнце между тем пошло на закат, вода, берег и ветка ветлы окрасились в розовый цвет, но птицы, которые, мнилось Бородовскому, продолжали кружить над рекой, оставались черными, и кричали они по-прежнему громко. И вдруг посреди этого долгого, хриплого крика-карканья он различил тихий плеск воды, скрип уключин, дернулся, пытаясь поднять голову, и впал в забытье.

Нашел его старик бакенщик. Пожалел бедолагу и, загрузив в лодку, перевез на другую сторону Иртыша, где была у него избушка. На лежаке, сколоченном из досок и застеленном сухой травой, Бородовский долго и мучительно приходил в себя. Старик бакенщик, добрая душа, поил его пахучими отварами, менял повязку на плече, кормил хлебным мякишем и тихо матерился при этом, время от времени приговаривая:

— И всё на мои кудри валится…

На самом деле был он абсолютно лысым, и голова его, загорелая до коричневого цвета, напоминала запеченное и только что облупленное яичко. Широкий нос с большими круглыми ноздрями постоянно шевелился, словно старик старательно принюхивался.

Когда Бородовский начал приходить в себя, когда узнал, что зовут старика бакенщика Филимоном Петровичем и что на реке тот всю жизнь и помирать здесь же собирается, он все ожидал, что его спаситель будет расспрашивать — кто таков и по какой причине оказался подстреленным на берегу. Но старик не спрашивал. Поил, кормил, менял порты на Бородовском и продолжал тихо материться, рассказывая одновременно о хорошей погоде или о том, что поднялся ветер и «нонче вся река взъерепенилась». Бородовский привык к его голосу, привык к тесной избушке, к дощатому лежаку, а когда стал подниматься с него и делать спотыкающиеся шаги по земляному полу, невольно поймал себя на мысли: он, оказывается, впервые за многие годы почувствовал себя в безопасности. За все это время ни разу не вспомнил о своем задании, о внезапном аресте и неожиданной встрече с полковником Семирадовым, по приказу которого едва не отправился на тот свет. И вот еще странность: он и не желал думать об этом. Непривычное для него самого успокоение охватывало Бородовского, когда он глядел в маленькое и низкое оконце избушки, видел невдалеке мелкий ветельник, в проеме между ним — кусок реки и дальше, уже за рекой, словно в дымке, невысокий обрыв противоположного берега, над которым носились стремительные стрижи. Видения черных ворон, их хриплое карканье больше не возвращалось.

На исходе лета Бородовский окончательно окреп. Обнял на прощание старого бакенщика Филимона Петровича и пообещал:

— Если судьба улыбнется и доведется встретиться, я тебя обязательно отблагодарю.

Филимон Петрович провел ладонью по лысой голове, будто сметал с нее невидимую пыль, пошевелил носом, по привычке тихо выругался и добавил:

— Да ты не утруждайся, я в благодарностях не нуждаюсь. Я, братец ты мой, родителем покойным так воспитан: сделай доброе дело — и забудь.

Удивленный таким ответом, Бородовский все дальше уходил, не оглядываясь, от избушки бакенщика, и каждый его новый шаг становился все более твердым. И снова он думал о том, как перейти линию фронта, о полковнике Семирадове, о плане «Сполох» и думал еще, что война не закончена и надо воевать за революцию, которая перевернет весь мир и утвердит в нем новую жизнь.

Ради нее, ради революции, которой Бородовский служил уже много лет, он готов был на любые испытания и смело шагал им навстречу. Успокоение же, которое посетило его ненадолго, пока он обитал в избушке бакенщика, — это всего лишь реакция ослабленного после ранения организма.

И ничего больше.

«Слово и дело», о которых с иронией говорил Бородовский на допросе, без должного внимания не остались. Семирадов почувствовал это довольно скоро, когда обнаружил, что за ним следят. Заметил за собой слежку и Каретников, немедленно доложив об этом своему командиру. Одновременно со слежкой началось разбирательство: при каких обстоятельствах был застрелен красный агент и где труп?

Семирадов отдал подробные указания Каретникову — что тому говорить и как действовать, а сам сказался больным и уехал к себе на квартиру. Требовалось обдумать: какое решение, безошибочное и верное, можно сейчас принять. Семирадов прекрасно понимал, что любая ошибка, если он таковую допустит, может быть для него смертельной.

И после долгих раздумий он принял решение, как ему казалось — единственно верное. Вернулся на службу, а уже через два дня отбыл в Новониколаевск для инспекции местного гарнизона. При нем был багаж из нескольких объемистых кожаных тюков, которые заняли почти половину отдельного купе.

Он все решил сделать сам, не посвящая в свой тайный замысел ни одного человека.

Поезд из Омска вышел рано утром. Семирадов, расположившись в отдельном купе, защелкнул дверь изнутри на замок, снял с себя портупею с кобурой, наган переложил в карман галифе и придвинулся почти вплотную к стеклу вагонного окна, за которым медленно, плавно покачиваясь, проплывала летняя степь — пышная, зеленая, украшенная голубыми блюдцами озер, которые вспыхивали и искрились под солнцем. Белесый ковыль уронил свои растрепанные макушки, и они покоились в безветрии, словно огромный ковер, сотканный невидимыми руками. Иногда возникали над степью коршуны, размашисто чертившие свои круги, и Семирадов невольно задерживал на них взгляд, следя за свободным полетом, пытался вспомнить песню, в которой человек завидует вольной птице, потому что сам не может взлететь, но вспомнить никак не мог и только покачивал головой, невесело думал: «Ни полетать, ни вспомнить… Только землю топтать… А сколько ее топтать еще отмерено? Одному Богу известно…»

Семирадов прекрасно понимал, что времени у него — в обрез. Понимал, что попал под колпак и выскочить из-под него, находясь в Омске, едва ли удастся. Сложившиеся обстоятельства не оставляли ему никакого шанса, кроме одного — почти безумного, на который он решился. «Впрочем, хватит об этом, господин полковник, хватит! Чем больше думаешь, тем голова глупее. Давай займемся чем-нибудь полезным». Семирадов достал папку со служебными бумагами, раскрыл ее на узком столике и принялся читать донесения, поступившие в Ставку из Новониколаевского гарнизона. Донесения были неутешительными: боеспособность тыловых частей отвратительна, вокруг все наглее действуют партизанские отряды, выходят к железной дороге и устраивают диверсии; дисциплина падает, дезертирство принимает огромные масштабы, даже в офицерской среде… Семирадов со злостью захлопнул папку: везде одна и та же картина. Страшная и жуткая в своей обнаженности картина неминуемого и скорого поражения. «Я во всем прав! Прав, прав, тысячу раз прав, уважаемые господа!» — Семирадов засунул папку в свой походный портфель и вслух, будто обращаясь к невидимым собеседникам, твердо произнес:

— Прав!

На Новониколаевском вокзале его встретил помощник военного коменданта — молодой розовощекий поручик, в новеньком обмундировании и скрипящих ремнях, похожий на раскрашенного игрушечного солдатика. Поручик был услужлив и расторопен: перетащил тюки в пролетку, на козлах которой сидел пожилой солдат-кучер, доложил, что для господина полковника подготовлена отдельная комната в казарме военного городка, что комендант ждет завтра к двенадцати часам дня, и учтиво спросил: какие будут приказания?

— Поехали, братец, в казармы, определимся на постой, а там видно будет.

— Есть, — четко козырнул поручик, и приказал кучеру: — Трогай. В казармы.

Расположившись в отведенной ему комнате и найдя ее вполне приличной, Семирадов попросил поручика оставить в его распоряжение пролетку и кучера:

— Я хочу вечером несколько частных визитов нанести. Город, надеюсь, ваш служивый знает?

— Так точно, господин полковник, как свои пять пальцев, он местный. Доставит в лучшем виде.

— Вот и замечательно. Благодарю вас, господин поручик.

Вечером, когда поползли поздние летние сумерки, Семирадов призвал кучера и приказал, чтобы тот нашел лопату, доски и перенес тюки в пролетку, пояснил:

— Работу надо будет сделать небольшую…

Кучер кивнул, одернул мешковато сидевшую на нем гимнастерку и через полчаса доложил, что все исполнено.

Выехали из военного городка уже в темноте.

Пролетка покачивалась, колеса неслышно катились по пыльным улицам. Семирадов настороженно поглядывал по сторонам, коротко приказывая кучеру, куда ехать. В Новониколаевске он был уже в третий раз и ориентировался здесь безошибочно. Миновали Будаговскую улицу, свернули налево, и дорога потянулась на пологий подъем. В это время из-за реденьких тучек величаво поднялась круглая красная луна и округа наполнилась блеклым, шатким светом. В этом свете в стороне от дороги четко проявилась высокая береза с длинными и кривыми сучьями, под березой лежал плоский четырехугольный валун.

— Стой, — приказал Семирадов.

Кучер натянул вожжи, остановил коня и обернулся — лицо его, залитое мертвенным светом, было донельзя удивленным: зачем сюда заехали? Он уже открыл рот, чтобы задать этот вопрос, но не успел: пуля вошла ему в грудь. Кучер откачнулся, падая на спину, лошадь дернулась от звука выстрела, но Семирадов успел перехватить вожжи и пролетка, прокатившись еще немного, остановилась как раз возле березы.

Лошадь, испуганная выстрелом, тревожно всхрапывала, пятилась назад, и в ее глазу, широко раскрытом, отражалась красная круглая луна. Семирадов, успокаивая, погладил ее по шее и тихо прошептал:

— Ладно, ладно, не бойся… Нет у меня другого выхода, нет…

Привязал лошадь к березе, снял с себя портупею, китель и, оставшись в одной нижней рубашке, отвалил на сторону тяжелый валун, принялся копать землю. Копал долго, упорно, не давая себе передышки, до тех пор, пока не образовалась довольно глубокая прямоугольная яма. Семирадов старательно выложил ее досками, опустил на них кожаные тюки, засыпал яму землей, а сверху придавил каменным валуном. Оставшуюся землю раскидал вокруг по траве, чтобы ее не так было заметно.

И только завершив всю эту работу, он позволил себе закурить. Прятал в ладони огонек папиросы, поглядывал на пустую дорогу и все оттягивал момент, когда надо будет завершать начатое дело. Покурил, постоял еще немного и, вздохнув, начал стаскивать с себя сапоги и галифе.

Через несколько минут убитый кучер, переодетый в форму полковника, лежал на сиденье пролетки, а сам Семирадов, переодетый в штатское, сидел на облучке и разбирал вожжи, шептал:

— Прости, братец, нет у меня другого выхода, нет…

Через полчаса на подъеме от улицы Будаговской к Николаевскому проспекту громыхнул, озаряя ночь яркой вспышкой, сильный, раскатистый взрыв, который вдребезги разметал пролетку, солдата-кучера, который в ней был, раскромсал на куски лошадь, и, когда подоспел патруль, то он только и обнаружил большую воронку, обломки от пролетки, оторванные ноги в разодранных сапогах, изуродованное до невозможности тело и обожженный полковничий погон, отлетевший до самого тротуара и тускло поблескивающий при неярком свете фонаря.

Похоронили полковника Семирадова, как распорядился начальник Новониколаевского гарнизона, в закрытом гробу и без всяких пышностей. Дали прощальный залп над могилой, и офицеры, присутствовавшие на похоронах, торопливо разъехались с кладбища, словно торопились поскорее избавиться от печальной обязанности. Следствие, которое начали вести после гибели полковника люди из контрразведки, ничего не прояснило и само по себе скоро зачахло.

Сам же Алексей Семенович в это время, когда его хоронили, ехал на восток, пил чай и старался изо всех сил, чтобы не показать окружающим, что в штатском костюме с непривычки он чувствует себя не совсем удобно. Поэтому редко выходил из купе, в разговоры с попутчиками почти не вступал и все смотрел в вагонное окно, за которым, сменив степь и березовые колки, стеной вставала темно-зеленая угрюмая тайга. Он скользил по ней, не всматриваясь, равнодушным взглядом и думал о том, что, согласно его приказу, Каретников скоро прибудет в Новониколаевск и осядет в городе как мирный обыватель, что верные ему люди, расставленные по цепочке на Транссибирской магистрали, затаятся до времени и будут ждать распоряжений, что сам он, добравшись до Харбина, до конца исполнит свой офицерский долг, как он его понимает. Неожиданно вспомнилось ему лицо солдата-кучера, залитое мертвенно-бледным лунным светом, и он тяжело вздохнул, сделав себе заметку на память, чтобы не забыть: «Пусть Каретников перезахоронит раба Божьего по-человечески, а в мой гроб, если сунутся проверять, а в гроб… хорошее лекарство от любопытства. Господи, прости меня!»

И он украдкой, повернувшись спиной к попутчикам, торопливо перекрестился.

А за вагонным окном медленно проплывала тайга — темная, безучастная ко всему, и казалось, что ей не будет ни конца, ни края до самого скончания века.

Чем старательней пытался Василий укрыться от войны, тем неожиданней она его догоняла, словно задалась целью: в покое на долгое время не оставлять.

Вот и снова настигла, будто из-за угла вывалилась.

Узнав от доктора Обижаева, что Шалагины получили из Харбина известие о Тонечке и что теперь сами собираются туда отправиться, Василий, выбрав время, пришел в дом на Каинской улице. Фрося, открыв ему дверь, сразу же выложила: весточка действительно пришла, Тонечка, слава Богу, объявилась и находится теперь в Харбине, где служит по какому-то тыловому ведомству. Сергей Ипполитович и Любовь Алексеевна, получив эту весточку, несказанно обрадовались и даже собрались поначалу ехать в Харбин, но решили в самое последнее время поездку отложить, потому что Любовь Алексеевна прихворала.

— Я сейчас пойду скажу ей, а ты подожди, — Фрося оглянулась и шепотом добавила: — Сергея Ипполитовича дома нет… Я сейчас, мигом!

Она побежала по лестнице, а Василий остался ждать возле открытой двери. И в это самое время калитка в ограду широко распахнулась и послышался голос Сергея Ипполитовича:

— Прошу, господин Ямпольский, проходите, прошу…

И оборвался на полуслове Сергей Ипполитович, увидев у входа в свой дом Василия. В калитку между тем, следом за хозяином, входил польский офицер — молодой, красивый, усы — вразлет. Он весело улыбался и с любопытством оглядывал дом.

Сергей Ипполитович, сделав вид, что не замечает Василия, как будто того и вовсе не было, прошел мимо, открыл входную дверь и пропустил гостя вперед. И проделал он это все столь стремительно, что Василий даже не успел ничего сказать, даже головой кивнуть не успел. Дверь захлопнулась.

— Ну, дела! — только и смог он запоздало присвистнуть, продолжая стоять на прежнем месте и не зная, что ему дальше делать: или уходить несолоно хлебавши, или дожидаться Фросю.

Решил дождаться.

Фрося появилась не скоро. Выскочила, торопливо поправляя чистенький белый передник, скороговоркой сообщила:

— Сергей Ипполитович велел тебя в дом не пускать, а Любовь Алексеевна шепнула, чтобы ты через два дня пришел, вечером, попозже. Поляк этот в Харбин едет, и у него место в вагоне есть. Договариваются, чтобы он вещи кое-какие и Сергея Ипполитовича с Любовь Алексеевной взял… Ой, Василий, не могу больше — строжиться станет, побегу я… Через два дня приходи…

Через два дня, вечером, Василий снова стоял возле входа в шалагинский дом и дергал витую веревочку с медным наконечником, слышал, как звонко подает свой голос колокольчик. Но на этот звонкий голос в доме никто не отзывался, словно там никого не было.

Василий нетерпеливо толкнул дверь, и она перед ним послушно открылась. Он поднялся по лестнице в прихожую и замер, прислонившись плечом к косяку.

В доме был полный разор — все раскидано и перевернуто вверх дном. Василий осторожно шагнул, стараясь не наступить на белый шарфик, валявшийся на полу, и вдруг услышал едва различимый стон, кинулся в зал и там за настежь распахнутой дверцей шкафа увидел ничком лежащую Фросю. Ее рука, безвольно откинутая на сторону, чуть заметно подрагивала, на белом переднике большими кляксами маячили два кровяных развода. Василий, упав на колени, приподнял Фросю, и она, не открывая глаз и, похоже, в беспамятстве, прошептала:

— Нас поляки… убили… все забрали… увезли… мы увязали что ценное… к отъезду… а нас… убили…

— Как убили?! — вскрикнул Василий, еще не до конца понимая, что здесь произошло.

— Штыками… длинные такие… Господи… — Фрося дернулась, и Василий ощутил, как по телу у нее прошла долгая судорога. И — оборвалась. Он опустил голову Фроси на пол, медленно поднялся на ноги, прошел в кабинет Сергея Ипполитовича. Хозяин кабинета и супруга его, Любовь Алексеевна, покоились рядышком на диване, словно присели на минутку передохнуть, и на одежде у них, расплывшись, маячили точно такие же кровяные разводы, как и на груди у Фроси. Дверцы комода, письменного стола и шкафов были распахнуты наотмашь.

«Ясное дело, — понял Василий, — пообещали место в вагоне, подождали, когда барахлишко соберут, а после порешили всех и барахлишко увезли. Ищи их теперь, как ветра в поле…» Он повернулся, чтобы выйти из кабинета, и наткнулся на ствол карабина, который уперся ему в грудь.

— Убежать желаешь? Не выйдет! За все ответишь! Руки вверх! — сощурив глаза и распушив усы, удивительно похожий на ощетинившегося кота, смотрел на него Ямпольский, которого Василий видел в прошлый раз в ограде шалагинского дома. За спиной у офицера, толкая друг друга плечами и прикладами, сгрудились солдаты — пять человек. По-русски говорил Ямпольский чисто, почти без акцента, и почему-то именно это обстоятельство окончательно сразило Василия, он мгновенно понял: теперь убийство свалят на него, а попутно еще и заберут оставшиеся вещи, которые, видно, не успели утащить за один раз. «Ах ты, сволочь паскудная! Шито-крыто, и концы в воду…»

Василий послушно поднял вверх руки, а сам лихорадочно искал выход, которого даже и не маячило. Шесть человек с направленными на него карабинами, да еще не известно, все ли вошли в дом — а у него одни лишь голые руки, больше никакого оружия при нем не было.

Ямпольский кивнул, и один из солдат быстро и сноровисто обыскал Василия. Ничего не найдя, отошел в сторону, а Ямпольский, чуть отступив, подтолкнул Василия стволом карабина к выходу.

Двери, прихожая, еще двери, лестница; впереди, опережая на несколько ступенек, спускались двое солдат. Стук шагов сливался в глухой шум. В спину, как раз меж лопаток, время от времени тыкался острый, словно заточенный нож, ствол карабина.

На улице в ограде стояла легкая пролетка на резиновом ходу, в оглобли которой был запряжен сильный статный жеребец вороной масти. На козлах лежали вожжи. Ямпольский, не отрывая ствол карабина от спины Василия, коротко что-то приказал солдатам и добавил по-русски:

— Руки за спину!

И тонкая крепкая веревка впилась в запястья.

Ямпольский, опустив карабин, тычком кулака подтолкнул Василия в пролетку, и тот, ступив на подножку, качнулся, словно запнувшись, но тут же выпрямился и плашмя рухнул на козлы, прижимая грудью вожжи, чтобы они не соскользнули, успев еще в падении полохнуть пронзительным, рвущим уши свистом — таким, каким он еще ни разу не свистел в своей жизни. Жеребец рванул, словно прижгли его раскаленным железом, махом вынес пролетку из ограды, и бешеный стук копыт прошил Каинскую улицу в сторону Николаевского проспекта. Частые заполошные выстрелы неслись вослед, пули пронзали кошевку, высекая из нее сухие щепки, но Василий и жеребец оставались невредимыми. И резал вечерний воздух неумолкающий свист.

Пролетка летела и подскакивала на ухабах. Жеребец бился в бешеном галопе, словно хотел выскочить из хомута и из оглобель. Василий, грудью прижимая вожжи, выворачивал голову на сторону, пытаясь увидеть — куда же несется пролетка. Но перед глазами проносилась только серая земля, усеянная мелкими камушками. Больше ничего разглядеть не удавалось. Звуки выстрелов стихли, только слабо доносились неясные людские крики.

