С интересным чувством я открывала эту книжку.

Для меня Катя – младшая дочка старого знакомого. Мы с ее папой вместе работали над энциклопедией про язык, когда он еще не был профессор и не был седой. То есть в голове она у меня идет под рубрикой “дети”. Потом она внезапно оказалась журналист и брала у меня интервью на сложные и порой невеселые темы. Но это еще ладно, дети всякие бывают, и журналисты даже. А потом – опять внезапно – у нее двое детей и она написала книжку по то, как их воспитывает.

Какие ж она теперь “дети”? Надо рубрику менять. На “молодую маму маленьких детей”? А смысл? Пока будешь менять и привыкать, Лева придет интервью брать. Или Яша.

Так вот, про книгу.

Это, конечно, не книжка про то, как надо воспитывать детей. Обычно-то такие как раз пишут. Да я и сама грешным делом… А это книжка про то, как растит детей именно Катя. С одной стороны, совсем особенная и ни на кого не похожая, с другой – типичный представитель поколения тридцатилетних. Поколения, которое “получает предложение выйти замуж по смс” и отвечает на него по смс же, поколение, которое размещает смешные словечки и фото своих детей в соцсетях и с первых дней привыкает быть летописцем собственного родительства. Именно этим книга и интересна.

Это опыт саморефлексии молодой мамы, рассказ изнутри про все, из чего состоит материнство: про желание спать, которое в какие-то моменты затмевает все остальные чувства и желания; про обиду на мужа, который изменился внутренне гораздо меньше, чем ты; про то, как хочется отдохнуть от детей и как начинаешь по ним скучать, как только это устроишь; про ужас перед детскими болезнями; про счастье держать его на руках, трогать и нюхать. Про собственную нелогичность и непоследовательность, про пробы и ошибки, про то, как постепенно ищутся решения и оформляются принципы: “У нас в семье будет так”. Я читала и узнавала себя, хотя время было другое и решала я многое иначе, но сам процесс, сам путь освоения этой новой реальности, новой роли – очень знакомый.

На встречах с родителями часто задают вопросы: а как быть, подскажите? Кормить грудью долго или не стоит? Отдавать в детский сад или не надо? Заставлять ходить в музыкальную школу или нет?

Но правда в том, что на эти вопросы не может ответить за родителей ни один психолог. А еще в том, что ни они сами, ни тем более никто другой не может знать, правильно ли они решили. Если заставлять играть на пианино – он потом будет обижаться, что заставляли. Если не заставлять – скажет, почему не заставили. Я кормила дочку в три раза дольше, чем сына, но болеет она в три раза чаще. Сына мы учили читать, кубики-склады, вот это все, а ее как-то недосуг было. Сейчас она читает в три раза больше, чем брат. Нет выверенных алгоритмов, нет достоверных безошибочных путей и внятных рецептов. Ну, разве что бить детей по голове не надо – это точно, за это ручаюсь. Но вроде не особо и хотелось.

Правда в том, что это и есть карма родителя – принимать решения про своих детей. Тысячи решений, непонятно, верных или нет, как ни старайся, сколько ни думай и ни взвешивай. Известно только, что ответственность за любое решение – на тебе. И с последствиями иметь дело тоже будешь ты. И твои дети, конечно. Так это устроено, хотим мы того или нет. Мы можем только думать, пробовать, решать и каждую минуту осознавать, что ответственны. В процессе еще желательно радоваться жизни, щекотать детям пузо, хохотать с ними и беситься, любить супруга, добиваться успеха, писать в фейсбук и романы, жарить блинчики и не забывать самоактуализироваться, как завещал нам великий Маслоу, потому что без этого скучно.

Рефлексия, контакт с собой, умение осмыслить и проговорить все, что происходит, – важнейшая часть этого пути. Рефлексия превращает жизненную суету в бесценный опыт. Спасибо Кате, что она проделала эту работу для себя и для нас, и я надеюсь, она вдохновит еще многих молодых мам – и пап – этого и следующих поколений тоже делиться с нами рассказами о том, как оно – изнутри родительства.

Ну и кроме того, книжка очень хорошо читается, в ней много иронии и самоиронии, много точных и тонких наблюдений, а под некоторыми фразами просто хочется подписаться. Например, под этой: “Никто не обязан любить чужих детей. Только своих. И еще моих”. Да. И моих тоже.

Когда-то очень давно, когда мой старший был совсем маленьким, мы были в гостях у одной пожилой родственницы. Очень пожилой, она была подружкой Лили Брик, так что можете себе представить. И вот она вдруг говорит, на меня глядя: “Как я люблю молодых матерей! Как они наклоняются к детям, какие у них руки… У них всегда такие нежные и такие усталые лица и как будто светятся.” Не очень мне тогда это понравилось. Нашла тоже артобъект. Тут спать хочется, спина болит уже его таскать, а ей полюбоваться на усталое лицо.

С тех пор прошло двадцать лет. Вот только вчера казалось, что это вечно – вставать к нему ночью, а сейчас он, зайчик такой, ну никогда не загуляет на ночь, не прислав мамочке эсэмэску, что все хорошо. Даже если мы в разных странах.

И теперь я ловлю себя на том, что тоже любуюсь молодыми мамами. Их усталыми и нежными лицами, их руками, тем, как они наклоняются к детям. Они все в заботах, им нужно все успеть, принять множество решений, сделать тысячи выборов для себя и своей семьи. Им изнутри не видно и вообще не до того. А они на самом деле светятся.

Людмила Петрановская

Моим детям – за то, что я написала о вас целую книжку без разрешения, я разрешаю вам во всех спорах со мной цитировать ее в свою пользу.

Моим друзьям и подругам – без вас не было бы всего многообразия историй и проблем, которые описаны в этой книжке.

Лике Кремер, с которой все началось. Маше Степановой за выход из творческого ступора. Ане Шур, Ане Красильщик, Ире Калитеевской и моей сестре Ане Кронгауз за первые важные читательские отзывы.

Папе – за творческий пинок.

Мужу – без него мне не о чем было бы писать.

Отдельное спасибо Лене Нусиновой – за надежное редакторское плечо с начала до конца.

Нане Тотибадзе за прекрасные иллюстрации, которые теперь украшают детскую.

В книге используются фрагменты текстов, ранее опубликованных на сайте Snob.ru и в журнале «Афиша».

Два маленьких мальчика спят в смешных пижамах в своих кроватях, в углу их комнаты стоит красивый белый домик-лампа из папье-маше, мой прекрасный муж работает в комнате, а я сижу в кресле на кухне моей уютной квартиры, смотрю в одну точку и не могу понять, в какой момент все пошло не так. И что дальше? И при чем тут я? Как я оказалась здесь женой-матерью в этой красивой квартире и почему я не знаю, что мне теперь со всем этим делать?

Я была идеальной матерью много лет подряд. Я никогда не повышала голос на детей, никогда не сердилась, знала, как уложить спать, как развеселить, как накормить, когда ребенок хочет, и что не надо кормить, если не хочет. Я понимала детей. Я любила детей. Чужих. И очень хотела своих. У меня не было никаких сомнений в том, что я буду отличной матерью и что им очень повезет со мной. С тех пор прошло всего несколько лет, и моя голова забита бессмысленными вопросами о том, кто я и как быть, и я точно не такая идеальная мать, какой себя видела. И я не понимаю, как два этих ангельских спящих мальчика так быстро все изменили в моем представлении о себе и о детях, они ведь еще даже не доросли до школьных проблем, не то что до переходного возраста.

Мы все волнуемся за детей. Волнуемся потому, что последние много лет нам постоянно сообщают, что мы можем сделать своих детей счастливыми. Мы можем вырастить их самостоятельными, если будем оставлять их в кроватке в детстве и давать прокричаться. Мы можем вырастить их гармоничными, если будем держать их у груди до четырех лет. Мы можем вырастить их открытыми к новым знаниям, если не будем помогать им во всем и сразу. Можем вырастить их спокойными, если будем разговаривать с ними специальным образом. Разве вы не читали? Этими сообщениями переполнены все книжки о воспитании и все соцсети. 15 вещей, которые нельзя говорить детям; 10 вещей, которые нужно всегда говорить сыновьям; 9 вещей, которые вы должны сделать с детьми до трех лет.

А еще я иногда читаю новости о детских книгах с названиями “После трех уже поздно” или “Главный секрет первого года жизни” и таким, например, описанием: “Фундамент характера закладывается уже в первый год жизни ребенка. Сейчас это научно доказано. Вырастет человек целеустремленным или безвольным, общительным или замкнутым, активным или вялым, сообразительным или не очень, во многом зависит от того, что с ним происходит в этот важнейший отрезок времени”. Такое ощущение, что они знают, что я сижу сейчас на кухне, смотрю в одну точку, знают, что моим детям уже больше года и, значит, я все уже упустила, и все, чего хотят эти люди, – чтобы я немедленно выбросилась в окно. Жалко, что мне не приходят рассылки с книгами про генетику, – так бы я хоть знала, что весь фундамент был заложен в момент зачатия и можно уже не волноваться.

Разве авторы этих книг не знают, что все прекрасные и великие теории воспитания всегда спотыкаются о конкретных детей? Ты даешь ему прокричаться, а он не научается спать ни за три дня, ни за три месяца, а продолжает прокрикиваться каждую ночь. Ты хочешь кормить его долго, а у тебя пропадает молоко. Ты хочешь дать ему самостоятельность, а он держит тебя за ногу, лежит лицом в пол и в гробу видал эту самостоятельность.

Два с половиной года назад, когда у меня только родился второй сын и голову мою раздирали все вышеперечисленные вопросы и еще 150 сверху, я завела в фейсбуке закрытую группу Momshare, в которой предложила 50 знакомым матерям задавать всякие насущные вопросы про детей. И разрешила добавлять туда нормальных знакомых.

Нормальными я называю всех воспитанных взрослых людей, не придерживающихся фанатично ни одной теории воспитания и не считающих, что на любой вопрос – даже на вопрос “Какого педиатра считать хорошим?” – есть очевидный ответ. Людей, осмысляющих свой опыт и относящихся с интересом к чужому. Ну, и с самоиронией, конечно.

С первого же дня группа стала обрастать участниками и зажила какой-то невероятно бурной жизнью. Поэты, топ-менеджеры, маркетологи, журналисты, экономисты, программисты и просто приличные женщины, в обычных соцсетях ведущие активные политические, культурные, экономические и прочие серьезные разговоры, вдруг расслабились и стали обсуждать то, о чем не принято писать в общедоступном фейсбуке. Как говорить с детьми про секс? Что рассказывать им про геев, если ты не Мизулина? Как с ними вообще разговаривать?

И все же: зачем я это пишу, а вы это читаете? Этот вопрос не входит в 34 основных, давших название главам, но он, согласитесь, самый важный.

Недавно я спросила в этом сообществе: “Вы учите своих сыновей вытирать пипиську туалетной бумагой или салфеткой после того, как он пописал, или нет такой гигиенической нормы?” – и получила 142 комментария. Поначалу это были сдержанные короткие комментарии: да, нет, только стряхивать. Но слово за слово комментаторы оживились – кто-то говорил, что этим должен заниматься только папа, кто-то считал, что во дворе научат, как правильно, разговор пошел о бактериальности мочи, все было в рамках обычной безумной дискуссии в родительском сообществе. И в какой-то момент одна мать написала (простите, орфография и пунктуация сохранены): “Вообще я больше думаю о вытирании как о привычке с детства. Вот станет мужиком, придет на свиданку, поссыт, не вытерит, дама в трусы полезет, а они мокрые от той самой капли. Вот мне лично не хотелось бы такого. Вдруг из-за этого минет сорвется у пацана!” Тут уж все совсем оживились, особенно матери мальчиков, которым были уготованы такие многообещающие первые свидания.

И несмотря на то, что это был смешной комментарий – это был ведь ровно тот комментарий, ради которого задавался вопрос.

Почему я его задала? Почему вообще в родительском сообществе задают идиотские вопросы по 30 штук за день? А не идиотские? Почему мы так любим советоваться по любому детскому поводу и нам так важно знать, как у других? Даже когда дело касается выбора горшка – какой самый “правильный”? Почему так важно рассказать другим, как надо обращаться с их детьми? Что за мания с этим родительством? Почему, в конце концов, вы-то все это читаете?

Факт рождения ребенка вроде бы ничего не говорит о женщине, его родившей, ну, кроме некоторого события из ее прошлого, и то в наше время не всегда можно точно сказать, о каком именно событии идет речь. Это ничего не говорит о планировании, о ее семье, образовании, душевном состоянии, психическом здоровье, количестве книжек, которые она прочла, мыслей, которые она передумала, и примеров других семей, которые она перевидела, о ее генах и возрасте. Однако рано или поздно каждая женщина сталкивается примерно с одним и тем же набором вопросов, на которые она не знает ответа. Скольких детей отучили за всю историю мира от груди – и что? Все равно каждый второй пост в любой родительской группе о том, как же, черт возьми, это сделать! (Важное предупреждение: из этой книжки вы об этом не узнаете!)

Сколько детей ревнуют к младшим, скольких обижают на детских площадках, сколько их просыпается ни свет ни заря, сколько плохо спит по ночам, скольких кормят по часам, а скольких по требованию, сколько из них вырастают с уважением к родителям, а скольким плевать, сколько из них научаются пользоваться айфоном раньше, чем говорить, у скольких бывает переходный возраст, и все равно – родители хотят знать: как быть? И умные родители, и глупые, и образованные, и совсем нет.

Каждому родителю кажется, что его ребенок особенный и ситуация, на которую у него нет ответа, – особенная. И все боятся совершить ошибку. А в итоге всех все равно волнуют одни и те же вопросы. Не плохая ли я мать (отцов симметричный вопрос если и волнует, то гораздо позже)? Как вырастить мальчика мужчиной? Ребенка – добрым, отзывчивым, близким, умным, хорошим, чутким, достойным? Как вырастить из мужа отца? Как не сойти с ума? Как никого не побить? Как все успевать? Как не развестись? Как не сбежать?

Кажется, каждое наше действие, каждый выбор, каждое слово влияет. И важно знать как. С момента рождения своего ребенка мы пишем ему биографию, каждая деталь в ней важна. Каким бы ни был вопрос – какой выбрать подгузник, горшок, школу, развивающую игрушку, занятие, велосипед, какое слово выбрать, чтобы ему объяснить важное, что ему сказать, если его обидели, – все это влияет на будущее, и это так страшно, что мы пытаемся разделить ответственность за это решение, за любое решение. Кажется, что цена ошибки – это целая чужая жизнь. Или целая наша.

Эта книжка – попытка перестать сидеть вечером на кухне и смотреть в одну точку, когда все в порядке, снизить цену собственных ошибок, разобраться с этими самыми банальными вопросами, которые мучают всех без разбора родителей, почему эти вопросы возникают, так ли важны ответы на них и те ли ответы вообще мы ищем.

И при чем тут вообще наши дети.

Я поняла, что мне пора заводить ребенка, где-то в 16 лет, потом я понимала это в 17, в 18, в 19, у меня было много сил, хорошее настроение, великое будущее и достаточно возможностей. Но ребенок почему-то не заводился. В 23 я поняла, что заводить ребенка надо прямо сейчас, в 24 начала подозревать, что сейчас не самое лучшее время – в стране начались проблемы, работа нестабильна. Когда в Москве случился теракт, я подумала: какое счастье, что у меня нет никаких детей. К 26-ти я поняла, что заводить ребенка мне уже поздно, в самом деле – будущее уже не такое великое, настроение уже не такое хорошее, возможности ограничиваются с каждым годом, обстановка накаляется. Тут-то он и появился.

Спустя еще какое-то время я стала искать няню, с чем и обратилась, как водится, в соцсети. “Какая няня?! Если вы не можете сидеть со своими детьми, на хрена вы их рожаете?” – возмущенно написала мне в комментариях какая-то женщина. Я честно задумалась над этим вопросом и ответила: “Потому что мне так хочется и я могу”. Этим я вызвала бурю негодования, цитат из которой, к сожалению, не могу привести, потому что буря исчезла из фейсбука, но суть ее сводилась к тому, что это ужасный аргумент, за которым “не звучит ответственность”.

Примерно тогда же замглавы департамента образования Москвы Александр Гаврилов, отвечая на вопрос, что же делать с ребенком в городе, где планомерно закрываются ясли, сказал: “А когда они планировали ребенка, они не думали, как они будут это делать?”

Ну и в заключение мой знакомый написал у себя в фейсбуке, что в последнее время видит только матерей, которые вопят – или шипят – на своих детей: “Я сказала!”, “Прекрати немедленно!”, “Мне за тебя стыдно”, – и закончил свой пост уже знакомым вопросом: “А на хрена тогда рожали?” Да и что скрывать, я сама, наблюдая за душераздирающими сценами в магазинах и на улицах, когда уставшая мать рычит на своего вжавшегося в землю, в стену, в прилавок ребенка, думала о том же самом. Зачем?

Несмотря на то, что вопрос звучит глупо, это на самом деле очень интересный вопрос. Я только не могу понять, какой ответ на него правильный. Я даже не могу понять, какой ответ кажется правильным людям, которые задают вопрос. Нет, серьезно. Каждый раз, когда я думала, может ли человек чувствовать себя готовым к рождению ребенка, – мне всегда казалось, что нет. Если всерьез думать о готовности, о том, что входит в ее комплект, то любой разумный человек поймет, что нет, никто никогда не может быть готов к рождению ребенка. Купил квартиру, закончил вуз, сделал карьеру, попутешествовал, пережил бурную молодость, прошел курс психоанализа – но как же рожать в таком климате? А можете ли вы гарантировать ребенку полную семью на всю оставшуюся жизнь? А что вас не уволят с работы? А вдруг он родится больным – вы готовы? А если между вами не возникнет связи – вы родите и ничего не почувствуете, к этому вы готовились?

Мне-то вообще всегда казалось, что совершенно неважно, зачем люди женятся, рожают, а важно, как они потом живут с этим. Потому что, к чему бы ты ни готовился, зачем бы ты ни рожал или почему бы ни женился, – то, с чем ты потом живешь, не имеет к твоей готовности и ожиданиям никакого отношения. Ты готовился к ночным вставаниям и походам по музеям и консерваториям, а он спит, как сурок, зато на улице зависает на три часа перед эвакуатором, а к этому ты был не готов, ты ничего не можешь рассказать ему про большегрузный транспорт, а больше его в жизни ничего не интересует.

Ты был готов к тому, что с ребенком надо сидеть, и даже, может, год не выходил из дома, чтобы в этом удостовериться, но сидеть дома одному и читать книжку и сидеть с пищащим ребенком – это совсем не одно и то же, к этому нельзя подготовиться. Ни один нормальный человек не может быть к этому готовым. Или наоборот, тебе все объясняют, что ты не готов заводить ребенка, потому что ты не любишь сидеть дома, – а потом он рождается, и ты очень даже любишь; или по-прежнему не любишь – но это, оказывается, и не обязательно. Дети так же подстраиваются под родителей, как родители друг под друга. Ну, будет ребенок-путешественник, и в чем беда?

Можно предположить, что раньше вопрос готовности к ребенку был практический – готов ли ты стирать пеленки пятнадцать раз на дню, например. Но когда сейчас мой знакомый, более чем обеспеченный человек, говорит, что сейчас такая нестабильная обстановка, а он как раз думал заводить детей, теперь-то придется подождать, – я вообще перестаю понимать, что он имеет в виду.

Я не готовилась, скажем так, но первого ребенка рожала в очень благополучной ситуации – у меня хорошая работа, у мужа тоже, две хорошие зарплаты, квартира, машина, все вроде есть. И что? Спустя три года мы оказались в съемной квартире с двумя детьми и одной моей скромной зарплатой. Прошло полгода – снова две зарплаты. Еще полгода – опять одна. Еще полгода – две, но в другой стране. Дети в основном, слава богу, живут гораздо дольше горизонта планирования в России – даже за те девять месяцев, что ты носишь их в животе, курс доллара и цены могут измениться кардинально, что говорить о последующих десятках лет.

Есть одно очень удобное правило для советов про личную жизнь. Если подруга тебя спрашивает, выходить ли ей замуж, – отвечай “нет”. Если подруга спрашивает тебя, разводиться ли ей, – отвечай “нет”. Потому что в ситуации, когда ответ действительно “да”, никто не спрашивает совета. Так что если у вас есть вопрос, пора ли вам заводить ребенка, – то ответ “нет”. А если он вас не устраивает – то поступайте как хотите.

Сначала все подруги родили по первому.

И я очень радовалась за них. Потом многие из них родили по второму. И мне становилось немножко грустно каждый раз, когда какая-нибудь из них снова оказывалась беременной. Когда некоторые завели третьих (а мне было 25), я поняла: все, я никогда не рожу, мой поезд ушел. Как тяжело было смотреть на радостные семейные фотографии в фейсбуке: вот чьи-то дети трогательно завтракают, утренний свет бьется в окно, на их тарелках яичница, они в пижамках. Вот дети в гостях вместе смотрят мультфильм на компьютере, как сосредоточены их маленькие смешные детские лица. А вот выходной, 25-летние мамы с папами и многочисленными детьми гуляют в парке, их дети ножками разбрасывают листья.

Как завидовала я этой красоте и полноте жизни. Как часто, идя по улице, я чуть-чуть отставляла от себя руку, представляя, что это я иду со своим маленьким сыном. Как часто вечерами я смотрела в угол комнаты и видела там детскую кроватку, а в ней рыжего мальчика. А по утрам, просыпаясь часов в 12, представляла, как он молча приходит и ложится мне под бок, а я копошусь у него в голове и говорю ему нежное.

Ну и что вы думаете?

Теперь я выкладываю в фейсбуке семейные фотографии, как завтракают два моих сына, а в инстаграме в милой сепии они обнимают друг друга, а старший поит младшего из бутылочки, а потом мы все вместе с их отцом делаем семейный портрет в прекрасном парке. Ну и конечно, вот они смотрят мультфильм, вот старший смеется, вот младший улыбается. Чудо, а не дети. Чудо, а не жизнь.

И кто-то, наверное, завидует теперь и мне, ставя сто первый лайк сто первому снимку.

Но пришло время рассказать правду о том, что скрывается за этими картинками.

Первые два года все было как на фотографиях. Один ребенок – это, скажу я вам, вообще тьфу, ерунда (многодетные так скажут, конечно, о двух, трех и так далее). Спустя два года между моими фотографиями и реальной жизнью выросла пропасть. Вот один день: Леве – два с половиной года, Яше – полгода.

День начинается с ночи, когда в полубреду я смотрю на кричащего ребенка. Некоторое время я просто пытаюсь понять даже не кто это, а сколько ему и можно ли его кормить грудью.

Потом наступает утро – не в 12 с ласковыми солнечными лучами, а в 6:30, еще темно, младший сын с радостной улыбкой садиста тянет ко мне свои милые пухлые ручки и агукает. Я хватаю его вместе со своим одеялом и подушкой и бегу из комнаты, пока он своим агуканьем не разбудил старшего. Я кладу его на пол в гостиной, а сама ложусь на диван и сплю дальше. В 7:30 слышу дикий крик – это значит, что старший проснулся, треснул младшего и подбирается к моей голове. На моей голове он прыгает, держась за стенку, а я извергаю допустимые для интеллигентной любящей матери проклятья.

Подхватываю Яшу, несу его в кроватку – время спать снова – и возвращаюсь на диван. Спихиваю Леву и твердо говорю, что буду спать. Лева просит налить ему бутылочку, но я отказываю, я не могу встать, я не могу встать, я просто не встану. Тогда он приносит бутылочку и молоко – наливаю. Говорю ему: телефон на столе, поиграй.

Через полчаса Лева бережно кладет телефон под подушку и продолжает прыгать у меня на голове, на спине, выдергивать волосы, улыбаясь самой светлой своей утренней улыбкой. В 9:30 просыпается Яша, и тогда приходится вставать.

Хотя честнее будет сказать, что встаю я только тогда, когда слышу звук разбившейся чашки: оказывается, Лева сидит на кухонном шкафчике и боится слезть, а к луже компота и разбитой чашке по полу ползком приближается Яша. Мне стыдно? Ну да. Стыдно. Могла бы я быть хорошей матерью, вставать в шесть и варить им кашу, разрисовывать ее вареньем, играть с ними в развивающие игры? Нет, хорошей матерью я могу быть, только если я встану не раньше десяти. И это не фигура речи, это проверенный факт. Были к этому моменту в моей жизни недели (простите, да, считаные недели), когда я вставала в восемь часов, и вот именно в эти недели мне было за себя стыднее всего. Я превращалась в тех мам, которые на вопрос ребенка “Мам-мам, это что?” огрызаются и говорят: “Ничего”, дергаются на все, кричат и вообще ведут себя жалко и противно. Так что хорошей матерью я становлюсь только при условии, что встаю в десять.

Так, все убрала. Сварила кашу, сделала омлет, усадила Яшу в стул, Леву за стол, надела нагрудники. Мило. Сфотографировала на айфон. Лева отказывается от каши, Лева достает из холодильника йогурт, открывает его, Яша давится бананом, Лева выливает йогурт, бежит за тряпкой, Яша разливает мой спасительный утренний кофе. Так, все убрала, сели играть в железную дорогу. Мило. Сфотографировала.

Лева не хочет играть в железную дорогу, а хочет мультфильмы, а мультфильмы полагаются только вечером. Плач. Лева хочет поиграть Яшей в футбол, а я не даю. Плач. Лева хочет принять ванну, но он простужен, и ванну ему нельзя. Плач. Он хочет мороженого, но мороженого сейчас тоже нельзя. Плач. В какой-то момент глаза начинают слипаться, я ложусь на диван, глаза закрываются, и меня снова будит крик – Яша споткнулся и упал. Яша отправляется спать. Лева скандалит, что он хочет спать в Яшиной кроватке, не хочет спать вообще, я прошу не кричать, потому что Яша спит, тогда Лева кричит так громко, что Яша просыпается. А это значит, что вдвоем они только что украли мои личные два часа детского сна. Значит, надо только дождаться вечера – там мне полагается еще несколько часов на все, что я захочу.

Мы идем гулять, потому что проще застрелиться, чем оставаться так долго в замкнутом пространстве с двумя маленькими детьми. Лучше их привязывать к коляске и везти в открытые пространства. Лева катается на электромашинке в парке. Время заканчивается, и он начинает скандалить, что хочет еще раз. Лева не ходит со мной за руку, потому что ему больше нравится идти одному, не дает себя обнимать (приходится делать это только ночью, когда он спит, или просто обнимать его насильно), с налету вспрыгивает мне на шею и отказывается с нее слезать, даже если на руках у меня Яша, и мы полчаса не можем сдвинуться с места. Он не дает мне танцевать, ему не нравится, как я читаю, ему хочется только, чтоб я пела “Главное, ребята, сердцем не стареть” сто раз подряд.

Вечером, когда часов в 10–11 они оба оказываются спящими (опустим подробности) и появляется время на все, что я захочу, я уже ничего не хочу. Теперь нужно убрать квартиру, всю заваленную лего, чтобы оно не стало Яшиным завтраком. Отлепить от стен пластилин и убрать в коробочки. Поставить на стол немножко фруктов Леве на утро, чтобы у него был хоть какой-то завтрак.

И вот тут передо мной встает выбор дня: потратить время на работу, на кино, на книжку, страшно сказать, или лечь спать, признав, таким образом, что ничего, кроме детей, в моей жизни нет и быть не может. Ну, может, завтра, но и то вряд ли.

Пока дети маленькие, но очень бодрые, очень сложно испытывать счастье в тот самый момент, когда вся твоя кухня усыпана крупой, когда после удара один брат целует другого, когда ты приходишь домой и видишь, что вся квартира завалена мелким слоем лего, дети бегают по кругу, а папа тихо спит на диване. Почему-то в эти самые моменты ты испытываешь какие-то другие глупые чувства, типа тревоги, усталости и раздражения.

Поборов сон, я иду в комнату, копошусь у Левы в волосах, обнимаю, укрываю Яшу, а потом в тишине и покое выбираю самую трогательную фотографию за день и вывешиваю ее в инстаграм. И в этот момент я понимаю, что это был счастливый день. Но разглядеть получилось только ночью и на фотографии.

Рано или поздно это чувство приходит ко всем.

К бедным, богатым, счастливым, несчастным, работающим и нет, добрым и злым, сомневающимся и уверенным, хорошим и так себе.

Чувство вины – это какая-то зараза, передающаяся родовым путем. От ребенка к матери, или от роддома к матери, или от матери к матери. А инкубационный период настолько непредсказуем, что кого-то оно накрывает сразу, а кого-то спустя 20 лет. А кого-то волнами всю жизнь.

Ты никогда не знаешь, когда оно нахлынет. Когда ты поймешь, что не умеешь рисовать? Что не любишь гулять с коляской? Что ты заплакала при ребенке? Сорвалась на него? Тебя бросил муж, и ребенок через слово повторяет “папа”? Муж не бросил тебя, но вы все время ссоритесь? Вы не ссоритесь, а, наоборот, все время целуетесь с мужем, так увлечены друг другом, что только и мечтаете – остаться наедине без всяких детей? Ты проспала детский утренник, где ребенок играет зайчика? Обещала мороженое и наврала? Не вывезла летом на дачу? Отправила на все лето на дачу с бабушкой, когда он хотел остаться с тобой в Москве? Пятый день подряд возвращаешься с работы, когда он уже заснул? Отказалась петь на ночь, потому что лень? Все делаешь, но не получаешь никакого удовольствия? Наняла няню? Не самую идеальную? Хотела бы пойти поработать немножко? Хотела бы, чтобы они на часок испарились вовсе? Включила мультфильмы на два часа? Водила в музыкальную школу против воли? Не водила?

Никто не уйдет неотмеченным. Где бы ни было твое слабое место, как бы глубоко оно ни было запрятано – это вопрос времени. Оно обязательно станет явным и будет использовано против тебя.

Вот одна моя подруга не может справиться с чувством вины с самого развода пятилетней давности: ей с тех пор кажется, что она слишком мало занималась детьми, все время с ними ругается, толку от нее мало, они мучаются, она страдает.

Другая считает, что родила слишком много детей, и от этого доказывает себе и миру, что способна уделять время, силы, внимание и деньги каждому, поэтому без конца возит их на сто занятий, причем у каждого из трех они какие-то свои и все, конечно, в разных местах. Поэтому, помимо чувства вины, у нее еще и абсолютно безумный график и трафик.

Третья – тоже из-за развода – чувствует, что у ребенка травма, поэтому балует его почем зря и от этого тоже уже страдает и чувствует себя виноватой.

Четвертая, казалось бы, идеальная мать, но старший сын у нее слишком нежного и ранимого устройства, страдает и рыдает от погоды, а она чувствует, что недодает ему чего-то абстрактного, типа чувства защищенности, и тоже страдает.

Казалось бы, чувство вины выращивается в каждой матери вместе с детьми. Но нет, оно появляется когда угодно и всегда очень неуместно.

Мой первый приступ материнского чувства вины случился еще во время беременности. Когда я поняла, что стану кому-то матерью, меня стали беспокоить две проблемы: незаконченность высшего образования и неспособность интересно рассказывать о природе (или о домах, или о картинах, или о животных, или о блеснах – да хоть о чем-нибудь специфическом).

Меня мало тревожил смог, грозящий медленно прикончить меня летом 2010 года вместе с моим внутриутробным младенцем, совсем не беспокоил московский привокзальный район Павелецкой с дикими визгами, криками и пьяным весельем ночи напролет, где я жила и собиралась растить ребенка. Нет, соседство с алкашами и отсутствие свежего воздуха не щемили мое материнское сердце. Но вот что у меня нет какой-то родительской придури или увлечения – типа ходить в поход с гитарой каждое лето, собирать гербарий, бормотать себе под нос все стихи Маршака и Бродского, ходить в театр на Чехова, вязать, в конце концов, уметь различать птичек по голосу и травку по полезности… Чему же я его тогда научу?! Ведь дети вырастают в родительской среде: ну, например, среди биологов они начинают коллекционировать трупы жучков и весело вспоминают об этом в университете. Среди врачей они мечтают стать врачами или, наоборот, актерами. В доме писателей дети сочиняют, в доме историков – взирают на мир из-под столика. А у меня нет никакой такой среды, я – журналист, муж – того же типа, мы любим смотреть сериалы по вечерам, и у нас много друзей в фейсбуке.

Мы с мужем выросли в довольно исключительных семьях – благополучных и полных, у каждого из нас – папа профессор, вокруг всегда крутились умные, воспитанные, вежливые, обаятельные, незаурядные люди, которые шутили то над словами (мой папа – лингвист), то над формулами (папа мужа – математик). Уважали свободу, правду, честь и достоинство. Мы не стали учеными, но планку держим – мы любим свободу, правду, честь и достоинство, и у нас тоже отличные друзья.

С высшим образованием и объяснять нечего: вина очевидна. Нельзя требовать от ребенка, чтобы он учился, если тебе самой предъявить нечего.

Конкретно эти две тревоги прошли у меня вместе с рождением сына. То есть придури и законченное высшее образование по-прежнему отсутствуют, но это перестало меня беспокоить так же внезапно, как и начало.

Но иногда по вечерам, когда дети уже спят, я чувствую, как откуда-то поднимается это странное чувство. Почему вдруг начинаешь переживать, что ты мало им сегодня почитала? Вдруг сквозь тишину в тебя закрадывается этот стыд, эта боль, что ты – не та мать, которой могла бы быть. Ведь ты могла бы еще больше, еще выше, еще сильнее. Даже если сил у тебя на это нет, но чувство-то есть. И пока ты не скажешь: “Ну, какая есть”, оно будет подгрызать тебя со всех сторон по вечерам. Когда ты сквозь слезы впервые за полгода пойдешь с мужем в кино, или не с мужем, или не в кино. Что значит это чувство? Зачем оно? Ведь известно же, что дети вырастают вопреки, поперек, вообще непонятно как. У неучей – ученые, у рохлей – спортсмены, у строгих – расхлябанные, у бестолковых – сосредоточенные и целеустремленные, у заботливых – эгоисты, у эгоистов – альтруисты.

Если совершенно очевидно, что никому не известно, какими вырастут мои дети, и это как-то очень неочевидно связано с тем, что я для них делаю, зачем мне это чувство вины? А тем, от кого ушли мужья, оно зачем? А тем, у кого мало денег? У кого много забот и работ? В чем вообще смысл? Что это дает? Кроме того, что ребенок рано или поздно может научиться этим пользоваться, чтобы тобой манипулировать?

Я для себя решила, что раз с годами чувство вины только растет вне зависимости от того, сколько ты почитала на ночь, – значит, наверное, это какой-то важный родительский механизм. И надо с ним не бороться, а, наоборот, взаимодействовать. То есть надо относиться к нему не как к парализующему фактору, а как к интуиции. То самое шестое чувство. Ну, например, если сегодня я чувствую себя виноватой, что не занимаюсь с детьми, – на следующий день мы занимаемся. Если чувствую, что мало провожу времени просто так, ради общего удовольствия, – следующии день мы посвятим не занятиям, которые терзали меня позавчера, а ерунде и катанию по полу. Главное правило – чувство вины надо утолять очень быстро, даже если и поверхностно. Запущенное застарелое чувство вины может стать хроническим. А это не полезно ни матери, ни ребенку.

Человеку свойственно думать, что то, как есть сейчас, – будет всегда. В любых отношениях. И это всегда оказывается неправдой, но с детьми особенно. И в хорошем, и в плохом смысле.

Лева был самым ангельским ребенком из всех, кого я видела в своей жизни. С рождения он спал и улыбался, улыбался и спал. Он чуть слышно хныкал, только когда был повод.

Почему-то, даже несмотря на это, я пыталась поначалу воспитывать его. Например, я зачем-то решила, что буду кормить его по часам. Впрочем, на вторую ночь, когда я, как дура, сидела на кровати, слушая грустный тихий плач, и, как зомби, ждала 30 минут, когда на часах зазвонит сигнал и можно будет нам с Левой снова заснуть, я прекратила эксперимент. Больше таких глупостей я не делала. Мне казалось, что все уже сложилось как нельзя удачнее. И так будет всегда.

Утром, спустя почти четыре года, Яша разбил Леве в кровать три яйца, Лева толкнул его ногой в голову о стену, Яша разбил себе нос и губу, я понесла его умываться, пытаясь сдержать фонтаны крови, а Лева шел за нами и говорил: “Мама, посмотри, у меня тоже царапина, посмотри”. На часах было шесть утра.

Я очень хорошо помню то время, когда Лева был маленький. Это, наверное, свойственно всем счастливым парам – впадание в прелесть. Я могла давать советы о воспитании направо и налево. Как укладывать? Кладете в кровать, говорите спокойной ночи и уходите. Как прекратить истерику? Сказать: а теперь успокойся, – и он подбирается и перестает плакать. Как приучить к горшку? Сказать: малыш, если ты захочешь писать, писай в горшок. Как научить убирать игрушки? Сказать: а теперь мы убираем игрушки. И мне казалось, что это правильно, что это просто, что это и есть воспитание и так будет всегда.

А потом Лева вырос еще немножко, появился Яша, и все изменилось. Нет, я читала про ревность, я даже долго готовила Леву к рождению брата, рассказывала, что я скоро рожу брата именно Леве, что у него будет свой маленький мальчик, бу-бу-бу. И он даже был ему рад, обнимал, целовал. Но спустя пару месяцев после Яшиного рождения нашу семью было не узнать. Наступил момент, когда я поняла, что просто не справляюсь. Ну вот бывает же такое – взялся за что-то и понял, что не справляешься. Раньше справлялась, а теперь нет.

Я помню, когда блаженное ощущение, что так будет всегда, навсегда пропало.

Это случилось весной. Был март, холодно и ужасно мокро. Яше был месяц с лишним, Леве, соответственно, два года и месяц. Мы шли из гостей, находящихся в 400 метрах от нашего дома, Лева уже очень хотел спать, а я не могла взять его на руки, потому что на одной руке был Яша, а на другой – сумка. И вот мы шли очень медленно и капризно, и в какой-то момент Лева еще и прыгнул в лужу и весь промок. А у Левы есть привычка, когда он промок или испачкался, немедленно снимать с себя испорченную одежду и надевать чистую и сухую. Честно говоря, я сама дура, так учила его. Ну а что, торчишь дома, одежды много, срыгнул – новую надел. Красиво же.

И вот холод, мокрота, и Лева, который всю зиму проболел, начинает стаскивать с себя штаны и рыдать, что я ему не разрешаю эти штаны снять. Я уговариваю его дойти до дома, он в ответ начинает прыгать в луже и кричать. Все это продолжается в том же духе минут двадцать, а до дома все те же 350 метров. Лева мокрый, холодный и кричащий, я начинаю волноваться, что он сейчас опять заболеет, Яша начинает волноваться, что я волнуюсь. Некоторое время я пытаюсь засунуть Яшу в зимнем его костюме медвежонка в сумку, решив, что раз люди и так часто принимают его за игрушку, то не удивятся, если он будет лежать в сумке. Но в сумку Яша, хоть и маленький, никак не помещается. Я пытаюсь приспособить Леву на вторую руку, но он вырывается. Проходит еще минут двадцать. В какой-то момент я впадаю в состояние полного бессилия и изнеможения – я беру Леву за одну руку и несу. Он рыдает еще пуще, таким образом мы переходим улицу и преодолеваем еще метров двести, Лева вырывается, падает еще в какую-то лужу, внешне я еще сохраняю спокойствие, но внутри уже вся трясусь от того, что я физически не могу преодолеть эти глупые сто с лишним метров. И навсегда останусь стоять в этой луже.

На помощь приходит наша дворничиха, которую я вообще-то недолюбливаю, потому что она много кричит; но в этот момент она, что-то милое щебеча, что, мол, как же ты промок, малыш, скорее домой, подхватывает Леву, и доносит его до подъезда, и – отдельное спасибо ей за это – вносит прямо в лифт.

От этого с Левой случается настоящая истерика, первый раз в жизни. Я пытаюсь уложить его спать – он бьется обо все, и тут моя внутренняя истерика вырывается наружу. Я понимаю, что он очень устал и хочет спать, и начинаю кричать: “Лева! Ложись спать!”, Лева кричит, я кричу и пытаюсь удержать его в кроватке силой, трясу его с криками “Успокойся!”, отчего Лева, естественно, заходится еще сильнее. И вот в этот момент на одно мгновение я чувствую агрессию, направленную на самого ребенка, которая, по моим теперешним представлениям, должна быть знакома каждой матери. Ту самую, с которой родители причиняют вред ребенку – ударяют или еще что похуже.

Сколько раз я читала про мать, чуть не задушившую подушкой собственного ребенка, и никогда не могла понять, что она чувствовала. Зато теперь знаю: полное бессилие. Потому что в тот момент я отлично понимала, что сама я перенервничала и испугалась, он перевозбудился и очень-очень устал, понимала, что я просто не знаю, как справиться с ситуацией в данный момент, и агрессия моя – результат бессилия и тревоги, но тем не менее мы вошли в настоящий безумный клинч, и ни я, ни он не могли из него выйти. Все это длилось минуты три, и Лева благополучно заснул. И такого ощущения с такой силой испытать мне больше не доводилось. Случались клинчи поменьше, примерно такого же свойства: после пяти часов укладывания спать или когда он час не мог отойти от машинки в витрине. В те моменты, когда мне безнадежно было от него что-то нужно.

Все родители очень любят спрашивать у родителей более опытных: скажите, он просыпается пять раз за ночь, это скоро пройдет? он на все отвечает “нет” – это надолго? он пишет с ошибками – это до какого возраста? он отказывается мыть голову, разговаривать, есть, читать книжки, здороваться с людьми, дружить с хорошими ребятами – когда это закончится?

