{1} Иоганна Себастьяна Баха принято считать «величайшим композитором в истории западной музыки». В творчестве этого гения из гениев сочетались все европейские школы, однако спутать Баха нельзя ни с кем. Его музыка прекрасна и при этом математически точна – из-за этого многие называют его творчество «одной из вершин западной цивилизации, наравне с Шекспиром и Ньютоном»[1].

Гёте говорил, что музыка Баха – это «вечная гармония, разговаривающая сама с собой». Гегель называл Баха «великий гений». А ученый Льюис Томас предлагал транслировать музыку Баха в открытый космос, как «лучшее достижение человечества».{2}

Предмет всех этих восторгов – Иоганн Себастьян Бах – родился в 1685 году в маленьком городочке Айзенах в Тюрингии.

Отец его был известным в городе музыкантом, мать тоже была из музыкальной семьи. Собственно, Бахи были чем-то вроде гильдии, поставлявшей Германии музыкантов. Документы того времени показывают, что в некоторых кругах фамилия Бах была синонимом слова «музыкант».

Все братья отца были либо церковными органистами, либо придворными музыкантами, либо композиторами. Отец научил Иоганна играть на скрипке и клавесине; знаменитый дядя Иоганн Кристоф – на органе.

Иоганн Себастьян оказался хорошим учеником.{3}

Когда Иоганну Себастьяну было всего девять лет, его отец и мать умерли; он остался сиротой и переехал к старшему брату (еще одному Иоганну Кристофу) в город Ордруф, где тот служил церковным органистом. Себастьян наблюдал построение большого органа, а его брат (бывший когда-то учеником великого Пахельбеля) поощрял его композиторские интересы, позволяя переписывать некоторые из нотных манускриптов своей коллекции.

Adagio из скрипичной сонаты Баха BVW 1001

Некоторые, но не все: однажды брат поймал Иоганна Себастьяна за копированием нот, которые ему не было позволено копировать и которые Себастьян шесть месяцев тайком переписывал по ночам при свете луны. Иоганн Кристоф сурово его наказал и конфисковал переписанное.

Когда брат не смог его больше кормить, Иоганн вместе со школьным другом Георгом Эрдманом переехал в Люнебург, где по старинному правилу дети бедных родителей могли посещать латинскую школу и платить за это пением в церковном хоре. К концу двухлетнего пребывания в Люнебурге Баха считали виртуозом игры на органе.{4}

В 18 лет Бах был назначен органистом церкви Neue Kirche в городе Арнштадте; там был только что построен новый орган, и Иоганну Себастьяну пришлось долго ждать, когда он вступит в строй. Пока орган строился, он работал скрипачом в соседнем Веймаре, при дворе Иоганна Эрнста, младшего брата герцога Веймарского.

В 1705 году он договорился о четырех неделях отпуска и отшагал двести миль до Любека, чтобы познакомиться с музыкой великого органиста Букстехюде. Вернулся Бах, однако, только через полгода; полный новых идей, он опробовал свою новую органную технику на прихожанах и сильно обескуражил неподготовленную аудиторию «своими приводящими в смятение вариациями и ненужными украшениями, которые уничтожают мелодию и смущают молящихся».

Церковный совет вменил ему в вину «странные звуки», но по молодости лет простил, как прощал и походы в винный погреб во время службы, и драки, и неизвестную девушку на органном чердаке – однако исправляться Бах вовсе не собирался. Конфликт с начальством был неизбежен. Бах начал искать себе новое место.{5}

Год он прослужил органистом в соседнем Мюльхаузене, а в 1708-м герцог Веймарский предложил ему пост в своем камерном оркестре.

Веймар был всего в сорока милях от Мюльхаузена, но переезд туда был большим шагом вверх – как финансово, так и профессионально. Герцог Заксен-Веймар был одним из культурнейших людей своего времени. Начал Бах как скрипач, но вскоре стал придворным органистом и директором оркестра из двадцати двух инструментов.

Луи Маршан

К этому времени Бах уже был известен как один из лучших органистов Германии. Однажды была даже организована встреча Баха с заезжим французским органистом Луи Маршаном, одним из лучших в Европе, но в назначенный день Маршан не явился – француз решил не рисковать потерей лица и на полной скорости уехал домой.

Как композитор Бах тоже был в такой чести, что люди шли на крайности, чтобы заполучить его творение. Как-то раз он заехал в соседний городок Халле. А надо сказать, что тамошний пастор Иоганн Михаэл Хейнекиус давно и тщетно выпрашивал у него кантату для своей церкви. Встретив Баха, он попросту запер композитора в комнате лучшего местного отеля и обильно снабжал табаком, едой и спиртным до тех пор, пока кантата не была окончена.{6}

Но к 1717 году политическая обстановка в Веймаре накалилась и перестала располагать к музыке. В это время Иоганну Себастьяну предложили пост капельмейстера в соседнем герцогстве Анхальт-Кетене. Но когда Бах подал прошение об увольнении, герцог так разгневался, что посадил композитора в тюрьму. Впрочем, через месяц Бах был неохотно отпущен на свободу. Характерно, что месяц тюрьмы Бах использовал для написания цикла органных хоральных прелюдий.{7}

Он перебрался в Анхальт-Кетен и прожил там шесть лет. Тамошний принц Леопольд – прекрасный клавесинист, скрипач и гамбист – был в курсе современных музыкальных течений. Он хотел поднять престиж немецкой музыки и набирал свой придворный оркестр из лучших музыкантов Германии (на что и тратил все деньги своего края).

Отношения с Бахом у него были весьма дружескими. А поскольку принц Леопольд был кальвинистом и противником пышной лютеранской литургии, церковной музыкой Бах там не занимался, но для светской музыки был простор – именно в Кетене Иоганн Себастьян написал большую часть своих инструментальных произведений.

Однако через четыре года райской жизни в Кетене принц Леопольд женился, и его жене музыкальная активность мужа пришлась не по нраву. Ну не любила девушка музыку, и все тут. С сожалением Бах (который когда-то писал другу, что «с радостью бы остался в Кетене до конца жизни») начал подыскивать новое место службы.

Именно в этот период он написал свои знаменитые Бранденбургские концерты в надежде получить место в Берлине. Но что-то не сложилось, маркграф Бранденбургский был занят другими делами и на концерты внимания не обратил, а подрастающим сыновьям Баха было нужно хорошее образование, чего в Кетене было не найти. И Иоганн Себастьян принял приглашение стать кантором – то есть учителем – в Томасшуле в Лейпциге.{8}

Иоганн Себастьян Бах

Лейпциг, не в пример Кетену, был по тем временам крупным европейским городом со знаменитым университетом и бурной общественной жизнью. Но после Кетена служба в Томасшуле была не сахаром. Чиновники относились к Баху неважно, ученики – как им и положено – отлынивали от учебы, обязанностей было по горло, а платили немного. Помимо преподавания Бах должен был писать музыку для четырех церквей Лейпцига и подрабатывал тем, что играл на похоронах и свадьбах.

Бах и сыновья

Однако его слава как композитора, музыканта, учителя и мастера органных дел все росла. Через несколько лет он стал директором престижного музыкального колледжа Collegium Musicum и композитором Дрезденского двора.

В Лейпциге Бах в основном вернулся к церковной музыке.

Там он осуществил свой давний замысел – написать полный набор кантат, по одной на каждое воскресение литургического года, после чего кантаты уже почти не писал. Работа в Collegium Musicum занимала все время – каждую неделю он готовил новую программу, писал музыку, репетировал ее с учениками… И так – 27 лет, до самого конца жизни.{9}

Современники свидетельствуют, что как человек Бах был прост и крепок на голову. Настолько прост, что про его жизнь, собственно, не очень-то и расскажешь. Все, чем он был, осталось в его музыке.

А был он трезвым профессионалом, писавшим музыку в порядке работы. Он сам издал несколько своих сочинений, которыми особенно гордился.

Вильгельм Фридеманн, старший сын Баха

Бах был женат два раза, у него было двадцать детей – даже в те многодетные времена это было рекордом, но поскольку медицина была не та, что теперь, до зрелого возраста дожили только шестеро; четыре сына стали известными композиторами.

Ну, что еще? Он был одним из самых музыкально образованных людей своего времени, великолепно знал всю существующую в Европе музыку, ноты читал, как другие читают газеты; вдобавок у Баха был фантастический музыкальный слух – он слышал фальшивую ноту даже в самых крупных ансамблях и никому никогда не доверял настраивать свои музыкальные инструменты.

Карл Филипп Эммануил, второй сын Баха

В отличие от большинства композиторов, набожных только на словах, Бах был истинно религиозным человеком, с огромной богословской библиотекой; каждый его манускрипт начинается буквами JJ («Иисус, помоги!») и заканчивается буквами SDG («Богу одному слава!»). Бах был убежден, что музыка – это выражение Божественного. Или, как он сам говорил, «целью и смыслом существования любой музыки должно быть прославление Господа и отдых ума».{10}

В последние годы своей жизни Бах становился все глубже и глубже, создав высочайшие образцы музыкального искусства, такие как Месса си минор, вариации Гольдберга и «Музыкальное приношение». Его финальным великим трудом стал свод всех его знаний о контрапункте и фуге – методы, которые он совершенствовал всю свою жизнь и которые ни один композитор не смог превзойти. Этот великий труд известен нам как «Искусство фуги».

Иоганн Христоф Фридерик, третий сын Баха

Под конец жизни Бах был практически слепым что, однако, не мешало ему продолжать работу.

Утром 28 июля 1750 года он проснулся и обнаружил, что снова видит. Днем с ним случился удар, а «вечером, без четверти девять, на 65-м году жизни он отдал свою благословенную душу своему Спасителю». Умер Бах, оставив после себя коллекцию музыкальных инструментов и плеяду выдающихся учеников, четверо из которых были его сыновьями.{11}

Обычные люди не видят особой разницы между Бахом и всей остальной музыкой. Другое дело – братья гении-композиторы. Когда Моцарт впервые увидел ноты Баха, он, пораженный, воскликнул: «Вот у этого есть чему поучиться!», схватил ноты и читал их, забыв про все остальное. Бетховен называл Баха «Истинным Отцом Гармонии», а Шопен перед концертами, чтобы прийти в правильное состояние, запирался и часами играл его музыку.

Иоганн Христиан, младший из сыновей Баха

Рихард Вагнер сказал: «Бах – это самое потрясающее чудо во всей музыке».

Брамс повторял: «Изучайте Баха! В нем вы найдете все».

Великий виолончелист Пабло Казальс сказал: «Бах – высший гений музыки. Он достиг сердца каждого благородного движения души, снял покровы человеческой природы, пока не стали ясны ее божественные атрибуты. Он сделал божественное – человеческим, а человеческое – божественным».

А всемирно известный органист Хельмут Вальча суммировал: «Бах открывает двери в вечность. Слушая его, убеждаешься, что жизнь имеет смысл».

И более того: когда мы слушаем Баха, наше сердце раскрывается Божественной гармонии. Светлый поток звуков отмывает его от накипи повседневной суеты, и мы становимся теми, кем и должны быть, – детьми Бога в совершенном мире, сотворенном для каждого из нас.{12}

Орган Баха в Арнштадте

Все мы знаем, что жизнь в этом теле коротка, и у нас нет времени тратить ее по пустякам. Пора проникнуть в тайны бытия. А как это сделать лучше всего? Конечно же, взять жизнь великого святого и всмотреться в то, что он говорил и делал. И ясно к тому же, что жизнь великого святого нельзя рассматривать, как любую другую жизнь, начиная с начала и заканчивая концом. Жизнь святого повинуется законам неба, и смотреть на нее нужно так же, как на небо, – без начала и конца, вбирая всем сердцем и ничего не пытаясь понять.{13}

Марк Болан (Marc Bolan) – поэт, певец, гитарист, композитор, безумец и сердце группы T. Rex, важнейшего феномена начала 70-х годов. Ведь когда Beatles распались, T. Rex заняли их место. Началась массовая истерия, такая же, как была вокруг Beatles.

Однако ревностью и не пахло – Ринго Старр очень подружился с Марком и даже снял о нем фильм «Born To Boogie». И Джон Леннон, и Пол Маккартни, не сговариваясь, объявили, что T. Rex – «самое интересное, что есть в сегодняшней музыке». А Джими Хендрикс (Jimi Hendrix), мир его праху, встретив юного Марка, сказал ему: «Ты станешь звездой, но не раньше, чем возьмешь в руки электрическую гитару». Что Марк в скором времени и сделал – с большим успехом.{14}

Что же касается самого Марка Болана, то он родился звездой.

«Когда я был маленьким, я был уверен, что я – высшее существо. У меня не было ничего общего с другими людьми. Я не знаю – кто я и откуда. Но точно знаю, что я – не отсюда».

Он часами слушал коллекцию пластинок своего отца; однажды отец по ошибке купил ему пластиночку с рок-н-роллом Билла Хэйли (Bill Haley), и восьмилетний Марк понял, что нашел свое призвание в жизни.{15}

В семнадцать лет он решил предпринять долгое путешествие по Франции. И там встретил мага, живущего в покинутом людьми замке под Акимеди. По слухам, этот маг был в близких отношениях с богом Паном.

Марк провел с ним восемнадцать месяцев и был свидетелем многих чудес, увиденное сильно повлияло на него. Некоторое время жил отшельником в лесной пещере недалеко от Рима.

Вернувшись в Лондон, он заперся на месяцы в своей маленькой комнате и сутками писал песни. Его будущая жена, Джун Чайлд, рассказывала, что ничего подобного она в жизни не видела: «Как будто бы магическая энергия изливалась из него». Сам же Марк приписывал все своему ангелу-хранителю, который, как он говорил, на самом деле сочинял песни за него. Именно в это время он создал десятки песен, которые будут записаны на пяти его первых альбомах.{16}

Поначалу музыкальный бизнес не знал, что делать с Марком Боланом. Маленький надменный красавец с невероятной шевелюрой, абсолютно уверенный в своей правоте и поющий песни о единорогах и магических королевствах – он не вписывался ни в одну схему, был совершенно неформатным.

Первые попытки Марка пробиться к славе закончились крахом: после неудачного сотрудничества с группой John’s Children компания конфисковала у него всю имевшуюся аппаратуру и единственную электрогитару. Однако тем временем он уже приобрел друга-единомышленника – перкуссиониста по имени Стив. Марк немедленно переименовал его в Стива Перегрина Тука (Steve Peregrine Took) – по имени одного из героев толкиеновского «Властелина Колец». Вооружившись бонгами и акустической гитарой, они отправились на завоевание мира. И название взяли подходящее – Tyrannosaurus Rex, по имени самого крупного и свирепого из динозавров.{17}

Марк Болан и Стив Перегрин Тук

Замечательный продюсер Тони Висконти (Tony Visconti) увидел их выступление в легендарном лондонском клубе UFO – и даже не понял, что Марк поет по-английски. Он был убежден, что этот странный певец – иностранец и поет на неизвестном языке, а английского, скорее всего, вообще не знает. После концерта он приблизился к этой парочке и заговорил со Стивом Перегрином Туком, но Марк вмешался и надменно сказал Висконти, что он уже седьмой продюсер, делающий им сегодня предложение.

Конечно, это утверждение было чистым понтом, зато на следующий день Марк и Стив вломились к Висконти в офис и устроили прямо там импровизированный концерт. Кончилось это все подписанием большого контракта.{18}

Однажды Марк и Джун проснулись в своей квартире, на стене которой кто-то из друзей Марка по его просьбе нарисовал огромного тираннозавра. И Джун с ужасом увидела, что чудовище движется и дышит. Марк говорил потом, что сила его воображения пробудила рисунок и, если бы у него не хватило моральных сил отвести глаз, их могли бы съесть.

Такое уж непростое дело эта магия.{19}

Однажды школьный приятель Марка девид Боуи пошел к ясновидящей. Та, внимательно все изучив, хладнокровно рассказала ему, что он сам, Марк Болан и Джими Хендрикс – пришельцы из другого мира, присланные сюда, чтобы изменить сознание населения Земли. И тело каждого из них может выдержать только пять лет со времени начала миссии.{20}

Марк полностью погрузился в сочинение песен из области магии и мифов. Как и многие другие, он был убежден, что чем дальше западный мир заходит в область технократии, тем более души людей тянутся к простоте и чистоте прошлого. Большая часть культуры 60-х склонялась к воссозданию прошлого или своего рода путешествию на Восток. Марк даже написал такие строки:

Он даже сформировал свою собственную мифологию о человеческом мире под названием Рарн (Rarn), существовавшем задолго до динозавров. Кстати, современная наука время от времени обнаруживает человеческие артефакты, которым более тридцати миллионов лет, – так кто его знает? Мог и не ошибаться.{22}

В 1969 году Марк выпустил сборник своих стихов под названием «Колдун» (The Warlock of Love). Сам он очень гордился этим сборником, говорил, что написал все эти стихи за пару недель, и объяснял такую невероятную скорость тем, что в одной из прошлых жизней был шотландским бардом.{23}

Многие панки – как ни странно это звучит – очень любили Марка Болана, ибо выросли на его песнях. Сам Марк с гордостью говорил: «Я – основатель панка. В юности меня называли космическим панком». Собственно, Болан был единственным из всей старой гвардии, кого панки считали за своего, а он, в свою очередь, поддерживал их как мог.

В 76-м, выпустив альбом «Дэнди в Нижних Мирах» («Dandy In The Underworld»), Болан взял с собой на гастроли панк-группу «Проклятые» (The Damned). «У них хороший вкус, – заметил он, – они носят майки „T. Rex“».{24}

Мы и сами в глубине души знаем, что окружающий нас мир – мир офисов, банков, газет и телевидения – абсолютно нереален. Песни же Марка к этому нереальному миру совсем не имеют отношения.{25}

Сам Марк говорил так: «В аккордах рок-н-ролла есть магия. Они создают туман и другие изумительные вещи внутри человека. Все прекрасные вибрации заключены в этих аккордах».{26}

Дэвид Вэниэн (David Vanian), The Damned

«Я использую музыку как переживание. Я играю дома по семь часов в день и радуюсь этому, потому что это то, что я делаю. Музыка идет от Бога. Но я не вижу в сегодняшних религиях ничего, что удовлетворило бы меня. Наверное, можно сказать, что мои корни в язычестве – не в смысле жертвоприношений, а оттого, что для меня Земля важна. Земля дает нам еду, а с Неба приходит вдохновение.

Я чувствую, что связан с духами деревьев. Для меня ясно, что у деревьев есть душа. Когда-то человек был прекрасным зверем, но это время прошло.

Мне нравится верить, что через десять лет, когда станет совсем темно, все люди с хорошими головами уйдут по радуге в другие измерения и оставят всю серость здесь, позади».{27}

{28} В седой древности, где-то в последней трети XX столетия, критики выбивались из сил, пытаясь дискредитировать человека с разными глазами, вызвавшего такую бурю в мире музыки. Лезли из кожи вон, обвиняя его во всех мыслимых и немыслимых грехах, – да вот только он сам опережал их всех на световые годы, первым признаваясь сам во всех этих грехах и оставляя их с носом. И наконец они придумали, в чем еще его обвинить. И закричали, зашумели: «Музыка Боуи лишена всяких эмоций! Негоже вам ее слушать».

И лишь один умный сказал: «Неправда, что музыка Боуи неэмоциональна – она полна эмоций, просто эти эмоции не имеют никакого отношения к людям».{29}

Но господ журналистов тоже можно понять. Действительно, как простому критику объять умом фантастические извивы карьеры господина Боуи? Из юных рокеров он подается в мимы; из мимов идет в буддийский монастырь, но, выйдя оттуда, начинает петь песни про астронавта по имени Майор Том, который отказывается вернуться на землю.

Он позирует для обложек в специально сшитом для него мужском платье, он шокирует и дразнит.

Игги Поп и Дэвид Боуи

Не успевают господа журналисты это переварить, как Боуи уже надевает на себя маску Зигги Звездная Пыль, космического пришельца, ставшего земной суперзвездой во главе рок-группы «Пауки с Марса» (которые из ревности его же и убивают); эта ипостась на самом деле делает его суперзвездой, но в разгаре славы он «убивает» своего героя, переезжает в Америку и начинает петь «белый пластиковый соул», немедленно став героем чернокожей Америки.

Однако ему и этого мало: он объявляет себя «худым белым герцогом» на черно-белой брехтовской сцене – после чего вдруг бросает все это и уезжает с Игги Попом в Западный Берлин, где они снимают дешевое жилье над какой-то турецкой лавкой, два года пишут песни и шляются по разрушенным войной кабаре.

Вернувшись из Берлина, Боуи вдруг записывает с отцом электронного авангарда Брайаном Ино трилогию ни на что не похожих песен… И так далее, далее, далее, всегда опережая жизнь. Ну как тут бедному журналисту не сойти с ума…

Подливая масла в огонь, сам Боуи предсказывает свою жизнь в ранней песне «Перемены».{30}

Неудивительно, что влияние Дэвида на весь мир трудно измерить. Целые поколения относятся к нему с религиозным трепетом и считают главной персоной в музыке.

Даже в нашей глухой сторонке в те далекие годы заговорили о нем как о каком-то новом феномене. Наконец друг достал пластинку и торжественно пригласил меня на прослушивание. Надо сказать, первые песни особо на меня не подействовали. Пока не зазвучала «Starman», конечно же – о пришельце из космоса, который, зная, что взрослые никогда его не примут, по радио передает для детей фантастическую музыку с орбиты и – по секрету от родителей – вступает с ними в контакт.

И мое сердце дрогнуло.{31}

В классике русской литературы, романе «Митьки», породившем бессчетное количество подражателей (и даже людей, всерьез утверждающих, что вот они-то и послужили реальными прототипами реалистически выписанных героев шинкаревского эпоса, сравнимого разве что с «Мертвыми душами» и «Анной Карениной»), так вот, главным антагонистом фантастических митьков служит вполне реальная фигура Дэвида Боуи.

Но на самом деле Дэвид Боуи является своеобразным alter ego митьков, их духовным лидером. Как это часто бывает с русской душой, будучи не в силах признаться в любви, человек всячески очерняет предмет своей страсти, но – ах! – какая глубина чувства стоит за этим отрицанием!

Альтер эго и духовный лидер митьков Дэвид Боуи

Недаром близкие к источнику люди подтверждают, что во втором, вослед за «Мертвыми душами», сожженном и навеки утерянном для нас томе романа писатель якобы сталкивает героев лицом к лицу. Но страшно даже подумать, что могло бы при этом произойти…

Нет, митьки и Дэвид Боуи навсегда должны остаться на разных полюсах мира, и только вдумчивый читатель может представить себе: спит митек, и ему снится, как он выходит в безупречном смокинге на залитую огнями сцену и под бешеный рев публики запевает «Young Americans».{33}

LP «The Man Who Sold the World», 1970

История не донесла до нас, действительно ли Боуи заказывал из далекой России каждый новый рукописный выпуск очередной части «Митьков», действительно ли он выступал под большим портретом Дмитрия Шагина, или это всего лишь досужие слухи. Но вслушайтесь, вслушайтесь в эту оду, полную страсти и печали, и спросите себя – откуда, кому? Это Боуи-то бесчувственен? Хм…

Когда-то его называли «самым красивым человеком на земле» и «созданием из другого мира». Он, не колеблясь, отбрасывал все, за что его любили, и шел дальше. Боуи продолжает делать это и по сей день.

«Для меня самое важное – это всегда идти по новым и артистически возбуждающим меня путям. Я хочу быть способен постоянно удивлять самого себя как артиста. Мне кажется, если этот элемент отсутствует, то все рассыпается и впадаешь в регулярность концепции. А от этого легко превратиться в овощ. Лично я должен всегда встряхивать себя музыкально, чтобы снова выяснить – что же изначально привлекло меня к музыке».{35}

Более тридцати лет музыка Боуи сопровождает меня в пути; иногда я на долгие годы забываю о нем – и тем радостнее бывает возвращение. Те, кто обвинял Дэвида в бесчувственности, давно вышли на пенсию; он же продолжает писать, придумывать что-то, идти в другую сторону и не чувствует себя зависимым от мнения публики. Он делает это для себя. А песни его продолжают пробуждать чувства, о которых, пожалуй, не каждый и знает.{36}

LP «Diamond Dogs», 1974

У группы «Звуки Му» была поговорка: «Человек человеку композитор». Хм. Что мы знаем про композиторов? Композитор – как радиоприемник: воспринимает в бесконечной вселенной свое видение прекрасного и по мере сил передает его нам. Но вот лично для меня интересно знать, как они жили, что делали, как писали. Почитав про жизнь какого-нибудь композитора, мне хочется немедленно побежать и послушать его музыку повнимательнее. Послушаю, приму в себя и как будто бы сам становлюсь шире, больше, вселенная в моей душе расширяется. Вот взять хотя бы великого Иоганнеса Брамса.{37}

В наше время великих людей так просто не встретишь. Известных – да; если знать места их кучкования, то умелый охотник может натолкнуться одновременно на целый выводок телевизионных и других звезд, ибо они обычно собираются вместе, чтобы напоминать друг другу о своей звездности. Но великих – сложно, если они и есть где-нибудь, то стараются не показываться на глаза.

Раньше было не так. Можно было занять удобное место где-нибудь в кафе на главной улице, и рано или поздно мимо вас прошел бы кто-то из великих. Особенно в Вене XIX века: то Шуберт пробежит в чужом пальто к кому-то из друзей, у кого можно поиграть на фортепиано, то пронесут на руках Штрауса с криками «Штраус forever!».

В Вену со всей Европы съезжались великие. Среди них во второй половине XIX века на венских улицах резко выделялся один, по виду – подлинный митек: небольшого роста, в какой-то нелепой накидке, заколотой на плече булавкой, и слишком коротких штанах, с огромной бородищей лопатой и шляпой в руке, он шел куда-то, заложив руки за спину и совершенно не обращая внимания на происходящее вокруг. Люди расступались, а родители говорили детям: «Смотри, деточка, вот идет великий Брамс».{38}

Абсолютный слух у Брамса обнаружили еще в детстве и наняли ему учителя музыки; но, как только мальчик начал сносно играть на фортепиано, он был немедленно отправлен на заработки – семья была бедной. Жили они в Гамбурге, а поскольку Гамбург – город портовый, то музыка там игралась в основном в специальных заведениях, приспособленных к нуждам и чаяньям простых моряков. Поэтому юность Иоганнеса прошла в боевых условиях.

Однажды, уже в зрелые годы, он рассказал одному из друзей некоторые подробности того, с чем сталкивался в ранней юности, и прибавил: «Таковы были мои первые впечатления от женщин. И ты думаешь, что я после этого могу поклоняться им, как все вы?»

Он всю жизнь неудобно чувствовал себя в обществе добропорядочных женщин. Несколько раз чуть было не женился – но в последний момент понимал, что не может. Как он написал одной предполагаемой невесте: «Я вас люблю – но цепей на себя надеть не могу».

Дом, в котором родился Брамс. Гамбург

Однако техника и профессионализм, наработанные в борделях Гамбурга, сослужили композитору хорошую службу. С одиннадцати лет Иоганнес Брамс начал писать музыку.{39}

Что делать молодому композитору, чтобы на его музыку обратили внимание?

В XIX веке за отсутствием YouTube и My Space оставалось только одно: заручившись рекомендательными письмами от знакомых, пытаться заинтересовать своей музыкой влиятельных критиков или признанных композиторов. Брамсу было некуда деваться – пришлось делать то же самое. Однажды его привели к Листу, но Листу было не до него; впрочем, он сыграл юноше что-то из своих последних вещей, но Брамс не очень любил музыку Листа. Он попросту заснул, и случился большой скандал. Далеко не единственный случай, когда Брамс немного пренебрегал мирскими условностями.

Клара Шуман, 1853

Однако, когда ему было двадцать, его представили Роберту Шуману. Шуман без колебаний признал в нем гения и назвал «молодым орлом». Брамс же перед Шуманом попросту благоговел. В итоге они так понравились друг другу, что Шуман настоял, чтобы юноша переехал к нему в дом.

Нельзя сказать, чтобы это облегчило Брамсу жизнь. Шуман к этому времени давно страдал психическим расстройством, пытался покончить жизнь самоубийством и вскоре умер в санатории для душевнобольных. Брамс остался в доме за главного и – как утверждают все специалисты – влюбился во вдову Шумана, прославленную пианистку Клару.

Однако отношения их всю жизнь оставались безукоризненно платоническими. Брамс считал Клару своим самым верным другом. Память о Шумане, которого они оба любили, сблизила их еще больше: знакомые говорили, что интеллектуально и эмоционально они ближе, чем большинство супружеских пар.{40}

В тридцать лет Брамс, уже будучи пианистом с мировым именем и известным композитором, переехал из Германии в императорскую Вену, культурную столицу Европы, где и прожил до конца жизни.

Высший свет Вены относился к нему как к Кинг-Конгу – с обожанием и ужасом. Брамс не считался ни с кем и ни с чем – и ухитрялся оскорблять даже своих ближайших друзей, бесцеремонно рубя им в лицо правду-матку.

В Вене про него ходила такая история. Однажды он был приглашен на светскую вечеринку; уходя с нее, он обратился к гостям: «Если здесь есть кто-то, кого я не успел оскорбить, прошу прощения». Друзья Брамса говорили, что, даже если история эта придумана, она должна была бы произойти.

Штраус и Брамс, Вена

Брамса попросту боялись, называли грубияном, циником с дурным характером, гиперчувствительным, а он всего-то не считал нужным тратить время на реверансы и прочую ерунду. При этом он мог быть невероятно щедрым, и, если какой-то молодой композитор привлекал его внимание, Брамс готов был сдвинуть небо и землю, чтобы помочь ему, как это было в случае с Дворжаком или с Григом.{41}

В юности он был симпатичным – худой, светловолосый, с ярко-синими глазами, но в зрелые годы отрастил огромную бороду и погрузнел. Как натуральный холостяк, он не слишком следил за своей внешностью – всегда был обильно обсыпан пеплом сигар, которые курил постоянно; а поскольку ненавидел покупать одежду, то все время ходил в чем-то старом и залатанном. Да и привычек он был самых скромных: даже когда не бедствовал, ел в самых дешевых ресторанах – обычно в своей любимой таверне «Красный еж», ему нравилось, как там варят кофе.

Другим композиторам, все-таки, могло быть важно положение в обществе, мнение других о себе, наконец, успех и слава. Брамса же, кроме музыки, ничего не интересовало.

Йозеф Йоахим

И если он и тратил на что-то деньги, то только на свою коллекцию нотных рукописей, в которую входила, например, соль-минорная симфония Моцарта. Этот человек на самом деле жил в музыке.{42}

В эпоху музыкально-симфонических картин Брамс признавал только «чистую музыку». За всю свою жизнь он не написал ни одной ноты программной музыки, не говоря уже об опере.

Над своей первой симфонией он работал около пятнадцати лет; симфония – это вам не хиханьки-хаханьки, – говорил он нетерпеливым друзьям. И за всю жизнь написал всего четыре, зато все они (как и другие его основные произведения) не выходят из репертуара симфонических оркестров всего мира.

Поначалу он зарабатывал на жизнь игрой на фортепиано, но в тридцать пять лет, после успеха «Германского реквиема», стал обеспеченным человеком, перестал давать концерты и если и дирижировал, то только собственными произведениями. А под конец жизни даже решил вообще не писать – но против природы не пойдешь: именно тогда он создал несколько своих лучших произведений.

Критики не любили его, считали реликтом, пережитком прошлого. Нападали на него и справа, и слева, а он, как слон, шел куда ему было нужно и не обращал внимания на укусы. Брамс знал себе цену, как это свойственно всем великим.

Как и Бах, Брамс суммировал свою эпоху – собрал все лучшее, что было в ней; на нем эра симфоний практически закончилась: в его руках это искусство, сформированное Гайдном и Моцартом, обрело свое завершение.{43}

Близкий друг Брамса, величайший скрипач XIX века Йозеф Йоахим, писал про него: «Брамс – самый большой эгоист в мире, хотя он сам об этом и не подозревает. Его широкая натура проявляет себя непредсказуемо, но совершенно не обращает внимания на других. Все, что интересует его, – это без помех писать музыку, а его вера в возвышенный мир фантазии и привычка не подпускать к себе нездоровые ощущения и воображаемые страдания других граничат с гениальностью. Его сочинения беспощадно отвергают все земные страдания. Я никогда не встречал настолько талантливого человека».{44}

Когда вам некуда торопиться, когда вы летите над облаками или едете по каким-нибудь бескрайним просторам, мой вам совет – наденьте наушники и поставьте Третью симфонию Брамса: ваши уши услышат то, что видят ваши глаза. Музыка Брамса – как пронизанный солнечным светом лес, вечный и безмятежный.

Все переживали, что Брамс не верил в Бога. Даже его ближайшие друзья были в отчаянии от его бездуховности. Его протеже Дворжак убивался: «Такой великий человек, такая великая душа – и ни во что не верит!» Это только увеличивает мое к нему почтение. Зачем тратить слова? Достаточно вслушаться в музыку, чтобы почувствовать: в глубоких и чистых душах Бог живет, не нуждаясь в словах. И солнечный, летний мир музыки Брамса дает нам то, чего никогда не передадут никакие книги.{45}

{46} Cocteau Twins, «Близнецы Кокто», – самая загадочная группа из всех, что когда-либо ходили по земле.

О них писали просто: «Феномен. Ошеломляющая красота».

Cocteau Twins собрались вместе в 1980 году, навсегда изменили лицо современной музыки и пятнадцать лет спустя, в середине записи своего девятого альбома, решили, что «достаточно – это достаточно», – и разошлись навсегда.{47}

Краткая история Cocteau Twins умещается в нескольких строках. Группа была основана двумя ребятами – Робином Гатри (Robin Guthrie) и Уиллом Хэгги (Will Heggie) – в маленьком шотландском городке Грэнджмаут (Grangemouth). На местной дискотеке они встретили девушку по имени Лиз Фрэйзер (Elizabeth Fraser), и она стала у них петь.

Их первый альбом «Garlands», вышедший в 1982-м, немедленно был замечен прессой. В следующем году басист Уилл покинул группу, и Робин с Лиз остались вдвоем. Это и было началом подлинного звука Cocteau Twins: ударный агрегат «Roland 808», многослойные обработанные гитары Робина Гатри и так же многослойно записанные неземные голоса Лиз Фрэйзер – комбинация ни на что не похожая. Робин – очень особенный гитарист: он часто замечал, что его больше интересует то, как записана гитара, чем ноты, которые она играет.{48}

LP «Garlands», 1982

В этом составе они записали семь альбомов и несколько мини-альбомов, иногда к ним присоединялся басист Саймон Рэймонд (Simon Raymonde). Они много играли живьем. Для концертов на сцене появлялся живой ударник и второй гитарист. Вот и все.

Про их концерты писали: «На сцене Элизабет Фрэйзер завораживает. Она кажется одновременно хрупкой как дитя и ошеломляюще сильной».{49}

Пресса терялась в догадках: что это за люди производят такие необыкновенные звуки? Однако Робин и Лиз (и Саймон) очень неохотно давали интервью, и даже когда это происходило, собственно о музыке никогда не бывало сказано ни слова.