Василий подтянул ноги, пытаясь подняться на колени, и в этот миг пролетка круто встала на бок. Громкий хруст, всхрап жеребца — и Василия, будто песок с лопаты, выкинуло на землю. Он кубарем кувыркнулся и с такой силой ударился о край деревянного тротуара, что у него пресеклось дыхание. Но сразу вскочил, широко разинутым ртом схватил все-таки воздуха и бросился бежать, даже не оглянувшись назад и не увидев, как жеребец, устоявший на ногах, дергал и волочил на одной уцелевшей оглобле перевернутую пролетку.

Огляделся Василий и перевел дух, когда оказался на берегу Оби, неподалеку от пристани. Ящерицей скользнул к длинной поленнице дров, заготовленных для пароходных топок, затаился там и просидел до глухой темноты. Веревку он перешоркал об острый скол березового полена, в кровь ободрав руки и насадив множество мелких заноз. Освободившись от веревки, дошел до реки, опустил ладони в холодную текущую воду и тихо-тихо, не размыкая сомкнутых губ, застонал — совсем не от боли…

Тихий август заканчивал короткое сибирское лето.

Ночи стояли глухие, темные, и в этой темноте невыразимо чудно светился небесный купол, с которого беззвучно и густо срывались звезды, чертили, устремляясь к земле, мгновенно тающий след и гасли, не долетев до нее, а в глазах, словно в памяти, долго еще оставался от них ослепительный взблеск.

Над городом, плавно кружась в безветренном воздухе, поплыли первые желтые листья и тонкая паутина, вспыхивающая золотистым отсветом под нежарким, но ярким солнцем.

Благость и умиротворение царили в природе.

Только люди, не зная покоя, все стремились бежать куда-то, дрались между собой, убивали друг друга и умирали на теплой еще земле, захлебываясь собственной кровью, но и в последний свой час не замечали той красоты, которая властвовала вокруг, щедро одаривая собою всех без исключения, даже обезумевших от войны.

Не замечал никакой красоты и Василий. Он и головы не поднимал в небо, до рези всматриваясь в темноту, разорванную желтыми пятнами света от фонарей, которые освещали воинские казармы на улице Владимировской, где квартировал польский батальон.

Вот уже третьи сутки кружил Василий вокруг казарм, словно матерый волк возле овечьей кошары, высматривал, прикидывал и, самое главное, выслеживал поручика Ямпольского, но тот всякий раз появлялся, выходя из казарм, в окружении либо солдат, либо сослуживцев и чаще всего днем — словно чуял, что идет за ним охота.

Василий терпеливо ждал.

Сегодня под вечер Ямпольский вышел из казарм с тремя офицерами. Все были тщательно начищены и наглажены, весело разговаривали между собой и громко, от души, хохотали, дожидаясь извозчика, который и не замедлил подкатить в скором времени. Офицеры уселись в просторную пролетку, приказали кучеру ехать на Николаевский проспект и снова расхохотались, по причине, известной только им самим.

С наступлением сумерек Василий покинул свое убежище на чердаке деревянного дома, где и скрывался все это время, спустился во двор, прихватил с бельевой веревки чью-то широкую черную тряпку и пересек улицу. Устроился он в водосточной канаве, совсем рядом с будкой на входе в казармы, у которой стояли часовые. Поудобнее приладил карабин, сверху на себя натянул тряпку и замер, всматриваясь в желтые пятна фонарей.

Ямпольский со своими товарищами появились только во второй половине ночи. Были они еще веселее, чем днем, и хохотали еще громче. Отпустив извозчика, офицеры остались на дороге, не торопясь проходить в казармы, закурили, и кто-то из них даже запел что-то на своем родном языке. Похоже, это был Ямпольский, который стоял к Василию спиной.

Тщательный прицел, сухой звук выстрела — и Ямпольский, вздрогнув, упал на колени, а затем сунулся головой в пыльную, утоптанную землю. Можно было уходить, но Василий стрелял по спутникам Ямпольского, которые метались в желтом свете фонаря; стрелял и не мог остановиться, посылая вслед за каждой пулей свою злобу и отчаяние; стрелял, пока не закончилась обойма. Перезаряжать карабин не стал, развернулся и, по-прежнему накрываясь тряпкой, пополз по водосточной канаве, а когда достиг абсолютно темного места, куда не доставал свет фонарей, пересек одним рывком улицу и легким настороженным бегом стал спускаться к Оби.

Сзади слышались крики и шум, громкие встревоженные голоса, и поначалу Василий даже сумел разобрать:

— Войцех! Войцех!

«Ищите теперь своего Войцеха на том свете», — успел он еще подумать, ни разу не оглянувшись назад.

Заранее приготовленная лодка с веслами бесшумно отчалила от берега, и темная непроглядная ночь надежно скрыла ее на речной глади. Василий выгреб на середину Оби, на самый стрежень, и погнал лодку вниз по течению, словно торопился уплыть не только дальше от города, но и от самого себя.

Последняя ниточка надежды, которая соединяла его с Тонечкой, разорвалась, и осталась одна лишь темная пустота, в которую хоть кричи, хоть стреляй, но никакого ответа или отзыва все равно не будет.

«Тонечка, где ты?!»

А Тоня смотрела из открытого окна на причудливо изогнутую харбинскую улицу, видела низенького китайца, который, быстро перебирая короткими ножками, спешил к дому и катил перед собой тележку, закрытую белой тряпицей. В тележке, уже знала Тоня, лежал только что выпеченный хлеб, сайки и рогалики. Китаец появлялся перед домом в одно и то же время и всегда произносил, бесконечно повторяя, одну и ту же фразу: «Хлеба хоросая, хрустя-хрустя…»

Еще теплая корочка действительно хрустела и всякий раз напоминала Тоне о детстве, о доме и далеком, почти недосягаемом отсюда Новониколаевске.

Она спустилась вниз, купила у китайца хлеб и сайки, а затем принялась готовить чай. Теперь, как и прежде, в Омске, за чаем они собирались втроем: Тоня, Семирадов и Григоров, появившийся в Харбине совсем недавно. Причину своего появления он излагал просто и коротко:

— Чехи обнаглели до предела. Отобрали мои полковые повозки, выкинули из них раненых и драпанули первыми к железнодорожной станции. Поднял свою сотню, догнал, разоружил и всех до единого выпорол. Дальше… Не стоит пересказывать… Хорошо хоть не расстреляли… Но с должности снят, разжалован, и получается теперь, что я вольный гражданин неизвестно чьей принадлежности…

Странно было видеть его в гражданском костюме, которым он явно тяготился, особенно котелком: крутил его в руках, разглядывал и всякий раз, возвращаясь домой, швырял на диван, словно котелок прижигал ему пальцы.

В доме теперь постоянно появлялись новые люди, Семирадов вел с ними долгие разговоры, сам часто уезжал на встречи, иногда брал с собой Григорова, но тот этими поездками явно тяготился и большую часть времени проводил в своей комнате, где с явным удовольствием валялся на кровати с книжкой в руках.

Но вечерами за чаем он снова был весел, шутил с Тоней, и только глаза его, в которых будто застыл злой огонек, выдавали душевную сумятицу.

Стол был уже накрыт, весело пыхтел самовар, но ни Григоров, ни Семирадов не появлялись. Пришли они в этот вечер совсем поздно, молчаливые и подавленные. В руках — пачки газет. Григоров швырнул котелок на диван, следом — газеты, которые, развернувшись, разлетелись по всей комнате, и громко выкрикнул:

— Горе побежденным!

— Подожди, может, еще не полная катастрофа, — возразил ему Семирадов.

— Брось, Алексей. Тобол — это последняя линия, я знаю. Дальше — сдача Омска и бегство. Одно утешает: бежать можно долго-долго, просторы у нас немереные.

Тоня подняла одну из газет и быстро пробежала глазами сообщение на первой полосе. Оно гласило, что красные прорвали фронт, проходивший по линии Тобола, и войска Верховного правителя пока вынуждены отступать, но уже накапливаются свежие силы для решительного встречного удара… Дальше она читать не стала. Аккуратно сложила газету, пригласила к столу.

— Антонина Сергеевна, чай у вас, как всегда, замечательный, я не сомневаюсь, — Григоров усмехнулся, переломив щеточку усов, — но будьте великодушны, выдайте нам чего-нибудь покрепче.

— А ты знаешь, Андрей, — вздохнул Семирадов, — я все-таки надеялся, что это не случится так быстро, надеялся, что мы успеем полностью подготовиться. Не успели. Теперь придется делать все на ходу…

Семирадов пристукнул кулаком по столу и с силой ухватил за тонкое горлышко стеклянный графинчик. Рука у него вздрагивала.

Печально, не чокаясь, словно на поминках, Григоров и Семирадов пили водку и молчали. Тоня, оставив их вдвоем, ушла в свою комнату, но долго не ложилась спать. Стояла у окна, смотрела на город, почти русский и тем не менее чужой, и просила: «Господи, сотвори чудо, верни меня домой, в прежнюю жизнь…»

Закрыв глаза, она представляла Николаевский проспект, слышала легкий скрип санок по свежему снегу, звон колокольцев, ощущала, словно он был рядом, крепкие руки Василия и слышала еще собственный смех — рассыпчатый, беззаботный. Возвратиться в прежнее время — ничего больше не желала она в этот поздний харбинский вечер.

И сама не верила, что это может случиться.

Но — случилось. И совсем не так, как ей представлялось.

С улицы Будаговской, там, где она заканчивалась, влево, на длинный пологий подъем вздымалась узкая санная дорога, по которой еще в начале зимы возили сено — из невысокой наметенной бровки торчали оброненные клочки. По этим клочкам, словно по вешкам, Балабанов добрался до широкой поляны, лежащей в низине. Санная дорога, огибая поляну, уходила дальше в чистое поле, где ее пересекали крутые сугробы, потому что сено в последние месяцы никто не возил. Никаких следов вокруг не было. Глухое, пустынное место. Балабанов, не торопясь, огляделся. Все верно. В сизых, только недавно наступивших предрассветных сумерках хорошо виделась посредине поляны высокая коряжистая береза.

Балабанов, еще раз оглянувшись, побрел прямо к ней. Скоро увидел серый четырехугольный валун, а когда добрался до него, то невольно остановился: валун был вывернут со своего старого места, а там, где он раньше лежал, зияла неглубокая яма, выложенная толстыми досками, вокруг чернела выброшенная земля, которая раньше закрывала ее сверху.

— Слезайте, господа, приехали! — Балабанов стащил шапку с головы, словно оказался на похоронах, подошел к разрытой яме поближе. Прямо от нее, в другую сторону от дороги, уходил глубокий след. Балабанов спрыгнул в яму, но ничего в ней не нашел, кроме железной пластины с заусеницами и двух перчаток, изорванных в тряпки. Земля успела замерзнуть, значит, яму раскопали давно. Он вылез наверх, пошел по следу, уже припорошенному снежком. След делал заковыристый крюк и выходил, совершенно неожиданно, на ту самую санную дорогу, по которой только что пробирался Балабанов. Как раз в том месте, где она, скатившись под уклон, соединялась с Будаговской улицей.

Балабанов потуже натянул шапку на глаза, вздернул воротник полушубка и сразу свернул с улицы в переулок, двинулся скорым шагом, поближе прижимаясь к заборам.

Скоро он оказался у кирпичного завода, черная труба которого четко впечатывалась в светлеющее небо. Из трубы, клубясь и не развеиваясь в стоялом воздухе, медленно поднимался аспидно-черный дым: на кирпичном заводе жгли трупы, собранные по городу. Их подвозили каждый день, сваливали с саней на притоптанный снег возле стены, и сразу же возчики торопились уехать, потому что задерживаться здесь даже на одну минуту никто не желал. Рабочие, приставленные к печам, материли возчиков, требуя, чтобы трупы укладывались в штабель, — напрасно, никакая ругань не помогала. Приходилось самим делать еще и эту, до края всем опостылевшую работу — стаскивать трупы, приваливая их к стене, прокладывая каждый новый слой досками, чтобы распрямлялись растопыренные и застывшие на морозе руки и ноги, иначе замучаешься после запихивать их в печи: не лезут они в узкие, раскаленные жерла, цепляются, словно не желают бесследно превращаться в дым и пепел. Орудовали рабочие железными пожарными крючьями, на загнутых концах которых болтались прилипшие тряпки и кусочки застывшей человеческой плоти.

По другую сторону от высоких дверей, обитых заржавелой жестью, высилась гора свежих дров — длинные, как попало сваленные поленья, хорошо хоть сухие, остатки разобранных «маньчжурок» с базара, горят хорошо и жар дают добрый. Но колосники от такой напряги: круглыми сутками бушует в печах огонь, сжигая трупы, — не выдерживают, сыпятся. И тогда приходится тушить печи, ждать, когда они остынут, менять колосники, выгребать золу вперемешку с костями, не до конца сгоревшими, заново разводить огонь и начинать все с самого начала: ругаться с возчиками, складывать у стены трупы, затем по одному подтаскивать их на железном поддоне к раскрытой печи, заталкивать в пламя, подбрасывая поленья, и, передохнув, снова тащить поддон на улицу, чтобы уложить на него очередного мертвеца. Холодные трупы, попадая в огонь, корчились, взмахивали руками-ногами, как живые, иногда с треском лопались, словно нутро у них было начинено порохом.

Люди от такой работы тупели, глаза у них становились тусклыми, словно покрывались пленкой, и многие из них давным-давно разбежались бы отсюда на все четыре стороны, но держал хороший паек, получаемый от Чекатифа, и спирт, который привозили всегда без задержек в большом железном бидоне. Пили его вместо чая, но никто никогда не напивался — не брал спирт людей, работавших ныне на бывшем кирпичном заводе.

На задах здания, в котором располагались печи, прилепился приземистый сарай, где раньше делали кирпич-сырец. Один угол в нем был отгорожен досками, а в маленьком закутке стояла железная печка, два широких топчана и кривоногий стол. С позавчерашнего вечера здесь ютились Каретников, Гусельников и Балабанов. Встретились они, удачно скрывшись от ареста, на запасной квартире, но задерживаться там долго Каретников не рискнул. И они перебрались сюда, где встретил их хромой на правую ногу пожилой уже мужик, одетый в шинель, не перехваченную ремнем и без хлястика, отчего полы ее пузырились, как бабья юбка. Мужик был хмур и молчалив. Не поздоровавшись, не проронив ни слова, он отвел их в закуток в сарае, ушел, но скоро вернулся. Поставил на стол котелок с просяной кашей, положил три ложки, из-под топчана вытащил железный бидон, в каких обычно хранят керосин. Помедлив, откинул полу шинели, из кармана брюк достал маленький оловянный стаканчик, сунул его в руку Каретникова и ухромал, даже не оглянувшись.

— Кто таков, сей господин? — усмехнулся Гусельников, глядя ему вслед.

— Мой человек, по фамилии Дробышев, — кратко ответил Каретников. Но, помолчав и, очевидно, подумав, решил объяснить подробней: — Он здесь отвечает за работы по сжиганию трупов, я сам его сюда поставил. Начальство здесь, как правило, никакое не появляется, чекисты, надеюсь, тоже сюда не доберутся. А мы сойдем за обычных рабочих, будем дрова колоть-пилить. А теперь давайте думать…

Но ничего особо дельного придумать они не смогли, кроме одного: необходимо произвести разведку. Что произошло в доме на Змеиногорской улице? Есть там засада или нет? Где Антонина Сергеевна и прибывший накануне Григоров?

— Давайте я попробую, — предложил Гусельников.

— Нет! — твердо отрезал Каретников. — К тому дому никому из нас приближаться нельзя. Я попрошу Дробышева, пусть он разузнает. А вот вы, Балабанов, так как город вам лучше знаком, сходите на поляну, о которой Григоров говорил. Помните координаты?

— Помню. А что мне там делать?

— Только посмотреть. Есть ли там береза, есть ли валун, и нет ли каких следов. Пойдете по темноте, перед утром, надежней будет.

И вот Балабанов сходил и вернулся.

Стараясь, чтобы его никто не заметил, он быстрым шагом проскользнул к сараю и ухватился за железную скобу, вбитую в толстую доску. Дверь изнутри оказалась запертой, и он, как условились, постучал три раза. Открыл ему Гусельников, от которого явственно попахивало перегаром.

— По поводу какого торжества гуляем? — неприязненно спросил Балабанов.

Гусельников, улыбаясь, развел руками:

— Представляешь, я думал, что в бидоне керосин, хотел плеснуть его на дрова, чтобы разжечь печку, а оказалось — это спирт! И представь себе — тоже горит, не хуже керосина! А более торжественного повода, господин поручик, у меня не имеется. Увы, мне нечем вас порадовать, могу лишь пригласить на скромную трапезу, в бидоне еще изрядно осталось…

— Брось паясничать, Гусельников! Нашел время! Где Каретников?

— Ушли-с…

— Куда?

— Не доложились, — Гусельников, не переставая улыбаться, помотал головой и спросил: — Ты будешь пить, Балабанов?

— Не буду. И ты не будешь! — Балабанов убрал со стола бидон и засунул его под топчан.

— Ладно, я не обижаюсь, — легко согласился Гусельников, — совсем не обижаюсь, хотя и мог бы, но… — он вытащил из кармана коробок спичек, пальцами отбил на нем ритм и вдруг запел:

Гусельников неожиданно отбросил коробок, сел на топчан и пожаловался:

— Кажется, я и слова стал забывать. Совсем сносился, поручик Гусельников, как старый сапог. Ты пойми, Балабанов, душа у меня горит! Я боевой офицер, мне кошки-мышки эти с беготней по закуткам — как нож по горлу! Я воевать желаю! Воевать!

Балабанов молчал. Гусельников потоптался возле стола, махнул рукой и лег на топчан, повернувшись лицом к стене. Балабанов, сгорбившись, сидел возле железной печки, грелся — его знобило.

Каретников вернулся не скоро — к обеду. Запер за собой двери сарая, прошел в закуток и долго молчал, примостившись на краешке топчана. Широкий шрам на щеке, нахолодав на морозе, был почти синим. Посидев так, спросил, не поднимая головы:

— Что там, Балабанов?

Выслушал ответ и снова замолчал. Повисла тягучая, нехорошая тишина. И вдруг в этой тишине раздалось протяжное, сердитое мяуканье.

— Надо же! — вскинулся Каретников. — Совсем забыл!

Расстегнул полушубок, который он даже не снял, войдя в закуток, и вытащил из-за пазухи Пулю. Рыжий чертенок, сверкнув глазами, спрыгнул на пол, поставил хвост дудкой и принялся обнюхивать закуток.

— Дробышев подобрал, — пояснил Каретников, — был он возле дома. Кое-что разузнал. Похоже, дом штурмовали чекисты. Григоров отстреливался из пулемета — очевидно, достал из моего тайника. Взяли его раненым, специально для него привозили доктора Обижаева из заразной больницы. Значит, он им еще нужен, иначе бы пристрелили без разговоров. Антонину Сергеевну никто не видел. Может, ей удалось уйти через лаз? И кто вскрыл тайник? Красные? Но откуда они могли узнать? От Григорова? Или они захватили Антонину Сергеевну, просто ее никто не видел? Вот такие наши дела, брат Балабанов. Имеем только вопросы и ни одного ответа. Гусельников, вы спите?

— Нет, бодрствую и внимательно слушаю, — Гусельников повернулся, спустил ноги с топчана и продолжил: — Даже предложения кое-какие появились. Так как мы ничего не знаем и понятия не имеем, что произошло, предлагаю взять кого-нибудь из чекистов.

— Как это — взять? — удивился Каретников.

— Да как угодно, привезти его в тихое место и выпотрошить до донышка. Другого выхода не вижу.

— А вы, Балабанов, что думаете?

— Думаю, что это предложение надо оставить на самый крайний случай. Есть у меня другая мысль…

Обижаев выбрался из операционной, едва передвигая ноги. Голова кружилась, сердце стучало часто и больно, не давая никакой возможности вздохнуть полной грудью. Не снимая с себя окровавленного халата, дошел он до своей комнатки, где вел осмотр больных, и, обессиленный, плюхнулся на стул. «Укатали сивку, — отстраненно, словно о другом человеке, подумал он и криво усмехнулся, — лихой езды нынче не наблюдается». Это был уже второй сердечный приступ за последнее время, и Обижаев, как опытный врач, понимал, что надо себя пощадить, дать отдых своему истрепанному организму, но в то же время понимал и другое: не может он сейчас уйти из заразной больницы, не может бросить людей на произвол судьбы, потому что лечить их будет некому, врачей в городе можно было теперь пересчитать по пальцам.