Более опытные родители на все такие вопросы отвечают: дальше – хуже. В том смысле, что все проблемы, которые меня сейчас волнуют, – такая ерунда по сравнению с тем, какие проблемы будут волновать меня через год. Сегодня меня волнует, что он отказывается есть мясо, а через год – что он отбирает игрушки, через год – бьет девочек, через десять я буду волноваться, как бы он не связался с плохими мальчиками, а через пятнадцать – что лучше б он этих девочек бил, как раньше, а не запирался с ними в комнате. В общем, если так думать – то лучше бы Яша всегда делал в Левиной кровати яичницу и получал за это от своего же брата в нос. И, в общем, надо радоваться, что я могу взять и потащить своего рыдающего сына через дорогу за руку, а он будет только плакать, а не скажет мне: знаешь что, ты меня не понимаешь, я ухожу из дома.

Но и так, к сожалению, будет не всегда.

Когда Яша только появился – он все время плакал, вставал в пять утра и плакал, спал по 40 минут и плакал. Я хотела спать и абсолютно сходила от этого крика с ума. А муж хотел, чтобы все было хорошо и весело, как раньше. Я ссорилась с ним, обижалась, объясняла, что есть ответственность и что, страшно сказать, мы взрослые люди и у нас теперь дети, что мы можем не ходить в кино, что можно получать удовольствие дома, а если он не хочет – то пусть и идет сам в кино, я не могу оставить детей. Выходить с детьми я тоже не хотела – в отличие от Левы, с которым можно было проехать 12 часов на машине кряду и не услышать ни звука, Яша презирал светскость и кричал почем зря, отчего на людях мне становилось стыдно, плохо и нервно. Муж выступал как человек незрелый и не готовый к жертве ради семьи. Это теперь я понимаю, что он ведь так ни разу в кино и не сходил, только сидел дома и спорил со мной, так же, как я с ним, в детском плаче и бессоннице. Пойдем туда, пойдем сюда. Нет, говорила я, это невозможно. В какой-то момент я сказала, что если ему надо, то пусть и устраивает это сам как-нибудь. И он написал в фейсбуке, что мы ищем бебиситтера, и на пороге нашего дома появилась прекрасная девушка Настя. Настя честно сказала, что до наших детей сидела только с орхидеями, но ей очень интересно. Несколько раз мы вместе с ней укладывали детей, а на четвертый она справилась со всей процедурой и без нас. О, что это были за прекрасные дни или всего несколько дней (кажется, раз пять за два месяца). Мы укладывали детей и шли в кино, в кафе, к друзьям. У нас было ощущение, что родители разрешили нам гулять допоздна и не возвращаться сегодня строго до восьми. Какое-то удивительное заговорщицкое единство – вот ведь как мы выдумали, у нас двое детей, а мы бегаем по городу. А потом Настя уехала жить в Петербург. И мы впали в тоску. Тогда-то я и придумала, что делать.

Мы с мужем открыли в Москве школу бебиситтеров Kidsout. Вместе с моим приятелем, психологом и учеником главного детского российского психолога Гиппенрейтер, мы придумали программу этой школы. С моими друзьями и подругами мы составили список родительских правил – при входе мой руки, не бросайся целовать чужого ребенка, не воспитывай его, с маленькими играй так, со взрослыми делай уроки так. В программу мы включили и то, как надо разговаривать с родителями, какие вопросы надо задать, какие вопросы могут задать родители. Уже два года каждые две недели школа выпускает очень симпатичных ответственных студентов и студенток, которые готовы за 250–300 рублей в час сидеть с детьми и получают от этого большое удовольствие, у них много свободного времени, и им весело так зарабатывать, а детям весело с ними. Мы сделали сервис и приложения, через которые можно очень быстро, буквально за два часа, позвать домой надежного рекомендованного человека.

Бебиситтеры – прекрасный способ избавиться от неловкости за то, что ты второй раз за неделю просишь маму или свекровь посидеть вечером с детьми, а она вздыхает в ответ в том смысле, что мы вас так не растили, не гуляли, дома сидели, ответственными были, жертвовали собой. Бебиситтеры также помогают не обвинять мужа во всех смертных грехах, а получать от них удовольствие вместе. Все это прекрасно работает, через моих детей прошло человек семь бебиситтеров, и каждого из них Лева помнит по имени и каждого любил больше няни. Они с порога вставали на корточки, уползали в комнату, и больше мы их не видели.

Но знаете, что до сих пор первое приходит мне в голову, когда заболевает няня? Что я останусь дома и не пойду на работу, отменю важные встречи, нарушу договоренности, ведь у меня форс-мажор. В крайнем случае я могу попросить это сделать мужа или бабушку. Если надо кого-то из детей посреди дня куда-то отвезти – о, это надо всем встать на уши, выкрутиться, придумать максимально сложную логистику, привлечь всех возможных родственников и сделать это. И да, я пропущу свой урок танцев, мама отменит свой прием у врача, и все вы ляжете костьми, чтобы малыш встал на коньки. Даже не задумываясь о том, настолько ли ему это необходимо, насколько вам неудобно. Ведь кто, как не мать, может и должна заботиться о своем малыше и о малыше своего малыша. А пойти гулять вечером – в кино или в гости, это надо планировать заранее. И хотя я сама придумала способ, как быстро, безболезненно и недорого решать эту проблему всего за два часа до выхода из дома, не так давно я попросила сестру бросить своих трех детей на няню и отвезти одного моего на какое-то занятие. Она даже удивительно безропотно согласилась. Почему?

Потому что мы привыкли, что ребенок – это жертва и крест. Ночные вставания, недосып, готовка, уборка, проблемы со здоровьем, постоянный уход, постоянная нужда, заботы, хлопоты, конец карьеры, или хотя бы перерыв, или снижение оборотов. Из поколения в поколение по женской линии передается знание о том, что ребенок – это жертва. Чем ты должен жертвовать? Собой, конечно! А заодно мужем и другими близкими родственниками.

Потому что если ты не готов жертвовать, то “зачем ты вообще рожала”. Если тебе не сложно – значит, “ты чего-то недодаешь своим детям”. Если тебе весело – “дети обязательно страдают”.

Одна моя подруга договорилась со знакомым водителем, что он утром по пути на работу будет захватывать ее шестилетнюю дочь и возить в школу в первый класс. И она сразу лишилась главного ужаса всех родителей – вставания посреди темноты под звук скребущей по асфальту лопаты и необходимости ехать в серость к первому уроку в давке и тоске. Все, конечно, смеялись, что она лишила себя материнства, но даже я завидовала ей, хотя мои дети еще нескоро пойдут в школу и мне не приходится выходить из дома в семь утра.

Потому что нам никогда не приходило в голову и никто не объяснял, что недосып, постоянная жертва и несвобода необязательно идут в комплекте с растущим ребенком. Что хорошая мать может быть просто хорошей и вовсе не обязательно жертвенной. И каждый раздвигает эти рамки вручную в первый раз – признает, что не способен ни из какой любви к ребенку возить его ii лет в школу, или не способен гулять с ним на свежем воздухе и предпочитает нанять для этого бебиситтера, или не способен не спать.

Ведь, например, когда ты выходишь замуж, никто не говорит, что в комплект входят бессонные ночи, выяснение отношений, постоянная жертва, переходные периоды семейной жизни, кризис первого, третьего, седьмого года, несвобода, что муж не будет хотеть идти с тобой в эти гости и на этот фильм. Может, потому что, когда ты влюблен, тебе бессмысленно говорить такие вещи. Или потому что считается, что мужа в отличие от ребенка можно бросить.

Но ведь можно тратить время и силы – и не жертвовать собой. Можно легко относиться к детям – и не быть при этом легкомысленным. Почему мы позволяем подгузникам, стиральной машине, готовому пюре облегчить нам жизнь (хотя я знаю и тех, кто из принципа будет носить экологические подгузники и варить цветную капусту), но не позволяем облегчить себе совесть и все равно все время стараемся пострадать-пожертвовать? Чтобы прочувствовать себя матерью? Чтобы потом этим попрекать мужа или, не дай бог, ребенка?

Бывают, конечно, и перегибы. Однажды на вечеринке я встретила знакомую, которая в этот день выписалась из роддома (ребенка при ней не было). Даже мне, видавшей виды, это показалось диким. А ведь это тоже была попытка почувствовать и показать, что все нормально, все хорошо, по-прежнему весело, жизнь не остановилась и не превратилась во что-то другое.

Осенью 2014-го в прессе прошла незаметная маленькая война. Журнал Vogue опубликовал фотосессию модели Елены Перминовой через три недели после третьих родов – она, видимо, так же прекрасна, как и до, живот, грудь и попа в отличном состоянии. В ответ на это в разных изданиях возмутились и вспомнили проект американского фотографа Джейд Билл про то, как сильно меняется тело от родов, растяжек, обвисшего живота и как это все равно прекрасно, – проект A Beautiful Body, как водится, вырос в целое движение женщин за приятие своего тела таким, какое оно есть, но в растяжках и непременно с растянутыми мышцами.

Обе крайности мне не нравятся. Мне кажется безумием изо всех сил стараться, чтобы ничего не изменилось, но идиотизмом, мне кажется, становиться жертвой изменений и потом тратить все силы на то, чтобы принять себя такой изменившейся.

Мое тело не стало таким, как у модели Елены Перминовой, через три недели после родов и через три года не стало, но, что скрывать, оно никогда раньше таким тоже не было. Но оно стало вполне ничего себе относительно данного мне изначально природой. Я считаю, что жизнь, конечно, меняется и тело как-то меняется, но это должны быть максимально приятные изменения, и их должно быть ровно столько, сколько необходимо. Что странно начинать ходить по дому в халате, трениках и с баночкой мороженого только от того, что ты кого-то родил (я признаю такой тип поведения только ради собственного удовольствия – то есть если очень захотелось провести время именно так, а не потому, что “не могу даже в душ сходить”). Нельзя начинать бояться выходить из дома, избавляться от домашних животных, друзей, работы, привычек, удовольствий – потому что у ребенка режим, рацион, тревожный сон или что там еще обычно бывает. Как и странно делать ровно наоборот – выписывать ребенка из роддома с няней и быстро бежать в качалку, потому что непонятно, зачем пропускать столько удовольствия-то?

Одна моя подруга ужасно мучилась с одним маленьким спокойным ребенком – потому что чувствовала себя обязанной готовить ему какую-то сбалансированную еду в восемь утра, потом мужу, потом снова готовить ребенку, потом укладывать, потом убирать, стирать, проглаживать все, мокрая уборка два раза в день и так далее. Ни в какую не соглашалась второй год подряд оставить его хоть на кого-нибудь – пойти прогуляться одной, сделать что-нибудь одной, кто уж вспоминал про мужа. В общем, в какой-то момент муж ее заставил, и она стала оставлять ребенка с няней и уходить куда-то, возвращалась очень довольная. Спустя несколько лет выяснилось, что подруга первое время сидела во дворе и считала минуты, когда же можно будет пойти домой, потому что у нее не было никаких идей, чем заняться, и очень хотелось домой. Но это прошло, и она втянулась. Так что надо себя заставлять.

Сообщество Momshare

(Орфография и пунктуация здесь и далее сохранены.)

Анна К. ☛ Momshare

Сложный вопрос про количество детей в семье.

У меня сейчас дочь 5 лет. И вроде как пришло время задуматься о втором ребенке, но я не хочу. Боюсь, что не справлюсь (помощи почти не будет). Но есть и страх, что потом пожалею (хотя, мне не свойственно обычно жалеть о принятом решении).

Сомнения еще и в том, что о первом ребенке я тоже не мечтала, а сейчас очень рада, что она есть.

Буду очень признательна, за любые мнения тех, кто остановился на одном ребенке и потом пожалел/ не пожалел об этом.

Благодарю за понимание и не осуждение.

Татьяна К. У нас трое справляемся сами…. жалею иногда что трубы перевязала и девочки уже не будет..

Жанна С. У меня второй мальчик получился без планирования, разница получилась 1 год 7 дней. Очень боялась, а теперь эти двое мальчишек как одно целое. Я счастлива что не побоялась и теперь два счастья. Нет, двое детей это мамин минимум с моей точки зрения, должна быть привязанность к брату/сестре, мамыпапы это недостаточно.

Евгения Л. Подстройте рождение ребенка под первый класс дочки. Очень удобно: и ее проконтролируете в школе, и она будет уже вполне самостоятельной

Карина С. У меня пока один ребенок. Но могу сказать только одно – ни один опыт ничего вам не докажет. Увы. Есть счастливые семьи, у которых один ребенок в семье. А есть не очень счастливые, у которых 2 и более. У меня вокруг разные примеры. И я поняла одно, если вы хотите – рожайте. Не бойтесь. Но если сомневаетесь, ну, или боитесь, то может и подождите лучшего для этого времени. У меня вот у папы 2 брата – они счастливая семья. А у мамы – 3 сестры, все переругались. Нуу, смысл в том, что никто не знает наперед ничего, пока сами не попробуете. Удачи вам! И счастья вам желаю при любом количестве детишек в вашей семье!

Елена Л. Четверо. Без помощи. Сами. Не просто, но и не сложно. Счастливы? Да. Устала? Да. Еще бы родила? Да. Дорого содержать? Да. Здорово что столько? Да. Не люблю понедельники, все остальное люблю. Не жалею.

Анна К. У меня тоже есть сестра. В детстве меня напрягало желание мамы переложить заботу о ней и на мои плечи. Сейчас отношения не особо хорошие. Поэтому я считаю, что детей нужно рожать не для братьев и сестер.

Наталья О. Вы не обязаны хотеть второго ребенка, понимаете? Я подозреваю, что вас уже лет с 3 дочкиных терзают окружающие “ну когда же второй”, а вы слегка терзаете себя “мол, пора, когда же захочу”. Понятно, что если получится малыш – вы будете его любить и уже не до вопросов, но сейчас мы немного другое ведь обсуждаем. Вы сами сказали, что сомневаетесь в желании – от этого и надо отталкиваться. Ну, мне так кажется..

Мария Г. Даже без детей многие прекрасно живут

Марианна Ж. могу одно сказать: слова “надо” и “пора” в этом вопросе неуместны. или хочу – или нет. я однозначно не хочу больше детей, хотя дочка очень желанная и я ее очень люблю.

Наталья Г. Не останавливайтесь на одном!!!!!

Татьяна А. Имхо мать никогда не пожалеет о том, что она родила 2-3-4 и т. д, т. к будет их любить, потому что она МАТЬ. Вот лет в 50 пожалеть, что всего одного родила более реально. Очень тяжело отпускать ребенка во взрослую жизнь, когда он один. А на счет того справитесь или нет, если у Вас будет второй ребенок, у Вас не будет выбора))) придется справляться))))

Женя В. У вас какие-то странные установки, что что-то нужно делать потому что “вроде как” пора. И вы им сопротивляетесь внутренне, что с первым ребенком, что с возможным вторым. Вам опросы, кто о чем сожалеет, не помогут решить ваш внутренний конфликт.

Марфа Д. Я родила второго, к которому вообще была не готова. Хотела одного. И что я скажу. Этот ребенок изменил мою жизнь, мое материнство и ощущение жизни из состояния тотальной усталости в состояние постоянного счастья. Да, с ними сложно, разница 2,9. Но двое детей – это нечто. Быть снова мамой малыша, когда ты уже не так дрожишь и можешь наслаждаться – это совсем другое дело. Всем советую вкусить это счастье во второй раз!

Екатерина Ш. У меня долго был один ребенок. 15 лет. Отношения с бывшим мужем были очень далеки от моего идеала, поэтому о втором ребенке и речи не было. И все “надо” я посылала лесом. Не хотела впадать в еще большую зависимость и слыша его попреки. Ну и помощи, ессно, не было. Поэтому второй ребенок ассоциировался с крахом всей моей жизни. И до тех пор, пока я не встретила по-настоящему своего Мужчину, больше детей не хотела. А сейчас прямо мечтаю о третьем (года так через три), но тут новые заморочки (квартира, здоровье, возраст). Я рада, что дождалась очень сильного желания. Вот прям хочунемогу! И малыш сейчас действительно всем на радость.

А если у вас доминирует мысль “пристрелите меня”, то не стоит себя заставлять. Как-то так.

Анна К. Да, я тоже не совсем уверена в отношениях с мужем, и тоже боюсь усиления зависимости. Хотя, некоторые говорят, что это может укрепить брак.

Юлия С. Почитала тут, и захотела третьего

Пришло время рассказать о муже. Мой муж очень любит путешествовать – он такой, знаете, веселый, беззаботный, легкий, любит нетуристические места, дикую красоту и все такое необычное. Мы оба это любим. Нам немного было отведено времени до рождения детей, но мы успели поездить, вместе мы исколесили турецкий Северный Кипр, заблудились в горах, готовились ночевать в открытом джипе, плавали в зимнем море. И когда я была беременна, мы продолжали путешествовать.

На четвертом месяце беременности я отправилась в автомобильное путешествие по Прибалтике, с заездом на пароме в Швецию. В действительности мне хотелось только спать, писать, есть и иногда плакать, но я понимала, что на долгое время нам отведены последние месяцы вдвоем, и я писала по дороге в лесу, спала в машине, ела на бензоколонках и плакала где придется.

На седьмом месяце мы отправились в свадебное путешествие в Нью-Йорк и поселились в хостеле с туалетом и душем на этаже, на третьем этаже с винтовой лестницей. В действительности мне уже не хотелось ничего, кроме как лежать в обнимку в кровати и смотреть телевизор, но беременность – не болезнь, а это явно на долгое время был мой единственный медовый месяц, и по холодному коридору я бегала в туалет посреди ночи, а после долгих велосипедных прогулок, вцепляясь в перила, еле дыша, поднималась на третий этаж нашего скромного номера молодоженов, выкрашенного почему-то в кроваво-красный цвет.

На девятом месяце мы отправились гулять по крышам Старого города в Иерусалиме. У меня была изжога, болело горло, мне все время казалось, что я рожаю, я не могла встать утром с кровати и часто не вставала. В действительности об этом путешествии я уже ничего не помню.

Но все это было прелюдией. Беременность пройдет, думала я, легкость вернется, путешествовать станет еще лучше, ведь будет еще и ребенок.

И вот уже двухмесячный Лева летит в Нью-Йорк и спит на самолетном столике, а вот ему четыре месяца, и он летит на свадьбу моих друзей в Баку, и продавцы кормят его домашним сыром с прилавка, вот он полугодовалый едет 13 часов на машине в Прибалтику и обратно, и вот он же в восемь месяцев летит на другую свадьбу в Болонью, и все гости смотрят на меня с укором, когда я ставлю коляску со спокойно спящим Левой в кусты, а сама танцую и прыгаю от радости за молодых в бассейн. Вот он десятимесячный летит со мной в командировку в Тбилиси и спит в неотапливаемой гостинице со мной под одеялом в уличном комбинезоне и шапке. Пропустим скучные и комфортные путешествия в Таллин, Стамбул, Хельсинки, Лондон, перейдем сразу к маяку на границе Испании и Франции. Этот маяк находится высоко в скалах, многие друзья советовали поехать туда, потому что с него открывается невероятный вид, уже не помню на что.

А помню я то, что этот маяк, действительно, стоит на вершине скалы, а вокруг него, в радиусе пятидесяти метров во все стороны, обрыв. И никаких заборов. И полуторагодовалый Лева только-только научился бегать, а я держу его за руку все время и боюсь. И глаза мужа: “Конечно, если ты скажешь, мы сразу уедем”, и его слова: “Как же невероятно красиво”.

Много наблюдая за давно родившими подругами и просто знакомыми, я всегда удивлялась и расстраивалась, как трудно некоторые из них стали воспринимать жизнь. Ну и муж так не слишком аккуратно говорил: “Не превращайся в мамашку”. Хорошо, решила я, я буду другой, я буду такой же легкой, как раньше, буду путешествовать, как раньше, только стану еще счастливее, буду бегать, прыгать, танцевать, путешествовать, веселиться, я не буду занудой. Мой муж будет думать: как мне повезло с женой, у других жены ноют, никуда не ходят, сидят целыми днями дома, у них столько забот, а моя – ангел, а не жена, нам так весело и легко, делаем что хотим, как здорово нам вместе жить и рожать детей.

И вот уже и второй ребенок и новые приключения. И многие ставят меня в пример своим женам – вот, посмотри, Катя все время всюду ходит с детьми, путешествует, легко к этому относится. Но каждый раз, когда муж с горящими глазами говорит: а давай съездим в… – у меня замирает сердце.

Шерлок Холмс в исполнении Камбербэтча видел детали, людей, предметы, место преступления уже с титрами – “разведен”, “пил”, “следы пороха”. С появлением детей я тоже стала видеть такие же титры всюду, куда мы приезжаем, – в гостиницах, в ресторанах, в парках: “низко стоят стаканы”, “холодно”, “пепельница в радиусе досягаемости”, “острые углы у стола”, “горшок с землей”, “много конфет в фойе”, “декоративный фонтан с низкими бортиками”, “обрыв”. Неродитель не может себе даже представить, сколько опасностей таит в себе обычный взрослый мир.

И вот мы уже находимся посреди холодной иорданской пустыни, где у меня коченеют ноги, вокруг стоят ледяные палатки, генератор не работает, потому что сегодня не было солнца, Яша загребает в рот горстями ледяной красный песок, Лева радуется эху и кричит во все горло, а бедуины кормят его пловом с рук (как говорила моя мама: “И я не знаю, что они делали этими руками”) и фотографируют. И глаза мужа: “Конечно, если ты скажешь, мы сразу уедем”. И невероятная красота вокруг. Бескрайняя красная пустыня с вековыми скалами, где слышно себя на километры вперед и все такого цвета, что хочется сидеть на горе и бесконечно смотреть вдаль.

А я ведь всего лишь хотела быть легкой и веселой.

Через некоторое время после появления ребенка, для всех разное (с кем-то это происходит на второй день беременности, а со мной, например, только через пару лет), ты начинаешь понимать, что что-то изменилось. Вроде маленький ребенок не делает тебя ни старше, ни скучнее, ни умнее, ни ответственней, он сам по себе не делает тебя матерью, то есть не делает этого сразу. Но он порождает какое-то невероятное количество страхов – он простудится, упадет, будет плакать, подавится, испугается, уронит, не будет дышать, устанет, не заснет, заснет невовремя, собьет режим, станет нервным. Эти страхи чисто женские, может, гормональные, может, еще какие-то, но чисто женские. И именно они делают из тебя какого-то другого человека.

Появление этих страхов делит семью. Еще вчера вы с мужем были заодно, а уже сегодня тебе начинает казаться, что он то ли против, то ли просто сам по себе. Он хочет пойти в выходные гулять, как будто ему плевать, что у ребенка насморк, как будто он не видит наперед, что сопли приведут к кашлю, кашель к бронхиту, а бронхит к бессонным ночам, нервам, слезам. И он хочет уехать вдвоем куда-нибудь, как будто ему плевать, что ребенок на два дня останется с бабушкой, один без мамы. И то, что ты мать ваших общих детей, начинает существовать как-то отдельно от того, что ты его жена.

До того как выйти замуж, я довольно долго жила одна и очень это любила. Любила смотреть одна кино, читать книжки, бродить по квартире, думать о чем-то, заниматься какой-то своей ерундой в одиночестве. Совершенно мне никогда не хотелось, чтобы муж все время был со мной, чтобы он никуда не ходил и мы бы были неразлучны (хотя, как я уже сказала, нам недолго пришлось жить вдвоем без детей). Но в какой-то момент именно из-за того, что мной овладело бесконечное количество страхов, а им – нет, меня стало раздражать, что он не бежит с работы домой в шесть часов вечера, что он иногда куда-то уходит, что его не тревожит все то, что тревожит меня. Что он иногда даже не знает, где находятся его дети и какая у них в данную минуту температура, если они болеют. Или остается с детьми, но делает это как-то бестолково – едят не то, не играют, смотрят в компьютер, закидывают все игрушками, не занимаются полезным, развивающим.

И вот однажды муж надолго уехал, и я осталась одна с двумя детьми, кошкой и собакой. Самым сложным во всей этой схеме стал выход с собакой утром по выходным, когда няня не приходит, а дети неожиданно заболели (как будто они когда-нибудь болеют ожиданно). Про все остальное, надо сказать, я очень быстро перестала волноваться: ну и что, что дети останутся с бабушкой, бебиситтером, что Яша проснулся ночью (как проснулся, так и заснет), что у Левы сопли (не значит же это, в самом деле, что мы в выходные будем заперты в четырех стенах и не пойдем гулять). Самым святым стали мой сон и моя кровать – мне кажется, это вообще самое святое в жизни молодой матери. Да и не очень молодой – тоже. Я жестко сказала, что никто не спит в моей кровати и никто не беспокоит меня до десяти утра. Лева даже научился как-то через раз определять по часам, когда наступает десять, а Яша, конечно, разносил квартиру за время одинокого бодрствования, зато всего полчаса уборки – и ты выспавшаяся довольная мать. Надо сказать, это был один из самых отрезвляющих опытов – стоило выспаться, и у меня очень быстро обратно отрос инстинкт самосохранения, который, видимо, в обычной жизни был полностью разрушен и подчинен страхам за детей. Я поняла, что не была ни женой, ни матерью, я собой не была.

Когда выспишься, тебе тут же становится ясно, что подгузники, свежий творог с рынка, свежее мясо, вкручивание лампочки, кино в кровать, бебиситтера, билеты на детские занятия, прием у врача, прививку, лекарства, даже горячий полезный обед – все это и многое другое можно заказать по интернету, а если очень устал – можно на один вечер изобразить из себя папу, не убирать, не готовить, не заниматься развивающими занятиями, а смотреть вместе мультики и есть вместе с детьми вареные макароны, заедая их сливами. И ничего, кроме завышенных материнских ожиданий, от этого не страдает, дети счастливы. Просто оказывается, что ты не всегда понимаешь, чем ты сама хочешь заниматься, о чем думать, как распоряжаться своим временем. А не хватает больше всего другого взрослого человека, чтобы говорить с ним о чем угодно недетском, чтобы перестать вести себя только как мать и быть только ею. В общем, стало ясно, что по мужу я скучаю не от усталости и раздражаться, что он купил не те подгузники и что пришел домой поздно, совершенно необязательно. Мог бы, как говорится, и вовсе не прийти. Разве что для того, чтобы погулять с собакой, он по-прежнему очень нужен. Культура выгульщиков собак у нас пока не очень распространена. Ну и для других разных глупостей и радостей муж тоже, как я вспомнила, очень даже нужен. Хорошо, что я это вовремя поняла. И жалко, что у многих нет возможности почувствовать это до того, как мужья и жены бесповоротно оказываются по разные стороны баррикад.

Иногда я все-таки хочу стать идеальной матерью.

Ну какая мать не хочет быть идеальной? Может, не может – другой вопрос, но хочет ведь. А что такое идеальная мать? И еще сложнее – что такое идеальный отец?

Какие вообще мы знаем модели идеальных родителей? И для девочек и мальчиков это ведь совершенно разные модели должны быть? И для разного возраста тоже.

Если с супружескими отношениями идет живая дискуссия – от религиозного закрытого смиренного брака с переходным безвыходным зависимым советским к новой волне равноправных браков, где все самостоятельны, независимы, эмансипированы, свободны и ходят к психологу, то про модель “дети – родители” ничего не понятно. Когда-то были “маменька”, “папенька”, родительская воля, благословение, послушание – в общем, как с религиозным браком: кому повезет, кому нет, но хотя бы модель понятна. А теперь что?

Понятно только, что у любых детей рано или поздно появляется довольно много претензий к собственным родителям. Более открытые и живые – к матери: кто тебя просил меня рожать, кто тебя просил сидеть со мной, лучше б работала, зачем ты всю жизнь работала, не пытайся дружить с моими друзьями, вот та мама всегда с нами дружила, а ты только суп варишь. С отцами все как-то запутанней: считается, что у отцов с сыновьями часто конкуренция, сын пытается оправдать какие-то надежды, что-то доказать, отец пытается что-то через сына компенсировать. В общем, сыновей хотят почти все мужчины, но никто не знает, что с ними делать.

Возможно, потому что у меня два мальчика, мне кажется, что с девочками все проще. Есть все-таки какое-никакое представление. Девочка – она всегда остается в семье, ее дети тоже более-менее всегда остаются в семье. У девочки могут быть с матерью самые близкие отношения или хорошие – степень их откровенности может быть какой угодно. А отец, например, просто должен считать ее самой красивой, умной и достойной лучшего, отпугивать всех ее ухажеров, чтобы в итоге рыдать на свадьбе, что она выросла, а потом тихонько выпивать с ее мужем, мол, ну я-то тебя понимаю.

А с мальчиками-то как? Я, конечно, хочу, чтобы мы были очень-очень близки и они все-все мне рассказывали, чтобы они знали, что никакая жена не полюбит эту гигантскую попу так, как когда-то любила ее я, никогда она не прижмется к ней так ласково щекой, я уж не говорю о других частях тела. В то же время я понимаю некую болезненность этого моего желания. Что-то из “Обещания на рассвете” Ромена Гари и анекдотов про аидише маму: “А что я? Я сейчас лягу и умру”. Но мне непонятно, на какую адекватную модель поменять это свое желание. Есть только картинка: молодой красавец-сын ведет немолодую маму под руку, и все умиляются. Но ведь из этой картинки ничего не ясно!

Хочу ли я, чтоб они мне рассказывали о своих личных проблемах? Конечно! Хочу ли я, чтобы мой муж рассказывал о своей маме, – господи, нет! Хочу ли я, чтобы, если они попробовали наркотики, они бы мне об этом рассказали? Конечно, тогда я смогу нарассказать им ужасов, и запретить, и запереть дома, перевести в другую школу и отправить к врачу. Но ведь они мне расскажут, только если будут знать, что я не запру их дома. Хочу ли я быть клевой мамой, с которой дружат все их друзья? Конечно. Но тогда в каком-то возрасте они станут меня стесняться, потому что я буду дружить с их друзьями и подружками, а они захотят запереться с ними в комнате и прыщаво шутить. Хочу ли я, чтобы они приводили ко мне своих подружек? Конечно. Тогда я смогу манипулировать ими таким образом, чтобы противные дуры больше не приходили; но приведут ли они в таком случае следующих? Хочу ли я, чтобы они меня берегли? Конечно, но это же означает, что им придется скрывать от меня большую часть их приключений, иначе я с ума сойду. И “маменькин сынок” – это ведь плохо. Но так приятно.

А как быть с отцом? У него вообще какая роль в идеальной модели? Молчаливо поддерживать, потрепать по плечу, когда бросила девушка, в знак бесконечной поддержки и сочувствия? Треснуть по уху, когда он скажет матери грубое слово? Или они должны обсуждать женщин вместе? Играть в приставку? Плевать на режим, когда их оставляют одних? Он должен научить его драться? Не драться, а решать проблемы словами? Они должны быть друганами? Папа должен быть непререкаемым авторитетом? По выходным брать его на рыбалку и там произносить какую-нибудь философскую бессмыслицу раз в час, начинающуюся со слов “запомни, сынок”? А если папа не любит рыбалку и не дерется?

Где вообще хоть какой-то намек на модель идеальных отношений с сыновьями, когда и родители получают удовольствие, и дети не травмированы? И чтобы дети всегда думали, что им повезло с родителями? Ну хорошо, я готова дать полгода пубертатного периода на отрицание родителей, но чтобы аккуратно и без оскорблений, наркотиков, опасных увлечений, скорости, крыш и всего, что может меня расстроить или напугать. Ну и чтобы все равно слушались немножко, хотя бы прислушивались.

Я помню, как это было устроено у меня: меня не растили в гармонии, я была младшим ребенком в многодетной семье, жутко капризным и навязчивым, меня оставляли прокричаться в кроватке, я не ходила на развивающие занятия, сама отправилась заниматься спортом в 10 лет, сама его бросила, сама придумала, что хочу стать журналистом, в 13 лет, ушла из дома в 16 лет без особых скандалов, пару лет довольно мало общалась с родителями, наверняка у меня синдром дефицита внимания, что скрывать, у меня было довольно много претензий к родителям – не заставили выучить язык, не сидели со мной с уроками и не научили концентрироваться, не надоумили стать врачом и так далее.

А потом, когда мне было 24 года, моя мама провела месяц в реанимации, и каждый день этого месяца я думала, что она умрет. Пошло, но работает. Ни одной больше претензии. Идеальная мать. Живая. У меня по-прежнему, наверное, синдром дефицита внимания, но это уже моя проблема. Она уже не имеет отношения к моим родителям, в конце концов, они хотели как лучше, а со всем остальным мне уже придется разбираться самой.

И чем старше становятся мои дети, тем больше я понимаю, что идеальные родители – это вовсе не свойство родителей, а отношение детей и их выбор. Как они решат – так и будет. А это иногда мало от тебя зависит.

Так же как идеальные дети – это отношение и выбор родителей, а не детей. И как говорят в рекламе: я свой выбор сделала!

Не подходите к ребенку, когда он кричит, не давайте ребенку кричать, пусть он спит с вами, не давайте ему спать с вами, главное – гармония, главное – жесткие правила, главное – любовь, главное – родители, главное – ребенок, воспитывайте его, не воспитывайте его, любите его, возьмите на руки, снимите с рук, возьмите на руки, да опустите же его уже на землю.

В мире существует так много теорий воспитания детей, что какой-нибудь вы точно не соответствуете, а скорее всего, не соответствуете никакой. Да и если сердце у родителей не камень, то рано или поздно любая теория разбивается о то, что у вашего-то ребенка очень тонкое устройство, нежная душа и особый страх и с ним так нельзя. И жизнь ребенка, а заодно и его родителей, обрастает безумными ритуалами укладывания спать, обеда, выхода из дома, чистки зубов, не соответствующими никаким теориям и даже здравому смыслу. Сначала это, конечно, очень мило, ведь так трогательно, что перед сном надо попрощаться с мамой, с папой, со слоником, с зубной щеткой, потом сходить на кухню, налить молока, потом поцеловать зеркало, потом спящего брата, потом залезть на кресло почитать, потом в кровать и послушать песенку, потом еще одну, потом снова вылезти, налить еще молока, потом… Трогательные ритуалы постепенно пожирают время и силы, разрастаются и в конце концов делают родителей заложниками.

Как и чужая семейная жизнь, чужое воспитание только изредка вызывает зависть и восхищение, чаще всего – непонимание, удивление, раздражение или возмущение. Как можно так баловать?! Что за мягкотелость? Вот из-за излишней нежности и выросло это чудовище, ни на улице не умеет себя вести, ни на людях. Как можно молчать, когда он так себя ведет, – запереть бы в комнате на десять минут, дать проораться, и больше ногами в гостевую тарелку не полезет. Зачем покупать ему эту дурацкую игрушку – он же вырастет эгоистом. Как они смеют кричать на детей – от этого только злость в детях берется, а не воспитание. Ну, и так далее. Вообще рассуждать о чужом процессе воспитания – самое увлекательное занятие. Как и о чужой личной жизни. Советы так и льются рекой, их не нужно и спрашивать. Родители издавна борются с этим явлением грубостью, молчанием и даже футболками со смешными надписями.

Я не видела смысла бороться. Наоборот. Пусть. Надо дать людям повоспитывать чужих детей. Я готова была предложить своих.

Каждую неделю я решила описывать на сайте издания “Сноб” “проблемный кейс” – про своих детей или про знакомых. А любой желающий мог дать совет, как действовать в описываемой ситуации. Такая вот народная педагогика. Правило было лишь одно: не критиковать прошлое воспитание, а только давать советы на будущее.

Первый заход был совсем детский – я описала правила игры, описала своих детей и спросила совета, как быть с тем, что Лева плачет, когда я ухожу из дома.

Ну, из ста комментариев там и тут семь человек посоветовали что-то конкретное, спасибо им за это.

Все остальные оказались куда более изощренными. Я предполагала, что люди любят давать советы о воспитании детей; не предполагала я, что большая часть этой любви заключается в том, чтобы давать советы о том, про что не спрашивали. Я спросила, как сделать, чтобы сын не убивался так, когда я ухожу из дома, а мне посоветовали заняться его речью, потому что она серьезно отстает, уделять больше времени своему ребенку, сходить к психологу, воспитывать себя; объяснили, что ребенок мой не способен меня понимать; врач-психиатр сказал, что решение проблемы начинается с ее признания, что мне пора отказаться от иллюзии, будто мой ребенок меня понимает, и сходить к врачу. И все это из-за фразы “все понимает, но слов произносит буквально семь-восемь” про ребенка в 2 года и 8 месяцев; впрочем, об этом чуть позже. Вообще я увидела с тех пор, что на любой вопрос о ребенке, заданный в обществе большого количества матерей, самый главный ответ: бегите к психологу сами, ведите к психологу ребенка. Одна мать, например, спрашивала в родительском сообществе Momshare: что делать, 12-летняя девочка зимой носит только кеды и легкую куртку? Все как один ответили, что ей надо к психологу.

Я безусловно уважаю психологию, и детскую психологию в том числе, я считаю даже, что хороший психолог не может навредить, я даже училась на психолога. Но дело в том, что хороших психологов мало и помогают они тем, что правильно задают вопросы, зато плохих много – и они дают советы. Психология стала какой-то новой религией в родительском сообществе, наравне с грудным вскармливанием до 3–4 лет. Если ходишь к психологу – то вроде уже и раздражаешься на ребенка согласно норме, не понимаешь его в рамках выстраивания дистанции; в общем, все уже происходит немножко с благословения. Ну а то, что психолог всем не помешает, вообще не ставится под сомнение.

Интересно тут было другое – абсолютная, непоколебимая презумпция неадекватности матери. Мать – она либо “кукушка”, либо “наседка”. Либо “аморальна”, либо “зациклена”. Ну а если по отношению к детям звучит из ее уст слово “эксперимент”, то попросту дура и/или сволочь. Слушать чужие советы и пользоваться ими?! Как такое возможно?! Ну, потому что:

– и, конечно, ей обязательно надо к психологу.

Хочу заметить, что все родители экспериментируют над своими детьми и пользуются чужими советами. Любая тактика воспитания, отсутствие тактики, выстраивание тактики – эксперимент. Поход к психологу с ребенком – эксперимент. Воспитываете, как вас воспитывали? Нет? В гармонии? В любви? Носите на руках? Кормите по часам? По требованию? Ну вы экспериментатор. Режим, отсутствие режима, сбой режима, путешествие, поход в подготовительную школу – все это эксперимент над детьми. Купили конфету, когда он попросил? Не купили конфету?! Разница в этих экспериментах только в том, сколько этим способом пользовалось родителей до вас. Ну, и еще в том, чего вы, собственно, хотите.

У меня нет четких представлений о том, какими должны стать мои дети. Моя тактика воспитания почти всегда нацелена не на будущее, а на настоящее. В смысле, когда я не покупаю Леве каждую конфету и каждую машинку, которую он просит, я думаю не о том, что он вырастет эгоистом и потребителем, я просто не хочу ее покупать в каждом следующем ларьке.

Мои дети должны быть довольны в меру, в меру прекрасны, воспитанны и удобны в быту, и мы должны быть рады друг другу в данный момент, а не в какой-то момент в будущем. Потому что о будущем я подумаю завтра. И потому что я считаю, что бы ученые там ни говорили, воспитание – это черный ящик. Ты никогда не знаешь, что из него в итоге выйдет, и все, чего хотелось бы, это неплохо жить в этом черном ящике вместе с детьми прямо сейчас. Но я стараюсь никогда не осуждать чужую тактику воспитания – именно потому, что все вольны экспериментировать над своими детьми так, как им вздумается. Мне в голову не приходит считать, что нормальные родители (ну, те, которые хорошо относятся к своим детям) причинят непоправимый вред своему ребенку своим способом укладки спать или покупкой машинок. Себе – возможно, но это их личное дело. Хочешь растить его в гармонии, расти на здоровье. Хочешь верить, что от этого он станет счастливей других, не выросших в гармонии, – верь. Хочешь думать, что раннее развитие – это здорово, развлекайся чем хочешь. Хочешь придерживаться альфа-теории, прекрасно. Вот одна знакомая мне мать искала психолога, который бы приходил заниматься по несколько часов в день развивающими играми с ее, я не шучу, десятимесячной дочерью. Так пусть. А я когда-то прочла, что раннее развитие к средней школе уравнивается с обычным развитием, и до сих пор считаю, что все типы воспитания в подростковом возрасте смывает и только какие-то инстинкты остаются: сидеть за столом, вставать, когда старшие входят, здороваться, прощаться, место уступать, не визжать в публичных местах, не колотить других, не рыдать по любому поводу. А все остальное деформируется каким-то таким загадочным образом от окружения, первой влюбленности, школы, климата, внешности, количества братьев и сестер, от того, что в эти годы показывают в кино, от того, что в этот момент происходит в стране. И бессмысленно даже пытаться это заранее просчитать.

Но и учить собственных детей сидеть за столом оказывается непросто. Потому что долгое время твой ребенок вызывает у тебя только умиление. Когда он впадает в истерику, и ложится лицом на пол, и колотит ножками по полу – кажется, что это ужасно смешно. Маленький, толстый, глупый, обиженный, как самый настоящий. Или когда он дерется и отбирает у кого-нибудь игрушку – понимаешь, что нехорошо, но как же трогательно он это делает, какой он сильный, какой смешно невозмутимый. Дело в том, что мне, например, было всегда очень интересно наблюдать за тем, как устроено у моих детей более-менее все. Какие они в обиде, в ярости, в ревности, в стрессе, в усталости, в желании сделать больно и назло. Наблюдать, как те, у кого недавно на УЗИ еще даже не было ни имени, ни ножек, ни ручек – одно сердце, испытывают совершенно взрослые эмоции и проявляют их как-то, в том числе и нехорошо, – это так же удивительно и прекрасно, как когда они начинают класть руку под голову, когда спят, или закидывать ногу на ногу, когда сидят. Правда, это касается только своих детей – чужие, конечно, капризничают отвратительно, хочется их воспитать поскорее.

Но своих-то, получается, я воспитываю немного искусственно. Я говорю: нет, родной, нельзя так делать, нельзя отнимать игрушки, но сама в это время думаю: ути-плюти-плю. Говорю: не клади ноги на стол, а думаю: ууу, какие толстые ножки. Говорю: все, пора спать, а сама думаю, что вообще-то здорово было бы вместе поваляться и посмотреть сериал.