Журналисты подозревали их в колдовстве, Cocteau Twins всерьез обвиняли в том, что они разлагают нацию, передавая в своих песнях подсознательные магические послания. В Средние века их попросту сожгли бы на костре.

При этом в 1984 году их альбом «Treasure» («Сокровище») был признан лучшим альбомом года, а Лиз Фрэйзер – лучшей певицей Британии. Пресса соревновалась в эпитетах:

«Их музыка – идеальный необитаемый остров, нетронутый разложением коммерческой поп-музыки».

«Богатое и деликатное настроение нашептанных секретов, священных красот и моментов нежности».

«Их сила – в незащищенности; их волшебство льется, и объяснить его не удастся никому».

Или совсем уж напрямую: «Воистину, Cocteau Twins – это голос Бога».{50}

LP «Treasure», 1984

Они зачаровывали людей ни на что не похожими обложками своих пластинок, причудливыми названиями песен, музыкой, пением – долгое время никто даже не мог понять, на каком языке поет Лиз Фрэйзер. Они играли дико красиво – но бесплотными романтиками никогда не были, напротив, людей менее претенциозных и более земных найти было бы сложно.

Они появились на свет в самый расцвет панка; эта музыка их и сформировала.

«Панк-рок… В детстве я хотела быть такой, как Сид Вишес. Мы до сих пор платим за это. Продолжаем ко всему подходить как панки, хотя время изменилось, и этот подход более не действует. Я часто жалею об этом. Я сама не знаю, почему мы такие» (Лиз Фрэйзер).{51}

Но если посмотреть с другой стороны… в одной чудесной книге есть такие слова:

«…в дальних путешествиях он видел вещи столь жуткие и прекрасные, что не мог ни отчетливо вспомнить, ни описать их, хотя он и знал, что они оставили глубокие отметины на его сердце. Но некоторые вещи он не забывал, и они хранились в его памяти, как чудеса и тайны, которые он вспоминал снова и снова»[2].

Это сказано по другому поводу, но, что касается меня – эти слова точно подходят к музыке Cocteau Twins.

Или, говоря словами Гильдора Инглориона из дома Финрода: «У них свои труды и свои печали: их мало занимают пути других существ на земле»[3].{52}

Ведь дело не в том, как обустроен звуковой ряд Cocteau Twins. В конце концов, в мире много дуэтов, где девушка поет, а ее парень лепит из подручных средств шумовую панораму, сопровождающую голос любимой.

Здесь дело совсем в другом. Остальные дуэты, равно как и другие коллективы, замкнуты в «этом» мире; они поют и играют про бытовой, насквозь придуманный мир, который школа и остальные средства информации навязывают нам с детских лет, и говорят: все обстоит вот так, и по-другому не бывает. Это как в романах и телевизионных сериалах: вы люди, а значит, вам положено думать вот так, чувствовать вот так и покупать вот здесь; шаг влево, шаг вправо – расстрел.

А это полная и абсолютная ложь. И именно на долю Cocteau Twins выпало напомнить нам о реальном мире, не поддающемся коммерческим бытовым уравнениям. О чувствах и ощущениях, не вписывающихся в учебник кастрированной бытовой псевдореальности. О «той удивительной стране, где полным-полно чудес, но нет их объяснений»{53}[4].

Они напоминают нам о том, что мы значительно больше и чудеснее, чем нас обучили думать о себе.

Их мелодии – чудо, которое мы все забыли. Когда они поют, кажется, что эти мелодии мы знали с колыбели, но вот как-то не вспоминали, а когда слушаем – вспоминаем, и оказывается, что мимо нас чуть было не прошел целый мир, целая вселенная, наполненная неизъяснимой тайной, которая по праву принадлежит нам, если мы удосужимся о ней вспомнить.

Робин Гатри

И если мы действительно их услышим, наша жизнь выйдет за грани дозволенного и вернется на свой истинный путь тайны и восхищения.{54}

И вспомню еще раз Джона Рональда Руэла Толкиена: «Мир этот необъятен, глубок и беспределен; его моря безбрежны и звезды неисчислимы; его красота зачаровывает, но опасность подстерегает на каждом шагу; он наполнен радостью и печалью, которые острее меча. Счастливцем может считать себя тот, кому дано войти туда, но язык путешественника не в силах описать все богатство и необъяснимость этой страны. И пока он там, ему опасно задавать слишком много вопросов, чтобы ворота не закрылись и ключи от них не были потеряны»[5].

Для меня эти слова точно подходят к музыке Cocteau Twins – и лучше не скажешь.{55}

«Нас достигли новости о небритом и мрачном канадце, чье каждое слово наполнено восхитительным декадансом. Голос его такого низкого регистра, что некоторые животные, вероятно, просто не способны его услышать. В словах его песен такая законченность и незыблемость, как будто они кропотливо вырублены из мрамора. Он глубок как Милтон и мрачен как Джон Леннон. Его песни обнаруживают красоту во всем, как будто он собирает необработанные алмазы.

Тех, кто еще не слышал о Коэне, легко опознать – они до сих пор заняты веселой повседневщиной: танцуют, смеются и ходят по магазинам; но обращенные уже превратились в другую породу. Они сидят по домам, закрыв лампу шарфом, отгораживаются от дневного света тяжелыми портьерами и пьют мятный чай, обсуждая поэзию Лорки, – а песни Коэна тихонько сопровождают разговор. Прибыл Темный Рыцарь, и все предстало в новом свете».{56}

Леонард Коэн – канадский поэт, певец и писатель. Он родился в 1934 году, смешно сказать – он на 2 года старше Элвиса Пресли. Его первая книга стихов вышла в 1956 году, первый роман – в 1963-м, но ему хотелось петь песни, и он переехал в Америку.

LP «Songs of Leonard Cohen», 1967

В 1967-м вышла его первая пластинка «Песни Леонарда Коэна». Широкой публике его песни показались недостаточно бодрыми, и в Америке альбом не имел коммерческого успеха, зато в кругах любителей произвел настоящий фурор. В Англии он провел в чартах более года. Правильно говорят: «В своем отечестве пророка нет». Добавим: не очень-то и хотелось. Коэн вообще всегда был склонен к уединению и депрессии – и это нисколько не умаляло его славы, а только добавляло к его репутации сумрачного гения, говорящего вслух то, о чем другие боятся и подумать.{57}

LP «Death of a Ladie’s Man», 1977

За его карьерой следили с особым вниманием. Он редко говорил на публике, но, когда это случалось, всегда делал это с мрачным юмором.

Он редко записывался, но песни его раз от разу становились все шире и универсальнее – и он никогда не упускал случая посмеяться над собой. Крайне редко выступал, но делал это пожимая плечами, с честностью, намекающей, что все мы участвуем в нелепом заговоре, но делаем это совершенно добровольно.

С 67-го по 94-й он выпустил десять альбомов, с каждым из них его репутация все упрочивалась. Женщины сходили и до сих пор сходят по нему с ума: они слушают его голос, и этот голос проникает прямо в душу.{59}

В 1994 году, после тура с альбомом «The Future», Леонард Коэн ушел в Ринзай-дзен – монастырь на горе Болди недалеко от Лос-Анджелеса, – стал монахом, принял японское имя Джикхан, что значит «молчание», и пять лет провел там в уединенной медитации.

В 2001-м он вернулся в музыку с самым лучшим своим альбомом «Десять новых песен». Ему как раз исполнилось шестьдесят пять лет.{60}

«Как писать песни?

Я до сих пор не могу оценить мистику этого процесса, но если бы я знал, откуда появляются хорошие песни, я бы чаще приходил в это место. Я не совсем понимаю, что это. Когда я вспоминаю, как начинала писаться та или иная песня, мне иногда кажется, что кто-то передал мне ее зерно. Это может быть что-то, увиденное из окна автобуса, или просто официант, который поставил передо мной чашку кофе.

И вдруг кажется, что мне что-то передано, момент – и я узнаю это. Что-то вдруг выпрыгивает из бессмысленного дня, в котором мы обычно живем, и сообщает твоему сердцу что-то, что очень важно. Что-то начинается, и вот тогда я достаю свою маленькую записную книжечку…

Популярная песня очень полезна. Она – саундтрек к ухаживанию, к потере, к любви, к мытью посуды, к разным делам. У нее есть реально утилитарный аспект. Вот это я и люблю в песнях: тот факт, что люди используют песни как сопровождение к важным моментам в своей жизни.

Когда молодые авторы спрашивают у меня совета, как писать песню, я говорю им только одно: если вы проведете с песней достаточно долгое время, она сдастся, она появится. Но достаточно долго – это значительно больше, чем можно себе предположить. Это совсем не неделя-другая. Это не месяц и не два. Это даже не обязательно уложится в год или два. Если вы хотите, чтобы к вам пришла песня, с ней, может быть, придется провести годы».{61}

Каждый раз, когда я слушаю песни Леонарда Коэна, я чувствую, как мне прибавляется скромности. Они заставляют тебя не только упасть на колени, но еще и смеяться – а это уже шок! Многие писатели осмеливались подойти к краю сознания и заглянуть в зияющую бездну, но мало тех, кто, встав на этот край, начинают хохотать при взгляде в пропасть. Это действительно божественная комедия!

Очень мало людей находятся там, где ходит Коэн. Как бы темно ни становилось, с ним ты все равно чувствуешь, что красота – это истина. Он создает что-то прекрасное из этой тьмы. Он находит во мраке оттенки, которые выглядят как яркий цвет. И его песни подходят к любому этапу твоей жизни. Юношеский идеализм? Есть. Разрыв отношений? И это есть у него. Не можешь смотреть на мир и ищешь что-то высшее, что поможет тебе прорваться? Есть. В простой, казалось бы, песне – великие мечты и великие идеи. Он – наш Китс, наш Шелли и наш Байрон. В его языке есть что-то из иного мира.

Он подлинный автор песен, это его работа. От его песен не возникает ощущения: «Просыпаюсь я сегодня утром, а в голове у меня красивая песня»; нет, у него это: «Я долго ждал, когда она сложится». Кажется, что он ждет, пока Бог пройдет по комнате.

Он ждет – правильной рифмы, правильного слова, живого слова.{62}

{63} Когда – что случается не так уж часто – речь в печати заходит о Ширли Коллинз, то ее называют не иначе как «первой леди английской народной музыки» и «национальным сокровищем». И есть за что. Ее пение, кажется, вне времени, в нем нет ничего современного, она словно поет из глубины веков, как будто записи каким-то образом сделаны много сотен лет назад, и когда ее слушаешь, почему-то знаешь без тени сомнения: именно так это и поется по-настоящему.{64}

Вы можете спросить меня: а что тут такого особенного? Вроде все просто. По музыке слышно: сидят две бабульки – одна поет, другая играет на каком-то музыкальном ткацком станке – и всех-то дел. На самом деле сестры Коллинз были совсем не бабульками, а молодыми и энергичными особами, а их ни на что не похожая музыка – это синтез древней традиции и воистину стахановского труда.

Ширли Коллинз, 1958

Как-то получилось так, что сестры Коллинз с раннего детства были связаны с самой что ни на есть народной музыкой в самом подлинном смысле этого слова. «Мы с Долли были так далеки от популярной музыки, что то, что наши записи стали известными, похоже на чудо. Ведь наша музыка непроста для восприятия; я удивлена, что кто-то вообще покупает наши пластинки».

А пластинки покупали, и еще как. По странному стечению обстоятельств появление сестер Коллинз совпало с модой на старину в среде тогдашних хиппи. «Я никогда не была хиппи – и никогда не выносила их псевдодетской наигранной жеманности. Моя Англия – это Даниэль Дефо, Хогарт, Блэйк. Мои песни растут из долгой и подлинной традиции, в них – ясное видение прошлого, их корень в реальной жизни. И я чувствую, что благодаря нашему с Долли сельскому происхождению я – связующее звено между прошлым и сегодняшним днем».{65}

LP «Love, Death & the Lady», 1970

Воспитанная на подлинных сельских песнях, Ширли решила узнать: а что же народ поет в других краях? Любовь к гармонии свела ее с легендарным собирателем народной музыки Аланом Ломаксом (Alan Lomax). Ширли – человек серьезный – вышла за него замуж и провела год на юге Соединенных Штатов как его партнер и секретарь, записывая пение разных дедушек и бабушек в американской глубинке (в частности, именно они открыли великого блюзмена Миссисипского Фреда МакДауэлла (Fred McDowell)). Потом Ширли развелась, вернулась домой и начала записывать народные песни, знакомые ей с колыбели, с разными замечательными музыкантами; сестры даже записали один альбом вместе с Incredible String Band.

Репутация Ширли Коллинз была настолько безупречной, что в 1969 году ее вместе с патриархом британской народной музыки Юэном МакКоллом (Ewan MacColl) и любимцем фирмы «Мелодия» певцом Питом Сигером (Peter Seeger) даже пригласили в Москву на слет молодых социалистов.{66}

Любимец фирмы «Мелодия» Пит Сигер

И кстати, о сестрах. Хотя пела из них двоих именно Ширли и все обычно говорят только про нее, это, с моей точки зрения, не очень справедливо. Ее сестра Долли, сторонившаяся всякой известности, была грандиозным талантом. Именно она являлась автором многих аранжировок песен Ширли – ведь Долли много лет изучала музыку под руководством известного композитора Алана Буша (Alan Bush), одним из учеников которого был, кстати, широко известный ныне Майкл Найман (Michael Nyman). Ширли говорила: «Аранжировки Долли могут совершить чудеса с любой песней». Но если Ширли по профессиональной необходимости много времени проводила в Лондоне, Долли это было совершенно чуждо. К концу 1960-х она поселилась в покинутом двухэтажном автобусе, стоящем посередине сельского поля, и изучала искусство игры на антикварном флейтовом органе XVII века. И именно этим внешне простым, но удивительно правильным звукам песни сестер обязаны большой частью своего очарования.{67}

Алан Ломакс

Поет патриарх британской музыки Юэн МакКолл

Время шло, и музыка сестер Коллинз становилась все более популярной в среде ценителей. Да и сама среда росла как на дрожжах: за вторую половину 60-х количество клубов, где игралась народная музыка, выросло в Англии с тридцати до четырехсот. Это не ускользнуло от внимания прогрессивной фирмы звукозаписи Harvest. Желая взять быка за рога и припасть губами к источнику драгоценного нектара, «Harvest» упросила сестер записать для них сюиту народных песен, недавно спетую ими на мегапопулярном шоу святого подвижника английского радио Джона Пила (John Peel). Получившийся альбом «Гимны в Эдеме» (Anthems in Eden) вызвал настоящую сенсацию среди знатоков и ценителей. Ничего подобного в народной музыке еще не бывало.{68}

Джон Пил

И правду сказать, ни на что не похоже. Особый (можно даже сказать, «по-хорошему антикварный») звук этого альбома – дело рук молодого энтузиаста Дэвида Мунро (David Munrow), ставшего впоследствии одним из главных авторитетов английской «ранней музыки» – так принято называть музыку, играемую особыми специалистами старинными приемами на старинных инструментах.

Для создания подлинного колорита Ширли пришло в голову пригласить на запись ансамбль Дэвида Мунро Early Music Consort Of London. И все будущие звезды аутентичной музыки приехали в студию, нагруженные крумхорнами, сакбутами, ребеками, виолами и клавесинами. Им было интересно.

Крумхорн

Их интерес нетрудно понять – обычно им приходилось играть музыку по старинным нотам, а тут они могли применить свои навыки в сочетании с подлинной традицией. Сработало блестяще.{69}

«Гимны в Эдеме» получились совершенно удивительными. Один из основателей Fairport Convention Эшли Хатчинс (Ashley Hutchings) услышал новый альбом сестер Коллинз в конце 1969 года; он как раз только что покинул ряды Fairport Convention, считая, что они уделяют недостаточно внимания подлинной народности. Впечатление от «Гимнов в Эдеме», как он вспоминает, было «более чем сильным». Альбом вызвал у него непроизвольные рыдания, вскоре он разыскал Ширли Коллинз и женился на ней. Так было положено начало многолетней эпопее самой британской из всех британских народных групп – Albion Band.

LP «The Power Of The True Love Knot», 1967

Тьма в сердце английской истории

Эшли можно понять. Как он сам говорит: «В английской народной музыке всегда было что-то волшебное».{70}

В то время как современники, начитавшись Толкиена, Льюиса Кэрролла и кельтских сказок, мечтали о райском существовании в зарослях интернациональной травы, голосом Ширли Коллинз пели истинные духи ее предков. «Во время Второй мировой войны я была ребенком – и выжила с чувством оптимизма и любви к английской глубинке. Когда война кончилась, я была счастлива и горда за Англию; Англия и была моим Эдемом. Я, однако, совершенно не склонна смотреть на нее сквозь розовые очки. Я выросла в рабочей семье и помню трудности жизни, которые нам приходилось преодолевать, – поэтому чувствую сильную связь с теми, кто пел эти песни до меня. А поскольку я была всегда зачарована прошлым, то очень хорошо знаю тьму в сердце английской истории». А тьмы там было предостаточно, и поэтому песни сестер Коллинз никак не попадают в категорию легкого послеобеденного развлечения, но есть в них что-то чрезвычайно насущное, что как бы находится над печалью, над радостью – как будто взгляд откуда-то со стороны или сверху, с расстояния, откуда все видно. Ведь не зря говорится: «Чтобы помочь находящимся на карусели, нужно для начала с нее сойти». А чтобы сойти с нее, нужно стать цельным, признать, что в тебе есть и тьма, и свет, и научиться отвечать за себя целиком и полностью. Вот тут-то песни Ширли и Долли Коллинз и могут пригодиться.{71}

LP «For as Many as Will», 1978

Однажды преподаватель консерватории спросил юного Дебюсси: «Что же вы, юноша, такое сочинили? Это же против всех правил». Дебюсси не моргнув глазом ответил: «Для меня, как для композитора, нет никаких правил; что я хочу, то и правило».

А спустя лет восемьдесят Джордж Мартин не без гордости сказал про одну из самых известных песен Beatles: «„Strawberry Fields Forever“ – тональная поэма в духе Дебюсси».

С моей точки зрения – достаточное основание вспомнить этого великого нарушителя правил.{72}

Говорят, что Клод Дебюсси был центральной фигурой всей европейской музыки на стыке XIX–XX веков. Говорят, «его музыка вырвалась из оков традиционной формы и гармонии». А еще он считается самым выдающимся автором фортепианной музыки со времен Шопена.

Брамс для него ничего не значил, Чайковского он не любил, Бетховен был ему скучен. Он верил, что симфония как форма умерла. Зато он любил средневековую и экзотическую музыку. Про музыку Индонезии, с которой Дебюсси познакомился во время Всемирной выставки в Париже, он говорил: «Она наполнена контрапунктами, рядом с которыми Палестрина – это детская игра».

Клод Дебюсси (в центре, в белом жакете) в Риме, вилла Медичи, 1885

Дебюсси вообще любил все странное и изысканное, его музыка затронула льющиеся ритмы и древние цвета, неслыханные в Европе. Он использовал странные и забытые интервалы. Как говорил он сам: «Я все более и более убеждаюсь, что музыка по своей сути – это не то, что можно заключать в традиционную застывшую форму. Она сделана из ритмов и цветов».{73}

Дебюсси родился в 1862 году в маленьком городке Сен-Жермен-ан-Ле и с детства выказал недюжинные способности к музыке. В одиннадцать лет мальчик поступил в Парижскую консерваторию. Соученики Дебюсси вспоминали: «Он удивлял нас своей странной игрой». Он был «замкнутым, угрюмым и совершенно неотесанным». Но даже педанты-преподаватели восхищались смелостью, с которой Дебюсси пренебрегал всеми правилами.

Он писал: «Я уверен, что институт не одобрит меня, потому что, естественно, считает путь, преподаваемый в нем, единственно верным. Но я ничего не могу поделать с собой! Я слишком люблю свою свободу, меня слишком интересуют мои собственные идеи».

И он думал так не напрасно. Прослушав «Блудного сына», кумир всей Европы композитор Гуно обнял двадцатидвухлетнего Дебюсси и сказал: «Дитя мое, Вы – гений!»{74}

Дебюсси окончил консерваторию и остался вольным композитором. Два года он прожил в России[6], преподавая музыку детям Надежды фон Мекк, загадочной покровительницы Чайковского, потом снова вернулся в Париж.

Свою Францию он очень любил, всю жизнь боролся за честь французской музыки и говорил: «Не нужно никаких титулов; называйте меня просто – французский музыкант».

Он стал выше критики своих бывших учителей и совершенно не заботился о том, чтобы завоевать симпатии публики, ко мнению которой он относился с аристократическим пренебрежением.{75}

Как пишут современники, Дебюсси всю жизнь оставался «загадочной, богемной личностью, некогда вселявшей в своих бывших учителей безумные надежды, однако, свернувшей с пути воплощения этих надежд в действительность».

Боюсь, что современники немного ошибались. Он никуда не сворачивал. Он изначально не собирался следовать путями, ведущими к общепринятому.

При этом не поймите меня превратно: нет совершенно ничего плохого в общепринятом, но если мир сведется только к общепринятому, наступит застой и человечество начнет вырождаться. И, по закону сохранения Вселенной, изредка в мире появляются люди, «желающие странного».

«Я предпочел бы – и я это делаю – создавать музыку, в которой нет ни тем, ни мотивов, либо есть тема, которая не прерывается и не повторяется».{76}

Он жил в Париже, редко выезжая куда-либо оттуда; неохотно исполнял свои вещи на публике и по возможности избегал общения с себе подобными. Вместо этого бродил по кафе и книжным магазинам или общался с художниками и поэтами. Эрик Сати познакомил его с мистической стороной жизни и подтолкнул к новым поискам в мире музыки.

Дебюсси за фортепиано, 1893

Марсель Пруст, боготворивший «французского композитора», однажды пригласил его на вечер в честь Дебюсси. Тот отказался: «Лучше случайно увидеться как-нибудь в уличном кафе. Не обижайтесь на меня, я таким родился».

Клод Дебюсси продолжал оставаться в своей вселенной, редко снисходя до обыденного мира, который он считал – увы! – невыносимо пошлым. Как он однажды заметил: «Свобода, равенство, братство – это лозунги, написанные на знамени лавочников». Сам он был абсолютно предан другому – точности передачи той невероятной вселенной, которую ощущал внутри себя, все остальное казалось ему вторичным и не очень нужным.

Согласно свидетельству его знакомых, Дебюсси считал себя «приемником, настроенным на музыкальную волну, протянувшуюся сквозь время, из бесконечности в бесконечность и проходящую через сердце композитора».{77}

Иногда его музыка кажется мне звуковым сопровождением к каким-нибудь неизвестным и никем не виданным сценам из «Yellow Submarine» – аккомпанементом к путешествию по Морям Времени, Пространства и Чего-то Еще, название чего мы знали, но призабыли.

Как и в этих странных местах, музыку Дебюсси стоит воспринимать, полностью отрешившись от всего, что мы ранее знали по поводу устройства звуков. Здесь настолько нет правил, что само слово «правила» становится пустым звуком. Находясь внутри этой музыки, вы как будто оказываетесь в джунглях, где – совершенно не обращая внимания на вас – растут, цветут и гоняются друг за другом неизвестные сочетания звуков, а наверху, в просветах причудливой струнной поросли, проплывают необычайных цветов облака.{78}

Дебюсси с дочерью Шушу, 1912

«Дисциплину нужно искать в свободе… Не слушайте ничьих советов, слушайте ветер, в шуме которого звучит история мира».

«Музыка должна быть герметической, скрытой от посторонних глаз наукой, бережно хранимой в книгах, настолько трудных для понимания, что лишь недоумение стало бы уделом презренной толпы, для которой музыка – случайная вещь, вроде носового платка… Вместо бесполезных попыток научить людей ценить это искусство я предлагаю основать Общество эзотерической музыки».{79}

И, когда я думаю о настоящем рок-н-ролле, моему мысленному слуху представляются не сегодняшние представители этого жанра, не перестающие старательно выжимать последние капли меда из кубка, выпитого давным-давно; нет, я думаю о музыке вне всякого времени, идущей в неизвестное и освобождающей мою душу.

Примерно как у Клода Дебюсси.{80}

Один китаец сказал однажды: «Ты уже слышал музыку земли, но слышал ли ты музыку неба?»

А что же такое музыка неба?

Шри Чинмой говорит, что музыкант своей музыкой сводит небо на землю. Те, кто слушает его, переживают небо здесь, на земле, – и учатся жить соответственно. Поэтому я и хочу рассказать про человека по имени Донован.{81}

В начале 60-х Донован был скромным бардом, странствующим цыганом. Потом что-то случилось – то ли Луна вошла в созвездие Весов, то ли планеты встали в ряд, – но в течение трех недель Донован перешел от ночевок в спальных мешках к самым дорогим отелям, и его альбомы стали продаваться как горячие пирожки. К концу 60-х он стал иконой, символом Силы Цветов. Близкий друг Beatles, ученик Махариши Махеш Йога, практик трансцендентальной медитации, пророк для миллионов людей, находившихся в поисках своего голоса.{82}

Донован Лейч, 1947

Джон Леннон, Майк Лав (Mike Love, Beach Boys), Махариши, Джордж Харрисон, актриса Миа Фарроу (Mia Farrow), Донован, Пол Маккартни и актриса Джейн Эшер (Jane Asher), на тот момент – невеста Пола, 1968

Биографическая справка: Донован Лейч (Donovan Leitch) – шотландский поэт-песенник, родился 10 мая 1946 года, первая песня вышла в 1964-м, с 1965 по 1969 год пользовался феноменальным успехом по обе стороны Атлантики, был практически богом для миллионов людей. После 70 года отошел от гастрольной деятельности, становясь все менее и менее заметным. В 90-х годах его музыка вновь приобрела популярность.

В настоящее время живет и работает в Калифорнии, несколько лет тому назад выпустил альбом «Sutras», во время работы над которым сотрудничал с гением американской звукозаписи Риком Рубиным (Rick Rubin)[7], известным по работе с System Of A Down, Red Hot Chili Peppers, Томом Петти (Tom Petty) и Джонни Кэшем (Johnny Cash).{83}

«Я ушел от успеха. Шести лет славы мне было достаточно. К 70 году я достиг всего, чего хотел достичь: пять золотых альбомов, двадцать синглов в Top-20, играл в лучших залах мира. Идти выше было уже некуда. За всей этой славой и богатством всегда был искатель духовного пути – юноша, который хотел поделиться с миром другой точкой зрения на вещи. Я внес мистические идеи в поп-музыку, и этим я горжусь больше всего. А потом я закончил со всем этим и просто ушел в лес».{84}

Самый основной волшебник звука в Америке, Рик Рубин имеет обыкновение ставить записи Донована перспективным клиентам и говорить: «Вот как должен звучать голос, вот как должна звучать гитара, вот как должны звучать барабаны».{85}

Рик Рубин

«Мой отец был социалистом и работал в профсоюзе. В четырнадцать-пятнадцать лет я хотел стать певцом протеста. Мне хотелось изменить социальную систему, сделать бедняков счастливыми. Но когда я прочитал Дао дэ дзин и Алмазную сутру, я понял, что проблемы страдания в мире значительно глубже любых социальных вопросов. Нужно было менять точку зрения на реальность. Джоан Баэз сказала Дилану: „Донован отказался от протеста“. Я не отказался от протеста, я просто перестал искать ответ в общественных переменах. Все мы – Джон Леннон, Джордж Харрисон, я, Карлос Сантана – мы хотели знать ответ, но вместо этого нашли вопрос: „Как убедить людей западного мира, что они духовно больны, что они заблудились?“ И мы посвятили себя музыке, которая могла бы разбудить духовную жажду в людях».{86}

«Меня никогда не интересовала коммерция. Но можно включить мою пластинку, и от нее будут исходить целительные вибрации. Этим сложно торговать. Я не обучаю медитации – но некоторыми сочетаниями звуков я могу действительно изменить состояние сознания человека. В моих песнях много разных уровней; сегодня песня звучит так, а завтра будет звучать иначе. Это не коммерческая музыка, это, скорее, лекарство».{87}

«Когда я играю концерты, я не рекламирую свой новый диск – я просто передаю людям послание, идущее через меня. Все мои песни говорят одно и то же. По-моему, Нил Янг (Neil Young)[8] сказал: „Все мы поем одну и ту же песню, мы просто называем ее по-разному“. А кто-то еще повторил: „Все мы, те, кто пишут песни, – просто звенья одной цепи“».{88}

«Махариши научил меня трансцендентальной медитации. Но что это такое? Это дыхание и мантры.

Чем дольше я этим занимаюсь, тем больше это становится частью моей жизни. Этому и научил меня Махариши. Но учителем Махариши был Гурудэв, а кто был учителем Гурудэва? Мы уходим все глубже, пока не находим в себе великого учителя, который и научил всех нас. Мы, музыканты, хотим собрать все эти силы и гармонизовать их в нашей музыке».{89}

«Невозможно думать о проблемах в России, Китае или Африке, не вспоминая Алмазную сутру, в которой сказано, что мы смотрим на мир и видим его состоящим из миллиардов существ, но это иллюзия, а в действительности все мы – одно сияющее существо. Пока люди этого не поймут, ничего в мире не изменится.

Но я вижу перемены, происходящие в мире. Раньше говорили, что эра Водолея будет эрой просветления. И мне кажется, эта эра наступает».{90}

«В кельтской традиции рассказчик историй значит одно и то же для всех людей во все времена. Поэтому мои песни значат то же самое, что они значили тогда».{91}

Донована спросили: «Какой совет вы можете дать начинающим певцам-поэтам и музыкантам?» Он ответил: «Если вы хотите чему-то научиться, выберите двух-трех своих любимых музыкантов и выучите все, что они сделали, освойте их технику, освойте их вокальные приемы. Занимаясь этим, вы будете делать ошибки; эти ошибки и будут вашими первыми оригинальными песнями. Все художники учатся у мастеров. Играйте песни своих любимых мастеров, пока не почувствуете, что у вас появляется свой собственный стиль. И тогда вы – на пути к мастерству».{92}

Я почти ничего не пишу от себя – просто цитирую слова Донована из интервью разных лет. Я прочел их совсем недавно, и, как это ни странно, оказалось, что они во многом совпадают с тем, что я и сам замечал. Это и называют синхронностью – если все идет правильно, в нужный момент оказывается, что все встает само по себе так, как нужно.{93}

Величайший, навсегда изменивший, гений, бла-бла-бла родился в 1940 году в шахтерском городке Хиббинге, Миннесота. В восемнадцать лет сбежал из дома в Нью-Йорк. Разыскал и подружился с бродягой и отцом современной народной песни Вуди Гатри (Woody Guthrie)[9]. Играл по клубам и кафе Гринвич-Вилладж (Greenwich Village). Не мог не обратить на себя внимание. Контракт с фирмой «Колумбия» (Columbia). Два альбома народных песен и песен протеста. А потом выходит альбом «Другая Сторона Боба Дилана» («Another Side of Bob Dylan»).

Джоан Баэз и Боб Дилан

Звезда его шла в гору. Дружба и любовь с королевой фолка и протеста Джоан Баэз, документальный фильм «Не оглядывайся назад» («Don’t Look Back»). Всеобщее народное почтение. Но ему не сиделось на месте.

В 64-м он приезжает на фолковый фестиваль в Ньюпорте, где с подозрением смотрят на все, кроме акустической гитары. И, спев три тихие песни про страдания угнетенных, вдруг выводит на сцену рок-группу: все ручки вправо и вперед. Разражается чудовищный скандал: старики бегут выключать ему электричество, а молодые да отчаянные не пускают их к рубильнику.

В 65 году Дилан был на вершине мира, всеми признанным гением, оракулом, героем. Он научил Beatles курить траву, а весь земной шар – слушать слова песен, даже если они громкие и с ритмом. Научил и пошел дальше.

Но любой великий человек живет немного вне времени, одновременно видя и прошлое, и будущее.

В 66 году с Диланом что-то происходит – и по сей день никто не знает, что именно. Легенда гласит, что он разбивается на мотоцикле. Другая легенда гласит, что, не выдержав ужасного напряжения концертов, записей, киносъемок и контрактных обязанностей, он сам имитирует эту катастрофу. И, конечно же, есть люди, которые считают, что все это дело рук ФБР.

Гарт Хадсон

Так или иначе, через полгода он объявляется в буколическом захолустном городке Вудсток (где через три года именно поэтому состоится исторический рок-фестиваль), и в этом патриархальном раю, в подвале огромного деревянного розового дома он с коллегами из аккомпанирующей ему группы The Band весь следующий год курит чертополох и поет всякую ерунду, которая приходит в голову. Слава Богу, органисту группы Band, солидному бородатому пришельцу с Венеры Гарту Хадсону (Garth Hudson), приходит в голову мысль поставить туда магнитофон и по ходу дела всю эту муть записывать.

Когда кто-то догадывается подпольно издать получившееся, вся мировая общественность встает на уши. И эта запись – под названием «Большое Белое Чудо», или «Ленты из Подвала» («The Basement Tapes»), – становится первым и самым известным пиратским альбомом в этой вселенной. Критик журнала «Rolling Stone» Грэйл Маркус (Greil Marcus) называет это «самым важным альбомом американской музыки».

LP «Wesley Harding», 1967

Фото с обложки «The Basement Tapes», 1975

Хорошо ребята покурили.

Дилан и на этом не останавливается, летит в столицу кантри-музыки и записывает строгий и аскетический в своем раздолбайстве альбом «John Wesley Harding».

В то время как в Британии Beatles занимались новым ренессансом, здесь, в Америке, Дилан единолично ввел в моду всеми забытую простую музыку – и тем самым вызвал к жизни бесчисленное количество последователей, играющих ее и по сей день.

Сам Дилан при этом начал совершать все более и более странные вещи, записывать все более странные альбомы – никто и по сей день не знает, почему и зачем он это делал. Народ задумался и решил, что Дилан – герой вчерашних дней.

И вдруг в середине 70-х он записывает «Кровь на Треках» («Blood on the Tracks»), застав всех абсолютно врасплох. Критики ломают шапки и падают оземь, единогласно провозглашая это шедевром. Начинается новая полоса жизни, следуют новые и новые блестящие альбомы. Вот, например, альбом «Desire» («Желание») и песня «О, сестра».

Шло время – восьмидесятые и девяностые. Дилан менялся вместе со временем. Новые песни, новые альбомы. Он пропадает с горизонта, и все начинают думать, что он исписался, – вдруг он появляется вновь, и критики трепещут. И постоянные концерты, которые он сам не без юмора называет «Никогда не Кончающейся Гастролью», – никто не знает, зачем ему это нужно; он давно заслужил больше славы, чем нормальному человеку может присниться. Он гений, каких немного за всю историю человечества.