Он сидел не шевелясь на стуле, долго смотрел в окно, а затем закрыл глаза, стараясь успокоиться и утихомирить грудную боль. В это время дверь у него за спиной скрипнула, и тяжелые, крепкие шаги заставили отозваться старый пол тонким писком. Обижаев нехотя обернулся: над ним, нависая, словно кожаная гора, стоял Крайнев, а за его могучим плечом маячил Клин, румяный и красивый, как на рождественской открытке.

Крайнев положил на плечо Обижаеву тяжелую ладонь, встряхнул его и, заглядывая в глаза, спросил:

— Ну, жить он будет?

Обижаев поднял голову, долго смотрел на Крайнева, затем вдруг неожиданно чихнул, еще раз и еще, и лишь после этого, обтерев о халат ладонь, заговорил:

— Простите, вы о ком спрашиваете? У меня больных много… И, простите меня, вы сами-то кто такой? Судя по новомодной одежде и кобуре, представитель власти…

— Представитель. Фамилия моя — Крайнев. Запомни мою фамилию, доктор, а лучше заруби ее на носу. Он будет жить?

Обижаев на вопрос не ответил, глубоко вздохнул и попросил Клина:

— Юноша, будьте любезны, позовите сюда санитара. Скажите ему — срочно. А вы присаживайтесь, товарищ представитель, заодно и длань свою с меня уберите, больно уж она у вас тяжелая.

— Пока еще не больно, — Крайнев криво усмехнулся, но ладонь с плеча Обижаева убрал и сел на кушетку. — Так выживет он или нет? Тот раненый, которого сегодня к вам привезли?

— Пулю я извлек. Состояние у него тяжелое — можно сказать, что висит на волоске. А выдержит этот волосок или лопнет, об этом мы будем с вами знать завтра или послезавтра.

Громыхая сапогами, в комнату ввалился санитар, как всегда полупьяный, почтительно вытянулся, и в тесном пространстве явственно запахло перегаром.

— Слушай, братец, будь добрым, доставь нам сюда самогонки и чего-нибудь на зуб положить, — заметив на лице санитара легкую растерянность, Обижаев добавил: — И не вздумай врать, что у тебя ее нету. Иначе сам пойду.

Санитар исчез, а буквально через минуту поставил на стол самогонку в бутылке, положил полбулки черного хлеба и, вздохнув, вытащил из кармана халата две луковицы. Обижаев разлил самогонку на два стакана, пригласил:

— Присоединяйтесь, товарищ представитель. Подчиненным не наливаю — они на службе.

Крайнев, усмехаясь, наблюдал за доктором Обижаевым. А тот, не чокаясь, выпил, отломил кусочек хлеба и долго его жевал, стараясь забить тяжелый сивушный запах. Клин почтительно стоял у дверей и ждал: чем это все закончится.

Крайнев пошевелился на кушетке, одернул под ремнем скрипучую кожаную куртку и веселым голосом воскликнул:

— Шутейный ты мужик, доктор! И я шутку уважаю. Если этот раненый помрет, я тебя следом за ним отправлю, по той же самой дорожке, на тот свет. И помяну ласковым словом. Вот так…

Крайнев взял со стола стакан, опрокинул его одним махом и, перевернув кверху дном, поставил на прежнее место.

Обижаев кивнул головой, налил в свой стакан самогонки, выпил и принялся стаскивать с себя окровавленный халат. Путался в рукавах, сопел и не обращал никакого внимания на Крайнева. Сняв халат, бросил его комком на стол и вежливо попросил:

— Не откажите в милости, товарищ представитель, освободите мое лежбище. Устал я до чертиков, спать хочу. А что касаемо вашей угрозы, погрозите лучше Господу, жизнь нашего раненого теперь полностью в руце Божьей.

— До Бога далеко, — Крайнев поднялся, освобождая кушетку, — а ты, доктор, рядом. Понимай расклад, если не глупый. К раненому, кроме тебя, доктор, и санитаров, никого не пускать, у палаты теперь будет стоять часовой. Уяснил?

Не отзываясь, Обижаев улегся на кушетку и с наслаждением вытянул ноги, отяжелевшие до судороги от долгого стояния — с Григоровым он возился часа четыре, не меньше. Глаза сами собой закрылись, как слиплись, боль в груди пошла на убыль, и Обижаев мгновенно уснул, словно его застрелили. Крайнев оглянулся на пороге, внимательно посмотрел на него, словно хотел запомнить, и молча вышел.

Часа через полтора, проснувшись, Обижаев поднялся с кушетки и глянул в окно: на улице уже начинало смеркаться. В комнате был полумрак, и он не сразу разглядел спросонья, что за столом, на его законном месте, кто-то сидит. Когда увидел, насторожился и невольно сделал несколько шагов назад — к двери.

— Анатолий Николаевич, не бойтесь, я вам зла не желаю, — мягко остановил его Балабанов, сумевший под вечер пробраться никем не замеченным к доктору и терпеливо дождавшийся, когда тот проснется, — я к вам с просьбой, выслушайте меня…

— Кто вы такой? — Обижаев допятился до самой двери и остановился.

— Балабанов. Помните? Вы мою матушку лечили, Анатолий Николаевич, вспомните… Балабанову Анастасию Григорьевну, вдову железнодорожного кондуктора.

— Я кого только не лечил, всех не упомнишь, — Обижаев сердито откашлялся и вернулся к столу, внимательно разглядывая своего неожиданного гостя. Балабанова он узнал, хотя густая окладистая борода сильно его изменила. Коротко хохотнул и спросил не без ехидства: — Скажите, милейший, а вы по какому ведомству нынче проходите — по полицейскому или по чекистскому? У меня сегодня прямо день визитов, я уже и запутался от лицезрения.

— Я нигде не служу, Анатолий Николаевич. А надобность у меня одна: необходимо поговорить с раненым, которого привезли со Змеиногорской улицы. Больше мне ничего не нужно.

— Всего-то! Какие мелочи! Только раненый с вами разговаривать не желает, он вообще ни с кем не разговаривает, потому как находится без сознания. Я внятно излагаю?

— Внятно. Только у меня просьба, Анатолий Николаевич… Когда он в себя придет, дозволите с ним поговорить…

— Всенепременно, если вас часовой пустит. У палаты, где он лежит, часового поставили, попросите его, может, и соблаговолит. Идите, милейший, идите отсюда, я уже не в том возрасте, чтобы в казаков-разбойников играть. Ступайте с миром и больше сюда не являйтесь.

Обижаев выпроводил Балабанова, тихо выругался себе под нос и долго сидел за столом в наступившей темноте, пытаясь понять: кто этот раненый, так внезапно свалившийся в заразную больницу, и чего желают узнать от него столь разные люди? Но понять ничего не мог, кроме одного очевидного обстоятельства: немалая и нешуточная заваруха закипала вокруг этого человека, чья жизнь до сих пор висела на волоске.

От выпитой самогонки во рту до сих пор оставался противный сивушный запах. Обижаев попил холодной воды, запрокинув голову, прополоскал горло и вышел из комнатки, направляясь в операционную, где лежал на единственной кровати в углу раненый. В коридоре действительно стоял часовой с винтовкой — крепкий, широкоплечий парень с бойкими и смышлеными глазами. Он заступил дорогу, спросил:

— Вы доктор?

— Нет, я гробовщик, мой юный друг. Снимаю мерки, а после строгаю доски.

Поняв, что над ним подшучивают, парень улыбнулся, но дороги не уступил:

— Пусть кто-нибудь подтвердит вашу личность, у меня приказ.

Спорить Обижаев не стал, привел санитаров, и те, вытаращив на часового красные от недосыпа и пьянства глаза, подтвердили, что стоит в коридоре именно доктор. Часовой сдвинулся в сторону и сам открыл двери в операционную.

Григоров, голый по пояс и замотанный в бинты, словно младенец в пеленки, лежал с закрытыми глазами; нос заострился, лицо, обметанное мелкими каплями пота, было неподвижно. Но дышал он спокойно, без хрипов, а пульс прощупывался четкий, без сбоев. «Силен, — невольно подумал Обижаев, — живого места от шрамов нет, изодран, как бродячий кот, а смотри, держится, пожалуй, и выцарапается…» Он бинтом вытер пот с лица Григорова, поправил под ним тощую, набитую соломой подушку, и тот четко, раздельно выговорил:

— Шашку мне… И бурку, белую…

— И кобылу еще, — ворчливо добавил Обижаев, — чтобы из ноздрей огонь пыхал. Не навоевался, Аника-воин? Лежи потихоньку, пускай под себя шептунов, не замахивайся и не рыпайся.

Постоял еще над ним, проверил пульс и ободряюще пожал ему острый локоть — этот человек, непонятно по какой причине, вызывал у Обижаева искреннюю симпатию.

Костыли без устали постукивали по полу, словно каблучки беззаботной барышни. Бородовский, безмерно устав от долгого лежания на кровати, кружил теперь по кабинету, изредка присаживаясь за стол, и это движение доставляло ему удовольствие. Он всегда был человеком действия, давно привыкшим жить в условиях опасности, поэтому неподвижность угнетала его, казалось, что он в последнее время даже думал иначе, чем раньше — слишком медленно и расплывчато. Теперь, опираясь на костыли, Бородовский ходил и ходил, не ведая усталости. Неудача, случившаяся на Змеиногорской улице, только добавляла ему азарта, словно в печь, в которой прогорали дрова и опадало пламя, плеснули изрядное количество керосина.

По его приказу разыскали старую карту Новониколаевска, и теперь она висела на стене, в проеме между окнами. Света было достаточно, и Бородовский, сняв очки, подолгу стоял перед картой, отчеркивая карандашом кварталы и проводя между ними непонятные линии.

За этим занятием его и застал Крайнев. Поздоровался, подошел к карте и тоже внимательно стал в нее вглядываться.

— Вот, пришла мне мысль, — заговорил Бородовский, продолжая черкать по карте карандашом, — надо привлечь еще людей и произвести подворный обход, по кварталам, просеять через нашу сеть весь город. Не может быть, чтобы они не попались!

Крайнев отошел от карты, обвел ее рукой и отрицательно помотал головой:

— Не выйдет, никто нам столько людей не даст, а сам обход растянется по времени на недели, а может, и на месяцы. Не выйдет…

Бородовский сердито глянул на него, отвернулся от карты и застучал костылями, кружа по кабинету. Внезапно остановился, вскинул растрепанную седую голову, словно задорный молодой петушок, резко спросил:

— А ты что предлагаешь? Сложить руки и ждать?

Крайнев, спокойно продолжая разглядывать карту, возразил:

— Руки сложить мы всегда успеем. Но кто нам такое сейчас позволит? Никто не позволит. Здесь иной ход нужен.

Бородовский отошел к столу, сел в кресло и вдруг подумал: «Ты посмотри, парень-то совсем вырос! Не узнать! Из дубины сосновой железный молоток получился. Занятно…» Действительно, его ученик в последнее время изменился еще больше, он словно подрос и стал вровень с учителем. Больше уже не заглядывал в глаза, разговаривал на равных, но сохранял при этом уважительное отношение. «Хороший боец получился, хороший» — Бородовский снова схватил костыли и поднялся из кресла — он никак не мог сидеть на одном месте. А Крайнев между тем хлопнул ладонью по карте, отвернулся от нее и решительно сказал:

— Аресты надо произвести. Подготовить список и за один день — всех под стражу! А там выколачивать все, что знают.

— Какие аресты, какие списки? Из кого выколачивать? — не понял Бородовский.

— Всех, кто мог видеть или встречаться с Шалагиной или с конокрадом. Соседей со Змеиногорской улицы, шалагинского кучера — всех под гребенку! Сейчас придет Чукеев, и мы с ним такой список составим, ваше дело — утвердить его.

Бородовский чуть помолчал и отрезал:

— Я этот список утвердил.

На следующий день, поздно вечером, в сплошной темноте, в разные стороны города поползли подводы. Людей брали тепленькими, вынимая из постелей, согласно составленному списку; гнали к саням и везли под охраной к городской тюрьме. Плач и причитания жалости не вызывали — наоборот, разведчики, впервые столкнувшись с такой службой, наливались злобой и раздражением, отыгрывались на арестованных, щедро раздавая пинки и подзатыльники.

Список Крайнев с Чукеевым составляли старательно, словно сеть плели с мелкой ячеей, сквозь которую даже самая крохотная рыбешка не проскочит. Через два дня три камеры в городской тюрьме были набиты под завязку. Сидели здесь жители со Змеиногорской улицы, оказавшиеся, к своему несчастью, соседями Каретникова, сидели Авессалом и Ванька-Китаец, Филипыч с Даниловной, санитары из заразной больницы и еще куча всякого народа. Поначалу значился в списке даже доктор Обижаев, но Бородовский его фамилию вычеркнул.

Допросы Крайнев вел с пристрастием. Казачья нагайка с вплетенной на конце свинчаткой будто приросла к его руке. Кулаки свои жалел и в ход их пускал только в крайнем случае, когда оказывались перед ним особенно норовистые сидельцы, пытавшиеся кричать, что они ничего не знают, и требовавшие справедливости. После первых допросов справедливости уже никто не требовал, только умоляли выпустить.

Мужчины и женщины в камерах сидели вперемешку, и на всех на них были общие параши — распиленные наполовину деревянные бочки с набитыми на них железными обручами. Взгромоздиться сверху такой бочки при помощи шаткой скамейки стоило великих трудов. Даниловна, сгоравшая от стыда, крепилась до последнего, а когда ей стало совсем невтерпеж, попросила Филипыча:

— Ты меня подержи, старик, а то свалюсь со скамеечки — вот горе-то будет…

Филипыч невнятно буркнул себе в бороду и поднялся со старого полушубка, на котором они сидели, приютившись в самом дальнем углу камеры. Проводил супругу до бочки, поддержал на шаткой скамейке и повел обратно, переступая через людей, лежавших на полу. Было раннее утро; в камеру через высокое зарешеченное окно проникал свет, и, когда они добрались до своего угла, увидели: на их полушубке, расстеленном в уголке, развалился молодой мужик, лицо у которого украшали большущие синяки. Это был санитар из заразной больницы. По-кошачьи прижмуривая заплывшие глаза, он старательно разглядывал Филипыча.

— Чего уставился, как свекровь на невестку? — Филипыч ухватил полушубок за полу и потянул на себя. — Разлегся… Я тебя не звал!

— А я сам, дед, пришел, я не гордый. Видишь, как меня разрисовали? Обещали на другой раз еще краше сделать. Знаешь, чего допытывались? Кто мельникову дочку из нашей больницы вывез. Я ее раньше в глаза не видел и знать не знаю, а тут смотрю на тебя, смотрю — ты ведь, дед, бабенку какую-то увозил. Говорил, что родственник ей. Признавайся, дед, сразу, или я за тебя признаюсь, мне лишний раз синяки терпеть резону нету.

— Не знаю никакой бабенки, и тебя в первый раз вижу. Слезай с лопотины!

— Врешь, дед, знаешь! По гляделкам твоим хитрым вижу — ишь как забегали! Ладно, я не гордый, сади свою бабку.

Санитар упруго поднялся и убрался на другой конец камеры.

— Старик, он чего добивается от тебя? Какую такую бабенку увозил? — Даниловна, донельзя удивленная, теребила супруга за рукав.

— Тише, дура, молчи! Молчи, как убитая! — шикнул на нее Филипыч.

Даниловна осеклась, послушно замолчала, но через некоторое время заохала и запричитала, уткнув лицо в широкие морщинистые ладони. Дошла до нее и стала понятной, хотя и с опозданием, угроза санитара. Филипыч не строжился, не успокаивал ее, смотрел в пол, горбился и тяжело, со свистом вздыхал.

Перед обедом санитара выдернули на допрос. Вернулся он довольно скоро, целый и непобитый, если не считать старых синяков. Следом за ним выкрикнули Филипыча. Провели по узкому коридору, втолкнули в маленькую комнатку, стены которой были заляпаны кровяными пятнами, и бедный старик, приглядевшись, увидел перед собой Крайнева. На всякий случай Филипыч согнул старую спину и поклонился.

— А ты чего хребет передо мной сгибаешь? — весело спросил Крайнев. — Вину чуешь или прежние привычки к земле давят?

Филипыч благоразумно предпочел отмолчаться, не зная как ответить.

— Давай так с тобой договоримся, — Крайнев глянул на носки своих блестящих сапог, затем на Филипыча; помолчал и продолжил: — Ты мне сейчас расскажешь, кто надоумил тебя мельникову дочку из больницы вывезти, и расскажешь, куда ты ее вывез. Одним словом — все расскажешь. Или я тебя угроблю. Рассказывай.

Филипыч попытался схитрить, забормотал несвязно, что не понимает — о чем его спрашивают, что никакой мельниковой дочки он не видел, давно про нее забыл, с тех пор как она в Москву уехала, но до конца свое бормотанье довести не успел. Короткий умелый удар под вздых оборвал ему дыхание. Старик согнулся, по-рыбьи беззвучно разевая рот, а затем рухнул на колени, будто ему подсекли ноги. Крайнев стоял над ним и терпеливо ждал, когда он очухается. И как только Филипыч глотнул воздуха, железная рука вздернула его с пола, и новый удар, наотмашь — в лицо, отбросил его к стене, грохнувшись о которую, старик только слабо охнул и сполз вниз. Блестящий носок сапога, будто чугунный утюг, врезался ему под ребра, и одна только мысль успела проскочить в голове: «Насмерть убьет, зверюга».

Из расхлестанных губ стекала кровь на бороду и закрашивала седину.

Крайнев, засунув руки в карманы кожаных штанов, покачивался с носков на пятки, и на сапогах его шевелились светлые отблески. Он молчал и сверху вниз смотрел на Филипыча, как смотрят на червяка, к которому не испытывают злобы, но которого нужно непременно раздавить, потому что так нужно. Но Филипыч, поймав этот взгляд, не впал в отчаяние и страх, которые размазывают человека, словно жидкую глину, — наоборот, душа окрепла, и он с молодой бесшабашностью погрозился: «А вот шиш тебе, сволочуга! Ни единого слова не выроню! Хоть на куски руби!»

Сам не понимал старик — откуда взялась в нем эта решимость, но она захлестывал его без остатка. Молчал, не проронив ни слова, терпел удары Крайнева, и чем сильнее рвала его нестерпимая боль, тем крепче стискивал он оставшиеся во рту острые обломки зубов.

Неожиданно Крайнев остановился, языком слизнул кровь с разбитого казанка и быстро вышел из комнаты. Филипыч подполз к стене, сел, упираясь дрожащими руками в пол. Тела своего он не чувствовал — одна сплошная боль пронзала от макушки до пяток. Смиряясь с ней, пытаясь пересилить ее, старик обреченно приготовился умереть. А что, — пожил, потоптал землю, на конях вдосталь поездил, с Даниловной в ладу, считай, сорок годов вместе под одной крышей, под одним одеялом спали — чего еще надо-то? Пора и честь знать. Дольше отмерянного века на белом свете не задержишься. Филипыч закрыл глаза и стал творить молитву, не размыкая кровящих губ: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный…»

Крайнев не появлялся. В коридоре слышался неясный шум, быстрые голоса. Филипыч к ним не прислушивался: какое дело ему сейчас до пустой суеты. «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас…»

Но рано старик начал прощаться с белым светом, слишком поспешно собрался туда, где нет ни печалей, ни воздыханий. Ему еще здесь, в страшном мире, предстояло испытание, о котором он и помыслить не мог — ни наяву, ни в кошмарном сне. Дверь распахнулась, и Крайнев, занимая широкими плечами весь проем, почти дружелюбно удивился:

— Ты еще ползаешь?! Надо же! Поднимайся. Живей, живей шевелись.

Не дожидаясь, когда Филипыч утвердится на подсекающихся ногах, ухватил его за шкирку, подтащил к окну, расчерченному черной решеткой. За окном виделась небольшая площадка, расчищенная от снега, и высокая кирпичная стена. Через площадку кого-то тащили к этой стене. Вот дотащили, прислонили к темным кирпичам, отбежали назад и вскинули винтовки.

— Узнаешь? — спросил Крайнев.

Как же он мог не узнать! Клонилась на сторону, скользя спиной по кирпичам, крестилась трясущейся рукой его Даниловна, и рот ее был распят в безмолвном крике.