Считается, что в воспитании главное – предсказуемость и последовательность. С предсказуемостью еще как-то можно справиться. Но последовательность означает, например, следующее – раз вы сказали ребенку: “Если не ляжешь спать, останешься без чтения” и он не лег, то вы и в самом деле не должны читать ему на ночь. Удивительным образом, столкнуться с необходимостью быть последовательной мне пришлось совсем недавно. Как-то раньше до такого не доходило. Не знаю, кому было больнее в этот момент: Леве, который остался без книжки на ночь, или мне. Зачем я вообще сказала, что “если – то”, ну зачем?! Все, что мне хотелось в момент этой душераздирающей обиды, – сказать: ладно, я этого не говорила, ты так больше делать не будешь, побежали читать. А вместо этого пришлось обнимать, утешать, но не сдать ни буквы.

Я оказалась не самой последовательной матерью. Я могу сказать, что чего-то нельзя, а потом сдаться, особенно если Лева просит что-нибудь с улыбкой, и говорит “пожалуйста”, и добавляет, что “когда говорят «пожалуйста», то всегда отвечают «да»”, или когда Яша ложится на пол посреди метро и отказывается двинуться с места. Я понимаю всю тонкость и толстость их манипуляций и все равно веду себя непоследовательно. Но в этом зато есть предсказуемость. Да, мной можно манипулировать, но я утешаю себя тем, что умение манипулировать другими людьми тоже полезный навык, целое искусство, пусть учатся.

Недавно мы жутко поругались с моей подругой. Из-за ее сына. У нее мальчик восьми лет – очень нежный мальчик, который любит читать, заниматься физико-химическими опытами и не очень любит людей. Его забрали из первого класса школы на домашнее обучение, он стал любить людей еще меньше, и когда во второй класс его отдали обратно в школу, у него возникли всякие трудности (плакал, сбегал с уроков), которые привели к тому, что он поколотил девочку (по крайней мере, он так об этом рассказал сам). Мальчика ее я люблю и судьба мне его дорога, поэтому я пустилась в идиотский спор.

Неожиданно для себя я выступила в популярном жанре: своди его к психологу. “Незачем”, – объясняла подруга. “Как же незачем? – удивлялась я. – Ведь ему трудно, может, у него Аспергер, может, есть какие-то простые способы облегчить ему жизнь”. Знаешь, рассказывала я, когда я немного занималась детьми с аутизмом, мне рассказали историю про первый класс для обучения детей с аутизмом. Там к каждому ребенку приставлен специально обученный сопровождающий, и он наблюдает за тем, как ребенок учится, и, если нет прогресса, пытается понять, в чем ключ. Например, про одного мальчика выяснилось, что он не воспринимает информацию, которая просто лежит горизонтально на столе, а если поставить ему материалы под углом – то тут же все видит, понимает и выучивает. Про другого выяснилось, что ему нужны утяжелители на плечи, и тогда ему становится гораздо спокойней, и он готов воспринимать информацию. Вот, говорю я подруге, вдруг твоему мальчику всего лишь надо надевать на плечи утяжелители, и жизнь его станет гораздо проще. “Никакой психолог не поймет моего ребенка, как я! – отвечала мне подруга. – Жизнь – сложная штука, мне было трудно, его отцу в жизни было непросто, у каждого свои особенности, он сильный, он справится, в этом и есть жизнь”. – “Но зачем?!” – возмущалась я. Мне казалось, у нее такая же логика, как у религиозных фанатиков, которые не вызовут умирающему ребенку врача, потому что если ему судьба выжить – Господь поможет. А то, что с позволения Господа существует медицина, им почему-то в голову не приходит.

Мы спорили до крови несколько часов. Ты предлагаешь, говорила мне подруга, лишить его индивидуальности, трудности закаляют характер человека, странности и составляют его уникальную личность, мне нравится, какой он – он близкий и родной, я не хочу делать его другим. Это эгоизм, кричала я, оттого что у тебя все было сложно и тебе знаком ад, через который он, может быть, проходит, – ты отказываешься ему помочь. “У него все хорошо, я понимаю его лучше”, – объясняла она. “Нет, не понимаешь, – объясняла я. – Ты вредишь ребенку”.

Это был один из самых неприятных споров, которые я вела в своей жизни. И несмотря на полное мое неприятие ее позиции, мне было стыдно за себя.

Мы все как-то выросли со своими странностями, представлениями о жизни, какими-то детскими травмами и домашними традициями, которые нам нравятся или наоборот. Нас обижали в детстве или слишком любили, нас ругали за несделанные уроки или, наоборот, никогда их не проверяли, нас обижали мальчики и девочки, увольняли, били, мы были бедными, богатыми. Кого-то из нас маленькими и голенькими заворачивали в ледяные простыни, чтобы сбить температуру. И в итоге мы выросли – и, скорее всего, нравимся себе. Мы выросли немножко покалеченными, но сильными, добрыми, мудрыми или какими там словами вы себя описываете, нас любят друзья, уважают коллеги по работе. В советское время это называлось – выросли достойными людьми. Значит, все это было не зря. Значит, это был трудный, но результативный путь. И он – работает.

Мы все хотим, чтобы наши дети были лучше нас и при этом были нам близки. А для каждого это значит что-то свое. Для кого-то – чтобы в Бога верил, для кого-то – чтобы не верил ни в коем случае, а просто Довлатова любил. Это абсолютно естественный процесс выращивания похожих на себя людей, он даже чаще всего незаметен окружающим. Родители его тоже не всегда осознают. Ну, сказал ты вскользь: мальчики не красят ногти и не ходят на каблуках, мальчики не плачут, не смотри на эту женщину – она плохо пахнет, не дружи с этим мальчиком – он грубый, в нашей семье такую дрянь не слушают и так далее, – даже не заметил, просто сказал. Мы все манипулируем детьми и их представлениями о мире просто потому, что очень долгое время наши представления – это и их представления тоже, никаких других просто не существует, взяться неоткуда. Мы искренне делимся с ними нашими взглядами, стараемся их обезопасить, подготовить. Ну и вообще – по правде говоря, хорошо мы знаем только, как обращались с нами. И даже те, кто пытается переломить это и воспитывает совершенно по-другому, все равно рано или поздно реагирует и ведет себя так, как вели себя с ним. Потому что это как условный рефлекс – пока сообразишь, как там по гармоничной теории реагировать, рефлекс уже и сработал по старинке.

Из этого, по идее, должно следовать, что если нам нравятся наши друзья – нам должно быть понятно, почему они воспитывают детей так. Должно следовать, что дети их вырастут такими же. Но нет. Ни их, ни наши. Иначе бы дети порядочных людей всегда вырастали бы порядочными, а дети маньяков – маньяками. Но это не так.

И если родители таскали тебя через весь город пешком, как бы ты ни ныл, и ты вырос походником – это не значит, что твой ребенок вырастет таким же. Возможно, он возненавидит хождение пешком и будет вспоминать все эти походы как тяжелое детство.

Сын моей подруги по прошествии полугода стал главным любимцем класса, расслабился и больше не страдает и никого не колотит. А все, чего я добилась, – еще раз подтвердила своей подруге, что жизнь – сложная штука и даже близкие люди тебя не понимают до конца. Хотя пыталась объяснить ровно обратное.

Конечно, и я хочу, чтобы мой ребенок был похож на меня. Честно говоря, воспитывать его другим совершенно невозможно. Они одеваются так, как мне нравится (а я ненавижу, например, одежду с картинками), Лева любит выдумывать песни на одну и ту же мелодию, как это делаю я и как это делает его дед, я читаю им те книжки, которые мне нравятся, и прячу книжки, от которых у меня сводит челюсти от скуки. Я объясняю им, что такое хорошо и что такое плохо. И надеюсь, что хотя бы часть из этого они запомнят. Но даже когда они маленькие, довольно быстро приходится мириться с тем, что они другие. Я ставила Леве Нину Симон, а он больше всего на свете любит песню “Беспонтовый пирожок” группы “Гражданская оборона” и штаны с нарисованным гаечным ключом. Видимо, так он готовит меня к тому, что чем дальше, тем больше он будет делать то, чего я не понимаю, не хочу, с чем совершенно не согласна и совершенно ничего не могу сделать, как и с этими дурацкими штанами с гаечным ключом. Ну что ж – я буду настаивать на своем, и посмотрим, воспитается в нем такой же упертый характер, как у меня, сможет ли он в конце концов отстоять свой гаечный ключ на штанах.

У меня была кукла Роза. Точнее, к моему появлению на свет от нее осталась только голова. Она была кудрявая, смуглая, глаза у нее закрывались, если наклонить, но правый слегка западал. Это была еще папина кукла. Была собака Моня – она была не моя, а старшей сестры. Когда-то Моня учил мою сестру читать, и вместе они играли в слоги, но однажды сестра заподозрила Моню в жульничестве, потому что он слишком часто выигрывал, поссорилась с ним и оторвала ему ухо. Ухо пришили на место, но доверие так и не восстановилось. Так что Моня тоже был немножко мой.

Была кукла Натали. Она была совсем и только моя. На Барби денег, видимо, не было, а всякие Натали, Мари и Клеры были попроще, с несгибаемыми ногами из дешевой пластмассы, и хорошо шли в продаже. Это я сейчас о ней так пренебрежительно, а тогда я от нее млела. Мама вязала ей настоящие шерстяные платья. Но наша собака Шуша отгрызла ей ногу по колено. Покупать новую как-то никто не спешил, так что я стала толерантной.

Потом было еще лего – набор с девочкой на лошади и маленьким домиком.

Фломастеры со слоником из Италии – штук десять. Кубики – две коробки на троих, а поскольку я самая младшая, то до меня дошел неполный комплект.

Было, конечно, еще какое-то количество игрушек, которые я не помню, но не очень много. Зато были мечты и зависть.

У двоюродных сестер были две куклы – два младенца-негра, мальчик и девочка. У каждого были подгузники и бутылочка. Они пили и писались. Я о них мечтала. Так укреплялась моя толерантность.

В одних гостях, где мы часто бывали, был овощной магазин и бакалея. Такой прилавок с пластмассовыми овощами, с корзинкой, кассой с деньгами, там были пакеты молока, хлеб и еще что-то. В это можно было играть бесконечно: я продавец, я покупатель, я обвешиваю, я ворую, я накладываю, я даю сдачу.

У соседского мальчика на даче была зеленая машинка с педальками. Мальчик был младше меня, и я не помню, могла ли я еще влезть в эту машинку, но помню, что мечтала о ней – и мечтала тайно, так что родителям было об этом ничего не известно. Не знаю, были ли у родителей тогда деньги (в детстве как-то про это не очень понимаешь), но знаю, что мечтать о ней открыто было неуместно.

А еще были каталоги Otto, кажется, – в них была тысяча страниц какой-то неинтересной одежды, а в конце страниц двести игрушек: куклы, прилавки, как в гостях, парикмахерские наборы, наборы врачей – стетоскопы, шприцы, баночки для лекарств, машинки, Барби, аксессуары для Барби, мотоциклы даже были детские. Я даже не помню, чтобы мне чего-нибудь оттуда хотелось конкретного, кажется, мне было достаточно бесконечно разглядывать эти страницы.

К чему я все это веду?

К количеству игрушек в доме. В нашем детстве количество игрушек ограничивалось более-менее естественным путем. Их либо не продавали в Москве, либо на них не было денег. Игрушки не прыгали на нас из каждого ларька, из каждого продуктового магазина, с кассы каждого супермаркета, из газет, журналов, телевизора.

До рождения Левы меня всегда ужасали детские комнаты в квартирах моих друзей и даже моей родной сестры – бесконечные ящики, забитые игрушками, двадцать машинок, тридцать кукол, зоопарки, дома для кукол, парковки для машин, машины на пульте управления, пазлы с головоломками вперемешку, конструкторы, лего. Буйство цвета, формы и полная потеря души. Сломанное, наполовину потерянное, нелюбимое.

Как же так, думала я, ведь все эти игрушки, все это бесконечно покупаемое и даримое лишено какой-то ценности для детей. У меня были отношения с этой головой Розы, я ее помню, а что у них? Сегодня одна машинка, завтра другая, а послезавтра самолет. У них нет никакой привязанности к предметам, сломается – купят новый. Мы же знали, что ничего не купят. А самое ценное вообще привозили из-за границы, это физически не подлежало восстановлению. А наши дети – они же вырастут ужасными потребителями!

Я решила, что своих детей уберегу. Строгое искусственное ограничение научит Леву ценить и выстраивать отношения с игрушками. Я даже вдохновилась примером одной знакомой матери, которая взращивала в своем сыне уважение и зависимость от медвежонка. Она купила десять таких медвежат, и когда ее сын терял очередного медвежонка, забывал его или уничтожал, медвежонок возвращался к мальчику, как черт из табакерки: в машине, за границей, в гостях, в самолете.

Мой эксперимент, конечно, быстро закончился: Левин прадед постоянно приносил какие-то поющие игрушки, подружки натащили пакеты своего пластмассового барахла, и прежде чем я успевала от всего этого избавиться, Лева с радостью во все это вцеплялся и разносил по квартире.

Конечно, я покупаю Леве игрушки – я покупаю их, если мне самой они нравятся и кажутся очень полезными и интересными. Левин папа покупает вообще все подряд: поезда, железные дороги, – просто потому, что сам мечтал о них в детстве. Пару недель назад я купила Леве тот самый овощной прилавок, по которому так сохла всю жизнь, а через неделю все овощи с этого прилавка были разбросаны по балконам соседей, живущих снизу.

Недавно к нам в гости приезжала моя подруга с дочерью пяти лет. Каждый раз, когда она ходила с детьми гулять, дети возвращались с коробками в руках: то куклы, то машинки, то еще какая-то лабуда. Все это она покупала за три копейки в ларьке по дороге. Подруга у меня мягкая, ее попросишь – она все купит. Ну а дети просят без остановки. В какой-то момент я не выдержала, и мы стали спорить. Я ей все и выложила про отношения с предметами, про “вырастут потребителями”, вот мы, а вот они, вот наши родители, а ты… И спорила я так, пока она не указала мне на мою новую машину, последний айфон, одежду, ботинки, на то, что потребителями как раз выросли мы, а дети наши пока что никем не выросли. Даже наоборот, эти дети зато легко могут отдать все самое дорогое, потому что ничего особенно дорогого для них и нет. И компьютер детский отдадут, и куклу хорошую, потому что есть другая. Добрые они зато, нежадные. Это было, конечно, правдиво и обидно, но все равно недостаточно убедительно.

Мы выросли с идеей, что много игрушек – это как-то нехорошо, баловство, пустая трата денег, быть избалованным плохо, а неуважение к вещам – неуважение к родителям (родители трудились, зарабатывали, чтобы купить тебе это). Ведь если про книжки был анекдот, что не надо дарить ему книжку, у него уже есть одна, то про машинки или куклы – это была правда жизни. Зачем покупать куклу, если у тебя уже есть одна?! Но сейчас купленная за 20 рублей пластмассовая машинка – это даже не трата, просто чистая, хоть и короткая, радость. Ее потеря или поломка так же естественна и незаметна, как съеденное мороженое. У нас же, если вы помните, вообще подарки дарились только по поводу: день рождения, Новый год, в крайнем случае – именины и Восьмое марта. И ведь поэтому, а не по каким-то разумным причинам, каждая покупка игрушек для меня такая стыдная радость. Потому что я себе покупаю этот пазл, этот набор лего без всякого повода, просто потому, что могу и хочу. И когда я покупаю им красивый горшок – я делаю это для себя, в память об эмалированном зеленом горшке с крышкой, к которому зимой можно было прилипнуть от холода. Но я ведь его помню!

В общем, я решила совместить ее разумные доводы и мое нежелание все время покупать и стала вырезать игрушки из картона – идеальный способ для таких безруких людей, как я, которые не умеют ни рисовать, ни лепить, ни из лего строить. Вырезала маленький прямоугольник, нарисовала цифры, приклеила кружок с другой стороны – вот тебе и телефон с камерой. Вырезала побольше, сложила, написала буквы, нарисовала яблоко с другой стороны – вот и Лева с Яшей могут поработать рядом со мной за своими макбуками. Можно вырезать в коробке несколько дырок, и будет дом, его можно еще два часа раскрашивать. Можно просто проткнуть две дырки – это скафандр. В общем, и игрушки новые хоть каждый день, и дел на две минуты, и чувствуешь, что занимаешься с детьми развивающим рукоделием. В магазинах же мы используем правило: “что-то одно маленькое”. Дети знают, что им всегда, когда мы идем в магазин, можно выбрать что-то одно. Они долго меняют, что именно они возьмут, а у кассы, естественно, меняют это на чупа-чупс или киндер-сюрприз. Игрушками из киндер-сюрприза, я считаю, сложно баловать – они даже до дома чаще всего не доезжают, а теряются где-то по дороге.

Самые продаваемые товары для детей – те, на которых написано, что они развивающие. Детский развивающий коврик, развивающий горшок, развивающий мобиль, развивающая книжка, развивающая коляска и развивающая одежда, развивающие приложения для айфона и развивающие мультики. А когда чуть подрастет – развивающие занятия: танцы, музыка, иностранный язык обязательно, спорт, математика, рисование или керамика для моторики.

Предложение детских развивающих занятий растет в геометрической прогрессии – все говорит о том, что твой ребенок должен развиваться с самого начала, пока для него это еще игра, а не труд. Все подается так решительно и уверенно, что нет времени задуматься: а зачем?

Ну, например, я сама некоторое время мечтала вырастить из детей билингв. Вроде бы нет у них в семье разноязычных родителей или родственников, но ведь так заманчиво, чтобы два языка были у них родными, а лучше три. И даже предложений таких полно – дорого, правда.

И в бассейн мы с Левой ходили, когда ему было полгода, и подныривал он, и сердце мое радовалось.

Но я все время чувствовала себя немного отстающей, когда очередная моя подруга на предложение вместе погулять с детьми объясняла, что это невозможно: у ее детей коньки, потом музыка, потом гимнастика, потом синхронное плавание и еще флейта, и все в разных концах Москвы и всю неделю. Что ж я опять-то недодаю своим детям, что ж я не успеваю никуда! Я так разнервничалась, что даже пошла брать интервью у детского психолога Людмилы Петрановской. И она меня успокоила.

– Никакой мамашке в архаичной культуре не приходило в голову, что ребенку нужно развивать мелкую моторику. Или водить на развивающие занятия. Он с нею все время тусил и заодно развивался. Не было представления о том, что он должен соответствовать каким-то нормам. Этот раньше, этот позже. Этот такой, этот сякой. Жив-здоров – и хорошо. Сейчас это не так. Лучший способ продать какую-нибудь игру – написать на ней: “Этим ребенок будет заниматься сам”. Все, мечта родителей. Чтоб ребенок куда-нибудь делся. С другой стороны, есть требования стандарта. Ребенок должен вписаться в созданную кем-то, неизвестно кем, без учета его индивидуальных особенностей систему, вставиться туда, как рамка и вкладыш Монтессори. Не вставился – виновата ты, виноват и твой ребенок. Естественно, это невротизирует. Поэтому возникает странная ситуация. С одной стороны, есть куча примочек для того, чтобы ребенком не заниматься, с другой – куча искусственных занятий, чтобы заниматься с ребенком. То есть это воспринимается не как время отдыха со своим родным человеком, а как работа. Естественно, если общение с ребенком воспринимается как работа и усилие, возникает вопрос: а когда отдыхать? А отдыхать тогда можно только без ребенка. Получается, дети все время растут с ощущением, что они недостаточно хороши и не соответствуют каким-то ожиданиям.

– Так почему же все тогда в это так включились?

– Частично все эти развивалки – способ маме самой скоротать как-то дни, потому что опять-таки скучно. Куда-то пойти, почесать языками с другими мамами, на других посмотреть, себя показать. Главное, чтобы не навешивались ожидания на ребенка. Потому что иногда это доходит просто до маразма. Приходят ко мне приемные родители девочки, которой год и семь месяцев. В рабочее время вдвоем отпросились с работы, приехали и говорят: “Нас уже выгнали со второй развивалки: она не выполняет указаний педагога”. Я говорю – да вы что, не переживайте! Это тусовка – пришли, поулыбались, развеялись, получили социальное поглаживание и разошлись.

Некоторое время я преспокойно веселилась дома с детьми, как доктор прописал. Но потом, конечно, отдала Леву на капоэйру, да и игрушки покупаю, конечно, только развивающие. И на аккордеоне будем учить его играть, и английским он очень скоро займется. Что он, хуже других, что ли?

На самом деле, истерика с развивающими занятиями происходит не только у детей, но и у их родителей. Повальная мода на взрослое образование идет в ногу с детской. Одна моя подруга недавно взялась за себя и теперь изучает иконопись, ходит на оперные курсы, занимается с преподавателем математикой для гуманитариев, английским. Другая занялась пением и музыкой, учит немецкий и изучает операционное управление на сайте образовательных курсов. Ну, и в перерывах, конечно, посещения интересных круглых столов, дискуссии, научных лекций. Что говорить – я и сама тайком учусь тому-сему.

Я пошла работать в 13 лет. Это был 1997 год, и все, что происходило вокруг, было так интересно и так многообещающе, что очень уже хотелось во всем поучаствовать. Я стала журналистом. Мои друзья: биологи, экономисты, историки, филологи, реставраторы, психологи, математики – в какой-то момент тоже все стали заниматься чем-то таким. Кто журналистикой, кто редактурой, кто рекламой, кто ивентами, кто пиаром, кто чем. Это было так интересно, денежно и весело, что никто не мог удержаться. А потом все постепенно стало рушиться: издания позакрывались, денег во всех областях стало меньше. И оказалось, что мы к 30 годам обладаем очень неопределенными умениями и профессиями – мы и есть тот самый креативный класс. И занимаемся непонятно чем и зачем. И что мы передадим своим детям, совершенно неясно.

Кто-то в ужасе бросился в повара, в столяры, в режиссеры, в ткачи – всем захотелось делать что-то реальное из того, чему можно быстро научиться. И стать кем-то другим, более осмысленным.

Мне бы хотелось быть врачом, генетиком, математиком, хотелось бы реставрировать мебель и вообще ее делать, хотелось бы уметь играть на пианино хоть чуть-чуть, шить бы хотелось уметь, рисовать. Хотелось бы в 18 лет понимать, что мир открыт и можно ехать учиться куда угодно, а потом и работать где угодно. И очень бы хотелось, чтобы все это умели и понимали мои дети.

Хотелось бы, конечно, быть для ребенка такой семьей, где все это он узнает естественным путем. Где он наблюдает большое количество умных и горящих разными делами людей. Где все любят танцевать, читать, разговаривать о книжках, рассуждать о медицине и проводить химические опыты, собирать гербарии и вырезать по дереву. Но гораздо проще заплатить за это каким-то другим горящим людям, тут уж ничего не поделаешь.

Главное – в какой-то момент понять, что из всего этого интересно ребенку, а что ты придумал для себя. И начать заниматься этим самому, не морочить голову ребенку. Вот даже балетная школа для взрослых есть.

Сообщество Momshare

Елена С. ☛ Momshare

Мамы, подскажите мне правильную тактику поведения, пожалуйста?

Вчера мой сын укусил несколько детей в ГКП. В жизни он кусается, когда злится, когда у него отобрали игрушки/ударили/толкнули. Ну и взрослого тоже может укусить, если его наказывают или делают то, с чем он категорически не согласен. В остальном милаш и контактный очень. Обнимет, поцелует любого встречного поперечного.

До этого в саду он кусался в потасовках и нам об этом говорили, ну и мы с ним проговаривали дома и всякое такое. Но тут, говорят, укусил просто во время сидения на стуле, просто наклонился и укусил соседа.

Я как мать всегда за своего. И могу разное предположить, в том числе отсроченную месть за что-то)) Ну говорила. Приводила примеры разные. Про хищников говорила и всякое такое. НО!

Звонит мне сегодня мама мальчика какого-то. И бла-бла-бла… Гематома у нас, говорит! Мажем мазями, говорит…

Ну, мне про эту маму как бы все сразу понятно стало. Еще до того, как она начала говорить, что укусы это зубы и слюни, и что заражение крови произойдет. Но на моменте когда она начала меня учить и говорить хвастливым тоном: “А мои дети не кусаются”. Я завершила разговор.

Вопросов три:

Может ли воспитатель раздавать мой номер телефона всем желающим?

Может ли руководство сада, к которому бегает мама потерпевшего, нам чем-то насолить.

Ну и как вы боролись со своими кусунами? Ну и с гипер-волнительными мамами.

(моему 1,9, не говорит пока, поэтому узнать причину достоверно не могу)

Жанна В. Правильная тактика поведения – поменять вопросы местами, переставить № 3 на первое место и работать над темой, привлекая к вопросу воспитателей (они не в состоянии усмотреть за каждым ребенком в любую единицу времени, но тем не менее). Если честно, неприятно читать, в каком тоне Вы пишете о маме пострадавшего ребенка – а чего Вы ожидали? что Вы сделали для разрешения ситуации?

Ну и чтобы совсем добить роль адвоката дьявола – возможно, в сад рановато, и это форма протеста?

Настя С. У меня детский центр и я вам дам мнение “с той” стороны. Никому не пожелаешь такого геморроя как объяснения с мамой укушенного ребенка, честное слово. Потому что они всегда винят недосмотревших воспитателей, а дети действительно кусаются непредсказуемо и спонтанно, так что не всегда можно уследить. Отвечая на Ваш вопрос – конечно, раздавать ваш личный номер никто права не имеет, но воспитатели в саду несут юридическую ответственность за детей, и по идее мама укушенного ребенка при желании может большие проблемы создать воспитателю. Так что готовность “откупиться от проблем” Вашим номером телефона я чисто по-человечески понимаю, хотя сама так не сделала бы

Ирина С. Логично было бы не 'ждать' звонка, а найти быстрый способ первой извиниться перед родителями укушенных детей, тогда никто не раздавал бы номера и никому 'солить' бы не пришлось

Настя С. Что касается методов перевоспитания “кусуна”, то они у Вас, на мой взгляд, не совсем верные. Ребенок кусается потому что у него какие-то эмоции, которые он не может выразить иначе. Ваша задача – не научить его “не кусаться”, а выяснить, что это за эмоции, и научить выражать их иначе. Это делается не нотациями-обьяс-нениями, а скорее ролевыми играми и сказками. Например, строите забор из кубиков, говорите – это садик. Приводите туда нескольких зверей. Условно котенок щенка (или каких вы там зверей выберете) другого обижает (в разных играх это могут быть разные виды обиды, то игрушку отнял то толкнул то воспитатель его первого за руку взяла то еще чего) и щенок его кусает. Вы задаете вопросы и сами же через паузу на них отвечаете: как думаешь, каково сейчас щенку? (Пауза, ребенок не может сказать но может подумать) – возможно, ему обидно/страшно/грустно итд. А как котенку? Вот так… А что было бы если бы он вместо того чтобы кусаться сделал бы так и так. Попробуем? – пробуете и у игры хороший конец. или сказки придумывайте такие же, как кто то сначала кусался от обиды а потом придумал другой способ и жизнь наладилась. В общем задача Ваша в том чтобы дать ребенку альтернативный способ демонстрации своих негативных эмоций. Простите за много букв.

Анна Т. Моего сына недавно довольно сильно искусали в саду (кровавый след от зубов красовался почему-то на щеке), но воспитательница проявила просто невероятные дипломатические способности, и на мой вопрос – с кем не поладил сын – сказала “с одним мальчиком”:). Я сначала удивилась, что она не сказала, а потом решила, что это правильно (хотя я никогда не стала бы выяснять отношения ни с какими родителями). Дети в этом возрасте сложно контролируемы, и вы не виноваты ни в чем. Я вот не склонна обвинять обидчиков сына. Гораздо интереснее мне было узнать как он сам отреагировал – пытался ли дать сдачи, укусить в ответ.

Елена С. Вы прочитали, что мой кусается в ответ на обиду? Когда его бабушка спросила, почему он укусил мальчика – он показал на свою голову. Я сто раз видела эти стычки в песочнице: у него отбирают совок/ его выталкивают из кабины игрушечной машины/ в него кидают песком – он кусает. И никогда я не видела, чтобы он сам начал (но верю воспитательнице, которая говорит, что в единственный последний раз он укусил ни с чего). Вопрос: где гарантия, что моего сына (самого маленького в группе, кстати говоря, который ходит всего неделю-две) не обижают другие дети? И кому мне звонить, если это гкп, в котором то пришли то не пришли и мамы там даже не здороваются когда встречаются на лестничном пролете? Я им “здравствуйте” и “доброе утро”, а в ответ тишина…

Мира Р. А может быть с психологом поработать, если самой не выходит? В этом возрасте сложно решать проблемы, моей 1,8, редко, но покусывает меня в момент игры, но я очень ругаю и быстро сворачиваю ее в другую тему. Что б не дай Бог не начала так масштабно как Ваш) и очень боюсь садика, потому что вероятность быть покусанной/побитой/ с отобранной игрушкой у нас больше… И вот как представлю картину, а она там одна, без меня – я прям почти в обмороке. Поэтому кто знает, как переклинило вторую маму. Воспитателям в саду очень тяжело, особенно с такими малышами, но это не оправдывает их. У меня мама там всю жизнь проработала, очень хорошо знаю. Но попробуйте совместно с воспитателем решать проблему. Раз так сложилось, пусть наблюдает за Вашим бойцом, вместе шаги предпринимайте. Мне кажется, бороться с проблемой одной сейчас уже не стоит. Извините, что много написала

Светлана Л. я очень извиняюсь, но в чем заключается сакраментальный смысл извинений постфактум? Я понимаю когда, например, на площадке когда все присутствуют, но когда все уже произошло, воспитатели разрулили, дети продолжают играть, все всё забыли? (когда конечно речь не идет о серьезных травмах когда действительно нужно проконтролировать как чувствует себя пострадавший, может нужно возместить средства за ну я не знаю… за рентген, порванную футболку, мало ли что). Чтобы что? Показать свое воспитание? Отчитаться о том как вы наказали своего ребенка? Обсудить какой плохой у вас ребенок?

В группе обычно 20 человек, i воспитатель ну никак не может за всеми одновременно следить. В сад детей отдают для социализации, а она у них происходит явно не путем совместного чтения и чаепития в духе английских лордов. Не кусают, не дерутся, не плюются и не отбирают игрушки дома. Можно не водить ребенка в сад если этого бояться. Но тогда это настигнет в школе. Дети это не дрессированные немецкие овчарки.

По сабжу – у меня гиперактивный товарищ который и целует и кусает. Проблема известна, ходим к психологам-невропатологам, читаем книжки, пробуем разные методики. Воспитатели в курсе, родители в курсе, вроде как все взрослые понимающие но бывает всякое. Например, одна мама по словам воспитателя билась в истерике и собиралась жаловаться когда мой показал ее дочери писю ну что тут сказать. Право на сад имеют все и администрация уж точно в этой ситуации ничего не может сделать, но отношения с воспитателями это основное. Я к нашим хожу на полусогнутых, с прижатыми ушами и глубокой благодарностью за тяжкий труд на лице. Слушаю, киваю, разговариваю. Даже книжку дарила им про детей с СДВГ. Мой регулярно выгребает тоже и как-то мне даже в голову не приходит кому-то что-то высказывать. Дети должны учиться взаимодействовать правильно и задача родителей и воспитателей им помогать, а не устраивать разборки с родителями.

Инна К. ну и дети: один писю показывает, другой кусается… я бы на месте мамы покусанного до гематомы ребенка среагировала бы ОЧЕНЬ остро и потребовала бы, что бы такая ситуация не повторялась, если ребенок кусается, родители не могут его убедить этого не делать, а воспитатели уследить, пусть такой ребенок дома сидит. И с писей все на мой взгляд не так безобидно, я как-то не готова была бы к тому, что бы моей маленькой дочке мальчики демонстрировали свои половые органы. В следующий раз они что сделают? позвольте даже не думать? Аргумент “он еще маленький” и “его загнали” – шикарный, но его к прокушенному месту не приложить. Я свою дочь, когда она в 8 месяцев пробовала кусаться аккуратно, но ощутимо кусала в ответ, помогло на второй раз.

Светлана Л. Инна, я рада что Вам помог от укусов такой метод. Мне не помог пока ни один. Вы правда считаете что можно обезопасить ребенка от окружающей действительности? Вы готовы открыто сражаться с каждым родителем который не считает детские стычки поводом к домашнему аресту?

Валя С. Вы, надеюсь, понимаете, что в случае мало-мальски серьезного повреждения чужого ребенка вашим его родители вас из под земли достанут? Вплоть до полиции? Вы даже не представляете, как лично меня бесят родители детей в детском саду, которых не научили не бить стулом по голове, не бить ногами в пах, не бить ногами лежачего в живот, не кусаться при первом удобном случае, не тыкать карандашом в глаза, не душить подушкой, не кидаться льдышками и камнями и т. д. Бесят одинаковые речи вот таких родителей про “право на сад имеют все” и “возместим средства на рентген”.

Не можете объяснить ребенку, чем человек отличается от животного – сидите дома.

Настя С. Елена, у вас в постах проглядывается оправдывание сына. Мол, кусается в ответ на обиду. Мол так просто не укусит, раз укусил значит было за что. Я все понимаю, мама за сына горой, но если Вы правда хотите его отучить – избавляйтесь от этой позиции, серьезно. Ребенок ее чувствует гораздо сильнее всех увещеваний о правилах поведения в обществе. Кусаться – недопустимо, что бы ни произошло, и точка. Иначе вы не отучите. У меня в клубе есть мальчик 4,5 лет который до сих пор кусается под причитания мамы-бабушки 'раз укусил значит было за что'. В последний раз он укусил (жутко! Силищи то сколько уже в четыре года!) девочку которая его пощекотала

Леля Б. Я сейчас вообще не в тему, но отпишусь, меня удивляют родители, которые думают, что ребенок – это 100 % воспитание, у него что эмоций своих нет, характера, настроения? Одна мама в саду в раздевалке, переодевая своего сына и услышав, как ребенок в саду плачет (сентябрь, адаптация) громко, чтоб все слышали и с негодованием спросила пустоту “что за родители приводят в сад детей, которые так плачут?” Я до сих пор не понимаю, откуда в ее голове такой вопрос назрел и зачем она его озвучила… Да сто миллионов причин может быть. А еще в сад ходит девочка с ДЦП, в обычную группу с нормальными детьми, она вообще не говорит ничего, и когда она выделывает всякие глупости, то я учу дочь относиться с пониманием. И я знаю, что на этой девочке моя дочь поймет кое-что и может не будет дразниться в будущем. А то есть такие вот дети-дразнильщики, они появляются от родителей, которые не понимают зачем “таким” детям посещать сад, почему родители “не научат” своего ребенка. Мой вывод – учить детей делать выводы, а не отталкивать, обижаться и тп.

Надежда М. Кстати, у меня на глазах летом один папа на батутах так вступился за дочь, что дал в глаз маме мальчика, который ее толкнул или ударил – уж не помню, что конкретно. Следите за собой, господа.

Ирина Л. Расскажу про Америку. Дочь была в возрасте 1,6 когда стала кусать детей. На каждый укус – акт. После 2 укуса я обязана была быть с ней в группе полдня и учить ее выходить из ситуации достойно:) после 5 укуса – нас исключили из сада. Вот это мотивация заниматься ребенком!

Нашли с трудом другой – там ни разу не было конфликта. Тк там воспитатили см за детьми и помогали им разрешить конфликт.

Вывод – кусание – это возрастная реакция на стресс у активных детей. Пройдет если помогать и родителю и воспитателю.

Алия К. Кусание – это не просто реакция на стресс, это нарушения неврологические, значит, ребенок нервничает и не может справиться, так что надо искать причину, может, у него в принципе такая нервная организация, либо на это есть причина: папа много работает, мама дома на него кричит, какие-то сложности в семье, кто-то из-за чего-то переживает, может, воспитатель орет на детей или их накручивает, может, другие истеричные дети в группе – это что касается систематического кусания)

Елена С. Боюсь, мою семейку заподозрят во всех тяжких после такого признания, но мой младший брат в саду демонстрировал свою!всем! на сон часе)))) Ему уже 23, а мы до сих пор ржем над ним))

Светлана Л. Елена, вот поэтому ваш сын кусается. Потому что вот сейчас видно что отсутствие правильного воспитания это у вас семейное. Его ведь наверняка после этого не сводили к специалистам, а стоило бы. Тогда и ваше отношение к воспитанию бы сложилось правильно!

Татьяна П. Ооох, мамашки, сейчас я вам дам еще одну точку зрения. Вы-то уже все тут смотрю старушки, а я всёёееее помню))))) дело было в средней группе… А надо сказать, что была я самым приличным ребенком во всем детском садике (не исключено, что и во всем районе Новогиреево), и все воспитатели всегда ставили меня всем в пример. Так вот, переодевались мы на какое-то занятие в музыкальном зале. А поскольку я была не только приличная, но и копуша, осталась я в компании еще двух коллег (мальчика и девочки), в то время как остальные дети вместе с воспитателем ушли заниматься. Сидела я значит, натягивала свои колготки, а тут парочка эта решила посостязаться в остроумии. Они слили на меня все известные им мерзкие стишки, которыми заполнена голова любого садовского ребенка. И все они были про меня))). Там было про помойку, вонючие какашки и много всего не менее противного. С чего это началось, непонятно, детям много не надо))) просто они были вдвоем, а я одна, они чувствовали себя безнаказанными) я молча слушала, но когда деваха назвала меня коровой, терпелка кончилась)) я молча подошла и укусила ее за руку. До крови. Вид этого укуса помню до сих пор)))) потом спокойно встала и пошла на занятие. В тот день у нас работала практикантка, поэтому мне за это ничего не было))) девочку звали Ирина Семенова, в саду она больше не появилась. Мне, конечно, не очень приятно об этом вспоминать, каждый раз передергивает, думаю, а вдруг у нее была заразная кровь и все такое, но в принципе, я как-то научилась с этим жить))) дорогая Ирина Семенова, если ты сейчас это читаешь, сама ты корова!!!

Гадость завораживает. Грубость завораживает. Пошлость завораживает. Завораживает опасность. Вообще все нехорошее завораживает, особенно если ты хороший домашний ребенок. Меня завораживал мальчик Митя во втором классе. У него были вечно обветренные губы, он рассказывал про брата в Мексике, ругался матом, на каждой перемене залезал в заброшенный дом во дворе школы, покупал жвачку, а еще плевался струйкой как бог. Может, он даже курил; ну, или это мое воображение дорисовывает ему пороки для полноты образа. В общем, мы начали дружить, и как-то – слово за слово – это уже я покупала ему жвачку на ворованные у родителей деньги, а он за это учил меня ругаться матом и плеваться струйкой.

Потом его выгнали из школы, а меня завораживали одноклассница, рано начавшая жить половой жизнью, мальчик, который много дрался и ненавидел свою маму, две девочки из неблагополучного района, у которых друзья то попадали в тюрьму за наркотики, то кончали жизнь самоубийством, то удалбывались до беспамятства. Во взрослом состоянии я немножко повлюблялась в эгоистов и негодяев и, стоит признать, довольно легко отделалась. Не ругаюсь матом, не пробовала страшных наркотиков, не подсела даже на нестрашные, не забеременела в шестнадцать, струйкой плеваться не научилась, так что и не плююсь. Мне кажется, что я разбираюсь в людях – по крайней мере, мне не приходилось в них разочаровываться, друзья не оказывались предателями, возлюбленные не посылали меня однажды утром матом и не обкрадывали, никто не оборачивался ко мне неожиданной стороной. Естественно, этого же я хочу для своих детей.

Можно сколько угодно бороться за гражданское толерантное взрослое общество, но всему есть границы. И границы толерантности проходят примерно по границам собственной семьи.

Мне до некоторой толерантной степени все равно, с кем будут жить или дружить Лева и Яша. То есть все равно, пока мне нравится человек. А если он мне не нравится, я не посмотрю на его пол, общепринятую сексуальность (какой бы она на тот момент ни была), подходящий возраст и рост, неограниченные физические возможности и близкую национальность. И сделаю все, чтобы этого кого-то рядом с моими детьми не стояло.

Как часто бывает с волнующими меня вопросами, этот немножко преждевременный. Пока я полностью и всецело контролирую Левины и тем более Яшины социальные связи. Но рано или поздно это изменится и случится то, чего я боюсь. Им понравится кто-то, кто не понравится мне. И я говорю не о простом “не понравится”, а о серьезном чувстве. О страхе, что их увлеченность каким-то несимпатичным человеком угрожает подпортить их душу, характер, привычки, воспитание, интересы.

Вот, например, история моей сестры и ее старшего восьмилетнего сына, хорошего, умного, тонкого, нежного домашнего мальчика. Летом на даче, на детской площадке, у Темы появился друг Денис. Ну, Денис как Денис, обычный дачный друг, заезжал на велосипеде в гости, немножко простоватый, матом не ругался, но иногда сестре все-таки приходилось ему объяснять, что в ее доме так не разговаривают. Потом Денис стал отказываться убирать игрушки после того, как они с Темой разносили их по всему участку, пришлось еще раз объяснять, как ведут себя в этом доме. Денис на это только разводил руками и говорил, что, когда его мама просит что-то убрать, он просто включает телевизор погромче. Свои разбитые коленки Денис тоже почему-то приходил лечить в дом моей сестры. В общем, сестре моей Денис не нравился, но из тонких, нежных соображений, что это первый самостоятельно выбранный Темой друг, она ничего по этому поводу не предпринимала. К середине лета появилась Вика. Ее Денис тоже привел к моей сестре лечить разбитую коленку. Вика уже совсем не понравилась моей сестре. Но и тут она смолчала. Пока однажды ее тонкий, нежный, интеллигентный, воспитанный восьмилетний сын не пришел к ней после прогулки с друзьями и не сказал: “Мам, дай сотку!” Все в этой фразе не умещалось в голове моей сестры, но поскольку со всеми этими проблемами и друзьями она сталкивалась впервые, она ничего не сказала, а спросила только: “Зачем?” – “Мы идем в магазин”, – сказал Тема и получил свою злосчастную “сотку”. Вернулся Тема из магазина с сухариками. “А где же сдача?” – спросила сестра. “Они ее забрали”, – сказал Тема. “А кто попросил тебя взять у меня денег?” – спросила сестра. Они еще немножко поговорили о том, что Денис с Викой поступили нехорошо. В какой-то момент Тема решил, что больше не хочет об этом разговаривать. “Я понял, – сказал он. – Они специально попросили меня, чтобы забрать сдачу”. И всем стало больно.