Дилан и The Band, Isle of Wight Festival, 1969

LP «Blood on the Tracks», 1975

Несколько лет назад он попал в больницу – операция на сердце. Все думали, что теперь-то он остановится. Не тут-то было: через месяц он снова на сцене. Может быть, он просто любит играть музыку, может быть, ему просто некуда возвращаться – никто этого никогда не узнает. Но нам опять повезло, мы до сих пор живем с ним на одной земле. Каждая новая песня – это наше отражение, если мы можем это понять.{100}

LP «Desire», 1976

Такие песни пишутся только в переломные моменты этого мира, и люди, пишущие их, приходят в наш мир не просто так.

Но это – совсем другая история.

Family – не по-детски могучая группа излюбленного мною Золотого Века. Критики любят называть такие «несправедливо забытыми». Но бывает ли такое? По-моему, «несправедливо забытых» в природе не бывает. Бывают те, кто сделал свое дело и ушел под радар, а если о них не все знают, так кому от этого хуже?{102}

Любителей Family в мире не так уж много – по сравнению с миллионами поклонников Led Zeppelin или Jethro Tull, зато те, кто любит музыку Family, – люди особые. И они отнюдь не одиноки – сам Джон Леннон называл их «лучшей группой современности», что-то похожее говорили Иан Андерсон и другие люди, неплохо чувствующие музыку.

Про Family писали: «Одни из самых диких и ни на что не похожих первопроходцев андеграунда». Их выступления были настолько «необузданными и интенсивными», что, если им приходилось где-то играть на одной сцене с Хендриксом, неистовый Джими отказывался выступать вторым, понимая, что после Family ловить ему будет нечего.

«Звук Family свиреп, интенсивен и сложен. Это больше чем блюз, чем восток, чем кантри; больше чем рок и больше чем поп. Это прогрессивная группа в самом подлинном смысле этого слова».{103}

В тибетском языке есть такое понятие – «саморожденная драгоценность». Family – драгоценность, самородившаяся в английской глубинке, провинциальном городе Лестер, в веселом 1966 году. Тогда на маленьком острове Британия вдруг, как по мановению волшебной палочки, появилось несчитаное количество нереально хорошей музыки.

Джон Уитни с двухгрифовой гитарой и Роджер Чэпмен

Чтобы привлечь к себе внимание среди калейдоскопа талантов, Family поначалу решили выделиться внешним видом и начали выступать в двубортных мафиозных костюмах. Но вскоре костюмы были забыты – стало совсем не до них. Даже в простых джинсах и жилетах они выглядели и вели себя на сцене так, что привлекали к себе максимум внимания. К тому же у гитариста (а заодно и ситариста) группы Джона Уитни (John Whitney) была редчайшая по тем временам двухгрифовая гитара, за которую сам бог гитары Эрик Клэптон однажды предложил Джону «все свои гитары и денег, сколько хочешь». Но предложение было отвергнуто, и восемнадцатиструнный зверь еще долго продолжал поражать слушателей.

Однако все это были только мелочи. Главным в Family была сама музыка.{104}

Family называли «одной из самых истинно оригинальных и изобретательных групп, появившихся в Британии». И эта изобретательность и оригинальность происходила из тяжелой работы и нежелания идти на какие-либо компромиссы. «Daily Mirror» писала: «Они работают в студии от зари до зари, экспериментируя со звуками в поисках того, что потрясет всех нас». Такая музыка у них получалась. Яркая, ни на кого не похожая; музыка, к которой нужно прислушаться, чтобы она взяла за душу, но когда она таки берет за душу, то берет надолго и отпускает нескоро.{105}

На зависть Эрику Клэптону двухгрифовых гитар у Family все прибавлялось

Family называли «одной из самых многообещающих групп андеграунда». Постойте, а что же такое – эти самые «прогрессив» и «андеграунд»? Да все очень просто. Существует в мире простая коммерческая музыка, использующая старинный принцип «за что больше платят, то и играем». Эта музыка живет по принципу «условного рефлекса» – люди как бы договорились друг с другом, что вот этот ритм и последовательность звуков будет сигналом для выражения веселья, а вот под эту нужно грустить. Слушатели с энтузиазмом принимают эту игру, поскольку она сильно упрощает им жизнь, не нужно думать и ощущать что-то самому – по команде пионервожатого нужно быть то веселым, то печальным. Эти чувства принимаются за чистую монету, и все, что требуется от исполнителя музыки, – это максимально профессионально исполнять штампы, за которые ему платят деньги. Но всегда существуют люди, которые сами не хотят превращаться в болванки и отказываются принимать участие в оболванивании других. Они не хотят играть по проверенным формулам, а пытаются создать сами что-то новое. Естественно, их музыка, скорее всего, может оказаться странной, непривычной, не лезущей ни в какие рамки и не приносящей доходов. Вот и появился музыкальный термин «андеграунд» («подпольный», то есть – не стремящийся быть популярным любой ценой). У нас почему-то всегда считалось, что музыка «андеграунд» обязательно должна быть тяжелой и неприятной для слуха, но такое ошибочное мнение – не более чем «тяжелое наследие советского режима». Огромное количество музыки «андеграунд» ласкало слух, хотя, может быть, и не самым привычным образом.

LP «Music In A Doll’s House», 1968

Ну а «прогрессив» – это практически то же самое, но использующее прогрессивные методы построения музыкального произведения, то есть – «умная» музыка.{106}

Помимо уникальности их музыки, Family сразу привлекали к себе внимание ни на что хорошее не похожим голосом Роджера Чэпмена (Roger Chapman). Гитарист Джон Уитни вспоминает: «До появления Роджера мы просто переиначивали старые блюзовые номера, но, как только он запел с нами, у нас неожиданно начали писаться совсем другие песни. Когда мы переехали в Лондон, все были уверены, что мы все время на кислоте. Но мы были совсем по другому делу; мы из рабочих, практически пролетарская группа. Но люди смотрели на Роджера и говорили: „Ну, уж этот-то точно на кислоте“».

LP «Family Entertainment», 1969

Худого, длинноволосого и преждевременно лысеющего Роджера Чэпмена, на костяшках пальцев которого было, как положено, вытатуировано «Love» и «Hate», называли «дикарем рока». Критики писали, что у него «самый уникальный голос в роке», похожий на «блеяние из ада». Поэтому в народе его с любовью называли Электрический Козел.{107}

Многие другие артисты того же периода стали мировыми звездами. К Family это не относилось, они просто делали, то, что считали правильным. Роджер Чэпмен говорил: «Мы не пытались сознательно быть непохожими, у нас ничего не было просчитано… Все было наивно и честно». Как писал Шекспир, кое-что понимавший в устройстве мира:

LP «It’s Only A Movie», 1973

Справедливости ради надо сказать, что музыку их иногда и правда нелегко выдержать в больших количествах. И не всякому она придется по душе. С другой стороны, в ней был огромный потенциал. Наверняка не раз и не два знающие люди советовали им: «Ребята, сделайте так и так, и окажетесь на самом верху». Но Family даже ради самого большого успеха не собирались идти ни на какие компромиссы. Поэтому их коллеги-современники Род Стюарт и Джо Кокер теперь – имена, известные всему миру, а Family помнят только специалисты-историки.

«Я не извиняюсь за то, что я есть, – говорит теперь Чэпмен. – Я очень догматичен. Я знаю мою музыку и знаю, что мы делаем лучше всего. И по-другому делать не собираюсь. И мне все равно, что думают другие люди. Если их в нас что-то не устраивает – ничего не могу поделать. Я могу быть иногда грубоват, но таков уж я есть. Не люблю парить других и не люблю, когда парят меня».{109}

Итак, группа играла и играла, пользуясь в Англии любовью и уважением. Но Англия, в конце концов, довольно маленький остров. Чтобы считать себя действительно состоявшимися, надо было покорить Америку, по тем временам это считалось обязательным для любой приличной английской группы. Но у Family покорение Америки никак не получалось. В свой первый приезд Чэпмен привычно запустил со сцены микрофонной стойкой, и та упала к ногам одного крупного импресарио. Он решил, что это был выпад в его сторону, и у группы вдруг начались бесконечные проблемы. То срывались концерты, то не давали визу, то еще что. Без сомнения, это была простая случайность.

Джим Кинг

В конце 1972 года, выпустив альбом «Bandstand», Family еще раз рискнули попытать счастья в Америке, на этот раз на разогреве у Элтона Джона (за что еще раз надо отдать должное его прекрасному музыкальному вкусу!). Но публика была полностью сбита с толку их музыкой. «Poli» Palmer вспоминает: «После каждой нашей песни наступало полное молчание. На всем огромном стадионе нам хлопали только ребята, делавшие звук на сцене». Роджер Чэпмен: «К этому времени мы превратились в какой-то остров и не могли перебраться через небольшую полоску воды, отделявшую нас от больших вещей».

Добропристойные Соединенные Штаты так и не приняли ни на что не похожую музыку Family. Впрочем, это естественно: для успеха в Америке нужно было быть немного пособраннее и пояснее: чтобы покупателям было понятно, что они покупают, а продавцам – что они продают. Family же не влезали ни в одну коробочку. Они могли быть богатыми суперзвездами – но предпочли остаться теми, кто они есть. Поэтому их формальный неуспех был прямым выражением их сути.

Как сказано в одной книге: «Ты сам притянул к себе людей, события и обстоятельства твоей жизни в качестве инструментов, чтобы сформировать Наивысший образ Наивысшего представления»[11].{110}

В итоге после семи лет совместной игры, в сентябре 1973-го Family решили, что раз их музыка не слишком нужна людям, то нет смысла играть вместе. Решение о роспуске группы было принято спокойно, без драмы; они выпустили свой последний альбом «Это просто кино», сыграли последние концерты и разбрелись в разные стороны. Вряд ли это было несчастливой случайностью, скорее – знаком времени, недаром все остальные крупные группы второй половины 60-х к этому времени уже давно либо перестали существовать, либо мутировали во что-то совсем другое.

Время изменилось, звезда, горевшая над Альбионом, потускнела, и нужно было переходить к чему-то другому.{111}

Марианна Фэйтфулл с Миком Джаггером

Однако преуменьшать их важность нелепо. За семь лет своего существования Family выпустили шесть золотых дисков, три их песни попали в Top-20, они сыграли почти на всех крупнейших фестивалях того времени (включая концерт в Гайд-парке и на острове Уайт) и оказали на всех колоссальное влияние. «Два года мы были королями всего мира, – подтверждает Чэпмен. – Мы делали все, что нам хотелось. Это была действительно гениальная группа: пять людей, телепатически понимавших друг друга».

Но всему есть свое время. Как гласит легенда, безымянный гений-плотник, строивший деревянную церковь в Кижах, закончив ее, посмотрел на свое творение и сказал: «Не было такой красоты и не будет». И забросил свой топор в море.{112}

Вот такая история. История не только про замечательную и очень специальную группу, но и про всю эпоху. Эпоху, когда музыка не лезла в формат и всем было от этого только лучше. А закончу я рассказ о группе Family короткой цитатой из девушки Марианны Фэйтфул[12], имевшей самое прямое отношение к той чудесной эпохе: «Нашим главным ощущением тогда было, что мы – величайшая группа молодых гениев, когда-либо жившая на этой планете, и теперь – самое изумительное время для жизни. Мы чувствовали, что все происходит в правильное время, в правильном месте, в правильной компании. И каждый раз, когда кто-то из нас выпускал новую песню, нам казалось, что мы только что пробили очередной звуковой барьер… Одна изумительная группа и песня за другой… Как нам повезло – жить в это время!» А с таким подходом любая эпоха становится легендарной, любой век – Золотым.{113}

{114} Есть музыканты, которые у всех на слуху, а есть такие, музыка которых известна только посвященным. Но есть люди, которые живут в самом истоке музыки, и они настолько очевидны, настолько вот ЭТО и есть, что о них как-то забывают – «ну, это же само собой». Одному такому заслуженный ирландский певец Кристи Мур сказал однажды: «Арчи, ты никогда не будешь знаменитым, потому что тебя все знают». Его собеседника звали Арчи Фишер.{115}

Исконный шотландец, Арчи Фишер родился в музыкальной семье, его отец, мать и шесть сестер – все пели, так что деваться ему было просто некуда. Знающие люди говорят: «Кельтская музыка своим возрождением во многом обязана семье Фишеров».

В конце 50-х Арчи с сестрой – как и все приличные люди в то время – основали группу. Потом начали выступать сразу со всеми родственниками, а в середине 60-х Арчи оторвался от семьи, уехал в Эдинбург и стал водить компанию с только начинающими тогда Incredible String Band и уникальным гитаристом Бертом Яншем. В 1968 году вышел его первый альбом, изобретательно названный «Archie Fisher».{116}

«Арчи – легендарная фигура в мире шотландской народной музыки: все в Шотландии и Ирландии, имеющие хоть какое-то отношение к музыке, называют его своим любимым певцом; как музыкально, так и философски Арчи оказал на всех огромное влияние, – но в мире популярной музыки он остается практически неизвестным. Популярная музыка сильно от этого проигрывает, но создается такое ощущение, что самого Фишера эта ситуация вполне устраивает» – так пишут о нем на великолепном музыкальном сайте All Music Guide.

LP «Far Over the Forth», 1962

За тридцать лет он записал всего четыре альбома, работал с самыми выдающимися народными музыкантами (в частности, многому научил наших любимых Silly Wizard), а с 1983 года и по сей день ведет программу народной музыки на «Радио Шотландии». Недавно он – как в свое время Beatles – за заслуги перед музыкой оказался удостоен ордена кавалера Британской империи. Не думаю, правда, что это его сильно изменило.{117}

Что ни говори, традиция – вещь великая. Без знания традиции никто бы из нас не сделал ни шага, все до сих пор изобретали бы трехколесный велосипед. Что-то новое можно сделать, только стоя на плечах великанов – а традиция и есть этот великан.

В России, однако, получилось так, что еще в 30-е годы традиция народной музыки от греха подальше (чтобы не спели чего ненужного) была загнана в академический садок, и там из нее была выжата вся жизнь. А традиция не должна, не может, не имеет права быть безжизненной – иначе безжизненным становится сегодняшний день, перерезанной оказывается становая жила, связывающая прошлое и будущее, и нам остается только задохнуться в ядовитом дыму.

LP «The Fisher Family», 1966

Но кто же сказал, что древняя музыка более не наша? Когда Ричард Томпсон поет песню тысячелетней давности о том, что лето пришло – ну чем она не сегодняшняя?{118}

А Робин Лэинг, Шекспир шотландского виски, воспевает неугомонного кельта, который в мифической Америке вступает в единоборство с сухим законом – и, подобно святому Георгию, покровителю Москвы и Британии, пронзает засухе глотку. Если заменить несколько деталей, эту песню могли бы распевать рыцари времен короля Артура. В этом и есть великая сила традиции; каждый век пишет новые слова на старые мелодии, и так из глубины веков нам передается древняя сила, незаметно для нас изменяющая всю нашу жизнь.{119}

Традиция… Собственно, шотландцев и ирландцев вполне могла бы постичь судьба, похожая на нашу. Их традиция – кто только не пытался ее уничтожить! Историки рассказывают, что в XIX веке даже само слово «кельт» не употреблялось – но это рассказывают британские историки. У кельтов на сей счет другое мнение. Кто только не пытался их извести – римляне, саксонцы, норманны… Британским монархам много сотен лет икалось при упоминании Ирландии и Шотландии – их пытались «зафиксировать» то войнами, то деньгами, то политикой, но огонь в кельтском сердце продолжает гореть и время от времени поджигает что-то во внешнем мире.{120}

LP «The Bonny Birdy», 1972

Однако вернемся к моему доброму Арчи Фишеру. Кельтская традиция – настолько часть его самого, что она не сразу очевидна в его песнях. Он не столько играет традицию, сколько сам ею является. Когда Фишер поет старинные песни, они – от первого лица, а когда пишет свои собственные, они могли бы быть написаны кем и когда угодно. Слава человеку – он всегда человек и за последнюю пару тысяч лет не слишком изменился. Фишер поет – и в нем совершенно нет внешнего блеска, он как вереск на холмах Шотландии. Простота его сродни простоте Пушкина. И голос его – бальзам для измученного сердца.{121}

Можно сказать, что я открыл его «случайно». А если точнее – меня вывели на него изыскания в дебрях британской народной музыки. Потому что много лет я искал – откуда же все пошло? Перекопал 20-е, 30-е, 40-е – все еще не то, кельтский элемент еще используется как комедия, вроде анекдотов про армянское радио или грузинского акцента. А потом – Steeleye Span, Silly Wizard, Planxty, готовые и прекрасные. Должно было быть недостающее звено, человек, с которого все началось. И вдруг где-то в поисковых системах всплывает имя «Арчи Фишер», еще раз и еще раз… Я наконец скачал что-то, и сердце ухнуло – Вот Оно! Вот источник, которому я обязан появлением на свет своей любимой музыки.{122}

CD «Windward Away», 2008

Арчи Фишеру я многим обязан и лично. Когда мы записывали «Беспечного Русского Бродягу», нарезанная мною из Интернета пара компактов с его песнями, раз попав в мою машину, так и звучала там несколько месяцев. Я просто не мог слушать ничего другого. Песни Арчи были для меня в тот момент как земля под ногами, без него я бы наверняка навсегда заплутал в треках записи или, как известный греческий герой, насмерть запутался в проводах. Так что Арчи от беспечных русских бродяг – поклон до земли и искренняя благодарность!{123}

Так что же такого для нас в этой традиции? А ничего. Если кому-то этого не слышно, то кто я такой, чтобы навязывать свою точку зрения. Но я слышу эту музыку и всегда вижу солнце, восходящее над древними камнями на зеленых холмах в той жизни, которой живет не мое тело, а мое сердце. Арчи Фишер (и многие другие прекрасные люди) отдают свой голос и свою жизнь этой музыке, которая пришла к нам из невообразимо древних времен, из другого мира – и пока эта музыка с нами, дверь в этот мир открыта для всех, кто захочет в него войти.{124}

Мои слова о том, как древняя музыка незаметно меняет нашу жизнь, могут показаться поэтическим преувеличением, но вот что говорят ученые: «Музыка, в своих лучших проявлениях, имеет необычное свойство: она парализует интеллект, то есть на время приостанавливает рациональное мышление». А пока наше рациональное мышление, этот занудный арифмометр, приостанавливается, музыка входит прямо в наше сердце и настраивает его на древнюю и истинную красоту. Так что слава тем людям, которые из поколения в поколение сохраняют и передают истину; пока она жива – живы и мы.{125}

{126} От этой музыки у меня ощущение, что через меня пропустили электрический ток, но теперь этой музыки уже никто не помнит. Скажите сегодня кому-нибудь – группа Free, и ответ будет – free– что? А когда-то они были одной из двух главных групп Англии – второй была Led Zeppelin.

Именно Free заложили основы того, что потом стало хард-роком; до них такую музыку никто не играл – и, как это часто бывает, они оказались значительно живее, чем целый жанр, основанный на их творчестве.{127}

А начало у них было тихое и незамысловатое. Группа впервые встретилась на репетиции в лондонском пабе «Nag’s Head» 19 апреля 1968 года. Солнце британской психоделии стояло в самом зените: за одиннадцать месяцев до этого вышел эпохальный «Sgt. Pepper…» и Beatles, только что выпустив фильм «Magical Mystery Tour», уехали с Донованом в Индию к Махариши Машеш Йогу. Pink Floyd приветствовали в своих рядах нового гитариста Дейва Гилмура (David Gilmour), Who всерьез задумались – не написать ли им рок-оперу, и даже Led Zeppelin еще не собрались – но эти молодые ребята хотели чего-то совсем другого.

Энди Фрейзер

В ноябре этого же года они записали свой первый альбом; остальное, как говорят, – история.{128}

Free были природой в ее самом первозданном буколическом виде – джинсы, длинные волосы, электрические гитары; этакие дети Жан Жака Руссо, «благородные дикари».

Они появились, когда общественность устала одеваться во все викторианское и блуждать по пасторальным лугам своего сознания среди мандариновых деревьев под мармеладными небесами. Вкус времени начал меняться. Тут-то и раздались звуки, сделавшие Free мессиями времени и одной из крупнейших английских групп начала 70-х.{129}

Пол Коссофф

Самым поразительным был возраст ее участников – феноменальному басисту Энди Фрэйзеру (Andy Fraser) было только пятнадцать лет, да и все остальные еще были тинейджерами. Free не успели испортиться в джунглях коммерческой психоделии, с юным задором им хотелось сразу всего, и они накинулись на исполнение музыки, как молодые крокодилы на кусок мяса – разрывая ее зубами на части. Мораль в их песнях простая: «Я родился плохим и буду плохим, пока не умру».{130}

Даже состав группы был непривычно интернационален: на басу – уроженец Полинезии Andy Fraser, на гитаре – русский Paul Kossoff, на барабанах – англичанин Simon Kirke, а пел человек совершенно неопределенных кровей, Paul Rodgers. Вот уж действительно Free – «свободные», так их окрестил отец британского блюза Alexis Korner.{131}

Пол Роджерс

В энциклопедиях пишут: «Free свели звук британского блюза к его минималистской, грубой и сырой основе, заложив основы будущего хард-рока». Можно сказать и так, только зачем тратить слова? Музыку Free сложно описывать, что ни говори, главное все равно остается за кадром, вне слов.{132}

Первые записи Free были приняты довольно спокойно, люди еще не успели привыкнуть к такому простому звуку. Но как говорится: «Секрет любого трудного деяния прост – нужно относиться к трудности не как к злу, а как к благу».

Группа репетировала и играла; играла и репетировала; играла, играла; играла постоянно; по их собственным словам, они «проехали Англию из конца в конец раз шесть или семь», играли везде, где только можно было играть, – сначала классические блюзы, потом начали писать свои собственные.

Free были уверены, что они – лучшая группа в мире. Вопрос был только в том, когда это поймут все остальные. Все изменила одна песня с их третьего альбома «Fire & Water».{133}

После песни «All Right Now» Free стали мега-звездами, а сама песня побила все мыслимые рекорды популярности. Free записали еще три альбома – но слава, наступившая в юности, часто дает кислые плоды. Саймон Керк, ударник, говорит: «Мы совершенно не были готовы к таким масштабам. Все стало неуправляемо и пошло не туда». Начались конфликты, а Пол Коссофф (даром что родился в Англии, а все равно русский) впал в тяжелое состояние и практически перестал шевелить пальцами; проведя четыре года вместе, участники Free разошлись по своим делам.

Старики говорят: есть просто певцы, есть суперпевцы и есть Пол Роджерс.

Придет время, и его будут называть просто Голос; больше тридцати лет он будет считаться лучшим голосом рок-музыки. Юные пионеры на допросах будут говорить: «Мы решили заниматься музыкой, потому что хотели быть как Пол Роджерс»; его голос продаст более ста двадцати пяти миллионов пластинок, выведет на свет группы Bad Company, The Firm, The Law; с ним будут играть Jimmy Page, Jeff Beck, Queen и черт в ступе.

Да и вообще, его пение породит целое направление в музыке – «сильный мужчина немногословно поет о своей трагической жизни», и это направление даст жизнь многим известным коллективам. А что тексты его песен немного уступали текстам Шекспира, то, как говорил Конфуций, «блажен тот, кто ничего не знает, он не рискует быть непонятым».

Но в то время, о котором мы говорим, Пол был просто певцом группы Free, и то, что он делал, не описать никакими словами. Все будущие попытки «спеть, как он» – пустая трата времени. Никто не пел так, как пел Пол Роджерс в группе Free.{135}

Если, допустим, кто-нибудь спросит меня: «Так что же хорошего в этой вашей Free? Чего-то я ничего особенного не слышу» – я отвечу притчей.

LP «Fire and Water», 1970

Однажды два монаха отправились куда-то. Они шли день, два, три, ночевали где придется; на третьи сутки пошел дождь. И вот ночью, в лесу, под дождем, голодный и мокрый младший монах не выдержал и спросил: «Далеко ли нам еще идти?» Старший, не сбавляя шага, сказал: «Мы уже пришли».

Мы уже пришли. Любой момент, в котором мы живем, – это вершина нашей жизни, точка, к которой вело все, что мы когда-либо делали, полное и окончательное осуществление наших желаний.

Вот об этом – для меня – и звучит музыка Free. В ней нет никакой рефлексии, никаких философских отсылок, она проста, она вся здесь. Free не светились в светской хронике, не ставили своей целью заработать несчитаные миллионы – они жили своей музыкой. А это уже – достойно.

Мы уже пришли.{136}

{137} Питер Гэбриэл – чудесный, упоительный и искрометный джентльмен, даже не просто джентльмен, а джентльмен из джентльменов – впервые появился на виду у широкой общественности в составе прогрессивного коллектива Genesis в конце 60-х. Группа была студенческая и воспринимала себя как «группу композиторов». Поэтому каждая их песня в обязательном порядке представляла собой многоуровневое полотно, где каждый из композиторов по очереди выражал себя – и собственно песню было порою трудно вычленить из этой волнующей панорамы.

Гэбриэл в этом союзе композиторов был задействован и как автор песен, и как певец. А чтобы сделать концерты более доступными для простых людей, желающих хлеба и зрелищ, Питер организовывал зрелища – к разным песням переодевался в разные костюмы, а между песнями, чтобы отвлечь внимание публики от кропотливой настройки инструментов, рассказывал увлекательные истории. Особенной любовью слушателей пользовался костюм брюссельской капусты (время покажет, что связь Питера с миром овощей далеко не случайна).

Питер Гэбриэл в костюме брюссельской капусты

В 1975 году, после тура с успешным альбомом «The Lamb Lies Down On Broadway» (то есть на самом взлете к славе и коммерческому успеху), Питер уходит из группы. Это не было неожиданностью: как истинный джентльмен он предупредил коллег за восемь месяцев до ухода. Певческую вахту в Genesis принял ударник Фил Коллинз, под чьим чутким присмотром группа стала по-хорошему коммерчески популярной, а джентльмен Питер записал сольный альбом.{138}

Всех, конечно, интересовало – что побудило Питера уйти из успешного коллектива? Питер вежливо отвечал, что ему хотелось петь более простые песни, именно песни, а не симфонические произведения с вкраплениями мелодий и текста. Оказавшись сам по себе, Питер продолжил изучение овощей (помимо брюссельской капусты он начал экспериментировать с морковью и брокколи), а в свободное от них время начал заниматься йогой, биофидбэком, часами играл на фортепиано – в общем, вел себя как подлинный человек Возрождения. А заодно продолжал заниматься звукозаписью.

LP «Peter Gabriel» I, 1977

Но нельзя сказать, что Гэбриэл особо лез вон из кожи, чтобы облегчить людям восприятие своего творчества. Например, первые четыре его альбома попросту назвались «Gabriel», без всякого другого названия, и отличить их можно было только по картинкам на обложке – по замыслу автора это было «как будто журнал». Да и песни были совсем не про любовь.{139}

LP «Peter Gabriel» II, 1978

LP «Peter Gabriel» III, 1980

На самом деле мало кого в мире можно поставить рядом с Питером Гэбриэлом по разносторонности интересов и профессиональности подхода. Например, решил он снимать видео для рекламы альбома. Другие снимут – да и все тут; в самом лучшем случае наймут видного режиссера. Снимая в 1987 году видео на песню «Sledgehammer», Питер потратил на четырехминутный ролик два месяца – но в итоге клип получил все возможные призы и задал новые стандарты в мире видеомузыки. Стоит ли говорить, что многие эпизоды этого мини-фильма были напрямую связаны с овощами.

Когда появились первые модели невероятно дорогого и накрученного синтезатора «Fairlight», Питер был одним из первых, кто приобрел его и долгое время писал музыку именно на нем, разлагая звуки на составные части и изобретая неслыханные доселе звуковые пейзажи. А еще он много лет интересовался практически недоступной тогда простому слушателю музыкой Африки и вообще третьего мира. Гэбриэл взялся за дело, и вскоре при его участии появилось всемирное движение WOMAD – «Мир Музыки, Искусств и Танца»; вдобавок он создал студию и фирму звукозаписи «Real World», целью которой является образование западного мира в области этой музыки. За многие годы существования на этой фирме были записаны сотни альбомов потрясающей мировой музыки, на которую, если бы не Питер Гэбриэл, никто бы никогда не обратил внимания.

Помимо этого, он работает в области прав человека, гуманитарной активности, компьютеров. В общем – несть числа его проектам, подлинный человек Возрождения.{140}

Но и это еще не все. Гэбриэл много занимался исследованиями тайн человеческой психики – например, тайнами мира сновидений. И, судя по всему, далеко ушел в этой области. Лори Андерсон (Laurie Anderson) рассказывает, что однажды они записывали дуэтом песню «Excellent Birds». Запись шла до глубокой ночи, в какой-то момент все в студии обратили внимание на то, что голос Питера начал звучать как-то странно, как во сне; выяснилось, что он на самом деле заснул: заснул, но во сне продолжал петь. Так может только мастер.

Хорхе Луис Борхес сказал однажды: «Литература – это управляемое сновидение». Песни Питера Гэбриэла – это именно управляемые сновидения, изменяющиеся по своей, неясной нам со стороны, логике сна. Мы слушаем их – и как будто перемещаемся в чужом сне, а что-то внутри говорит нам: «Да, так оно и есть».{141}

С Питером охотно сотрудничают все великие мастера хорошего вкуса – Роберт Фрипп (Robert Fripp), Кэйт Буш (Kate Bush), Шинейд О’Коннор (Sinad O,Connor), Youssou N,Dour, Нусрат Фатех Али Хан (Nusrat Fateh Ali Khan) – имя им легион, или около того.

Пишут: «Интерес Гэбриэла к возможностям технологии, его широкая музыкальность и естественный для него дух альтруизма сделали его героем для прогрессивных артистов всего мира; он вдохновляет людей выбираться из тесных клеток бытового мышления во имя блага искусства и человечества».

В самом скором времени заявлен к выпуску новый альбом Питера «Big Blue Ball» – но не стоит так уж ждать его, он уже давно заявлялся к выпуску[13]. Гэбриэл никогда не спешит с выпуском своих новых альбомов; напротив, он добивается, что все получилось точно так, как должно быть.

CD «Big Blue Ball», 2008

Он сам говорит: «Ну, я медленный человек! Вообще-то, создавать музыку мне приятнее, чем ее продавать. Мне нравится играть и ездить с концертами – в процессе этого создаются особые отношения и с музыкой, и с людьми, которых другим путем не добиться. Хотя на самом деле больше всего я люблю сидеть в студии и писать музыку; и в какой-то момент понимаешь, что время подходит и пора взяться и закончить эту запись – потому что это для меня сложнее всего».{142}

Но прогрессивно – не обязательно значит прекрасно.

Все эти истории, как бы необычны и назидательны они ни были, не обеспечили бы Питеру места в нашем пантеоне, если бы не его песни и не его пение. Как-то об этом не принято говорить (во всяком случае, я никогда не встречал ни слова об этом), но голос его буквально не имеет аналогов в современном мире. Как это получилось – не знаю, но Питер как будто взял на себя крест выразить всю неуверенность, боль и смятение современного человека – и выстоять.

И иногда его песни – буквально шедевры, написать и спеть которые не смог бы ни один другой человек на земле. И за это мое уважение к нему безгранично. И любовь моя к нему не нуждается в словах.{143}

Мехер Баба говорил: «Духовное путешествие состоит не в том, чтобы прийти в новый пункт назначения, где человек получит то, чего он не имел раньше, или станет тем, кем он не был. Оно заключается в рассеивании его невежества о самом себе и жизни и постепенном росте этого понимания, которое берет свое начало в духовном пробуждении. Найти Бога – это прийти к самому себе».

Если когда-нибудь благодарное человечество возьмется рассмотреть, чем оно обязано музыке последних пятидесяти лет, и вдруг выяснится, что влияние музыки было сродни возникновению новой религии, тогда имя Питера Гэбриэла займет свое место в первых строчках новых святцев. Он взял на себя боль человека и понес ее – и всем нам стало от этого легче.{144}

Нет и не было на белом свете композитора, который при жизни пользовался бы большей славой, почетом и уважением, чем Георг Фридерик Гендель. Все современные рок-звезды – да, им вслед визжат девы, они наживают мозоли, давая автографы, покупают себе замки и виллы, но про кого из них когда-либо говорили: «Величайший музыкант на земле со времен Орфея»?{145}

Георг Фредерик Гендель родился 23 февраля 1685 года в немецком городе Халле, в Саксонии-Анхальт, в один год с Иоганном Себастьяном Бахом.

Когда ему было десять лет, он уже настолько хорошо играл на органе, что привлек к себе внимание герцога Вейссенфельского Иоганна Адольфа и был отправлен на учебу. В 1702 году Гендель уже был органистом кальвинистского собора. Но ему это было не слишком интересно. С детства его ужасно привлекал театр.{146}

В 1703-м он отправился в Гамбург, один из самых знаменитых оперных центров Европы. Там-то он и начал писать всерьез.

Как-то раз Гендель подружился с юным композитором по имени Иоганн Маттезон. Однажды во время исполнения своей оперы (которую он не только написал, но еще и пел в ней одну из главных ролей) Маттезон, чтобы показать, что он очень многосторонний музыкант, спрыгнул в оркестр, где Гендель восседал за клавесином, и попытался сесть за клавиатуру. Но Гендель был не из тех людей, которых можно отодвинуть. Горячие головы схлестнулись, обменялись нелицеприятными словами и тут же вытащили шпаги (вот как раньше исполнялись оперы). Шпага Маттезона сломалась о металлическую пуговицу сюртука Генделя. Полдюйма вправо или влево – и мы бы вряд ли узнали, что был такой композитор…

Однако вскоре они помирились, и Маттезон даже пел главную партию в первой опере, написанной Генделем, – «Альмира».{147}

В 1706 году Гендель поехал в Рим и провел следующие четыре года в Италии. Там его называли «саксонцем»; как и везде, где он бывал, в Италии он произвел большое впечатление. Однажды он вступил в клавесинно-органную дуэль с Доменико Скарлатти (в доме кардинала Оттобони). Как клавесинисты они были признаны равными. Но как органист Гендель одержал победу – Скарлатти сам признал превосходство оппонента и добавил, что, пока не услышал игру Генделя, даже не представлял себе возможностей инструмента.

Иоганн Маттезон

Георг I

А вот другой анекдот того же времени. Великий скрипач и композитор Арканджело Корелли, величайший виртуоз Европы, исполнял одно из произведений Генделя и с трудом справлялся с темпераментом некоторых пассажей. Импульсивный Гендель выхватил у него скрипку и показал, как следует играть какой-то пассаж. Корелли, человек мягкого склада и щедрый, нисколько не обиделся: «Мой дорогой саксонец, это музыка во французском стиле, а я его совсем не знаю».

Гендель вызывал огромное уважение во всех музыкантах, с которыми он встречался. А встречался он со всеми, изучал все и в итоге попал под очень сильное влияние солнечной итальянской музыки.{148}

В 1710 году Гендель вернулся из Италии в Ганновер как придворный музыкант. Но сразу же отпросился в Англию, где написал оперу для англичан – «Ринальдо». Она была поставлена и имела оглушительный успех. Гендель вернулся в Ганновер, но после столичного Лондона сонная обстановка маленького провинциального двора была не по нему. Поэтому в 1712 году он снова отпросился в Лондон, пообещав вернуться в течение разумного периода времени. В его случае это оказалось никогда. Как сказали бы у нас – ушел в самоволку.{149}

В Лондоне он продолжал писать оперы, а вскоре занялся еще и административно-придворной музыкой. Королева Анна назначила ему годовую стипендию. Прошло два года, а Гендель так и не вернулся в Германию – неизвестно даже, думал ли он об этом.