— Через две минуты старуху твою пристрелят, если ты мне, как на исповеди, про все свои грехи не расскажешь. Будешь говорить?

Филипыч всхлипнул и опустил голову, а затем часто-часто закивал.

Кирпичный завод работал без устали, круглыми сутками дымил трубой, но штабель трупов возле стены не уменьшался — сжигали одних, а на следующий день привозили других, еще в большем количестве. Густой дым, блестящий, словно смазанный жиром, подолгу висел кудрявыми клубами на фоне чистого неба и не развеивался, будто и не дым это был, а огромные черные плевки невиданного существа. Гремел железный поддон, совершая недолгий свой путь до раскаленных топок, из которых вырывалось багровое пламя. На задах кирпичного завода вырастал на глазах, поднимаясь все выше и расползаясь вширь, отвал золы, густо перемешанной с ноздреватыми, не до конца сгоревшими костями.

Был уже полдень.

Гусельников и Балабанов, с утра пилившие дрова, уморились и решили передохнуть. Сложили длинные поленья, подтащив их поближе к входу, отряхнули с одежды опилки и направились в свой закуток, где печка уже давно остыла и было холодно. Печку заново растопили, поставили на нее чайник с водой, и в это время появился Каретников, который ушел еще рано утром, пообещав, что должен вернуться к обеду. И вот вернулся. Сидел, опустив голову, на топчане, крутил в руках свою шапку, молчал, похожий на крестьянина, вернувшегося с базара, где его, полоротого, обворовали.

Пуля терся возле хозяйских ног, сердито мяукал, требуя кормежки и ласки, но Каретников даже на руки не хотел брать своего любимца, осторожно отпихивал его носком валенка, однако рыжий упрямец настырно сопротивлялся и не уходил. Балабанов и Гусельников тревожно смотрели на своего командира, но вопросов не задавали, понимая: случилось что-то серьезное и Каретников, собравшись с мыслями, сам все расскажет. Оба невольно готовились к худшему.

Чайник вскипел, выплеснул крутящиеся капли на горячие бока печки, и Каретников от резкого шипящего звука словно очнулся. Поднял голову, глухо заговорил:

— В городе идут аресты. Взяли моих соседей по Змеиногорской, взяли еще кучу всякого народа — ищут следы Антонины Сергеевны. Это мои люди точно установили. Теперь думайте. Если бы тайник вскрыли красные, они бы не искали так рьяно Антонину Сергеевну. Зачем она им в таком случае? Какой напрашивается вывод?

— Да очень простой! — вскочил Гусельников. — Тайник взял тот, кто знал, где он находится. А кто еще знал, кроме Антонины Сергеевны, которая из дома не выходила?

— Вот и я так же думаю, — вздохнул Каретников.

— Неужели Григоров? — неуверенно протянул Балабанов.

— Больше некому, — Каретников поднялся, налил себе в кружку кипятка, осторожно отхлебнул несколько глотков и будто переродился — следа не осталось от его недавней молчаливой растерянности. Прежним, твердым и четким голосом приказал: — До вечера отдыхать; как только стемнеет, идем в заразную больницу. Иного выхода у нас нет. Только бы он не помер раньше времени.

Но Григоров был жив.

Он пришел в себя и даже сумел прошептать Обижаеву, который держал его за руку, нащупывая пульс:

— Доктор, не надо хлопотать… Мне умереть нужно…

— Мало ли кому чего хочется! Я вот рыбного пирога желаю, с нельмой. А нету… — Обижаев опустил руку Григорова и продолжил: — Вам за своих родителей каждый день надо молиться. Это надо же — таким здоровьем наградили!

— Зачем оно теперь? Я же говорю, доктор, мне умереть нужно. Для чего меня лечите? Как только оклемаюсь, начнут жилы вытягивать. Я плохой христианин, но все-таки крещеный, не могу на себе удавку затягивать…

— Рот закройте, — попросил Обижаев, — я все равно ничего не слышу, когда не желаю. Глохну одновременно на оба уха. А требования у вас, любезный, какие-то невыполнимые: то бурку подай белую, то саблю острую. А у меня, кроме клистира, и вручить вам нечего. Извиняйте великодушно!

— Доктор…

— Все-все-все! Не на митинге. Лежим и молчим, — Обижаев поднялся и вышел из операционной быстрым шагом, едва не налетев в коридоре на часового — тот даже откачнулся от неожиданности в сторону.

«Томский Императорский университет мог бы гордиться выпускником медицинского факультета, — не удержался и похвалил сам себя Обижаев. — Не мировое светило, конечно, но портрет в главном корпусе непременно бы поместили. Такую операцию провел — практически ничего под рукой, кроме скальпеля, не имея, и не зарезал, беднягу, на тот свет не отправил. Конечно, природное здоровье больного помогло, но и руки мои…» Он вытянул перед собой руки с тонкими длинными пальцами, оглядел их и уважительно покачал головой. Неистребимая профессиональная гордость распирала его, он пытался ерничать над собой, чтобы приземлить эту гордость, чтобы не возносилась она уж слишком высоко, но получалось плохо. Да, такие врачи, как он, во всякие времена на дороге не валяются.

Весь день не покидало его доброе настроение, хотя радоваться, если не считать очнувшегося и заговорившего раненого, было нечему.

Взамен арестованных санитаров из Чекатифа прислали двух пожилых мужиков, которые больше всего боялись заразиться тифом и постоянно куда-то прятались, пока Обижаев не пригрозил, что их тоже арестуют, если они плохо будут работать. Угроза подействовала, мужики зашевелились смелее и расторопней, но что такое два санитара на всю больницу… Две капли. А тут еще кончились медикаменты и аптечный шкаф стоял совершенно пустым, в него теперь даже мыши не заглядывали. Дров, чтобы отапливать больницу, оставалось дня на два, не больше. Сегодня утром полная картина разорения заимела последний штрих — пала лошадь, на которой возили воду. Если в заразной больнице еще и воды не будет…

Пробегав весь день и досыта наругавшись, Обижаев под вечер добрался до своей комнатки, выдрал чистый лист из амбарной книги и принялся сочинять письмо в Чекатиф, подробно перечисляя нынешние беды и потребности. Прекрасно понимая бесполезность своей жалобной писанины, он все равно продолжал писать, будто стучался, не жалея кулаков, в наглухо запертые ворота. Дописал, поставил дату и размашистую свою подпись. Решил, что письмо завтра, с утра пораньше, надо будет обязательно занести в Чекатиф и отдать в руки начальнику. Чудес, конечно, не произойдет, но вдруг… Хоть шерсти клок.

Он поднялся из-за стола, потянулся с хрустом и направился к двери, собираясь навестить раненого. Что за черт! Дверь не открывалась. Обижаев потолкался в нее обеими руками — напрасно. Легкие створки словно гвоздями приколотили — намертво. Он попытался ударить плечом, но только охнул от боли — двери даже не пошевелились. Да что такое творится?!

Творилось же для заразной больницы дело совсем необычное: двери в комнатку доктора Обижаева были подперты тяжелым широким шкафом, который стоял в коридоре, до отказа набитый старыми бумагами и книжками — еще со времен женской гимназии. Стоял шкаф прочно, как гора, и напрасно Обижаев стучался в двери — не под силу было ему сдвинуть это старое, обшарпанное изделие, изготовленное в свое время из толстых и прочных досок.

Еще более непонятное дело творилось возле операционной, где на посту теперь стоял Гусельников, обряженный в шинель часового, выставленного Крайневым. Сжимал в руке винтовку и зорко поглядывал в обе стороны пустого в этот час коридора. Сам же часовой, связанный, с кляпом во рту, лежал на боку в углу операционной и тоскливо таращил ошарашенные глаза.

Григоров, увидев перед собой Каретникова, нисколько не удивился. Тихо, с перерывами, выговорил:

— Семирадов вас ценил… Не зря… Толковый вы офицер…

— Где тайник? — перебил его Каретников.

— В организацию был внедрен агент красных. Семирадов убит, груз доставлять некому. Продадут по дешевке, а деньги по кабакам… Наше дело, Каретников, доблестно проиграно, бегите из города, убегайте, куда хотите. Живите! И забудьте. Не было никакого груза, я его уничтожил.

— Где тайник? — снова перебил его Каретников. — Не уходите от ответа! Вы хотели один им воспользоваться?

— Да Боже упаси! — Григоров недолго помолчал, переводя дыхание. — Таких мыслей у меня не было. Груз никому не должен достаться. Ни мне, ни вам, ни красным, ни американцам с японцами. Нет его!

— Где тайник? Или я пристрелю вас!

— Сделайте милость. Помирать в ЧК нет никакого желания. Быстрее, штабс-капитан.

— Ну уж нет! Разговор не окончен. Балабанов, носилки нужны, мы его вынесем отсюда!

В коридоре послышался шум, крик Гусельникова:

— Стой! Кто такие?! Стрелять буду!

В ответ ему бухнул револьверный выстрел. Следом еще один, из винтовки, от дверей — это стрелял Гусельников. И сразу за выстрелом — его сорванный крик:

— Уходите!

Каретников выдернул подушку из-под головы Григорова, набросил ему на лицо и два раза подряд выпалил в забинтованную грудь. Затем, обернувшись, — в связанного часового. Ровным голосом приказал:

— Балабанов, окно выбивай.

Сам же кинулся к двери, на помощь Гусельникову. Вдвоем они сделали несколько выстрелов в конец коридора и бросились назад в операционную, где Балабанов уже высадил лавкой деревянную раму и стекла. Спрыгнули вниз, и Каретников, успев еще зорко оглянуться вокруг, скомандовал:

— Врассыпную уходим, в разные стороны. Собираемся на заводе.

И первым, не оглядываясь, скользнул в темноту. Вслед им запоздало стучали выстрелы, слышались возле больницы громкие голоса, какой-то конный заполошно проскакал мимо, разрывая глотку в крике, но суета была напрасной: густые, непроглядные потемки надежно скрывали убегавших, серые дома и не обозначенные ни одним фонарем или огоньком угрюмые улицы.

— Доктор вы, конечно, искусный, Анатолий Николаевич. Слов нет, искусный. Надеюсь, что скоро выброшу костыли и пойду без всяких подпорок. Примите мою благодарность. Что там по этому поводу глаголет ваш апостол Петр — о помощи ближнему? Да неважно, что он глаголет; важно, что заповеди его вы выполняете. Позвольте и мне приступить к исполнению своих заповедей. Шалагинский кучер нам все рассказал, теперь ваша очередь. Я очень рассчитываю на откровенность: не хочется, чтобы переломали ваши золотые руки. Поверьте — совсем не хочется, искренне вам говорю. Так что — рассказывайте и ничего не утаивайте.

Бородовский смотрел на Обижаева участливо и доброжелательно, словно на старинного приятеля, которого приходится просить о незначительном одолжении.

Сидели они в бывшем шалагинском кабинете, за большим круглым столом, напротив друг друга, и в железных кружках у них остывал чай, заваренный так густо, что на цвет он был черным, как деготь. Именно такой чай любил Бородовский, прихлебывал его маленькими глоточками, и на гладко выбритом бледном лице проявлялся нежный, почти детский румянец.

— Одного не могу понять, — Обижаев пригладил хохолок между двух залысин и отодвинул подальше железную кружку, словно боялся ее опрокинуть, — не укладывается у меня в голове: диктатура пролетариата, освобождение трудящихся, а на службе — полицейский чин. Вхожу сюда, а навстречу мне — бывший пристав Чукеев. Как же так получается?

— Если нужен топор или нож, мы не спрашиваем, какого он происхождения. Берем его, и он нам служит. Но давайте не будем отвлекаться на мелочи. Рассказывайте. Я жду.

— А я ничего рассказывать не буду, — Обижаев еще дальше отодвинул кружку и поднялся. — Не буду.

— Пострадать, значит, желаете? — Бородовский покачал головой. — Ну что же — вольному воля, а глупому — рай. Страдайте.

На этом их разговор закончился.

Обижаева вывели из дома, посадили в сани. Рядом примостились Крайнев и Астафуров. Мохнатая лошадка неторопко потащила сани в сторону городской тюрьмы. Проплывали мимо знакомые дома, попадались навстречу прохожие, светило солнце, поднимаясь все выше в голубеющее в последние дни небо, оглушающе чирикали воробьи, безмерно радуясь, что пережили страшную зиму, и казалось, что новый, только еще наступивший день начал оживлять город, стирая с него предсмертную тоску. В легком скрипе подтаявшего снега под полозьями саней, в воробьиной многоголосице, в солнечном свете, щедро падавшем на землю, даже в запахе, исходившем от свежих конских катухов — во всем чувствовалось наступление не только весны, но и самой жизни.

И казалось нелепым и странным, что именно в такой день раскрылись с противным скрипом высокие железные ворота, впуская на небольшую площадку, огороженную каменной стеной, открывая приземистое неказистое здание, которое смотрело на белый свет маленькими зарешеченными окнами.

Крайнев упруго соскочил с саней и подтолкнул Обижаева, указывая, куда тому идти. Всю дорогу он молчал, весело поглядывая на доктора, но взгляд его ничего хорошего не обещал. Прошли по узкому коридору, лязгнул железный засов, и Обижаева окатило густым, застоялым запахом грязных человеческих тел, испражнений, пота, — воздух был настолько спрессован, что казался осязаемым, как вонючая тряпка. Еще раз лязгнул за спиной засов.

Обижаев стоял, не зная, куда двинуться, осматривался, выискивая свободное место, а навстречу ему, из угла, выползал, прихрамывая и согнувшись, будто переломленный в пояснице, Филипыч, звал слабым, шуршащим голосом:

— Анатолий Николаич, иди к нам, сюда иди.

В углу, вытянувшись на полушубке, лежала Даниловна, рот ее был раскрыт, мутные глаза незряче смотрели в потолок.

— Вот, лежит, как каменная, — вздохнул Филипыч, — даже словечка не скажет, будто ей ум отшибло. Может, пособишь, Анатолий Николаич; они ведь ее, антихристы, под винтовки поставили, а я… прости старика, Христа ради, я им все рассказал… И про Тонечку, и как в бор ездили, и где гостевали…

Ничего не утаивал Филипыч, честно рассказывая Обижаеву обо всем, что произошло с ним за последние дни. Из опухших глаз сползали одна за другой белесые слезинки и терялись в бороде, помеченной ржавыми пятнами засохшей крови. Разбитый нос торчал на высохшем лице лиловой шишкой. Обижаев невольно отвел взгляд и спрашивать Филипыча ни о чем не стал. Ему и короткого рассказа хватило, чтобы понять причину внезапного налета на больницу, когда оказались там почти одновременно неизвестные люди и чекисты, и причину своего ареста.

— Ничего, дед, не отчаивайся, — успокаивал он Филипыча, — убить они нас не убьют, мы им нужны еще. Посмотрим, может, что и придумаем…

Произнося эти слова, успокаивая ими не только Филипыча, но и самого себя, Обижаев не подозревал, что судьбы их были уже решены — просто и без затей.

Под вечер этого же дня безмерно уморившийся Клин, который не спал двое суток и ничего не ел, кроме ломтя черного хлеба, вползал по лестнице шалагинского дома и цеплялся за деревянные перила, чтобы не упасть — его бросало из стороны в сторону, будто пьяного, которого взашей вытолкали из кабака. Двое других разведчиков, не в силах подняться, пластами лежали на крыльце и смолили одну самокрутку, осторожно, по очереди передавая ее друг другу.

Взобравшись на второй этаж, Клин запнулся на пороге и едва не загремел на пол, но его успели подхватить, усадили на стул, дали напиться. Переведя дыхание, он сам поднялся и вошел к Бородовскому, молча отстранив часового.

Бородовский сидел за столом, быстро писал карандашом на разрезанном листе обоев, и его седые всклокоченные волосы шевелились, словно от ветра. Услышав стук двери, он отбросил в сторону карандаш, сдернул очки и, подслеповато щурясь, уставился на вошедшего Клина. Тот оперся руками о стол и хрипло, не дожидаясь вопросов, заговорил:

— Нашли мы их. По лесу блудить не стали, подобрались со стороны Оби, по протоке. Забор высоченный, пулемет, на подступах — секреты. Около тридцати человек, точнее посчитать не удалось. И баба там — Антонина Сергеевна; сам слышал, как ее называли, она к проруби спускалась. Вооружение — винтовки и карабины. Дисциплина у них, как один из моих сказал, злее, чем в армии при царе. Всё, не могу больше. Спать…

Клин сдвинулся в сторону, боком сел на стул и уронил голову на грудь, с наслаждением закрыв глаза. Бородовский тихонько, стараясь не стучать, взял костыли и, опираясь на них, вышел из кабинета, шепотом приказал разведчикам, чтобы они перенесли своего командира на диван и не тревожили.

Крыса была матерая, отъевшаяся, с длинным лысым хвостом.

Посверкивая настороженными круглыми глазками, оставляя за собой четкий извилистый след, она неуловимо скользнула вдоль дощатого забора и замерла, широко ощерив острую мордочку. В хищном разъеме серой шкурки тускло мелькнули мелкие передние зубы и дальше, за ними, острые, на конус, будто заточенные резцы.

Прямо перед крысой выступали из-под снега носки старых разношенных валенок. Крыса вильнула хвостом и бесшумно скакнула через них, молнией мелькнула по синей шерстяной юбке, по грязному, истерханному жакету и снова замерла, продолжая хищно ощериваться.

В снегу, бессильно привалившись спиной к забору, сидела женщина. Клетчатая шаль, побитая молью, свалилась ей на плечи и обнажила дивной красоты каштановые волосы. Присыпанные редким нетающим снегом, они словно стекали вниз, обрамляя бледное и неподвижное лицо. Оно будто сошло со старинной картины, написанной рукой влюбленного мастера. Высокий лоб, нежные щеки, к которым больше бы подошло стародавнее слово — «ланиты», трогательная ямочка на подбородке, трепетные крылья прямого носа, длинные, выгнутые ресницы закрытых глаз — все поражало до изумления, как поражает идеал, редко-редко встречающийся в обыденной жизни.

На белой обнажившейся шее билась едва различимо тоненькая голубая жилка. И это был единственный признак угасающей, уходящей жизни. Даже голые пальцы, пытавшиеся упереться в проваливающийся, сыпучий снег, замерли неподвижно и остыли, налившись холодом.

В страшном сне никому не приснилось бы, что вот так, под забором, в неведомом сибирском городе, в грязной и рваной одежде с чужого плеча, одинокой и никому не нужной, будет заканчивать свою двадцатипятилетнюю жизнь Лизонька Извольская, фрейлина при дворе Ее Императорского Величества. Та самая Лизонька Извольская, о которой тайно и явно вздыхали самые богатые и блистательные женихи беззаботного предвоенного Петербурга. Сколько жарких и пламенных признаний в любви довелось ей выслушать, сколько юных красавцев припадали перед ней на колени, сколько стихов было ей посвящено, а иные даже печатались в журналах с зашифрованными посвящениями: «Л. И.», сколько-сколько было радости и очарования…

Все кануло и улетело, как ветер.

Пришлось бежать из праздничного, сверкающего города, который в короткий срок стал угрюмым и чужим, а главное — враждебным. Но чем дальше Лизонька от него убегала, тем сильнее крутило ее в людском водовороте, где густо, с невыносимой вонью, замешаны были грязь и кровь, тифозные вши и голод.

Лизонька барахталась, сколько могла, пытаясь уцелеть в безжалостном водовороте, цеплялась слабыми руками, но они все время соскальзывали и, наконец, опустились в бессилии. И сразу же выбросило ее, как щепку, на берег, а людской водоворот устремился дальше, оставив ее на глухой улице, которая упиралась в овраг, не имея выхода.

Ресницы чуть дрогнули. Наверное, Лизонька хотела поднять веки, чтобы увидеть в последнюю минуту окружающий ее мир, но силы оставили окончательно, и ресницы, вздрогнув, замерли.

Крыса, умная и чуткая тварь, точно угадала момент и прыгнула на лицо Лизоньки, вгрызаясь острыми зубами в тонкие крылья носа. Лысый хвост шевелился и ползал по щеке, то свиваясь в кольцо, то выпрямляясь.