После этой истории Вика пропала навсегда, а Денис, с которым моя сестра поговорила, перевел все стрелки на Вику и тоже стал появляться все реже и реже, потом и вовсе исчез и теперь не здоровается при встрече.

В наше непростое время почему-то не принято запрещать детям что-то в открытую. Якобы таким образом несовременные родители лишают детей свободы, теряют контакт, близкие отношения и доверие, подталкивают детей к протесту и все прочее. Нельзя запрещать им жениться на дуре, бросать школу, дружить с наркоманами. В наше время принято манипулировать детьми тоньше.

Я знаю только одну историю успешного манипулирования, но она скорее похожа на анекдот про еврейскую маму. Одна женщина так волновалась, что ее сын все время влюбляется в каких-то дур, а ее не слушает, что выбрала для себя более тонкую стратегию. Она с радостью встречала всех его девушек, кормила их, интересовалась их жизнью. Когда они уходили – она очень хвалила их сыну: очень, говорила она, хорошая девушка, и симпатичная такая, даже почти незаметно, что ноги кривые (попа толстая / лоб прыщавый / смех громкий / шутки простоватые). И это работало идеально. Даже не помешало ее сыну удачно жениться в итоге.

Шутки шутками, но удержаться-то от этого невозможно. Ну а что ж – как я уже писала выше, умение манипулировать – это тоже искусство, и в общем, что скрывать, все всеми манипулируют, просто некоторые делают это тоньше и с большей любовью. Пусть это буду я.

Моя семья идеально подходит для исследования влияния современных технологий на жизнь, быт и отношения. Муж сделал мне предложение по смс, я согласилась по смс, в первую брачную ночь мы считали лайки на смену статуса “Семейное положение” в фейсбуке (у меня было больше), фотографии наших детей появлялись у него в фейсбуке раньше, чем я сама успевала их разглядеть, наши дети научились пользоваться айфонами раньше, чем научились ходить, и каждое утро снимают на них домашнее видео, в чатах фейсбука и гмейла хранится история наших отношений, из фотографий инстаграма можно составить пятитомник “Намедни” о нашем быте за последние несколько лет. Мы ссоримся в чатах, в реальности – только миримся, едим, играем с детьми и занимаемся прочей ерундой. Ночью мы спим под пиканье и сияние уведомлений на телефоне из форсквера, инстаграма, фейсбука, скайпа и гмейла.

Я, конечно, считаю, что мой муж зависим, но, согласно всем правилам анонимных алкоголиков, мне уже давно пора посещать группу созависимых. И это при том, что нам обоим ограничивали в детстве время на компьютер – не больше часа в день. Я, конечно, ужасно переживаю и все время думаю написать в фейсбуке, что иногда вообще-то можно помолчать, я прошу мужа хоть на выходные выключать фейсбук, ужасно сержусь, когда он не может отложить телефон, даже играя с детьми. Я сама торчу в телефоне назло ему. Я грожу ему, что он останется с телефоном вдвоем и в старости тоже будет жить с телефоном, но это его совершенно не пугает. Мне иногда кажется, что его речь становится рудиментарной. Иногда я думаю, что мне удалось убежать от телефона и соцсетей, но муж дарит мне на Новый год айпад – и все начинается по новой.

Утро начинается с того, что Лева захватывает айфон и блаженно проводит за ним час, отдавая нам взамен час сна. Когда ему надоедает и все-таки приходится вставать, мы получаем телефон обратно. Утро начинается с чтения писем и новостей – мы оба работаем в интернете, работа никогда не заканчивается и никогда не начинается, даже если проверить почту на ночь – к утру обязательно обнаружится несколько новых важных писем. То же самое с новостями – газета выходит ежеминутно на новостных сайтах и фейсбук-лентах. Говорим ли мы друг другу “доброе утро”? Сложно сказать точно. Все, что не записано в истории чата, я помню нетвердо. Память вообще теперь устроена странно.

Ежеутренний ритуал: Лева рассматривает свои фотографии в айфоне и на компьютере. Они там с его рождения – он вспоминает, как он двухмесячный летел на самолете, как мы жили в другой квартире и он слушал музыку; его любимая история, как он плакал в другом самолете, потому что у него болел живот, – ему было полтора (на эту тему есть отдельное видео). Он помнит все, что происходило с ним с рождения, потому что айфон хранит по три фотографии на каждый его чих; его память смешалась с фотографиями, и я уже не могу отделить, что он помнит на самом деле, а что – только потому, что все время смотрит на это. Я даже не уверена, что это вообще можно отделить и что это имеет какое-то значение. Я переживаю, что каждый раз, когда происходит что-то прекрасное или знаменательное, рука тянется к айфону: вот он пошел, вот он рыдает, вот я красивая, вот они красивые и смешные, вот прекрасный закат, вот чужая свадьба, даже похороны хочется зафиксировать. Я боюсь: если все фиксировать не в голове, то что же останется в голове? И что есть теперь моя голова? Разве семейная память и история – это то же самое, что “Взгляд назад”, который фейсбук сделал в начале 2014 года (приложение на основании статистики и твоих же фотографий выдает тебе мини-фильм про главные события твоей жизни на фейсбуке за пять лет)? Хочется думать, что нет, не то же самое. Но я снова пересматриваю его и вижу: во-первых, эти пять лет и есть главные в моей жизни, во-вторых, это и есть самые главные события.

Виртуальный мир не просто вошел в мир реальный, а давно им стал. Все мировые университеты исследуют, как именно он влияет на нашу жизнь, на будущее, на устройство памяти, на восприятие жизни, на отношения. И каждый новый результат этих исследований говорит о том, что изменения уже необратимы. И неважно при этом, как вы ограничиваете своего ребенка, дети вокруг все равно меняются и уже изменились.

Ученые из университета Эссекса обнаружили, что, если люди ведут личный разговор и при этом их телефон находится в поле зрения (на столе или где-то поблизости), они меньше доверяют друг другу и меньше чувствуют эмпатию, чем те, у кого телефонов в поле зрения нет. И что трое из пяти пользователей смартфона проверяют его чаще, чем раз в час. Ученые из Калифорнийского университета совместно с учеными из Принстона аккуратно говорят: “Еще слишком рано делать выводы. Но сегодняшние молодые, возможно, лишаются опыта, который помогает им развивать эмпатию, понимать эмоциональные нюансы, считывать социальные сигналы – такие как выражение лица и язык тела”.

Ученые из других мировых университетов, правда, недавно рассказывали, что в семьях с близостью, высоким уровнем эмпатии и доверия исчезает секс, так что неизвестно, что лучше – телефон или доверие. Ученые из третьих американских университетов рассказывают, что эмпатия и телефоны – это ерунда по сравнению с засильем интернет-порнографии, десакрализации секса: секс становится таким доступным и не требующим усилий, что сам по себе исчезает. Ученые исследуют детей и с удивлением сообщают, что они больше не разговаривают друг с другом по телефону, а только переписываются – часто, коротко и все больше картинками. Но что дети – мы больше не говорим часами по телефону с друзьями: основные новости все и так знают, даже то, что я вчера сделала новую порцию настойки бурбона на вишне, все уже знают из фейсбука, а многие так даже лайкнули. Количество чужих мнений, мыслей и историй на минуту жизни выросло настолько, что непонятно, зачем еще разговаривать. Лайкнул ребенка друга – уже как бы в гости сходил, здоровьем поинтересовался, за ухо потрепал, улыбнулся в ответ на смешную историю.

Мы учим детей писать ручкой на бумаге, а я первый раз увидела почерк своего мужа года через полтора после свадьбы; я до сих пор узнаю почерк любого моего одноклассника, а живу с человеком, чей почерк видела один раз, и не факт, что увижу еще, и вряд ли когда-нибудь узнаю.

Когда я прихожу на работу и здороваюсь – никто не отвечает, все сидят за компьютерами в наушниках, максимум – поднимают правую руку. И это при том, что лет до десяти точно мы все жили вовсе без компьютеров и плееров. Проверяю почту, фейсбук, прохожу по десяти бессмысленным ссылкам на тему того, как жить в тридцать, как не отвлекаться на работе, кто что нового сказал про Украину и как отказаться от фейсбука. Коллега, сидящая рядом со мной, говорит: “Посмотри, пожалуйста, в почту”. Проходит минута, и я говорю: “Ну да, можно три, хотя четыре было бы лучше”. (В почте она спрашивает меня о гонораре автору за небольшой материал.) Раздается звонок, без “здрасьте” и “до свиданья” муж спрашивает: “Ну что, U107 или U106?” – “107”, – говорю я, и он отправляется за синей краской для кухни, которую мы долго выбирали по почте. Главный редактор раз в несколько минут вскрикивает: “Ого!” и “Вот сука!” и кидается мышкой, на пустом месте среди всеобщей тишины перевешивается через стол и говорит ответсеку: “Чего ты такая злая?” Еще через минуту подруга-редактор, сидящая за моей спинои, поворачивается ко мне и спрашивает: “Правда?” – “Ага”, – говорю я, мы смеемся, потом я поворачиваюсь и продолжаю писать подробности дурацкой сплетни в чате.

Еще через 20 минут мы молча встаем и идем обедать, договорившись об этом в чате. Перед нами в очереди стоит наш коллега, уткнувшись в телефон, он молча набирает себе еду, платит карточкой Pay Pass и, не поднимая глаз от телефона, садится в углу.

Человек с телефоном больше не выглядит одиноким, скорее – самодостаточным. Совершенно ясно, что человеку с телефоном не нужен другой человек.

Он выглядит даже менее одиноким, чем пара, уткнувшаяся каждый в свой телефон. Кстати, два года назад в Амстердаме открылся ресторан со столиками только на одного.

Навигатор молча ведет меня мимо пробок, облачные сервисы помогают мне слушать музыку в машине, ничего не скачивая и ничего не храня, приложение для парковок помогает быть законопослушным. По-настоящему потерянной я чувствую себя теперь, только когда телефон садится. А как я продлю парковку через час? Они же даже не пришлют уведомления, что парковка заканчивается. А куда мне идти – я отметила себе точку на гугл-карте, да и адрес в почте, а телефон человека, к которому я иду, – в чате в фейсбуке? А как мне позвонить? А чей телефон я помню? А что мне делать?

Возвращаясь домой, я перед дверью проверяю почту и фейсбук и прячу телефон. А потом Лева находит телефон в сумке и, пока я готовлю ужин, звонит своему папе, который работает в Латвии, бабушке в Израиль, другой бабушке в Чехию. Лева научился пользоваться инстаграмом, скайпом и фотоаппаратом на айфоне задолго до того, как научился говорить.

Яша же, при тех же исходных данных, к своим двум годам любит айфон, только если им стучать по стеклу, не любит мультфильмы, не понимает, почему, если прижать телефон к уху, то на той стороне скайпа недовольны, и даже не знает, как на айфоне снять блокировку (движение, которое Лева освоил одним из первых).

Я знаю, что наша семья – тяжелый случай, но совсем не редкий и не крайний. Я знаю, что в Силиконовой долине работники компании Apple вообще не дают своим детям пользоваться электронными устройствами и отдали их в школы, где даже нет компьютеров. Что, кстати, кажется мне ужасно циничным и бессмысленным. Опять же – в нашем детстве не было в школах электронных устройств, первый телефон у меня появился в конце школы, а свой компьютер ближе к двадцати. Нам это, как видите, не помогло.

Многие считают билингвизм удачей, почему же тогда владение языком техники мы считаем опасностью, от которой детей надо спасать? В Америке уже давно действует государственная программа Code.org, с помощью которой детей с четырех лет (кроме тех, которые из Силиконовой долины, видимо) по всей стране обучают программированию, а мы все боимся, что это вредно, что они не разовьются полноценно. Пятилетний американец Аян Куреши стал первым лицензированным специалистом Microsoft – его папа-программист устал от того, что сын все время сидит у него над душой, когда он работает, и создал ему свою маленькую операционную систему-игру, в которой сын доковырялся до специалиста Microsoft.

Возможно, ученые правы и все телефоны-компьютеры-интернет-айпады приведут к каким-то изменениям в психике и в социальной адаптированности будущих поколений, но искусственно лишая детей доступа к миру технологий, можно добиться только того, что новый язык и новая логика общения будут ребенку недоступны.

Я ни в коем случае не ратую за безграничное торчание ребенка в айфоне, как не ратую за постоянный просмотр мультфильмов, или рисование в альбоме, или постоянное сложение и вычитание, даже за постоянное чтение не ратую; ребенок вообще не должен заниматься чем-то одним, но нам же не приходит в голову задавать себе вопрос: когда купить ребенку карандаши? А это, по-моему, теперь уже то же самое.

Одна моя знакомая решила, что купит своей дочери телефон, только когда она пойдет в первый класс, – это такое распространенное и самое простое решение, ну потому что в школе ему иногда бывает нужно позвонить, пожаловаться, поплакаться и просто сказать, что уроки кончились, а его еще никто не забрал. Многие, в общем, покупают детям первые телефоны к первому классу. Так вот, до первого класса оставалось еще девять месяцев, и родители подготовили девочке в подарок какую-то куклу, проигнорировав ее письмо к Деду Морозу о том, что она хочет телефон, упаковали подарки и отправились к друзьям в гости. В гостях была подруга их дочери того же возраста. И вот наступает заветное время раздачи подарков – девочка распаковывает свою куклу, а ее подруга распаковывает телефон. Девочка смотрит на этот телефон в ужасе и говорит: как же так получилось? Да очень просто, отвечает подружка с телефоном, я написала Деду Морозу, что хочу телефон. Новый год был безнадежно испорчен криками о том, что такого не может быть, а первого января c утра несчастная мать побежала за телефоном.

В общем, путем проб и ошибок я установила на телефон приложения, которые считаю очень полезными и развивающими, и разрешаю пользоваться ими по выходным с утра. Но теперь я волнуюсь, что мои мальчики будут очень хорошо разбираться и понимать айфон, но совершенно не будут разбираться в андроидах. А это, между прочим, сужение сознания. Так что, думаю, пусть, пока маленькие, играют в айфон, но первые их телефоны будут андроиды.

При входе в самолет сразу замечаешь детей.

Нет, не вообще детей, а тех, от кого исходит угроза. Сразу оцениваешь, насколько они близко сидят, сколько их, не окружили ли тебя. Даже если еще в зале ожидания улыбался им, улюлюкал, делал козу, то увидев на соседнем кресле, внутренне содрогнешься, с радостью поменяешься местами, если кто предложит.

Рейс Москва – Петербург, конечно, ерунда, доедешь и с вопящими детьми, ну а если Европа или того хуже – Америка? У детей болят уши при взлете, при посадке, им скучно, им весело, им хочется двигаться, им хочется веселиться, им хочется встать, сесть, встать, пойти, нет, сейчас, нет, не сидеть – они же дети. И останутся детьми на протяжении всего полета.

Каждый хоть раз садился в самолет в надежде поспать, а вместо этого четыре часа выслушивал детские крики, лежа головой на столике. И кто не мечтал о том, чтобы этот ребенок вышел на ближайшей остановке, ну, или просто вышел.

Оглянитесь вокруг, прислушайтесь, сколько их?

Первый раз об идее рейсов чайлдфри я услышала, когда было слишком поздно, я была беременна. И тогда идея показалась мне, конечно, неудачной, хотя бы потому, что долгие годы мне будет не суждено ей воспользоваться. А потом начались полеты.

Первый – с двухмесячным Левой и сразу в Нью-Йорк. Вы знаете, что не в каждом самолете есть возможность установить люльку, а там, где она есть, – на весь самолет в лучшем случае две люльки? А вы знаете, что ее надо заказывать заранее, звоня в авиакомпанию? Откуда мне было знать! Но в два месяца ребенок еще очень удачно помещается на столике и в основном ест и спит. Этот полет стал моей гордостью. Ни одного звука. Мне казалось, что все стюардессы и пассажиры должны аплодировать при посадке мне, а не пилоту – он-то каждый день сажает самолет, а я в течение десяти часов избавляла их от детского крика. Но нет.

Полет обратно, полет в Баку, Рига, Стокгольм – все было хорошо, вплоть до самой Болоньи. Тут Лева не просто оторвался, а оторвался за все полеты и за всю мою гордыню. Представьте себе полный самолет детей – ну, около десяти, ночной рейс, все родители тихо укладывают своих детей. Во время взлета в самолете с приглушенным светом стояла благостная сонливая тишина, и даже двухлетний ребенок прямо перед нами заснул, и тут с моего сиденья раздался вопль, не прекращавшийся до самой посадки. В общем-то, после он тоже не прекращался, но это уже не так интересно. Весь полет я думала только о родителях этого двухлетнего, только заснувшего впереди, мальчика – как они ненавидели меня в этот момент!

Потом это случалось часто – испорченный полет в Таллин, тяжелый перелет из Праги, не самый удачный рейс в Тель-Авив. Причем ведь никогда не угадаешь, какой рейс будет удачным. Казалось бы – ночной, но нет, если у тебя, например, двое детей и коляска и даже если оба они до последнего спят, то ведь в какой-то момент придется эту коляску разбирать и складывать, а как это сделать, никого не разбудив? А если он один и спит, но его надо пристегнуть отдельным ремнем к своему ремню, то, пока ты ковыряешься в этих железках, пытаясь его пристегнуть, он, скорее всего, проснется.

Лева перерос этот недолгий период и теперь обожает летать на самолетах, особенно за то, что в них детям дарят подарки и можно смотреть мультфильмы без ограничений. Но Яша как раз вошел в тот возраст, когда вся его сущность противится сидению на одном месте, тем более привязанным. Засыпать на руках он не умеет и не любит, мультфильмами, как уже говорилось ранее, не интересуется и вообще любит бегать и прыгать. И это кошмар.

Никому в жизни я не была так благодарна, как какому-то хоккеисту, который, проходя мимо Яши в самолете, влюбился в него, попросил взять его на соседнее место и играл с ним все четыре часа полета.

Когда твой ребенок плачет в самолете – это такой ад для тебя, что никакие проклятья и недовольство пассажиров ничего не изменят. Они выйдут из самолета и довольные отправятся по своим гостиницам, а ты еще будешь трястись до следующего утра. Замкнутое пространство, в котором ребенок визжит, а ты не можешь ничего сделать и выйти тоже не можешь, – это катастрофа. Тебе стыдно, ты злишься, ты хочешь заплакать, ты проклинаешь ту минуту, когда купила билет, снова злишься, ты в отчаянии, ты перестаешь обращать внимание. Это такое безнадежное отчаяние, такая тоска, что я каждый раз обещаю себе больше никогда-никогда этого не делать и никуда не летать (впрочем, рожая, я тоже оба раза обещала себе этого больше никогда не делать). Но проходит еще какое-то время, и нужда или потребность снова зовут меня в путешествие. И теперь я каждый раз считаю это героизмом.

Зачем таскать детей в путешествия – они ничего не запомнят, говорят критики путешествий с маленькими детьми. Причем говорят это обычно люди, которые наушники с классической музыкой на беременный живот надевали. На это, по-моему, есть очень простой ответ: когда детей бьют по попе и говорят с ними матом первый год их жизни – они, может, тоже не запомнят, но мы почему-то предпочитаем так не делать.

Рано или поздно, а скорее всего – примерно к двум годам (именно в этот момент детский билет перестает быть бесплатным и начинает стоить почти как взрослый или столько же) ты задумываешься о том, не перестать ли их таскать с собой вовсе. Не так уж они пострадают, если останутся на несколько дней без тебя. Видимо, это происходит как раз в тот момент, когда они готовы летать и смотреть весь полет тихо мультфильмы.

Примерно то же самое касается походов с детьми во взрослые гости или к себе на работу. А ведь ты их берешь с собой обычно не от собственного идиотизма, а от того, что иногда нет другого варианта. Ты всегда нервничаешь, что он мешает остальным, кто-нибудь всегда недоволен, что ты таскаешь детей с собой, дети всегда хотят чего-то не того, что ты бы хотел. Одна моя подруга вообще долгое время приходила в гости, и уже через десять минут отправлялась на несколько часов с дочерью в комнату, чтобы ее уложить, и обычно там и засыпала. Просыпалась уже только тогда, когда все уходили. Но неизменно приходила снова. Потому что она жила одна с тремя детьми и ей очень нужно было иногда выйти из дома туда, где есть взрослые люди и им ничего от нее не нужно.

Есть три типа подхода к жизни после рождения детей: жить в интересах детей, жить в своих интересах, жить в интересах окружающих людей.

В основном мы все маневрируем из года в год от одного типа к другому. Но даже если вы принадлежите к первому типу и считаете, что вся жизнь матери должна быть подчинена дому, режиму и детской кроватке, представьте себе, что этот самолет, в котором она летит с этим плачущим ребенком, – это чистилище перед ее встречей с родителями, друзьями, морем, солнцем, это ее шанс немного выдохнуть. Это ее шанс выспаться, увидеть солнце, получить немного радости – это в интересах ребенка, в интересах всех детей и их родителей, от отдыха и сна отношения родителей с детьми станут чуть лучше, они лишний раз не поднимут на детей голос. И то, что она на это решилась, – это хорошо. Просто было бы неплохо, если одновременно с чайлдфри-рейсами появились бы рейсы с аниматорами, которые в безопасной детской зоне играют, кормят и развлекают детей. Я бы за это немножко доплатила.

В детстве я все время подходила к маме с вопросом “чем мне заняться?” или с сообщением “мне скучно”. И получала на это всегда один и тот же ответ, который въелся мне в голову почище таблицы умножения: “Почитай, поиграй, порисуй”. Я не любила читать, не умела рисовать, и играть одной у меня не получалось. Рядом была старшая сестра, которая все время читала, и старший брат, который рисовал как бог и играл сам с собой в какие-то бесконечные лего-войны. Мне ничего не оставалось – я ходила и мешала им, закрывала книжку, калякала на бумажке или рушила лего-замки. Они меня за это колотили, зато хоть какое-то занятие. Потом я снова шла к маме и снова ныла, а она отвечала тем же. Иногда я говорила ей: я уже почитала, тогда она говорила: “Ну поиграй, порисуй”. Я мучилась, изводила себя и окружающих, а в какой-то момент начала придумывать истории. И вот я уже часами могла лежать на кровати перед сном или сидеть на стуле, смотреть в окно и придумывать истории.

Когда мы ходили в детстве в кафе – сам факт похода и возможность что-то заказать так будоражил воображение, что мне не надо было ничем себя занимать, только сидеть и с трепетом ждать, что есть в меню, придумывать, что заказать, смотреть на официанта, заказывать, гадать, кому принесут первым, кому повезло с заказом, кому нет (мне, конечно, нет).

Почему-то скука считается негативной эмоцией. Психолог Эрих Фромм считал, что проблема скуки становится очень острой в обществе, что она подавляет все желания, включая в итоге и сексуальные. Видимо, поэтому скуку принято затыкать во что бы то ни стало. Играми, песнями, плясками, алкоголем, сериалами.

У детей многих моих знакомых вся жизнь расписана по минутам, даже в выходные, – все занято занятиями или в крайнем случае развлечениями: каток, театр, кино, катание на лошадях. Когда неожиданно выпадают свободные часы – обязательно в гости. Когда вся твоя жизнь состоит из бесконечных придуманных за тебя ярких занятий, немудрено, что остаться один на один со своей еще не слишком развитой фантазией – довольно грустно и скучно. А как же ей развиться, если в основном все уже за тебя для тебя придумано.

Но мне кажется, что скука – невероятно продуктивная эмоция.

Самые прекрасные идеи приходили мне в голову, когда мне бывало скучно. Самые веселые приключения придумываются от скуки. От скуки я пошла работать, от скуки снимала кино, писала рассказы, влюблялась в детстве от скуки. Когда ты уже и поиграл, и порисовал, а все равно скучно. Когда ты почитал и все равно изнываешь. И еще немножко поизнывал, и вот тогда, уже от безысходности, начинает работать фантазия. И чем больше у тебя времени на скуку – тем больше у тебя возможности развить фантазию.

Когда ребенок подходит к матери со словами “мне скучно”, у него есть две очевидные причины. Ему хочется побыть с матерью, и это я уважаю. Почему бы не поваляться, не пообниматься, не почесать за ухом. Но вторая причина – мама всегда знает, чем занять, чтобы перестало быть скучно. И тут мне кажется очень важным, чтобы хотя бы иногда ребенку бывало скучно. Дело в том, что я могу занимать ребенка либо тем, что мне кажется важным – типа развивающих занятий, либо тем, что мне кажется интересным. Но ничто из этого не заставляет ребенка понять, что интересно ему самому.

Мой племянник Петя так любил айпад и игры на нем, что его мать в какой-то момент в ужасе стерла все игры и вынесла айпад из дома. Петя некоторое время страдал и скучал, а потом вдруг начал рисовать и конструировать какие-то невероятные как-будто-игры-для-айпада. Он рисует, склеивает какие-то раскладные конструкции, в его бумажных играх продумано все до мелочей: что будет, если нажать, что будет, если проскроллить. Его игры состоят из какого-то бесконечного количества склеенных, сложенных, прикрепленных бумажек. Разве можно придумать это занятие за ребенка? Разве кому-нибудь придет в голову предложить ребенку такое занятие?

Понятно, что чтобы справиться со скукой – нужно обладать каким-то инструментарием. Понятно, что для каждого возраста количество и глубина скуки своя. Но, по-моему, научить ребенка занимать себя с детства гораздо важнее, чем научить его спать самому всю ночь, ходить на горшок в полтора года или даже выучить иностранный язык. Потому что взрослые, которым скучно с собой, – это очень грустно. И их очень много – им скучно работать, скучно сидеть с друзьями в баре, скучно быть дома с семьей, скучно путешествовать, им почти все скучно. Им всегда нужны внешние обстоятельства, люди или развлечения, но и они в какой-то момент перестают утолять скуку. На этом, например, работает фейсбук – как будто все время что-то новое, так в нем и залипают. Замечали ли вы, что в метро теперь все, кто не играет и не читает, – всегда в наушниках? И уж точно они не Шуберта слушают все. Ни секунды пустоты.

Я долгое время переживала, что мои дети совершенно не умеют проводить время и развлекать себя в одиночестве. Просыпаюсь, они сразу ко мне прилипают, прихожу с работы – прилипают, если рисовать – вместе, если строить – вместе. Переживала-переживала и обнаружила, что по утрам, если они просыпаются в шесть, они иногда проводят вдвоем четыре часа, а вечером часто болтают на двухэтажной кровати час-полтора перед сном, а Лева перед сном пролистывает пять книжек и рассказывает себе, о чем они. Итого – доходит до пяти часов в день одиночества, даже мне давно столько не достается.

Может, с точки зрения психологии я не совсем права, но детский авторитет Карлсон тоже говорил, что только у тупиц не бывает фантазии. Он ведь, строго говоря, и сам был плодом чьей-то фантазии.

Вот, например, приходит Лева на детскую площадку, и там ребенок катается на самокате. Лева требует дать ему этот самокат, я объясняю ему, что это не наш самокат и мальчик сам на нем катается, а у нас зато есть лопатка, грабли и ведерко, и мы можем поиграть в песочнице. Это объяснение его обычно устраивает. Проходит какое-то время, к Леве в песочницу приходит девочка, хватает его лопатку и уходит в другой угол копать. И тут он в растерянности приходит ко мне. А что я могу? Я говорю: Лева, сходи к девочке, поиграйте вместе, вот тебе грабельки, вот ведерко. Он идет к девочке, а она смотрит на него презрительно, встает с нашей лопаткой в руках и идет в другой угол. И тут он снова в растерянности приходит ко мне. А что я могу? Конечно, я могу немедленно пойти к девочке и сказать: знаешь что, не хочешь играть вместе, гони лопатку, посмотреть на нее презрительно и уйти с лопаткой в другой угол. Или к ее родителям: мол, ау, ваша девочка обижает моего мальчика, да к тому же украла нашу лопатку. Но я что-то мычу Леве про то, что, ну, девочка хочет немножко поиграть, давай пока построим замок.

Или дети играют в футбол, и он тоже хочет с ними играть, он очень рад, что кто-то играет в футбол. И с этой своей открытой хрупкой детской радостью он бежит к мячу, а мальчики берут мяч в руки и говорят ему: “Слышь, не мешай”. И он в растерянности приходит ко мне. А мне хочется подойти к ним и сказать: “Ах вот так, да? Ну а мне папа десять таких мячей купит, если я захочу. И вообще нам самим с вами в футбол играть противно”. А эти девочки, с которыми он хочет играть? Я всегда учу его, что если у тебя что-то есть – поделись, и он вовсю старается вопреки обычному детскому жадничанью быть хорошим. Почему же я молчу и лишь отвлекаю его, когда с ним поступают так несправедливо?

Недавно мы были в гостях, где десятилетний взрослый мальчик сказал, что не хочет с ним играть, закрылся в комнате и строго-настрого запретил Леве туда входить. А ему очень хотелось, и он заплакал от расстройства, он же тоже уже не маленький. И во мне закипело все материнское. И, конечно, хотелось сказать, что этот мальчишка ведет себя невоспитанно, сам не знает, чего хочет, капризуля и не стоит твоих слез, но мы были у этого мальчика в гостях, и говорить о нем так при его родителях было бы по меньшей мере странно.

И вот я отвлекаю Леву и сочиняю всякую ерунду: мол, нам только веселее будет, – но в материнском сердце у меня копится боль и обида. Потому что его обидели, а я пытаюсь сделать вид, что это не так, как бы не обращаю на это внимания и не придаю значения. Но на самом-то деле это важно. И дальше будет только хуже. А я все так же буду делать вид, что они этого не стоят или вообще ничего страшного не произошло? Чтобы он научился проглатывать обиды и вырос мягкотелым рохлей? Или чтобы понял, что я обманываю его, говоря, что надо делиться, и стал жадиной и драчуном, потому что как еще за себя постоять? Что вообще люди делают в таких ситуациях?

А когда эта девчонка будет стоить его слез? А когда в школе они не будут с ним дружить? А когда они устроят против него свой глупый детский заговор, бойкот, шуточку какую-нибудь?

Я все понимаю. Прекрасно понимаю, что бывает, когда мама ходит и скандалит со всеми, кто обижает ее мальчика. Но неужели же вы всегда молчите?

Я часто молчу, но очень от этого страдаю. В детстве мальчикам объясняют, что любой конфликт можно решить словами, но это неправда, есть конфликты, которые можно решить только кулаками, и ребенок должен это знать, чтобы мочь отделять одни конфликты от других. Точно так же ребенок должен знать, что да, есть-таки противные дети, и они ведут себя противно, и я с ним заодно, даже если ничего не могу сделать. Единственное важное правило – бить и обижать нельзя слабых (на данном этапе – тех, кто физически меньше) и девочек (но этому в свете борьбы за равные права приходится учить тайком, как в советские времена свободомыслию).

В конце концов, главное – сразу придумать, куда может привести тебя и твоего ребенка выбранная стратегия поведения. Например, я считаю, что скандалить с другими родителями – неправильно, но правильно прививать ребенку ощущение неизменно крепкого тыла, то есть мысли о том, что за тобой всегда любовь, сочувствие, защита и сопереживание. Я делаю это очень топорно, то есть в лоб – говорю ему: знаешь, мне кажется, не очень-то умно было тебя обижать, потому что ты хотел поиграть, а играть с тобой очень весело, а если кто-то не хочет с тобой играть, тот, наверное, просто зануда. В крайнем случае это приведет к тому, что мои дети будут воспринимать мою защиту не слишком всерьез или считать, что все вокруг дураки, они одни тут умные и во всем правые. Но это в любом случае лучше, чем все другие крайности.

– Откуда у нас этот домик? – спросил Лева, показывая на дом-ночник из папье-маше. – Он у нас всегда был, нам его папа подарил, он всегда стоял у вас в комнате.

– Мы его отдадим?

– Зачем же? Нет, я его люблю.

– Давай его кому-нибудь подарим, давай?

– Кому же?

– Тому, у кого вообще ничего нет. Ни игрушек, ни дома.

Леве было три года, а на часах двенадцать ночи, я сидела, смотрела на него и не могла понять, что ответить. Честно говоря, как-то речь с детьми о сиротах и малообеспеченных к этому моменту еще не заходила, и я была к этому не готова. Откуда он это взял? Социальная реклама перед мультфильмами в YouTube? Больше у меня вариантов не было, но это было даже не важно. Важно, что мой трехлетний сын предлагал отдать мою любимую вещь детям, у которых нет игрушек, и кроме щемящего чувства в сердце – у меня не было на это ответа.

Спустя еще какое-то время Лева схватил отца в семь утра под одеялом за пенис, а когда отец попросил его не делать так, сказал: “А мне нравится трогать свою пипку, а тебе нет?” И спустя еще десять минут: “Мама, а сейчас Бог где?”

Вы можете думать, что подготовили ответы на важные вопросы, но они всегда возникают не тогда, когда вы их ждете, и в самых странных ситуациях.

Недавно моя подруга пришла ко мне за советом: ее десятилетняя дочь Лена искала в “Яндексе” “секс и член” и нашла что-то, что моя подруга даже не смогла описать. “Что делать?” – спросила она. “Поговори с ней, подсунь ей какую-нибудь энциклопедию, скажи, что ты тоже этим интересовалась в ее возрасте и тебе тогда не у кого спросить было, а она может спросить тебя, если ей что-то интересно, и так далее”, – посоветовала я. Еще через месяц подруга сказала, что теперь у ее девочки началась менструация и она ей даже об этом не сказала, а на предложение купить ей прокладки сказала: давай сменим тему. “Я с ней поговорю”, – сказала я. Это была близкая и любимая мною девочка, я смогу поговорить с ней правильно, раз подруга тушуется, к тому же у нас вполне близкие отношения, а с матерью у них как раз отстраненные. Я буду тем самым “значимым взрослым”, маминой подругой, с которой можно обо всем-всем поговорить, я буду классной.

Я пришла к ней в гости, родителей дома не было. Лена лежала на кровати под одеялом и смотрела какую-то муть в своем айфоне. В течение часа я ходила по ее комнате, думая, как начать свой серьезный разговор. “Ну что, слышала, у тебя началась менструация, хочешь поговорить об этом?” – полная чушь: почему я это слышала, почему она должна хотеть поговорить со мной об этом? “Малыш, давай поговорим о сексе” – я что, маньячка? “Помню, в десять лет я интересовалась, откуда берутся дети. Ты как думаешь?” Я так и не придумала, как завести разговор о том, о чем меня не спрашивали, и мы сели рисовать школьное расписание с цветочками и шариками. И обе остались довольны.

Когда моей маме было девять лет, она поехала в пионерский лагерь и там девочки обсуждали, откуда и как заводятся дети. Это на нее произвело такое ужасное впечатление, что, когда ее родители приехали навестить ее, она бежала через весь пляж к отцу и, рыдая, кричала: “Папа, девочки в лагере говорят, что дети берутся от того, что мужчина… (тут мама начинает махать кулаком, пропуская, что именно она тогда кричала через весь пляж) – это ведь неправда, да? Правда ведь, дети берутся от мозгового импульса?” И дед, пытаясь, видимо, остановить этот поток, сказал только “да”. Для мамы вопрос был исчерпан. Спустя еще несколько лет одноклассница вручила маме учебник по анатомии и сказала: “Надоела, читай!” Несколько дней мама не разговаривала с родителями – не могла простить им не столько ложь, сколько то, каким мерзким способом они обеспечили ее появление на свет. Наверное, спасаясь от этой травмы, мама рассказывала нам в детстве многое про “химию” и еще какую-то ерунду про то, как все это устроено, от чего мне было так же противно.

Как-то общественная дискуссия дошла до того, что очень важно, чтобы не травмировать детскую сексуальность, не воспроизводить советскую табуированность, незащищенный секс и ранние беременности – надо очень спокойно разговаривать с детьми о сексе и все им рассказывать.

Но, честно говоря, я не считаю, что детям надо вводить половое воспитание в школе и выдавать презервативы. Однажды я спросила у папы-филолога, что значит слово “куннилингус” на обложке валяющегося дома журнала, а он отмахнулся, но ни до, ни после у меня никогда не было идеи разговаривать с родителями про секс, противозачаточные таблетки, предохранение и всякое такое. У меня для этого была одна продвинутая одноклассница, у которой уже все было.

Вообще идея, что надо во что бы то ни стало уметь разговаривать про секс с кем-нибудь, кроме своего сексуального партнера и доктора, если придется, – не кажется мне очевидной. Я не хочу представлять, как занимаются сексом большинство людей на этом свете, включая моих родителей и моих детей. Мне вообще кажется, что выдавать детям больше информации о сексе, чем они у тебя спросили, не стоит. Можно в какой-то момент озаботиться тем, чтобы дети при желании эту информацию откуда-то получили – из книжек, из кинофильма “Детки”, от друзей. Но вообще-то вся информация про секс, которую мы хотим донести, как водится, лучше доносится собственным примером и в обычной жизни. Ведь что мы хотим рассказать детям о сексе? Что есть уважение к партнеру – так уважайте людей вокруг, детей, своих возлюбленных, родителей и кто там еще попадется под руку. Взаимное согласие – не заставляйте никого делать ничего против воли, не позволяйте ребенку думать, что кто-то может принудить его к каким-то действиям только потому, что у кого-то есть власть. Предохранение – ну так объясняйте ребенку про мытье рук, про гигиену и вообще про безопасность, это вещи одного и того же порядка. “Надо, надо умываться по утрам и вечерам” – это же тоже потом приводит к интимной гигиене, например. Папка мамку не бьет, стул ей уступает, гладит ее, целует, цветы носит – это немножко о культуре прелюдии. Мамка иногда на папку (отчима, постороннего мужчину) на радостях набросится и давай в шею кусать – это о культуре страсти. А остальное – это пусть они сами как-нибудь, я их не для того рожала.

Вообще, я искренне считаю, что даже продвинутые родители могут не говорить с ребенком про секс, если вокруг есть достаточно разумной информации, а ребенка научили отделять разумную от неразумной. Более того, я считаю, что основные проблемы у предыдущих поколений были не от того, что их родители не говорили с ними про секс, а из-за того, что именно родители говорили про секс. Не умели, а говорили. Что от мастурбации бородавки, а от секса до брака – выкидыши. Им как раз лучше было молчать, а не говорить.

Правда, недавно Лева разбудил меня вопросом: “Мам, а почему песок желтый?” Он что, издевается? Откуда я знаю? Лучше уж про секс.

Я всю жизнь мечтала водить машину. В детстве, когда был жив дед, он учил водить мою сестру и брата, а меня – не учил, говорил, что “ножки короткие” и когда подрасту – научит. Но он умер до того, как у меня выросли ножки, так и не успев научить. Мама тоже учила водить мою сестру и брата, а меня нет, и я уже не помню, как она это объясняла. Я всегда сидела на заднем сиденье и в какой-то момент знала весь процесс гораздо лучше остальных, как стихи, которые быстрее всего выучивают все вокруг, – сцепление-скорость-отпускаешь-сцепление-чтоб-немного-схватилась-с-дорогой-газ, так что точно знала, как только я сяду – я поеду. В семнадцать я устроилась на новую работу, чтобы заработать на свою первую машину, и даже купила “фольксваген гольф” 1989 года за месяц до совершеннолетия, и его должны были привести в порядок как раз ко дню рождения, и экзамен на права у меня был на следующий день после дня рождения. Но я была одержима машинами настолько, что у меня не хватило терпения.

Накануне моего совершеннолетия родители отправились в путешествие и оставили обе свои машины, как всегда, под окнами дома. И я стала кататься на них на работу (ехать было десять минут) – я любила ездить на маминой иномарке, но иногда ради разнообразия брала и папины “жигули”. Важно было парковать их на то же место и не забывать: папа всегда оставляет машину на скорости, мама всегда на нейтралке и ручнике. В маминой можно было курить, в папиной – ни в коем случае. Я возила коллег по работе до метро, ездила в магазин за продуктами и, конечно, катала друзей.

В один из вечеров за неделю до дня рождения мы с лучшей подругой отправились покататься по переулкам вокруг дома на маминой машине, заехали в ларек, купили чупа-чупсов, засунули в рот и стали ездить, распевать песни под радио. Уже приближаясь к дому, я увидела на другой стороне дороги вдали машину милиции. Я могла бы просто медленно проехать мимо, они были на другой стороне, и на улице было темно, они не увидели бы, кто сидит за рулем, а даже если увидели бы, вряд ли смогли бы сразу определить, что за рулем несовершеннолетний. Но меня охватила такая паника, что все, что произошло дальше, и объяснять никак не надо. Посреди улицы я вдруг резко включила заднюю передачу и на полной скорости рванула назад. Задом повернула в первый же переулок и совершила полицейский разворот прямо в бетонное ограждение. Машина милиции была тут как тут. Я помню, что ноги дрожали у меня так, что я не уверена была, что смогу выйти из машины. Мы смотрели с моей подругой друг на друга с торчащими изо рта разноцветными палками от чупа-чупсов, и передо мной открывалась постепенно вся бездна того, что сейчас произошло. Наверное, так чувствуют себя люди в более сознательном возрасте, когда по глупости или пьяни идут на грабеж, немедленно попадаются и понимают, что их ждет бессмысленная бесповоротная тюрьма. Я вышла из машины, показала документы на машину, вручила 1000 рублей и милиционеры даже поинтересовались, не проводить ли меня до дома. Я припарковала машину на то же место. И впервые в жизни выпила виски. Много. Мне еще не исполнилось восемнадцати, а моя жизнь рухнула. Мне давали какие-то советы, но я видела и слышала всех как будто сквозь туман, разве мог кто-нибудь понять, что случилось страшное и все, о чем я мечтаю, – чтобы этого никогда не было или хотя бы не было меня.