Титульный лист лондонского издания арий «Ринальдо», 1711

Однако в 1714 году Анна умирает – и новым королем Англии, Георгом I, становится не кто иной, как бывший патрон Генделя Электор Ганноверский, от двора которого Гендель и сбежал в Лондон. Не исключены были неприятности с властью – но сидеть, ожидая у моря погоды, было не в привычках композитора. Он взял быка за рога и написал для нового короля знаменитую «Музыку на воде» – на воде, потому что исполнял ее оркестр, плывущий по реке на огромной барке. Король пришел в такой восторг, что немедленно примирился с блудным композитором. Более того, очевидцы сообщали: королю Георгу так понравилась музыка, что он заставил исполнить ее трижды: два раза до обеда и один раз после.{150}

У Генделя опять все стало хорошо, и даже его стипендия была удвоена. Теперь его было не остановить. Напористый и предприимчивый, он погрузился в светскую жизнь, познакомился с огромным количеством знати, среди которой и ловил спонсоров. На их деньги он основывал оперные труппы, наживал большие капиталы, разорялся – и продолжал писать оперы. Писал он их с удивительной скоростью (всего им написано более сорока опер).

При этом он не считал зазорным пускать в дело музыку других композиторов. Его биографы лезут из кожи вон, чтобы оправдать эту черту, однако тут и оправдывать нечего – все признают, что обычно его переделки были значительно лучше оригиналов.

Попросту говоря, Генделя считали величайшим музыкантом на земле. Виконт Персиваль писал о нем: «Гендель из Ганновера – человек, талантом и умением превосходящий всех музыкантов со времен Орфея».

А Антуан Прево (автор «Манон Леско») вторил ему: «Никогда еще совершенство в искусстве не совмещалось в человеке с такой плодовитостью». Прямо скажем, мало кто из композиторов удостаивался при жизни таких похвал. И было за что.{151}

Это все – факты его биографии. Но каков же он был в жизни? Современники сообщают, что Гендель был крупного сложения, неуклюж движениями, выглядел тяжелым и насупленным – но когда он улыбался, это было как солнце, вдруг выглянувшее из-за туч.

В разговорах он был нелюбезен, но полностью лишен недоброжелательности к собеседникам. Он мог впасть в ярость, но в нем не было ни малейшей злости, и в отношениях с людьми он был безукоризненно честен.

Нрав у него был взрывчатый, особенно это чувствовали певцы, которые перечили ему. Однажды знаменитая сопрано Франческа Суззони отказалась петь арию так, как та была написана. Гендель, выйдя из себя, чуть не выкинул ее в окно с криком: «Мадам, я знаю, что вы чертовка, но не забывайте, кто здесь Вельзевул!»{152}

Как и все импресарио, он был увлекающимся игроком, коллекционером, знатоком искусств – в его коллекции было даже несколько картин Рембрандта. Никогда не женился – собственно, о его личной жизни нам вообще ничего не известно. Да и слава Богу! Вот молодец.

Титульный лист либретто «Юлия Цезаря», Лондон, 1724

По-английски он до конца жизни говорил с сильным акцентом, но был прекрасным рассказчиком; знавшие его говорили, что если бы он был мастером английского, то ничем бы не уступал Джонатану Свифту. Его сухой юмор смешил всех, шутил он всегда с абсолютно серьезным выражением лица. Даже страдая под конец жизни от болезни, к самому себе он относился с очень большой иронией.{153}

Когда итальянские оперы в Лондоне вышли из моды, Гендель легко переключился на оратории и написал их около двадцати.

Его оратория «Мессия» была названа современниками величайшим музыкальным произведением в истории, а во время ее первого исполнения король Георг пришел в такой восторг, что вскочил с места и всему театру ничего не оставалось, как сделать то же самое. По традиции весь зал до сих пор встает во время ее исполнения.

К 1751 году он совсем ослеп, но до самой смерти продолжал играть на органе. Он умер 14 апреля 1759 года в возрасте семидесяти четырех лет.{154}

Не только монархи – даже обычно ревнивые коллеги по цеху снимали перед ним шляпы. Бетховен попросту называл Георга Фредерика «величайшим композитором, когда-либо жившим на земле». Иоганн Себастьян Бах, родившийся в один год с Генделем, но, в отличие от него, никуда не выезжавший, сильно уважал музыку своего коллеги-космополита. Однажды во время визита Генделя домой в Германию принц Леопольд попытался организовать встречу двух гениев и даже одолжил для этого Баху коня; встреча, правда, так и не произошла.

А что до приемной родины Генделя – Британии, – то она полюбила его навсегда. Фрагмент из его знаменитой «Мессии» до сих пор играют часы здания парламента. Музыка из оперы Генделя «Сципио» – современный марш королевских гренадеров. Кстати, его лондонский дом-музей – за стенкой от дома, который когда-то снимал Джими Хендрикс.{155}

Ученые-музыковеды замечают, что он сильно повлиял на музыку композиторов, появившихся после него, включая Гайдна, Моцарта и Бетховена, говорят, что «его музыка послужила переходом от эпохи барокко к классической эре».

Остается один вопрос: нам-то что с того? И есть на это один очень простой ответ: нечасто на свет родятся великие души, воспринимающие мир как цельную и неразрывную гармонию – и могущие передать нам это свое ощущение. Без них мы были бы глухими, слепыми и хромыми черепашками, ползающими по грязи и не замечающими солнца. Говорят, на это и нужна культура.{156}

Гравюра Уильяма Хогарта из серии «Дурные вкусы города» («The Bad Taste of the Town»), высмеивающей культ итальянс-кого искусства и падение анг-лийского вкуса, Лондон, 1724. Слева – оперный театр с афи-шей «Юлия Цезаря» Генделя.

{157} Много лет название Incredible String Band – «Невероятная Струнная Группа» – известно было разве что архивариусам, но когда-то эта шотландская группы была на устах у всего мира.

Собственно, в легендарном 1967-м три альбома считались обязательными для каждого продвинутого человека – «Sgt. Pepper», что-нибудь из Донована и «Прекрасная Дочь Палача» («The Hangman’s Beautiful Daughter») Incredible String Band.{158}

А начиналось все очень скромно. В первой половине 60-х Incredibles – тогда еще дуэт – играли по крохотным пабам Эдинбурга, и выглядело это, со слов очевидца, так: «Мы долго шли по вымощенным булыжником улицам, где единственным звуком были наши собственные шаги; было такое ощущение, что весь остальной мир тихо сидит дома за кружевными занавесками. Наконец мы дошли до заурядного паба с опилками на полу и парой скамеек, взяли по пинте и перешли в спартански простую заднюю комнату, где человек тридцать уже ожидало начала музыки. Робин Уильямсон (Robin Williamson) и Клайв Палмер (Clive Palmer), оба с гривами светлых волос и в тяжелых твидовых пиджаках, оставили свои кружки и вытащили стулья на середину комнаты. Они играли народную шотландскую музыку так, как будто она совершила путешествие в американскую глубинку, а домой вернулась через Марокко и Болгарию».{159}

Клайв Палмер, Робин Уильямсон и Майк Херон

Вскоре к дуэту присоединился еще один веселый шотландский бард по имени Майк Херон (Mike Heron), и, уже как трио, они записали свой первый альбом, который назывался просто «Incredible String Band». После этого Клайв Палмер, как настоящий свободный художник и аристократ духа, устал заниматься одним и тем же, махнул друзьям рукой и направился в сторону Афганистана, предупредив, что ждать его не стоит. Тут-то и настал их звездный час: два следующих альбома группы – «5000 духов» («The 5000 Spirits or the Layers of the Onion») и «Прекрасная Дочь Палача» («The Hangman,s Beautiful Daughter») – были восприняты «прекрасным народом» всего мира как Библия. Пол Маккартни назвал «Дочь Палача» «лучшим альбомом 1968 года». На концерты Incredible String Band начали собираться неисчислимые толпы людей, которые приносили им дары и с любовью выкладывали их на край сцены. А то, что и Майк и Робин играли на огромном количестве инструментов (на двоих – более сорока), превращало их концерты в ни с чем не сравнимое зрелище – при обязательном активном участии публики. Даже сам термин «глобальная деревня» был изобретен каким-то нью-йоркским критиком для описания концерта Incredible String Band. Их альбомы создавали новые и ни что не похожие миры.{160}

«Мне кажется, это была хорошая идея: сломать перегородку между исполнителем и публикой, а еще – расправиться с понятием „виртуозности“ – те, кто умеет играть, и те, кто не умеет. Мы хотели попытаться уйти от этого: попробовать играть на инструментах, на которых мы не умеем играть, попытаться создать музыку наивную, музыку невинную – как живопись примитивистов. Мне казалось, что можно написать песню свободной формы – как поэзия битников – и соединить это со свободной формой музыки: немножко из Индии, немножко из Испании, немножко из оперы, немножко из Африки – и использовать все эти звуки как тональные краски.

LP «Wee Tam and the Big Huge», 1968. Диск I

То, что мы привнесли в музыку 60-х… ну, это как в старинной поговорке: „Дураки кидаются туда, где ангелы боятся ходить“».{161}

Однако звездный час никогда не продолжается долго, поэтому он и называется «час».

Майк и Робин были друзьями Клайва, но не между собой; как только он уехал, между двумя гениями возникло своеобразное соперничество. «Ни один не соглашался включать в альбом песню другого, пока он не оставит на ней своего отпечатка, придумав аранжировку и гармонии». Поначалу это лишь придавало музыке остроту, но потом стало превращаться в неудобство. Робин, будучи сторонником вольного подхода к музыке и к жизни, ввел в группу свою девушку по имени Ликорис – подпевать и играть на бубне. В ответ на это Херон велел своей девушке Розе немедленно научиться играть на басу, и дуэт превратился в квартет. Но если Майк с Робином, как гении, еще могли ужиться друг с другом, то девушки уживаться друг с другом совсем не собирались. К тому же один знакомый на время обратил весь коллектив в сайентологию, что сильно прибавило им уверенности в себе; увы! песни от этого стали много длиннее и несколько нуднее.

LP «Wee Tam and the Big Huge», 1968. Диск II

Робин с Ликорис МакКечни (Licorice McKechnie) и Майк с Розой Симпсон (Rose Simpson)

В общем они записали вместе еще около десятка альбомов, но былого счастья музыка более не приносила, и в 1974 году Incredible String Band решили мирно разойтись.{162}

Но сага Incredible String Band на этом не кончается. Майк Херон записал несколько сольных альбомов, а Робин… Первое, что сделал Робин Уильямсон, оставшись один, – с головой погрузился в любимый им кельтский фольклор. Для начала он выучился играть на арфе, потом начал перелагать старинные предания на музыку. Долгое время он жил в Калифорнии, потом вернулся домой. На его счету – книги, самоучитель игры на скрипке, на флейте, на чем-то еще и большое число альбомов: древние мелодии для арфы, воспроизведение ритуалов бардов и его собственные новые песни. Он ездил по всему миру, распространяя свое восприятие древней кельтской культуры – и занимается этим и по сей день.{163}

Может быть, пение Робина Уильямсона покажется вам немного – как бы это сказать? – странным. Не огорчайтесь, это естественно. Поначалу меня оно тоже сбило с толку. Но потом я вслушался и понял, как оно прекрасно, и без него уже как-то скучновато.

Сам Робин сказал однажды: «Я провел много времени, пытаясь выяснить, не кем я хотел бы быть, а кто я и так есть, и пытаясь научиться петь не „как положено“, а как пою именно я сам». И похоже, что это у него получилось. Недаром один из величайших певцов XX века Роберт Плант сказал однажды: «Кто в юности не мечтал петь, как Робин Уильямсон, тот ничего не понимает в пении». И когда у Led Zeppelin что-то не получалось, они запирались в студии и начинали разучивать песни Incredible String Band.{164}

Роза Симпсон на Вудстоке

CD «Across The Airwaves: BBC Radio Recordings 1969–74», 2007

Оглядываясь на то время, не перестаешь удивляться и восхищаться. Сложно представить себе более некоммерческую и «неформатную» музыку, чем Incredible String Band, однако в конце 60-х их пластинки попадали в Top-10, они собирали самые главные концертные залы Европы и Америки, и слава о них гремела по всему миру.

Похоже, что у тогдашних людей было другое отношение к музыке; она была не развлечением, не «звуковыми обоями», а серьезным духовным приключением, слушание ее меняло жизнь и поддерживало огонь в душе – и как же много мы потеряли, когда такое отношение к музыке ушло в прошлое.

Ведь понимаем мы это или нет, но звуковые волны так или иначе пронизывают всю структуру мира, взаимодействуют с нашей психикой и нашим сознанием, и когда мы сдаемся на милость того, что теперь обычно льется на нас из радио– и телеэфира (то есть песни, слепленные по принципу «за что платят, то и сыграем»), мы делаем свое будущее воистину беспросветным.

По счастью, прекрасная и непривычная музыка существует, она никуда не делась, ее просто сложнее найти – но для тех, кому это нужно, она остается мостом в ясные и чистые миры. Не зря глава англиканской церкви архиепископ Кентерберийский однажды назвал музыку Incredible String Band «святой».{165}

«В 80-е годы среди шотландских „странников“ – а это что-то вроде шотландских цыган – была обнаружена живая традиция устного рассказывания историй. Они до сих пор сохраняют свою культуру, рассказывая истории под музыку. Так что народное пение в Шотландии никогда никуда не уходило, не подвергалось стороннему вмешательству и не превратилось в коммерцию; как и в Ирландии, традиция там жива по сей день с незапамятных времен. И когда мы появились со своим подходом, мы ничего не возрождали – мы взяли ее прямо из истоков». Эти слова Робина Уильямсона объясняют все: Incredible String Band никем не притворялись – они были живой частью старинной традиции, и, смешивая все вместе и нарушая любые каноны, они лишь продолжали эту традицию – через сегодня в завтра.{166}

Incredible String Band были одной из самых популярных, любимых и влиятельных групп эпохи – и неудивительно, что музыка их спокойно претерпела период забвения и вновь становится любимой новыми поколениями, оставаясь все такой же свежей и живой, как в тот день, когда она была написана. Не для всех, совсем не для всех – но на благо тех, кто умеет слышать.{167}

{168} В энциклопедии пишут так: «„Джетро Талл“ – уникальный феномен в истории популярной музыки. Их смесь тяжелого рока, народных мелодий, блюзовых ходов, сюрреальной и невероятно густо замешанной лирики и общая фундаментальность не просто поддается анализу – но это не помешало их любителям сделать одиннадцать альбомов группы золотыми, а пять – платиновыми».

Но как много стоит за сухими строчками ученого текста…

А началось все в 66 году, тогда будущие «Джетро Талл» были полублюзовой группой и меняли название каждую неделю. Их бессменный шкипер Йен Андерсон (Ian Anderson) вспоминает:

«Это не я изобрел название Jethro Tull. Настоящий человек по имени Jethro Tull был сельскохозяйственным работником в XVIII веке… и кем-то вроде изобретателя. Он изобрел бурилку-сеялку. И построил первый прототип из ножных педалей местного церковного органа. Наш агент предложил нам это, как одно из еженедельных названий, и мы сказали „ОК“.

LP «Aqualung», 1971

Былинные комиссары Tull из альбома «Stand Up»

Суть в том, что мы в те дни играли, мягко говоря, не слишком хорошо, и единственным методом вновь выступить в клубе, где мы уже появлялись, было еженедельно менять названия, чтобы в клубе не знали, что мы – та же самая группа. Часто мы сами не знали, кто мы сегодня, а агент забывал сообщить нам текущее название – тогда мы приезжали в клуб и смотрели на список групп, играющих сегодня. Если в списке было неизвестное название, мы знали, что это, скорее всего, и есть мы.

Потом нас попросили снова сыграть в клубе „Marquee“, и пришлось играть под тем же названием, что и на прошлой неделе. Это и оказалось „Джетро Талл“».

Слава богу, с чувством юмора у Йена Андерсона всегда было все в порядке.{169}

Их второй альбом, «Stand Up», появился в 68 году и сразу стал номером один. Кто из поседевших антикваров не помнит этого поражающего воображение диска – когда ты раскрывал его, из обложки на тебя вставали вырезанные из картона, как былинные комиссары, фигуры «Джетро Талл»… С этого времени имя группы стало прочно ассоциироваться с прогрессивным роком, в одном ряду с King Crimson, Yes и другими профессорами.

Но в отличие от полных серьезности коллег по цеху, «Джетро Талл» – по примеру Шекспира – всегда стояли обеими ногами на земле, перемешивая бурлеск и трагедию в одно живое целое.

Двумя ногами – в фигуральном смысле; на самом деле Йен Андерсон, играя на флейте, обычно стоял на одной ноге.

Вообще, конечно, визуально они поражали даже в ту, все видавшую эпоху. На сцене группа выглядела как веселая компания вечнозеленых бомжей во главе с неким маниакальным персонажем, который явно был не тем, за кого он себя выдавал…{170}

LP «Living in the Past», 1972

Кажется, у советского фантаста Ильи Варшавского в какой-то из книг древнегреческие боги (они же – инопланетные пришельцы) переполошились, когда один из них вдруг исчез. Был объявлен всенародный розыск. В конце концов его обнаружили в какой-то совсем дешевой таверне, с растрепанной девицей на колене и кружкой плохого вина в руке. В ответ на недоуменные расспросы богов он заявил, что ему здесь нравится и в стан богов он возвращаться не собирается…

Именно этот образ и возникает у меня в голове, когда я слышу «Джетро Талл». Потому что божественное происхождение этих песен у меня лично никогда не вызывало никаких сомнений. От них мои волосы вставали – и до пор встают – дыбом. Почему-то в этих песнях было больше, чем могло услышать мое ухо. Смесь ерничества, высокого благородства и сострадания, слишком большого, чтобы быть человеческим.

LP «A Passion Play», 1973

Почему-то он все видит, все слышит, но знает что-то, что дает ему возможность нас простить.{171}

В 70-х годах «Джетро Талл» пережил много смен состава – не менялись только автор, певец и флейтист (плюс мандолина, акустическая гитара и всякие штучки) Йен Андерсон и постоянный (начиная со второго LP) гитарист Мартин Барр (Martin Barre). За это время они записали невероятное количество разных альбомов: «Benefit», тематический наезд на организованную религию «Aqualung»; роскошный сборник, считающийся среди закоренелых фанов чуть ли не их лучшей пластинкой «Living In The Past»; пару концептуальных, невероятно сложных, можно даже сказать «симфоний» «Thick As A Brick» и «A Passion Play» (сразу, кстати, вышедших на первое место) и саундтрек к несостоявшемуся фильму «War Child» («Дитя войны»).

Так из просто везде уважаемой прогрессивной группы они превратились в сверхпопулярных артистов.

К этому же времени относится начало долгого конфликта группы с прессой. Во время гастролей по США журналисты, уставшие от постоянного успеха «Джетро Талл», стали хаять все, что они делают. Поначалу Йен Андерсон сильно огорчился и даже хотел прекратить давать концерты. По счастью, мудрость возобладала. Журналисты пытались смешать их с грязью, а на концерты приходило все больше и больше народу.

В итоге «Джетро Талл» стали одной из самых успешных групп в истории музыки, а пресса… Все это напоминает мне басню Крылова: «Ай, Моська! знать, она сильна, что лает на слона!»{172}

LP «Too Old to Rock And Roll, Too Young to Die», 1976

Песня Jethro Tull «We Used To Know» послужила источником известного суперхита всех коммерческих радиостанций – песни «Отель „Калифорния“» группы Eagles. К чести Eagles надо сказать, что сами они откровенно в этом признавались с самого начала. Ну а Йену Андерсону, наверное, было просто смешно. Его песня все равно много лучше – потому что она настоящая. Однако вернемся к историям.

Конечно, это сильный ход – в эпоху все тяжелеющего рока сделать главным сольным инструментом группы флейту. Но Андерсон был настолько блестящим шоуменом, что этот ход оказался козырным. Еще Аристотель говорил: «Флейта – инструмент, не способный воздействовать на нравственные свойства, а способствующий оргиастическому возбуждению»[14].

LP «Songs from the Wood», 1977

Не знаю, то ли флейты с тех пор усовершенствовались, то ли Аристотель не о том думал… Хотя, кто его знает?

Кстати, сам Йен приписывает непохожесть группы на всех остальных тому, что они изначально избегали любых наркотиков. Скажу больше: одно время обязательным условием для приема в группу было ношение бороды и усов. Вот оно как.

LP «Heavy Horses», 1978

В итоге Андерсон со своим бородатым бэндом ухитрился переложить для улицы даже «Bouree» Иоганна Себастьяна Баха.{173}

А еще в энциклопедиях пишут, что после периода прогрессив-рока Jethro Tull плавно перешли в фолк-рок. Конечно, ученым видней, но, по-моему, это полная чушь.

«Талл» и до, и после этого были связаны братскими узами со столпами британской народно-электрической музыки – и со Steeleye Span, и с Fairport Convention, и все они, не стесняясь условностями, весело играли друг у друга. Но, как сказал один великий композитор, уж не помню кто: «Вся музыка – народная, мы, композиторы, просто записываем ее в нотах».

LP «Stormwatch», 1979

И непрекращающаяся популярность «Талла» среди народов мира показывает, что а) он глубоко народен; б) народы мира лучше, чем о них можно подумать. Потому что если эти самые народы много десятков лет любят такую непростую и некоммерческую музыку, значит, не все потеряно и в глубине их душ негасимо божественное пламя. Ибо подобное познается подобным.

Что касается народности «Джетро Талла», то, кажется, Бернард Шоу однажды заметил: «Здоровая нация так же не замечает своей национальности, как здоровый человек – позвоночника». Но на некоторых людей выпадает выразить дух своей земли. Вот поэтому Йен Андерсон и подставил плечо – здоровый, языческий, непочтительный, но глубоко суверенный и одновременно благоговейный дух Британии пронизывает его песни. И в этом смысле музыка Jethro Tull – великая народная музыка.{174}

Опять-таки, вы можете спросить: дорогая редакция, а на кой же, собственно, хрен нам слушать эту, пусть даже глубоко народную, но неизмеримо далекую от современного момента музыку? С радостью отвечу. Гафт однажды сказал так: «Современно то, что вечно».

А с этим у Jethro Tull все в порядке. Они до сих пор дают концерты и записывают альбомы, они по-прежнему любимы.

Да, я знаю, что с тех пор появилась новая культура, коей уж больше пятнадцати лет, и для людей этой культуры весь так называемый рок – ожиревший и пафосный монстр, навсегда оставшийся в прошлом, «покойся с миром». Рок обещал изменить мир – но мир не изменился, и новые поколения не могут ему этого простить.

И все равно, когда звучат эти песни, их прекрасная вечность постепенно протирает мутные окошки в душе каждого, кто хочет услышать. И мы, сами того не зная, становимся лучше. И еще, из Конфуция: «Благородный муж помогает людям увидеть то, что в них есть доброго, и не учит людей видеть то, что в них есть дурного». Ведь герои песен Андерсона – это не то, что называется «сливки общества». В песне «Aqualung», например, речь идет о старом бомже, алкоголике и педофиле, героиня «Косоглазой Мэри» – несовершеннолетняя проститутка, ну и остальная галерея под стать. Но почему-то от этого не становится хуже. Даже наоборот.{175}

И если под конец отбросить в сторону все высокопарные рассуждения, с моей личной точки зрения, которую я никому не навязываю, по красоте музыки и какому-то неопределимому внутреннему благородству Jethro Tull уникальны в мире музыки и сравнимы, может быть, только с тем самым Иоганном Себастьяном Бахом. Небожители, одним словом.

Проведя некоторое время в обществе их песен, становишься чуть-чуть лучше; даже одна из них скажет вам больше, чем контейнер ученых книг.{176}

C незапамятных времен человечество поет песни. Разные. Есть песни про тяжелую жизнь, есть песни про любовь, есть про то, что певцу очень хочется поправить свое материальное положение. И есть еще песни, воспевающие Бога.

Не молитвы, в которых мы чего-то просим у Него, не богословские стихи, а просто песни, передающие нашу радость оттого, что Бог есть. В Индии они называются баджаны или киртаны[15], но, как ни странно, самый известный в мире специалист по киртанам – это бывший рок-музыкант из Нью-Йорка, по имени Jeffrey Kagel. Хотя мир знает его совсем под другим именем – Кришна Дас.{177}

Но сначала – чуть подробнее о духовных песнях Индии. В Писании сказано: «Всякий, кто призовет Имя Господне, – спасется»[16]. В Индии эта простая идея, идущая из глубокой древности, породила целый музыкальный жанр. «Пойте имена Господа с преданностью, и все будет хорошо» – это идет из древней «Сама Веды»[17].

«Расанам Лакшанам Баджанам» – это действие, путем которого мы приближаемся к своему истинному «я» или к Богу. Поэтому иногда баджаном называется любое действие в честь Бога.

Ним Кароли Баба

Сами индусы объясняют это просто: дело в том, что медитация не всем людям дается легко. Именно в этом пение духовных песен – древнее и массовое музыкальное переживание, одна из старейших традиций священной музыки – может нам помочь, предлагая другой метод. Пение киртанов может без особых усилий привести поющих к покою души. Используя древние санскритские мантры, пение киртанов вызывает священные энергии, успокаивающие сознание, устраняющие препятствия и возвращающие нас в самый центр своего существа.

Такова теория, а песни Кришны Даса – практика.{178}

В 60-х только ленивый не искал себе духовного учителя. Все наслушались музыки, и всем хотелось побыстрее проникнуть в суть вещей.

Джеффри Кагель не был исключением, но ему повезло больше, чем другим, – он действительно доехал до Индии и попал в ашрам Ним Кароли Бабы, которого и сами индусы считали чудотворцем и святым.

Хотя это был не совсем ашрам; Ним Кароли говорил: «Это не ашрам, это дом вашего дедушки». Сам он туда никого не звал и нередко даже убегал от собственных учеников, но слухами земля полнится, и вокруг него скопилось много западного народу.

Именно там молодой Джеффри получил духовное имя Кришна Дас и начал петь духовные песни.

«В 1972 году мы жили в храме Махараджи у подножия Гималаев, и там была группа индусов-певцов, специально нанятых для постоянного пения киртанов. Но один из певцов начал приставать к западным женщинам, которых было много в ашраме, и Махарадж отослал певцов назад в Бриндаван. „А кто же будет петь киртаны?“ – „Иностранцы“, – смеясь, ответил Махарадж. Он вообще любил смеяться. И нам пришлось учиться петь».

С тех пор жизнь Джеффри Кришны Даса была связана с музыкой.{179}

Прожив около учителя два года, Кришна Дас вернулся домой в Америку. Перед отъездом он пообещал Махараджу, что будет служить людям своим пением.

Это получилось далеко не сразу, прошло много лет, прежде чем он смог реально осуществить свое обещание.

CD «Flow of Grace», 2007

Но таково устройство вселенной: как только мы собираемся совершить что-то хорошее, простые законы инерции не сразу дают нам это сделать, и нам кажется, что враждебные силы громоздят препятствия на нашем пути. Но если присмотреться – это простая физическая инерция, и если упорно стоять на своем, препятствия со временем рассеиваются.

В 1994 году Кришна Дас вновь пришел к пению духовных песен – и с тех пор стал фантастически популярен, записал несколько альбомов, которые известны по всему миру. Его даже называют «королем киртанов» и «Паваротти баджанов»; слава Богу, он относится к этому с юмором.

Кришну Даса спрашивают: «Каково это – когда так много людей благодарят вас за вашу музыку?»

«Поверьте мне, эта благодарность для меня – не пустой звук. Я знаю, что они имеют в виду. И знаю, что причина – не во мне. Я просто отражаю любовь своего учителя и его присутствие; а благодарность – это когда люди отражают ее назад, на меня. Для меня все равно продолжает оставаться чудом то, что люди вообще приходят меня слушать. Потому что я просто концентрируюсь на том, что пою в настоящий момент. Пение – это моя духовная практика».{180}

Говорят, что исполнение духовных песнопений – это сильное дело. Чистая правда. Пение – вообще, знаете, сильное дело!

«Я считаю, что эти песни исходят из самой глубины нашего существа, из места гораздо более глубокого, чем то, где обычно находятся наши мысли. Поэтому обращение к этому пению приводит нас в самую глубину нашей собственной души. При этом возникает много побочных переживаний – радость, счастье, – но по сути своей это просто следствия того, что мы углубляемся в свою собственную душу, где и находится самое главное».{181}

Многие люди уверены: «Правы только мы, а все остальные заблуждаются». Но это от невежества и сопутствующей ему гордости; пока мы думаем так, путь к любой истине для нас будет навсегда закрыт. Каждая культура по-своему отражает одну и ту же вечную истину. Как говорит сам Кришна Дас, «Бог не индус».

А если вас все-таки смущает пение на санскрите – да, собственно, и на совершенно любом языке, – вспомните старинную притчу:

Некий искатель истины пришел издалека, чтобы послушать прославленного старца. Потом он сказал одному из учеников этого старца: «Я проделал большой путь, послушал вашего учителя, но слова его показались мне совсем обычными».

– Не слушай его слова, – сказал ученик. – Слушай то, что стоит за его словами.

– А как это?

– Возьми фразу, которую он произнес. Потряси ее хорошенько, пока не выпадут все слова. И то, что останется, воспламенит твое сердце.

Тем и прекрасна музыка: если потрясти ее – уйдут слова, тембры, звуки, ноты, но что-то остается с нами. То, что всегда есть – в самом центре нашего существа.{182}

Сквайр Трелони, доктор Ливси[18] и прочие джентльмены неоднократно просили меня, чтобы я подробно, от начала до конца, описал всю историю Джеффа Линна и «Оркестра Электрического Света», ничего не утаивая, кроме его местоположения, да и то только потому, что сам Джефф еще жив и находится в прекрасной форме, но свирепеет, когда его тревожат по пустякам. Уступая их просьбам, я вновь сажусь за клавиатуру своего верного Powerbook,а G4 и мысленно переношусь в тот далекий 1966-й год.{183}

Биографическая справка: Джеффри (Джефф) Линн. Родился 30 декабря 1947 года в Бирмингеме, Англия. В 66-м влился в состав вокально-инструментального ансамбля Idle Race, где быстро стал художественным руководителем.

В 70-м он покинул Idle Race и ушел к приятелю по имени Рой Вуд (Roy Wood), который тоже раньше играл в Idle Race, а теперь пользовался большим успехом, играя в группе Move. Стараниями двух друзей группа Move была быстро приведена в негодность, и друзья с чистым сердцем занялись тем, чего им хотелось с самого начала («продолжить слияние классической музыки и рока с того места, на котором Beatles оставили его после „I Am A Walrus“, – и воссоздать его на сцене»).

Для этой цели осенью 1970 года из остатков Move, как феникс из пепла, восстал Electric Light Orchestra – «Оркестр Электрического Света».{184}

Но сначала – пара слов об Idle Race. Под флагом Джеффа Линна они записали два альбома, поставившие их в первый ряд британской музыки. Главные диджеи BBC Джон Пил и Кенни Эверетт заявили, что эта группа – вторая после Beatles. Но пути Аллаха неисповедимы.

Группа действительно была великолепной, однако широкая публика в упор отказывалась покупать их пластинки. Озадаченная полным отсутствием коммерческого успеха, команда поиграла-поиграла да и перестала. Зато оставила будущим кладоискателям целую гору сокровищ. Немножко детские, но совершенно волшебные песни Idle Race – настоящий клад, отыскать который я с чистым сердцем рекомендую всем любителям настоящей музыки.{185}

Линн и Харрисон

А поскольку боги не были благосклонны к Idle Race, нужно было что-то делать. Поэтому, когда старый приятель Рой Вуд второй раз пригласил Джеффа к себе в Move, Джефф распрощался с невезучим коллективом и примкнул к другу – добиваться слияния симфонической музыки и рока. И так как вся штука была в том, что они хотели делать это вживую, на сцене находилось десять человек – виолончели, скрипки, валторны и все честь по чести.

Рой Вуд настаивал на буквальной интерпретации тезиса о симфо-роке и, чтобы применить его на практике, сам научился играть на виолончели, что и применял к песням – например, к «Королеве Часов».{186}

LP «Balance Of Power», 1986

Однако вскоре после второго альбома Рой оставил группу, загадочно сказав: «Что-то я привлекаю здесь к себе слишком много внимания». Может быть, просто устал пилить свою виолончель. Ушел – и тут же основал группу Wizzard, отрастил безумную шевелюру и начал записывать саксофоны в угрожающих здоровью количествах.

Джефф же остался в качестве единственного капитана «Оркестра Электрического Света» – играл на гитаре, пел и писал все песни.

Вскоре ELO стал одной из главных групп в мире. Немалую роль в этом играло их безумное шоу, которое открывалось приземлением на сцене летающей тарелки, из которой величественно спускался экипаж группы. После чего начиналось абсолютное безумие – с бегающими по сцене виолончелистами, невероятным светом и звуком. Такого еще не видел никто.

Да и музыка не ослабевала. Была найдена магическая формула – волшебный голос, до банальности простые мелодии и слова, пышные аранжировки. Неудивительно, что ELO продало какое-то неземное количество пластинок. Правление капитана Джеффа продолжалось до середины 80-х годов.

Но он начал уставать. Часто матросы замечали, как он стоит на вершине грот-мачты, задумчиво глядя в безбрежные дали.

Обращение к синтезаторам вместо живых инструментов не спасло положения. И после альбома «Balance Of Power» в 1986 году Джефф покинул судно и распустил команду. Он говорит: «К началу 80-х все это перестало мне нравиться. Каждый раз, начиная альбом, я думал, что вот наконец-то пришло вдохновение, а теперь слушаю и понимаю – нет. Я был как в коконе, мне не с кем было обмениваться идеями. Я сделал последний альбом и подумал: теперь я свободен».

За шестнадцать лет работы ELO оставил за кормой внушительный след из платиновых альбомов и плотно упакованных стадионов, но – что важнее всего – много красивых песен.{187}

Надо сказать, что команда, оказавшись на берегу, не пожелала расходиться. Они подремонтировали шхуну, крупно написали на боку «ELO» (и помельче – «mark 2»), нашли себе другого вокалиста и рассекают волны до сих пор, справедливо рассчитывая на то, что всегда найдется публика, которая не заметит пропажи капитана.

Сам же Джефф пустился во все тяжкие. Его искусство выстраивать красивую картину звука стало притчей во языцех, у его дверей выстроилась длинная очередь желающих, чтобы капитан Джефф сделал им красиво. Но Джефф выбирал лучших из лучших и работал только с ними – Del Shannon, Brian Wilson, Ringo Starr, Joe Cocker…

Дэл Шаннон и Джефф Линн, 1973

Однако Джефф с детских лет относился с благоговением к группе Beatles. А мир устроен так, что любое искреннее желание всегда сбывается. И когда Джорджу Харрисону в 87-м пришла пора писать очередной альбом, лучшего партнера, чем Джефф, было не найти.