И никто в целом мире не узнал об этой смерти, не увидел ее. Кому какое дело до одинокой снежинки, когда заметает землю и буйствует над ней неистовая метель…

«Военный городок — это зараженный вымирающий пункт. Приходится опасаться за то, чтобы он не превратился в сплошное кладбище», — писали врачи в Чекатиф, но там уже оглохли от подобных взываний о помощи и думали лишь о том, как вывезти из того же военного городка двенадцать тысяч трупов.

Снова собирали по всему городу подводы, которых требовалось не менее 100 штук, и делили их, как делят последний кусок хлеба: пять подвод — во 2-й Новониколаевский госпиталь для выздоравливающих, три подводы — во 2-й эпидемический лазарет, шесть подвод — во 2-й эпидемический госпиталь, и так без конца…

Оставшиеся в живых обнищали до края. И даже те, кто имел раньше богатый достаток, давно променяли его на хлеб. Вдову полковника Степанова, заболевшую тифом, отправили на лечение, а в пустой и брошенной теперь квартире, некогда уютной и роскошной, только и остались две полотняные кофты, старое вечернее платье, синий сюртук супруга, два пояса, шарф, нижняя юбка, два лифчика, две пары старых калош, пять портянок и корсет — даже поживиться нечем! Составили список, а в квартиру по разнарядке пустили новых жильцов, потому как никто не верил, что хозяйка выживет.

Но время от времени находили в городе настоящие «клады», оставшиеся от богатых беженцев. В одном из домов на улице Михайловской обнаружили десять ящиков с дорогим бельем и платьями — богатство по скудному времени невиданное. Вещи обещали раздать нуждающимся трудящимся, но разворовали их по дороге, и трудящимся ничего не досталось.

Ни белья, ни платьев, ни надежды, — только мглистое зимнее небо над головой да белый снег, холодный, как лоб покойника.

Торопливо, захлебываясь от радости, словно вырвались из вражьего окружения и оказались на долгожданной свободе, строили Василий и Тоня свой маленький мирок — самозабвенно, в четыре руки. Изба преобразилась: на окнах затрепыхались легкие занавески, на пол легли веселенькие половички, в переднем углу угнездилась, словно век тут была, небольшая иконка, с которой смотрел по-отечески, из-под медного оклада совсем не суровый лик Николая-угодника. Длинный широкий стол накрывала теперь синяя скатерть, украшенная разноцветными заплатками, на столе стояла простая глиняная кринка, а в ней нежно пушились недавно распустившиеся веточки вербы. Над деревянной кроватью, закрывая часть бревенчатой стены, висел коврик с вытканными на нем диковинными цветами. Все это добро из не известных никому, даже Василию, запасов доставал хозяйственный Степан и радовался, расцветал широким лицом, как диковинный цветок на коврике, когда Тоня благодарила его. Василий вешал занавески, приколачивал коврик и несказанно удивлялся самому себе: за всю свою жизнь, оказывается, он ни разу такой простой работы не делал и думать не думал, что она может столь сильно радовать, как радовало его присутствие рядом Тони, ее голос, смех, ее тонкие руки, к которым он время от времени прикасался, словно проверял: здесь она, никуда не исчезла?

Тоня теперь всегда была рядом. Даже когда Василий выходил из избы, чтобы отдать необходимые приказания, она выбегала следом за ним, накинув на себя клетчатую шаль, и стояла подолгу на низком крылечке, дожидаясь его. Так долго прожив в разлуке, так долго мечтая о встрече, которая казалась порой совсем несбыточной, они сейчас не хотели расставаться и на короткие мгновения, даже во сне не выпускали друг друга из объятий.

Василий по давней привычке просыпался рано, еще в темноте, но не вскакивал теперь, размахивая руками, как он обычно делал, а лежал неподвижно, стараясь даже дышать тише, чтобы не разбудить Тоню. Он лишь чуть поворачивал голову, чтобы видеть ее лицо, и терпеливо ждал, когда в избу, проникая через легкие занавески, начнет входить синими полосами ранний рассвет, разреживая темноту, и когда медленно станет проявляться лицо Тони, словно выплывающее из темной воды, и можно будет видеть ее чуть-чуть приоткрытые губы, легкий румянец на щеке, крутой изгиб тонких бровей. Василий смотрел на нее, не отрываясь, и Тоня, когда просыпалась, видела сначала его глаза и их зеленоватый отблеск, мягкий, словно подтаявший.

— Ты почему так смотришь? — говорила она и протягивала к нему ладонь, чтобы дотронуться до плеча или до щеки.

— Как? — спрашивал всякий раз Василий. — Как я смотрю?

— Не знаю, не могу объяснить словами. Знаешь, мне так хорошо — до страха. И ты еще смотришь… Я боюсь, что мне снится; проснусь, а ничего нет…

— Вот проснулась, а все есть. Никуда не делось. Теперь всегда так будет: проснешься, глаза откроешь — живи и радуйся!

В эти дни, до краев налитые счастьем, ни Василий, ни Тоня даже не задумывались о будущем и не задавались простым вопросом: где они будут обитать в дальнейшем, ведь не просидишь весь век в глухом бору? Для них это было совершенно неважно. Жили единым часом и радовались по-детски, что он есть.

Ипполит с Иннокентием думали иначе и несколько раз пытались завести разговор с Василием о том, что надо как-то определяться: дальнейшее пребывание в лагере казалось им бессмысленным. Рано или поздно доберется и сюда новая власть — что тогда делать? Василий отмахивался, не желая слушать братьев. И они отступились.

Но как-то утром, после обычного развода, Степан поманил Василия в сторону и тревожно зашептал:

— Неладно дело, Василий Иванович. Пошел утром прорубь глянуть на протоке, смотрю — а в кустах вроде как след чужой. И свежий совсем. Ходил кто-то вокруг нас, высматривал… Давайте глянем.

Вдвоем со Степаном они отыскали следы — глубокие, хорошо видные в просевшем мартовском снегу. Определили, что ходил здесь не один, а несколько человек, к лагерю же добрались они со стороны Оби.

Василий задумался. Ничего подобного раньше не случалось. Кому же понадобилось высматривать лагерь? И для какой цели?

На лыжах они спустились со Степкой к Оби и прошли дальше по следам неизвестных — на правый берег. Нашли там на крохотной полянке вмятины конских копыт и конские катухи. Ясное дело — оставили здесь лошадей, пешком перешли через Обь, осмотрели лагерь и вернулись обратно.

Не было печали!

— Слушай меня, Степан… Про следы эти никому не говори. А на ночь со стороны Оби надо еще один пост выставить. Сам пойдешь. И глядите в оба.

Степан молча кивнул.

Когда они вернулись в лагерь, их там ожидала новость: приехал Афанасий Сидоркин. Сидел в избе, донельзя смущенный, прятал под стол ноги в старых дыроватых носках — в валенках пройти не насмелился, разулся у порога, — придерживал трясущуюся руку, зажав ее между коленей, и поглядывал искоса на Тоню, которая часто выбегала на крыльцо, поджидая Василия. Увидела, кинулась навстречу, и в избу они вошли обнявшись, — такие счастливые, что Афанасий ухмыльнулся и отвел глаза в сторону, показалось ему, что он тайком подглядывает. От обеда гость отказался, сказал, что перекусил с ребятами, и сразу же суетливо засобирался, обувая валенки, забормотал, что ему с глазу на глаз надо переговорить с Василием по важному делу.

— Вы уж, барышня, меня извиняйте, — говорил он, нахлобучивая на голову шапку, — дело мое отлагательства не терпит… Да мы и недолго, минутой переговорим…

На улице он шумно выдохнул:

— Ну, брат Василий, где ты такую кралю откопал?! Я прямо как неживой сделался! Слова боюсь не так сказать и сесть не знаю куда. Кра-а-ля! И голосок ангельский… Надо же!

— Ладно, не чирикай, — перебил его Василий, — засмущался он! Какой такой разговор у тебя тайный?

Афанасий снова шумно выдохнул, словно после тяжелой работы, и сразу выложил:

— Помороковали мы с мужиками и приговорили: надо ребят домой возвертать. Хватит прятаться, пора по домам, а то забудут, как папку с мамкой кличут. Вот так мы приговорили, Василий. И велено мне без ребят в деревню не возвертаться.

Вот уж точно — не было печали! Ни раньше, ни позже, а именно сегодня приехал Афанасий со своим известием. Василий угнул голову, и ровный, спокойный шаг его сбился. Выходит, три бойца на весь лагерь останется — он да братья Шалагины. И много они втроем, если случится заварушка, навоюют?

— Чего ж вы заторопились? — спросил он. — Не было разговору, а тут раз — на тебе! Мне бы еще месячишко-другой переждать, чтобы оглядеться…

— Никак невозможно переждать, брат Василий, бугры вон лысые уже стоят, сеяться скоро… Каждому помощники нужны.

— Понятно. Когда задницы прижгло — пособи, брат Василий, век за тебя молиться будем, а чуть отпустило — «сеяться нам пора!» Ну и сейте, гужееды! Без сопливых обойдемся! — Василий резко повернулся и пошагал к избе.

— Погоди, погоди! — заторопился ему вслед Афанасий. — Ты не обижайся, я не один, все мужики так решили!

Василий не обернулся. И крепко захлопнул дверь перед носом Афанасия.

Лагерь плосковские ребята покидали тихо, без разговоров и без шуток-прибауток, словно уезжали с похорон. Василий попрощался с ними, построив в последний раз, пожелал удачи и ушел в избу, даже не обернувшись и не посмотрев, как подводы миновали ворота и скрылись в ельнике. Афанасий несколько раз пытался заговорить с ним, повиниться, но Василий его не слушал и отмахивался резким движением руки, словно отгонял настырного паута.

Тоня, не до конца понимая, что происходит, лишними вопросами не тревожила, только смотрела на Василия, молча сидевшего за столом, и взгляд ее был наполнен любовью и жалостью. Скоро подошли Иннокентий с Ипполитом и тоже сели за стол, напротив Василия. Чуть помедлив, к ним присоединилась и Тоня.

Все, оставшиеся в лагере, были теперь в полном сборе.

Долгая, тоскливая тишина притаилась в избе. И даже легкие занавески, веселенькие половички и диковинные цветы на коврике поблекли разом, потеряв свой первоначальный цвет; поникли серебристые шарики на ветках вербы, а лик Николая-угодника стал суровым и неприступным. В окна струился солнечный свет, но он теперь был неярким, будто полинял, проникнув в избу.

— Что, Василий Иванович, — первым нарушил тишину Ипполит, — отсиделись мужички, а теперь ручкой помахали?

— Выходит, так, — коротко ответил Василий.

— Сволочи! — Ипполит пристукнул кулаком по столешнице. — Мало, мало их пороли! Впрочем, пожуют совдеповских пряников — может, и поумнеют.

Снова надолго замолчали.

— Я так надеялся, — словно продолжая давний разговор, заговорил Василий, не поднимая опущенной головы, — отсидеться здесь месяц-другой, пока снег сойдет, дороги обсохнут. И прямиком на Алтай махнуть, а может, и в Монголию, дорога мне известная. Сейчас распутица начнется, далеко не уедешь. А сидеть здесь и сухой дороги ждать — опасно. Сегодня чужие следы возле лагеря нашли, кто-то приходил поглядеть за нами. Зачем? Если нагрянут, нам втроем оборону держать никак несподручно. Вот и думаю сейчас: кто же приходил-то? Какой у них интерес к нам?

— Дезертиров нынче пруд пруди, — принялся рассуждать Иннокентий, — столько народу по урманам прячется — уйма. У новой власти наличных сил не хватит, чтобы до всех дотянуться. Значит, иная цель была. Подумай, Василий Иванович, по какой еще причине могли сюда приходить?

Василий не ответил. Только перевел взгляд на Тоню, и она без слов его поняла. Еще в первые дни она рассказала ему обо всем, что связывало ее с Григоровым и Семирадовым; рассказала, как оказалась в Новониколаевске и что здесь с ней произошло. Умолчала только о последних словах Григорова и о смятом листочке бумаги, который он успел ей сунуть. Василий, выслушав, посоветовал все забыть. Она, послушная, так и попыталась сделать — забыть. Да только жизнь быстро напомнила.

Тоня поднялась из-за стола, прошла в угол избы и вернулась со смятой бумажкой, положила ее перед Василием и сказала:

— Это мне передал Григоров, в самый последний момент передал, когда уже стрельба началась. Здесь обозначено место, куда он перепрятал груз.

— Так, может, и оборону держать не потребуется, — предположил Иннокентий, — отдать этот листок кому он нужен и пусть они свой тайник расковыривают.

— Не получится, — Василий покачал головой, — кто же одному листку поверит… Им Тонечка нужна с этим листком. За ней в первую очередь придут. Вот я и думаю…

Договорить он не успел. Издалека, из глубины бора, донеслись три четких выстрела. Так обычно стреляли ребята, выставленные в секрет, чтобы обозначить общую для всего лагеря тревогу.

Железная печка, нахолодавшая за ночь, вздыхала, как живое существо. В жестяную трубу, которая напрямую выходила через крышу сарая, залетали порывы ветра, тревожили пустое печное нутро, и оно отзывалось протяжным, глухим звуком, высеивая на пол белесый пепел, вылетающий через щель неплотно прикрытой дверцы. В закутке под утро стало так холодно, что впору тараканов морозить. Гусельников, зябко подрагивая, свесил с топчана босые ноги и пошевелил пальцами — ступить на утоптанный земляной пол не насмелился. Дотянулся, подтащил сапоги, стоявшие в изголовье, и стал обуваться. Кряхтел, передергивал плечами, невнятно бормотал:

— Ч-ч-черт, сплошная гадость… Платьице сиреневое, шляпка белая, голосок ангельский… Дайте, дайте насладиться… Да нате, господин хороший… Ничего не жалко… Ни угла вонючего, ни холода собачьего… Одна мерзопакость…

— О чем вы там, Гусельников? — спросил Каретников, широко позевывая и вылезая из-под полушубка, которым накрывался. — С кем разговариваете?

— Со своей судьбой веду дебаты, господин штабс-капитан, плачу и рыдаю, что она так неблагосклонна к моей персоне. Только представьте — мне снится первая любовь. Зиночка Коринская. Воздушное создание! Ручки, ножки, грудка… И я — кадет на выпуске. Идем, держу ее за пальчики, тянусь за поцелуем и — просыпаюсь! Смотрю вокруг и думаю: «Мамочка моя милая, родная моя, зачем ты меня родила таким несчастным…» Ведь я дотянулся почти до губок прелестной Зиночки… Даже во сне мне счастья нет.

— Вот и хорошо, что не дотянулся, — хриплым спросонья голосом отозвался Балабанов, — иначе после поцелуя пришлось бы жениться. А как иначе поступить честному человеку и будущему офицеру?

— Увы и ах! Моя первая любовь хрустнула, как беззащитная веточка сирени, в грубых руках серой действительности. Вы только представьте себе — я проводил Зиночку до дачи Коринских, стою и не ухожу, а она мне из окошечка ручкой помахивает, прощаясь. И столько ласки в этом движении, столько для меня надежды — ох, больше ничего подобного со мной не случалось. И до того я разгорелся, до того воспылал, что дошел до станции, развернулся и — прежним маршрутом, к даче Коринских. Окно запомнил, добраться до него — никаких трудов. Толкнул створку, она открылась, и оказался я в святая святых — в девичьей комнате. Кровать высокая, никелированные шишечки в темноте поблескивают; крадусь, как тать в нощи, и вот она — долгожданная минута! Ручонки мои дрожат, а под ручонками — груди трепетные. Какие груди! Но почему же столь большие? Я ниже, а там — еще шире и необъятней. Да Зиночка ли это? Хотел я, говоря высоким слогом, отпрянуть — ан нет! Такие мне объятия радушные раскрылись, что вырваться из них… Самому Ивану Поддубному не вырваться. Что было, что было! Кровать скрипит, хозяйка кровати стонет… Стонет, как целый госпиталь. И тут вспыхивает свет, вижу я перед собой здоровенную рябую бабищу, а еще вижу родителей Зиночки, папу с мамой, которым представлен был накануне, а уж дальше, в коридоре, — моя первая любовь. Глаза полны слез и ужаса. Все! Занавес. Последний акт трагедии закончен.

— А баба, баба-то, — хохотал Каретников, — кто такая?

— Кухарка! Зиночка, оказывается, из кухаркиной комнаты мне ручкой помахивала. И скажите, господа, после этого — справедлива судьба или нет?

Развеселил Гусельников своим рассказом. Посмеиваясь, быстро затопили печку, сготовили немудреный завтрак и скоро уже были на улице, где их ждали изрядно надоевшие за последние дни непиленые дрова. Балабанов с Гусельниковым взялись за двуручную пилу, Каретников укладывал длинные поленья, но, занятые работой, они время от времени поглядывали в сторону дороги, ведущей к кирпичному заводу. Ожидали Дробышева. После неудачного наскока на заразную больницу, где все так погано сложилось (хорошо хоть ноги унесли целыми), они решились на последний и крайний шаг: взять в качестве языка кого-нибудь из чекистов. А кого и каким образом — зависело теперь от Дробышева, который наблюдал за бывшим шалагинским домом.

Появился он поздно, уже после обеда. Прошел, как всегда, не поздоровавшись и даже не кивнув, в закуток, сел там на табуретку, закрыв ее полами шинели, как бабьей юбкой, и долго грел над печкой озябшие руки. Офицеры, вошедшие вслед за ним, терпеливо ждали. Дробышев, отогрев руки, закурил, выпустил через ноздри дым двумя струйками и сообщил:

— В шалагинском доме взять никого невозможно. Часовые круглосуточно, людей много. Это не больница заразная. Можно, конечно, штурмом, да у нас силенок не хватит. Грому много будет, а толку… Но есть одна зацепка. Три раза вчера за день туда Чукеев приходил, два раза с каким-то начальником, в кожу обряженным. Чукеев живет в своем доме, там же ночует, адрес есть.

— Чукеев, — вскинулся Балабанов, — бывший пристав?

— Он самый. Нутром чую: шашни у него с чекистами крепкие.

— Вот и полюбопытствуем, в подробностях попросим рассказать, — долго не раздумывая, подвел итог Каретников.

Поздно вечером, в наступившей темноте, петляя по глухим закоулкам, выбрались на Михайловскую улицу. Ехали на простых санях, которые тащила старая кобыла, исхудалая до того, что наружу торчали одни ребра — другого транспорта при бывшем кирпичном заводе, нынешнем крематории не имелось. Правил кобылой Балабанов, уверенно ориентируясь в хитром переплетении переулков. План на этот раз был простым, как голое колено, но до отчаянности наглым, рассчитанным на внезапность.

Подъехали к глухим воротам, перебросили через них большую охапку сена, следом в ограду перепрыгнули Гусельников и Балабанов. Каретников остался возле подводы. Чиркнули спички, и охапка сухого сена вспыхнула с пороховым треском с двух сторон. Балабанов заскочил на крыльцо и затарабанил в дверь:

— Модест Федорович! Это я, Балабанов! Помните?! Открывайте! Пожар! Открывайте! Сгорите!

Небольшое зарево металось по стеклам окон.

В доме что-то загрохотало, дверь распахнулась, и Чукеев, еще не проснувшийся, выскочил на крыльцо в одном исподнем, забыв об осторожности, и в тот же момент поймал крепкий удар рукояткой нагана в голову. Раскрыл рот, чтобы закричать, но не успел: Гусельников ловко всадил ему тряпичный кляп и сноровисто скрутил руки тонкой веревкой. Не давая опомниться, потащили к воротам. Бросили на дно саней, присыпали оставшимся сеном, чтобы не сильно белело в темноте исподнее, и скрылись в ближайшем переулке.

Сено в ограде, коротко вспыхнув, так же быстро погасло, и лишь быстрые, блуждающие огоньки мелькали на подтаявшем снегу.

Все произошло так быстро, без сучка и задоринки, что даже не верилось. Казалось, что сейчас еще непременно что-то случится.

Но ничего не случилось. До кирпичного завода добрались благополучно. Связанного Чукеева заволокли в закуток, вытащили изо рта кляп и усадили на табуретку. Он долго тяжело отдыхивался, вытирал ладонью с лица внезапно выступивший пот, и взгляд его, упертый в босые ноги, на удивление был спокойным и сосредоточенным, словно он наперед знал, что его ожидает и зачем его сюда привезли.

Каретников сдернул с топчана залоснившуюся тряпку, бросил на колени Чукееву. Тот, не поднимая головы, запахнулся в нее, сгорбился.