Я позвонила маме, я помню до сих пор, что они ехали в поезде из Германии в Италию, и очень веселым голосом сказала, что в ее машину кто-то въехал и “расфигачил ей весь зад”. Мама позадавала каких-то вопросов, расстроилась, но долго разговаривать с заграницей было дорого, и мы распрощались. И мне стало в разы хуже. Я напивалась до беспамятства, и никто не мог мне помочь. Я вела какие-то душеспасительные разговоры со взрослыми коллегами по работе, они пытались убедить меня в том, что ничего страшного не произошло, можно просто сказать правду, и родители поругаются, но вскоре эта история станет семейным анекдотом, который они будут рассказывать своим друзьям. Но что эти взрослые люди могли понимать о моих родителях и что они помнили о первом взрослом горе.

Я не знаю, сколько прошло дней между звонками, мне казалось, что вечность, но, видимо, всего два-три дня. Я позвонила снова и сказала маме, что это не кто-то въехал в нее, а я сама въехала в бетонное ограждение. Ну, что-то она мне сказала тихое, строгое, недовольное, разочарованное. Потом был день рожденья, и прошла еще неделя, за которую мне стало настолько легче, что я и думать забыла об этом неприятном инциденте. Я считала себя раскаявшимся блудным сыном и молодцом, я преодолела себя, рассказала правду, искупив таким образом всю вину и за несанкционированное пользование машиной, и за аварию, и за вранье. Родители вернулись и вели себя немного холодно, но я знала, что это пройдет. К тому же у меня уже были права и своя машина – а это меня интересовало уже гораздо больше всего остального.

Все шло хорошо до того момента, пока папа не спросил, не знаю ли я, кто ездил на его машине. Это было уже слишком. Я сказала, что знать не знаю. Дело в том, сказал он, что я всегда оставляю машину на скорости, а она стоит на ручнике, и сиденье к тому же очень близко к рулю.

Шли недели ссоры, я стояла на своем, папа – на своем, он хотел, чтобы я сказала правду. Переговоры велись через маму и в какой-то момент зашли уже в такой тупик, что я честно сказала: “Это же совершенно очевидно с самого начала, но почему-то я не хочу это признавать, так зачем меня заставлять? Вы это знаете, я это знаю, кому это все нужно?” Я так и не призналась в том, что ездила на папиной машине. Та ссора сыграла свою роковую роль в обрушении нашей совместной с родителями жизни. Но я до сих пор считаю, что дети имеют право врать.

Сейчас я рассказываю родителям все и даже чуть больше, чем стоило бы. И всегда рассказывала. И даже давно не вру, хотя, мне кажется, иногда стоило бы. Многие диалоги я пересказываю им дословно, я рассказываю обо всех своих проблемах, они в подробностях знали все о том, как я первый раз попробовала травку, о моей личной жизни. Вранье не было ни результатом, ни причиной какой-то потери доверия. Вранье существовало отдельно, как всегда и существует.

Дети и взрослые врут по одним и тем же причинам – чтобы чего-то не было. Они не хотят расстраивать или не хотят нести ответственность. И это не связано с тем, что вы что-то сделали не так, но и не значит, что вы все делали так.

Я могла понести ответственность за одну машину, но две машины были выше моих сил. Лева не может иногда нести ответственность за то, что он в сто семнадцатый раз раскрутил рулон туалетной бумаги. И он говорит, что это не он, а Яша. Он знает, что я знаю, что это он. Я знаю, что это он. Он знает, что это нехорошо. И он не хочет, чтобы я думала, что это он, потому что знает, что я не хочу, чтобы он так делал. Но ему очень интересно и очень хочется. И ему очень хочется, чтобы ему верили, даже когда знают, что он врет. И он знает, что Яшу никто не будет ругать.

Дети врут оттого, что их ругают, оттого, что их жизнь гораздо интереснее, чем разрешают родители, или, наоборот, иногда врут оттого, что жизнь не такая интересная. Через вранье дети выстраивают ту реальность, в которой хотят их видеть родители или в которой они сами хотят оказаться. Первый случай – проблема родителей. Второй – проблема детей. Но и в том, и в другом случае вранье – важный этап в выстраивании этой реальности. Этап роста. Главное – объяснить, что врать нехорошо. И соврать, что врать нельзя.

Ну а история с угнанной и разбитой машиной, конечно, стала семейной веселой легендой.

Если Лева растет классическим вудиалленовским невротиком – протирает тряпочкой стулья, десять раз смотрит налево-направо перед тем, как перейти дорогу, семь раз уточняет все планы на сегодня и никогда ни за что не подвергает себя опасности, то Яша растет голливудским супергероем – он не то что налево-направо не смотрит, он просто, идя по тротуару, резко поворачивает и выбегает на дорогу, залезает по колючей проволоке на голых руках и с той же нежной улыбкой пытается спрыгнуть с балкона, предварительно подставив стул. Такое ощущение, что весь инстинкт самосохранения достался Леве, а у Яши он просто отсутствует. И поэтому Яше приходится все время и все запрещать. Потому что если он что-то хочет – это обязательно ударит его по голове, током, упадет на него или порежет. Даже карандашом он будет тыкать в глаз, а невинным пластилином – залеплять уши и ноздри.

Я бы запретила ему вылезать из кровати, если б не боялась, что он будет раскачиваться до тех пор, пока кровать не перевернется и не стукнет его по голове. Любое затишье от Яши – это катастрофа, поэтому в некотором смысле мне спокойней, когда он ходит за мной хвостом и ноет, – так я хотя бы знаю, что с ним все в порядке.

Я за него боюсь. Боюсь, что он причинит себе вред, боюсь, что чем дальше, тем опаснее будут его развлечения.

Именно от этого ведь берется идея что-то запрещать детям. Съест много конфет – будут больные зубы и желудок, надо будет ходить к стоматологу, сверлить, будет больно. Будет поздно возвращаться – нападет кто-нибудь. Будет дружить с плохими мальчиками – войдет в привычку, попробует героин. Не будет делать уроки – не поступит в университет, пойдет в ПТУ, станет сантехником, будет ему ничего не интересно. Будет смотреть глупые мультики – станет дураком с плохим вкусом, и не о чем нам будет поговорить. Будет залезать высоко – сломает когда-нибудь шею.

Кажется, что детей можно оградить. Запретив им что-то сейчас, оградить их от чего-то в далеком будущем. Надо только точно понять, что к чему ведет, и это запретить. Когда Лева родился, у меня был довольно длинный и довольно предсказуемый список запретов. Его так просто завести, когда речь идет о маленьком, полностью зависящем от тебя ребенке. Легко проявлять власть там, где она у тебя есть.

К тому же Лева все-таки удивительно послушный и удобный ребенок. Так что в нашем доме мы легко запретили сладкое детям, газировку и залезать куда ни попадя.

В дальнейшем я планировала запретить прогуливать уроки и бросать школу, запретить не говорить мне, куда они уходят, запретить ходить без шапки зимой, пить до 16 лет, курить, слушать плохую музыку, не мыть волосы, синтетические наркотики запретить, не поступать в университет запретить, но, главное, запретить туннели в ушах. Почему-то туннели в ушах пугают меня больше всего – знаете, это когда в мочке уха появляется дырка-туннель, очень модно и очень страшно. Особенно страшно, когда из этих туннелей вынимают сережку, а сама дырка-туннель остается, а иногда еще мочка уха и рвется. В общем, туннели в ушах – это страшно.

Я долго размышляла над тем, как запрещать тонко, ведь все же объясняют, что ребенку нельзя просто запрещать. Он от этого теряет интерес или начинает делать что-то тайком, а это еще опаснее.

Казалось, что если выстроить правильную линию запретов, то все будет хорошо. Будет учиться – будет больше шансов устроиться, будет аккуратным и внимательным – не будет ошибаться, научится относиться к деньгам правильно – не будет нищим, научится себя ограничивать – будет ценить то, что имеет. Буду интересоваться их жизнью, и когда они вырастут, у нас будут доверительные отношения. Так я думала, уже догадываясь, что это все неправда.

Я познакомилась в Израиле с семьей современного художника. Им обоим за семьдесят, и у них двое взрослых детей – дочь входит в какой-то топ голливудских продюсеров и недавно родила подряд тройняшек и двойняшек, сын – известный архитектор, у него жена и двое детей. Каждый раз, когда мы приходили к ним в гости, они доставали из шкафа гигантские коробки конфет и выдавали моим детям. Сначала я пыталась учить Леву говорить спасибо за каждую конфету, потом просто ограничивать их количество. После тонны конфет Лева начинал сходить с ума и, конечно, вис на них от большой любви. Я пыталась сказать ему, что не стоит приставать к людям и пусть он немножко посидит. А они все смотрели на меня как на сумасшедшую и в какой-то момент спросили меня, зачем я это делаю.

Они рассказали, что никогда не воспитывали своих детей и уж тем более ничего им не запрещали – это совершенно бессмысленно.

Каждый их ребенок по рассказам был безумней другого – они бросали школы, возлюбленных, занятия, разбрасывались деньгами, меняли страны и интересы, пробовали наркотики и крутились в странных компаниях. Родители не вникали, своя жизнь была слишком интересная, и никогда не задавали лишних вопросов.

Один из их рассказов о сыне был про то, что он очень легко зарабатывает и легко тратит, что он вообще не оглядывается ни назад, ни вперед. Что его архитектурная карьера началась в Лондоне, куда он решил отправиться после армии. Перед тем как уехать в Лондон, он решил продать свою квартиру, которую родители купили ему незадолго до этого, и жить на эти деньги в Англии. И что они тогда ужасно расстраивались, но что было делать. Почему-то именно этот эпизод меня впечатлил больше всего. Как-то меня так растили, что квартиру нельзя продавать просто так – никогда ни в коем случае. Что квартира – это стабильность. Не представляю, что было бы, если б в 20 лет я решила продать квартиру, оставленную мне по наследству, и пуститься в путешествие.

Мне кажется, родители признали бы меня невменяемой и недееспособной. Да мне бы и в голову такое не пришло.

А их дочь все время меняет имя себе и пятерым своим детям.

И вот через все антиправильное отсутствие воспитания и какой-то системы у них выросли успешные состоявшиеся люди, которые очень уважают своих родителей, и дочь до сих пор пишет им из Голливуда подробные письма о том, что она делала, и кто ей что сказал, и что она подумала. И это при том, что они не помнят названий ни одного ее фильма. Брат с сестрой тоже дружат. И все они ужасно друг другом довольны.

Это я не к тому, что надо пускать детей на самотек – для этого надо обладать определенной выдержкой, которой даже я не обладаю. А к тому, что все, чего мы боимся, очень отдаленно связано с тем, что мы пытаемся запретить. Запрещая ребенку водиться с плохой компанией, мы необязательно защитим его от чего-то, а это что-то необязательно следует за плохой компанией. Ребенок, бросивший школу, необязательно будет неустроенным, а внимательный и относящийся к деньгам с умом необязательно не окажется нищебродом.

Я решила оставить только три вида запретов. Один – это опасность. Не совать пальцы в розетки, не ездить на мотоцикле без шлема. Второй – домашние правила. Если в доме не едят не за столом, значит, все едят за столом. И третий – это не расстраивать мать, запретов такого типа может быть совсем мало. И это даже не запрет, а знание, что что-то очень расстроит мать. И работать это может только в случае, если остальных запретов тоже не очень много, чтобы вес этого редкого, но такого важного был высок. На данный момент под него попадает только одно – туннель в ушах!

Сообщество Momshare

Анна Ш. ☛ Momshare

Девочки, подскажите, сыну 1,8 вот уже как месяц начал все требовать, постоянно капризничает, топает ножками (от этого я вообще в шоке). Мы что с мужем только не делали: Разговаривали, повышали тон, запугивали, наказывали, муж даже ремень разок применил… все тщетно. (Вот хочет он пить и все тебе. вот хочет он, чтобы самолет бесконечно летел по небу и хоть разбейся, но достань! Я в ужасе! Это нормально? Временно?? Постоянно?? Что делать? Или нам тоже к неврологу??

Лика Ч. Воу, воу. Можно убрать ремень и почитать для начала про кризис 2 лет. Нормально. Временно. Почитать. К неврологу, если все остальное в норме не надо.

Юлия С. У родителей как-то очень уж мало терпения. Перечисленные меры прямо пугающие по отношению к двухлетке. В общем-то ребенок отвечает вам тем же: как вы к нему, так и он к вам. Ему-то неоткуда больше взять образцы поведения. Надо разговаривать, разговаривать и разговаривать, терпеливо устанавливая нужные вам нормы поведения. Оооочень редко повышать тон, прям когда совсем важное и совершено и абсолютно запретное. И никогда не делать всего остального из перечисленного.

Валентина С. любые капризы разрешать отвлечением от темы, об'ятиями и поцелуями – очень сложно это, но иначе дальше будет еще хуже.

Анна Ш. Ну знаете. я может и не идеал мамы. но все же. Есть проблема. Пробую сама. Не получается, спрашиваю совета. Завидую вам, тем мамам, чьи нервы стальнее стали. Ставлю вам памятник. Нет, серьезно, я вам очень завидую. Я не такая. Учусь. Короче как могу. и да, видимо у меня совсем нет терпения. Особенно тогда, когда утро начинается с “хочу” и ором и заканчивается “дай” и топотом ножек.

Елена Н. Кризис 2-х лет плавно перетекает в кризис 3. Это только терпеть и разговаривать. У нас бывало ложились в истерике в торговом центре (мы правда не в России) отошла на безопасное расстояние – жду. Тут приезжают 2 полицейские машины (обедать оказалось). И приходят 8 полицейских. Я напряглась. Они обступили моего хулигана и начали его подначивать (ты давай громче! Сильнее). Ребенок не ожидал (я тоже!). Встал, пошел ко мне, спокойно взял за руку и попросил пойти домой.

В этом торговом центре скандалов больше не было. Еще мы ор в лифте поднимали так, что консьерж бежала спасать нас. Вообщем я вас прекрасно понимаю. Я помню как я сидела на лавочке и парке и ревела, а рядом ребенок что-то требовал. Прошло! Терпения вам!

Татьяна П. Это у всех такой период. Процесс познания и выстраивание границ. Терпеть сложно, но нужно. Я один раз у машины простояла минут 40 с ней на руках чтоб уговорить в кресло сесть. Главное вот в моменте самой сначала выдохнуть и потом совершенно спокойно и серьёзно говорить с ребёнком. С самолётом нам помогает игра, что я якобы его достаю с неба, хватаю прям и бросаю и при этом ещё говорю, что он большой и горячий. У всех срывы бывают конечно, я всегда нервничаю когда она капризничает или истерит. Надо стараться на что-то смешное переключаться самой и ребёнка переключать. Ещё запомнила, что нельзя говорить ребёнку, что вы не любите его в таком состоянии или недовольны им. Я из этого положения стараюсь выходить говоря что в неё вселилась капризуля и начинаю искать в ушке, во рту, в пупке и тд. И невролог советовала показывать ребёнку своё отражение в зеркале в моменты каприз, злости и истерик. И потом показывать когда он улыбается и делать акцент на том что улыбаться гораздо приятнее.

А ещё наш новый лайфхак – рёв льва когда злишься. Мы посмотрели заставку метро голдвин майер и всей семьёй рычим когда злимся. Это сразу переключает. Терпения и вина за ужином!)

Серафима Ш. Никто не робот. Но, когда даешь себе такую установку (фильтровать случаи применения повышенного тона), то частота окриков снижается, совершенно точно. Автору сочувствую (сама на подобную тему месяц назад писала – ребенок того же возраста – любитель поорать (даже криком это назвать сложно))) Но странно ожидать, что методы “ремня” или “запугивания” будут одобрены. Поэтому пока вырабатываю терпение у себя)))))

Анна Ш. Ой спасибо!!! Кто-то написал про зеркало… только что попробовала! Работает. вместо ора, ребенок начал смеяться)

Татьяна П. Ещё вот вспомнила. Если уже прям истерика сильная, то либо подуть медленно в лицо, либо умыть холодной водой. Дуть меня массажистка научила, она прям как заклинатель змей этим дуновением успокаивает))) и главное я и сама сразу успокаиваюсь от глубокого вздоха.

Надежда В. Еще добавлю к выше сказанному, что если начинает истерить и ложиться на пол (дома), то говорю “полежи, отдохни, а я пойду то-то (говорю что именно) делать”, достаточно быстро успокаивается и приходит ко мне.

Ольга Г. О господи!! Да это же нормально! Скорее скорее прочтите Петрановскую “если с ребенком трудно” и “привязанность в жизни ребенка”. И вы поймете, какую травму наносите ему, наказывая в такие моменты. Это гениальные книги!! Вы поймете, почему он так делает, какие есть периоды взросления и как быть родителям.

Анна Ш. Дуть дую))) ему не очень помогает))). Прочитала про бокальчик вина… Спасибо!;)

Анна Ш. Девочки, вы не поймите неправильно. мы ребенка не избеваем… просто говорю о том, что методы разные пробовали, но так ничего и не помогло.

Зоя X. простите, я тут просто тихонечко поохуеваю. моей дочке через две недели год и восемь. пытаюсь представить, в каком воспаленном сознании могла родиться идея бить ремнем (ремнем, блядь!!) это крошечное, розовое и доверчивое.

Анна Ш. Зоя!! Упаси Вас Господь от подобных высказываний, тем более с матершиной. Я очень рада, что Ваш идеальный розовый ребенок – это 8 чудо света. Пусть так и остается. А я в свою очередь повторю еще раз, я так вижу собрались мамы очень эмоциональные у которых ремень ассоциируется с истерзанными детьми, свисающими кусками плоти и т. д и т. п. Мой муж, конечно может быть жесток, но уж точно не со своим ребенком. Да и потом читайте лучше, а не между строк. Мы не лупим детей, не насилуем и не забиваем. Показали ремень, типа шлепнули, когда ребенок стал подтягиваться к горячей плите и юлозить там ручками. Все! Алина и на этом все! Так что, Пожалуйста, к избеваниям больше не возвращаемся! Спасибо за понимание!!!!

Зоя X. Анна, не вы первая в мире родили ребенка, поверьте помимо девочки с характером, у меня есть старший мальчик с аутичным спектром и активной жизненной позицией. Я все знаю про то, как могут выводить из себя дети. Но нет, я пытаюсь представить в каком вообще бредовом сознании вообще могла родиться мысль сознательно бить. Ребенка! Такого малыша. И причем тут истерзанные куски плоти? Он вам доверяет, вы – единственное, что у него есть. А вы его бьете ремнем.

Анна Ш. Зоя, ремнем никто не бьет нашего ребенка! Еще раз, мы пробовали данный метод, это не работает. Вот ищем методы правильно понимать своего ребенка, иначе, я бы не написала бы в этой группе, данный пост! Любая семья – это потемки. У моего мужа например, папа был военным, всю свою жизнь. И вот папы его уже нет 14 лет, а муж только-только избавляется от строевого шага в обычной жизни. У каждого из нас была своя модель воспитания, которую так или иначе, но мы перенимаем. Слава Богу, сейчас новое время, более прогрессивное и информационное. Можно найти правильные книги, психолога, найти чудо няню или еще что-нибудь… осталось только изменить себя. Вот и вся каша.

Зоя X. То есть, если бы “метод” с битьем малыша сработал, вам бы не пришлось писать этот пост? Вы бы продолжали его бить и все?)

Анна Ш. Вы меня прям решили сделать монстром. Конечно ДА! Я бы прям УХ. разгулялась бы на 2 см маленького тельца. И все мои садистские наклонности наконец-то осуществились.

Зоя X. Ну, вообще-то вы и есть монстр: нормальным людям делать с детьми то, что вы делаете со своим – в голову не приходит. Странно, что вы сами этого не понимаете.

Daria R. Тут каждый второй теперь составляет психологический портрет по профилю в фб… Мне вот противнее читать ваши осуждающие комментарии, чем пост автора с просьбой.

Лена А. Вот сегодня моя барышня 1,4 закатила прям истерику во всех красках на тему не поеду на коляске, хочу на ручки и все точка! Ниче, мин 15 поорала, подрыгала ногами, пострадала показушно, а я шла и молитвы про себя читала и все) успокоилось дите, сдалось).

Анна Ш. Лена, молитва – сила. Это и правда действует. И как я позабыла.

Лена А. Если вы у вас ребеночек крещеный, то мой совет попричащайте почаще. Конечно не религиозные мамочки не поверят, но моя намного спокойнее после этого хотите верьте хотите нет

Анна Ш. Каждое воскресенье вожу. Спасибо. Попробую почаще).

Каждый родитель все время усматривает в своем ребенке какие-то способности. Все эти бесконечные бессмысленные рисунки-каляки, которыми родители завешивают себе стены в спальнях. Эти скрипичные потуги, которые приходится лайкать в фейсбуке. Это первое место на олимпиаде по химии. Этот родительский влюбленный взгляд, ловящий любое увлечение и превращающий его в надежду, в намек на особые способности, на радость определенности будущего, на собственное успокоение.

В общем, что ходить вокруг да около, мой старший сын был невероятно одарен. Его тяга к музыке стала заметна еще с пяти месяцев, когда заслышав первые ноты чего бы то ни было, он нетвердо приподнимался на своих пухлых ручках и его еле видные бровки поднимались.

Эта тяга укрепилась, когда в десять месяцев он по утрам доползал до айпада, сам ставил себе Нину Симон I love you Porgy и, пока родители спали, тихонько пританцовывал, держась за комод. Сейчас мне приходится разоряться на самого распоследнего бездарного уличного музыканта, потому что Лева останавливается и танцует около каждого – и я кладу монетку. Иногда они дают ему поиграть на своей скрипке.

Каждая мать сама способна отличить истинный дар, совет ей в этом вопросе не нужен, даже если дело касается музыки, а у нее нет ни слуха, ни голоса. А что делать, если то, что Яша так хорошо попадает по футбольному мячу, – тоже не просто так? Что делать, если через несколько лет мне скажут, что у мальчика потрясающие способности и не хочет ли он подписать контракт с детской “Манчестер Юнайтед”, стать новым Бекхэмом и вместе с семьей уехать в Англию тренироваться по семь часов в день? Или Леве предложат уйти из школы и пойти на фул-тайм в Гнесинку?

Допустим, он будет этого хотеть. Или не хотеть. И я должна буду принять решение о его судьбе.

Я принимаю решение, что он гений и я не вправе этого не замечать, а должна сделать все, чтобы развить его дар. Он вырастает неудачливым спортсменом или средним музыкантом или даже не успевает вырасти, а просто устает, ломается, понимает, что ничего в жизни, кроме тренировок и занятий, не успел, а музыкантом или футболистом быть не хочет. Что он хочет собирать бабочек. Или ломает неудачно руку или ногу на самом пике карьеры и больше не может заниматься любимым делом. Он говорит: мама, почему ты не плюнула на это и не дала мне возможности вырасти и самому решить, что мне делать? Зачем ты мучала меня, зачем объясняла, что нельзя зарывать талант в землю? Мама, ты сломала мне жизнь.

Или совсем наоборот. Я считаю, что любая профессиональная деятельность в детстве травмирует психику. Все вундеркинды всю жизнь расхлебывают последствия. И что же я – враг своему ребенку? Пусть лучше учится в обычной школе, ходит в секции, а не хочет – не ходит, растет здоровым и видит все разнообразие жизни и занятий, а потом сам решит, что ему по душе. Он вырастает человеком без интересов, хватается за все подряд и к тридцати понимает, что единственное, что было у него в жизни, – музыка или футбол, но он уже стар, чтобы начать этим заниматься профессионально. И он говорит: мама, у меня был в жизни один талант, и все, что мне нужно было, чтобы ты тогда приняла это решение. Зачем ты всегда объясняла мне, что нельзя зарывать талант в землю, а мой зарыла? Мама, ты испортила мне жизнь.

Ну, и еще множество вариантов менее болезненных судеб.

И даже если все не так трагично и речь идет просто о секциях и кружках. Вы отдаете его в музыкальную школу, в футбольную секцию, в кружок по рисованию – рано или поздно он говорит, что он больше не хочет. Всегда, про все. Как принимать решение о том, каприз ли это, обычная детская лень и нежелание в какой-то момент предпринимать усилия или осознанное решение, попытка вырваться из навязанного ему занятия? А потом снова захочет? А потом он будет начинать и бросать любое занятие, которое стало ему слишком сложно? А потом расстраиваться, что его ничего не заставили довести до конца, что никто не объяснил ему, что иногда надо делать усилие и преодолевать трудности? А если он говорит, что хочет уйти из школы? А потом из другой?

В общем, когда Лева начал говорит и запел – слава богу, выяснилось, что он явно не музыкальный гений (ну, или я просто не дала ему развиться вовремя!), и стоит надеяться, что Яша тоже – не спортивный и не музыкальный гений, и мне хотя бы не придется принимать важных решений в их бессознательном возрасте. А потом – пусть это будет их ответственность, а я так, на подхвате. А насчет бросания мне понравилось одно правило, которое я где-то вычитала, – надо всегда доделать до логического конца: до конца кружка, до конца месяца, до конца проекта, до конца учебного года. Ребенок имеет право все бросить, но не сразу, а после какой-то точки, которую надо самим назначить.

В одиннадцать месяцев Лева заболел. И болел очень странно. У него поднималась температура до 39,9 и не сбивалась или сбивалась обтиранием водкой (теперь мне уже объяснили, что обтирать водкой страшно опасно) на полчаса и снова поднималась. Скорая приезжала к нам в течение двух недель по два раза на дню. Один раз, когда у него было 40,1, скорая не просто приехала ровно за пять минут, но врач еще и звонил с дороги, рассказывая, что надо делать. И так Лева болел каждый месяц до полутора лет. Мой принцип, что я не буду давать ребенку антибиотики, конечно, пришлось отменить сразу. Лева перерос это как-то, Яша так никогда не болел, и вообще с тех пор все болезни и температуры ниже сорока меня не слишком беспокоят. Кто держал на руках своего одиннадцатимесячного закипающего и теряющего сознание первенца – тому все ОРВИ не страшны.

А еще Лева очень долго не разговаривал. И меня это тоже совершенно не волновало. Я бы даже сказала, что я не очень замечала, что он не разговаривает. Он мог тремя словами и какими-то звуками пересказать мне историю о том, что, пока меня не было, папа чистил Яше уши и Яша плакал. Он все понимал, все мог объяснить, а я понимала его – уже сложно вспомнить, как. Его ровесники пели песни из мультфильмов, читали стихи наизусть, но Лева все равно нравился мне больше всех и не вызывал никаких подозрений. Волновалась бабушка, она все время пыталась его кому-нибудь показать, но поскольку бабушка всегда пытается всех отправить к врачу, я не придавала этому никакого значения. Леве исполнилось три, а в его словарном запасе было 20 слов, три из которых по-английски, и ни одного связного предложения. Это было странно, но дедушка говорил, что Эйнштейн заговорил в пять – и ничего. Лева любил считать и вообще все, что связано с цифрами, поэтому сравнение с Эйнштейном меня вполне устраивало. А главное, меня полностью устраивал Лева, он был маленький здоровый, счастливый, смешной любимый ребенок. И вот в три года Лева остался с бабушкой на неделю один. И бабушка его “показала” своему знакомому логопеду-дефектологу. Та по скайпу наговорила про Леву каких-то слов, которые я тут же, слава богу, вытеснила из своей памяти, но это заставило нас записаться на прием на комиссию из логопеда, психолога, невролога и дефектолога в Центр лечебной педагогики.

Втроем с мужем и Левой мы пришли на прием. Лева со всеми поздоровался, представился, стал бегать, играть в игрушки, односложно отвечать на вопросы, собирать пирамидку – в общем, был невероятно вежлив, мил, обходителен и обаятелен, мы с мужем с гордостью за ним наблюдали. Попутно я объясняла, что у Левы год назад родился брат, что мы только что вернулись из другой страны, где провели восемь месяцев, и, может, это все стресс. И вдруг дефектолог медленно закивала и сказала: “Да, вижу”. И они стали объяснять, что у Левы проблемы с ощущением собственного тела, звучали слова “сенсорика”, “моторика”, “алалия”, что это стало частым явлением у московских детей и что у них в центре половина таких, стали говорить про занятия и книжки, которые надо прочесть. Я спросила про перспективы, но мне сказали, что сейчас что-то говорить рано, надо посмотреть в динамике. А Лева бегал, улыбался, обнимал психолога и был очень рад обилию игрушек.

Я вышла оттуда и еще несколько недель не могла прийти в себя. В детстве Лева не плакал, когда падал, когда ударялся головой о косяк. Мне казалось, что это ужасно круто, что вот какой он крепкий молодец. Он ненавидел рисовать и не хотел держать карандаш в руке. Ну и что? Я сама ненавижу рисовать, чего тут удивительного, он ведь мой сын. Он никогда не любил спорт и опасности, никогда не залезал высоко – так ведь это мамина радость. Господи, что я наделала?! Почему не поняла, что все это – симптомы?! Перед нашим уходом комиссия поинтересовалась, разговаривает ли мои годовалый сын, который не произносил к тому моменту ни одного слова.

Еще со времен беременности я знаю: главное, что бы ни случилось, – не гуглить! Потому что русскоязычный интернет на любой запрос выдает конец света. Простудилась во время беременности? Плоду конец. Вы попробуйте. Я перестала гуглить что бы то ни было рядом со словом “беременность”, когда напоролась на какой-то текст со словами “В последнее время много больных детей стало рождаться у матерей, употреблявших во время беременности картофельные чипсы”. Но тут я не выдержала и ввела все названные мне про Леву слова в “Гугл”. А потом и по-английски. Ну, в России сразу советуют сажать на психотропные таблетки, в Америке, конечно, советуют вступить в ассоциацию родителей детей с сенсорной алалией. Может заговорить, может не заговорить – написано всюду, может всю жизнь говорить как будто с акцентом, может говорить как будто на иностранном языке, дислексия, дисграфия. Я читала насоветованные книжки и видела в каждом симптоме Леву, в каждом возможном развитии – свою судьбу.

Представьте себе, вы кому-то доверяете, а он оказывается предателем. А представьте себе, что это вы и есть. Что вы три года не замечали, что вашему сыну нужна помощь. А теперь – неизвестно даже, сможет ли он говорить. Господи, что я наделала?! Почему я была спокойна и довольна, когда надо было бить во все колокола? Что теперь будет?

Лева стал каждую неделю ходить на занятия с психологом, дважды в неделю к нам домой приходил логопед, а по выходным я стала водить его на спорт. А летом все занятия закончились – Лева уехал на дачу и стал жить с тремя старшими сестрами и братьями. И заговорил. Не знаю, что это было и что ему помогло. Прошло еще полгода, и его речь сравнялась с речью его сверстников.

Но с тех пор мне все время казалось, что с ним что-то не так. Он жалуется на ноги – и я думаю, что у него что-то с костями. Он говорит, что у него нет сил, – и я даже не хочу говорить, что я думаю. Я стала думать, что он особенный, что он плачет все время, потому что чувствует больше, чем остальные дети, что он ранимее, что у него чересчур развиты математические способности и, наверное, он в аутистическом спектре, он не может усидеть на месте – видимо, он расторможенный и надо попить успокоительного. Какой у него грустный взгляд. А однажды Лева, когда я ему сказала, что нельзя бить Яшу, трагически спросил: “Мне что, теперь дома нельзя будет жить?!” Я тут же и зарыдала. Ведь пора бы уже раскрыть тайну Левиного рождения – я САМА его родила, он не усыновленный, откуда это все?!

Еще чуть-чуть, и я бы точно отправила Леву на чекап. Но он успокоил меня сам. Засыпая, Лева обнял меня нежно-нежно и сказал, что у него болит живот, спина, голова, ноги, уши, что зуб у него выпал на тарелку, что у него ранки, что у него нет сил и он умер. Уф, пришло время успокоиться. С моим мальчиком все в полном порядке.

Любая мать когда-нибудь встречала “прирожденного отца” – того, кто сам бежит менять подгузник, встает по ночам, кормит из бутылочки, гуляет во дворе с коляской, носит ребенка в слинге и готов круглыми сутками с ним играть, получая при этом удовольствие. А в перерывах между играми приговаривает: давай родим еще нескольких. Этот тип отца в последнее время встречается все чаще, но по-прежнему невероятно трогает. Такими приятно любоваться, но редко везет в них влюбиться.

Все-таки мировая практика родительства говорит нам: мать – про заботу, отец – про работу, все остальное – статистическая погрешность.

Поскольку в основном все мои подруги родили – и не единожды – на несколько лет раньше меня, мне довелось наблюдать довольно много отцов в естественных условиях. Все они изначально были хорошими любящими мужьями или возлюбленными, умными, тонкими, в меру заботливыми, никто не был против детей, а кто-то был даже очень за. А дальше начиналось безобразие.

Одна не высыпалась несколько лет, потому что “ну, он даже не просыпается, когда ребенок плачет, просто не слышит”, другая не могла выйти из дома – “нет-нет, когда я ухожу, она плачет и он не может с ней сам справиться”, третья жаловалась, что даже душ не может принять, потому что ребенок сразу рыдает, а отец – ну что отец. Четвертая бесконечно решала логистические проблемы со школой, нянями, кружками – “ну что ты, он не будет этим заниматься, ему вообще все равно, ходит она в бассейн и на рисование или нет”. Пятая рассказывала, как муж уходит по утрам спать в соседнюю комнату, чтобы ребенок не мешал, – “у него очень много работы, ему надо высыпаться”. Шестую муж и вовсе бросил с тремя детьми и ушел к другой.

И тут уж я не выдержала. Я придумала, как мне казалось, гениальный способ борьбы с таким безответственным поведением. И стала предлагать его всем разводящимся подругам, а их, к сожалению, было довольно много. Я прошу учесть, что у меня не было ни детей, ни мужей к этому моменту. Так вот, мой план был прост. Приходит муж и говорит: любимая, я полюбил другую/устал/разлюбил и ухожу, прости. А ты ему на это: да, какая грустная история, я тоже ужасно устала, вот тебе дети, иди куда хочешь. Эффект неожиданности, на мой взгляд, должен был работать невероятно отрезвляюще. Ведь, действительно, дети общие – откуда идея, что можно взять и просто так уйти? Да и другая, к которой он идет, едва ли готова к такому повороту. Однако одна моя знакомая воспользовалась этим методом и ушла, оставив детей, и мои расчеты не оправдались. Муж сказал ей, что если она не появится в течение часа, то он вызовет социальные службы. Он, конечно, блефовал, но в наше время после упоминания социальных служб уже не до игр.

Вообще, плохой отец, я считаю, во многом дело рук матери. Как и хороший отец. Как и хороший муж, но это уже другая история. Если исходить из того, что человек, с которым ты живешь и рожаешь детей, любит тебя и ребенок рожден не против его воли, то все остальное – дело техники.

Кто просит мать вставать по ночам? Кто просит менять подгузник? Кто заставляет охать, вздыхать и идти на прогулку на три часа зимой? Почему мать всегда бежит отпускать няню? Укачивает часами? Почему ребенок вообще всегда, чуть что, бежит к матери? Не дело это, при живом-то отце. На самом деле чаще всего это происходит потому, что ей так хочется, даже если не хочется. Потому что она уверена, что отец не справится, что она сделает это лучше. И это эгоизм. Потому что еще месяц назад они были равны, а теперь ей кажется, что сам факт родов дал ей какое-то уникальное умение и знание. И эта мысль в явном виде передается и отцу, и он устраняется, или его устраняют.

Вот в этот самый первый момент и надо все разделить, и сделать это сознательно. Вот это чувство, что мне каждая какашка в радость, а каждая гримаса стоит трех фотографий. Мне, как матери, это чувство дается сразу с лихвой и авансом. Мне сразу хорошо. А если мне хорошо, или плохо, или трудно, а ему просто мило и радостно, то я обязана разделить всю полноту происходящего – во укрепление, так сказать, брака и отцовских чувств. Иначе все это выльется в разделение семьи на мужа с одной стороны и жену с детьми с другой. А это неправильно.

Чтобы воспитать из человека отца, требуется большая работа. И работа прежде всего над собой.

К моменту появления собственного ребенка я уже понимала, что инстинкты у отцов и матерей действительно устроены по-разному и эта космическая нежность к собственному плоду и рожденному младенцу не способна в той же степени овладеть ни одним нормальным человеком “снаружи”, в том числе и мужем. Кажется, это называется гормоны. Ок, пожалуйста. Но это еще ничего не значит. Важно просто подготовиться заранее, до того, как материнским сердцем окончательно завладеет страх, что при смене подгузника муж уронит ребенка на пол, на прогулке выронит из коляски, укачивая, оторвет голову, испугается детского крика так, что вообще не справится ни с чем.

Я, например, всегда знала про себя, что вставать утром – это очень трудно, это не для меня, это даже не обсуждается. Поэтому всю беременность я объясняла мужу, что самое тяжелое – это ночные вставания, ведь эти дети все время ночью хотят есть. В какой-то момент он так проникся, что предложение поделить смены на ночные и утренние, утренние отдать ему, а ночные, так и быть, взять на себя, – он принял на ура. И где-то еще полтора года искренне верил (не без моей помощи), что, пока он спит, я как-то мучаюсь. Я же все это время кормила ночью, не просыпаясь, а утром толкала мужа в бок и прекрасно спала еще пару часов. А с появлением второго ребенка и вовсе запиралась с подушкой в другой комнате.

Мне бывает немного стыдно, но я искренне считаю, что это family building.

А в субботу утром я иногда просто вставала и говорила, что мне пора, – и шла куда-нибудь, даже когда мне совершенно нечем было заняться и хотелось обратно домой, валяться и пфукать Леве в живот. Потому что – ну что может быть лучше, чем пфукать Леве в живот субботним утром?

А вот еще, например, дети падают. Ни один отец не способен подлететь и подхватить ребенка на руки с той скоростью, с которой это сделает мать. И тогда надо заставлять себя замедляться, через не могу.

Или, например, вы видели, как эти отцы играют с детьми. Вот он повесит его в бейби-бьорн к себе на живот и скачет козлом, так что у ребенка голова летает из стороны в сторону. Инстинкт говорит матери – визжи, закатывай истерику, отбирай ребенка, разводись! Но нет, стоишь, смеешься, ахахаха, это ведь так весело, так смешно.

Вообще я считаю, что отцовский инстинкт берется из дефицита материнского – двух родителей с сильным родительским инстинктом, кажется, не способен выдержать ни один ребенок. А поскольку чаще всего у матери инстинкт бьет через край, то во благо семьи его приходится подавлять.

Так, например, одно из самых нежных и ярких воспоминаний у моего мужа – как они с полуторагодовалым Левой опоздали на самолет, потому что он случайно купил билеты из Лондона одной и той же авиакомпании почти на одно и то же время (с разницей, кажется, минут десять) мне на один рейс из одного терминала, а себе с Левой – на другой из другого. Пока они неслись в другой терминал на такси, Леву укачало и он загадил их обоих с ног до головы, а на самолет они так и не успели. Зато провели три незабываемых часа в ожидании следующего. Муж говорит, что его в тот момент очень успокаивало, что сидящая на шее родная душа попала в такое же дурацкое положение, как и он. Хрен знает, что все это значит, и вообще, конечно, за такое голову бы открутить, ребенок-то весь исстрадался, – но как же трогательно.

С Левой отцовский инстинкт превзошел все возможные ожидания, но с Яшей возникли определенные проблемы. Дело в том, что из двух лет Яшиной жизни он прожил с отцом меньше половины, и ту урывками. Отношения с Левой разлука только укрепила: они завтракают, обедают и ложатся спать вместе по скайпу. Но вот Яша расстался с отцом в свои три месяца, потом пожил два месяца в год и еще месяц в полтора. При этом у Яши абсолютный культ папы, это первое слово, которое он начал говорить, и с тех пор говорит в основном его.

Дело в том, что сначала я уехала почти на год на море в Израиль лечить маму, а потом муж поехал работать в Ригу. И вот за пару месяцев до долгожданного воссоединения семьи, которое пугало и тревожило одновременно всех участников событий, я предложила мужу забрать с собой детей чуть раньше моего приезда, недели на три, а я доделаю в Москве разные дела и приеду следом. Муж на радостях согласился.

И тут стало происходить странное. Честно говоря, в моем предложении не было никакого злого умысла и второго дна, мне правда надо было доделать разные дела, и гораздо быстрее их можно было сделать в одиночестве. А муж и правда был рад, что хоть часть семьи разделит его эмигрантское одиночество. Он купил детскую двухэтажную кроватку, нашел детский сад и стал ждать. Но все вокруг реагировали очень странно – кто-то завистливо восхищался, кто-то крутил у виска, свекровь каждый день тревожно мне звонила: как же он справится. Все видели в этом действии какой-то изощренный феминистский смысл, которого я вовсе в него не вкладывала. Оказалось, что почти все думают, что оставить детей на три недели с отцом без готовой для этого инфраструктуры (няни, бабушек и привычного дома) – это что-то из ряда вон, на грани героизма и безумия.

Поскольку мне в одиночестве несколько раз приходилось таким образом куда-то приезжать и устраиваться с детьми, я не видела никакой проблемы. “А вдруг они заболеют?” – говорили мне. Ну хорошо, тогда ему придется посидеть дома. Но у него же работа? Да, проблема. А вдруг они откажутся ходить в детский сад? Проблема. А как он будет их кормить? Проблема-проблема-проблема. Но дело в том, что, во-первых, они согласятся ходить в детский сад, живя с отцом, с большей вероятностью, чем если я их буду туда водить. Во-вторых, эти же самые проблемы возникают у меня, и я тоже когда-то не умела с ними справляться.