Альбом «Cloud 9», спродюсированный Джеффом, стал главным коммерческим успехом Джорджа Харрисона. Некоторое время спустя Джефф продюсировал альбом еще одного кумира своей юности – великого Роя Орбисона, а потом – сольный альбома Тома Петти. А потом вся эта теплая компания зашла как-то раз в студию Боба Дилана, чтобы записать одну песню Джорджа, – так и образовалась великая супергруппа Traveling Wilburys.{188}

Вскоре после описываемых событий Джефф решил, что пора бы не только помогать своим друзьям, но и самому что-нибудь записать. Друзьям же было совершенно нечего делать, и они тоже подсобили. Получившийся альбом «Armchair Theater», на мой взгляд, – одно из самых светлых произведений со времен изобретения звукозаписи. А единственная печальная песня оттуда – «Now You’re Gone» – благодаря помощи собранных Харрисоном индийских музыкантов особенно хороша.{189}

Следующее десятилетие (для многих, во всяком случае) прошло в ожидании нового сольного альбома Джеффа. Но – увы! – он все время обещал вот-вот его записать, однако альбом все не выходил и не выходил. Да и третий альбом Traveling Wilburys тоже не материализовался.

LP «Cloud Nine», 1987

Вместо этого Джефф продолжал строить звук своим старым новым друзьям – Тому Петти, Рою Орбисону, Полу Маккартни и наконец осуществил мечту любого продюсера – поработал с неизданными вещами Джона Леннона, превратившимися в посмертные записи Beatles[19].

Когда же Джефф вновь добрался до своих песен, они вышли под шапкой ELO, и хотя от старого состава там остался только один человек, зато на некоторых песнях играли Ринго и Джордж.

LP «Armchair Theatre», 1990

Альбом, однако, получился несколько усталым – но не без своих чудных мгновений («Moments Of Paradise»).{190}

Что бы он ни делал теперь, ни у кого нет и не может быть претензий к Джеффу Линну. Мало кому удавалось принести людям столько радости, как этому достойному джентльмену. Может быть, когда-нибудь люди научатся измерять количество гармонии и света, передаваемое в произведениях искусства, – и будут удивлены непропорционально огромным вкладом Джеффа в дело человеческого счастья. Спасибо ему и храни его Бог!{191}

И маленький постскриптум: однажды мои знаменитые друзья пригласили меня прогуляться к ним в Подмосковье. Мы бродили по лугам цветущих фиалок, и голова прямо-таки кружилась от их аромата. Эта буколическая красота сильно раздвинула границы нашей обыденной жизни. Придя домой, мы поставили какие-то записи Джеффа Линна, и знакомая музыка вдруг раскрылась и зазвучала как никогда ранее. И мы услышали голос безымянного бога, полного сил и заботы обо всем живущем на Земле.

Джефф Линн

«Волна этой музыки подхватила его и завладела им целиком. Он увидел слезы на щеках товарища, преклонил голову и понял его. Свет становился все сильнее, но не было слышно ни одной птицы, которые обычно встречают зарю пением: все, кроме этой волшебной музыки, было абсолютно безмолвно.

И тогда на Крота вдруг напал священный ужас; он опустил голову, и мускулы его стали точно тряпочные, а ноги вросли в землю. Это не был страх, нет, он был совершенно счастлив и спокоен. А просто, просто он почувствовал, что где-то близко-близко здесь находится тот, кто играет на свирели. Он оглянулся на своего друга и понял, что и тот находится в таком же состоянии. А полные птиц кусты по-прежнему безмолвствовали, а заря все разгоралась»[20].{192}

{193} О великом, непревзойденном и совершенном Гленне Миллере[21] написаны книги, сняты кинофильмы, в музеях выставлены вещи, связанные с ним, под его именем проходят ежегодные фестивали… И хотя он сам исчез из этого мира в 1944 году, «Оркестр Гленна Миллера» по сейчас продолжает исполнять музыку в его аранжировках – пятьдесят недель в году во всех странах мира.

Каждый, кто когда-либо руководил оркестром, знает о тайной мечте – создать звучание, которое невозможно ни с чем перепутать, которое будет узнаваемо с первых тактов. Гленну Миллеру это удалось с блеском – это и много более того.

Миллер создал звучание, который определило не только его оркестр, но и всю его эпоху. И кто теперь вспомнит, кто тогда руководил, чем руководил, но достаточно поставить пластинку, заправить CD или загрузить MP3, и пары тактов достаточно – на лицах расцветают улыбки, все испускают блаженный вздох и думают: «Ах, блаженное время; время Гленна Миллера…»{194}

И все это совершенство было достигнуто им за четыре года. Именно столько времени существовал коллектив Гленна Миллера – со времени первой записи в 1938 году до финального концерта в 1942-м, когда Миллер распустил самый успешный оркестр за всю историю человечества, чтобы вступить в действующую армию.

Гленн Миллер во главе своего оркестра

Он действительно был гигантом в своей области, гением, легендой, музыкантом от Бога. И, как говорил критик Джордж Фрэйзер, «каждая его вторая песня становилась гимном эпохи».{195}

Но собрать совершенный оркестр (а тогда джазовый оркестр был излюбленной формой музицирования) Гленну удалось не с первого раза. Первые его попытки кончались полным и абсолютным крахом, но Миллер не отчаивался, затягивал ремень туже и вновь брался за дело с удесятеренной энергией.

Он знал, чего хотел, держался этого и без устали работал, чтобы добиться своего. Говорят, что его отличали «страстная вера в порядок» и убежденность в том, что «тому, кто умеет работать, всегда найдется место под солнцем».{196}

Но начнем с начала.

Алтон Гленн Миллер родился 1 марта 1904 года в глухой и снежной провинции Айова. Отец его сменил много профессий, но толку было мало. Семья Миллеров как была, так и оставалась нищей; лодка держалась на плаву исключительно благодаря силе воли матери Гленна.

Несмотря на удручающую бедность, дети как-то ухитрились получить музыкальное образование. Еще юношей Миллер попал в Университет Колорадо и устроился работать в оркестр Бена Поллока. Там он познакомился с массой музыкантов, в том числе с другим будущим светилом свинга – Бенни Гудманом.

Гудман вспоминает: «Это были самые счастливые дни нашей жизни, хотя тогда мы этого и не подозревали. Мы делили с Гленном жилье в начале 30-х, перебивались с хлеба на воду в надежде найти хоть какую-нибудь работу, чтобы не умереть с голода. И скажу откровенно – Гленн в то время был точно таким же, как и восемь лет спустя, когда он стал руководителем самого популярного оркестра страны: честным, прямым человеком. В нем не было двойного дна; общаясь с ним, ты всегда знал, что он о тебе думает. К своей работе он всегда относился чрезвычайно серьезно, но когда работа заканчивалась, он был отличным компаньоном с чудесным чувством юмора и любовью к нелепицам».{197}

Бенни Гудман

Печальный опыт с предыдущими составами научил Гленна принципу подбора кадров. Собирая музыкантов для нового оркестра, он однажды в сердцах признался одному из своих друзей: «Чего я точно не потерплю в этот раз – так это примадонн».

Ему хотелось набрать в группу людей, которым играть музыку было бы интереснее, чем оттягиваться.

Неудивительно, что, собрав желаемый состав, Миллер поддерживал в оркестре почти военную дисциплину. Саксофонист Эл Клинк заметил однажды: «Гленн был солдатом задолго до того, как пошел в армию». Не только каждая аранжировка, а буквально каждый такт каждой песни репетировался тысячи раз – до тех пор, пока сама возможность ошибки оказывалась исключена.

И репетировалась не только музыка, а все вплоть до малейшего движения. Музыканты всегда должны были быть одеты безупречно. Однажды певец Хол Дикинсон забыл вставить платочек в нагрудный карман униформенного пиджака. Проходя мимо него по сцене, Гленн заметил оплошность, достал откуда-то запасной платочек, аккуратно засунул Холу в карман, а подойдя к микрофону, обернулся к нему и сказал: «В этом оркестре мы не выходим на сцену без платочка в кармане, мистер Дикинсон».

Много лет спустя Дикинсон признавался: «Я до сих пор даже в туалет не могу пойти без платочка в кармане».{198}

Популярность оркестра Миллера росла со скоростью быстро летящего метеорита.

А здание этой популярности было возведено на железном фундаменте. Миллер сам работал как лошадь и всех заставлял работать так же.

Работоспособность Миллера и его музыкантов – за гранью фантастики. Их обычный день выглядел так: днем репетиции и запись, вечером концерт, после концерта либо снова репетиции, либо переезд в другой город. Мы гастролируем уже несколько десятков лет, но – увы мне, оболтусу! – я даже представить ничего подобного не могу.

Неудивительно, что оркестр играл как часы – и любовь народа к нему все росла. За четыре года было записано столько песен, что сейчас они едва влезают на четырнадцать CD.{199}

Музыканты оркестра относились к Миллеру двойственно. С одной стороны – естественная неприязнь угнетаемых к угнетателю: «Оркестр не делился на отдельные кружки; у нас был общий враг – Гленн, и это сближало всех нас. Он был сам по себе; как будто оркестр был корпорацией, а Гленн – ее президентом и сидел на каком-то другом этаже».

А с другой стороны, тот же Клинк[22] говорит: «Я думаю, что Гленн был попросту в высшей степени интеллигентным человеком, который все свои способности направил на одно – организовать этот оркестр и представить его публике».{200}

Но все эти милые детали не объясняют главного – как же Миллеру удалось добиться такой популярности?

Бенни Гудман вспоминает: «Гленн печенками чувствовал, что́ понравится среднему человеку». Как говорил контрабасист оркестра Триггер Альберт: «Гленн держит руку на музыкальном пульсе Америки».

Он даже неоднократно опрашивал музыкантов своего оркестра, какие песни они сами хотели бы сыграть. Получив результаты, он немедленно убирал из программы все номера, любимые музыкантами, – исходя из того, что песни, которые нравится играть музыкантам, не могут нравиться тем, кто слушает.

Гленн Миллер в действующей армии

Говорят: «Мудрый человек – это тот, кто никогда не отделяет себя от других живых существ». Вся энергия Миллера была направлена на то, чтобы музыка дошла до людей. Во всем – от выбора песен и совершенствования аранжировок до почти сверхъестественного умения расположить музыкантов вокруг одного микрофона так, чтобы каждого было слышно наилучшим образом, – Гленн Миллер жил для своих слушателей. И слушатели отвечали ему абсолютной любовью.

Журналисты писали: «Когда оркестр Миллера начинает играть, с публикой что-то происходит – горло у них перехватывает, глаза увлажняются». Музыка Миллера источала мед и делала людей счастливыми.{201}

Неизвестно, к каким еще высотам поднялся бы оркестр Гленна Миллера, если бы не Вторая мировая война. Американец и патриот до мозга костей, Гленн подал документы, чтобы пойти в армию.

Последний концерт оркестра Гленна Миллера не был завершен. Занавес начал опускаться в середине песни, но певицы Марион Хаттон и Гленна уже не было на сцене. Марион не смогла допеть, захлебнулась рыданиями и убежала за кулисы. Большая часть духовых тоже едва играла. Сам Гленн, известный своей сухостью и твердостью, отвернулся от оркестра, чтобы не расплакаться самому, – и увидел, ряд за рядом, подростков, мальчиков и девочек, из глаз которых градом текли слезы.

Потом он вспоминал: «Я мог вынести все: всю боль разрушения того, что мы строили столько лет, – но этих плачущих ребят в зале я выдержать не смог».{202}

Некоторым людям на роду написано не умирать, а прямо из жизни переходить в легенду.

Марион Хаттон

15 декабря 1944 года самолет, на борту которого находился майор Гленн Миллер, вылетел с военного аэродрома в Англии, чтобы доставить Гленна на концерт в Париж, но в Париже самолет не приземлился. Пропал бесследно. Как это называется, «отсюда – в вечность». И нам осталось главное, что было в его жизни, – музыка.

А если кто-то скажет мне: «Ну, это же музыка старомодная», я тогда посоветую: «Раскройте уши, услышьте не то, как это записано и поется, услышьте – ЧТО именно поется. Восход и закат, огонь в очаге и полная луна были всегда, но старомодными от этого не становятся».

Как говорил Железный Дровосек: «У меня есть пороки, но ностальгия не входит в их число», или, говоря словами Гумилева: «Лучше слепое Ничто, чем золотое Вчера!»[23]. Я не слушаю музыку, оттого что она когда-то была хороша; мне нравится именно то, что эта музыка привносит в наш сегодняшний день.

Как говорил другой поэт, Блэйк, «все времена равны; но гений всегда выше любого времени». И для меня музыка Гленна Миллера – не сегодня и не вчера, она вне всякого времени, как огонь в очаге. И так же греет.{203}

Л. Гумилев, «В пути» (1909).

{204} Рой Орбисон[24] – человек, который дал рок-н-роллу сердце.

Элвис Пресли говорил о нем: «Величайший певец в мире». Барри Гибб (Barry Gibb) из Bee Gees называл Роя «голосом Бога». А Том Уэйтс сказал лучше всех: «Если нужно было сделать так, чтобы девушка влюбилась в тебя, все, что для этого было нужно, – это розы, колесо обозрения и Рой Орбисон».{205}

Орбисон принадлежит к той небольшой группе людей, которые, собственно, и дали миру рок-н-ролл, – Элвис Пресли, Джерри Ли Льюис, Карл Перкинс (Carl Perkins) – и Рой Орбисон. Но, когда их сравниваешь, понимаешь: Рой с самого начала был другим.{206}{207}

В этих – «драйв», как говорит моя мама – «заводка». Их несет. Они поют, и слышно: «Я хочу, я хочу, я хочу, дайте мне». Рой поет: «Как прекрасно, как печально». Они поют песни, а Орбисон как будто сам является музыкой, растворяется в ней; его нет, остается только песня. Говорят, что в этом – секрет любого великого музыканта.{208}

Рой Орбисон, 1941

Рой Орбисон начал петь в раннем детстве. Когда ему исполнилось шесть лет, отец подарил ему на день рождения гитару, в двенадцать он уже написал свою первую песню, а вскоре выступал по местному радио с группой школьных друзей. Но местная популярность – одно, а ему хотелось покорить всю Америку.

На каком-то из концертов его услышал уже бывший к тому времени очень известным Джонни Кэш (Johnny Cash) – и по-дружески дал ему телефонный номер хозяина «Sun Records» Сэма Филипса (Sam Phillips). Однако когда Рой набрался смелости и позвонил по этому номеру, классический американский деловой хам Филипс коротко сказал: «Джонни Кэш пока еще не хозяин моей фирмы» – и повесил трубку.{209}

Джонни Кэш

Но через несколько месяцев новости о юноше с фантастическим голосом дошли до Сэма Филипса по другим каналам, он позвонил сам и вызвал Орбисона к себе в студию. Запись, еще запись – и песни Роя начали звучать по национальному радио. Гораздо больше, чем на голос, Рой полагался на свое умение писать песни – и его песни действительно были в ходу: их записывали Everly Brothers, Джерри Ли Льюис, Джонни Кэш; и только когда его новую песню «Only The Lonely» никто не взял, он решил записать ее сам – и она стала песней «номер один» по всему миру.{210}

Следующие четыре года все, чего касался Рой, превращалось в золото. Орбисон стал крупнейшим американским артистом и одним из главных имен в мире музыки. Даже король рок-н-ролла Элвис Пресли говорил, что Рой Орбисон – единственный певец, которого он боится.

В 1963 году Орбисон принял приглашение выступить с гастролями в Англии, билеты на весь тур были распроданы за несколько часов. По тогдашнему обычаю в концертах принимало участие несколько групп, в том числе никому еще в Америке не известные Beatles. В первый же вечер они стояли за сценой и наблюдали, как Роя вызывали на бис четырнадцать раз!

Недаром первый «номер один» у Beatles, песню «Please Please Me» Джон Леннон написал как «что-то в духе Роя Орбисона».{211}

До 1964 года музыка шла через океан только в одну сторону: Америка была державой рок-н-ролла, а провинциальная Англия жадно ловила божественные звуки. В 1964-м все изменилось с точностью до наоборот: Beatles вступили на американскую землю как молодые боги, и несколько следующих лет принято называть временем «британского вторжения», когда все, исходившее из Англии, воспринималось в Америке как святыня. Это загнало в тень большинство американских рок-н-ролльщиков первой волны.

Единственным исключением оказался Рой Орбисон. Его слава нисколько не умалилась от сравнения с задиристым британским звуком, напротив, она стала только больше – и в августе 1964 года Орбисон записывает свою самую знаменитую песню «Oh Pretty Woman», ставшую «номером один» во всех странах мира.{212}

Так в чем же был его секрет?

Песни Орбисона были совершенно оригинальны и по своей структуре, и по записи, и по исполнению. Ничего подобного до него просто не существовало.

Обычно в Нэшвилле при записи использовали скрипки, Рой первым начал использовать целый оркестр. Он был готов вносить изменения в аранжировку до тех пор, пока песня не становилась совершенной. И поэтому даже когда его песни не соответствовали формулам рынка, они все равно оказывались хитами.

Сам он говорил: «Я всегда придерживался мнения, что если что-то делаешь, то нужно делать это сразу, делать хорошо и вкладывать в это все, что у тебя есть».{213}

Боб Дилан писал, вспоминая те времена: «Орбисон… превосходит все жанры. Когда Рой поет, не знаешь – мариачи это или опера. С ним не расслабишься… Он поет, а голос его ходит по трем или четырем октавам, и так, что хочется разогнаться на машине и слететь со скалы. Он поет, как профессиональный преступник… Его голос может расшевелить труп; он поет, а ты вдруг замечаешь, что бормочешь себе под нос что-нибудь вроде: „Ничего себе!“ По радио просто не передавали ничего подобного».{214}

В песнях Орбисона герой всегда несчастен. И, как это часто бывает: что споешь, то и случится. В его жизни наступил черный период. В 1966 году его жена Клодетт разбилась на мотоцикле, а через два года погибли двое его детей.

Он продолжал давать концерты, но совсем перестал писать песни. Начались проблемы с сердцем, в 1974 году Рой перенес тяжелую операцию, но уже через три недели снова пустился в гастроли – просто, чтобы доказать себе, что он это может.{215}

Однако математика учит нас: когда синусоида идет вниз, то можно ожидать, что когда-то она вновь пойдет вверх.

Больше десяти лет Рой Орбисон был именем из прошлого; да, его песни игрались по радио как золотая классика, но когда он записывал что-то новое, это было никому не нужно. Однако в 80-е годы звезда Роя вновь поднялась на небосклоне: его старые песни опять стали востребованы, их стали разбирать по модным фильмам. Более того, им заинтересовалось молодое поколение.

Джефф Линн продюсировал альбом его новых песен, и это привело к тому, что Рой вместе с Линном, Джорджем Харрисоном, Томом Петти (Tom Petty) и Бобом Диланом создал группу Traveling Wilburys.

Том Петти: «Мы говорили ему: „Рой, у тебя, наверное, лучший голос в мире!“ – и он отвечал: „Ну, да…“»

Джефф Линн: «Он был совершенным джентльменом во всем, а пел, наверное, лучше всех в поп-музыке; петь вместе с ним очень сложно, потому что его голос все равно перекрывал всех».

Джордж Харрисон: «Его голос был нашим тузом в рукаве».

Альбом «Traveling Wilburys» стал невероятно популярным.

Джордж: «Я позвонил Рою и сообщил, что альбом стал платиновым, и он был счастлив и повторял: „Это великолепно“».

Рой: «Запись с этими ребятами была самым замечательным моментом моей жизни».{216}

«Его голос поднимал его над всеми поколениями, и он пел о присущей каждому живому существу жажде, которая трогает сердца правдой, печалью и желанием. Это был голос, который никогда не лгал.

Его песни были законченным в себе совершенством. К ним нечего было добавить, потому что мир в них был цельным. Это был мир, определенный мечтами и прожитый в реальности; мечты и реальность пересекались в песне, и мы узнавали о незащищенности своего сердца. Это были истории, основанные на каком-то знании, которое разрывало сердце, обходило логику и срывалось с губ с таким пониманием и красотой, что слушатель был оглушен внезапным осознанием.

Он был одним из родоначальников рок-н-ролла и нес эту ответственность с достоинством, но без всякой внешней позы. Он звучал как потерянный ангел – ангел во всем черном и в темных очках.

Рой Орбисон пел о великой тайне, о той единственной, которая имеет значение: о тайне любви, в которой нет счастливого завершения, а есть только вечная надежда. Его песни приводят нас туда, где ничего не видно, но все становится ясным».{217}

Даже если бы на земле не существовало слова «джентльмен», есть люди, ради которых его стоило бы придумать.{218}

Собравшись написать о Роберте Палмере, я столкнулся с тем, что не знаю, что о нем рассказывать. Помог странный случай.

Уже много лет я отыскивал по книжным магазинам роман Артура Конан Дойла «Белый отряд» и найти его нигде не мог. Старый черный восьмитомник Конан Дойла, зачитанный мной еще в детстве, больше не переиздавался, новых изданий не появлялось. А роман этот, повествующий о самом любимом герое сэра Артура, рыцаре XIV века Найджеле Лоринге, оставил по себе самые приятные воспоминания – и, кстати, именно там цитировалась одна старинная французская рыцарская песня, в которой пелось:

и слова эти были так хороши, что пришлось процитировать их в конце одной моей песни.

И вдруг недавно, зайдя в магазин, я с радостью обнаружил там этот роман, только что переизданный, купил его и взял с собой в дорогу. Качусь я в автобусе по России, читаю – и вдруг замечаю, что ниточки-то начинают связываться.{219}

Но сначала надо бы хоть чуть-чуть рассказать вам о самом Роберте Палмере.

«Vinegar Joy, BBC session», 1973

Роберт был сыном британского морского офицера, поэтому, хоть он и родился в Англии, детство его прошло на Мальте. А остров Мальта в Средиземном море, цитадель ордена мальтийских рыцарей, – самый перекресток Востока и Европы. Подростком Палмер вернулся в Британию, где немедленно вступил в разные группы: сначала в Alan Bown Set, потом в Dada, потом в Vinegar Joe. Иногда эти группы получали контракт только из-за его голоса, но Роберт не считал себя чем-то особенным.

Наконец легенда музыкальной индустрии, владелец «Island Records» Крис Блэкуэлл – человек с несомненным чутьем и тактом по отношению к своим артистам – уговорил его записать сольную пластинку. Последовал успех, потом еще и еще. Имя Палмера стало известно.

Да что говорить, вы наверняка его когда-нибудь да видели – было время, когда телевидение до изнеможения заиграло несколько видеоклипов Палмера: элегантный мужчина в безупречном темном костюме не без иронии поет что-то весьма моторное, а музыку изображают одинаковые и загадочные модели в коротких юбках с гитарами и всем прочим в руках.

Конечно, нет сомнения, что такой джентльмен притягивал девушек как магнит.{220}

Моделей для видеоклипов, естественно, поставляло агентство, а вот одевался Роберт сам. Не напрасно он много лет считался «самым элегантно одетым человеком в шоу-бизнесе», не зря его называли «Mister Super Cool».

Элегантность и хороший вкус были у него в крови, и, может быть, именно поэтому к шоу-бизнесу Роберт Палмер имел мало отношения. Он сознательно отказался от места в цирке знаменитостей, предпочтя тусовке музыку.

LP «Sneakin’ Sally Through the Alley», 1974

«Интеллектуальный мастер искусства жизни, – говорили про него, – он внимателен к каждому аспекту музыки, у него особое чутье на идеальную фразировку». Палмер был, как теперь говорят, перфекционистом – не выходил из студии, пока не добивался точно того, чего хотел: над альбомом «Honey», например, он работал двадцать месяцев без перерыва – и результат был впечатляющим.

К тому же Палмер был одним из немногих белых артистов, действительно знавших и заботившихся об африканской и карибской музыке: он продюсировал Дезмонда Деккера, и именно с его помощью Кинг Санни Аде стал известен во всем мире.{221}

Детство, проведенное в мальтийском культурном котле, принесло свои плоды.

«У моих родителей дома не было телевизора – тогда вообще еще не было телевизоров; зато было много кассет с разнообразной музыкой, которая все время играла – и я впитывал все, что игралось».

Он свободно нарушал границы любых жанров, замешивая в один лихой коктейль африканские ритмы, электронику, босанову, тяжелые гитарные риффы и утонченную культуру американской песни (ведь именно в Соединенных Штатах жанр популярной песни был отточен как нигде). Он с блеском и завораживающей легкостью совмещал несовместимое. И настолько в этом преуспел, что стал слишком хорош для массового вкуса.

Так называемая широкая публика не так уж часто вспоминала о его существовании, но среди коллег и ценителей он пользовался огромным уважением – за колоссальную работоспособность и знание музыки, а еще за то, как он писал свои песни, и за непривычную искренность, с которой он их пел.{222}

LP «Some People Can Do What They Like», 1976

У музыки есть свой тайный язык. Немногие знают о его существовании, но те, кто знает, способны услышать само сердце музыканта и – более того – увидеть благодатную звезду, незримо сияющую над этим сердцем. Именно так, а не словами, которые каждому так легко понять по-своему, передается из бездонной глубины времени огонь Божественного Духа, постоянно возрождающий жизнь в этом мире. Если бы не этот неизъяснимый огонь, то энтропия давно привела бы нас к уровню биороботов, жующих свою жвачку и исполняющих работу по бесцельному продолжению рода. Но огонь вспыхивает – то там, то сям, часто в таких местах, откуда его совсем не ждут, – и жизнь вновь обретает свою изначальную сияющую бесконечность.{223}

LP «Addictions», Volume I, 1989

Ницше когда-то говорил: «Искусство и только искусство дано нам, чтобы мы не погибли от правды жизни». Как и многое у Ницше, эта фраза мне всегда казалась чересчур выспренней, и уж во всяком случае она требует поправки.

Может быть и так – но только лишь по отношению к бытовому восприятию как «искусства», так и «жизни». Подлинная правда жизни прекраснее, чем мы можем себе представить, но, благодаря нашему замусоренному сознанию, она сокрыта от глаза обычного человека и видна только величайшим освобожденным душам. Искусство же – издалека – показывает ее всем.

И пусть большинство людей воспринимает это «нечто», показанное искусством, как красивую картинку; как говорила одна великая дама в истории про кузнеца из Большого Вутона: «Лучше хоть какое-нибудь напоминание».

Некоторые, однако, чувствуют истину и, вопреки житейской логике, всю жизнь пытаются к ней приблизиться.{224}

Так при чем же здесь Конан Дойл? Как ни странно, очень даже при чем.

Рыцарство в любую эпоху – непонятный массовому сознанию феномен.

Недаром совершенный рыцарь Дон Кихот – посмешище для обычных людей. В мире, руководимом простыми понятиями – выморщить что-нибудь себе или (в лучшем случае) своим близким, – все остальные мотивы представляются нелепостью. Да и ладно. Только жалко их – ведь этим несчастным людям, которых интересует только собственная выгода, даже отдаленно не понять истинной радости мира.

Глупенькие. Они от стеснения и невежественности заменяют любовь цинизмом, отказываются от великого таинства – увидеть в другом человеке Божественную красоту и возложить свое сердце на алтарь этой красоты. И потом мечутся, как куры, не понимая: отчего же жизнь так бессмысленна?

Рыцарь же во имя Прекрасной Дамы и Господа кладет жизнь за всех – и поэтому он словно не отсюда, не наш, хочет странного. У Конан Дойла цветок английского рыцарства сэр Чандос говорит молодому Лорингу: «Таких как мы теперь уже почти не осталось».

И точно как сэр Найджел, Роберт Палмер будто унаследовал свою духовную сердцевину из каких-то иных времен. Его песни напоминают нам о том, какая великая воскрешающая тайна – любовь.{225}

«То, что я хочу передать, все то хорошее, что есть в песне, – в первую очередь я хочу это донести не до слушателя, а до самого себя. Ведь в обычной песне с тремя куплетами и припевом можно достигнуть очень многого – нужно просто сделать так, чтобы каждый такт был уникальным, не идти по привычной дороге.

Я не боюсь микрофона, и я привык к своему голосу, я хорошо его знаю – поэтому единственное, чего я хочу, – это спеть так, чтобы ощутить восторг.

А что до немодной ныне сентиментальности, то я не боюсь быть сентиментальным – я могу это себе позволить».{226}

Редко, но встречаются в нашем мире люди с солнечным сердцем, люди, не отягощенные стремлением заполучить что-то себе. Мы называем их то рыцарями, то юродивыми, то просветленными – но не в названии дело. Они рождаются в этом мире, чтобы напомнить нам, зачем существует человеческая жизнь, зачем мы (хоть и сами того не помним) выбрали родиться именно здесь.

И иногда такие люди говорят с нами, иногда показывают нам что-то самим примером своей жизни, но в нашу эпоху, когда слова обесценились, а жизненные примеры слишком легко подправляются в PhotoShop’е, иногда кажется, что самый чистый метод передачи – это музыка, передающаяся напрямую от сердца к сердцу. И слава Богу, что такие люди и такая музыка у нас есть.{227}

Том Петти родился в 1950 году в городе Гэйнсвилль (Gainesville), штат Флорида. Провинциальней не бывает. Городок состоял из студентов и жлобов, приблизительно пятьдесят на пятьдесят, а по огородам, случалось, ползали аллигаторы, коими столь богат сей жаркий болотистый край. У его приятеля был старший брат по имени Берни Лидон (Bernie Leadon), будущий участник группы Eagles, иногда он водил юношей в ночное: в лесах вокруг тракторов собирались местные, пили виски и пели свои незамысловатые грубые сельские песни.

Но Том был настроен на другое. В детстве он по радио услышал Beatles и захотел быть как они.{228}

Когда он был маленьким, радио было для него всем.

«Радио было не то что теперь – там не было формата, они играли всё. Оно меня гипнотизировало. Это было невероятно».

Первое причастие рок-н-роллом он получил в одиннадцать лет, когда тетя сводила его на концерт Элвиса Пресли. «Я помню, – говорит Петти, – от него исходило сияние». Но подлинное крещение случилось чуть позже. Тома накрыла музыка целой волны групп во главе с Beatles, именуемая в Америке «британским вторжением». Петти немедленно организовал группу и начал играть. А поскольку рокерам в сонном Гэйнсвилле делать было нечего, они побросали вещи в фургон, простились с домом и двинули в Лос-Анджелес.{229}

LP «Tom Petty and the Heart-breakers», 1976

Но выяснилось, что, не имея выпущенной пластинки, играть концерты в Лос-Анджелесе было невозможно, ни один клуб их не брал. Денег не было хронически, и взять их было неоткуда. Группа кочевала по самым дешевым отелям, среди уличных девушек и драгдилеров, и искала шанса что-нибудь записать. В конце концов они записали одну песню, которая вышла, но слишком поздно – группа уже не выдержала и развалилась.

Однако у Тома дороги назад не было, он продолжал занятия музыкой. Постепенно вокруг него собрались люди с похожими взглядами. Так на свет появилась группа Tom Petty and Heartbreakers.

Гитарист Mike Campbell говорит: «Том всегда брал инициативу в свои руки».{230}

Они подсобрали немного денег и начали записывать свой первый альбом. Обстановка была непривычной. «Звукоинженеры, – вспоминает Том, – были гордо на кислоте. Они включали стробоскоп, направляли его прямо на себя и – когда их вставляло – начинали наконец микшировать звук».

На дворе стоял 76 год – год «новой волны» – Элвис Костелло, Blondie, Talking Heads – и Heart-breakers попали под этот ярлык, хотя играли музыку совсем другого плана. Они никогда не пытались звучать «современно» или «модно», они просто играли мощные красивые песни, постепенно оттачивая технику того, как сказать все и уместить это в три минуты.{231}

О них начали говорить и писать. Иконописный блондин с волосами до плеч, в эпоху коммерческой музыки заново изобретающий искусство писания простых песен, – это было кое-что. Концертов становилось все больше и больше, но когда дело дошло до третьего альбома, начались неприятности с фирмой, выпускавшей их пластинки. Том не хотел идти на поводу у бизнеса, фирма подала на него в суд и попыталась конфисковать мастер-ленты нового альбома. Поэтому между сессиями записи кто-то из друзей Тома забирал ленты в машину и кружил с ними по городу, чтобы Петти – если потребуется в суде – мог присягнуть на Библии, что не знает, где находятся мастер-ленты. «У меня появилась репутация упрямца – возможно, оправданная. Мы все тогда были горячи на голову. Но я хотел, чтобы все было сделано правильно, а для этого приходится иногда твердо стоять на своем».{232}

LP «You’re Gonna Get It!», 1978

После выхода еще одного альбома Петти и Heart-breakers отыграли тур, и у них появилось свободное время. Что, как замечает Том, «было опасно». Как раз тогда в Лос-Анджелесе появился дейв Стюарт (Dave Stewart) из Eurythmics, купил поблизости дом – и начался Большой Разгул.

«Это было как у Феллини – карлики, костюмы, все по полной… Дейв – большой мастер по этой части. Один раз я не выдержал, вылез в окно туалета и сбежал домой… Но было много гениальных приключений».{233}

Естественно, одним разгулом дело не ограничилось. дейв и Том начали вместе писать песни. Вскоре зашла речь о двойном сольном альбоме Тома – на что группа немедленно напряглась. Постепенно начатый проект мутировал в новый альбом Heart-breakers, но процесс занял огромное количество времени и энергии, хотелось сделать что-то совсем новое, а оно не выходило.

Именно тогда Том как-то в приступе разочарования саданул кулаком по каменной стене так, что сломал себе кости левой руки и какое-то время думал, что не сможет более играть на гитаре. «Это подействовало на меня как сигнал, что пора просыпаться».{234}

В конце концов трудный альбом все-таки был закончен, и у Тома появилась новая идея. На этот раз – для всего коллектива. На два года Том Петти и Heart-breakers стали аккомпаниаторами Боба Дилана.

«Началось все с одного концерта в помощь фермерам, Farm Aid, но он все добавлял и добавлял новые даты. Наверное, ему было удобно играть с нами, он нашел в нас то, что искал, – как до этого он играл с группой The Band. Я не думаю, что мы пошли бы на это ради кого-либо другого…»

И общение с главным бардом XX века принесло свои плоды. Песни, которые писал сам Том, стали немного другими – может быть, более законченными. И место им нашлось на новом альбоме «Full Moon Fever», который Том Петти записал вместе с передовиком звукозаписи, бывшим дирижером «Оркестра Электрического Света» Джеффом Линном.{235}

Работа с Джеффом повлекла за собой всемирное признание музыки Петти. До этого он был звездой всеамериканского масштаба, теперь признание было всемирным. И подтверждением нового статуса стало участие Тома Петти в виртуальной супергруппе Traveling Wilburys, в которой Том играл, писал и пел на равных вместе с Диланом, Харрисоном, Линном и Роем Орбисоном – а выше этого уже сложно прыгнуть.{236}

За двумя альбомами Wilburys последовало еще несколько альбомов с родными Heartbreakers, последний из которых – «Highway Companion» – вышел совсем недавно.