— Модест Федорович, — Балабанов присел перед ним на корточки, — я надеюсь, вы меня помните?

Чукеев приподнял голову, посмотрел на него, кивнул.

— Вот и хорошо, — продолжил Балабанов. — Скажите, ради старого нашего знакомства, какие общие дела связывают вас с чекистами?

— Ты, Балабанов, жениться-то хоть успел, детей нарожал? Или за войной некогда было?

— Совершенно верно, — недосуг.

— А у меня, если помнишь, две дочери. И жена. Сидят они сейчас в ЧК как заложники. Так что понять меня — навряд ли поймешь.

— Вы расскажите, Модест Федорович, расскажите, я понятливый, пойму.

Чукеев долго молчал, думал, наморщив лоб. Думал только об одном: как спасти дочерей. Ради них он расстался бы со своей жизнью, даже не вздрогнув; но западня была устроена столь хитро, что умри он здесь — завтра дочерей расстреляют. Как ни раскинь, а везде тупик получается. Заговорил медленно, словно не только обдумывал, но и старательно ощупывал каждое слово:

— Сказать, Балабанов, — дело нехитрое. Да только слово не воробышек: выпустишь его, а поймать да запихнуть обратно — ручонки коротки. Кто старший-то из вас?

— Я старший, — Каретников подошел ближе, почти вплотную.

Чукеев поднял на него глаза:

— Товарищ Каретников, если не ошибаюсь, из Чекатифа. Ну, тогда слушай, товарищ Каретников. Расклад у нас с тобой немудреный: если завтра я в означенном месте не появлюсь — дочерей моих расстреляют; если вы меня здесь пришьете — все равно расстреляют. И какой мне резон чего-то рассказывать?

— Отпустим живым, если убедимся, что не врешь.

— Вон даже как! Отпустите… Куда отпустите-то? В топку? А, забыл, — сначала пулю в затылок.

— Слово офицера.

— По нынешним временам — не густо. По нынешним временам, слово, хоть и офицерское, как у петуха: прокукарекал, а там хоть не рассветай…

— Слушай, ты! — вскинулся Гусельников, но Каретников остановил его властным жестом руки, словно рот запечатал.

Чукеев молчал.

— Еще раз повторяю, — твердо сказал Каретников, — уйдешь отсюда живым и здоровым, если убедимся, что не врешь.

«Вот и затянули удавку, — тоскливо подумал Чукеев, — теперь скамейку из-под ног вышибут — и болтайся, сколько душе угодно… А может…» — и вслух, откашлявшись, начал с самого начала — с появления в его доме Крайнева. Рассказывал честно, ничего не утаивал. Самое главное приберег напоследок:

— Где конокрад находится и, соответственно, дочка шалагинская, им теперь известно. Выступают на днях — точно не знаю.

— Более четкие координаты можешь сказать, где этот конокрад прячется? — нетерпеливо спросил Каретников.

— Я же говорил — верст тридцать-сорок вниз по Оби, протока на левом берегу. Больше мне ничего не ведомо, врать не буду. А завтра утром я должен быть у Бородовского.

— Сегодня утром, — уточнил Балабанов, глянув на часы.

— Значит, сегодня, — вздохнул Чукеев. Лицо у него снова обметало мелкими каплями пота, хотя в закутке было холодно; он поднял руку, чтобы утереться, и не успел ее донести до лба — выстрел грянул ему прямо в ухо. Из другого уха тонкой цевкой выскочила темная кровь. Чукеев рухнул, опрокинув табуретку, на земляной пол; тряпка, которой он закрывался, свалилась, а из-под распахнутого ворота нижней рубахи выскользнул и повис на толстой засаленной нитке маленький серебряный крестик.

— Штабс-капитан! Вы же слово дали! — закричал Балабанов и вскочил, сжимая кулаки. — У него дочери! Их убьют!

Каретников опустил наган, приблизился к Балабанову почти вплотную и тихо, понизив голос до зловещего шепота, скомандовал:

— Сопли убрать, поручик. Труп на улицу. Быстро!

Общий штабель мертвецов, ожидающих своей очереди на сожжение, пополнился еще одной единицей, и босые ноги Чукеева с толстыми, оттопыренными на сторону большими пальцами улеглись на чью-то старческую сморщенную руку, сжатую в кулак. Балабанову показалось, что кулак этот грозил именно ему.

Двор городской тюрьмы, очищенный от снега и в иных местах даже подметенный метлами, при лунном блескучем свете казался шире и просторней, чем был на самом деле. Керосиновые фонари над входом бросали на землю жирные желтые круги. Сами фонари чуть покачивались от ветра, и круги шевелились, словно ползали на ощупь и что-то искали на узкой дорожке, вымощенной булыжником.

Ночь выдалась холодная, с ветром, зябкая сырость пронизывала до костей.

Разведчики Клина, снова переодетые в шинели, с винтовками, стояли неровным строем посреди двора, позевывали в кулаки, стараясь отвернуться от ветра. Стояли уже не меньше часа, измаялись ожиданием и тихо поругивались, опасаясь командира, потому что Клин сегодня был злой до невозможности и напоминал ощетинившегося сторожевого кобеля, посаженного на короткую цепь и бросающегося с хриплым лаем на всех, кого видел. Астафуров все-таки не выдержал, набрался смелости и подал робкий голос:

— Командир, а для какой лихоманки нас пригнали?

Клин сердито дернул плечом и не ответил. Спрашивать во второй раз Астафуров не рискнул — себе дороже. Снова стояли молча, слушая посвисты ветра. Мерзли, подрагивали, переминались с ноги на ногу. Желтые круги керосиновых фонарей по-прежнему ползали по булыжнику.

Для какой лихоманки разведчиков пригнали на тюремный двор, Клин знал, поэтому и злился. Яростный комок время от времени подкатывался под горло, даже становилось трудно дышать, и тогда он всхрапывал, словно и впрямь рвался на короткой цепи, пытаясь выскочить из душившего его ошейника. В памяти звучал голос Бородовского, который сминал и комкал Клина, словно клочок ненужной бумажки:

— Расстрел произведете вы и ваши разведчики. Арестованных из ЧК доставят в городскую тюрьму. Командовать будет товарищ Крайнев. Вернетесь и лично доложите об исполнении. Вопросов не задавать. Идите.

И Клин пошел. Поднял своих разведчиков, построил и повел к городской тюрьме, где и стоял сейчас вместе с ними, проклиная сегодняшний день и всю свою новую службу, которая становилась ему поперек горла.

Пытаясь избавиться от голоса Бородовского, звучавшего словно наяву, Клин прошелся перед небольшим строем, вернулся на прежнее место, с ненавистью посмотрел на окна, светящиеся на первом этаже тюрьмы: «Да сколько вы там копаться будете?»

Окна продолжали светиться, никакого шевеленья в них не было, входная дверь, обитая толстым железом, оставалась неподвижной.

Да, поганый выдался день; можно и хуже, да уже некуда. И закончится он, похоже, столь же погано, как и начался.

А началось все утром, когда Чукеев не появился в назначенное время в бывшем шалагинском доме. Его ждали час, другой — не появился. Крайнев приказал Клину взять трех бойцов, и они отправились на Михайловскую улицу. Дверь дома оказалась распахнутой настежь, в самом доме царил порядок, только одна скамейка была опрокинута. В ограде чернело пятно от сгоревшего сена.

— Сбежал, сволочь. Все бросил и сбежал, — Крайнев нашел замок, закрыл дом, а ключ положил себе в карман. — Поехали, Клин, доложим товарищу Бородовскому.

Приехали, доложили. Бородовский, посверкивая стеклами очков, отдал приказ: семью Чукеева расстрелять. Сегодня ночью.

Высокая дверь, обитая толстым железом, вздрогнула и медленно стала открываться — рывками, словно сопротивлялась и не желала никого выпускать на улицу. Но — выпустила. Распахнулась во всю ширь, и вышагнул из нее, прихрамывая, приземистый мужик, надзиратель, оглянулся назад и нетерпеливо махнул рукой, поторапливая тех, кто шел следом. Клин хотел отвернуться, чтобы не видеть раскрывшейся двери, но непонятная сила удерживала его в прежнем положении, и он видел, как первой осторожно ступила на холодный булыжник Наденька Чукеева. Ветер весело подхватил ее русые кудряшки и взметнул их вверх. Следом за Наденькой, спотыкаясь, беспомощно оглядываясь, словно кого-то искала, двигалась Ниночка, и шаг ее был неверным, будто шла она в сплошной темноте. Последней брела, закидывая голову в беззвучном рыдании, сама Чукеева, и казалось, что она вот-вот тяжело обвалится на спину.

Все трое были раздеты донага.

Крайнев подталкивал Чукееву стволом нагана и что-то говорил, но за посвистами ветра слов было не разобрать. Вся скорбная цепочка миновала дорожку, миновала строй разведчиков, но Наденька вдруг обернулась, и Клин успел поймать ее взгляд, устремленный почему-то именно на него. Взгляд этот безмолвно кричал, взывал о спасении, о милости, но, не найдя ответа, Наденька отвернулась и продолжила свой путь, осторожно ставя ноги на снег, словно забредала в холодную воду. Все трое, охваченные предсмертным ужасом, даже не пытались прикрыть свою наготу, и молодые, красивые до изумления тела девушек, когда они встали у грязно-серой кирпичной стены, словно вспыхнули, освещая лица, оружие, весь угрюмый тюремный двор. Наденька скрестила руки на груди и откинулась назад, ударившись затылком о кирпичи. И больше уже не шевелилась, словно окаменела. Но взгляд ее, по-прежнему взывающий о спасении, снова устремился на Клина, и тому показалось, что он прожигает его насквозь.

Клин видел смерть, сам убивал людей, но еще никогда смерть не представала перед ним такой бессмысленной, как сейчас. Он задыхался, он не мог смотреть на Наденьку, потому что все существо его, от макушки до пяток, пронзало неведомой ему раньше нежностью и жалостью. Вот к этим тонким рукам, скрещенным на груди, к маленьким ножкам, под которыми таял снег, к русым кудряшкам, бьющимся на ветру, — хотелось ухватить все это в охапку, прижать к себе и уберечь, защитить…

— Командуй, Клин, — Крайнев слегка толкнул его в плечо. — Чего уставился, голых баб не видел? Заканчивай скорее.

— Заряжай! — деревянным, враз изменившимся голосом крикнул Клин, переждал железное клацанье затворов и снова крикнул: — Приготовиться! Пли!

И сам выстрелил из маузера, плотно зажмурив глаза. А когда их снова открыл, Наденьки, ее сестры Ниночки и их матери у стены уже не было. Остались одни тела, безобразно упавшие, разорванные пулями, подплывающие дымящейся кровью — мясо кровавое, как на скотобойне. Русые кудряшки, отяжелевшие от выбитых мозгов, больше уже под ветром не колыхались.

Разорванный, в маленькую толпу смешавшийся строй вывалился из тюремных ворот и побрел, шаркая ногами, по пустой улице ночного города. Шли тесно, прижимаясь друг к другу, и винтовочные штыки, цепляясь и стукаясь, издавали глухой скрежет.

По правому берегу, вниз по Оби, шла санная дорога. Плохо накатанная, в сплошных нырках, но все-таки это была дорога, и три лошадки исправно тянули каждая свои сани, в которых сидели вооруженные люди.

Утро только еще начиналось. В низинах меж сосен лежали синие сумерки, таяли от высоко поднимающейся зари, бесследно исчезали. Птички, пережившие глухую зиму и невидные для глаза, начали пробовать свои голоса, а скоро зазвенели, словно торопились сообщить проезжающим мимо людям, что по календарю наступила весна и следует ей от души радоваться.

Передней подводой правил Дробышев, сменивший шинель без хлястика на короткую ватную куртку, перекрещенную офицерской портупеей. В этой же подводе сидели Каретников, Балабанов и веселый, улыбчивый парень, представившийся прапорщиком Никоновым.

Что и говорить, дело свое Каретников знал и, пока находился в Новониколаевске, ни одного дня не потерял даром. Сумел выявить и собрать офицеров, волею судьбы застрявших в городе, сумел с ними договориться, помогал им продуктами, а в нужный момент, когда потребовались боевые штыки, они собрались в считанные часы — девять человек при полном вооружении.

— Девять да три — двенадцать, — балагурил Гусельников, ехавший на последней подводе. — Господа, сколько апостолов было у Христа? Если меня хорошо пороли в детстве и если мне не изменяет память — тоже двенадцать.

— Плохо вас пороли, — отозвался седоусый есаул Поротников, пожалуй, самый старший из всех офицеров, широкий, грузный, со скуластым лицом и типично чалдонскими узкими глазами. — Если бы со старанием пороли, вы бы не богохульствовали.

— Прошу прощения, — легко согласился Гусельников, — больше на святую тему не наступаю. Сам я, честно признаться, не слишком богобоязненный, но чужие чувства уважаю.

— Вот поэтому Россию и профукали, — проворчал Поротников, — потому как все «не слишком». Не слишком верить, не слишком воевать, не слишком антихриста ненавидеть. Давайте помолчим лучше, а то расчирикались, как воробьи на ветке.

Замолчали.

Поскрипывали сани, всхрапывали лошади. По левую руку тянулась недвижная полоса Оби подо льдом и снегом, по правую руку над соснами вздымалось солнце, преображая окружающий мир, делая его родным и домашним. Хотелось разнежиться, перевернуться на спину и долгим взглядом смотреть в высокое небо, ни о чем не думая и не заботясь, а только считая легкие перистые облака, невесомо скользящие по голубому склону.

Но люди на подводах ехали бывалые, стреляные и прекрасно знали, что едут не на прогулку, что зевать и бездумно любоваться по сторонам — самый верный способ укоротить себе жизнь. Поэтому зорко поглядывали, оружие держали наготове.

А день разгуливался. В самом воздухе чувствовалось, что наступает весна. И по-особому остро, пронзительно, до нечаянного всхлипа хотелось жить. Просто жить.

Протоку, прикинув примерное расстояние, обнаружили после обеда, когда лошади изрядно приморились и от них повалил пар, будто из котелков с пельменями.

Каретников долго вглядывался через бинокль в противоположный берег, пытаясь увидеть хоть какое-нибудь шевеленье, но берег высился высоким обрывом и казался глухим, не тронутым ничьими следами. Выждав, Каретников подозвал к себе Гусельникова, Никонова и Поротникова.

— Прогуляйтесь, господа. Со стороны протоки не поднимайтесь, место открытое. Возьмете влево и сразу — в лес. Если там спокойно, спуститесь с обрыва и дадите знак; если тревога, махните прямо с обрыва — я отсюда увижу.

Каретников торопился, прекрасно понимая, что времени в обрез — чекисты могли подойти в любой момент. Расклад был теперь простой: кто кого опередит. Кто раньше встал, тому и шаньги.

«Нехорошо получается, Антонина Сергеевна, — думал Каретников, следя в бинокль за темными фигурами офицеров, которые переходили через Обь, — совсем нехорошо. Не может такого быть, чтобы Григоров не сообщил вам, куда он груз перепрятал и где теперь тайник находится. Мне бы только до вас добраться, мне бы только координаты вырвать, а там… Я знаю, что мне делать, знаю. И сделаю. Или сдохну. Середины для меня нет». Он опустил бинокль и обернулся к подошедшему Балабанову, который после убийства Чукеева разговаривал со своим командиром подчеркнуто сухо и отстраненно, словно делал одолжение. Каретников эту перемену, конечно, заметил, но вида не показывал, словно ничего и не произошло. Сейчас, оглянувшись на Балабанова, отрывисто заговорил:

— Знаешь, к какому выводу я пришел, давно еще? В нашей российской заварухе не большевики виноваты, а вот такие, как Чукеев. Разбежались по щелям, как тараканы, а когда красные их травить начали, они на лапки встали. Приказывайте, товарищи, услужить рады, с нашим удовольствием, приказывайте — мы и сапоги вылизать можем. Так что совесть моя чиста в этом случае, как у младенца.

— Но дочери-то, — возразил Балабанов, — дочери, девушки невинные, в чем они виноваты, господин штабс-капитан?

— А в чем были виноваты мои мальчики, пятнадцати и четырнадцати лет, когда их вместе с матерью взяли в Казани в заложники? И расстреляли перед нашим наступлением! Не желаете, поручик, их судьбу оплакать?! Так что дебаты на эту тему прекращаем; нам, Балабанов, может, сейчас под пули рядышком идти придется. Давайте забудем. Хорошо?

Каретников протянул руку, и Балабанов пожал ее. Но лицо у него оставалось грустным, а взгляд, устремленный на Обь, светился неизбывной печалью.

Три темных фигурки между тем добрались до обрыва, поднялись наверх и исчезли в темном бору. Так быстро, словно их и не было. Каретников не выпускал из рук бинокля, то и дело вскидывал его к глазам. Время от времени поглядывал на часы, на которых, как ему казалось, остановились и навсегда замерли стрелки.

Наконец-то в окулярах бинокля возникла, вынырнув из-за сосен, высокая фигура Гусельникова, он скатился с обрыва, сорвал с головы шапку и весело взмахнул ею, словно флагом: двигайтесь без опаски. Каретников, не оглядываясь, первым сбежал на лед; следом за ним, вытянувшись цепочкой, спешили офицеры. Шли скорым шагом, почти бежали. Тонкая строчка следов протянулась наискосок от берега до берега.

— Там у них лагерь, — торопливо докладывал Гусельников, — пулемет, но в лагере почти никого нет — пусто. Несколько человек сидят в одной избе. Часовых не видно. Я думаю, надо по ельнику по-пластунски, а там до ворот — один бросок останется. Ворота разбить гранатами и брать всех, опомниться не успеют…

— Я сам должен посмотреть. Гусельников, давай вперед, показывай, — Каретников, увязая в снегу, двинулся в сторону густого ельника, но сделал всего лишь несколько шагов — и вдруг ловко упал, выкинув вперед руку с карабином, упал одновременно с раскатистым звуком недалекого выстрела. Перекатился в сторону, осторожно приподнял голову, чтобы оглядеться. Еще два выстрела гулко ударили один за другим, и видно было, что вздрогнули макушки елок, обозначая чей-то стремительный бег в сторону лагеря.

— Да это же Степан! Откуда?! — Василий оторвался от пулеметного прицела, прищурился, всматриваясь в человека, который большущими скачками одолевал поляну перед лагерем. — Точно, Степан! Открой ему ворота.

Ипполит метнулся к воротам, с трудом сдвинул толстый березовый запор, и Степан с треском скользнул в узкую щель. Задыхаясь от бега, он передернул затвор винтовки, загоняя в ствол патрон, и вскинул на Ипполита тревожный, но совсем не испуганный взгляд, на одном выдохе сообщил:

— Сюда идут, двенадцать человек насчитал; слышали, что палил?

— Слышали. Кто такие, откуда?

— Не знаю. Уходить надо. А вас чего, двое? Где Антонина Сергеевна?

— После расскажем, давай к Василию Ивановичу.

Василий выслушал Степана, который повторил только что сказанное Ипполиту и снова спросил про Антонину Сергеевну — где она?

— Ушла Антонина Сергеевна, в надежном месте укрылась. Ты здесь как оказался?

Степан откашлялся, сплюнул под ноги жидкую слюну и попал себе на валенок, пнул им в снег, стирая плевок, и неожиданно матерно выругался, а затем спокойным голосом добавил:

— Стыдоба заела. Вы ж, Василий Иваныч, от смерти меня спасли, а я убежал, когда помочь требуется. Думал-думал, как отъезжали, а после слез с саней и сюда пошел, обратно. А в ельнике вижу — следы чужие; отполз чуток, затаился. Вот они, гости, и нарисовались, чего-то меж собой накоротке переговорили и к нам двинулись. Тут я сигнал подал, а сам — сюда. Чего делать-то будем?

— Воевать придется, Степан, — Василий хлопнул его по плечу, — назад тебя не отправишь. Афанасий-то видел, как ты с саней соскочил?

— Видел. Ругался, кулаком грозил. Да ладно, чего про него… Как воевать-то будем, Василий Иваныч, нас трое, а их двенадцать?

— Вот против двенадцати и будем воевать, если к ним подмога не подойдет. Сейчас к протоке спустишься, посмотришь — еще гостей черти не послали?