В общем, все, конечно, пошло не так. Но трудности сближают. И когда всего через две недели я приехала к семье в Ригу, у меня уже не было ощущения, что есть я-и-муж и есть я-и-дети. Все это, конечно, сто раз еще может измениться, но на некоторое время я уже не чувствовала себя человеком “ты-не-понимаешь-как-это-было” или “тебе-конечно-все-равно-но-волнуюсь”. Наоборот, долгое время он все понимал гораздо лучше и острее меня и даже возмущался, почему я забыла отнести любимого Яшиного котика в детский сад, ведь он мне сто раз напомнил.

Более того, случилось невероятное: при переезде из кровати с решетками в двухэтажную кровать Яша перестал засыпать, и уложить его с тех пор может только папа, а я – нет.

У моих детей отличные бабушки. Во-первых, потому что они обе прочтут эту книжку. Во-вторых, потому что это правда.

Обе они интеллигентные женщины, имеют по шесть и больше внуков, обе еще вполне молоды, у них много дел помимо внуков, и обе живут не с нами. Обе рады иногда посидеть с детьми, когда оказываются с ними в одной стране.

Но, знаете, бывают в жизни моменты, когда дети еще маленькие и твою голову занимают разные идеи о том, как их надо растить, кормить, одевать и воспитывать, держать в строгости или, наоборот, баловать. Еще до того, как ты махнешь рукой на количество конфет, мультфильмов, на разные носки и на то, сосет ли он соску.

И вот тут главный твой бой – с бабушками. Во-первых, бабушки – единственные, кого все это иногда волнует не меньше, а то и больше тебя. Их представление обо всем, что касается твоих детей, не менее конкретно, чем твое. Отцы, как правило, беспринципны: один или два мультфильма, ложиться в девять или в десять, молоко или компот пить на ночь и вообще должен ли ребенок пить хоть иногда – какая разница? Во-вторых, бабушки – единственные, кто имеет власть. С отцом можно поспорить и договориться, в конце концов он, скорее всего, согласится или переубедит тебя, а вот с бабушками договоренности не работают.

Легче всех дедушкам, как и отцы, они в игре не участвуют. Дедушки – это вообще такие отцы, лишенные всех проблем отцовства, – сплошная радость, они не чувствуют никакой ответственности за воспитание, а выступают в роли веселой энциклопедии. Они всегда ответят на любой вопрос об устройстве мира, сыграют в шахматы, в футбол, научат кидаться едой за столом, разрешат выкинуть машинку из окна и посмотреть, что будет.

В общем, что скрывать, ни от кого стандартная молодая семья не зависит так, как от бабушек. Если у вас есть няня, если она не с проживанием, то это только частично покрывает ваши потребности. А мама при удачном стечении обстоятельств является довольно значимым советчиком в бытовых и не только вопросах. Как бы вы ни старались, вы часто выстраиваете модель своего дома со своего изначального дома. А если у вас хорошая мама, то и материнскую модель вы списываете с нее. Вам ведь хочется, чтобы ваш ребенок так уважал и любил свою мать, как вы. И вот вы эту модель сначала сталкиваете с моделью семьи отца ребенка, а потом ваш компромиссный вариант и вступает в борьбу с каждой бабушкой. И даже неудобно бывает перед собственной матерью, как ты могла предать практику отказа от антибиотиков и врачей, как будто бы предаешь свое детство.

Эта власть, которой мы наделили бабушек, делает нас уязвимыми, но от того еще более ярыми борцами за свои родительские принципы.

Начнем с простого – зачем они всегда натягивают носки до колен, а колготки до груди?

Я очень люблю мою маму, одно из нежных моих воспоминаний – как она втрясывает меня в советские хлопчатобумажные фиолетовые рифленые колготки, а мои ноги болтаются где-то внизу, пока окончательно не примут форму колготок. Это воспоминание мне дорого, но ведь необязательно передавать его моим детям.

И еще мама всегда говорила, что нельзя прокалывать уши, нельзя красить ногти маленьким девочкам и нельзя красить волосы, потому что они от этого выпадут. Что “дорогу осилит идущий”, что “через не хочу”, “взялся – ходи”, что нельзя есть конфеты после чистки зубов. Мне все это очень нравится. Что скрывать, мама воспитала меня человеком, который мне нравится. А мама моего мужа так и просто вырастила человека, которого я люблю. И они это знают. И пользуются этим. И конечно, будь у меня девочка – я бы говорила ей, что маленькие девочки не прокалывают уши, и где-то в глубине души верила бы, что у нее выпадут волосы, если она будет их красить. Но ведь это будет мой выбор.

Должны же быть какие-то правила игры. Как объяснить бабушке, что если ребенок заболел у нее дома, то все равно надо спросить у меня, можно ли закапать ему лекарства и какие? Или объяснить, что он не пьет и не ест “Агушу”, потому что я искренне считаю, что туда подсыпают наркотики? Да какая разница, пусть даже я сумасшедшая, но ведь это мои дети! Или что он сам убирает свои игрушки и не надо убирать их за него, потому что это его балует. Или, что еще сложнее, что, если он капризничает, не надо ему давать конфету, потому что у нас не принято реагировать на капризы. Или, что если ему дали пакетик конфет, то он может съесть его целиком и не надо отбирать, потому что это вредно. Что не надо смотреть телевизор и торчать при нем в компьютере, даже если это телеканал “Дождь”. Что если он отказывается есть, то не надо в него впихивать еду, потому что мы не в Советском Союзе и от голода рядом с едой еще никто не умирал. Не надо рассказывать ему про Бога или не надо рассказывать ему, что его нет. Не надо объяснять мне, что с ним что-то не так. Не надо говорить, что подруга на работе сказала, что у одной ее знакомой мальчик вот так плакал по ночам, а потом оказалось… Не надо смотреть на меня так, как будто я плохая мать, я просто хочу в кино, у меня просто очень важная встреча, мне просто нужна помощь.

А ведь, с другой стороны, когда я была маленькая, у меня тоже были бабушки. Одна из них делала мне маникюр (надо ли говорить, что это была папина мама) и объясняла, как следить за собой. Другая жила со мной на даче, делала мне бутерброд с розовым сервелатом посреди ночи, после чистки зубов, когда мне очень хотелось. Вместе мы просмотрели с ней не знаю сколько сезонов “Богатые тоже плачут”, “Дикой Розы” и “Санта-Барбары”, и я еще долго играла в Хосе-Луиса, выкатывая нижнюю губу. Бабушка была в своем праве, и мне это очень нравилось. Это была ее территория, на ее территории – ее правила. Мы вместе разгадывали сканворды и занимались всей той веселой ерундой, от которой наверняка так же трясло мою маму. Но она была так же зависима от своей мамы – ведь кто-то должен был проводить с нами лето на даче.

Для меня это был целый другой мир, совсем не такой, как дома, цельный, с принципами, правилами, философскими воззрениями на жизнь и на любой жизненный вопрос. Ведь дети очень долго живут только в одной цельной экосистеме и даже если мельком видят в доме друзей другую, то не очень понимают, как она устроена. А возможность существовать в другом мире – это хоть и страшно, но очень полезно. Во-первых, ты его сравниваешь, борешься с ним, жалуешься на него, научаешься видеть в нем плюсы (дома в кровати есть нельзя, телевизор ограничивают), минусы, научаешься спорить, отстаивать свои права (“а мама всегда мне чешет спинку перед сном!”), отстаивать больше прав, чем у тебя было раньше, расширять границы обоих миров (“а я у бабушки уже ел чипсы!”), а главное – научаешься понимать, что есть разные миры и в них действуют разные правила. И на самом деле, если бабушки с родителями не говорят друг у друга за спиной какие-нибудь ужасные гадости, не ссорятся, а просто настаивают на своих правилах и системах – то для ребенка это даже полезно (так я себя успокаиваю). А для родителей полезно проверить, насколько ребенок восприимчив к их правилам, насколько они аргументированы, может ли бабушка переманить ребенка на свою сторону в два счета, или ребенок будет стоять на соблюдении “домашних” правил.

И приходится мириться с мыслью, что моя невестка когда-нибудь будет настаивать на том, чтобы я кормила ее детей наркотической “Агушей”, и будет ненавидеть меня за то, что вместо этого я тайком буду давать им самодельное пюре из кабачков и индейки.

Сообщество Momshare

Юлия З. ☛ Momshare

Как объяснить бабушке, что если ребенок в 7 месяцев с ней 2 часа хохочет, это ему вовсе не на пользу? Сходила в магазин, называется! Еле уняла истерику и уложила спать.

Бабушка серьезно считает, что двухчасовое безумное веселье – это чудесно и очень для малыша полезно. На мои слова про нервное расстройство отвечает, что она с внуком редко видится (1–2 раза в неделю) и ему с ней очень хорошо и весело.

Или это я – мать-ехидна, мало веселюсь с ребенком, да еще бабушке не даю порадовать малыша?

Может, литература какая есть на тему доведения ребенка первого года жизни до нервного расстройства? Сама сейчас тоже поищу, но вдруг кто-то уже сталкивался с такой проблемой.

Екатерина К. не объясняйте этого бабушке!!! если ребенок два часа хохочет с бабушкой – это кайф

Юлия 3. А если потом у вполне спокойного и жизнерадостного обычно ребенка форменная истерика?

Елена К. Была такая проблема. Оставляйте задание – рассказать стишок, считалочку. Причём подготовиться нужно заранее дома и упражняться при вас. Отправляйте на улицу с коляской, в конце концов!(:

Екатерина К. Дети вообще от счастья перевозбуждаются. С таким же успехом можно их вообще никогда не веселить, не водить в кино, не давать мороженого. А взрослым тоже лучше не хохотать, не влюбляться, не выпивать, не заниматься любовью. Скучно, зато спокойно. Если серьезно – ну надо успокаивать постепенно, чего

Надежда Л. Оставьте бабушку потом укладывать малыша спать)))

Маргарита Т. Я бы ограничила бабушку в посещениях, если бы меня не поняли бы со второго раза. Но я – злыдня и не терплю, когда мне перечат хоть в чем-то, что касается ребенка. Такая истина в последней инстанции) имею домашнее прозвище “Пиночет”

Елена К. Я против насильственного веселения малышей, по-моему это просто акт самоудовлетворения со стороны взрослых. Он не смеётся – он ИМ смеётся. Глупое занятие, и по мере взросления вызывает у ребёнка недоумение и чувство обманутости.

Лика Ч. В НЙ у педиатров вообще нет такого понятия, как “после 7-ми не перевозбуждать”, “не хохотать”, и самое главное “невропатолог для малолетних”. Я понимаю, что забодала всех аналогиями с Нью-Йорком, но, просто, сталкиваясь с 2-мя мировоззрениями, начинаешь понимать что наше – не абсолютно правильное.

Анна А. А что в этом плохого?

Позитивный ребенок – отлично. Нервное расстройство – оно от кислых рож по большей части

Елена К. Он не позитивный, он морально защекотанный.

Надежда Л. кстати, прикосновения (даже щекотательные) очень хорошо влияют на психику ребенка до года.

Ему важны разные ощущения, в том числе и острые. Нет, я не про насилие сейчас. И все вот эти древние потешки тоже имели своей функцией развитие ощущений именно тактильных. А литература… Ну наверняка есть что-то во всяких там медицинских справочниках про детей с повышенной нервной возбудимостью. Я нигде не читала, что детей щекотать не надо. Если б ваш ребенок был неврологически или как-то еще травмирован (повышенное ВЧД, СГДВ), то подобные рекомендации вы бы получили от педиатра. Но, как я понимаю, ребенок здоров, он сейчас учится жить в полном смысле, учится и контролю тоже, все его системы приспосабливаются. На мой взгляд, эта тренировка не повредит, это ж не каждый день происходит.

Елена К. А как жизнь “в полном смысле” и контроль над собой возможны в семь месяцев и как это можно совместить с базовым доверием к жизни, к взрослому родному человеку?

Юлия 3. Ребенок тьфу-тьфу вполне здоров. Пугают не прикосновения, пущай бы себе щекотались, а разговор очень возбужденным супер-радостным голосом. Точнее, не разговор, а сюсюканье. Это вызывает ответный писк на ультразвуке. Все бы ничего, но это может продолжаться все 2 часа, что я в отъезде, в результате – сильное перевозбуждение.

Алена Р. Везука! я не умею так чтоб ребенку со мной было весело 2 часа подряд. И ребенку везука – такая бабушка

Надежда Л. А что в действиях бабушки подрывает базовое доверие к миру?)))

Юлия, бабушки разные нужны бабушки разные важны))) Ребенок большую часть времени наблюдает рядом спокойную маму, а иногда – сюсюкающую бабушку, а иногда каких-то еще людей, разных. пока он все это чувствует интуитивно, тактильно, позже – начнет разбираться, еще позже – рефлексировать. Ну вы не можете окружить дитя только теми людьми, поведение которых кажется вам нормальным или удовлетворительным. ребенок не раз еще будете перевозбуждаться, капризничать, простужаться, разочаровываться, истерически смеяться. Это ж блин жизнь как она есть)) Я понимаю, сюсюкание бесит. Но было б хуже, если она с мордой кирпичом кормила его манной кашей))))

Елена К. Надежда, фальшь подрывает. Враньё.

Светлана Е. Нехорошо воевать с бабушкой, прикрываясь здоровьем ребенка. Помните, что когда-нибудь мы тоже будем бабушками, а некоторые из нас – о ужас – еще и свекровями.

Помню, как-то я страдала от разбитого сердца в том возрасте, когда кругом одни разбитые сердца, и думала, и ныла: хорошо некоторым, у них хоть дети от великой любви остались, есть зачем вставать и жить. Ха-ха-ха! Как я ошибалась – хорошо, конечно, было мне!

Одни мои друзья прожили вместе десять лет, страстно и местами мучительно. За это время у них родилось двое детей – мальчик и девочка. К тому моменту, как они начали разводиться, дочери было два года, сыну семь. Он был более-менее нормальным отцом – не пил, не бил, но и никакого особенного интереса и участия к детям не проявлял. Она же была и осталась обычной хорошей матерью – старается, ошибается, устает, срывается, страдает, все делает. Как и многие хорошие матери, она создавала в семье культ папы. Папа пришел! Папа звонит! Папе надо работать! Папе надо поспать! Папа плохо себя чувствует! Папа! Обними папу! Поцелуй папу! Папа большой, папа сильный, папа тебя любит, папа починит.

Не знаю, зачем люди это делают, но я занималась тем же самым. Что-то в этом есть от заговаривания – как папу назовешь, таким он и будет. И мама моя занималась всегда тем же самым. До сих пор помню, как я, получив какие-то подарки на день рожденья с традиционной открыткой и подписью “Целуем. Мама и папа”, сказала папе: “Спасибо, хоть и не ожидала”, а он долго пытался понять, что же именно он мне подарил на день рожденья, потому что не имел об этом ни малейшего представления, а мобильных и эсэмэсок тогда еще не было, чтобы быстро свериться с мамой.

Долго ли коротко, друзья мои стали разводиться. Что-то ему вступило, и он ушел. И полгода с детьми не встречался. Вообще. Они еще друг с другом как-то выясняли отношения, но до детей дело никак не доходило. Все это время дети поочередно спрашивали: где папа? Почему он не звонит? Почему не приходит? Можно представить примерно, что она чувствовала каждый из двадцати раз на дню все полгода, когда этот вопрос звучал. Сын говорил ей: мама, ну постарайся договориться с папой, ты ведь такая умная. Она хоть и была умной, но никак не могла договориться с папой ни о чем. И страдания детей утраивали ее страдания. И через полгода она строго сказала бывшему мужу, что теперь он приходит два раза в неделю и ее не волнуют больше его обстоятельства, а если он не придет хоть раз – она его сживет со свету. И он стал приходить.

“Понимаешь, мужчины, за редким исключением, любят детей так, как они любят женщину. И когда они перестают ее любить – им и дети перестают быть интересны. И когда спустя некоторое время они начинают снова интересоваться своими детьми, самое сложное – не переносить это на себя и не думать, что я ему снова стала интересна. А это все равно происходит”, – рассказывает подруга. Вот уже пять лет они существуют в новом формате, и все вроде давно улеглось и работает по отработанной схеме. Он стал гораздо лучшим отцом, чем был, когда они жили вместе. Глупо приходить и отмахиваться от детей, как он делал это, пока жил с ними в одном доме. Мало-помалу он научился с ними играть, ведь что-то же надо с ними делать. Но недавно он заболел и написал ей, что не сможет прийти. Она зашла в детскую и сказала об этом детям. Через некоторое время она поняла, что ее 12-летний сын рыдает в подушку. “Ну ты чего?” – спросила она и услышала убийственный монолог ее сына-подростка: он чувствует, что папа отдаляется от него, он ничего не может с этим сделать. К тому моменту, как она была готова пойти и застрелиться, ее семилетняя дочь тоже решила утешить брата и сказала: “Ну чего ты плачешь – меня папа вообще не любит, я же не плачу”.

Ничего, продолжает подруга, у меня еще ничего, бывает неприятней. Еще одни наши знакомые развелись тоже после десяти лет совместной жизни. И там был совсем другой папа – свою восьмилетнюю дочь он обожал и носил на руках. Он ходил к ней раз в два дня. А потом раз в три дня. А потом раз в четыре дня. А потом раз в неделю. А потом он женился, и его новая жена попросила его больше не ходить к дочери. И он больше не приходил. Раз в год только поздравляет с днем рождения.

Я никак не могу понять, как кому-то может прийти в голову запретить мужчине общаться с собственными детьми, если они не твои. Это просто-напросто ужасно невыгодно. Особенно если ты имеешь или хочешь иметь с ним своих детей. Как ты будешь объяснять детям, что папа для них хороший, а для кого-то так себе? А если он уйдет от тебя и какая-то женщина потребует от него забыть твоих детей? Или не уйдет, а ты всю жизнь будешь надеяться на то, что ваши дети не узнают о существовании его детей? В общем, это настолько же бредово, насколько запрещать отцу видеться с детьми (если он не опасен) в надежде, что он поймет, как он был неправ, и таким образом наказать его или просто избавить от него детей и себя.

Про это у меня есть другая любимая история. Мамина взрослая подруга Зина с двумя подростками-дочерьми и мужем решила эмигрировать в начале 90-х в Австралию. Но оказалось, что для выезда ей нужно согласие ее отца. Своего отца она не видела ни разу в жизни или, по крайней мере, в сознательной жизни. Мама рассказывала всю жизнь, что папа их бросил и никогда больше не приходил. И кто он и где он – она не знает. В общем, с помощью милиции и каких-то частных детективов она нашла его, живущего в двух домах от себя. Она набрала его домашний телефон, подошла какая-то женщина и сказала, что его нет дома, спросила, кто это и что передать. “Понимаете, – стала объяснять растерянная Зина, – я в общем-то его дочь, мы никогда не виделись, но…” – и вдруг с той стороны женщина закричала: “Зиночка?!” Выяснилось, что всю жизнь ее отец мечтал общаться с ней, но ее мать запретила и не пускала его ни в какую. Он женился второй раз, детей у него больше не было, и всю жизнь своей жене он рассказывал о том, что у него есть дочь Зиночка и что он мечтает их познакомить. Так перед отъездом в эмиграцию Зина обрела отца, дети – деда, и еще долгие годы до его смерти все они приезжали в Москву и жили у него, а после его смерти жили у его жены и обожали друг друга, как в сказке.

Все это я рассказываю к тому, что развод для детей – это ужасно. В некоторых случаях гораздо лучше, чем отсутствие развода, но тем не менее. Я много обсуждала это с многочисленными разведенными подругами с детьми и даже с разведенным другом с детьми. Обычные отцы становятся после развода лучшими отцами. Мне рассказывал мой друг – самый обычный отец своих детей, который много работал, всех содержал, детей любил, но не слишком ими занимался, – что стал после развода общаться со своими детьми гораздо больше и осмысленней. Когда отец живет в семье, у него какие-то отношения с матерью (если хорошие – то они его увлекают больше, чем дети, если не очень – то они его раздражают, и тогда он старается поменьше бывать дома) и дети – часть этих отношений. Когда он оказывается с детьми наедине (больше не живет дома, и отношения с матерью его никакие не связывают) – он начинает строить с детьми отдельные отношения, которые раньше совершенно не строились, а существовали сами по себе.

С матерями же в этот момент начинается, наоборот, совершенно другой процесс. Вот жила ты себе с мужем, что-то тебя в нем не устраивало, конечно, – детей в школу не отводит, возвращается поздно, не играет с ними, если только не попросить, отмахивается, торчит в компьютере, забывает все, уроки не проверяет, сладкого дает больше, чем нужно, – но ты вроде миришься с этим, любишь его, он тебя обнимает ночью, ну, или просто есть. И как-то это на внутренних весах уравновешено. И вот он уходит (или ты от него, это не так важно), и вторая чаша весов оказывается пустой: он просто не отводит детей в школу, не играет с ними, торчит в компьютере, не проверяет уроки, забывает, когда у них день рожденья, что обещал позвонить, купить игрушку, или, наоборот, заваливает игрушками, сладким и мороженым. И все это тебя начинает безумно раздражать. Как будто бы, если бы ты была воскресной матерью, то, встречаясь со своими детьми раз в неделю, ты бросалась бы проверять их уроки и из принципа не давала бы сладкого?

Естественно, во всех этих историях мало кто думает о самих детях, не до них. Не думает даже тогда, когда прикрывается их благом. Каждый тянет одеяло на себя. И это можно понять. И даже они это смогут когда-нибудь понять, если не совершить никаких роковых действий.

Для детей, мне кажется, долгое время вообще родители – единое целое. Они, конечно, понимают, что один добренький, другой щедрый, один ласковей, другой веселее и так далее, но это какая-то одна мирообразующая сущность. Родители – они одобряют или запрещают, они знают, они – гаранты всех прав и свобод, залог спокойствия. Неспокойно становится только тогда, когда они перестают выполнять эти очевидные функции – одобрять или запрещать, отвечать на вопросы и поддерживать рутинную жизнь. Если один из них начнет убеждать тебя, что другой плохой или не хочет тебя видеть, – это отражается на твоем отношении к обоим. Если один из них начинает относиться к другому без уважения – это отражается на обоих. И так далее. Поэтому, как это ни грустно, кажется, каждая мать обречена создавать культ отца как в процессе, так и после конца семейной жизни. Ведь даже если благодаря или вопреки ее усилиям отец исчезнет из жизни ребенка, то его образ навсегда останется членом вашей семьи. И то, что он не позвонил, не пришел, не спросил и заболел, все равно проблема, от которой вы уже никуда никогда не денетесь. Ну, если вас, конечно, волнуют проблемы вашего ребенка.

Сообщество Momshare

Алина Ж. ☛ Momshare

У меня у друзей была конфликтная ситуация, чуть ли не до развода, муж (еврей) хотел назвать дочку еврейским именем Рахиль, а жена ни в какую – Сусанна, и всё тут!

В итоге долго договаривались и назвали двойным именем. В общем нашли компромисс.

У меня в семье тоже была похожая ситуация – мне ни в какую не нравилось имя, которое выбрал муж, а ему – выбранное мной.

В итоге уже после рождения ребенка через несколько дней всё же с горем пополам с именем определились. Но с мужем у нас есть расхождения до сих пор в других вопросах – в воспитании, религии. Я – верующий человек, крещеный, он – нет. Я хочу крестить малыша, он – ни в какую! КАТЕГОРИЧЕСКИ просто! Считает, что это всё бред, и, крестив его, я привяжу его к вере, и не оставлю ему выбора, когда он вырастет и захочет выбрать свой путь! Никакие разговоры, просьбы, убеждения родных и тд не помогают. При этом во всём остальном семейные отношения у нас прекрасные. Раньше я не задумывалась об этом… В связи с этим, вопрос весьма интимного характера.

Были ли у кого-то в группе похожие ситуации и как вы выходили из них? Договаривались или делали что-то в тайне? Может, есть какая-то “хитрость”?

Это касается любого вопроса о воспитании, религии, имен, питании, образе жизни, в общем, обо всём том, что может происходить в семье, и при этом у родителей абсолютно противоположные взгляды!

Я сама за правду! Не хочется ни ругаться с мужем, ни обманывать его, но и договориться не получается.

Вера Д. Мне кажется, что все, сделанное втайне разрушает. Кроме подготовки сюрприза на день рождения или годовщину свадьбы. Это называется идти на конфликт, который неизбежен и еще более будет обострен, как только откроется тайна. А она откроется быстро. Это вообще не вариант, особенно если отношения строятся на доверии. Отношения, основанные на обмане ИМХО обречены. Только договариваться. И уступать. Может быть, если долго объяснять как это важно для вас, муж в конце концов сам предложит крещение. Пусть не сразу, пусть через год, два или пять. Но сам. И впредь стараться заранее договариваться о тех моментах, которые вызывают полное расхождение во мнениях. И подумайте – разве случится что-то страшное, если ребенок когда подрастет сам решит, хочет он принадлежать к какой-нибудь религии или нет, и тем более решит, к какой.

Екатерина К. Ну с именем, кажется, у многих такие проблемы. У нас было идиотичнее. У нас было имя Иосиф, но мы вусмерть разругались, потому что я считала, что он будет Йося, а муж, что Ося. И все – не назвали Иосифом, хотя нам обоим это имя нравилось. Но проблема с именем решается как-то все-таки раз и навсегда, когда записывается в свидетельство. Со всем остальным – о многом надо было договариваться на берегу, например, о крестинах. Потому что такие расхождения, которые вначале можно было на ярой влюбленности отжать, простите, в свою сторону, становятся только заметней и ярче. У нас в этом смысле я сразу сказала, что я детей крещу и они ходят в церковь со мной – мужу только кайф, он спит в воскресенье подольше и никто его не трогает. Мне кажется, если вы будете ходить в церковь – вряд ли муж будет так категоричен, будете брать детей с собой. А если не ходите – то это сложнее, это получается вопрос традиции, которая ему претит.

Маша С. Меня тайно крестили от папы… Не знаю, мне кажется, это такая вещь, в которой врать нельзя. Может, с батюшкой на эту тему посоветуетесь?

Любовь А. Вы знаете, я на счет Крещения, мне кажется, с мужем можно и нужно поговорить спокойно, без ультиматумов, об'яснить, что это сейчас нужно для вашего спокойствия, что вы мама и вам хочется ребенка защитить всеми способами. Что это не блажь и не мода. Что вы не хотите “отгрохать праздник”, а тихонечко дать ребенку защиту перед людьми и Богом. Если вы вырастите его в Вере, именно в Вере, а не в фанатичном соблюдении традиций – это ведь будет хорошо. Муж, думается мне, боится крайностей…

Екатерина Л. Договаривались про крещение детей в районе пятого свидания. Муж физик-атеист жалобно спрашивал, можно ли рассказывать про теорию большого взрыва (разрешила, гг, не противоречит). Старший ребенок проводил миссионерские разговоры в духе “папа, не страшно ли тебе будет гореть в аду” по итогам чтения, но это я как раз пресекла.

Ксения К. знаю людей, которые аж раскрест делали, так им крещение поперек вставало во взрослом возрасте. Я так считаю, не надо ничего решать за человека, вера вопрос очень серьезный, относиться к этому по-принципу “крещу, а там сам определится” не правильно, крещение серьезный ритуал. Будет взрослым – сам решит

Екатерина Л. Также вообще церковь не одобряет традицию крещения “тайком” от родственников. По факту многие крестят, но это неправильно. У нас батюшки оба раза разговаривали с отцом подробно, выясняли его отношение (доброжелательно-нейтральное). Крестить тайком бы не стала. Объяснить, как для меня это важно, постаралась бы, но сейчас это будет сложнее, чем заранее

Надежда Р. У нас похожая ситуация) муж не крещен, а я да и в церковь не часто, но хожу. Еще до беременности попросила все высказывания по поводу убеждений и бреда оставить при себе, если он меня уважает… Если нет – смысл жить дальше вместе, я же не заставляю его креститься. И когда забеременела сразу сказала, что покрестим обязательно. Муж возражать не стал. В 3 месяца покрестили, муж сам ездил с нами церковь выбирал, ходил на лекцию, на крестинах был. Самому понравился процесс) но креститься сам пока не готов, вопрос не поднимаем. Вам в любом случае договариваться!

Татьяна К. Когда дело дошло др выбора имени, сказала мужу: у ребенка фамилия – твоя, отчество – твое, похожа она на тебя, как 2 капли воды. Можно хоть что-то будет от меня? Например, имя. И назвала дочь в честь своей бабушки))

Юлия Т. Решать, конечно, вам, но если бы моего ребенка крестили без моего ведома и против моего желания, я бы вряд ли стала жить дальше с таким человеком. Мало кто об этом думает, но у тех, кто категорически против крещения и церкви, “чувства неверующего” могут быть не менее сильны, чем пресловутые чувства верующих.

Анна В. Я с обратной стороны скажу. Вся моя семья очень хочет крестить дочку. А для меня это – не вариант сейчас. В том числе потому, что я (крещеная) выросла в семье, где все были типа православные с крестами на шее – но на этом вера и заканчивалась. Не зная традиций и учения – крещение смысла не имеет. Я ни на чем не настаиваю – просто это взгляд с другой стороны. Рациональный подход атеиста нельзя просто “спокойно объяснить”, что вы хотите сделать что-то абсолютно неприемлемое.

Мария 3. В теории у ранних христиан детей не крестили. То есть крестили взрослых людей, которые свой выбор сделали осознанно. Пока ребенок маленький то в церкви его будут помянать в привязке к Вам."…со чадом”. Не ругайтесь с мужем. Оно того не стоит. Хороший брак, хорошие отношения с супругом важнее любой религии

Рая К. Моя свекровь говорит в таком случае так: тогда и имя не нужно давать при рождении, зачем привязывать ребенка к нему, когда вырастет сам выберет!)))

Светлана Л. Это такой сложный вопрос и для нашей семьи тоже. Я католичка, муж мусульманин, ребёнка назвали еврейско-арабским именем, мне ближе иудаизм, ребёнку что-то шептали на ухо после рождения мусульмане, ему будут делать обрезание, но мой муж чеченец почему-то выбрал крёстного.))) Для меня Бог един, главное верить и не совершать плохих поступков

Светлана Л. Да, и при этом я чаще всего бываю у Матроны на Таганской)))))

Когда смотришь со стороны, за что жены злятся на мужей, за что мужья ругают жен, – кажется, что это какая-то ужасная глупость. Ну не опустил он сиденье унитаза, ну забыл купить молока, ну пришел поздно, ну захотел пойти выпить с друзьями, ну поиграл в приставку. Но когда это происходит с тобой – даже если ты все понимаешь, – остановить это очень сложно.

Мне в жизни очень долго везло. Я жила и работала в очень комфортном для себя режиме – раньше двенадцати на работу не приходила, уходила непоздно. Работа всегда была интересная и все время разная. Я писала репортажи, ездила по стране и миру, придумывала разные проекты, вокруг всегда были прекрасные люди, много людей. С появлением детей ситуация несильно изменилась – за несколько лет я привыкла к тому, что утром мы лениво завтракаем, иногда я работаю из дома, по вечерам мы ходили в гости или гулять, вечер длился долго, мы играли на ночь, потом убирали игрушки, потом дети мылись, потом мы читали. По выходным ездили за город, гулять, в кафе или в путешествия. Иногда к нам приходила домработница. Жизнь была такая разнообразная и расслабленная, что я никогда не нервничала и не переживала. Семейные ссоры всегда были высокодуховные: ты меня не понимаешь, ты делаешь мне больно, ты мало восхищаешься мной, мы разные люди.

А потом мы поехали всей семьей жить и работать в Ригу. И жизнь резко изменилась.

Я отдала обоих детей в детский сад, куда надо было вставать не позже 7:30, проводила на работе весь день и в итоге видела детей час-полтора после работы. Вокруг не было не то что много людей, их вообще оказалось два с половиной. И никаких родственников, никакого привычного окружения. В общем, как-то все пошло непросто. Перемена происходила так быстро и так ощутимо, что мне все было понятно про себя и ситуацию, как на приеме у семейного психолога. Но справиться все равно не могла.

Началось с того, что муж начал жить в Риге за полгода до нашего приезда. Снял абсолютно пустую квартиру, как-то обустроил детскую, забрал детей, устроил их в детский сад. Я приехала к ним через две недели, и у меня оставалась еще одна до выхода на работу. За это время мне нужно было успеть наладить быт, исследовать местность, побыть с детьми перед переходом на офисный режим жизни и как-то их адаптировать. И еще мне надо было закончить эту книжку, и муж клятвенно обещал, что я прекрасно допишу ее, прогуливаясь по узким улочкам Риги.

В день, когда я прилетела, Лева снова заболел с температурой 40 и проболел всю неделю, что была запланирована у меня на исследование местности. Я сидела взаперти в чужой необустроенной квартире, где не было ни одного угла, где я чувствовала бы себя уютно, где дети бегали у меня по голове, потому что у них тоже не было угла и вообще понимания, что это за дом и что происходит. А кухня была такая неуютная, что я с трудом заставляла себя сварить на ней кашу. Каждый вечер муж приходил с работы, чувствуя себя виноватым, что все так неудачно вышло. Я к вечеру уставала от плохого настроения, от гиперактивности детей, дискомфорта и необходимости постоянно наводить порядок (это была очень большая необжитая квартира, и за день ты мог убрать только треть ее, а две трети оставались на потом, но к концу уборки первая треть уже была вся липкая и в пыли, не знаю почему). С самого первого дня почему-то муж все время говорил мне, что у нас нет денег. Я запомнила это еще в первый, но у него, видимо, шел какой-то свой внутренний процесс, и он это повторял. Каждый вечер он приходил, и прятался в комнате, и играл в футбол с приставкой. А я укладывала детей и падала спать. Я даже маме не могла позвонить пожаловаться, потому что плохо работал интернет.

А потом я вышла на работу, а дети – в детский сад, и жизнь стала еще хуже. Времени не было ни на что – надо было встать по будильнику в 7:30, одеть Леву, который рыдал, что не хочет ходить в детский сад, отвести в сад, бежать на работу, где я впервые в жизни все время думала, что меня сейчас уволят, потом бегом с работы в сад, уходя при этом раньше всех остальных. Из сада домой, дома истерика и мультики. Приходит муж, съедает ужин и уходит играть.

А потом дети снова заболели. И кто-то из нас должен был не идти на работу, а работать с детьми дома – даже смешно представить, и это каждый день был скандал. Потому что останься кто-нибудь из нас без работы – мы не сведем концы с концами вовсе, но я работаю всего две недели, и меня могут уволить, а он зато все время запускает что-то очень важное.

В таком угнетающем рутинном быту каждый день становится минным полем, по которому у вас обоих почти нет шансов пройти без потерь. Особенно на фоне постоянных детских болезней. И зря все говорят, что разводятся не из-за детей. Наличие детей, особенно маленьких, очень даже этому способствует. Они просто сами не виноваты, и на них ты не злишься (если повезет).

Злишься ты от несвободы, которая вдруг пронизывает весь твой быт. Он забыл купить молока? Он что, не понимает, что Леве надо пить теплое молоко на ночь, а я не могу выйти из дома в магазин? Это потому, что у него есть свобода забыть, он себе эту свободу дал. Он заснул во время укладки с детьми? Он что, не понимает, что вечер – единственное время, когда мы можем быть вместе? Это потому, что ему это не нужно, у него и так день полон разнообразия.

Или вдруг ты решила быть сильнее – собрала себя в кулак, приготовила прекрасный ужин, взбодрилась и ходишь веселая, ждешь его с работы, а он приходит в плохом настроении, съедает все и уходит работать дальше. И это в разной форме повторяется день за днем.

И потом когда-нибудь ты узнаешь, что в это время происходило с ним – что он по-другому реагирует на стресс, что он так волновался, что тебе плохо, что ушел в себя думать, что делать, но ничего не придумал и по дороге заснул. Это все потом и не так уж и важно.

Самая большая опасность – когда дом становится тюрьмой. И неважно, насколько вы поделили обязанности, если кто-то один чувствует себя дома как в тюрьме, то и другой будет приходить в нее, как в тюрьму на свидания. Бытовые сложности очень быстро и охотно превращают людей в заложников.

И вот вы уже злитесь друг на друга из-за того, что посуда грязная, молока нет, ребенок опять простудился, кто-то задержался с работы, не так поздоровался, не в том настроении и вообще. Вы просто злитесь. И даже если вы понимаете, что второй не виноват, вы все равно злитесь друг на друга. Из-за того, какой жизнью вы оба живете. Из-за того, что вы позволили друг другу к такой жизни и таким претензиям скатиться.

Когда-то моя классная руководительница и известный правозащитник Татьяна Михайловна Великанова рассказывала, что выучила английский и французский в лагере, куда ее посадили за издание “Хроники текущих событий”. Шила свою норму рукавиц и учила. Каждый день себя заставляла. Я тогда ее спрашивала, а какая охота, если тебя и так заставляют что-то делать, добавлять к этому еще одно занятие, которое ты сам себя заставляешь. А она мне тогда сказала, что это было очень важно – вот вроде несвобода, а ты внутри заводишь себе занятие, которое ты сам контролируешь, сам себя заставляешь, и от этого свободнее. Я 20 лет назад ничего не поняла.

Мне в голову не придет сравнить семью и лагерь, но сейчас я понимаю, что природа борьбы с несвободой – та же самая.

Моя сестра всегда перед сном смотрит пятиминутный урок по немецкому в YouTube – конечно, она не выучила и даже не продвинулась в изучении немецкого языка, да и смотрит она их уже в бессознательном состоянии, но это ее личная выбранная несвобода.

Я выбрала спорт, каждое утро, отвозя детей в сад, я занимаюсь спортом, еще я выбрала учиться ивриту и программированию. А несколько вечеров в неделю я придумываю какой-то сбой привычного расписания – это может быть любое ерундовое занятие, которое не задумано рутинным расписанием: отправиться в кафе вместо домашнего ужина, забрать из детского сада вместо няни, посмотреть вместе фильм вместо развивающего занятия, заказать пиццу. Это, конечно, не ответит на вопрос, как не развестись. Ответа на этот вопрос никто не знает, и отвечают на него, при удачном стечении обстоятельств, всю жизнь. Но если вы добавляете в свою ежедневную рутину что-то необычное или просто принадлежащее только вам, она перестает быть такой мучительной, вызывает меньше раздражения, что, скорее всего, отразится на вашем настроении, а оно в свою очередь обязательно отразится на ваших отношениях. И окажется, что не стоит ставить на семье крест, если муж не купил молока больному ребенку.

Конечно, это никакая не страховка от развода. Может быть, между вами все прошло, никогда не было или и вправду существуют глубокие разногласия, которые с каждым днем становятся все очевиднее. Но если уж разводиться, то лучше по высокодуховным причинам, а не из-за молока. Хотя бы потому, что про молоко детям будет обидно объяснять.

Спустя два года после развода за подругой стал ухаживать какой-никакой скрипач. Ну скрипач и скрипач, не сказать, чтоб он вызывал у нее какие-то специальные чувства, но он был вполне назойлив, и она позвала его в итоге в гости на ужин. Скрипач вошел в квартиру с букетом цветов и отправился мыть перед ужином руки. На выходе из ванной его встретила четырехлетняя дочь моей подруги, нежная девочка-принцесса. Некоторое время она молча смотрела на него, проводила его на кухню и там только произнесла: “Ты грязная сосиска, толстая пиписька, ты зачем пришел?” Романтический пафос был снят, а после ужина скрипач уже не был так назойлив и больше особенно не появлялся. Подруга в общем была даже рада, но решила, что в ближайшие годы ухажеров лучше домой не водить.

У меня у самой не возникало необходимости знакомить своих детей с новым возлюбленным и даже заводить его при детях не приходилось, но наблюдая за многочисленными своими подругами, я понимаю, что проблема эта очень серьезная.

Считается, что если у тебя есть дети и нет мужа, то это хуже, чем если у тебя нет ни детей, ни мужа. “Как же она с детьми мужа найдет?”, “Кому она с детьми-то нужна?”. Да и времени нет, столько забот. Сколько матерей так волнуется за своих дочерей, сколько женщин по этому поводу не разводятся с нелюбимыми мужьями, потому что “ну кому я еще нужна”. А многие из тех, кто разводится, держится потом за бывшего мужа как за главного мужчину, который не только имеет отношение к детям, но и к быту, который он оставил, и ко всем проблемам, которые возникают по ходу жизни у бывшей жены.

Дети капризничают, болеют, доводят, не спят – кто же будет это терпеть, если даже отец их не вытерпел или терпит с трудом? Мысль, что дети – это проблема для романтической жизни, – один из самых устойчивых мифов в материнском мире.

Почти все мои подруги и друзья с детьми разведены – печальная статистика. Почти все друзья мужского пола в итоге оказались в других семьях с детьми или, по крайней мере, имели романы с женщинами с детьми. Несколько оказались в семьях с двумя детьми, один в семье с тремя детьми, и еще один в семье с четырьмя детьми. Некоторые подруги повторно вышли замуж, еще кого-то родили или просто заводили романы, разной степени серьезности.

Я знаю истории, когда роман заводили и во время беременности от совершенно другого человека. И несмотря на то, что спустя год роман закончился – ребенок и бывший возлюбленный оказались в итоге прекрасными друзьями.

Из чего тогда состоят эти проблемы на самом деле? Ну, если считать, что женщина с детьми выглядит как человек, у нее есть какой-то внутренний ресурс для влюбленности и у нее, в принципе, есть какое-то количество свободного от работы и детей времени (хотя последнее даже не всегда обязательное условие – например, если они работают вместе, да и остальные условия иногда нарушаются и уж точно не являются залогом успеха, потому что залога успеха нет вообще, вне зависимости от наличия детей).

Например, считается, что у ребенка будет травма. Но ведь мы обсуждаем ситуацию, когда женщина уже и так осталась одна с детьми. То есть самая главная травма уже нанесена. И остается только признать, что счастливая мать лучше матери несчастливой, а значит, наличие у матери счастливого романа или романов только улучшит ситуацию, а не ухудшит ее. Тут скорее вопрос в том, насколько часто эти романы случаются. И если они случаются часто, то надо знать за собой эту особенность и не вводить всех сразу в дом. Но обычно проблема не в том, что они случаются часто, а наоборот.