За это время Том с товарищами успели поставить рекорд: они играли каждый день в одном из крупнейших залов Лос-Анджелеса в течение трех недель подряд при неизменном аншлаге. Вышла толстенная книга его интервью, про него снимают фильм, за душой у него шестнадцать престижных наград Grammy и даже – с недавних пор – своя радиопередача:-). В общем, полный успех. А что он сам думает про это?

«Куда ветер несет, туда мы и летим. Мы никогда не пытались играть наверняка или работать по формуле. Это было бы скучно. Идея в том, чтобы взять компанию людей, удержать ее вместе, что бы ни происходило, и посмотреть, какая музыка будет получаться. И нам до сих пор интересно».{237}

CD «Highway Companion», 2006

Как говорил Митя Карамазов: «Теперь мир на новую улицу вышел». Ну, Митя Карамазов – так себе, герой не моего романа, но в жизни человечества действительно есть такие мгновения, когда практически видишь, как Великий Стрелочник переводит стрелку и человечество начинает двигаться по новому пути. Именно о таком мгновении и пойдет речь.{239}

А начиналось все так: в 1954 году в маленькую студию Сэма Филипса (Sam Phillips) в Мемфисе явился застенчивый молодой водитель грузовика, чтобы записать на пластинку песню в качестве подарка на день рождения своей матери. Парня звали Элвис Аарон Пресли (Elvis Aaron Presley).

Ассистентка Филипса обратила внимание на его голос, вскоре Филипс вызвал Элвиса в студию и предложил ему в качестве эксперимента записать несколько песен с местными музыкантами.{240}

Рок-н-ролл явился на свет как шутка. На своей самой первой профессиональной записи в июле 54 года Элвис долго пытался записать трогательную балладу «I Love You Because», но не получалось. И когда казалось, что уже ничего не получилось, и музыканты, игравшие с Элвисом, – гитарист Скотти Мур (Scotty Moore) и басист Бил Блейк (Bill Black) – совсем расстроились, Элвис, чтобы их развеселить, пустился в свою имитацию блюза.

Это была комедия – пока Сэм Филипс, хозяин студии, не произнес судьбоносные слова: «Это мне подходит. Давайте-ка это запишем».{241}

Чет Аткинс

Его первая пластинка для фирмы RCA «Отель Разбитых Сердец» возглавила одновременно поп, кантри и ритм-энд-блюз чарты.

Современники вспоминают: «Невозможно описать, как тогда звучала эта песня. Она была угрожающей, от нее оставалось какое-то наркотическое ощущение или что-то гангстерское. Она пугала. Ты просто не знал, что этот парень выкинет в следующую секунду. Элвис был угрозой для всех».{242}

Первый альбом Элвиса разошелся мгновенно. Но за этим феноменальным взрывом стояла большая работа. Когда Элвис записывал свои первые четыре песни для RCA, инженеры звукозаписи были поражены. Стандартная сессия в те времена длилась три часа, записывалось четыре песни; Элвис работал десять часов подряд и записал три. Начальник студии RCA (и блестящий гитарист) Чет Аткинс (Chet Atkins), впервые услышавший в этот день Элвиса, позвонил жене: «Немедленно приезжай в студию. Такого ты больше никогда не увидишь!»{243}

Когда ответственный за запись Элвиса сотрудник RCA Стив Шоулз привез записи в Нью-Йорк, лица боссов были хмуры. «Они сказали, что это ни на что не похоже, что лучше этого не выпускать на публику, а вернуться в студию и сделать что-то более похожее на музыку».

Однако Шоулз доверился своему чутью и решил рискнуть выпустить записанное. Дальше мы знаем: Элвис начал 1956 год как провинциал, игравший по сельским амбарам, к концу года он был на вершине мира, торпедировав по пути всю добропорядочную Америку.{244}

Голос Элвиса, его движения на сцене, манера одеваться – все в нем оскорбляло общественную мораль. Газеты писали: «Когда этот дергающийся идиот начал прыгать на моем экране, я решил, что телевизор испортился. Я услышал худшее, что есть в музыке… В лице Пресли наши подростки видят на экране печальнейшее проявление дегенеративного секса в его грубейшей форме».

На телевидении было запрещено показывать его ниже пояса.

Запись в студии RCA, 1956

Перед концертом в городе Джексонвилль городской судья пригрозил Элвису суровой карой, если он не будет вести себя прилично на сцене. В эту ночь Элвис вместо своих привычных движений бедрами просто помахал перед залом мизинцем. Реакция была той же – массовая истерия, потому что все части тела Элвиса и все его движения были нарушением закона.{245}

Натали Вуд и Элвис Пресли, 1956

Айра Левин

При этом человек, на которого обрушивалось столько грязи, в жизни в основном не пил ничего крепче пепси-колы, не курил, каждый вечер в шесть читал Библию, постоянно заботился о своей матери и школьных друзьях, навещал даже своих школьных учителей, даже его личная жизнь поначалу была спартанской.

Его школьная подружка вспоминает, как он навестил ее однажды после концерта и они сидели всю ночь в поле под звездами, обсуждая только что вышедшую книжку «Пророк» Калила Гибрана, – и ничего больше. Актриса Натали Вуд (Natalie Vood), мечтавшая поближе познакомиться с Элвисом, нашла его «слишком консервативным».{246}

Обычные люди, глядя на него, не знали, как на него реагировать, он был чужим. Элвис выглядел не просто необычным, он выглядел опасным.

Коллеги по эстраде называли его «белым негром», и однажды за сценой любимый певец мамы Элвиса Айра Левин (Ira Levin) пытался удушить его голыми руками.{247}

Его работоспособность удивляла профессионалов. Записывая песню «I Want You, I Need You, I Love You», он сделал около двадцати дублей; «Don’t Be Cruel» потребовала двадцать восемь дублей; «Hound Dog» – тридцать один. И Элвис платил за это: 23 февраля 1956 года он вышел после концерта на паркинг, упал и потерял сознание. Осмотрев его, врач сказал, что за двадцатиминутный концерт он теряет столько же энергии, сколько рабочий – за целый день. И настоятельно рекомендовал длительный отдых. На следующий день Элвис снова был на сцене – и пел с удвоенной силой.

На свой двадцать первый день рождения он приехал домой, но даже не вышел из своей комнаты. Заснул и спал весь день.{248}

Элвис как будто бы жил в другом мире. Он вырос в полной нищете, среди черных, с танцами в церкви; границы, проведенные другими, для него ничего не значили. И одежду себе он покупал на Бил-стрит, где одевались самые черные модники.

То, как Элвис пел, то, как он выглядел, как он вел себя, – совершенно сбивало людей с толку. Это было ни на что не похоже. Один свидетель заметил: «Было непонятно, как на него реагировать – аплодировать или смеяться».{249}

Его школьный приятель Марти Лакер вспоминает: «Его душа, наверное, была отчасти негритянской. Черные приняли его, потому что он на себе испытал такую же нищету, и поэтому люди всегда смотрели на него странно. Он изменил культуру всего мира. И он освободил подростков – в том, какую музыку они слушают, как одеваются, как ведут себя. Все мы знали тогда, что он изменит мир».{250}

А вот еще показания очевидцев: «У Элвиса не было темной стороны. Если его что-то печалило, он этого не показывал; он мог разве что быть более молчаливым, чем обычно. Но, как правило, он был в отличном настроении, и все двигалось так быстро, что никто из нас еще не знал, как себя вести. Это было как в ракете. Просто держишься что есть сил и надеешься удержаться. Но это было что-то невероятное. Когда мы покидали очередной город, туда приходилось вызывать национальную гвардию, чтобы привести место в порядок».{251}

Музыка Элвиса Пресли изменила мир. И несмотря на свою раннюю смерть в 1977 году, он по сю пору остается самым известным и любимым певцом популярной музыки. Одно слово – Король. Влияние его неизмеримо.

Леннон говорил: «Ничто не действовало на меня, пока я не услышал Элвиса. Не будь Элвиса, не было бы Beatles».

Литтл Ричард: «Он был благословением… Он открыл двери черной музыке».

Боно: «Это был подлинный бунт: настоящий панк-рок».

А Боб Дилан, знающий цену словам, сказал так (как всегда, в точку): «Когда я впервые услышал голос Элвиса, я понял, что никогда в жизни не стану ни на кого работать и никто никогда не будет мне начальником».{252}

Вот вы скажете: ну что нам сегодня Элвис? Но именно сегодня голос Элвиса – как магическое заклинание – высвечивает в нашем с вами мире другие краски, которые без него не так уж просто увидеть. Краски беззаботной радости, силы и уверенности, когда любое море по колено.

И это не ностальгия по детству – в те времена я его как раз совсем не ценил. Его магия и красота дошли до меня на много-много лет позже.{253}

Немного в наше время осталось коллективов, музыка которых способна заставить сильных мужчин плакать. Но один все-таки есть. И называется он R.E.M.{254}

R.E.M. Даже название какое-то странное – как и положено у студентов, чтобы непонятнее и позабористее. А всего-то навсего сокращение от «rapid eye movement» – медицинский термин, обозначающий быстрые движения глаз во время фазы неглубокого сна.

Группа R.E.M. появилась на свет в начале 1980 года в захолустном американском городке с гордым, однако, названием Афины. Название ко многому обязывает – недаром по загадочным причинам город Athens до сих пор поставляет бо́льшую часть американской альтернативной музыки.

LP «Murmur», 1983

Певец Майкл Стайп (Michael Stipe) и гитарист Питер Бак (Peter Buck) встретились, обнаружили, что у них похожие вкусы в музыке, и решили создать группу. Добавили ударника и басиста, сыграли первый концерт на дне рождения подружки, записали первую песню, выпустили 1000 экземпляров – и она вдруг стала хитом на студенческом радио по всей стране. А их первый альбом «Бормотание» («Murmur») был объявлен журналом «Rolling Stone» лучшим альбомом 1983 года. Несмотря на то что обычное радио отказывалось от их песен, считая их принципиально некоммерческими, «неформатными», студенческие радиостанции играли их постоянно, и каждая их новая пластинка продавалась все лучше.

LP «Automatic for the People», 1992

К слову сказать, вот чего отчаянно не хватает в России – студенческих радиостанций, играющих неформатную музыку. Я глубоко убежден, что, появись они, у нас сразу нашлось бы множество пропадающих сейчас втуне талантливых людей.{255}

Поначалу Майкл Стайп – от смущения и неуверенности – пел так, что совершенно никто не мог разобрать, что же он поет; как будто он решил воплотить в жизнь мудрую фразу Ошо: «Любое суждение есть невежество»[25]. Но даже когда его голос в миксе стал громче, а слова более разборчивы, они не стали яснее. Как он сам говорит: «Я считаю, что наши песни – это главный труд нашей жизни; если кому-то нравится искать в них особый смысл помимо этого – милости просим».

Всего R.E.M. записали тринадцать альбомов, и каждый из них – как бы против ветра, вопреки всеобщим ожиданиям и советам. «Мы всегда были упрямы – абсолютно отказывались делать то, что нам не по нраву. Этот „закон отрицания“ с годами сослужил нам хорошую службу».{256}

В 1990-м, после десяти лет непрестанных гастролей, группа – чтобы не сойти с ума – решила сделать паузу в концертной деятельности. Материала, однако, накопилось много, и они сели в студию.

Их седьмой и восьмой альбомы, записанные во время этой паузы – «Automatic For the People» и «Out Of Time», – сделали R.E.M. мега-супер-тера-звездами, были проданы какие-то неисчислимые миллионы экземпляров. Самих R.E.M. это привело в большое замешательство – такого эффекта они никак не ожидали, просто записали новые альбомы.{257}

На этих альбомах все ждали от них рубилова. А вместо этого получили медленные песни, пиано, мандолины и аранжировки струнных, сделанные Джоном Полом Джонсом (John Paul Jones), бывшим когда-то басистом Led Zeppelin. Оказалось, что этого люди и хотели.

Как писала пресса, «„Automatic For The People“ оказался совершенно непонятным и именно тем, что надо».

А песня «Losing My Religion» («Теряя свою Религию»), по-моему, до сих пор не слезает с эфира всех суперкоммерческих станций. И мне до сих пор любопытно: хоть кто-нибудь из них вслушивался, что именно поет R.E.M.?

Когда-то, давным-давно, я попал в Париже на их концерт. Они тогда уже были интернациональными звездами, а я впервые вышел в огромный мир за пределами тогда еще запертой России и взирал на все детскими глазами. И они потрясли меня – чем-то совершенно неожиданным.

Начали они здорово – ну все, чего я мог ожидать от звезд, – громко, слаженно, драйвово… А потом последовало что-то странное. Они начали разваливаться, играть какую-то нескладуху, потом Майкл вдруг остановил группу, сказал, что все это ерунда, а сейчас он почитает стихи – и действительно, влез на стул и стал читать стихи, а потом вдруг они вновь собрались и снова врезали с невероятной силой.

Так происходило весь концерт – то они невероятно сильны, то вдруг разваливаются, как будто это происходит на сцене Ленинградского Рок-клуба.

А я в это время как раз только что записал «Radio Silence» и был в задумчивости – уж больно там все было заполировано. И тут R.E.M., как горящая надпись на стене, напомнили мне: делать нужно не «как полагается», а как нужно душе – даже если это не сообразуется с мнением всех остальных людей на Земле.{259}

Несколько лет тому назад их ударник Билл Берри (Bill Berry) устал от гастрольной жизни и решил полностью завязать с музыкой. Прямо перед записью нового альбома. В один момент все рухнуло.

«Up», 1998

Стайп рассказывает: «У меня не получалось ничего написать, просто из-за того, что группа распадалась. В какой-то момент я окончательно уверился, что все кончилось и я работаю над тем, что будет нашим завещанием. Понимаете, когда очень важные для тебя вещи и отношения распадаются у тебя на глазах – не знаешь, что делать. Это было чудовищно».

Но в конце концов они (оставшиеся трое) сели и обсудили все свои проблемы. И сошлись на том, что как бы то ни было, но они хотят продолжать.

То, что для других было бы трагедией, для R.E.M. оказалось творческим вызовом. Они обставились древними синтезаторами, антикварными ритм-машинками и написали огромное количество музыки. Стайп писал тексты и развешивал полотнища с их заготовками по стенам студии, так чтобы все могли вносить коррективы.

Получившийся в итоге альбом «Up» оказался одним из самых прекрасных альбомов группы.{260}

Великий дар R.E.M. – все, что они играют, звучит у них естественно. В них нет ни капли ничего модного.

Их спрашивают: отчего ваша группа до сих пор жива? Они отвечают: «Как ни банально это звучит, есть только один ответ: наша любовь к музыке. Это то, что заставило нас создать группу, и это то, что до сих пор побуждает нас, бросает нам вызов и толкает нас вперед. Все остальное, что есть теперь в нашей жизни – слава, богатство, путешествия по миру, посещение невероятных мест, интересные новые знакомства, – без музыки ничего не значит».{261}

И вроде бы R.E.M. – группа как группа, но радость в том, что они отказались быть звездами. Как они сами поют в песне «Надежда»: «Ты выглядишь идиотом, и тебе уже все равно». Они не боятся выглядеть идиотами, их больше интересует, что и как еще они сыграют.

Я был не так давно еще на одном их концерте и снова увидел то, чего совсем не ожидал. Да, они – одна из главных групп XX века, живые классики, а выглядят и звучат, как будто продолжается та же студенческая вечеринка их первого концерта. Все тот же день рождения, только вместо крохотного клуба перед ними арена с десятками тысяч людей, и эти десятки тысяч подпевают их песням так, как будто это их собственный день рождения.

«Ты чувствуешь себя, как будто ты потерялся; нет, нет – ты не один» – вот вкратце то, что они всегда поют. Большие эмоции, большие идеи – и ты веришь им и не чувствуешь себя при этом дураком. Ты не один. Поэтому большие мужчины и плачут. И слава Богу! Иногда это нужно, чтобы снять окалину с души.

Сейчас они начали записывать новый альбом, четырнадцатый по счету, и каким бы он ни вышел – хорошо, что они есть в нашем мире[26].{262}

Кит Ричардс – подлинный герой нашего времени, изначальный пират XX века, гитарист группы Rolling Stones и один из величайших композиторов мира.{263}

Его называют Мистер Рок-н-Ролл. Его называют Человек-Рифф. Он – сердце Rolling Stones, бессменный шкипер этого корабля.

«Я всегда чувствовал себя благословленным. С тех пор как я ушел из школы, мне никому не приходилось говорить: „Да, сэр“, и мне до сих пор платят за это деньги. Иногда кажется, что тебе дали лицензию жить так, как остальные только мечтают – или думают, что мечтали бы, если бы могли, – и они хотят дать тебе невероятные суммы денег, чтобы ты так и жил».{264}

Rolling Stones начались с того, что в вагоне пригородной электрички подросток Мик Джаггер с пластинкой Мадди Уотерса (Muddy Waters) под мышкой встретил подростка Кита Ричардса, они заговорили о блюзе, который им обоим сносил крышу, из этой любви к блюзу выросла одна из величайших групп XX века.{265}

Наша беда в том, что обычно мы вычисляем героев задним числом.

Сколько лет я слушал Stones – начиная с пробивавшихся сквозь патриотические глушилки довольно хаотических звуков, – а только недавно до меня дошло, что Кит еще и один из лучших композиторов XX века, как в XIX были Бетховен и Брамс. И это не преувеличение.

Ведь и Бетховен с Моцартом, и Брамс с Брукнером были для своего времени популярной музыкой – точно так же, как теперь Гленн Миллер, Bea-t-les, R.E.M. и Red Hot Chili Peppers. А в этом ряду в XX веке Кит Ричадс и Мик Джаггер, как композиторы, стоят на первой ступеньке вместе с Ленноном и Маккартни. Так что это один и тот же порядок.

А сам Кит говорит: «Рок-н-ролл того же возраста, что и мы. Иногда я ставлю Баха и думаю: эх, был бы у него хороший ударник!»{266}

Но поглядим издалека. В книге Дени Ломбара «Императорский Китай» сказано так:

«В эпоху Троецарствия появляются новые типы людей, некоторые из которых предстают настоящими героями. Например, тип отрешенного даоса, который, не проявляя ни малейшей воли к власти, отстраненно присутствует в этом перевернутом мире или удаляется в отшельничество. Единственные его удовольствия – это музыка, поэзия и вино в кругу друзей.

Такого рода был кружок Семи Мудрецов, глава которого, Си Кан, был казнен по приказу министра, глубоко задетого презрением даоса.

Другой из этих Семерых, Лю Лин, выезжал на прогулку в повозке, запряженной оленем. Его всегда сопровождало двое слуг, один из них вез глиняный кувшин с вином, а другой – лопату, чтобы похоронить хозяина прямо на месте, если тот умрет».

Я думаю, что Кит Ричардс в этом описании легко узнал бы самого себя.{267}

Роуд-менеджер Rolling Stones вспоминает, как Кит на заре туманной юности объяснил ему суть дела. Во время одного из первых туров по Америке Stones в свободный час решили пройтись по городу и прикупить себе одежды. И пока они стояли в магазине и выбирали себе джинсы, этот роуди подсуетился, сбегал в магазин напротив и обнаружил там такие же джинсы, но дешевле, вернулся и торжествующе доложил о своем открытии. Кит лениво повернулся к нему и сказал: «Парень! Запомни: мы – Rolling Stones. Мы ради пятидесяти долларов дорогу не переходим».

А свой главный рифф Кит написал во сне. Не просыпаясь, нажал на кнопку магнитофона, намычал мелодию и продолжал спать далее. А поутру не сразу даже и понял, что это такое. Записанное и стало великой песней «Satisfaction».{268}

Начиная с юношеских дней, проведенных в религиозной любви к блюзу, до теперешнего межзвездного статуса главного удолбанного гитариста всех времен и народов, Кит не только продолжает играть и писать прекрасную музыку, он еще и стал живым мифом, которому так или иначе подражают все гитаристы, – пират-музыкант круче всех вокруг. Свидетели говорят, что в жизни он такой и есть – продубленный, сильно потраченный, мудрый, видевший все на свете человек, которому нечего скрывать, с юмором, не щадящим ни себя, ни других; другими словами – сила природы.{269}

«Когда ты на сцене в лучах света и играет музыка – ты чувствуешь себя дома. Тут ты всем управляешь. Ты – Зевс, ты – император всего мира. И что бы ни случилось здесь, это случится, потому что ты решил, что так случится. На сцене ты обязан верить, что ты – полубог. Проблемы начинаются, когда ты продолжаешь так думать, сойдя со сцены».

И когда люди не могут понять, зачем Rolling Stones продолжают давать концерты, хотя им уже за шестьдесят и денег они заработали столько, что хватит на несколько жизней, это значит, что они просто не понимают Кита Ричардса.

«Это то, что я делаю, дорогуша, и я собираюсь продолжать это делать».{270}

А что до писания новых песен: «Я знаю эти песни. Я пишу их не за тем, чтобы они врезали вам между глаз сию же секунду – это можно сделать и винтовкой. Доходит до людей песня или нет – мне больше не важно. Я больше не обязан писать по новому хиту каждые восемь недель, как приходилось делать в 60-е.

Теперь я могу расслабиться и делать точно то, что хочу; и если песня не дойдет до тебя сейчас – ничего, не дойдет через десять лет – ничего; рано или поздно это случится.

В музыке я никогда не лгал. Я могу лгать кому угодно – особенно судьям! – но я никогда не лгу своей публике. Я делаю то, что делаю, в надежде, что у кого-то защемит сердце или кто-то улыбнется. Если быть до конца откровенным, зачем еще играть музыку? Я просто хочу передать людям радость, которую я чувствую, и если у меня это получается – я сделал свое дело».{271}

В школе Кит был одним из главных хулиганов. С возрастом он не изменился. Все 60-е и 70-е годы Ричардс был в довольно сложных отношениях с полицией. Похоже, что он и до сих пор носит ножик в голенище сапога. Менты вязали его при каждом удобном случае. Препаратов, принятых им внутрь, хватило бы на пожизненное обеспечение дивизии десантников.

«Я родом из крепкой семьи; то, что другого убило бы, меня не убивает. Для меня единственный критерий в любом виде игры жизни – это знать самого себя, знать свои возможности. Пресса сделала из меня жупел, они полагают, что я должен считать себя ответственным за тех, кто сдуру мне подражает. Но это чушь. Я никогда не собирался служить примером для других людей, я ничего в этом не понимаю. Я знаю только самого себя.

Большую часть семидесятых я был номером один в списке смертников. Люди заключали пари, когда я умру. И проиграли на этом массу денег. Я много чего употребил просто из чувства противоречия: будешь давить на меня, я буду еще хуже. Таков я: нажми на меня, я стану еще упрямее».{272}

«Мы до сих чувствуем, что можем сделать что-то еще, что еще не время выходить из автобуса. Никто не знает, как нужно, – мы единственные, кто занимается этим так долго; и нам это до сих пор нравится, мы до сих пор готовы перебиваться из одного отеля в другой, мариноваться в бесконечных самолетах. Нам интересно посмотреть, как далеко это может зайти. Факт в том, что мне шестьдесят, а двадцатилетние девы до сих кидают мне под ноги трусики – что на самом дело довольно нелепо.

А так – мы просто джазовая группа, замаскированная под рок-н-ролл. Нам не нужно знать, как должна идти песня. Эта группа играет лучше всего, когда все расслабились и о работе никто даже не думает – все могут играть то, что они чувствуют в эту секунду. Это я и имею в виду, говоря про джаз».{273}

Бывает, что слушаешь очень хорошую музыку. Значительно реже, но, по счастью, все-таки приходится сталкиваться с музыкой, которая касается сердца. Но иногда – Боже, как же редко это бывает! – вроде слушаешь, а не замечаешь ни звуков, ни пения – просто как будто вдруг пробудилась твоя собственная душа: стряхнула с себя серые лохмотья житейской дремы и сама по себе зазвучала о том, казалось бы, давно забытом, что скрыто в самой глубине ее. О том, без чего жизнь не будет жизнью.{274}

Джонни Каннингхэм

Любимейшие из любимых, великие шотландцы по имени Silly Wizard – скрытое оружие Поднебесной. Про них говорят: «Silly Wizard – не просто еще одна народная группа, их место рядом с величайшими исполнителями любой страны и любой эпохи».

Говорят: «Silly Wizard – из ряда вон выходящие музыканты», говорят: «Их влияние на музыку настолько сильно, что спустя пятнадцать лет после своего последнего концерта они были названы „лучшей группой в истории шотландской народной музыки“».

Но важнее другое: не знаю уж почему, но почему-то именно они поют от имени моей души.{275}

Группа Silly Wizard самопроизвольно возникла в Эдинбурге где-то в 1971 году и начала играть кельтскую народную музыку. Их было четверо, и их скрипач Джонни Каннингхэм (Johnny Cunningham) был еще школьником. Часто случалось, что после уроков его подбирали на фургоне прямо у ворот школы, ехали куда-то, играли концерт, а после концерта ехали обратно и высаживали у школы на следующее утро. Вскоре к группе присоединился брат Джона – аккордеонист Фил Каннингхэм (Phil Cun-ningham), который в то время тоже еще учился в школе, и певец Энди М. Стюарт (Andy M. Stewart). Так образовался известный нам состав.

В 1972 году на их концерте в клубе с трудом набиралось несколько десятков человек. Но молва о них пошла, концертов становилось все больше, они записали альбом, потом другой, выехали на гастроли во Францию, потом в Штаты – и лавину было уже не остановить.{276}

«Это было очень весело. Мы все работали где-то в других местах и пытались совместить с этим игру в группе – приходили вечером с работы, вскакивали в фургон и мчались куда-нибудь в Абердин на концерт, а к утру возвращались домой и опять шли на работу. Поэтому когда кто-нибудь, не разобравшись в обстановке, ангажировал нас, просто собраться сыграть концерт было уже проблемой».

Вскоре эта проблема разрешилась сама собой. Silly Wizard начали пользоваться такой славой, что работать где-то еще стало уже нереально. Приглашения на гастроли и фестивали шли днем и ночью, почтальоны сбивались с ног. Прибавить к этому запись все новых альбомов – и дней в неделе стало категорически не хватать. Так прошло двенадцать лет. И в 1988 году, на пике славы, группа сделала решительный шаг.

На семнадцатом году существования, после бесчисленных концертов и девяти альбомов, они решили: достаточно.

Энди Стюарт

«Дух, присутствовавший в нас раньше, восстановить было бы уже невозможно. Когда на последнем нашем концерте мы пели последнюю песню, ни у кого не было сомнения, что это конец. Мы отыграли наш самый большой тур, мы получили больше всего удовольствия – и потом просто ушли.

Когда знаешь, что это конец, и играешь самую последнюю песню, – это чувство, которое не с чем сравнить».{277}

Silly Wizard разошлись по взаимному согласию, кто-то из них до сих пор продолжает заниматься музыкой, кто-то бросил это дело и лишь иногда берет в руки инструмент.

Певец Энди Стюарт выпустил несколько сольных альбомов, очень высоко оцененных публикой и критиками, иногда играет концерты и даже однажды чуть было не приехал в Россию, но что-то не сложилось. Однако большую часть времени он теперь проводит дома.

Джонни и Фил Каннингхэмы

«Мне очень нравилось гастролировать – знаете, посетить все эти места, о которых иначе можно было бы только мечтать… Но время концертировать прошло, и я получаю удовольствие, занимаясь другими делами. Мне повезло, что у меня есть возможность зарабатывать на жизнь чем-то еще… Нельзя сохранить семью, когда ты в дороге десять месяцев в году. Было бы очень печально, если бы мне до сих пор приходилось ездить по гастролям».{278}

LP «Caledonia’s Hardy Sons», 1978

А вообще-то Энди М. Стюарта называют «одним из самых одаренных кельтских певцов».

Говорят, что он «совершенный исполнитель: сочетание в одном лице актера, поэта, автора, юмориста и певца».

Говорят: «Его голос в одной строчке передает больше чувства, чем большинство певцов за всю свою жизнь».

«Песни, написанные им, становятся народными и украшают канон кельтской музыки».

Он «лучший автор песен во всей традиционной музыке».

Говорят, что его голос «может выжать слезы из камня».

Но все это слова, а словам верить сложно. Стоит, однако, поставить любой альбом Silly Wizard – и все ясно без слов.{279}

У Энди спрашивают: «Кем вы себя считаете в большей степени – певцом или автором песен?» Он говорит: «Да я никак на себя не смотрю – я просто не думаю об этом. Но раз уж вы спрашиваете, то скажу, что, наверное, я в большей степени певец, потому что пел в своей жизни чаще, чем писал песни».

Его спрашивают: «Что для вас успех?» Он пожимает плечами: «Наверное, единственное, чего бы я хотел, – чтобы меня поминали добрым словом мои друзья и те, кого я знал. Ну и было бы здорово, если бы после меня остались мои песни».

Дай Бог ему долгой жизни, но что касается песен – это ему уже удалось.{280}

Я так давно слушаю их, больше двадцати лет эти песни являются частью меня самого и говорят то, что я сам сказать не умею.

Постепенно их музыка все больше ложилась на сердце, и в начале 90-х Silly Wizard уже были любимейшей послеконцертной музыкой БГ-Бэнда и – потом – «Аквариума». Немало городов чудом избежали сожжения, ибо пожар, вызываемый их музыкой в сердце после бутылки водки, – было ясно – можно компенсировать только пожаром снаружи.

Объяснить этого я не могу. Есть люди, которым Бог дал особый талант – выражать то, что у всех глубоко в сердце.

Может, это дошло до нас в генетическом коде, может быть, мы знаем это как-то еще… По моему ощущению, это древнее и глубже эмоций, к которым мы привыкли; какая-то правда, забытая задолго до нашего рождения – и вновь возвратившаяся к нам в их музыке. Блажен тот, кому это слышно, и спасибо, что нам повезло сойтись с этими песнями в одно время на одной земле.{281}

Журнал «Time» называет дуэт Simon & Garfunkel величайшим фолк-дуэтом всех времен, а про самого Пола говорят, что он, возможно, самый совершенный автор песен на этой планете.{282}

Пол Саймон и Арт Гарфанкел начали петь вместе еще в школе. Арт был самым знаменитым певцом в районе. «Я услышал, как он поет на школьном конкурсе, позавидовал и захотел петь так же. Мне показалось, что это очень просто».

Арт Гарфанкел и Пол Саймон

Пол подружился с народным любимцем, и они стали петь вместе. Дело облегчалось тем, что Пол умел играть на гитаре. Постепенно он начал писать собственные песни. Записанная ими в пятнадцать лет под псевдонимом Tom and Jerry песня «Hey Schoolgirl» попала в национальные хиты.

Правда, дальше этого дело не пошло – но петь вместе они не перестали.

А в начале 60-х они перестали скрываться под псевдонимами и уже под простым названием Simon & Garfunkel постепенно становились известными среди исполнителей народной музыки в Нью-Йорке.{283}

И быть бы им тихими, малоизвестными народниками, когда бы не такая история.

LP «Sounds of Silence», 1966

Первый альбом Саймона и Гарфанкела «В среду утром, в три часа» («Wednesday Morning, 3 A.M.») представлял собой двенадцать песен: часть и вправду народные, часть собственного сочинения. Поначалу пластинка осталась незамеченной, но потом одну из песен, саймоновскую «Звуки Тишины», вдруг начали играть на радио. Сами же Пол и Арт ничего про это не знали; опечаленные невостребованностью пластинки, они разошлись по своим делам, а Саймон вообще уехал в Англию. За неимением артистов их продюсер Том Вилсон (Tom Wilson) решил сам ковать железо, пока горячо, и, хорошо понимая молодежный рынок, наложил на запись барабаны и электрогитары. И песня стала «номером один».

«Я предполагал, что нас никто не заметит. Я уже давно договорился сам с собой: да, я артист, но не из самых лучших. И поэтому я был в совершенном изумлении, когда „Sound Of Silence“ оказалась хитом».

Пол в срочном порядке вернулся домой, созвонился с Артом, и дело пошло.{284}

Саймон и Гарфанкел стали одними из важнейших артистов 1960-х и записали несколько фантастически красивых альбомов.

Очевидцы в один голос твердят, что, когда Саймон с Гарфанкелом выходили на сцену – два человека и одна гитара, – вокруг них возникала аура, которая заставляла всех притихнуть и слушать.

Песни Саймона по красоте и точности деталей все более начинали напоминать речения библейских пророков, а что касается музыки, то хрупкая красота их песен определила Золотой Век 1960-х в той же степени, что и Beatles, Stones, Дилан и Byrds, и наравне с ними вошла в историю человеческой культуры.

«…Это был феномен, но, поскольку ты в самом его центре, ты просто думаешь: ну да, такова моя жизнь. Пока он не кончается. И потом ты оглядываешься назад и говоришь себе: „Какая необычная штука случилась со мной в шестидесятые“…»{285}

Помимо того, что он написал и спел песни, вошедшие в золотой запас поэзии и музыки всего мира, Саймон оказался еще и провозвестником world music. Да-да, именно он несет ответственность за тысячи настоящих и поддельных южноамериканцев, играющих на всех торговых улицах мира одну и ту же мелодию. «El Condor Pasa».

«Еще в 60-е мне довелось играть на французском телевидении, и в одной программе со мной выступала эта группа, Los Incas, и они сыграли эту мелодию, а ей лет триста, не меньше, – и когда мы начали записывать альбом, я подумал: почему бы нам не использовать такую красивую штуку? Мы купили у них эту запись, я написал слова, и получилась песня».{286}

LP «Bridge Over Troubled Water», 1970

В 1969 году Саймон и Гарфанкел записали свой пятый альбом – «Bridge Over Troubled Water». Он оказался их самым популярным диском, два с половиной месяца занимал первое место и был продан в количестве более пяти миллионов экземпляров. И тут, на пике славы, Саймон и Гарфанкел – как и почти все полубоги 1960-х – разошлись в разные стороны.

Наступило новое время. Оставшись один, Пол Саймон продолжил занятия музыкой. А для начала поехал на Ямайку и записал с местными музыкантами одну симпатичную мелодию.

«В начале 1960-х я некоторое время жил в Англии и полюбил там ямайскую музыку ска, которую в Америке никто не знал. Прошло время, и для „Bridge Over Troubled Water“ я написал песню, которую хотел записать в ритме ска, – но самые лучшие музыканты в Нью-Йорке, как ни старались, не смогли сыграть ее так, как надо. Так что когда я начал петь сам по себе, я написал еще одну мелодию и для верности поехал записывать ее на Ямайку.

Собрал музыкантов и сказал: „Мне хотелось бы записать эту мелодию, сыграйте здесь ска“. Они посмотрели на меня странно и сказали: „Проблема в том, что мы не играем ска“. Я сказал: „А что вы играете?“ – „Мы играем реггей.“ – „Реггей? А что это?“ Это было еще до Боба Марли, никто в мире не знал этого слова, а на Ямайке ска уже вышло из моды и превратилось в реггей. Они показали, и я сказал: „Отлично. Запишем эту мелодию как реггей.“».