Степан убежал. Василий глянул ему вслед и снова приник к прицелу пулемета, ощупывая рысьим взглядом поляну перед лагерем и ближний ельник. Тревожила его сейчас только одна мысль: как далеко успели уйти Иннокентий с Тоней? Уйти они должны были вверх по протоке до старых кривых ветел, от которых начинался пологий увал, а дальше, за увалом, в корневищах поваленного кедра, невидный со всех сторон, заваленный снегом, был ход в небольшую земляную яму. Если в ней укрыться — с собаками никто не найдет. Только бы добраться успели, да успел бы Иннокентий хорошенько замаскировать следы. В том, что Иннокентий не собьется и выйдет к яме, Василий не сомневался: на всем пути он собственноручно поставил в свое время специальные вешки — высокие кривые стволы высохших осин без веток. Для чужого глаза они ничем не выделялись — сухостой и сухостой, а тот, кто знал, шел по ним, как по прямой дороге.

«Чего же они медлят? Боятся? Не знают, сколько нас?» — Василий не отрывал взгляда от поляны и верхушек ельника, радуясь каждой минуте, которая отодвигала бой, потому что с каждой минутой Иннокентий и Тоня уходили все дальше от лагеря и от той неминуемой развязки, которая должна была здесь свершиться.

А в ельнике между тем, по-пластунски подобравшись к самому его краю и ничем не обозначив себя, офицеры лежали редкой цепью, всматривались в диковинный частокол, который одним махом, без лестницы и веревок, никак нельзя было преодолеть.

— Ворота надо взрывать, — торопил Гусельников, — если долго ковыряться будем, чекисты подоспеют.

Каретников и сам понимал, что время уходит и растягивать на целый день осаду — самое последнее дело. Не поворачивая головы, коротко приказал:

— У кого есть гранаты, отдайте Гусельникову и Никонову. С Богом, ребята. Огонь по моей команде. Цель — пулемет.

Гусельников с Никоновым закинули винтовки за спины, в руки взяли гранаты, подползли к самому краю ельника. Замерли на несколько мгновений, собираясь с силами, и выметнулись из снега, словно вынырнув из воды, бросились, пригибаясь, к воротам.

— Огонь! — скомандовал Каретников.

Пачкой лопнул дружный залп. Дальше выстрелы застучали вразнобой, но почти без перерыва. В ответ — молчание, словно за деревянным частоколом не было ни единого человека. Гусельников с Никоновым одолели поляну и на ходу, даже не падая, чтобы уберечься от осколков, метнули свои гранаты — удачно, под самый низ. Ворота подпрыгивали после каждого взрыва, принимая на себя град осколков, но дюжили, оставаясь на месте; вдруг протяжно заскрипели, и две пластины, отвалившись, плавно упали на землю, открыв светлый зияющий проем. Гусельников с Никоновым, выдернув из-за спин винтовки, ринулись к проему.

— Вперед! — рявкнул Каретников и мгновенно вскочил, словно его подбросила невидимая пружина. Следом за командиром выметнулись из ельника все остальные. Летели на одном дыхании. А навстречу им — молчание. Никто не стрелял. Гусельников с Никоновым уже лезли через проем.

— Одиннадцать, двенадцать… — глаза Василия вспыхнули зеленым блеском, и длинная прицельная очередь умелого пулеметчика ударила по бегущим почти в упор, опрокидывая их и отбрасывая. Кто-то, наткнувшись на безжалостную очередь, пытался зарыться в снег, отползти, кто-то рвался, хрипя из последних сил, к проему, но все было напрасно — свинцовая чечетка, не прерываясь, вбивала, вколачивала их в рыхлый, зернистый снег, густо окрашивая его теплой и яркой кровью.

Гусельников и Никонов, одолев проем, дальше продвинуться не смогли: Ипполит двумя точными выстрелами прервал их бег и теперь бил, тщательно прицеливаясь, по тем, кто еще шевелился на поляне.

Пулемет смолк, когда кончилась лента.

Василий с трудом разжал до судороги сведенные пальцы, продолжая цепким взглядом наблюдать за поляной, ожидая новых выстрелов или атаки. Но с поляны доносился только слабый одинокий стон. Это подавал голос Балабанов, раненный в пах и в плечо. Бросив винтовку, скинув ремень с подсумком, он пытался ползти, упираясь одной рукой, но только елозил, сгребая снег, и оставался на месте.

— Ипполит, там один шевелится, потолковать бы с ним, — Василий вытащил из кобуры наган, взвел курок и осторожно направился к проему, предупредив: — Ты поглядывай, винтовку наготове держи.

Но осторожность была напрасной. Маленький отряд штабс-капитана Каретникова, за исключением Балабанова, полностью полег под частоколом. Да и Балабанову, похоже, недолго оставалось смотреть на белый свет печальными глазами. Кровь из него хлестала ручьем, хлюпала, напитав брюки, тонкими струйками скатывалась по голенищам валенок, растапливая налипший снег и оставляя после себя извилистые полосы. Он быстро бледнел, и бледность эта проступала даже через курчавую бороду.

— Кто вы такие? Зачем здесь? — спросил, наклонившись над ним, Василий. — Кто вас сюда привел?

Балабанов повернулся набок, выплюнул изо рта тягучий кровавый сгусток. Долго смотрел, и вдруг его губы, морщившиеся от боли, расслабились в странном подобии улыбки:

— Надо же… Вася-Конь… И Антонина Сергеевна здесь… Здесь она?.. Здесь… Вот это — правильно… А все остальное — неправильно… Уходите скорее… Сейчас тут чекисты будут… Им Антонина Сергеевна нужна… И нам нужна… была… Тайник… Скажите ей, тайник ищут…

Он снова вытолкнул изо рта тягучий сгусток, захрипел, дернулся, откидываясь на спину, и успокоенно вытянулся, крестом разбросив на снегу прямые руки.

Остаток ночи после расстрела чукеевского семейства на тюремном дворе Клин почти не спал — только он закрывал глаза, только начинал задремывать, как возникали перед ним, четко и зримо, летящие на ветру русые кудри, неподвижная девичья фигура, прижавшаяся к кирпичной стене, и непроницаемо черный кружок винтовочного ствола, который уставлен был на него — прямо в лоб. Клин вздрагивал, возвращаясь в явь, смотрел широко раскрытыми глазами в темный потолок и, полежав так, помучившись, снова пытался заснуть; задремывал, и снова возникала перед ним прежняя картина: русые кудри, белое, светящееся на грязном фоне стены нежное тело и черный кружок. Он взбрыкивал, вскидывая ноги, вскакивал с дивана, на котором спал, и незряче смотрел в узкое высокое окно, за которым стояла во весь рост темная, без единого просвета, мартовская ночь.

— Ты чего, командир? — зашептал Астафуров. — Чего сидишь, как лунатик?

— Спи, — недовольно отозвался Клин, продолжая неподвижно сидеть на диване, — а то на пост отправлю.

— Уже сплю, — Астафуров послушно перевернулся на бок и скоро действительно засопел, время от времени тихонько посвистывая.

Клин, стараясь не шуметь, оделся, прихватил сапоги с портянками и вышел, неслышно ступая босыми ногами, из комнаты, где на полу вповалку спали разведчики. В прихожей он обулся, прихватил чей-то полушубок и, запахнувшись в него, выбрался на улицу. Часовой на крыльце подремывал, опираясь на винтовку, но, услышав шаги по лестнице, встряхнулся и выпрямил штык.

— Не могу уснуть, — пожаловался ему Клин, — посижу с тобой, может, задремлю.

— Там у ребят заначка осталась, — услужливо предложил часовой, — если есть надобность — сей момент доставлю.

— Не надо, — остановил его Клин, — у меня с вашей сивухи голова потом раскалывается.

— Там не сивуха, там спирту раздобыли, — доверительно сообщил часовой.

— Вот босота пузатая, когда им загорится — из-под земли выроют.

— Так может, принести?

— Сказал же, не надо, — Клин еще плотнее запахнулся в полушубок, привалился спиной к стене, вытянув на скамейке ноги, и уснул. На этот раз крепко, без всяких видений. Но под утро к нему снова явилась Наденька, приникла всем своим обнаженным трепещущим телом, и он рванулся навстречу ей, вздрагивая от тяжелого плотского желания. Стискивал ее, прижимал к себе, и она словно входила в него, закрывая лицо летящими кудрями, словно поднимала его и отрывала от земли, не размыкая кольцо тонких рук. Клин тянулся в сладкой истоме, таял от неведомой ему раньше нежности и в самый сладкий момент — пробудился.

Светало. Часовой, опираясь на винтовку, подремывал, и голова у него свешивалась все ниже, ниже. Клин, пораженный кратким предутренним сном, даже не окликнул часового, даже не пошевелился, он будто замер, пытаясь понять — что же сейчас ему привиделось? Какой в этом видении знак? Тихонько опустил ноги со скамейки, передернул плечами от утреннего морозца и вдруг понял, уверился и испугался, как не пугался уже давно: она еще явится к нему во сне, она будет приходить еще долго, и он увидит не только светящееся тело, но и черный кружок винтовочного ствола.

Клин еще раз передернул плечами, словно пытался стряхнуть с себя наваждение. Часовой, очнувшись, вскинул голову и пристукнул прикладом, будто доложил: я здесь, службу несу исправно.

Вороны в это утро не прилетели. Клин поначалу не мог понять: чего ему не хватает? И только с большим опозданием сообразил: хриплого карканья.

Может, еще прилетят?

Но день прошел, а вороны не появились.

Разведчики же весь день готовились к выезду: чистили оружие, кормили доставленных накануне лошадей, подгоняли седла, а к вечеру затеяли топить баню и парились в ней до полного изнеможения.

Выезжали после полуночи, в темноте, с таким расчетом, чтобы оказаться на рассвете как можно ближе к лагерю. На помощь разведчикам придали взвод красноармейцев. Их посадили на подводы, и они тронулись. На передней подводе, рядом с Крайневым, сидел Филипыч со связанными руками, который должен был показывать дорогу, ведущую к лагерю по лесу — на левом берегу Оби. Клин со своими разведчиками отправлялся по правому берегу, по пути, который он уже знал, чтобы зайти со стороны протоки. Таким образом, лагерь должен был замкнуться в кольцо.

Над городом снова пластался порывами промозглый ветер, как накануне, в ночь расстрела, тревожил где-то доску, не до конца оторванную, и она противно скрипела, вытаскивая из прожилины ржавый гвоздь. Низкие нахохленные дома темными окнами провожали разведчиков. Изредка лаяли собаки, но негромко, устало, словно бы по надоевшей обязанности. Клин, покачиваясь в седле, вспоминал Бородовского, холодные взблески его очков и негромкий голос: «Я теперь на тебя полностью надеюсь, Костя, теперь верю, что задание ты выполнишь. Вернешься — у нас еще много дел с тобой будет, много дел…»

Впервые Бородовский назвал его по имени, но это обращение ничуть не тронуло Клина. Страх перед этим человеком, который до последнего дня цепко держал его за горло, совершенно неожиданно начал перевариваться в глухую ненависть. И связана она была в первую очередь с расстрелом, с той картиной, которую довелось увидеть прошлой ночью на тюремном дворе, а еще с видением, которое не уходило из памяти, будто случилось наяву. «Надо ж было остановить Гурьянова с Акиньшиным, — вдруг подумал Клин, — придушили бы они его, и дело с концом, как-нибудь отбрехались бы…» Подумал, и эта неожиданно пришедшая ему мысль не показалась совсем уж шальной. Тронул лошадь, заставляя перейти ее на легкую рысь, и пригнул голову, оберегаясь от ветра.

До старой стоянки, где в прошлый раз оставляли лошадей, добрались утром, когда уже совсем рассвело. Клин разрешил спешиться и перекурить. Астафуров, расстегивая штаны, побрел в глубь кустов и вдруг выскочил обратно, торопливо затягивая ремень:

— Командир, там подводы пустые!

Осторожно прошли через кусты, а когда они разредились, увидели невдалеке, на полянке, три подводы. Лошади по-хозяйски были выпряжены и привязаны к саням, в которых лежало сено. От полянки, по пологому спуску, скатывалась вниз, на обской лед, цепочка следов и тянулась через Обь к другому берегу.

«Пару бойцов в разведку послать? — как всегда, Клин мгновенно пытался найти выход. — А толку? Если наблюдают, заметят и двух. Ждать? Никакого резону нет. Крайнев наверняка уже на подходе. Чем скорей, тем целее». Скомандовал:

— По коням!

И первым запрыгнул в седло.

Спустились, придерживая коней, на прибрежный лед и в полный мах пошли через Обь.

…С бешеного разгона, едва не проскочив мимо, подлетела горячая тройка к высокой каменной церкви. Встала. И опали в безветрии на дугах цветные ленты. Тоня подняла голову и увидела золотой крест, врезанный в бесконечную небесную синь. Он горел так ярко, что даже глазам было больно. Она опустила взгляд и увидела рядом с собой Василия, увидела, что он соскочил с саней и подал ей руку. Никого вокруг церкви не было, и они шли вдвоем, поднимаясь по каменным ступеням, все выше, выше. Крест горел над ними режущим золотым светом. Вот и последняя ступень. Высокие резные двери сами беззвучно раскрылись, и обозначились внутри храма, в полутемной глубине, мигающие огоньки свечей. Тоня шагнула через порог и наткнулась на невидимое препятствие — будто в стену уперлась. Вытянула вперед руки, но и они ощутили одну лишь холодную твердость.

Мерзлая земля темной ямы была под ладонями. Небольшой костерок, который разжигал Иннокентий у самого входа, давно потух и покрылся серым шевелящимся пеплом. Сам Иннокентий еще с вечера ушел в лагерь и до сих пор не возвращался. Тоня, скукожившись на толстом слое хвойного лапника, даже и не заметила, как задремала, дожидаясь брата.

Сейчас, проснувшись, она почувствовала, что продрогла. Подвинулась к костерку, в котором тлели еще под остывшим пеплом угли, раздула их, подложила наломанного хвороста, и скоро под ее ладонями весело заплясал бойкий огонек.

«Господи, — взмолилась Тоня, — сделай так, чтобы все быстрее закончилось. Сделай так, чтобы мы не разлучались с Василием, защити, чтобы мы все были живы! Господи, сохрани этот кусочек счастья, который нам подарил. Мне много не надо, я самую малость прошу! Господи!» Она встала на колени, повернувшись лицом к низкому входу темной ямы, истово перекрестилась и долго еще не поднималась, бессильно опустив голову.

А Василий, Ипполит, Иннокентий и Степан, о которых она так жарко молилась, сбивались в это время с ног, завершая смертельно опасную работу — под все постройки в лагере, под изуродованные ворота и даже под баню они заложили заряды из динамита. Выручила запасливость Степана и его привычка тащить в лагерь любую мелочь, приговаривая при этом, что в хозяйстве все пригодится.

Вот и пригодилось.

Ящики с динамитом, которые хранились раньше в бору, за частоколом лагеря, осторожно достали, перенесли и заложили с таким расчетом, чтобы можно было поджечь бикфордов шнур из двух потайных мест.

— А не зря мы время теряем? — тревожился Ипполит. — Уже далеко бы уйти могли.

— Уйти-то мы уйдем, а вот улететь не сможем, — возражал ему Василий, — кинутся по следу и что делать? Врассыпную по бору? Догонят и перестреляют. Нет, надо тряхнуть их как следует. Так тряхнуть, чтоб они про все на свете забыли, чтобы не до нас стало. Вот тогда и уйдем.

Спорить Ипполит не стал.

— Ждем, когда целиком в лагерь втянутся, они же с двух сторон могут подойти. И с Оби, и из бора. Степан! — Василий подождал, когда подбежит к нему Степан, и коротко приказал: — Смотри за протокой. Ты, Иннокентий, со стороны ворот. Как увидите, подайте знак и сразу уходите. За Антонину Сергеевну головой отвечаете. А мы с Ипполитом пойдем на лежбище устраиваться.

— Василий Иванович, — Степан даже заикаться стал от волнения, — я никуда без вас не тронусь!

— Бегом побежишь! — прикрикнул Василий. — Я что, шутки с тобой шутить буду?! Быстро на протоку!

Степан понурился и побрел в сторону протоки.

В лагере стало пусто. Неубранные трупы офицеров перед воротами покрылись за ночь белесой изморозью. Притоптанный снег тускло отсвечивал под солнцем. Тишина установилась такая, что звенело в ушах. Василий, спрятавшись в ряды поленницы, в которой оставлен был только небольшой просвет, чтобы видеть лагерь, напряженно вслушивался в тишину и все проверял спички в кармане полушубка. Ипполит скрылся под перевернутыми санями, которые были закиданы снегом — торчали только одни полозья. Бикфордов шнур, обмотанный сеном и упрятанный под снег, тянулся от саней и от поленницы к избе, к воротам, к постройкам. Грозная динамитная сила таилась до поры, ожидая искры и своей минуты.

И вот, кажется, дождалась.

Негромкий свист, похожий на птичий, раздался со стороны протоки — это подал сигнал Степан. А скоро точно такой же свист донесся и со стороны ворот — от Ипполита. Разведчики Клина и взвод красноармейцев под командованием Крайнева подошли к лагерю с двух сторон почти одновременно. Осторожно, винтовки наперевес, разведчики начали беглый осмотр — лабаз, баня… Через разбитые ворота входили красноармейцы. Скоро весь лагерь наполнился людьми, они толпились возле избы, у настежь распахнутых дверей, ходили вдоль частокола, залезали на лабаз, перекрикивались между собой, и в голосах хорошо слышалась нескрываемая радость — вот как славно обошлось, без стрельбы.

Клин и Крайнев, отойдя чуть в сторону от избы, топтались на снегу и молча оглядывали лагерь. Оба прекрасно понимали: из большущей затеи получился столь же большущий пшик.

— Что делать будем? — спросил наконец Крайнев.

— Выставим посты и начнем осматривать округу. Если есть следы…

Договорить Клин не успел. Земля под ногами вздрогнула, и желтое пламя, вырываясь наружу, разметало крышу избы. В воздухе, словно невиданные снаряды, летели доски и обломки бревен. А земля снова вздрогнула, изрыгая огонь и грохот, и небольшое пространство лагеря быстро превратилось в один неистовый костер. Снег на глазах почернел. Кто-то пронзительно визжал, и визг этот, пронзая грохот, ввинчивался в уши тех, кто еще остался жив и не потерял способность слышать. Сухое, выстоявшееся дерево загоралось с радостным треском. Клин с трудом поднялся на ноги, пошатываясь, оглянулся вокруг. В лагере творилось невообразимое: стоны, крики, дым и огонь. А рядом с ногами Клина, уткнувшись головой в снег, лежал Крайнев, в спине у него торчал широкий обломок доски с ярким смолистым сломом. Доска покачивалась, а сам Крайнев был неподвижен. «Наповал», — успел еще подумать Клин и заорал, срывая и без того сиплый, враз осевший голос:

— В лес! Всем в лес!

Он боялся, что сейчас грохнут новые взрывы. Но голоса его, пожалуй, никто не различил. Люди, желая спастись, сами выскакивали через проломы в частоколе, увязая в снегу, бежали в бор. Кричали раненые, оставаясь посреди гудящего пожара без всякой помощи.

И еще раз вздрогнула земля. Клина шмякнуло плашмя о землю, но он тут же вскочил и кинулся к пролому. Назад даже не оглядывался, прекрасно осознавая, что единственное спасение для уцелевших — как можно дальше убежать от лагеря. Иного выхода просто не было.

В бору, по-собачьи хватая зернистый снег, засовывая его полными пригоршнями в рот и ничего не ощущая, Клин начал понемногу приходить в себя. Лагерь горел. Черные крутящиеся столбы дымов ввинчивались в небо, просекаемые снизу взблесками пламени. Словно черный снег, несло хлопья сажи. Оказавшийся рядом молоденький красноармеец круглыми остановившимися глазами смотрел на пожар и молча, не размыкая плотно сжатых губ, быстро-быстро крестился.

Клин, совершенно обессиленный, сел в снег, дернул красноармейца за полу шинели:

— Хватит, не на паперти…

Красноармеец даже головы не повернул, продолжая смотреть на пожар и креститься.