Недавно я говорила со своим другом, который уже несколько лет живет со своей девушкой и ее ребенком. “Вначале ты вообще не обращаешь внимания на ребенка. Ты влюбился, ты ни на что не обращаешь внимания. Тебя даже раззадоривают препятствия, что первое время обниматься можно только тайком от ребенка, что надо пережидать чего-то. Ну, проснулся он во время секса, но тебе так его хочется, что ты подождешь, пока она сходит, воды ребенку нальет”. Друг рассказывает, что обычно, когда он начинает с кем-то встречаться, он не планирует сразу семью – поэтому он и не думал, что этот ребенок будет иметь к нему хоть какое-то отношение. Он даже ему очень нравился на расстоянии. Проблемы, рассказывает он, начинаются тогда, когда этот ребенок становится частью твоей жизни, когда ты начинаешь жить с ним. То есть когда все уже серьезно, когда пути назад отрезаны и намерения серьезные. Чужой ребенок воспитан как-то не так, как тебе кажется правильным, при этом у тебя нет особых прав его воспитывать – у него вообще-то есть мать и даже отец. Но в принципе, если у тебя все хорошо с матерью, то до ребенка тебе особого дела нет, говорит он. “Я не думал об ответственности за психологическое состояние ребенка, что будет, если он увидит меня утром, что будет, если он меня никогда не увидит”.

Получается, идея того, что мужчины боятся ответственности за чужих детей, – это тоже надуманный женский взгляд. Мужчины веками уходят от своих детей, от чужих им и того проще уйти, если захотят. Все усложнения опять происходят в голове матери.

Единственная по-настоящему серьезная проблема для матери – что никогда никакой ее новый возлюбленный не будет испытывать такого тупого умиления или необъяснимого страха за ее детей. Особенно если у возлюбленного есть свои дети – они навсегда или на очень долгое время будут ему милее и роднее, а мысль о том, что он вместо родных и приятных детей проводит время с другими, будет, безусловно, раздражать или расстраивать. И это очень грустно. Пожалуй, единственное грустное во всей этой истории. Потому что в остальном романы при наличии детей устроены примерно так же, как и при наличии больной бабушки, не самой воспитанной собаки, линяющей кошки, проблем со здоровьем, вегетарианством, верой и любым другим важным в вашей жизни, что мужчина не будет так же любить и разделять.

С детьми даже в некотором смысле проще. Во-первых, с момента расставания с их отцом вы уже привыкли, что дети – это ваша и только ваша забота и ответственность. Во-вторых, если вы проживете с этим романом пять лет, или десять лет, или всю жизнь, все еще может сто раз поменяться. И чем младше дети, тем больше шансов, что у мужчины с ними все сложится нежно. А чем старше – тем больше шансов, что им будет интересно друг с другом. В-третьих, если у вас есть дети, то и быт у вас уже есть, и если он приятный, легкий, веселый и организованный, то мужчина сразу увидит, что ждет его в совместном будущем и как хорошо иметь с вами общий быт.

Я знаю два примера, когда мужчина появился в доме с двумя детьми и стал их родным отцом, обожает их, в обоих семьях появились третьи дети. И все счастливы. Два примера – не то что очень много. А с другой стороны, одной женщине с детьми и один успешный пример подойдет.

Сообщество Momshare

Мария Т. ☛ Momshare

А вот такой вопрос: есть ли какие-то внятные психологические тексты о том, как вести себя, когда знакомишь ребенка с бойфрендом? То есть, когда папа есть, но вы вместе не живете. Как вести себя с ребенком бойфренду? Тебе? Начинать строить? Или, наоборот, баловать, чтоб завоевать респект? И где тут баланс? Особенно если у ребенка и так борзый возраст – 5,5 лет – и он вовсю хочет строить всех вокруг, постоянно качать права и орать. У меня куча вопросов, но все пособия они обычно семейные, для уже сложившихся мам и пап.

Юлия К. как грозно говорит моя мама, если ты не познакомила ребенка с новым парнем до двух лет, то после УЖЕ НЕ НАДО ЭТОГО ДЕЛАТЬ ПОКА РЕБЕНКУ НЕ ИСПОЛНИТСЯ 18, а то вокруг одни педофилы либо ребенок все равно будет воспринимать его как чужого!)) но чето когда дочке будет 18, мне будет типа 42, и это конечно хороший возраст, но хотелось бы как-то решить этот вопрос пораньше))

Ольга П. на мой взгляд, нужно вести себя естественно, никому никого не строить, не навязывать свою дружбу, нужно делать все искренне – дети все понимают, и манипулируют жутко! правда, моя помладше, не знаю, как они там на это реагируют в 5.5 у меня на этот счет тоже много вопросов

Мария Т. вот эта вот “искренность” – к 5,5 я поняла, что это не работает. с детьми – так же как и в любых отношениях – нужно четко вырабатывать линию поведения, особенно в критическом переходном возрасте. я все думала про эту естественность все 5 лет, и теперь получила ребенка, который ни во что меня не ставит и постоянно отстаивает свои права. в итоге, хоть мне и не хочется, я половину суток занимаюсь тем, что отвоевываю обратно свой авторитет. какая уж тут искренность.

Ольга П. я не правильно выразилась, я про бойфренда имела в виду, если он будет навязывать свою дружбу, таскать всякие милые подарочки каждый раз, только ради того, чтобы ребенок к нему хорошо относился – ничего хорошего из этого не выйдет…

Мария Т. а, ну это да. это да. но я вот пытаюсь понять – имеет ли он право начинать строить ребенка и воспитывать, или это надо как-то постепенно, в общем ааааа! сколько вопросов

Ольга П. вот да, вопрос! меня бесило, честно говоря, когда он пытался ее воспитывать… еле держалась, в итоге расстались (не только по этому конечно)

Наташа С. Поделюсь опытом:)) у моего мужа ребенок, я познакомилась с девочкой когда ей было 10 лет, тоже своего рода переходный возраст. Было очень страшно, как она воспримет меня, что ей говорить, и как мне вести себя с папой. Как и заметила Ольга, с детьми нужно быть искренними, они чувствуют подвох, и тогда никакие подарки не помогут. В общем, прошло три года и у нас замечательные отношения! Я где надо похвалю, где перегибает, говорю, что так нельзя. Ну как то так..

Юля Н. Маша, на самом деле, если получается просто какая-то с таким маленьким и уже взрослым ребенком обыденная жизнь, типа налить чаю или поставить тарелку с едой, которую ты положила. Или поговорить, или наоборот, реагировать на то, что делает, если и капризничает, спокойно. То есть ничего такого не делать, наверное. Но это только такой маааленький совет и из моего же опыта детского.

Мария Т. не, ну понятно, что надо спокойно. но вот например ты устала, у тебя пмс, болит живот, вынесли мозг по работе только что, еще что-то – ребенок скандалит. ты теоретически можешь сорваться, стыдно – но все мы живые люди. НЕ папа сорваться по идее права не имеет – но он ведь тоже человек. вот меня скорее такие пограничные ситуации интересуют. все мы коненчо такие интеллигентные милые выдержанные люди, но это только в теории

Инна К. не берите в семью мужчину, если он теоретически может сорваться на вашего ребёнка. Мама – главная, папа – вторичен, особенно не родной. Понятно, что по закону Мёрфи всё равно сорвётся, но раз сорвётся – вынесете предупреждение, сорвётся второй раз – удалите из семьи. Дети важнее мужчин.

Галина Б. Не надо строить ребенка, точно. Ни вам, ни тем более – вашему бойфренду. Строить – плохое слово, вам надо, чтобы ребенок вас любил и уважал. И вы его – это ведь всегда взаимно. Вот вы говорите – устала на работе, голова болит и тп – а ребенок скандалит – можно сорваться. Не надо срываться – просто попробуйте понять, почему скандалит, чего хочет. Ребенок же – не самодур, он такой же человек. Ваш бойфренд пусть просто будет самим собой, если ребенок не сразу его принимает, стесняется, капризничает – это совершенно нормально. Просто оставьте ребнека в покое, не заставляйте быть вежливым или общаться. Он привыкнет, когда почувствует, что вам хорошо и атмосфера хорошая. Я не проповедую, я из своего опыта исхожу.

Жанна П. Первый муж выплывал вечером из-за компьютера со словами: “а чего это ребенок до сих пор не поужинал, не покупался и не спит?”. У меня глаза на лоб лезли. После того, как второй муж начал относиться к моей дочке как к своей, а она его стала называть папой, я быстренько заняла позицию “ты тут не меньший папа, чем я мама”, так что вопросов от него ко мне не возникает.

Инна К. Кстати да, не спешить. Я участвую в сильно закрытой группе для одиноких матерей тройняшек, обсуждают там, понятно, только бывших и свидания с новыми, так вот как раз один из последних постов был про то, когда знакомить бойфренда с детьми. То есть даже когда сказать ему, что мол с детьми познакомлю. И вот дама написала: “Я сказала ему, что если у нас всё сложится прекрасно, познакомлю с детьми через полгода”.

Есть довольно распространенный сюжет в американском кино – люди меняются телами. Ну, например, папа обижает сына и не разрешает ему что-то, а сын ночью думает, вот был бы я папой сейчас, я бы все сыну разрешал – бам-бум, гром, молния, и наутро мальчик просыпается папой. Или мужчина становится женщиной, а женщина мужчиной.

Так же и я, торопясь с работы отпустить няню, или подъезжая к дому с двумя спящими детьми в машине, или сидя одна по вечерам, пока муж работает, часто думала: вот бы я была папой. Я б тогда тоже могла не помнить, когда надо отпустить няню, когда кончаются подгузники, когда надо принести в детский сад костюм слоненка, когда вообще надо вернуться домой. И вот однажды, без всякого бама-бума, грома и молнии, – я отвезла детей к отцу в Ригу, отвела их в детский сад, обустроила им детскую, проинструктировала отца и уехала на две недели в Москву по делам. И на две недели я оказалась совершенно одна, свободна, дома без всяких детей, а папа взял на себя все заботы о детях, без отрыва от работы. Я ждала этого момента – когда полет на самолете снова доставляет удовольствие, когда можно сидеть одной с книжкой и глаза не слипаются, когда можно вставать в тишине или не вставать вовсе, когда можно хоть целый день не смотреть на часы и не высчитывать, когда надо встать и поехать домой, чтобы успеть, когда надо лечь спать, чтобы завтра быть человеком и матерью, когда можно все и ты ни за кого не в ответе. Зная, что дети в порядке и папа позаботится о них, – ненадолго почувствовать, каково это – быть совсем одной.

Когда я проснулась следующим утром, Лева и Яша уже были в детском саду. А я обнаружила, что готовить завтрак для себя одной – как-то странно, да и вообще необязательно. Я стала делать дела и в какой-то момент поняла, что я все время смотрю на часы и жду, когда наступит шесть вечера, и муж заберет детей из детского сада, и Лева позвонит мне по скайпу. Мне ужасно хотелось написать мужу, чтобы он забрал детей пораньше, но я понимала, что делать этого не стоит. И вообще – он же никогда не указывает мне, как и что делать с детьми, когда его нет, значит, и мне стоит набраться терпения и довериться его отцовскому инстинкту. В 6:30 я не выдержала и позвонила сама – дети как раз садились в машину, и Лева сказал только, что на него упал какой-то мальчик, и связь прервалась. Когда через час я все-таки сама позвонила по скайпу и спросила, ну как же все-таки дела, Лева сказал: “Мам, я уже разговаривал с тобой сегодня, я теперь занят”. Кажется, в своих инструкциях перед отъездом я забыла сказать мужу, что звонки, тоска и добрые слова, которые говорили ему дети, пока его не было рядом, – это вообще-то моих рук дело и хорошо бы он не забывал делать то же самое. Что создавать и поддерживать культ матери – входит в комплект забот одинокого усталого отца.

Побродив в тоске по дому, я решила, что, поскольку спать еще рано, а работать нет никакого настроения, надо отправиться гулять и выпивать с друзьями, как всегда делает мой муж, когда остается один. Это было приятно – выпивать и танцевать, ни о чем не думая, наверное, последний раз мне приходилось лет пять назад.

На следующее утро никто не будил меня, мне никуда не надо было, впервые я встала с кровати в шесть вечера, и это тоже было какое-то невероятное забытое ощущение – то ли встать, то ли нет, и чем заняться? Вообще вот это ощущение выходного дня, когда ты проснулся и еще не знаешь, чем бы именно тебе заняться – кому-то позвонить и вместе позавтракать, остаться валяться дома и смотреть кино в кровати, сделать какие-нибудь дела, а то и вовсе поехать за город в гости, – это какая-то забытая и очень приятная неизвестность.

В это время дети слонялись по дому, потому что у папы дома была деловая встреча. Иногда Лева звонил и рассказывал, что он посмотрел мультики, что Яша спит на полу на ковре (показывал мне, что так и есть), что позавтракал он мороженым (вроде оказалось неправдой) и что скоро у папы закончится встреча и они почитают. С одной стороны, меня всегда восхищает отцовское умение забросить детей – я бы никогда не назначила деловую встречу дома, дети бы не слезали с меня, я бы перенесла встречу на будний день, поэтому я отчасти завидую этому умению. С другой стороны, мне хотелось, чтобы встреча немедленно закончилась, Яшу положили в кровать, Леве почитали, умыли бы его и накормили, но сама я уже пятый час не могла из кровати встать, так что мои претензии звучали бы странно.

Вечером на дне рождения моей подруги я поймала себя на том, что не понимаю, почему здесь какие-то чужие дети, зачем они на взрослом дне рождения, если мои собственные дети далеко.

Еще через день я поняла, что только постоянная работа может помочь мне не думать о том, почему я сейчас так далеко от собственных детей. Муж ни разу не жаловался, правда, стал каким-то немного отсутствующим, и наши разговоры постепенно сводились к детям и к тому, что он хочет спать. Как-то у него стали гаснуть глаза. Мой родной дом, в котором я так мечтала остаться одна, стал каким-то бессмысленным. Стало совершенно непонятно, что в нем делать – даже убирать нет никакого смысла, если никто не разбрасывает по нему вещи, игрушки и муку. Если б я чуть лучше переносила алкоголь – я бы пила каждый вечер, но, к сожалению, я на это не способна.

К концу первой недели я поняла, что у человека есть ровно столько свободы, сколько он сам хочет. Что то, как я живу с детьми и мужем, когда мы вместе, – это ровно столько свободы, сколько я хочу. Что то, как живет с нами их папа, – ровно столько, сколько нужно ему. И мне совершенно некуда деть больше свободы, а он тоскует от ее уменьшения. Он прекрасно может справиться с детьми один, а я когда-то прекрасно справлялась одна без всех, но тот порядок, который у нас установился, гораздо лучше нам подходит. Я не могу получать удовольствие от выпивания и от того, что не поцелую детей на ночь, оказалось даже, что я читаю с трудом, если для этого не надо отвоевывать свой час тишины.

Если вы смотрели хоть один из американских фильмов с этим распространенным сюжетом, когда люди меняются телами, – вы уже знаете финал. К концу любого из этих фильмов все мечтают вернуться в свое собственное тело. Но возможным это становится только тогда, когда они окончательно поймут и примут то тело и ту роль, о которой они мечтали. Банально, но факт.

С пачкой киндер-сюрпризов, чупа-чупсов и машинок, как добропорядочный далекий отец, я прилетела через две недели к детям. И уже никогда больше не оставляла их, не роптала на свою материнскую долю и не сердилась на папу, что он что-то делает не так. Это, конечно, не совсем правда, но у этого сюжета не может быть другого финала.

“Шапочку наденьте на ребенка, застудится”, “А сосочку не пробовали? Что ж он у вас пальчики сосет?”, “Надо покачать, спать ведь хочет”, “Вы б ему травки какой-нибудь заваривали, активный он какой-то у вас” – люди на улицах дают советы, друзья дают советы, бабушки дают советы, тетки и все прочие женщины дают советы.

Это начинается еще в роддоме и не оставляет родителей до конца их дней, у всех есть для них совет. И с самого начала это всех раздражает.

Я никогда не укачивала детей – ни одного раза, но каждая моя подруга, услышав хныканье из детской, говорит, что у меня нет сердца и чтоб я немедленно пошла их укачивать. Бессмысленно объяснять, что это невозможно, единственный раз, когда я пыталась укачать Яшу, это закончилось абсолютным фиаско, он не понимал, что я с ним делаю и зачем, и в итоге мы провели веселую бессонную ночь. Каждая подруга объясняет мне, что детям нужно тепло матери и что они всегда укачивали своих детей. Мой аргумент, что зато, когда я их укладываю, у меня есть еще силы, время и бодрость духа, и потом я высыпаюсь и от этого весела и снова рада детям, а они нет, и каждый вечер огрызаются на детей, и говорят им: “отвяжись”, “отстаньте” и “вы меня достали”, – не работает. Они все равно каждый раз будут советовать мне, как укладывать детей.

Стоит ребенку заболеть – советы начинают сыпаться со всех сторон. Вы знаете, сколько способов лечить кашель осенью у ребенка? Сотни. И о каждом вам расскажут как о единственном действенном.

Примерно сразу это начинает раздражать – матери огрызаются и иногда даже хамят. Во всех советах слышится недовольство тобой как матерью. Особенно когда ребенок сильно болеет, и тебе и так очень нервно, а тут еще сто первый совет, как будто ты прохлаждаешься и не делаешь все, что считаешь нужным.

Я сама ругалась с навязчивыми женщинами на улице, с родственниками и друзьями. Но в какой-то момент стала ловить себя на том же. Вот кто-то из подруг на приглашение отвечает: “Если успею уложить до двенадцати, приду”, и я уже начинаю говорить, что у ребенка должен быть жесткий режим, а не плавающий. Вот кто-то волнуется, что у младенца сопли и кашель, и они начали его лечить, а я говорю: это зубы, ерунда, не пичкайте лекарствами. А вот я уже рассказываю, как приучать к горшку.

Поймав себя на этом и расстроившись, я решила попробовать хоть раз не огрызнуться на женщину, которая на улице подошла сказать, что Леве надо застегнуть курточку, а продолжить разговор. И вдруг эта женщина стала рассказывать, как у нее тоже мальчик, правда уже большой, и как в детстве он очень болел, уж она его кутала-кутала. И воспаление легких у него было, а были новогодние праздники, и денег совсем не было, и она ему из картофельных очисток делала драники (“как же он любил драники”) и компрессы на грудь (“знаете, как хорошо вытягивает всю дрянь-то”). Он вырос, конечно, сын ее, и женился (“неудачно”), внука она почти не видит.

А потом я стала говорить со свекровью, а не просто отшучиваться на каждый совет показать Леву врачу. И она стала рассказывать, как болел мой маленькии муж, отиты за отитами, тонзиллиты, все время компрессы, плакал ужасно, а потом один врач посоветовал промывать, и допромывали до страшных осложнений, операцию пришлось делать. И что он лежал в больнице маленький такой, домашний, а она каждый день после работы к нему в дальнюю даль с судочками ездила, а ее не пускали. Пришлось полы мыть в больнице, чтоб пустили. А он только говорил: “Мама, принеси что-нибудь вкусное, а то тут дают одну гадость”.

А потом я стала себя ловить на том, что, как вижу беременную женщину, начинаю рассказывать ей про роды, что главное – ходить во время схваток, а не лежать. И пересказывать весь процесс родов, потому что я помню каждую минуту родов и мне так хочется это снова рассказать.

Потому что каждый совет – это вообще не про вашего ребенка, никому ведь и впрямь нет особого дела до того, как вы его воспитываете, лечите и укладываете. Каждый совет – это просто вдруг снова ожившая картинка счастья родов, ужасов бессонных ночей над задыхающимся от крупа ребенком, походов по зимней Москве с судочками в больницу. Не все пишут книжки, но каждая из миллионов матерей накапливает такой невероятный опыт переживаний и махинаций с ребенком, что очень сложно держать его в себе. Каждый раз, когда я слышу, как чей-то ребенок заболел и у него высокая температура, – я вспоминаю этот маленький горячий лоб, годовалого Леву, разучившегося вдруг ходить и падающего в сон через минуту после просыпания, шикарную новогоднюю елку, найденную на месте бывшего елочного базара первого января, на фоне которой все это происходит, уколы скорой, страх, что он вскипит, и это, удивительным образом, самое уютное время нашей семейной жизни, когда выйти из дома можно было только в аптеку, потому что температура росла, что курс евро зимой 2014-го. И именно поэтому мне хочется позвонить и немедленно рассказать всю эту историю с миллионами советов.

Ведь Лева вырастет, женится, наломает дров, заведет своих детей, будет их воспитывать так, что мне не понять, и я останусь одна с этой навсегда изменившейся реальностью в день его рождения. Он никогда не узнает, что с этого дня, о чем бы я ни мечтала для себя, я всегда думала, где будет в этот момент он. Что долгие годы я всегда знала, где он находится и что делает. Что каждый раз, когда он болел, я боялась до смерти, а каждый раз, когда он звал меня “мама”, не могла поверить в это. И так далее до невозможной пошлости, до такой пошлости, что ее никому никогда не выскажешь, так и живет она в тебе, никому не нужная, давит на тебя, а ты на нее, и вроде дети уже давно выросли, и, кажется, ты совсем все это в себе закопал. И только иногда увидишь на улице незастегнутого ребенка, без соски, в мокрых штанишках, и дверь распахивается и все это рвется наружу, а ты, давя это все в себе, цедишь сквозь зубы: “Застегните же курточку, застудится”.

Впервые мне пришлось всерьез столкнуться с врачами только во время беременности. Я сразу пошла к хорошему частному врачу, который посоветовал параллельно встать на учет в женскую консультацию, чтобы бесплатно получить бумаги на декрет и обменную карту. В районной женской консультации мне сообщили, что у меня предраковое состояние, а еще плохо дело с гормоном, отвечающим за интеллектуальное развитие плода. Несколько часов беременных рыданий – и больше я к государственной медицине не обращалась. А частный врач за частные деньги, как в том анекдоте, честно говорила мне, что все у меня хорошо. А что еще нужно беременной женщине?

Я всегда считала, что не надо обременять человека врачами и таблетками при каждом чихе. И уж тем более антибиотиками, которые впервые в жизни мне пришлось пить при воспалении легких во время второй беременности. Поэтому и педиатра я выбирала соответствующего.

Весь первый год к Леве ходил отличный врач, работающий детским онкологом на Каширке и справедливо считающий, что большая часть стандартных детских проблем – ерунда. Когда-то он работал в Африке, поэтому при встрече с ребенком он всегда говорит: “Обычный белый мальчик”. На вопросы, надо ли делать пюре ребенку из свежих овощей или можно покупать баночное, он отвечал: “Вы знаете, что продают на рынке? Вы видели, откуда эти кабачки и яблоки? Ну, а компании, делающие эти баночки, проходят сотни проверок. Нет, если вам, конечно, нечем заняться, можете отбирать продукты и готовить – дело ваше”. По поводу преимуществ грудного вскармливания перед молочными смесями говорил: “Вы работать собираетесь вообще? В Африке, конечно, детей за спину сажают, грудь за спину кидают и идут работать. Оно вам надо? Это раньше эти смеси из коровьего суррогата делали, а теперь отличные смеси. Но дело ваше”. Плохо спит? Ну а взрослые что, все хорошо спят? Ну, и все в таком роде. Поскольку основная моя материнская идеология – “никакой идеологии”, мне он очень подходил. Единственная проблема с этим доктором была в том, что он считал, что без особого повода нельзя звонить ему в выходные и поздно вечером. Еще он считал, что на каждый чих не наздравствуешься и приезжать смотреть на каждую тревогу матери – лишняя трата времени. Он по фотографиям какой-нибудь сыпи отвечал, что это ерунда и пройдет, а это потница, а это аллергия. По телефону он подробно выспрашивал про кашель и определял, что это просто кашель, а не бронхит. Все это сближало его с доктором Хаусом и очень успокаивало.

Но “особый повод” для детского онколога и для молодой матери – понятия совершенно разные. Теперь я понимаю, что не стоило звонить ему в три часа ночи, когда десятимесячный Лева с температурой 39 лежал у меня на животе, закатив глаза, и подвывал. Теперь я более-менее знаю, что делать в таких случаях. А тогда не знала. Ему же казалось очевидным, что необязательно его будить, чтобы услышать, что надо вкатить ребенку нурофена. Ну, или он просто спросонья не очень добр. В общем, у нас слегка разладилось, и с тех пор я боялась ему звонить.

Как я уже писала, Лева много и мучительно болел в детстве и с моими представлениями о врачах и антибиотиках мне пришлось распрощаться довольно быстро. Когда кажется, что у твоего ребенка вскипают мозги и он перестает вставать, ходить и агукать, а может только слегка привстать и тихонько выть, когда просыпается на 15 минут в день, – не до убеждений. Температура прошла, а преданные убеждения не вернулись.

Под новые задачи был найден другой педиатр – пожилая женщина старой хорошей советской школы из тех, что воспаление легких умеют определять на слух и стук. Она не любила антибиотики, но отдавала им должное в некоторых случаях, а в остальных предлагала всякие неожиданные способы сбивания температуры, в том числе ванной на градус ниже температуры тела и льдом на печень. Всегда приезжала послушать Леву, была очень обстоятельна, мила и напоминала мне моего собственного детского врача из районной поликлиники. К сожалению, что-то там приключилось с ее сыном, на долгое время ее отправили сидеть с внуком на дачу, и она выпала из нашей жизни.

Дальше были эксперименты с районными педиатрами из поликлиники, с какими-то советами знакомых.

Мне даже удалось столкнуться с хваленой израильской страховой медициной – она оказалась точь-в-точь похожей на израильский анекдот о ней: “Вы плохо себя чувствуете? Никому нет до вас дела. Вы заболели? Никому нет до вас дела. Вы тяжело больны? Никому нет до вас дела. Вы смертельно больны? Никому нет до вас дела. Вы умираете? Вас спасли! Никому нет до вас дела”. Поскольку никто не умирал – то никому и не было до нас дела. Это оказалось довольно полезным опытом – там врачи не ходят на дом и даже дети с высокой температурой ездят к врачу сами, скорые платные, а в больницах платный прием, деньги возвращают только в случае госпитализации. Ну, чтобы зря люди время у врачей не отнимали, если ничего серьезного. Очереди к бесплатным врачам тут на месяц вперед. Так что если ты по-матерински запаниковала, к моменту приема у врача ты, скорее всего, успокоишься десять раз или пойдешь к платному. Ну и вообще – израильские врачи точно так же прописывают мультивитамины, про которые вроде давно выяснили, что они не усваиваются в таком виде.

Короче говоря, вся стройность моих представлений о взаимодействии с детским здоровьем рассыпалась. Не так, как у одной моей подруги, которая умудрялась лечить ребенка одновременно гомеопатией, волшебницей, антибиотиками и народными средствами, но похоже.

Я знаю, что нет ничего живее и яростнее, чем спор о том, делать ли детям прививки. Защитники обоих сторон так ненавидят друг друга, что, кажется, запретили бы друг другу вообще иметь детей, дай им волю, потому что без всяких шуток считают друг друга убийцами. Я завидую тем, кто истово придерживается любой из сторон. Я с интересом читаю горячие дискуссии фанатов грудного вскармливания до пяти лет и гомеопатии, но не имею по этому поводу никакого мнения. А есть ведь еще остеопаты. А сестра моя все время пытается убедить меня купить аромалампу, от которой дети перестают кашлять, так, как будто она сама их продает. Если во все это или хоть во что-нибудь из этого верить, то как-то же легче справляться хотя бы с собственным незнанием. Что-то происходит, и ты бежишь за белым шариком – это не лишает тебя тревоги за больного ребенка, но хотя бы приглушает страх, что ты должен что-то сделать и не знаешь, что.

Есть люди, которые спрашивают в родительских сообществах, как лечить какую-нибудь сыпь. Но это суть то же, что гуглить ответ, а это самое страшное. “Гугл” на любой запрос, как известно, выдаст, что это рак, умственная отсталость и все умирают.

Главная моя проблема в том, что теперь я никому не доверяю или не нашла еще того, кому могу доверять, а это самое худшее, что может случиться в отношениях с врачами. Потому что с врачами – как с автомеханиками: каждый следующий считает, что предыдущий все испортил, – и надо просто один раз определиться, кому из них ты веришь. А я вместо этого любую врачебную инструкцию оцениваю самостоятельно. Хотя ровным счетом ничего в этом не понимаю. Сама решаю, стоит ли начать прописанные антибиотики или нет. Брать ли выписанные капли, или пока пренебречь. Лечить ли кашель компрессом из картофельных очисток, как делала моя бабушка, или мороженым, как делают англичане. Вызывать ли сейчас врача, или обойдется. Речь идет, конечно, о более-менее обычных детских болезнях, а не о чем-то особенном, хотя, к сожалению, и в особенных случаях лучше всегда вникать.

Несмотря на то, что мои медицинские познания ограничиваются двумя медицинскими сериалами, как-то это неплохо пока работает. А другого я и не придумала.

У каждой матери наступает в жизни такой момент, когда она ищет няню. У некоторых он наступает часто, у меня – всего два раза в жизни.

Про первую Левину няню я знала четко, кого я ищу. Мне не хотелось няню-тетеньку, которая будет вытирать ему попу, часами катать в коляске по улице, болтая с соседскими нянями о зарплате, а дома все время держать на руках и украдкой смотреть Малахова. Я хотела молодую девушку, чтобы им с Левой было весело вдвоем. И она сразу нашлась.

Я получила ровно то, чего хотела: с 9 месяцев до 2 лет у Левы была молодая, прекрасная и абсолютно бестолковая няня. Лева ее обожал. Первый месяц она ходила по дому в шортах и лифчике, а в ответ на мой удивленный взгляд говорила: “Ой, опять забыла взять майку из дома”. Ну, чего Лева тут не видел, думала я, зато они танцуют и поют, да и фигура хорошая. Потом няня съела из холодильника какие-то деликатесы, общей стоимостью как день ее работы. Еще она все время опаздывала, а если я просила отвезти Леву к моим родителям к семи, то ее никогда там не было даже в восемь. Когда я звонила ей, она честно говорила: “Ну, он проснулся и хотел есть, ну, пока я искала варежку, он покакал, но мы уже выходим”. Однажды при ней Лева разбил трехлитровую бутылку вина и поранился. Происходило много другого. Но няня всегда сразу звонила мне и честно рассказывала, что произошло. Обычно она начинала так: “Я была в комнате, Лева был на кухне и…” – и спрашивала, что делать дальше. Я на нее сердилась, но зато абсолютно доверяла, и мне нравилось, как они проводят время: лепят, красят, рисуют – то, чего я делать не умею и не люблю. Да, после нее всегда приходилось выходить из “Вконтакте” и закрывать mail.ru, зато она читала книжки. Еще первое время она любила посидеть пару часов со мной после того, как я возвращалась с работы, и поболтать, но я научилась сразу скрываться в комнате под предлогом кормления уже появившегося Яши, и это быстро прошло. Она была непосредственна и немного обидчива. Но – еще раз! – Лева ее обожал и никогда не плакал, когда я уходила из дома. И она обожала его. И это была ровно такая няня, какую я загадала, она мне и сейчас кажется прекрасной, я бы ее снова взяла, но она выросла и отправилась искать себя.

Потом Леве стало три, и появился еще Яша, и я решила, что мне нужна няня более сознательная и чтоб еще за домом следила. Нам посоветовали женщину, которая как раз собиралась приехать в Москву искать работу няней.

Это была очень строгая, крепкая женщина 35 лет. Мне нравилась ее строгость, немного смущал неидеальный русский, но она сразу приготовила чихиртму, и муж был счастлив, а когда я звонила ей с работы спросить, как дела, говорила: “У нас все хорошо, как у тебя дела?” – так мы и начали жить. Спустя какое-то время моя подруга с восьмилетним сыном попросила узнать, нет ли у нашей няни еще какой-нибудь подруги, которая хотела бы работать няней.

Первое время я думала, что мне просто очень некомфортно, когда дома кто-то хозяйничает. И что мне некомфортно, потому что у няни все время такой уставший вид, немного мрачноватый. И что Леве тоже как-то некомфортно потому, что почти год я сидела дома, а теперь вот ухожу каждый день. Но время шло, и ни мне, ни Леве не становилось лучше. Зато каждый вечер на плите был невероятный ужин, а в шкафах были поглажены даже носки. Такого порядка дома никогда не было.

Началось все с того, что мне стала жаловаться подруга. Она стала говорить, что ее няня (подруга нашей) не справляется с ее восьмилетним сыном, что тот отказывается делать уроки, что они все время ругаются, что ей что-то не нравится, но у нее так много работы, что она не представляет, как и где опять искать другую. А потом она позвонила в слезах и рассказала историю. Днем ей на мобильный позвонил какой-то мужчина, который взял ее номер у сына, и сказал: “Я понимаю, что это не мое дело, но ваша няня чудовищно обращается с вашим ребенком. Она на него орет и тащит, он вцепился руками в забор, а она пытается оттащить его за ноги. Не знаю, что у вас за ситуация, но мне кажется, что-то не так”. Вечером этого дня сын пришел домой с красной щекой и рассказал, что в метро няня попросила какого-то мужчину ей помочь и он его ударил. Няня, стоявшая рядом, кричала: “Христом богом молю, я не виновата”. Когда няня была выгнана из дома, подруга спросила сына: почему ты мне ничего не говорил, если все было так плохо? На что он ответил: мама, ну я же видел, как тебе тяжело.

Я впала в панику. Дело в том, что как раз тогда Лева вообще не разговаривал. На следующий же день я оставила дома включенный диктофон. Я никогда не верила в видеонаблюдения и прослушку, я всегда считала, что если у тебя есть сомнения насчет няни – надо сразу избавляться от няни, а не от сомнений. Потому что если сомнения уже легли на материнское чувство вины, то лучше не станет. Я и сейчас так думаю, но тогда на этой восьмичасовой прослушке я не услышала ничего криминального. И няня осталась у нас. И даже поехала с детьми на дачу. Тут меня совсем накрыло. Муж пытался урезонить: ты просто нервничаешь, говорил он, все в порядке. И я почему-то ему верила, потому что так устроено: мать нервничает слишком, отец, наоборот, слишком спокоен, и в золотой середине и растут их дети. Пока наша няня спустя три месяца работы не попросила повысить ей зарплату, потому что она ночами стоит над Яшиной кроваткой и ей нужны деньги на лекарства от сердца. На вопрос, зачем она ночами стоит над его кроваткой, – она сказала, что она не может спать, когда ребенок в доме. В растерянности я отправилась к своей сестре, чьи дети жили вместе с няней в том же дачном поселке. И стала жаловаться, что мне вообще она не нравится, а тут еще денег больше просит, но не искать же незнакомого человека сразу жить с детьми на даче. И тут няня моей сестры вдруг сказала: “Вы знаете, это не мое дело, и я не вмешивалась, но раз у вас сомнения, я скажу, ваша няня обращается с вашими детьми не так, как вы думаете. Она их не любит”. Няня была уволена в тот же день, Лева с Яшей провели все лето с двоюродными братьями-сестрами, бабушками и нами. Но я до сих пор вспоминаю те три месяца с няней с ужасом. Как свою личную ошибку и травму. Я до сих пор не знаю, происходило ли что-нибудь криминальное, – когда Лева заговорил, он уже и не помнил о ее существовании. Няни у нас больше не было, перебивались бабушками, и бебиситтерами, и детским садом. Но ее снова придется искать, и от одной этой мысли мне становится плохо.

Я снова не хочу им няню, которая без конца варила бы им супчики, слушала радио “Шансон” и говорила неграмотно и неинтересно. Я до сих пор помню, как мой друг спорил со своим пятилетним сыном. Сын говорил ему: “Я посикал”. – “Нет, – говорил ему отец. – Ты пописал”. – “Нет, посикал”. Или как моя сестра очень аккуратно сказала своей няне: “Знаете, вы вот иногда говорите слова не совсем правильно”. – “Какие слова?!” – обиделась няня. “Ну, например, вы говорите «ло́жить»”. – “«Ложи́ть»?! Я никогда не говорю «ло́жить», я всегда говорю «ложи́ть»!”

Проблема в том, что я знаю, какой няни я не хочу, но не знаю, какую хочу. И, главное, я не люблю командовать и точно знаю, что мне будет трудно корректировать что-то по ходу. Раньше няни были частью семьи: выбирал ребенку еще одну тетушку или бабушку и жил с ней как с родственницей; в нашей семейной могиле даже лежит бабушкина няня. Это, конечно, вызывало свои проблемы – бабушка мне рассказывала, что они с дедом жили в комнате ii метров с моей тетей и няней, и няня иногда обижалась и целый день с бабушкой не разговаривала. А когда бабушке, наконец, удавалось зажать няню в угол и спросить, что, собственно, произошло, та говорила: “Вы вчера с Мишей лежали в кровати и шептались. Я же знаю, что это вы обо мне говорили”. Ну да, но зато она не присылала однажды утром эсэмэс-ку: “С Новым годом! Простите, я больше не смогу у вас работать”.

Отношения с современными нянями стали абсолютно рабочими, а роль их при этом ничуть не изменилась. И ребенку не понять, что его няню только что перекупила на его глазах мать из того же подъезда, и теперь его няня будет гулять с другим, а его мама в бешенстве пропускает самые важные совещания, встречи и дела, которые всегда случаются, когда няня исчезает, и ищет ему хоть какую-нибудь другую няню.

Что говорить ребенку в таком случае? Тоже учить его, что это лишь временный работник? Но тогда и он будет относиться к няне как к оплачиваемой прислуге, а это не так и неправильно. А как он должен к ней относиться? А как проверить, что эта честная и не сбежит? А как понять, не будет ли она слишком много брать на себя и морочить ребенку голову, объясняя, что люди злые, продавщица – дура, мужики – сволочи, Бога нет, есть, другое?

А ведь няня – человек, от которого вы зависите еще сильнее, чем от мужа или бабушки. Она держит в руках вашего ребенка и вашу свободу – все самое дорогое, что только можно представить.

Недавно в нашей закрытой группе Momshare обсуждали, что спрашивать у няни на собеседовании. Кто-то провоцирует няню и спрашивает: “Как вы наказываете?” – а потом выбирает ту единственную, которая спрашивает: “А зачем?” Кто-то спрашивает: “Что вы делаете, если один ребенок рыдает в одной комнате, а второй – в другой?” или “А почему вы ушли из прошлой семьи?” – и просто следит за рассуждениями. Кто-то задавал сто тысяч вопросов и только через месяц работы обнаруживал, что няня не умеет читать вслух вообще. “Что вы сделаете, если ребенок попросит мне позвонить?” Причем разные матери расстраиваются из-за противоположных ответов на эти вопросы. Кому-то важно, спрашивает ли няня о ребенке. Кто-то просто сам перечисляет все свои правила, а дальше как пойдет. Кто-то ориентируется на интуицию и считает, что любое собеседование – стресс и даже самая прекрасная няня может нести какую-то чушь от волнения. Кто-то привлекает к выбору подрощенных детей. А кто-то без шуток воспользовался услугами HR.

Я больше всего боюсь нянь с маленькими детьми, которые в этот момент или в другой стране, или в детском саду, или с бабушкой (одну я как-то спросила, что будет, если ее ребенок заболеет, – она только улыбнулась в ответ), боюсь нянь со взрослыми странными детьми (одна моя знакомая нашла через два года работы няни ее письмо директору колонии для несовершеннолетних), боюсь бездетных (у другой моей знакомой няня возомнила, что это ее дети, а знакомая моя все равно мать-кукушка, и даже начала ее воспитывать). Но не станешь же спрашивать, не сидит ли ваш сын в тюрьме, он вообще вырос достойным ли человеком, есть ли у него совесть. Еще я боюсь нянь сильно старше меня, потому что мне от этого неудобно.

Но самое главное – идеальные няни всегда не соответствуют какому-нибудь из заданных параметров.

И почти все рано или поздно уходят. А трудов по детским травмам от частой смены нянь я еще не читала. В общем, при всей моей материнской деловитости – я до смерти боюсь нянь и мечтаю, чтобы моим детям никогда не пришлось с ними сидеть. Но, кроме себя, я такого страха перед нянями никому не советую. Они бывают очень симпатичные, да и ситуации бывают безвыходные.

Для меня маленький детский сад, куда Лева с Яшей ходят вместе в одну группу, оказался лучше няни. При все тех же страхах и чувстве вины – там есть другие дети и там, я точно знаю, они хоть чем-то заняты. А после детского сада их забирает юная бебиситтер, отводит домой и бегает с ними на четвереньках до одурения, пока я не вернусь с работы. Для меня это идеальный вариант.

Сообщество Momshare

Анна С. ☛ Momshare

поссорилась с няней, прошу совета. у меня две девочки, 1,3 и 3. у нас есть подруга Лена, она была нашей няней раньше, и всегда могла заночевать у нас, и сейчас тоже. у Лены есть ключи. кроме того, у нас есть няня с проживанием. сегодня, когда няня укладывала их спать, пришла Ленка, старшая выбежала к ней из комнаты, а няня силой унесла ее обратно, и та орала “хочу к Лене, хочу к Лене” и истерила – минут пять, а няня ее не пускала – и не пустила (видимо, физически, или психологическим давлением – меня уже не очень волнует, как именно, мне только хотелось бы, чтобы так больше не было). она дичайше ревнует детей к Лене и вообще против того, чтобы Лена приходила (но мы уже это обсуждали – Лена будет приходить, видимо, няня не поняла). я сказала, что Лена будет приходить когда хочет, и нужно ей давать общаться с детьми. она сказала, что увольняется, и “пусть детей смотрит Лена”. а я сказала, что расстанемся еще и в том случае, если приключится еще хотя бы один случай насилия, физического (унесла силой) или психологического (заставила что-то делать). теперь скажите мне, мириться мне с няней или лучше няню поменять.

Галина Р. Анна, миритесь. Это любовь.