Песня «Mother And Child Reunion» стала первым хитом сольного творчества Пола Саймона.{287}

Наблюдая за творчеством Саймона, можно подивиться, даже склониться перед ним в почтительном восхищении. Казалось бы, коренной житель Нью-Йорка – города, славного тем, что весь остальной мир ему в общем-то не нужен. И так все есть.

И вот Саймон, поэт-лауреат этого самого Нью-Йорка, уже много десятков лет перемещается во всему земному шару в поисках правильного сопровождения своим нью-йоркским словам и нью-йоркским мелодиям. Анды, Ямайка, Бразилия, Африка, Мексика, прошлое и будущее – куда только его не заносит, чтобы подобрать совершенную оправу для своих песен.

LP «Graceland», 1988

Сам он говорит: «Мне всегда интереснее что-то открыть, чем что-то изобрести. А уж если что-то привлекло мое внимание, мне хочется дойти до сути. Всю мою творческую жизнь можно выразить одним словом: меняться, меняться, меняться. Двигаться дальше. Это единственное, что мне интересно».{288}

Саймон вообще славится тем, что не жалеет для своей музыки ничего. На его альбомах играют самые лучшие музыканты, и, если нужно, он летит в любую точку земного шара, чтобы записать что-то вместе с ними.

Из этого вырабатывается и совсем другой подход к написанию песен – он говорит, что последние двадцать лет пишет их наоборот: сначала находит ритм, потом гитарный аккомпанемент, а уже после этого постепенно вырисовывается мелодия и пишутся слова. Процесс построения может занять месяцы и годы.

Но результат того стоит. Песня – как дзен-головоломка. Она должна быть очень простой, но содержать в себе всю возможную сложность. А потом ты отходишь от нее, смотришь и говоришь: «А-а, так вот что это!»{289}

Выпустив пять альбомов, он решил, что время учиться дальше, и в 1986 году записал с южноафриканскими музыкантами эпохальный альбом «Graceland».

Эпохальный в буквальном смысле: в то время Южно-Африканская Республика славилась своим свинским отношением к негритянскому населению страны. Чтобы изменить ситуацию, ООН призвала культурно бойкотировать эту страну, но те довольно спокойно плевали на бойкот, им отлично жилось и без американских артистов. Местные же черные музыканты жили без всякой надежды на то, что их кто-либо когда-либо услышит за пределами гетто.

Но Саймон нарушил мораторий ООН и приехал туда, привлеченный фантастической музыкой, и записал с африканцами потрясающий альбом, в результате чего их музыка стала известна всему миру.

«Поначалу мне просто нравилась музыка. Но когда мы начали записываться, я обнаружил, что африканские ритмы гораздо сложнее, чем кажутся на первый взгляд. Я начал вслушиваться тщательнее и понял, что слушаю по-американски, а они играют совершенно по-другому. Мне пришлось многому учиться заново.

Я считаю, что каждый человек рождается с определенным запасом музыки внутри. И, когда он начинает писать песни, он черпает из этого запаса. Но запас довольно быстро истощается, и перед человеком встает выбор – продолжать повторять себя или начинать учиться чему-то новому».{290}

Музыку песен Саймона сравнивают с музыкой величайших композиторов Америки – Гершвина и Берлина. Но на слова обращают еще больше внимания. Саймона называют поэтом в рок-н-ролле, восхищаются интеллектуальностью его текстов («если бы он не писал песен, он был бы известным поэтом») и анализируют отчуждение и одиночество его лирического героя.

Правда, по-моему, весь этот высоколобый интеллектуализм только прикрывает неумение критиков сознаться, что магию словами не описать. Он просто пишет умные тексты, потому что он умный человек и другие тексты ему писать и петь попросту неинтересно. Но многие пытаются выехать на умных текстах, однако почему-то таких песен ни у кого не выходит.

LP «The Rhythm of the Saints», 1990

Рок-н-ролл не слишком любит думать; более того, он в принципе плохо относится к мышлению. Что, по моему мнению, его большая ошибка. Рок-н-ролл всегда стремился быть музыкой рабочего класса. А следовало бы расширить его словарь для возможности выражения более сложных мыслей.

Да, слова песен Саймона можно анализировать до бесконечности, но рецепт счастья, охватывающего от их слушания, вычислить невозможно.{291}

И все-таки тексты песен Саймона – особая статья.

В случае с Полом Саймоном уместиться в рамки небольшой статьи особенно сложно. Не то чтобы я любил его больше других – нет; но у него так много разнообразных, непохожих и красивых песен – откуда только они берутся?

«Иногда что-то происходит – как будто подключаешься к какой-то силе, к какому-то внешнему резервуару. Этим бессмысленно хвастаться, за это нужно быть благодарным. Я не знаю, что это, и не хочу никак это называть, но я признаю этот факт – иногда что-то приходит к тебе, и ты не знаешь, почему это только что произошло; наступает состояние, очень близкое к блаженству. Это происходило со мной много раз; столько, что мне хочется продолжать писать и петь песни всю жизнь».{293}

Я хочу рассказать вам сегодня о поразительном человеке, с которым Бог привел меня встретиться.

Это был индийский духовный учитель Шри Чинмой.{294}

В 1893 году ученик Рамакришны, философ-монах Свами Вивекананда, был отправлен собратьями-монахами на Конгресс всех религий в Чикаго, чтобы рассказать миру о том, что думают в Индии. Выступление Вивекананды на конгрессе произвело фурор и было встречено бурными аплодисментами; после окончания конгресса Свами на четыре года остался в Америке – обучать всех желающих философии ненасилия.

Шри Ауробиндо

Вивекананда был первым из учителей, принесших мировосприятие Востока на Запад. Сейчас это сложно себе представить, но до XX века философия и духовные практики Востока были для европейцев либо экзотической белибердой, либо тайной за семью замками. В XX веке все изменилось: индийские йоги, суфийские мудрецы, дзен-буддийские монахи – все нашли себе аудиторию. Некоторые от чистого сердца хотели поделиться истиной, некоторые исполняли мистическое предназначение или повеление учителя, некоторым хотелось просто немного поправить свое финансовое состояние, некоторые приезжали на Запад по сложному сочетанию всех этих причин.

Как же отличить истинных учителей от спекулянтов? А очень просто, как сказано в Священном Писании, «узнаете дерево по плодам его»[27].{295}

Шри Чинмой родился в 1931 году в Бенгалии. Когда ему было одиннадцать лет, его родители умерли, он остался сиротой и вырос вместе со своими братьями и сестрами в ашраме всемирно известного индийского философа Шри Ауробиндо. Чинмой с ранней юности по собственной воле начал заниматься медитацией, занимался этим по много часов в день и в тринадцать лет «достиг реализации». Другими словами, увидел мир таким, какой он есть на самом деле.

Как он сам говорит: «Когда человек осознает Бога, он осознает, что Бог и он – не два различных существа; он и Бог едины, как капля воды и огромный океан».

В 1964 году Шри Чинмой переехал в Америку. Вскоре он уже преподавал медитацию в Организации Объединенных Наций.{296}

А что делать реализованному существу в мире совсем не реализованных нас с вами? Вот ты осознал, как все устроено, видишь то, что скрыто от глаз других людей, обладаешь чудесными способностями, ни в чем более не нуждаешься – ну и что тогда?

А тогда начинает хотеться помочь всем остальным продвинуться к свету и радости, открыть в себе Божественные качества. А как это сделать?

Шри Чинмой читал лекции, писал стихи, рисовал, занимался спортом и, что существенно для нас с вами, занимался музыкой. Он писал ее, играл, пел. Но, в отличие от обычных «композиторов» и «исполнителей», он осознавал действие музыки и знал разницу между музыкой духа и музыкой нашей животной природы.

Шри Чинмой всем своим существом чувствовал истинную гармонию и поэтому мог многому научить. Неудивительно, что среди его учеников были такие музыканты, как Махавишну Джон Маклафлин, Карлос Сантана, Алиса Колтрейн, Роберта Флэк, Нарада Майкл Уолден.

И даже обычные его ученики, без особых музыкальных талантов, пообщавшись с Учителем, начинали играть и петь.{297}

Но Шри Чинмой мог не только рассказывать о музыке; как и во всем остальном, он в первую очередь действовал своим личным примером. С 1984 года он давал концерты по всему свету – концерты, заметьте, бесплатные. Он играл в лучших залах мира: в Карнеги-холле (Carnegie Hall) в Нью-Йорке, в Лондонском королевском Альберт-холле (Royal Albert Hall), в токийском Nippon Budokan, в парижском Le Zenith. И такова была его сила, что на его концерты иногда собиралось огромное количество людей. На его концерт в Монреале пришло девятнадцать тысяч человек, в Праге – более пятнадцати тысяч. Что же притягивало такое количество людей на странные концерты?

Наверное, то, что музыка Шри Чинмоя – музыка истинно одухотворенная.{298}

«Одухотворенная музыка – это музыка, которая поднимает наше сознание к Абсолюту, к Высшему. В мире много музыки, вдохновленной нашей животной природой, виталом, эта музыка опускает сознание вниз. На какое-то время она по-своему стимулирует нас, мы получаем удовольствие, но потом это удовольствие приводит нас в нижние витальные миры, где мы подвергаемся искушениям. Из мира искушения мы попадаем в мир разочарования, а из него – в мир разрушения.

И напротив – одухотворенная музыка приводит нас в мир устремления. Из устремления мы входим в мир осознания, где наше внутреннее существо насыщается восторгом и светом.

Рави Шанкар

Одухотворенная музыка – это та музыка, которая в конечном счете преобразует наше сознание. Она переносит нас во Вселенское Сознание и наделяет чувством гармонии с высочайшим, глубочайшим, с самым Истинным. Когда мы исполняем музыку одухотворенно, мы начинаем понимать, что не мы являемся музыкантами; мы – просто инструменты, кто-то другой поет и играет в нас и через нас, и этот кто-то – наш внутренний Кормчий, Всевышний».{299}

Обычно глубоко циничные музыкальные критики писали: «Импровизации Шри Чинмоя – божественно вдохновленная музыка, которая разбивает рамки академических традиций и поднимает душу в небеса».

Рави Шанкар сказал: «Музыка Шри Чинмоя дана Богом. Он обладает огромным, фантастическим творческим стремлением».

Признанный гений скрипки Иегуди Менухин говорил ему: «Ваш способ писать музыку попросту уникален. Эта цивилизация должна быть вам благодарна, даже если люди пока еще этого не осознают».

Великий американский композитор и дирижер Леонард Бернстайн писал Шри Чинмою: «Вы – чудесный пример изобилия в творческой жизни, к которому стремимся мы, простые смертные: я могу лишь надеяться, что однажды окунусь в тот космический источник безмолвия и глубокой энергии, в котором вы пребываете постоянно».{300}

Первый раз, когда я увидел Шри Чинмоя и услышал его музыку, я должен был удивиться – но нет: доверие, которое я не мог не испытывать к нему, просто сделало его музыку новым, еще не испытанным мною ощущением, в истинности которого я нисколько не сомневался.

Концерты Гуру на самом деле были абсолютно непохожи на любые другие. Он сидел на сцене один, окруженный большим количеством самых разных музыкальных инструментов; поиграв немного на одном, он откладывал его, как будто бы внимательно прислушивался к себе и, определив, что теперь нужно, без колебаний брал новый.{301}

Иногда его импровизация могла быть умиротворяющей и медитативной, иногда – хаотической и бурной. То, как он играл на своем любимом эсрадже (это такая индийская скрипка), временами вызывало у меня ассоциации с игрой Хендрикса – гармоничные звуки могли переходить в визжащую, нарочито грубую дисгармонию, – но в итоге создавалось совершенное и законченное ощущение. Лишь значительно позже я понял, на что это похоже: как будто бы Гуру воспринимал что-то, чего мы не видим и не слышим, и играл так, чтобы гармонизировать эти процессы и вылечить невидимые нам болезни.{302}

В мире существует огромное количество музыки, но музыка Гуру – особенная. Она исцеляет душу.

Чинмой знал, что «цель музыканта и композитора – затронуть глубины нашего сердца и принести оттуда вдохновение, покой и свет в суматоху и суету жизни».

Как говорил он сам: «Одухотворенная музыка мгновенно пробуждает и вдохновляет наши сердца, потому что она воплощает Абсолютного Всевышнего. Музыка с душой – это Свет, который хочет выразить самое себя Божественным образом. Тьма хочет установить свою власть на земле, но и Свет хочет выразить свою Реальность и Божественность особым образом. Свет – это душа всего сущего. Свет – это душа музыки, душа любви, душа всего искусства. Когда Свет божественно воплощается в форму музыки, это и есть музыка души».{303}

Шри Чинмоя называли «просветленным» и «святым»; я не до конца понимаю, что именно значат эти слова. Я знаю только, что в его присутствии на сердце становилось светло. Может быть, это и значит «святой».

Часто слово «Бог» для нас – абстрактное понятие, придуманное церковниками, часто – что-то непонятное и неизвестное, для Чинмоя Бог был не абстракцией, а единственной Реальностью, тем, кого он любил всем своим существом, и эта любовь к Богу составляла суть всего его существования.

Ауробиндо, которого Чинмой считал своим гуру, сказал: «Всякое действие, всяческое творческое проявление должно превратиться в выражение преклонения перед Божественным, в акт любви и преданности, в жертвоприношение. В нем должно быть благоговение, самоотдача и самоотречение…

Вся жизнь должна превратиться в такое служение Возлюбленному; и тогда все действия будут совершаться из любви к Божественному: из любви к миру и населяющим его созданиям, которые ты будешь видеть как Божественное, явившее себя во множестве образов и обличий…»

И вся жизнь Шри Чинмоя была примером именно такой жизни и такого творчества.{304}

Это правдивая история о юноше, который любил искать Бога.{305}

Кэт Стивенс появился на свет в Лондоне 21 июля 1948 года. Родился он, конечно, с другим именем – его звали Steven Demetre Georgiou. Отец его был греком с Кипра, мать – из Швеции. И детство у него было как в романах Диккенса – вместе с четырьмя своими братьями и сестрами он работал в ресторане своих родителей.

Ему было восемь лет, когда его родители развелись, вскоре после этого он уехал вместе с матерью в Швецию, где серьезно занялся живописью. Потом наступили 60-е, Стивен вернулся в Лондон и, как это было положено в то время, начал петь и играть на гитаре.{306}

В 1966 году он решил, что сцена – это место как раз для него. Обзавелся менеджером, тот и убедил его поменять непроизносимое греческое имя на простое английское – Кэт Стивенс.

Новоиспеченный Кэт выпустил свой первый сингл, и тот немедленно попал в Top-40. А дальше, как положено, началось: успех, телевидение, красавицы одна другой сногсшибательнее, газетные скандалы и гастроли, гастроли, гастроли. Ему было только восемнадцать лет, однако тех, кого Бог особенно любит, Он награждает даром немедленной кармы. Сделал – получи сразу, безо всякой паузы.

В девятнадцать Кэт от переутомления заболел туберкулезом. По счастью, болезнь оказалась излечима, но Кэт провел полгода в госпитале, а выписавшись, еще на год оказался выключен из жизни.{307}

За время своей болезни он написал около сорока песен. Они сильно отличались от того, что он писал до этого. Раньше он старался сочинять как положено, как у всех, по формуле, на этот раз песни были от его собственного лица. Они и составили костяк его следующих трех альбомов.

Он пришел с этими песнями на фирму «Island Records», и тамошний начальник – светлая голова и умница Крис Блэкуэлл – услышал их взрывную силу. Кэт Стивенс сразу же получил контракт, дававший ему полную артистическую свободу.

И следующие три альбома («Mona Bona Jacon», «Tea For The Tillerman» и «Teaser And The Firecat») сделали его героем мирового масштаба.{308}

Кэт Стивенс стал одним из самых популярных в мире – на русском языке даже нет такого термина – singer-songwriter. То есть человек, попросту поющий свои песни под гитару при минимальном сопровождении.

Он был пророком с гитарой: человек, который (с риском для своей жизни и рассудка) был избран неизвестно кем, неизвестно почему говорить то, что все чувствовали и думали. Любая новая песня и тем более новый альбом такого человека почитался тогда примерно так же, как почиталась бы нововышедшая часть Священного Писания – а может быть, подобием этого они тогда и являлись.

А ведь очень непросто работать пророком, когда ты обычный, очень талантливый и очень молодой человек. Миллионы людей слушают каждое твое слово, как будто это пророчество, и ждут от тебя ответа на все свои вопросы – а ты чувствуешь, что истина где-то рядом и иногда, может быть, даже говорит через тебя. Но никаких ответов ты знать не знаешь. Просто ярко горишь.

LP «Tea For The Tillerman», 1970

А в 1975 году случилось вот что: Кэт Стивенс пошел купаться, но волны понесли его в море, и он едва не утонул. Находясь на пороге смерти, он взмолился – как он сам потом рассказывал: «Господи! Если Ты спасешь меня, я буду работать для Тебя».

Он всегда находился в поиске. Все искал правду и никак не мог ее найти. Он перепробовал все, что попадалось, – нумерологию, Таро, западный дзен-буддизм – ну, обычный набор. Еще одно столкновение с близкой смертью усугубило его пыл.

LP «Teaser And The Firecat», 1971

И случилось так, что вскоре после этого происшествия его старший брат девид дал ему почитать Коран, священное писание мусульман. Углубившись в книгу, Кэт решил, что именно этот путь и принесет мир в его душу. В 77-м он принял мусульманство и официально изменил свое имя на Юсуф Ислам. Юсуф – значит «честный», а Ислам – это и есть Ислам.{311}

Как настоящий неистовый неофит, бывший Кэт (а ныне Юсуф) пустился жечь мосты. Вскоре после своего обращения он забросил музыку, продал свои гитары и решил более никогда не брать их в руки. Дело в том, что использование музыкальных инструментов – это в исламе спорное дело, некоторые считают это «хараам» – непозволительным. Юсуф даже написал письмо в фирму, занимавшуюся его музыкой, с просьбой перестать продавать его пластинки. По счастью, в этом ему было отказано.

В 1981 году он занялся вопросом мусульманских школ для детей и на свои деньги открыл начальную школу «Исламия» на севере Лондона. После этого он открыл еще несколько школ и начал широко заниматься благотворительностью. Создалось ощущение, что с музыкой покончено.{312}

Однако благотворительность, конечно, хорошее дело, но, как говорят отдельные шейхи, «таланта не пропьешь» – он, в конце концов, дарован свыше. Юсуф много лет обдумывал вопрос музыки в исламе и решил, что просто петь в сопровождении ударных совсем не зазорно и может даже послужить на пользу людям. Поэтому в 90-е годы он записывает несколько альбомов сугубо мусульманских песен, включая детскую пластинку «А значит Аллах» («A Is For Allah»).

CD «A Is for Allah», 2000

Альбомы совершенно непривычные – это другая музыка, но голос ни с кем не перепутаешь. Для непосвященного они могут послужить хорошим вступлением в музыкальную вселенную мусульман. Смешно, но в Европе и Америке эти альбомы достать не так уж просто, даже через Интернет.{313}

Но со временем непрекращающиеся просьбы друзей (в том числе друзей-мусульман) заставили его вновь взять в руки гитару.

«Тема музыки в исламе не так однозначна, как мне поначалу объяснили. Я оперся на еретическую точку зрения, что, возможно, было ошибкой с моей стороны».

CD «Footsteps In The Light», 2006

«После того как я принял ислам, многие люди просили меня продолжать писать и записывать песни, но я колебался, боясь, что буду делать это по неправильным причинам. Я не был уверен в том, что знаю, как правильно поступить. И похоже, что только теперь, по прошествии всех этих лет, я начал полностью понимать и ценить то, что люди просили от меня. Как будто бы я прошел полный круг и вернулся туда, откуда вышел, – однако за это время я многое узнал на этот счет».

Его не понимали – и до сих не понимают – очень и очень многие. Несмотря на то что Юсуф назвал атаку Аль-Каиды на Нью-Йорк «страшным преступлением, которого не может одобрить ни один нормальный мусульманин», в 2004 году Америка отказала ему во въездной визе; с другой стороны, фонд Горбачева присудил ему награду «Человек за мир». Но, как бы о нем ни судили, честный Юсуф остался при своих убеждениях. Хотя, видимо, тяжело, когда тебя совсем не понимают.

Неслучайно одна из песен на его новом альбоме – переработка старинного стандарта с очень прочувствованным названием «Не дай мне быть непонятым».{314}

Да, я не ошибся – именно новый альбом. Осенью 2006 года вышел первый за двадцать восемь лет новый альбом бывшего Кэта, а ныне Юсуфа – «Иная Чаша».

«Мой сын принес домой гитару – и после того, как я взял ее в руки, у меня появилось вдохновение. Я снова чувствую, что могу и должен петь о жизни в этом хрупком мире. Для меня важно попытаться навести мосты через пропасть, которую люди боятся иногда пересечь. Это маленький шаг для человека, но большая победа для здравого смысла».

И, слушая «Иную Чашу», испытываешь совершенно нереальное ощущение: Кэту-Юсуфу сейчас пятьдесят восемь лет, все его современники, не покидавшие нивы рок-н-ролла, состарились, и это хорошо заметно по их голосам – а у этого голос вообще не изменился, как будто последних тридцати лет просто не было – он только стал сильнее. Честь и хвала Джорджиу-Кэту-Юсуфу! И, само собой, слава Аллаху!{315}

Пожалуй, расскажу вам сказку.

В одном провинциальном грязно-сером городе жили-были совсем юные мальчики, и получилось так, что они полюбили музыку и сошлись вместе, чтобы ее играть. А поскольку там, где они жили, других слов и понятий не знали, то поначалу они просто хотели стать богатыми и известными и пели для этого все те песни, которые было положено для этого петь. А песни, ясное дело, были про любовь.{316}

Сначала они пели чужие песни, потом начали писать сами, беря за образец то, что играли раньше. Но время от времени в их песнях вдруг появлялись строчки как бы совсем из другого текста, малопонятные в контексте поп-музыки:

Во всем же остальном они были такими же, как все; просто отличались от всех своих коллег одним – в них было столько музыки, что не осталось места цинизму, Бог уберег. Все остальные играли песни на эстраде и делали вид, что они уже звезды; эти же сами стали тем, что они пели; другие пели слова и ноты – у этих в песнях было значение.

Количество любви и силы, вложенное ими в свою музыку, сделало эту музыку нужной всем и каждому. Они стали известны по всей земле, и маленькие дети во всех концах планеты, не понимавшие, что происходит, чувствовали: вот это – самое главное.{318}

Происходило же, как ни странно, вот что. Со времен Иоганна Себастьяна Баха из европейской музыки начало уходить понятие Божественного, и, хотя композиторы продолжали писать церковную музыку, для большинства людей Бог из реальности жизни превратился в философскую концепцию. Однако Бог напоминает о себе, когда (как сказано в древних книгах) «в понимании истины возникают противоречия и люди начинают склоняться к материализму». И требуется напомнить нам о том, для чего мы живем на Земле. Но почему каждый раз это происходит вот именно таким образом, а не как-нибудь иначе – как тут ответить?

Музыка наших героев становилась все более популярна, со всего мира к ним стекалась энергия и любовь, и – как в фильме «Звездные войны» – на них снизошло что-то, что стало безошибочно направлять их. Они стали петь как «имеющие силу»:

И это было уже совсем не о той любви, о которой они пели поначалу.{319}

Но чтобы сказать о том, что больше и выше слов, необходимо было изобрести новую форму музыки, петь по-другому, играть по-другому, работать с другими, никем доселе неслыханными звуками. Они начали заниматься этим, и перед ними открылось новое пространство, а Сила поддерживала их и позволяла подниматься все выше и уходить все глубже.{320}

К 1966 году они оказались одновременно самой популярной и самой экспериментальной музыкальной группой на земле. Фантастическое чувство – как будто летишь на гребне волны; воистину, «так играют молодые боги». И наши герои были не одиноки – вслед им поднялось целое цунами, изменив музыку и настрой всего XX века. Не об этом ли говорил Уильям Блэйк: «Остров Альбиона – это земля, на которую снизойдет дух; Альбион просвещал мир ранее и просветит вновь; древние поиски могут быть возобновлены». Именно так оно и случилось.{321}

В Пушкинском музее в Москве висит полотно Христиана Иоханнеса Рипенхаузена «Дева из Другой Страны». Там и впрямь нарисована дева, с глазами, устремленными куда-то далеко, окруженная восхищенными и недоумевающими местными жителями. На табличке около картины написано, что эта дева «олицетворяет приход весны и Золотой Век».

Вот в положении этой девы и оказались наши герои. Сила, сошедшая к ним, вынесла их за пределы обычного шоу-бизнеса, они стали делать только то, что хотели, – и могли себе это позволить. Они оказались в небывалом положении «лучшей группы на Земле». Но они были не просто группой, исполняющей эстрадную музыку, – вместе они создали что-то, через что говорил солнечный свет и тайна радости бытия.{322}

И наступил момент пика, высшая точка, когда их новую песню услышала самая большая аудитория, когда-либо собиравшаяся за историю человечества. Если хочешь сказать то, зачем ты пришел, говори сейчас. И они сказали: «All You Need Is Love».{323}

Но когда попадаешь на вершину, куда идти дальше?

Говорят, что боги недолго могут находиться в человеческом теле. Сказанное было сказано. Сила начала уходить, и сами Битлы не знали, что именно происходит.

И это стало слышно в их песнях.{324}

После прилива всегда наступает отлив; песни начали становиться элегичны и отстраненны; что ты можешь сказать, когда видишь, что задача выполнена, поезд перешел на другие рельсы и стрелочнику пора уходить?

Все мы – не зная, что происходит, но чувствуя всей душой – присутствовали при уходе Великой Сущности.{325}

Потом, когда все кончилось и герои нашей истории разошлись по своим дорогам, каждый говорил журналистам, что рад наконец-то избавиться от тяжкого груза, – и молча, про себя сожалел о том, что все это кончилось.

До конца жизни каждый из них производил впечатление человека, который слишком близко подлетел к звездам и вернулся на землю обожженным – но видевшим то, чего люди никогда не видели.{326}

А мы все слушали их издалека, в разных концах Земли – так, как будто смотрели на удаляющиеся огни летающей тарелки.

Мы чувствовали: с нами кто-то прощается. Как пели они сами (скорее всего, понятия не имея, почему оказались выбранными именно такие слова): «Когда-то был путь, по которому можно было вернуться домой…»{327}

Наступил конец.

И в конце самой последней песни, которую они записали для своего самого последнего альбома, они подытожили:

Вот такая сказка. Но сказка эта совсем не печальная.

Сказанное стало частью генетического кода человечества и остается с нами. Их музыка изменила жизнь на земле. И с тех пор двери вновь открыты, и, чтобы войти в них, нужно только захотеть.

И – «я не знаю, почему ты говоришь: „До свидания“, Я говорю: „Здравствуй“».{329}

Когда в 1969 году Beatles перестали существовать как единый фронт, народы затаили дыхание, ожидая, что же теперь будут делать господа артисты, оставшись поодиночке. Да, Beatles были значительно больше, чем сумма частей, и – будучи голосом природы и времени – они своевременно ушли. Ушли вместе с магическим лучом, пролившим свой свет на Великобританию в 60-х годах. Как сказал Филип Ларкин[28]: «Когда добираешься до вершины, оттуда некуда идти, кроме как вниз. Но Beatles не могли идти вниз».

Магические длинноволосые короли Золотого Века стали четырьмя обычными людьми. Но магия их музыки не пропала.{330}

После распада группы в 1969 году все четверо ее участников быстро выпустили по альбому. Более всего удивил критиков Джордж Харрисон – в бытность свою гитаристом Beatles он всегда оставался немного в тени; Леннон и Маккартни считали его за младшего, относились к нему не очень всерьез и неохотно ставили его песни в альбомы. Став самостоятельным, Джордж развернулся во всю мощь и прямо в 1969 году выпустил аж тройной альбом «All Things Must Pass». Прошло уже три года с тех пор, как он глубоко погрузился в индийскую философию, и, оказавшись свободным от Beatles, он вдруг зацвел, как роза, на которую упали лучи солнца. И начал транслировать эту солнечную энергию всем нам.

А его коллеги начали добирать то, чего – по занятости – им не хватало во время службы в многострадальном коллективе.

Джон Леннон (который, собственно, когда-то основал эту группу, а потом ее же и развалил) еще в 1968 году на лондонской выставке встретил японскую авангардистку Йоко Оно, и она научила его уму-разуму. Он вдруг осознал, что кроме Beatles в мире есть и другие ценности, и другое искусство, есть что-то еще, – и пустился во все тяжкие, поскольку никогда ничего не делал наполовину.

Записав вместе с Йоко несколько не слишком полюбившихся народу звуковых коллажей, он собрал виртуальную группу Plastic Ono Band и записал простой и сильный альбом «John Lennon – Plastic Ono Band».{331}

Песня прекрасная. Но проблем у Джона с Йоко было много, потому что молодой паре так отчаянно хотелось заявить о себе, что не было недели, чтобы они не попадали на страницы газет с какой-нибудь очередной выходкой. И очень скоро британская пресса их затравила так, что они переехали в Нью-Йорк. Но и там они начали активно принимать участие во всех местных партизанских тусовках и быстро были взяты под наблюдение местными органами госбезопасности. Джон оказался заперт в Америке – если бы он оттуда уехал хоть на день, назад его не впустили бы.

Ну а Пол Маккартни, обвиненный миром во всех грехах, в том числе и в развале Beatles (хотя именно он всеми силами пытался удержать группу на плаву), приблизительно в это же время встретил девушку своей мечты – фотографа Линду Истман.

В отличие от Джона с Йоко он не стремился устраивать постоянные хеппенинги – напротив, даже отрастил бороду, чтобы ходить по улицам незамеченным. Линда тоже к известности не стремилась, подставила ему свое хрупкое плечо и предложила уехать в деревню.

Махариши и Джордж

В деревне Пол, обставившись всеми инструментами (ведь поначалу именно он был соло-гитаристом Beatles, Ринго всегда обижался на него за то, что Пол учил его, как играть на барабанах, играть на пианино он умел с детства, а что до игры на басу, то Джими Хендрикс искренне называл его лучшим басистом рок-н-ролла), так вот: Пол в одиночку записал альбом с оригинальным названием «McCartney», воспевающий то, что ему всегда лучше всего удавалось воспевать, – домашнее тепло, мир и уют.{332}

Нужно отдать Полу должное: таланта у него (как и у Джона) не убавилось. И хотя без помощи старых друзей он, несомненно, стал значительно более эстрадным, время от времени ему удавалось писать шедевры.

В то время как остальные ссорились и наводили тень на плетень, Ринго, незатейливый как грабли, оказался самым нормальным из четверых: продолжал оставаться в дружбе со всеми своими коллегами, играл то с Джоном, то с Джорджем и по мере сил, подобно коту Леопольду, пытался всех примирить.

Ринго – воплощение здравого смысла (недаром он первый сбежал из Индии, когда Beatles припали к ногам Махариши Махеш Йога в поисках немедленного просветления), но именно здравый смысл и говорит нам, что раз мир сотворен Богом, то значит, с этим миром всегда все будет в порядке.{333}

Жизнь продолжалась.{334}

Джордж Харрисон купил себе громадное старинное поместье Фрайар Парк в полутора часах езды от Лондона, построил в нем студию и много лет записывался там с друзьями, благо сыграть с Джорджем любой почитал за честь. В свободное же время он то общался с друзьями-автогонщиками, то ездил в Индию к своему старшему другу и учителю Рави Шанкару – великому гению индийской музыки и продолжал играть на гитаре, все больше совершенствуясь в избранном искусстве.

Пол же, всегда стремившийся к постоянному игранию музыки на людях, собрал группу Wings (чтобы не расставаться с женой, он научил ее играть на клавишах и петь, после чего она стала полноправным членом группы) и пустился в постоянные гастроли. Как говорят индусы, Шивы в мешке не утаишь (в данном случае – музыкального таланта). Вскоре Маккартни и с группой Wings добился огромного успеха и вообще был признан самым успешным композитором XX века.

С Wings или без, он был и остается гением, и даже когда его хорошо разработанная профессиональная харизма не позволяет нам узнать, какой же он на самом деле, – суть, в общем-то, не в этом. С нами остается его голос, который нес и продолжает нести нам свет, тепло и счастье. Пол действительно один такой на свете. Нам с вами повезло.{335}

Даже Джорджу (который, вообще говоря, Пола не очень любил еще со времен Beatles, потому что Пол всегда лез в его гитарные партии) эта песня очень понравилась.

Так вот: в то время, как Джордж продолжал сидеть в студии Фрайар Парка и оттачивать искусство писания песен и игры на гитаре, а Пол перемещался со стадиона на еще больший стадион, регулярно записывая новые альбомы, Джон Леннон сидел дома с женой.

Побыв и маоистом, и борцом за права женщин, и вообще борцом за все на свете, он от этого приустал. Сидел он там, сидел, но однажды не выдержал и сбежал. Как пел Дилан, иногда мужчина должен быть один. Или, как сказал другой автор, «когда у Сереги срывает резьбу»[29]. Резьбу в данном случае сорвало серьезно, на полтора года.

Линда и Пол

Не выдержав назойливого домашнего комфорта, Джон сбежал от Йоко и по-холостяцки поехал в Лос-Анджелес записывать альбом старинных рок-н-роллов – ну и оторвался по полной, так что в анналах это время (74–75 годы) отмечено как «потерянный уик-энд». Потерянным его на самом деле назвать сложно, поскольку, кроме обещанных старых рок-н-роллов, Джон записал еще и гениальный альбом «Walls And Bridges».{336}

Так вот, случилось так, что именно в это самое время Пол записывал в неподалеку, в Новом Орлеане, альбом «Venus And Mars» («Венера и Марс»). Джон узнал об этом и совсем было собрался туда поехать, и даже оповестил об этом своих друзей, но тут на горизонте снова проявилась Йоко Оно (которая не слишком любила Пола еще со старых времен). Йоко снова взяла все под свой контроль, и возможное воссоединение двух старых друзей-гениев – увы! – не состоялось. А жалко.

С другой стороны, как говорил Лев Аслан из «Хроник Нарнии», «никто не знает, что было бы „если бы“».

Перестав существовать как Beatles, эти четверо обрели свои самостоятельные голоса, но с былым межзвездным резонансом. Получается так, что им веришь больше, чем себе. Они говорят то, о чем бы хотело сказать наше сердце.

Джон был и навсегда останется голосом истины, Ринго стоит двумя ногами на земле, Джордж всегда напоминает нам о чем-то высшем, а Пол – дух мира и уюта, он говорит, как Экклезиаст: «И познал я, что нет лучшего для человека на земле, чем есть, пить и веселиться».{337}

Как-то у меня все это очень гладко получается. А ведь гладко было далеко не всегда. Несмотря на божественность музыки, все они – абсолютно нормальные люди, просто в какой-то момент взлетевшие так высоко, как ни один человек на Земле еще не залетал. И, как Икар, обожженные близостью к солнцу – это останется в них навсегда.