Тяжело проваливаясь в снег, ошалело подергивая лохматой головой, подошел Астафуров — без винтовки, растрепанный, как кочан капусты. Рухнул рядом с командиром, заикаясь, с трудом выговорил:

— Л-л-лихоман-к-ка… я г-г-говорил-л-л… с-с-скольк-к-ко н-н-наших…

Клин полной пригоршней еще раз зачерпнул снег, запихал его в рот, медленно поднялся и пошел собирать живых. Из его разведчиков уцелели только шесть человек. От взвода красноармейцев осталось чуть больше половины. Раненых, которых удалось вытащить из пожара, перевязали, как смогли, уложили на подводы, на одной из которых, все еще со связанными руками, сидел поникший и донельзя напуганный Филипыч. Клин его развязал и приказал пересесть на переднюю подводу:

— Давай, дед, вези обратно. И не вздумай бежать — пристрелю.

Филипыч послушно пересел на переднюю подводу, разобрал вожжи. «Господи, прости нас, грешных, — молился он, все еще не веря, что остался в живых, — прости, неразумных…»

Подводы с ранеными, на последней из которых лежал мертвый Крайнев, тихо тронулись в обратный путь. Следом — уцелевшие красноармейцы.

Клин проводил их долгим взглядом, пока они не скрылись в ельнике, и повернулся к своим разведчикам:

— Теперь, ребята, не торопясь — за ними. А в лесу, как скроетесь, остановитесь в тихом месте. И меня ждите.

— К-к-командир, т-т-ты чего з-з-задумал, х-х-хватит… — попытался остановить его Астафуров.

— Я быстро, — успокоил Клин, — мне только глянуть…

Оглушенный, в тлеющей на нем одежде, Василий едва выбрался из развороченной поленницы, уже полыхающей огнем, когда убедился, что подводы и верхоконные скрылись в ельнике. Долго стоял, пытаясь утвердиться на ногах, а затем медленным, спотыкающимся шагом побрел к саням, под которыми укрывался Иннокентий. Сани и накиданный на них снег были сметены взрывной волной и расхлестаны о частокол вдребезги. Иннокентий ничком лежал на земле, но голова его была странно вывернута на сторону и пустые глазницы с начисто выбитыми глазами смотрели на Василия страшными кровяными ямами.

Вокруг полыхал огонь, трещало сухое дерево, летели искры и головешки. Лицо обдавало жаром.

Василий подобрал оброненную кем-то винтовку, закинул на плечо обремкавшийся ремень и через пролом в частоколе выбрался в бор. Добрел до ближних сосен, оперся спиной о шершавый ствол и долго смотрел на бушующее перед ним пламя, которое стирало с земли весь лагерь, оставляя от него только черное пятно пожарища да неубранные трупы погибших.

«Я вас не звал, — думал Василий, — я вас не трогал, сами пришли. За Тонечкой пришли, а я не отдам ее, даже мертвый буду — не отдам! Кроме Тонечки, у меня в жизни ничего не имеется…»

И это была истинная правда.

Он так долго ждал своего счастья, которое оказалось почти сказочным, и так быстро, словно в одно мгновение, оно обрывалось, и так сильно, до острой боли в груди, хотелось его сохранить и продлить, что Василий был готов на все.

Он обошел стороной горящий лагерь, спустился к протоке, упал на колени перед прорубью и долго, захлебываясь, пил ледяную воду. У берега стояли три лошади под седлами, оставшиеся без своих седоков, погибших разведчиков Клина, смотрели на человека, пьющего из проруби, и не шевелились. Василий, оторвавшись от проруби, поднялся и увидел их. Тихонько свистнул, и лошади послушно, встряхивая гривы, пошли к нему. Он связал их поводья и повел за собой, безошибочно сокращая путь до земляной ямы. Снег под ногами проваливался, лошади уросили и не желали идти, но Василий упрямо тянул их следом за собой и жадно смотрел вперед, желая сейчас только одного — увидеть Тонечку.

И он увидел ее.

Перепачканная землей и сажей, в платке, сбившемся набок, но с яркими, прямо-таки горящими глазами, она медленно-медленно, осторожно-осторожно, будто шла по жердочке, двинулась к нему, выставив перед собой руки, как это делают маленькие дети, когда просят любви и защиты.

Василий бросил лошадей и кинулся ей навстречу.

Он не замечал ни Степана, ни Ипполита, которые бежали к нему, увязая в рыхлом снегу, не оглядывался назад, потеряв свою обычную осторожность, — видел только одно во всем мире — горящие глаза Тонечки.

Не размыкая сведенных рук, они с Тоней подошли к земляной яме, к затухающему костерку у входа; Василий стащил с плеча винтовку, прислонил ее к вывороченному корневищу кедра и гихо, через силу, выговорил:

— Иннокентий там остался… Нет его больше… Похоронить бы надо… Сходите, ребята…

Василий со Степаном, переглянувшись, молча ушли в сторону лагеря.

Тоня навзрыд плакала, уткнувшись в плечо Василия, он гладил ее по голове грязной, обожженной ладонью, и глаза его, словно присыпанные песком, видели все вокруг смутно и расплывчато.

А яркий весенний день все шире разворачивался над угрюмым бором, обласкивая деревья, промороженные за долгую зиму, теплым светом. На солнечных местах, особенно там, где густо нападала хвоя, начинал подтаивать снег — весна все решительней властвовала над охолодалой землей, готовясь скоро преобразить ее. Людские страсти не смогли помешать, и ничего не нарушилось в вечном круговороте природы.

Было уже совсем тепло, костерок оказался без надобности, но Василий подбросил в затухающий огонь сухих сучьев, удобно усадил Тоню на хвойный лапник и сам присел рядом, с удивлением глядя на свои руки — они тряслись у него мелкой дрожью. Только сейчас ощутил он в голове тяжелый гул и саднящую боль на обожженном лице. Поправив костерок, Василий выпрямился, поднимая глаза, и они, словно промылись мгновенно чистой водой, ярко и четко увидели: молодой и красивый парень неслышно вышагнул из-за корневища кедра, вскинул руку, в которой твердо и уверенно покоился черный маузер. За спиной парня сиротливо стояла винтовка с обтерханным ремнем, оставленная Василием.

Воинское чутье не обмануло Клина. Вернувшись к горящему лагерю, он обошел его стороной, выбрался на протоку, разглядел следы на глубоком снегу и осторожно пошел, скрываясь за кустами, по этим следам. Они и вывели его к поваленному кедру. Радостное чувство охотника, который наконец-то настиг свою добычу, охватило Клина, когда он вышагнул из-за корневища и вскинул маузер. Вот она, долгожданная минута, ради которой столько было испытано маяты и угроблено больше половины его разведчиков.

Василий рывком дернулся и заслонил собой Тоню. Больше он ничего не мог сделать — только закрыть ее своим телом.

Эта мгновенная готовность подставить себя под пулю, оборвать свою жизнь, чтобы защитить жизнь другого, поразила Клина до полного изумления — он и представить не мог, что такое возможно. И обожгло, опалило, словно неистовым пламенем, видение: русые кудряшки, летящие на пронзительном ветру, долгий взгляд, молящий о защите и спасении, залп и белое мясо, подплывающее дымящейся кровью… Даже не давая себе отчета, ни о чем не думая, он отшагнул назад, еще и еще, ухватил за ремень винтовку и попятился быстрее, скрываясь в кустах. Долго еще брел по рыхлому снегу, спиной вперед, и приклад винтовки чертил сбоку узкий извилистый след.

Словно в забытьи Клин выбрался на протоку, бросил под ноги винтовку, а затем пнул ее, и она весело булькнула, исчезнув в проруби. Он снова стороной обошел горящий лагерь, увидел Ипполита со Степаном, которые тащили к пролому в частоколе тело Иннокентия, но даже не задержал на них взгляда, только круто взял в сторону, в самую гущу ельника.

Разведчики его ждали. Клин подошел к своему коню, поймал ногой стремя и взлетел в седло, бесшабашно тряхнул головой и весело крикнул:

— Ну, орлы, признавайтесь сразу! Кто из вас желает на расправу к особому представителю Сибревкома товарищу Бородовскому? Заданье не выполнили, никого не нашли — о чем докладывать станем? Или чего придумаем, чтобы соврать? Ну, кто желает? Поднимай руки!

Разведчики угрюмо молчали и столь же угрюмо поглядывали на командира. Только Астафуров что-то невнятно промычал и сплюнул на снег розовую слюну.

— Вот и я так думаю: дороги нам обратной нет. Никуда нет — ни в город, ни на фронт. Зато ловить нам теперь никого не надо. Сами себе хозяева. Поживем вольной жизнью! За мной!

Скоро темная цепочка верхоконных бойко пошла через Обь, на правый берег. Назад, на черно-дымный столб, вздымающийся над бором, никто даже не оглянулся. Клин, направляя вперед своего коня, словно летел — свободный, как прежде. Прищуривался от блескучего под солнцем снега и злобно улыбался, вспоминая холодный блеск очков Бородовского.

Лихую и неуловимую банду Кости Клина накроют в глухом таежном урмане только через три года. Клина возьмут тяжелораненым, без единого патрона в маузере; он будет бредить и просить прощения у какой-то кудрявой девушки. Из жалости, чтобы не мучился, его добьют одиночным выстрелом.

Филипыча, вернувшегося в город вместе с оставшимися в живых красноармейцами, в суете и неразберихе отпустят на все четыре стороны, а его Даниловна умрет в тюрьме.

Жизнь доктору Обижаеву вымолит начальство Чекатифа; через несколько недель отсидки Анатолий Николаевич придет, минуя свой дом, в заразную больницу, отыщет старый халат и сразу начнет осмотр больных. Кричать будет, как прежде, на всех, кто подвернется под руку. Умрет он, заразившись брюшным тифом, ровно через год, когда эпидемия уже отступит из города. Сгорит, как спичка, за считанные дни.

Бородовский, не смирившись со своим поражением, добьется создания сначала в ЧК, а затем в НКВД особого отдела, который будет заниматься поисками плана «Сполох», но поиски окажутся безрезультатными, отдел ликвидируют, а самого Бородовского обвинят в тридцать седьмом году в антисоветской деятельности, и незадолго до расстрела он вспомнит вдруг новониколаевского доктора и даже вспомнит слова, которые тот когда-то произносил: «Как новорожденные младенцы, возлюбите чистое словесное молоко, дабы от него возрасти вам во спасение…» Но слова эти, как и прежде, покажутся ему чужими и ненужными. В последние минуты он будет жалеть лишь о том, что мало сделал для мировой революции.

Ни Василий, ни Тоня ничего этого еще не знали, не могли знать, да и никогда не узнают.

Кружными путями, сторонясь больших дорог, они долго, упорно будут добираться до Алтая, потеряют на этом пути Степана и Ипполита, которые погибнут во внезапной перестрелке с милицейским разъездом под Бийском, и, в конце концов поднявшись высоко в горы, к самому истоку Катуни, найдут прибежище в глухой староверческой деревне, где отведут им место за околицей под будущий дом и скажут: «Живите. Земля у нас не куплена, она вся — Божья».

И они заново начнут жить — вдвоем, посреди огромного мира.

Сентябрь сорок первого года выдался в Новосибирске сухим и теплым. Дни стояли яркие, до краев налитые блескучим солнцем.

В один из таких дней по Красному проспекту медленно шла пожилая пара, удивленно оглядываясь по сторонам. Высокий бородатый мужчина лет пятидесяти держал в одной руке маленький деревянный чемоданчик, а другой рукой осторожно придерживал за локоть свою спутницу — миловидную женщину в темном жакете и старомодной шляпке с широкими полями. Они шли пешком с пристани, поднимаясь вверх по проспекту, и скоро остановились возле большого серого здания, где размещался теперь обком партии. Перед нижней каменной ступенью они почему-то остановились, словно в нерешительности, и женщина быстро, украдкой перекрестилась.

Молча поднялись по ступеням, открыли высокие тяжелые двери, и навстречу им сразу же поспешил милиционер, сурово хмуря брови и придерживая висевшую на ремне тяжелую кобуру:

— Вы по какому вопросу, граждане?

Женщина торопливо вынула из кармана жакета согнутый напополам конверт и протянула его милиционеру:

— Вот, здесь все сказано…

Милиционер развернул конверт с лиловыми почтовыми штемпелями, вытащил листок с грифом обкома партии, прочитал на нем две машинописные строчки, подпись и, по-прежнему хмуря брови, сказал:

— Подождите здесь.

Скоро в вестибюль спустился молодой человек и пригласил пройти с ним. Поднялись на второй этаж. В большой, просторной приемной их снова усадили на кожаный диван, и молодой человек сообщил:

— Товарищ Булагин примет вас через час, как только закончится совещание.

Ждать пришлось часа два. Все это время бородатый мужчина и миловидная женщина не сказали друг другу ни одного слова, только быстро переглядывались между собой, и во взглядах их сквозила тревога.

Наконец они оказались в кабинете первого секретаря. Одетый в гимнастерку, перетянутую широким офицерским ремнем, с густой копной русых волос, зачесанных назад, Булагин с нескрываемым интересом рассматривал своих посетителей, словно хотел увидеть на их лицах нечто такое, что могло бы ему многое объяснить.

— Скажите мне одно, — медленно заговорил он, закуривая папиросу, — а вы не боитесь? За себя не боитесь? Я навел справки в наших органах, неутешительные справки.

— Мы так решили, — ответила женщина и взглянула на своего спутника. Тот кивнул.

— Ну что же, давайте ваши сведения.

Из того же кармана жакета, из которого доставала письмо в вестибюле, женщина вытащила лист бумаги и положила его на стол перед Булагиным. Тот быстро взглянул на него и так же быстро положил в кожаную папку.

— Сведения проверим сегодня же. А вы пока отдыхайте. Вас проводят. До свиданья.

Когда они вышли из кабинета, Булагин вызвал своего помощника и приказал:

— Определи их в гостиницу, в наш номер, и сделай так, чтобы никто о них не знал. Понимаешь? Никто.

…Ночь выдалась тихая, звездная. Три грузовика с солдатами, обшаривая желтым светом фар узкую улочку, сползли, покачиваясь на колдобинах, с улицы Большевистской, бывшей Будаговской, ближе к Оби. Остановились возле старого кирпичного сарая, давно заброшенного, мутно маячившего в густой темноте. Послышались зычные команды, задние борта машин открылись, солдаты попрыгали на землю, и скоро сарай по всему периметру был окружен густой цепью. Машины развернулись и направили свет фар на кирпичную стену. Из кузовов стали доставать лопаты и ломы. Не прошло и нескольких минут, как из-под стены сарая полетела земля. Молодые, сильные солдаты копали быстро, ловко, квадрат вынутой земли быстро расширялся и уходил вглубь. Скоро лопаты стукнули о полусгнившие доски. Их вывернули, вытащили наверх, а следом за ними — большие, кожаные тюки, которые с большой осторожностью были уложены на заднее сиденье подъехавшей «эмки».

Раскопанную яму быстро зарыли, притоптали землю, солдаты заняли свои прежние места на лавках в кузовах, и грузовики, нарушая гулом тишину сонного переулка, одолели подъем, направились к военному городку.

«Эмка» тем временем подъехала к обкому партии, к внутреннему входу, тюки перенесли в одну из больших комнат, где сидели специалисты из «Запсибзолота», поднятые посреди ночи и поэтому чувствующие себя не очень уютно. Но вида не показывали. А когда тюки были вскрыты, когда из них начали доставать бумаги, специалисты, их было четверо, замерли, словно все разом лишились дара речи. Затем, так же разом, быстро заговорили, а дальше уже были только одни восклицания:

— Уму непостижимо!

— Никаких сомнений!

— Какая работа!

— Где это было? Откуда это?

На столы в большой комнате ложились чертежи, карты, сводные таблицы, — специалисты, истратив запас удивления, работали молча и сосредоточенно.

Под утро в комнате появился Булагин, за плечом которого маячил молчаливый помощник.

— Ну что скажете, товарищи золотоискатели? Не подделка? Похоже на правду?

— Конечно, все это нужно проверять, Михаил Васильевич, проверять на месте. Но что документы подлинные — на сто процентов.

— Ясно. Готовьте свои предложения. А вы, — повернулся к помощнику, — отправляйте шифровку в Москву.

И вышел из комнаты, задумчиво покачивая головой.

В отдельном гостиничном номере в эту ночь тоже не спали. Горела настольная лампа, освещая стаканы с чаем и ломтики черного хлеба. Женщина поднялась, подошла к окну, долго всматривалась в темноту ночного города.

— Ты знаешь, Василий, — тихо заговорила она, — я почему-то не могу представить, что когда-то здесь жила, что была гимназия, мама с папой, Фрося… Кажется, что это было не со мной и не в моей жизни…

— Как же не было, Тонечка! — мужчина тоже поднялся и подошел к окну, встал рядом. — Как же не было, если до сих пор помню, как тебя в первый раз поцеловал!

Они ближе придвинулись друг к другу плечами и долго стояли в тишине, пока их не потревожил стук в дверь. Пришел Булагин. По-хозяйски сел за стол, пригладил ладонями растрепавшуюся шевелюру и снова задал вопрос, который уже задавал:

— Почему все-таки вы не побоялись, я ведь мог письмо и в НКВД передать? Там бы совершенно другой разговор повели. Я не из праздного любопытства спрашиваю, понять хочу. Вам ведь, Антонина Сергеевна, нашу советскую власть любить не за что. Так? А вы ей подарок… И какой подарок!

— Речь не о власти, Михаил Васильевич, речь о России. Григоров это понимал…

— А кто такой Григоров?

— Русский человек. Просто русский человек. Вам этого достаточно?

— Не знаю, не знаю… В любом случае — спасибо. О жилье и работе для вас я побеспокоюсь.

В дверях Булагин замешкался, хотел еще что-то сказать или спросить, но только кашлянул в кулак и вышел, снова удивленно покачивая головой.

В конце октября на стол Булагину легла телеграмма: «Проверены три объекта. Все данные совпадают. Весной можно начинать работы». Булагин долго смотрел на телеграмму, перечитывал ее текст и ерошил растопыренной пятерней волосы. Затем вызвал своего помощника и, когда тот вошел, спросил:

— Как мое поручение по поводу Коневых?

Молодой человек вытянулся, словно новобранец, и четко доложил:

— Антонина Сергеевна устроена медсестрой в госпиталь, выделили комнатку в коммуналке, а Конев… — помощник неожиданно улыбнулся, — такой дядька боевой, поехал в кавалерийскую часть, показал там свои умения, и они его сразу к себе зачислили — старшиной эскадрона. Полторы недели назад часть отправлена на фронт.

Булагин отпустил помощника, еще раз перечитал телеграмму, которая лежала перед ним на столе, и тяжело вздохнул, закрыв ладонью красные, воспаленные от недосыпа глаза. Тихим шепотом, будто на ухо невидимому собеседнику, произнес:

— Просто русский человек… Просто русские люди… А что мы знаем про них?

На улице Коммунистической ломали старый деревянный дом. Скрипели гвозди, выдираемые из бревен и досок, трещало сухое пыльное дерево, летели куски спрессованного мха, мусор, старые вещи и пожелтевшие бумаги, хранившиеся долгие годы на чердаке. Все это падало вниз, шлепалось в грязь и мокреть и накрывалось сверху редким крупным дождем, который сыпался с неба вперемешку со снежной крупой. Именно в этот день я проходил мимо старого дома, и под ноги мне, отнесенная ветром на сторону, хлопая коленкоровой обложкой, словно подстреленная птица крыльями, шлепнулась тонкая тетрадь, в которой почти все листы были с мясом выдраны, а несколько оставшихся страничек покрыты были красивым и крупным почерком, каким теперь уже никто не пишет.

Я нагнулся, поднял ее и замер посреди улицы, посреди унылого и пасмурного дня в начале ноября, посреди огромного города — замер и как будто исчез из нынешней стремительной, бойкой жизни, кипевшей вокруг.

Дальше лист был вырван и запись обрывалась; что еще написала моя героиня, я так и не узнаю, как не узнаю, где и когда закончился ее земной путь.

Сеет снежная крупа с неба, мокнет в руках растрепанная тетрадь, — сырость и неприютность на улице Коммунистической, и болит, не утихая, сердце, словно силится вспомнить и оплакать всех, кто жил под этим небом, ходил по этой земле и был счастлив, сохраняя до последнего часа в своей душе такую горькую и невыразимо сладкую любовь.

Чекатиф — чрезвычайная комиссия по борьбе с тифом.

«Чемодан» — крупнокалиберный немецкий снаряд.

Экс — от слова «экспроприация». Нападение с целью добычи денег для революционной работы.