Анна С. точнее, это ревность!

Аля Ф. А вас няня уважает, слушается, считается с вашим мнением? Всегда делает по-вашему? Что сильнее – уважение к вам или ревность к Лене?

Андрей С. Ужасно Аня(Боюсь – увольнять. Такое отношение к детям может кого то умилять. Многие увидят за этим “любовь”. Няня должно быть неплохой и даже хороший человек, но с нездоровой психикой. С низкой самооценкой. Мнительная. Завистливая. Не доверяющая вам. Возможна она зависит экономически от этой работы и боится её потерять. Если эти гипотезы не лишены оснований? Тебе нужно чтоб именно человек с такими личными особенностями был рядом и по сути и воспитывал своими практиками девочек? То что произошло – очевидное и недопустимое насилие. Умный, добрый и не лишенный при этом ревности человек нашёл бы ресурсы конкурировать с любимой детьми Леной, без насилия. Я много про это знаю и если тебе интересно этим могу поделиться. Творческого отношения ты верно от няни не ждешь. Можно не ждать и великого ума. Но доброта должна быть по дефолту. Детям нужны все кого они взаимно любят! Расставайтесь с няней.

Ирина Б. А может няня понимает что детям такого возраста необходим режим, а вот остальные участники не очень… Не знаю, не думаю что все так как описала мама…

Лика Ч. Няня – это работа. Ей объясняют правила. Понятное дело, если бы она испугалась – незнакомый человек пришел. А так, явная версия – вторглись в мою территорию, посягают на мои права. Поэтому я много не могу – дай я на слабом отыграюсь. Явная проблема с самооценкой и приоритетами у няни. Но, если, канешна, другие няни вообще с рынка труда, так сказать, то можно и терпеть.

Татьяна С. Первая няня у моего сына была моя лучшая подруга (так уж нам повезло), вторая просто очень хорошая девушка, очень. Со своими особенностями, но прекрасный человек. И я вполне могу себе представить похожую ситуацию. Подруга приходила очень часто, и сын ее любил, конечно, больше. И это всеми воспринималось естественно. Но вот, если бы нет. я думаю, мы бы скорее ссорились и проводили бесконечные разъяснительные беседы со второй няней, но не расстались с ней. Если кроме этого момента ваша няня всем хороша, стоит, наверно, продолжать попытки ее воспитать в этом вопросе. Добрые, неравнодушные няни, справляющиеся с двумя детьми, на дороге не валяются.)

Марина И. По-моему нездорово это как раз приход Лены) она не мама и не папа же… дети под ответственностью няни, а тут приходит Лена и все в тартарары. Это вообще получается подрыв её авторитета. Не может быть 2-х нянь, это как 2 хозяйки на кухне. Либо Лена пусть приходит в “приличное” время, либо приходит тихо. Я если укладываю ребенка спать, прошу даже папу приходить тихонечко с работы, потому что если сын услышит папу, вся укладку пойдет коту под хвост и весь режим туда же

Ирина О. По-моему, в любой подобной ситуации няня должна поступать так как повели бы себя родители. И ребенок должен ощущать стремление няни к непротиворечию с мамой. Вы бы пустили, тогда для ребенка возмутительно такое поведение няни. Отдельно от ситуации, просто к слову, к дискуссии – не совсем младенцу, вряд ли полезно что бы его режим был непререкаем, и для всех в доме делом номер 1

Анна С. Помирились с няней, если не поможет как-то радикально – будем думать дальше.

Дарья П. Попробуйте на минуту представить что Лена преувеличила действия няни и наполнила их намеренно негативом “грубо унесла, оказала психологическое давление” (никто не знает, какое и было ли оно?) – и тогда что выходит? – что уже лена ревнует к няне и зачем то ее оговаривает?;)) у вас какой-то всегда треугольник выходит – что так что эдак – кто-то в вашей концепции оказывается ревнивцем и манипулятором. Вам наверное (это мнение) – надо выстроить отношения в этом треугольнике. Лене ключи дали вы, не дети, Лена ваша подруга и ей дозволено вами посещать дом в любое время без предупреждения (не рассуждая о том, насколько это в целом правильно для дома с детьми и личной жизнью родителей). Но раз это все – ваши правила, то у детей – свои, и надо Лене объяснить что если она приходит поздно – не нужно сбивать режим детей. Или нужно? Что в интересах детей по-вашему?

Надежда К. Плюсуюсь к Дарье. Мне кажется, вам нужно установить какие-то правила и для Лены тоже. Всё, конечно, понятно, но, боюсь, от вас так няни убегать начнут. В конце-концов человек на работе, отвечает за детей, в данном случае патриций процесс заключался в том, чтобы уложить детей спать вовремя без психов и тд. Кто-то тут писал про мужа пришедшего с работы – елки-палки, Лена – не муж. Простите, может, резко прозвучит, но какого, еще раз простите, Лена ходит когда хочет в дом, где есть маленькие дети. Я понимаю про члена семьи, про ваши симпатии и любовь детей, про ключи и тд. Но вы ставите няню в странное положение. Я не вижу здесь проблему ревности. Тут либо человеку дают нормально работать, либо нет.

В детстве мне запрещали говорить слово “блин”, лучше уж, говорили мне, матом, а не пошлым эвфемизмом. Но матом, конечно, тоже запрещали. Мой папа, филолог-просветитель, вырастил меня чувствительной к языку. Местами даже нетерпимой к разным его проявлениям. Например, к “языку мамочек”. В обычной-то жизни мы сталкиваемся только с “посмотри, какая ляля”, но при попадании в мир сайтов для родителей, мир детских площадок и материнских групп в соцсетях перед человеком открывается абсолютно новый полноценный язык. Работая в журнале “Большой город”, мы с моей золовкой даже составили словарь этого языка. Помимо очевидных “доча”, “кушать сисю”, “мы на гв”, “деть”, “чадо” и “мы покакали”, туда вошли “сисечник-годовасик”, “у нас сс”, “пузожитель” и “овуляшки”. Список можно продолжать бесконечно: “молочка”, “петушонка”, “таматурка”, “развивашки”, “шевелюшки”, “титя”, “покак” и, наконец, “тугосеря”.

Считается, что ты должна говорить на этом языке просто по факту рождения своего ребенка. Начиная с роддома тебя будут называть не иначе как “мамочка”.

В полной мере я столкнулась с этим языком в своем собственном сообществе Momshare – это было мучительно. Как только люди не начинали свои вопросы: “Мамис”, “Мамочки”, “Девочки”, “Мамули”, “Мамсы”. И это было только начало. Простой вопрос, где делать страховку для ребенка, звучал как “Дорогие мамочки, где вы страховали свое драгоценное сокровище?”. Однажды я даже устроила неприличное публичное разоблачение этого языка, потому что женщина назвала своего ребенка “бесценной хрупкой вазой”. Мне казалось это таким надругательством над здравым смыслом и здравым отношением к ребенку, что я не могла успокоиться. Я думала, что люди, которые считают своих маленьких детей “хрупкой вазой”, потом превращаются в людей, которые считают их “мягкой глиной”, а потом и “чурбаном”.

В итоге я решила провести консилиум для того, чтобы раз и навсегда понять, что это, почему и как с этим бороться. Круглый стол был собран для журнала “Афиша” – были призваны педиатры, психологи и мой папа в качестве союзника и специалиста по языку.

Первое, о чем заявила психолог Анна Варга: “Критиковать язык бессмысленно: язык отражает важнейшие ценности”. А потом стали разбираться в ценностях.

Педиатры Федор Катасонов и Анна Сонькина-Дорман рассказывали о том, как сложно иногда понять, что болит у ребенка, когда речь идет о половых органах – как только люди не называют пенис собственных сыновей: “свистулька”, “крантик”, – и что иногда приходится отвечать родителям теми же словами. “Если приходит пациент, мне без разницы, как они это называют. Главное, чтоб не болело”, – сказал Федор Катасонов. С называнием пениса в русском языке в принципе проблемы – что с маленьким, что с большим. Какими только словами и взрослые не называют у себя этот орган. Но язык физиологический, сексуальный вообще в русском пока плохо выстроен – либо медицинский, либо грубый, либо детский. Так что тут родители не виноваты.

Филолог-папа Максим Кронгауз объяснил, что все это называется baby talk и существует практически всюду: “Это не детский разговор, не детский язык, не лепет. Это то, как взрослые говорят с детьми. И в огромном количестве культур он есть. Беби-ток не язык, а набор языковых приемов. Это может быть специальная лексика или упрощенный синтаксис, он может касаться артикуляции – будь то излишне отчетливая артикуляция или, наоборот, сюсюканье. Есть культуры, где беби-тока не существует. В самоанской культуре с детьми до какого-то возраста вообще не разговаривают. В Папуа – Новой Гвинее живет народ, у которого принято разговаривать с детьми без использования специального беби-тока. В нашей же культуре это обязательная вещь. В русском беби-токе есть слова общеупотребительные: “папа” и “мама”. Согласитесь, что никакого раздражения они не вызывают. Лингвисты называют это редупликацией – повторением одного и того же слога. “Ма-ма”, “ба-ба”, “па-па”. А есть слова такого же устройства, которые раздражение как раз вызывают. Скажем, “ляля”. Или “вава” – собака. Но самое большое раздражение вызывают, по-видимому, “сися”, “кака”, “пися”. И это другая проблема: почему эти вызывают раздражение, а те не вызывают. Что касается местоимения “мы”, оно совершенно нормальное, так сказать, инклюзивное. Врач даже взрослому человеку говорит: “Что у нас болит?”, “На что жалуемся?”. Такое сочувственное присоединение. И для родителей совершенно естественно присоединиться к ребенку”. Профессор Кронгауз вспомнил еще, что часто, когда в семье появляются дети, родители начинают называть друг друга не по именам, а “мама” и “папа”, “дед”, “бабушка”. А психолог Анна Варга тут же объяснила: “В случае с младенцем имеет место так называемая активная материнская апперцепция. То есть мать общается с ребенком, как будто он ее понимает. Это выстраивание такого контакта, который матери кажется правильным. Он ее успокаивает, и ей комфортно. А вот “мы” про ребенка, который уже может двигаться сам, говорит о структуре семьи. Оно используется, если статус в семье повышается от исполнения родительской функции. Когда ребенок – очень высокая ценность, родитель повышает свой статус с помощью такой коалиции с ребенком. И родители с этого момента друг для друга меняют роли. Более важной становится роль деда или отца, а не роль жены, мужа и так далее. Меняется ценность ролей в семье, и это отражается в языке”.

Мы поговорили еще, и выяснилось, что у этого так раздражающего меня языка есть две части. Первая часть – язык, на котором говорят с детьми, этот самый беби-ток, и у него есть важнейшая обучающая функция. Педиатр Федор Катасонов сказал, что мы не только говорим с детьми особыми словами, но и особым голосом: “Считается, что отчасти это связано с тем, что детям так проще копировать, у них маленький голосовой аппарат, и слова, сказанные высоким голосом, им проще повторять”, а Кронгауз добавил: “Овладение родным языком – великая тайна. Взрослые люди язык не могут выучить, а ребенок за три года выучивает. И родители ему помогают, в частности через беби-ток. Роль беби-тока – в обучении через простое. Есть два регистра, которые входят в беби-ток: сюсюканье, или смазанная речь, и, наоборот, хорошая артикуляция, другая интонация, четкое выговаривание. Сюсюканье скорее психологическая вещь – мы сближаемся с ребенком и как бы имитируем его речь. А подчеркнутая артикуляция – это прежде всего обучающая функция”.

Вторая часть – этот “язык мамочек”, это попытка отфильтровать чужих и быстро дать понять, что говорящий сейчас выступает только и именно в роли матери. И проверяет, насколько окружающие такие же.

“Мы можем сколько угодно, сидя здесь, рассуждать о психологии, невозможности сепарации, смысла жизни только в ребенке. Нужно просто принять это и отнестись с уважением. Если группа в фейсбуке создается для взаимопомощи, а некоторые люди, приходящие за этой помощью, раздражают остальных, вопрос в том, хотим ли мы принять максимум людей такими, какие они есть, или хотим отсеять то, что нам не нравится”, – подытожила педиатр Анна Сонькина-Дорман.

Получилось, что этот разговор снова о том же, о чем я и так все время думаю, – о неприятии чужого подхода к детям и к их роли и статусе в семье, о раздражении на чуждый тип разговора. И что я выступаю в роли критика чужих привычек и манер, которую я так не люблю.

Да и, честно признаться, я сама все время называю детей какими-нибудь ужасными словами, типа “бубусик”, “кутик-обормутик”, “сюся-масюся” и, страшно признаться, “пиписёк”, и мне это нравится. Я-то, конечно, в шутку, но какая, в конце концов, разница?

Я люблю моих детей, как завещал апостол Павел. Ровно как в Библии написано: “Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится”. Мое отношение к моим детям – единственное, пожалуй, что никогда не тревожило меня и не вызывало вопросов.

Но, к сожалению, только мое. Не все окружающие почему-то любят моих детей, как завещал апостол Павел, да и я всех остальных так тоже не очень люблю. И тут возникают проблемы. И не только у меня.

Однажды кто-нибудь скажет о вашем ребенке что-то совершенно невероятное, от чего внутри у вас закипает кровь, желчь и что там еще может кипеть. Ваш ребенок в этот момент, может быть, ударил кого-то лопаткой, или вылил на кого-то сок, или просто сдавал экзамены в подготовительный класс и решал задачку по математике.

Моя знакомая, которая занимается детьми-сиротами с особенностями развития, рассказала у себя в фейсбуке, как водила свою маленькую дочь без особых особенностей развития на собеседование в первый класс престижной частной школы, месяц обучения в которой стоит 2000 долларов:

“Вспомнила, как меня взяли однажды на первичный прием в Центре лечебной педагогики. Это где на ребенка смотрят психолог, дефектолог, врач и решают: что дальше, какая нужна программа, какие специалисты и так далее. И вот мы пришли – там семья из Владимирской области. Год ждали очереди. У них мальчик лет шести с серьезными, даже мне заметными, ментальными проблемами. Рассказывают, что, когда ему было три года, его новорожденный братик заболел, мама на целый год уехала с малышом в больницу, а через год вернулась без малыша – он умер от рака, ничего не помогло. Старший мальчик после этого всего выдал все вот эти проблемы. В их родном маленьком городе их долго мурыжили, в сад не брали, ставили то шизофрению, то умственную отсталость, и главное – совсем же ничего не предлагали. И вот наш педагог ползает с ним по ковру, с родителями разговаривают. И первое, что им говорят: смотрите, как он запомнил прекрасно! Смотрите, как он играет хорошо! Смотрите, как он быстро понял задание! И тут эта мама начала рыдать и говорит: спасибо, мне никто никогда не говорил про то, что он может, всегда про то, чего он не может.

В ЦЛП вообще это главное: иногда принесут ребенка, который может двигать одной рукой. И это будет то главное, в чем он молодец, и вокруг этого организуют весь учебный процесс.

Я это к тому, что я сегодня поняла, как много у меня с этими мамами общего. И как тебе важно, чтобы твоего ребенка оценивали, исходя из того, что он может и в чем он хорош. И что каждая мать, куда бы она ни шла – в ЦЛП или на собеседование в кружок шахмат, думает одну простую мысль: что я сделала не так? В чем я виновата? Где я недосмотрела и почему мой ребенок теперь страдает?

И как же, елки-палки, просто сказать ей: «Вы молодцы, у вас классный, добрый, внимательный парень. А вот теперь давайте работать».

Я это к тому, что я так сильно люблю своих детей и так за них переживаю и что это вроде бы такая понятная вещь, а вот оказывается, что ни фига”.

Несколько месяцев до этого она ныла в своем фейсбуке, что больше не может иметь дело с советскими учительницами, воспитательницами, что ей надоело все время объяснять ребенку, что взрослые иногда бывают не правы, что если они говорят о ней плохо, то это неправда. После долгих мучений, подсчетов и сомнений она решила, что лучше она заплатит кучу денег и обречет себя на одиннадцатилетнюю кабалу, но все-таки отдаст свою дочь туда, где этого не будет. И вот на первом же собеседовании психолог стала объяснять, что ее девочка-то не очень хорошо пишет и вообще какая-то заторможенная.

Мою маму часто вызывали в школу, когда мой брат был в пятом классе, и долго объясняли ей, что ее сын – будущий наркоман, что неудивительно, ведь у сильных женщин всегда растут мальчики-невротики.

Как-то я жаловалась своей вполне взрослой знакомой, что не готова к тому, что моих детей будут критиковать, и она рассказала мне историю про своего приятеля и его маму. Маму вызвали в школу, и строгая советская учительница сказала маме: “Знаете, не нравится мне ваш Боречка…”, на что мама строго сказала советской учительнице: “Боюсь, тогда нам с вами не о чем разговаривать, потому что мне мой Боречка очень даже нравится”.

Кажется мне, что в восприятии критики ребенка – это, пожалуй, самый важный для меня момент. Что движет человеком критикующим – то, что ему очень нравится условный “Боречка”, или то, что он ему не нравится.

Мы привыкли исходить из того, что не все должны нас любить. Но мне такая позиция не близка. Если человек не любит меня или моих детей – то это не то, что мне интересно, и не то, с чем я считаю нужным мириться или хотя бы смиряться. Бессмысленно критиковать того, кого не любишь. Потому что ты необъективен. И эту критику можно выслушивать, при некотором уровне рефлексии можно из нее даже вычленить что-то полезное, но воспринимать ее всерьез кажется мне совершенно неправильным. Более того – разрушительным.

И все же – это не отменяет того, что чужие дети раздражают даже меня. Ну а что?

Вы были когда-нибудь на детском празднике? Где уровень децибелов превышает все разумные нормы, где все плачут, все падает, летает, разбивается, все носятся, кто-то отбирает у твоего ребенка игрушку, нет, постойте, это твой у кого-то отбирает игрушку, нет, твой сидит в углу, и с ним никто не дружит, нет, он сидит у тебя на коленях, пока вокруг вас носятся и визжат другие дети, нет, господи, это он и визжит, где твой-то вообще в этом детском месиве? А потом дома каждый в отдельности бьется в истерике от перевозбуждения и не может заснуть.

Или пробовали ли вы любить чужих орущих детей в самолете? А если своих вы при этом уже уложили или заняли мультфильмами, откинули кресло, чтобы заснуть, а соседские все так же орут?

А если вы пошли встретиться с друзьями, но вместо того чтобы говорить – наблюдаете в течение часа, как их дети то и дело врываются на кухню, влезают в разговор, перебивают, висят на шее. А родители только умиляются вместо того, чтобы выставить за дверь.

А на детской площадке? А в кафе? В детских кружках, на танцах, в супермаркете, в детском саду, в школе – они повсюду.

Проведем эксперимент. Выставим перед вами 10 детей, один из них – ваш. Задача простая – выбрать объективно лучшего. Кого вы выберете?

Это в роддоме иногда боишься, что перепутают, что не узнаешь своего, что не можешь запомнить лицо, что не испытываешь достаточно чувств, но уже через пару месяцев от сомнений и критичности не остается и следа – вы безошибочно и объективно считаете своего ребенка лучшим. Это очевидно, это само собой разумеется, а если нет – идите к психологу.

Я не знаю, как это работает, но ваш ребенок даже хнычет трогательно, трогательно ползает, удивительно смеется, смешно шутит, обаятельно танцует, урчит, и фыркает, и агукает так, что на душе становится теплее, пахнет невероятно, тонкий, глубокий, легкий, такой смешной, такой серьезный, такой нежный, ненужное вычеркнуть, нужное вписать.

Недавно я услышала, как за глаза обсуждают моего сына. Ничего страшного, всего несколько невосхищенных оценок, но ощущения примерно те же, как когда случайно услышишь, как за глаза обсуждают тебя.

Вообще-то мысль, что кто-то может не любить моего ребенка, честно говоря, пришла мне в голову совсем недавно. Не то что специально не любить, а не испытывать радости и восторга от любого слова или движения. Мы отправились на прогулку на весь день с нашим бездетным другом, мы много ходили, носили по очереди детей на шее, кормили их в кафе и меняли подгузники на бензоколонке, укладывали спать, наворачивая круги с коляской вокруг ресторана, играли в машинки на каких-то развалинах – казалось, что это был очень удачный день, дети были спокойны, выносливы и смешны, мы были усталые и счастливые. И вдруг наш друг сказал: “Какой ужас! Как же это тяжело!” Как гром среди ясного неба, как ножом в сердце, пальцем по стеклу, фломастером по пенопласту – в общем, ужасно.

Узнать, что кто-то тяготится твоими детьми, – так же странно, как если бы кого-то из твоих друзей раздражала твоя рука или нога. Раньше у вас была какая-то общность взглядов, так как же ваши взгляды так разошлись на самый главный и ценный предмет?

Мне это еще только предстоит, но уже страшно представить, как какой-нибудь учитель в школе будет объяснять мне, глядя прямо в глаза, что моя левая нога, такая моя, совершенно отбилась от рук, плохо развивается, не поддается его методе тренировки и вообще-то не очень подходит для учебного заведения. Ау, вы с кем разговариваете? Это моя нога, я с ней неплохо знакома. Я, конечно, все понимаю про дистанцию, про умение отделить себя от ребенка, про отдельный характер и бла-бла-бла, но давайте будем честны, это все хорошо до того момента, как вашего ребенка начинают не любить, чаще всего совершенно незаслуженно.

Нет, понятно, что никто не обязан любить чужих детей. Только своих. И моих. Ну, они ведь объективно лучшие.

Есть такая известная техника в психологии – представлять человека, который говорит или делает что-то ужасное, маленьким ребенком, мальчиком или девочкой, которым хочется любви, внимания, чтобы с ними играли, чтобы играли по их правилам и всякое такое. Если получается увидеть человека маленьким, то он перестает уже быть таким страшным, жестоким, необъяснимым, а становится обычной капризулей избалованным или, наоборот, затюканным и нелюбимым.

Пожалуй, ко всем, кто обижает моих мальчиков, будь то дети в песочнице или взрослые на педсовете, действительно стоит относиться одинаково.

Я никогда не любила читать инструкции, за это меня очень долго ругали родители, мне всегда было проще изучать предмет руками, для меня Стив Джобс придумал айфон, у которого нет никакой инструкции. Так и за всю мою пред– и постматеринскую жизнь я не прочла ни одной книжки – ни о том, как готовиться к родам, ни о том, чего ждать, когда ожидаешь и когда не ожидаешь.

Потому что я считаю: к чему бы ты ни готовился – то, с чем ты потом живешь, не имеет к твоей готовности и ожиданиям никакого отношения. Ни роды ни на что не похожи, ни ребенок.

Вообще-то меня воспитывали по Споку, и все было хорошо, только вот научить меня спать по Споку у родителей не очень получалось: я не спала и рыдала – и на второй день, и на третий, и на сто тридцать третий, ничего не помогало. На этот случай у Спока, которого родители читали в Москве в 1984 году, было написано, что, если ничего не помогает, надо просто посадить беспокойного ребенка в машину и покатать его. На этом мое воспитание по Споку закончилось. Потому что воспользоваться этим советом они никак не могли, а значит, ломалась и вся последовательность действий.

Пытаясь собрать всю информацию о разных системах воспитания в разных странах, я за неделю изучила все посоветованные мне книги: “Боевой гимн матери-тигрицы” Эми Чуа, “Ребенок и уход за ним” Спока, “Что делать, если” Петрановской, “Как любить ребенка” Корчака, “Разговариваем с ребенком. Как?” Гиппенрейтер, “Разговор с родителями” Винникотта, “Французские дети не плюются едой” Памелы Друкерман.

В Японии, например, детей воспитывают по схеме “до пяти лет ребенок – Бог, от пяти до двенадцати – раб, а после двенадцати – друг”. Китайская мать Эми Чуа в своей книге-исповеди рассказывает, что китайская система заключается в том, что ребенок примерно всю жизнь раб, но это иногда выходит неудачно, если применять китайскую методику в Америке. В некоторых кавказских культурах мальчиков до шести лет воспитывает мама, потом он уходит жить на мужскую половину и его воспитывает отец. Про аидише маму всем и так все известно. Французы воспитывают детей незаметно, чтобы и они были незаметными и не мешали жить родителям.

При прочтении каждой книги я проникалась описанным методом. Японская система позволила мне расслабиться – моим детям обоим до пяти, значит, можно ничего не делать и надеяться, что после пяти мы перейдем на восточную систему и забота о воспитании мальчиков станет проблемой отца. Благодаря французской системе я за три дня научила Яшу “делать ночь” (чтобы он вообще не просыпался). Познакомившись с китайской, решила, что Лева пойдет учиться играть на баяне, и плевать, что он думает об этом, потому что все китайцы учатся музыке и их никто не спрашивает. Гиппенрейтер научила меня разговаривать с детьми, чтобы их слушать, Корчак – любить, израильтяне научили не обращать внимания на то, что дети едят песок, – и так далее. А поскольку я читала их подряд, то ни последовательности, ни предсказуемости, полагающихся матери, не было.

Я стала напоминать себе мэра Москвы, который пытается что-то сделать с подведомственным городом и не знает, что: велодорожки, как в Нью-Йорке, бульвары, как в Тель-Авиве, велопрокат, как в Париже, автомобильные развязки, как в Токио, – хочется взять отовсюду самое хорошее за неимением русского и очевидного.

Потому что то, чего я так и не нашла, – это русский путь. Русское воспитание.

Русские дети – они какие? Умные? Вежливые? Тихие? Громкие? Поздние? Ранние? Улыбчивые? Угрюмые?

Советское государство очень четко отвечало на вопрос, что делать с детьми и какими они должны быть. Бодры, веселы, ответственны, задорны, пионерны. Родил, полтора года посидел, отправил в детский сад, потом в школу, потом в университет, потом по распределению. Орать на детей – абсолютно естественное занятие. Бить по особым случаям. Советские люди были запуганные, но душевные.

Более того, русские черты воспитания и взращивания становились особенно хорошо видны в поколении эмигрантов. Например, знаю одну женщину, которую чуть не лишили родительских прав через несколько месяцев ее эмиграции в Америке, потому что соседи пожаловались на нее в полицию: она выставляла младенца зимой на балкон. Это же и есть самое русское – чтобы воздухом дышал.

Но все рухнуло. И как и во всех областях (образование, медицина, экономика), в области воспитания нет никакой “русской идеи”, нет никакой преемственности, нет даже элементарной логики. Мы не можем воспитывать, как нас воспитывали, хотя бы потому, что нас воспитывали в другой реальности.

Из детства у нас в компании есть четкие представления о том, что значат “свои” и “чужие”: не били в детстве (хотя и такие друзья из вполне интеллигентных семей у нас есть), читали взрослые стихи, рассказывали о диссидентах, учили быть антисоветскими в рамках советской реальности, читали “Илиаду” и первое издание “Муми-тролля” и Толкиена, учили логике с самого начала, вставать, когда взрослый входит, не ругаться матом, не употреблять слово “блин”, читать, не торчать перед телевизором, смотреть новости, не просить в магазине все купить, потому что это все равно невозможно, самому делать свои уроки, самому ходить в школу. Сложно назвать это “русским” воспитанием, скорее “интеллигентским”, но и его теперь трудно применить.

Разве теперь отправишь ребенка одного в школу до старших классов? Как читать ему “Муми-тролля”, если он хочет читать “Квак и жаба”, про кролика Карлхена или еще что-нибудь из тысячи наименований в детской литературе? А место ему уступать негде, для него самого-то места нет, новости пусть лучше не читает – и так далее.

Да и каков результат более-менее одинакового воспитания? Кто-то вырос вежливым и трудолюбивым, кто-то сбежал из дома в шестнадцать, а кто-то живет с родителями до сих пор, кто-то уступает место и ругается матом, покупает в магазине все, что хочет, так и не сделал никаких уроков. Кто-то с родителями уважительно, а кто-то абы как. Из общего у нас только книжки и отношение к новостям. Точно так же мы и воспитываем своих детей – то ли в доброте, то ли в строгости, то ли здоровыми, то ли умными. Даже наше общее интеллигентское воспитание расщепилось на сотни подвидов. Общей модели не сложилось.

Ну да ладно, бог с ней, создам свою. Но хорошо бы появился мне в помощь какой-нибудь инкубатор методик, который бы с помощью запросов (хочу, чтобы спал, чтобы выучил два языка, чтобы любил трудиться, стремился к успеху, но не был карьеристом, добрый, отзывчивый, но не мяфа, дружил бы крепко, но не был бы слишком подвержен влиянию) выдавал бы твою личную последовательную методику. И заодно гарантировал бы, что из ребенка не вырастет невротик, а ты в результате этого воспитания не окажешься одинокой старушкой в доме престарелых, которую дети отказываются навещать.

А там, глядишь, и запатентую ее как классическую русскую.

Я хотела быть строгой мамой, чтобы мальчики говорили потом: мама была строгая, но справедливая и очень на самом деле добрая. Я хотела быть мамой-подружкой, чтобы мальчики говорили потом: мы с мамой все всегда могли обсудить. Я хотела быть мамой-авторитетом, чтобы мальчики потом говорили: я всегда с мамой советуюсь, она многое понимает. Хотела быть спокойной мамой, чтобы мальчики говорили: что бы ни случилось, мама была спокойна, как скала, и нам было всегда спокойно. Я перепробовала много вариантов.

Мне очень хотелось быть какой-то мамой, чтобы мальчики могли с уверенностью обо мне что-то сказать. Я придумывала домашние правила, пробовала разные теории, старалась вести себя с ними так или так, заниматься полезным, рассказывать об умном (потихоньку вычитывая умное в Википедии), показывать искусство, в котором ничего не понимаю, и ставить классическую музыку, которую не люблю. Я делала вид, что не устаю и не сержусь, или, наоборот, делала вид, что сержусь, когда было очень смешно. Я волновалась, что Яша не любит читать и смотреть мультики, а Лева не любит спорт и слишком любит смотреть мультики. Я о стольком думала и о стольком волновалась, что в какой-то момент ужасно устала.

Когда я училась в школе, каждое первое сентября я решала, что буду совершенно новым человеком – у меня будет аккуратный почерк, я буду делать все домашние задания, у меня будут аккуратные тетрадки, буду говорить тише и не буду все время шутить, а буду молчаливо и загадочно улыбаться. К ближайшей пятнице становилось понятно, что миссия провалена, и я решала, что начну новую жизнь с понедельника, выкидывала старые тетрадки и заводила новые. Потом я решала так перед приходом в университет и на каждую новую работу – особенно я боролась с привычкой все время шутить. Мне все время казалось, что это вопрос усилия, воли и решимости. Но каждая неделя все равно заканчивалась полным провалом.

То же самое произошло и с моим представлением о себе как о матери. Даже самые искренние попытки измениться проваливались. И не только у меня. Мой знакомый очень долго убеждал свою жену, что надо использовать технику активного слушания, а не хватать ребенка от каждого каприза на руки. Она долго отнекивалась, а когда их ребенок в очередной раз зарыдал на кухне – решила попробовать. Если говорить грубо, техника “активного слушания” заключается в том, чтобы не задавать рыдающему ребенку вопросы, а выводить его из истерики утверждениями. Например: “Ты обиделся”, “Ты обиделся, потому что я не дала тебе конфету”, “Ты хотел конфету, а я не дала”, “Теперь ты хочешь колотить ногами, потому что не можешь отвлечься”, “Ты бы и хотел пойти играть в игрушки, но тебе обидно”, “Ты уже не помнишь, что именно обидно, ты просто хочешь, чтобы мама тебя обняла”. В какой-то момент ребенок начинает кивать или говорить “да”, подтверждая ваш ход мысли, а вы продолжаете выводить его из этого состояния другими положительными утверждениями. В случае с моей знакомой это выглядело так:

“Ты расстроилась” – дочь рыдает. “Тебя кто-то обидел” – дочь рыдает. “Тебе хочется, чтобы я тебя обняла” – дочь рыдает. “Тебе обидно, что все ушли с кухни, а ты осталась” – дочь рыдает. В общем, это длилось еще десять минут, пока отец не пришел на кухню, и не увидел, что у ребенка под плитой застряла нога, и не вытащил ее.

Что бы ты ни делал, сколько бы часов психотерапии не посетил, как бы себя ни любил – у каждого есть свое представление о том, что такое “хорошая мать”. Кому-то досталось от родителей, кто-то придумал сам. И оно чаще всего имеет отдаленное сходство с тобой.

Что бы с нами ни делала моя мама, я все равно думаю о ней как о женщине, которая садится на кухне с сигаретой, чашкой кофе, и читает, и на любой вопрос отвечает: “Да-да”, потому что ей просто хочется почитать, а все остальное ей сейчас неинтересно. А она ведь делала все, что было нужно, с нами тремя. И я научилась читать, образование получила, не стала наркоманкой, неплохо социализировалась. Да и она не все время читала, курила и пила кофе. Но что бы она ни делала тогда и сейчас, где бы она ни была и что бы ни происходило вокруг нее, я знаю, что это то, о чем она мечтает, – сесть с чашкой кофе, сигаретой и книжкой.

Так же и мои дети не запомнят всех моих потуг быть гармоничной, спокойной, рассуждающей, рассказывать про искусство. Я надеюсь, они запомнят меня танцующей с ними двумя на светофоре перед детским садом в 8:30 утра. Но, скорее всего, они будут безжалостны и запомнят меня как-нибудь обидно, например постоянно спящей.

Мне кажется, мысль о том, что ты что-то должна сделать, какой-то стать, что надо как-то повлиять и изменить, особенно тревожит матерей в первые годы. А судя по родительским сообществам, больше всего в самый первый год. Такого количества волнений и вопросов, как у матерей младенцев, не бывает потом ни у кого и никогда, или они уже такие сложные, запутанные, что их бессмысленно задавать друг другу в родительских сообществах. Честно говоря, мне кажется, что это от безделья и от отсутствия какого бы то ни было сопротивления. Первое время, пока этот прекрасный ребенок не может вам противостоять, ничего не говорит, а если и говорит, то что-то совершенно прекрасное и смешное, ты все постирал в стиральной машине и помыл, тут бы сесть и подумать о себе или о работе, но ты не можешь.

Тебе кажется, что в каждый отдельный момент есть что-то важное, правильное, что ты должен сделать для своих детей. Заложить в них что-то, раскрыть, не закопать, дать основы, показать разнообразие, установить рамки. И отвлекаться нельзя, или это стыдно. Тебе не без оснований кажется, что ты самый влиятельный человек в этой жизни, и ответственность этого влияния пьянит и тревожит. И все это тревожное счастье длится ровно до того момента, пока ты не сталкиваешься с тем, что ты хоть и самый влиятельный человек, но ты – другой человек.

А ребенок твой состоит не только из того, что ты ему прочел, показал, научил, установил, раскрыл. И какому-то твоему влиянию он вовсе не поддается, а в каком-то смысле раскрылся там, где ты никакого влияния и не оказывала. Ты столько времени потратила на то, чтобы он ложился спать в свою кроватку, слушал стихи и убирал игрушки перед сном, и пока он был маленький, он так и делал. Это было прекрасно, и ты волновалась, чему бы еще полезному его научить, пока его неокрепшая пластилиновая душа в твоих руках. И вдруг он плюет на весь твой ритуал с убором игрушек, и приходит спать в два часа ночи в твою кровать, что бы ты ни делала, и стихам предпочитает идиотские детские песни, но может спеть их задом наперед. Или ты учила его спонтанности, а он, наоборот, часами складывает свои маечки в шкаф. Учила не есть после чистки зубов, а потом в три года находишь гору яблочных огрызков за кроватью. Такую же, как была у тебя в детстве. Из всего того, что я делала со своими детьми, я выстраивала веселую игру, потом ритуал, а в какой-то момент принцип. А потом оказалось, что мой принцип гораздо слабее принципа, на который могут пойти оба моих ребенка.

Может быть, потому что в глубине души мне плевать, кто из нас уберет игрушки, и в детстве я сама ненавидела их убирать. И в какой они спят кровати, мне по большому счету все равно. И мне самой хочется, чтобы он умел нарушать мои правила и после запрета выходить из комнаты, все равно прибегал теплый в пижаме обняться и поздороваться с гостями. И даже несмотря на то, что мне плевать – Яша всегда убирает за собой со стола, а Лева всегда прощается с людьми до тех пор, пока они не попрощаются с ним в ответ, даже если ему приходится бежать за ними по лестнице.

В какой-то момент ты понимаешь, сколько времени ты потратила на какую-то ерунду, пустые тревоги и мысли. Не столько, конечно, сколько считает отец твоих детей, который почти про все волнения так думает. Но близко к тому. И все это как будто ради детей.

От этих тревог устаешь так, что в какой-то момент, обнаружив, что два маленьких мальчика спят в смешных пижамах в своих кроватях, в углу их комнаты стоит красивый белый домик-лампа из папье-маше, хороший муж работает в комнате, а ты сидишь в кресле на своей красивой кухне в своей уютной квартире, ты смотришь в одну точку и пытаешься понять, в какой момент все пошло не так. Мюнхгаузен считал, что все глупости на земле делаются с умным выражением лица. Я пойду дальше – мне кажется, все глупости и гадости на земле делаются ради детей. Ну хорошо, большинство.

Самые безумные законы последнего времени приняты ради детей. Ради детей российская Дума запретила иностранное усыновление. Ради детей вводятся законы о пропаганде гомосексуализма. Ради детей в классических детских книжках и мультфильмах выискивают пошлость и противозаконные смыслы.

Некоторые даже умудряются объяснять запрет родителям посещать своих детей в реанимации заботой о детях.

Ради детей люди трусят, жадничают ради детей, ради детей люди женятся и ради них же не разводятся, а в промежутке годами мучают друг друга.

А сколько семей ради детей эмигрировали? Я наблюдала много таких семей – условно их можно разделить на два типа. Один тип: дети удачно встроились в жизнь другой страны, говорят с родителями на иностранном языке, даже если понимают русский, имеют мало общих с родителями интересов, слабо понимают друг друга. Второй тип: дети остались “русскими”, хорошо говорят по-русски, любят русские фильмы, песни, культуру – не очень встроены в жизнь страны, в которой живут, зато близки с родителями. Третий тип – очень редкий, когда сходится все, обычно связан с тем, что семья эмигрировала по какой-то другой причине – для себя, например.

Ради детей люди выходят на митинги, ради детей остаются дома. Бросают ради детей работу, чтобы сидеть с ними. Ради них же – бросают их самих. На нелюбимую работу ходят ради детей, а на любимую – всегда для себя.

“Ради детей” – почти универсальная формулировка, к сожалению доступная только тем, у кого есть дети, а то была бы совсем универсальная. Во-первых, на нее нечего возразить. Во-вторых, ей очень легко прикрыть все что угодно. Она снимает с произносящего любую ответственность: это не я боюсь – я боюсь за детей. Это не я гадость делаю – это ради детей. Это не я.

Эгоистом быть вроде некрасиво, но зато очень ответственно. Хотя бы перед собой. А если прикрываться детьми, в случае неудачи можно всегда сказать: “Ну а что – я же сделал это ради детей”, и получается даже жертвенно. К тому же невозможно определить правильность или неправильность решения, принятого ради детей.

Про некоторых людей кажется, что и детей-то они завели ровно для того, чтобы что-нибудь делать или не делать, прикрывая это наличием детей.

Самые злобные комментарии в мой адрес прикрывались заботой о моих детях. Да и к этой книжке, верю, будет не меньше похожих. Незнакомые мне люди так возмущались моим отношением к детям, что ради них же писали мне: “А не пробовали полюбить детей чуть больше, чем свой наисвятейший покой!”, “по-моему, эта женщина много спит”, “Разберемся вкратце. Два пацана, но мужа, и мужика вообще, нет. Рожала чтобы удержать, не удержала. С подругами, кумовьями, родственниками, видимо, разосралась ранее, помощи ждать неоткуда… Кого вырастит мать-одиночка? В лучшем случае невротиков! Кто это будет потом расхлябывать – ПРАВИЛЬНО – мы с вами! Это классика: матка есть, ума не надо.”, “K 8 ytra nado s detmi gylat na ylice!!!!!!!!!”, “Екатерина похоже еб. та на всю голову”, “полное отсутствие материнской любви”, “мадам волшебная на всю голову, детей рожала ради фоточек в инстаграмме и зависти подруг”, “везде эти вот аутичные проблемы проглядывают, просто красными нитками по белой канве. Я очень надеюсь, что ошибаюсь, и что там просто невоспитанный и неласковый ребенок, но пока мне мои знания и опыт в данном вопросе подсказывают, что проблема есть…” и, наконец, “текст о том, что некоторым женщинам не стоит иметь детей, заводить семью, готовить и стирать”.

Я на это реагирую примерно как один прадедушка-боксер, который, входя в автобус и слыша “жидовская морда”, говорил: “Пока ничего личного” – и спокойно садился. Я не завидую родителям, которые в восемь утра уже гуляют, не завидую тем, кто всегда следит за “ареалом досягаемости” кофе, и тем, кто волнуется, что ему придется “расхлябывать” проблемы моих детей, а особенно тем, кто считает, что детей надо любить больше, чем покой. Мне никогда в голову не приходило сравнивать любовь к покою с любовью к детям. Да и вообще – пусть лучше меня вспоминают как женщину, которая слишком много спала, чем как мать, которая любила детей больше, чем покой. Я хотя бы люблю то, что люблю, не ради детей, а ради себя. А соответственно, и винить смогу в этом только себя.

Потому что, кажется, мало что на свете можно сделать ради детей, кроме как сесть с этими детьми на карусель и качаться до умопомрачения или на спор съесть три коробки мороженого, ради детей можно покрасить стены фломастером и напоследок отодрать кусочек обоев. Все остальное люди делают для себя: и волнуются, и мучают друг друга, и себя, и детей, и уезжают, и возвращаются, и трусят, и безумствуют.

В общем, я ради детей перестаю нервничать и думать о том, как вырастить их счастливыми. И ради детей собираюсь получать удовольствие от себя, жизни и от них. Почему ради детей? А почему нет?