В голосе каждого из них, в лучших их песнях звучит космическая нота, как будто они видели и знают то, чего никто из живых не знал. Или, вернее, все мы знаем, но забыли, а они пытаются разбудить это наше знание – и что-то в нас завороженно слушает эти голоса с истинной родины, и что-то в нас знает, что именно это и есть правда.{338}

Шло время. В 1980 году не стало Джона Леннона. Робкие надежды на то, что Beatles когда-нибудь воссоединятся – ну, хотя бы на одну песню – превратились в прах. Что ж, может быть, и к лучшему. Жаль, конечно, но так оно и есть. Сделанное ими так или иначе остается навсегда с нами. Они сказали все, что было нужно, как-то бессмысленно было бы повторять это каждый год.

Да и в сольных альбомах у каждого из них то там, то сям проскакивает этот солнечный зайчик той самой забытой нами непостижимой высшей истины. И чем больше проходило времени, тем яснее становилось, как они неповторимы.

Нам повезло – мы жили на земле в одно время с титанами.{339}

Вообще говоря, каждый из этих четверых заслуживает, по крайней мере, отдельного рассказа.

А воссоединение Beatles все-таки произошло. Странно – но очень даже просто. Через четырнадцать лет после смерти Леннона Йоко Оно отдала трем бывшим Битлам три песни Джона, записанные им в конце 70-х годов под аккомпанемент пианино на домашний магнитофон. Записи были восстановлены, и две из них – аранжированы и доиграны Полом, Джорджем и Ринго в 1994 году[30].

И вышли эти записи совершенно мистическими – слушаешь, и сердце трепещет: как будто что-то в них есть такое, чего Beatles не успели сделать, пока все были живы и целы.{340}

Хотя физическое тело певца и музыканта, гитариста Beatles Джорджа Харрисона уже не с нами и пепел его развеян где-то над Гангой, дух его всегда с нами, равно как и его песни. Я считаю, что лично обязан ему очень многим, что ценю в своей жизни, Джордж оказался для меня учителем. Для меня его песни наполнены солнечным светом.{341}

Его называли «Тихим Битлом», но иногда он писал песни, еще более фантастические, чем песни его великих коллег.

Пол Маккартни привел его в будущий орденоносный коллектив, когда Джорджу не было еще и четырнадцати лет, и остальные Битлы немедленно начали с упоением эксплуатировать детский труд. Однако очень скоро Джордж показал, что умеет кое-что еще, кроме играния отточенных гитарных партий.

Первые его песни были просто чудными и простыми, но на съемках фильма «Help!» Джордж нашел ситар, лежащий в куче реквизита, и заинтересовался экзотическим струнным инструментом. И надо же было так случиться, что его жена Патти буквально через несколько дней повела его на лекцию какого-то индийского гуру. Произошла цепная реакция, открылись двери на Восток. И музыка Джорджа вдруг перешла в новое измерение.{342}

Как поется в народной песне, «быть Битлом – большое дело». Все, что ты делаешь, немедленно становится частью жизни миллионов людей. Каждое слово и каждая нота воспринимаются как откровение. И поэтому ты не можешь творить ничего, кроме абсолютного совершенства. Джордж не подкачал.

Патти, Джордж и ситар

Смешав Восток и Запад, он получил невиданный синтез – новый и живой путь в будущее.{343}

В 1970 году Beatles разошлись на все четыре стороны. Каждый из участников выпустил по сольному альбому. Но в то время, как Пол пел про цветочки и овечек, Джон нападал на Пола, а Ринго пытался их примирить, Джордж, тянувшийся к мудрости Востока, сразу взял быка за рога и вопросил: «Что есть Жизнь?» Широкая публика оценила глубину исканий артиста, и тройной альбом «Все Должно Пройти» («All Things Must Pass») был признан самой успешной из всех постбитловских пластинок.{344}

Однажды к Джорджу зашел в гости его друг и учитель Рави Шанкар (Ravi Shankar) и рассказал ему о бедствиях индийского народа. Чуткий Джордж откликнулся и немедленно написал песню «Бангладеш». Но, хорошенько все обдумав, решил, что этого недостаточно. Почему бы всем его друзьям не собраться и не сыграть концерт, все сборы от которого пошли бы в этот самый Бангладеш? Сказано – сделано. Правда, в последний момент оказалось, что Пола не будет, а Джон отказался играть без Йоко (чье пение часто пугало непривычных к нему людей), но этот недостаток был возмещен участием Эрика Клэптона, Боба Дилана и других замечательных людей.

Концерты в помощь голодающим в Бангладеше с успехом состоялись, а Джордж оказался крестным отцом всех последующих благотворительных концертов, вроде Live Aid; доказав тем самым, что музыкант может не только петь, но и реально помочь людям в беде.

Джордж и Рави Шанкар

Доказав это, он продолжил заниматься любимым делом – играть на гитаре и писать песни.{345}

В юности каждый новый год начинался в нашей компании с того, что, просыпаясь утром первого января, мы обязательно ставили Харрисона – как будто это было залогом того, что год пойдет правильно.

Может, так оно и оказалось. Вообще-то, к музыке тогда было немного другое отношение.

Джордж и Дерек Тэйлор, Apple

Переезд из одной квартиры в другую состоял в основном, в перевозке магнитофона с колонками, остальных вещей, как правило, было крайне мало. Магнитофон был сердцем любого жилья. Помню, увидев на улице чьи-то вещи, выставленные для перевоза на новое место, мы были поражены отсутствием устройства для проигрывания музыки. Это было нам совершенно непонятно, мы решили, что люди, видимо, больные. Можно жить без одежды и без кровати, но как же можно жить без музыки?

Вы знаете, я думаю, что мы были правы.{346}

А музыка Харрисона всегда отличалась от всей остальной музыки. Джордж никогда не шел на банальные гармонические решения – у него в песнях обязательно есть аккорд-другой, которых совсем не ожидаешь. Но, как только эти аккорды сыграны, понимаешь, что без них песня превратится в банальщину. Даже Джон Леннон рассказывал, что, когда он застревал с написанием новой песни, он всегда обращался к Джорджу. Тот давал ему какой-нибудь неожиданный гармонический поворот, странный аккорд, и песня обретала лицо.

Но и это не главное – можно хоть годами работать над песней, наворотить целую вавилонскую башню, и все равно – стоп-машина. То, что писал и пел Джордж, всегда было полно каким-то внутренним светом, как будто он был с другой, правильной, планеты Земля – и его музыка помогала нам разглядеть правильный мир вокруг себя.{347}

Мне посчастливилось быть с ним немного знакомым лично, и я подтверждаю, что его любовь к Индии была истинной и глубокой, на всю жизнь. Джордж не только музыкой, но и всей своей жизнью показал, что между Западом и Востоком нет никакой пропасти – вся пропасть находится только в нашем собственном уме. Это ж надо так уметь: писать песни о любви к Богу, модные песни, известные песни – и такие, что понимаешь, что он чувствует.

Иногда даже хочется процитировать классиков и сказать: «Всем лучшим, что есть во мне, я обязан Джорджу».{348}

Еще будучи Битлом, Джордж купил себе огромный старинный дом под Лондоном, в Хенли-он-Тэймс, и удалился туда жить – подальше от лондонской тусовки. Там он и прожил всю оставшуюся жизнь – не считая выездов в другой дом, на Гавайях. Он был очень гостеприимен – для друзей; для остального мира он был отшельником, анахоретом, садовником. Дома он занимался садоводством и музыкой. Его сын Дхани говорит: «Все мы блуждаем в лабиринте, как подопытные мыши, а отец как будто бы ясно видел, куда идет».{349}

Его последний видеоролик был очень прост: сидят хорошие музыканты и играют старинную – 30-х годов – песню. И все с таким достоинством и удовольствием, что просто загляденье. Но потом камера переходит на самого Джорджа – и вдруг перехватывает дыхание: такая элегантная небрежность, такая простота – понимаешь, что находишься в присутствии Бога.

От него вообще исходило такое ощущение, что он был там, где никто из нас не был, как будто обожжен светом звезд.

А на лице у него в этом ролике – легкая такая улыбка, как будто и он, и мы, те, кто смотрит это, просто играем в то, что мы – люди, но знаем, что это шутка.

И знаете что – я с ним согласен.{350}

По сути дела, Beatles начались именно с Джона Леннона. Его мать, в которой он души не чаял, погибла, когда он был совсем ребенком, и эта трагедия наложила отпечаток на всю его жизнь. Он нашел спасение в рок-н-ролле. Он сказал: «Рок-н-ролл был настоящим, а все остальное было ненастоящим».

Леннон и Маккартни встретились 6 июля 1957 года на школьном вечере в церкви Св. Питера в Ливерпуле, там выступала группа шестнадцатилетнего Джона – The Quarrymen.

Джон был впечатлен тем, что Пол знал много аккордов и умел настраивать гитару, и решил взять его в группу. Это было историческое и великолепное решение. Так родился самый лучший дуэт в истории музыки.{351}

Эта песня имела большое значение для Джона – он даже задумывал переписать ее заново после ухода из Beatles (хотя, понятное дело, ему оказалось не до этого). По мне, запись 1963 года и так совершенна настолько, насколько может быть совершенным музыкальное произведение.

В ту пору Леннон и Маккартни действительно писали песни вместе, где-нибудь в номере отеля после концерта; брали гитары и играли, подстегивая и помогая друг другу – надо сказать, идеальный вариант создания песен. Для этого и существуют группы – ведь когда человек пишет песни один, его может занести, а когда рядом друзья, они всегда могут подставить плечо, вставить аккорд-другой или посмеяться над неудачной строчкой; глядишь, и еще один корабль готов в большое плаванье.

И корабли у Джона с Полом (не без помощи Джорджа) получались на редкость удачные.{352}

В апреле 66-го Джон Леннон вновь разразился эпохальным манифестом. Beatles отказались от концертов и сели в студию. И первая же песня этого нового периода, «Tomorrow Never Knows», положила начало новой революции в музыке и вывела Beatles из состояния девических идолов в положение пророков или богов.

В основе песни – текст тибетской Книги Мертвых, переработанный гуру «психоделической революции» Тимоти Лири. Леннон даже хотел, чтобы вторую половину песни пели далай-лама с тысячью тибетских монахов на горной вершине – но техническое осуществление этой идеи было немного проблематичным, поэтому Джону пришлось петь самому.

Как событие звука, эта песня была беспрецедентной. Как философское заявление – умные критики говорили, что эта песня бросила вызов не только семи векам европейской музыкальной культуры, но и основным положениям западной цивилизации. И все это – за три минуты.{353}

Для большинства людей такой песни, как «Tomorrow Never Knows», было бы достаточно, чтобы навсегда остаться в истории. Но через полгода Леннон вновь опередил всю планету, создав то, что много десятков лет считалось (да и будет считаться) «лучшей записью за всю историю рок-н-ролла». Даже Джордж Мартин, продюсер Beatles, обычно скромный и немногословный, назвал ее «тональной поэмой – что-то вроде современного Дебюсси».

Никому из живущих на земле никогда не удавалось сотворить нечто, в чем чувство и фантазия выражались бы так прямо, спонтанно и оригинально, как в «Strawberry Fields Forever».

Леннон говорил, что он всегда мечтал написать свою собственную «Алису в Стране чудес», но песнями 1966–1969 годов он сделал значительно больше – создал дверь в новую вселенную. Эта дверь открыта до сих пор, и каждый, кто очень хочет, может туда войти.{354}

Еще одна песня, которую сам Джон считал одной из своих лучших, – «Happiness Is A Warm Gun». Критики часто обсуждали ее, гадали о ее смысле и копались в тонкостях записи… Оставим это критикам, пусть балуются. Джон говорит на языке сердца, непонятном рациональному сознанию.{355}

А потом Beatles кончились вместе с эпохой, их породившей и давшей им Божественные крылья. Леннон чувствовал это острее всего и рвался дальше. Встреча с Йоко Оно дала ему необходимую решимость двигаться дальше, несмотря ни на что. И тогда он сказал, что Beatles – это сон, что он больше не верит в них, а верит только в себя – в Йоко и в себя[31].{356}

(Когда-то давно именно песня «God» показала мне, что песни нужно писать на родном языке – с этого и начался «Аквариум». Но это так, отвлечение. Тем не менее – спасибо, Джон!)

А вот еще история. С детства Леннон был поклонником безумного американского продюсера Фила Спектора, который во многом и создал звук рок-н-ролла в том виде, который был Джону мил и люб. Уже будучи одним из Битлов, Джон имел возможность непосредственно с ним познакомиться и, когда Beatles остались позади, сначала поручил ему доделать их финальный альбом «Let It Be» (что, наверное, все-таки было ошибкой), а потом стал работать с Филом сам – и подход Спектора, прямой и бескомпромиссный, украсил несколько выдающихся сольных песен Джона, к примеру «Instant Karma» («Мгновенная карма») – кровь так и кипит!{357}

А вот – прямая речь:

«Я не циник. Они ошибаются, судя обо мне по каким-то вещам, которые я написал или сказал. А так нельзя. Я ненавижу ярлыки. Я немного циничен, но никак не циник. Иногда сегодня ты подтруниваешь, завтра – циник, а послезавтра относишься ко всему с иронией. Я циник по поводу большинства того, что люди принимают как должное. Я циник во всем, что касается общества, политики, газет, правительства. Но я без цинизма отношусь к жизни, любви, доброте, смерти. Вот почему я не люблю, когда меня называют циником».{358}

В 1980-м Джона не стало. Музыка, написанная им, осталась вне возраста, вне времени. И, что бы ни писали сплетники-журналисты, бывших участников Beatles связывало что-то гораздо большее, чем просто дружба. И, может быть, не сказанное в жизни отлилось в песни.

Джордж посвятил Джону песню «All Those Years Ago», на которой впервые за десять лет объединились трое оставшихся участников Beatles. В этой песне Джордж сказал то, чего никогда, наверное, не говорил Джону лично: «Именно ты сказал, что все, что нам нужно, – это любовь, тогда, много лет назад».{359}

А Пол написал песню «Here Today» с такими словами: «Если бы я сказал, что хорошо знал тебя, – что бы ты ответил, будь здесь сегодня? Ты бы, наверное, рассмеялся и сказал, что мы жили в разных мирах… Но что до меня, то я не могу больше сдерживать слез. У тебя в запасе всегда была улыбка для меня, а я любил тебя и счастлив, что ты появился в моей жизни».{360}

Джон и Шон

Как я уже писал, через четырнадцать лет после гибели Джона Леннона трое оставшихся в живых членов Beatles объединились еще раз, чтобы доработать запись, сделанную Джоном в 1977 году у себя дома в Нью-Йорке. Виртуальное воссоединение в цифровом мире.

Они подошли к делу, как если бы Джон уехал на каникулы и оставил им полуготовые песни с просьбой их закончить. А запись на самом деле странная, голос звучит как будто послание из другого мира для нас, сегодня. И знаете, когда дело касается Beatles, стоя в солнечном свете голоса Джона, я сам почти что готов верить в любую мистику – кажется, «Free As A Bird» изначально была для этого предназначена… А что, с другой стороны – в Тибете бывали истории и постраннее.{361}

Бывает так: гений напишет, а сам не знает, что написал. Вот один парень написал в юности песенку, потом лет через десять с группой товарищей ее записал: песню про то, что будет, когда ему исполнится шестьдесят четыре года.{362}

И ведь как в воду глядел: 18 июня 2006 года весь мир отмечал шестьдесят четвертый день рождения автора «When I'm 64», одного из величайших композиторов XX века – Пола Маккартни.{363}

Т. С. Элиот сказал однажды: «Когда великий поэт пишет о себе, он пишет о своем времени».

Исходя из этого Пол Маккартни искупил прошлое столетие. В грядущие времена люди спросят: а каков он был, этот самый XX век? И, услышав музыку Пола, сами дадут ответ: да, это были благословенные времена, когда Свет Божий воссиял над землей.{364}

Очень долгое время в среде просвещенных рок-фанов было принято открещиваться от Пола Маккартни – дескать, сладенький мальчик, пишет приторную музыку, не чета молодцу Джону. А потом постепенно оказалось, что источником большинства нововведений, за которые мы любим Beatles, был именно Пол Маккартни.

Именно он шлялся в Лондоне по модным клубам и авангардным концертам, пока Джон изнывал от семейного уюта в сельском Уэйбридже, и именно Пол во многом определил направление трех лучших альбомов Beatles – «Revolver», «Sgt. Pepper,s Lonely Hearts Club Band» и «Magical Mystery Tour».

Поэтому, нисколько не преуменьшая заслуг Джона, воздадим должное Полу.{365}

Джеймс Пол Маккартни (James Paul McCartney) родился 18 июня 1942 года в госпитале Уолтон в северной части Ливерпуля. Он ирландец по материнской и отцовской линии. Его отец, Джим Маккартни, был руководителем танцевального оркестра и подарил сыну трубу. В четырнадцать Пол выменял ее на гитару, которая до сих пор лежит где-то у него дома.

Вскоре он стал известен всему миру как басист, гитарист, пианист, певец и автор песен группы Beatles.{366}

В Книге рекордов Гиннесса Пол Маккартни назван самым успешным композитором в истории популярной музыки. (Интересно, кстати, кто самый успешный композитор в истории непопулярной музыки?) На его счету двадцать девять песен «номер один» и более пятидесяти песен в «первой десятке», это значительно больше, чем у любого другого автора. Но все это – сухие цифры статистики, а мы в России привыкли не слишком доверять цифрам. Музыка – другое дело. Ни один человек в мире не писал и не пел о любви так, как Пол Маккартни.{367}

Да и в жизни – он был последним холостяком в рядах Beatles, но, женившись на Линде Маккартни в 1971 году, он не расставался с ней до самой ее смерти в 1998-м. (Как уже говорилось здесь, чтобы все время быть вместе, Пол научил ее петь и играть на клавишах.)

Известно, что в последние дни Beatles Пол все время хотел вернуться к концертированию (напомню, что Beatles перестали играть концерты в 1966 году и до конца своего существования так и не выступили ни разу на публике, за исключением одного концерта, сыгранного на лондонской крыше для фильма «Let It Be»).

Так вот, когда Beatles разошлись, Пол собрал группу Wings, с Линдой (несмотря на ее протесты) за клавишами, и с Wings снова пустился в гастроли. Чтобы избежать своего суперзвездного ореола, Пол, Линда и Wings просто разъезжали по Англии в фургоне, останавливались в любом месте, которое им нравилось, и шли в клуб договариваться о концерте на этот вечер. Можно представить себе удивление местных любителей музыки: приходишь, типа, в паб, а там Пол Маккартни играет.

В итоге Wings стали одной из самых популярных групп 70-х годов.{368}

И еще немного статистики.

Говорят, что песня Пола «Yesterday» – песня, которую охотнее всего исполняют другие артисты (насчитывается более трех тысяч разных версий). Вообще это самая популярная песня в мире – только в Америке ее передавали по радио более шести миллионов раз. Пол собрал самую большую аудиторию на свете – сто восемьдесят четыре тысячи человек в Рио-де-Жанейро в апреле 1990 года. А в Австралии в 1993 году двадцать тысяч билетов на его концерт были проданы за рекордные восемь минут. Этот список можно продолжать долго.

Но любим мы его все равно не за это.{369}

Кажется, все очень просто: возьми гитару и спой песню про любовь. И вроде все это делают. Но послушать внимательно – услышишь: все поют о себе, любимом, как ему, голубчику, плохо и как много претензий у него к окружающим, все они ведут себя не так, как ему хотелось бы. И даже самые лучшие поют об этой самой любви как о чем-то постороннем.

А мудрецы говорят: «Когда настоящий музыкант играет, он забывает о себе и растворяется в музыке».

Вот то же и у Пола: когда он поет – его самого нет, он становится песней. Он поет о любви и сам становится этой любовью – мы ее чувствуем. Каким-то чудом Пол открывает нам нашу собственную любовь и дает ей голос. Когда он поет – он поет то, что мы сами не осмеливаемся или не умеем выразить. Пол – это голос нашей собственной любви.{370}

Творческая жизнь Пола Маккартни не захирела с концом 70-х. Группа Wings перестала существовать в 1980 году, но все 80-е, 90-е и по сей день Пол продолжает писать, петь, постоянно перемещаться по всему миру с концертными турами один грандиознее другого. И казалось бы, что еще нужно человеку? Он, наверное, и так самый богатый музыкант в мире. Но похоже, он делает это совершенно не ради денег. Он просто любит петь.{371}

Когда Маккартни играл на Дворцовой площади в Петербурге, я, честно говоря, идти не очень собирался. Не любитель я больших концертов, маленькие клубы мне всегда милее. А площадные концерты для меня – не музыка, а некий массовый ритуал, в котором мне лично не хочется принимать участие.

Но отказаться тоже было сложно. В итоге я безумно долгое время продирался через толпы, кордоны и все-таки попал. А как раз шел дождь. Меня по большой уважухе посадили недалеко от сцены на пластиковый стул, задом в лужу. Из этой лужи я собственно и наблюдал за происходящим – понятно, без особо положительных эмоций. То да се, дождик потихоньку перестал, тучи начали расходиться, а потом Пол запел «For No One», и вдруг выглянуло солнце и осветило его. И тут я чувствую, что все мои предрассудки куда-то улетучились, происходит что-то фундаментальное.

Как раз на Дворцовой площади восемьдесят с лишним лет тому назад произошла кровавая драма, в результате которой Россия на весь двадцатый век оказалась отрезанной от мира, – и как будто бы магия божественной музыки, на какое-то время сконцентрировавшаяся в этом человеке и его песнях, наконец пришла на это самое место, чтобы излечить раскол и вновь сделать мир цельным.

Сильное ощущение. Неисповедимы пути Господни.{372}

Когда я слушаю «For No One», я понимаю, что все, что можно сказать по поводу этой музыки, будет пустыми словами. Эти песни и эти голоса всегда звучали и всегда будут звучать в каком-то надзвездном пространстве; иногда нам удается по-настоящему их услышать. И наша раздробленная жизнь в этот момент становится одной Божественной истиной.

Не могу не повторить: все-таки нам невероятно повезло, что мы живем в эпоху, когда эта музыка была услышана, и мы до сих пор ходим по одной земле с людьми, которые ее создали.

Песни Пола научили меня любви, и эта любовь до сих пор звучит в моем сердце.{373}

{374} В начале 60-х годов рок-н-ролл в Америке зачах. Самым прогрессивным занятием в то время считалось взять акустическую гитару и спеть песню про социальную несправедливость. Однако из Англии доносились будоражащие кровь электрические звуки Beatles и всех остальных, кого в Америке не без испуга называли «британским вторжением». И однажды троим молодым американцам, уставшим от монотонных социально выдержанных куплетов, захотелось чего-то большего. Слово основателю Byrds Роджеру МакГуину (Roger McGuinn):

«Группа создалась безо всякой системы. Все получилось само собой. Я как-то пел в клубе „Troubadour“ в Лос-Анджелесе, и мы с Джином Кларком (Gene Clark) сошлись на любви к песням Beatles. Сели вместе, за несколько минут набросали пару своих песен и начали петь. Тут подходит Дэйв Кросби (David Crosby), которого я немного знал, и говорит: „Ничего, если я подпою?“ – „Конечно“, – сказали мы. Так у нас получилось трио.

Роджер МакГуин

Все трое умели и хотели работать, песни писались быстро.

Нам хотелось взять Леннона и Дилана, смешать их вместе и посмотреть, что получится. Поначалу мы пели прямо на улице. В те дни просить было опасно, можно было легко получить по голове. Поэтому почти ничего не зарабатывали, денег хватало на гамбургер в день. Мы похудели, но хорошо научились петь вместе».{375}

Майкл Кларк

Ударника Майкла Кларка (Michael Clarke) взяли, решив, что он правильно выглядит.

«Мы увидели Майкла на улице, в Биг Сюре – он играл на конгах и смотрелся как надо. девид подошел к нему и сказал: „Парень, хочешь быть ударником?“ – „Ну!“ – сказал Майкл. Вообще-то он не был ударником, но поначалу хорошо имитировал игру, а потом и сам научился».

Крис Хиллман (Chris Hillman) попал в группу по предложению их менеджера – до этого он играл на мандолине в каком-то народно-эстрадном коллективе, но легко сменил мандолину на бас-гитару. И так все необходимые составляющие встали на свое место.{376}

Поначалу группа назвалась The Beefeaters. Но явно нужно было что-то серьезнее, и все чувствовали, что группа должна называться на магическую букву B – как Beatles и Beach Boys. Пораскинув мозгами, все сошлись на названии Byrds.

В январе 1965 года Byrds записали песню Боба Дилана «Mr. Tambourine Man» в полной электрической обработке (кстати, вступление к песне было переложением хорала Баха для электрогитары). Дилан недоверчиво пришел на запись, но электрификация песни ему, в общем, понравилась, и он взял новый звук на заметку. Уже через несколько месяцев он устроил крупный скандал, появившись на сугубо акустическом тихом фестивале в Ньюпорте с предельно шумным электрическим составом.

А тем временем Byrd-овская версия «Mr. Tambourine Man» немедленно стала хитом, а сами Byrds – крупнейшими звездами Соединенных Штатов.{377}

Песня «Mr. Tambourine Man» породила явление, известное как фолк-рок. Последовали одноименный альбом, тоже немедленно занявший первое место, и непрекращающаяся череда концертов. По свидетельствам очевидцев, концерты Byrds превращались в алхимическое действо, обычная жизнь растворялась, наступал экстаз.

LP «Mr. Tambourine Man», 1965

Крис Хиллман

На какой-то период времени у Byrds было все: они были одновременно поп-звездами, законодателями стиля, секс-символами и музыкантами, исследующими самые дальние границы авангарда. И всем им тогда едва стукнуло по двадцать лет.

К концу года, записав два альбома, на которых песни Дилана перемежались песнями то народными, то их собственными (особенно отличался Кларк, проявивший себя крупным современным песенником), они истощили месторождение фолк-рока и двинулись дальше.{378}

Где-то в это же время МакГуин, снова опередив всех своих коллег по цеху, решил искать правду на Востоке и на время стал последователем индонезийского течения Субуд, краткая суть которого заключалась в прямом и непосредственном общении со Всевышним.

И чтобы лучше вибрировать вместе со всей вселенной, гуру рекомендовал ему сменить имя так, чтобы оно начиналось с буквы R – очевидно, что магия букв была для членов Byrds не последним делом. Сказано – сделано. Было избрано имя, и бывший Джеймс МакГуин официально стал Роджером. Судя по результатам, операция прошла на пять с плюсом.{379}

LP «Fifth Dimension», 1966

Освоив фолк-рок, Byrds двинулись к новым границам. Их новая песня «Eight Miles High» («В восьми милях над землей»), записанная в декабре 1965-го, всего через десять месяцев после первого успеха, считается первой психоделической записью в мире. Пишут, что партия гитары МакГуина была попыткой воспроизвести стиль фри-джазового саксофониста Джона Колтрейна. И хотя текст песни всего лишь описывал полет на самолете, ее название и непривычный звук вызвали паническую реакцию на радио, и многие радиостанции немедленно отказались ее играть, заподозрив в этой песне пропаганду LSD. Что, в общем-то, было не так уж далеко от истины, учитывая, что Byrds были приятелями Beatles и их частыми коллегами по исследованию внутреннего пространства человеческого сознания. Потрясенные критики назвали все это космическим роком.{380}

The Birds с Бобом Диланом

Слава The Byrds, и без того бывших главной группой Америки, взлетела в стратосферу. Их новый альбом «Пятое Измерение» («Fifth Dimension») немедленно стал настольной пластинкой всей прогрессивной американской молодежи, а подозрения в связи с расширяющими сознание субстанциями только увеличили его популярность.{381}

Их следующий сингл «Так Ты Хочешь Быть Звездой Рок-н-Ролла?» – иронический проезд по тогдашней «фабрике звезд» – вновь вывел их в новое пространство. Для этой записи к Byrds присоединился авангардный африканский трубач Хью Мазекела.

Эта песня послужила прологом к четвертому альбому Byrds «Younger Than Yesterday» («Моложе, Чем Вчера») – самому разноплановому альбому группы.{382}

Однако после двух лет межзвездного успеха в Byrds начались неминуемые кризисы. Джин Кларк покинул группу еще в 1966-м, поскольку в нем развился панический страх перед самолетами.

«Мы сели в самолет, чтобы лететь на шоу Мюррея К. в Нью-Йорк, и у Джина вдруг поехала крыша, он сказал: „Я не могу больше летать“. Мы сказали: „Джин, если ты не можешь летать, ты не сможешь быть в группе“. Он сказал: „Я знаю, но если я останусь в самолете, я сойду с ума“, и вышел».

У группы начались другие проблемы. Неуправляемые химические реакции в сознании Дэвида Кросби заставили его почувствовать себя в полном соответствии со словами Ленина – не только коллективным пропагандистом, но также и коллективным организатором.

«Он огромный талантище и по-человечески очень мне нравится, но в тот момент все пошло не так. Не знаю, что именно он употреблял, но он полностью потерял связь с нами. Он решил стать диктатором, а группа этого не хотела».

На легендарном фестивале в Монтерее в 1967 году Кросби практически не дал петь никому из группы и перемежал песни длинными тирадами то по поводу убийства Кеннеди, то про то, что нужно накормить LSD всех граждан Америки. Остальные члены группы просто не знали, куда деваться. Консенсуса достичь не удалось, и в итоге он был изгнан из группы. Гордо расправив буденновские усы, Кросби удалился прочь – основывать нежное фолк-роковое трио Crosby, Stills & Nash. Byrds же продолжили свои приключения в стратосфере.{383}

Пятый альбом «The Notorious Byrd Brothers» был записан смешанными силами (включая временно вернувшегося в состав Джина Кларка) и, несмотря на общее смятение при записи, получился самым нежным и тонким произведением группы.{384}

После окончания работы над ним из первоначального состава в Byrds остались только двое. Они продолжали играть (попутно, кстати, изобретя кантри-рок), составы менялись, музыканты сходились, расходились опять… Но пять альбомов, записанных ими за три года, вошли в ДНК музыки XX века и изменили этот мир к лучшему. И звучат они до сих пор так же свежо, как в тот день, когда они вышли.

LP «The Notorious Byrd Brothers», 1968

«Я думаю, что сила Byrds в том, что корни наши в народной музыке, а она – вне времени. Мы продолжали быть народными певцами, даже когда взяли в руки электрические инструменты».

Поэтому Byrds не только выстроили мост между роком и народной музыкой, они еще соединили рок с музыкальной традицией, которая существует много веков.{385}

Byrds пели как молодые боги, которыми они за счет своего пения в тот момент и являлись. И отстраненность их голосов придает их музыке невероятную силу. Магия этого пения ничуть не состарилась. Как сказал один мудрец: «Музыка смывает с наших сердец пыль повседневной жизни». Просто остановитесь и вслушайтесь – вам откроется красота, подобной которой на земле более не делается. Но благодаря магии звукозаписи она до сих пор открыта для нас. Имеющий уши да услышит. Впустите ее в свою душу и смотрите, как будет меняться мир.{386}

Рэй Манзарек

Иногда я рассказываю о том, что и так всем известно, иногда – о чем-то другом. Но один знающий человек сказал: «Есть то, что известно, и есть то, что неизвестно, а между тем и этим находятся Двери».{387}

О группе Doors уже сказано более чем достаточно, написаны книги, сняты фильмы… Но их музыка не стала от этого хуже. Джим Моррисон (Jim Morrison) умер в 1971 году, но музыка Doors существует и по сей день, это отдельная вселенная, ее невозможно повторить, она не поддается расшифровке, как иероглифы неизвестной цивилизации.

Но ее можно слушать – и если вы действительно ее услышите, написанное иероглифами станет неожиданно ясно и вы узнаете, что написано это было про вас.{388}

Джим Моррисон и Рэй Манзарек (Ray Manzarek) встретились весной 1965 года.

«Мы познакомились с Джимом в Лос-Анджелесе, в киношколе. В мае мы сдали экзамены, он сказал: я поеду в Нью-Йорк, будешь там – разыщи меня. Я думал, мы больше никогда не увидимся. И вот сижу я на пляже как-то раз вечером в июле, и у меня экзистенциальный кризис: что мне делать с собой дальше?

Мне хотелось снимать фильмы – как Феллини, как Трюффо, как Куросава, но в Голливуде это было невозможно… И вдруг я вижу: на фоне заходящего солнца, по самой кромке воды, как Кришна, идет человек – длинные волосы, обрезанные джинсы… Подходит ближе – и я вижу, что это Джим.

Джим и его дедушка Мерлин, 1945

Я говорю: эй, я думал, ты уехал в Нью-Йорк. Он говорит: нет, решил остаться здесь, а ты что делаешь? Я пишу песни. Я говорю – ага; я знал, что он поет, он знал, что я музыкант, и мы поговорили о музыке. Я говорю: спой мне, что ты пишешь… Он говорит: да ну, как-то неудобно, я говорю: что за ерунда… И он присел, закрыл глаза, глубоко вдохнул и запел…{389}

…и я подумал: ничего себе, и представил себе, что там можно сыграть… Какой текст, какая поэзия, но что меня совершенно убило, это самая последняя строчка – «бэби, я утону сегодня ночью»; это уже не обычная поп-песня, это серьезно. Я совершенно влюбился в звук его голоса и слова – у меня прошел холодок по спине. Я говорю ему: „Слушай, нужно собирать группу, мы заработаем миллион долларов“, он говорит: „Знаешь, я думаю то же самое“. – „Как мы будем называться?“ Он говорит: „Двери?“ Я говорю: „Что? Да это же глупейшее… Погоди, двери? Это как у Хаксли – двери восприятия? Wow! Мы будем петь о тайне существования на планете Земля“».{390}

Джим Моррисон родился в семье военнослужащего, его отец был самым молодым контр-адмиралом войск США, служил в Пентагоне – и это в самый разгар вьетнамской войны. Родители пытались воспитывать детей по-военному, отношения между отцом и сыном с самого начала не заладились, после окончания колледжа Джим и вовсе перестал общаться с семьей. В интервью он говорил, что его родители умерли.{391}

Почти все песни Моррисона – песни о конце любви, конце жизни, конце всего.

Некоторые считают, что каждый человек воспринимает этот мир и реагирует на него в соответствии с тем, кем он был раньше, каждый видит то, что в нем уже есть. Если это так, то Джим Моррисон пришел сюда из мира вечного конфликта, мира полубогов и героев – что ж, говорят, есть и такие миры.

Манзарек сказал однажды: «Главное для нас было – слова», может быть, именно поэтому их музыка оказалась на голову выше всех их коллег: странной, печальной и прекрасной. Их гармонии написаны не по правилам, их песни завораживают, это действительно шаманизм. Но шаманизм – это тоже всего лишь слово, шаман бьет в бубен, и ты входишь в транс…

Каким ты выйдешь оттуда?

«Где мы будем, когда кончится лето?»{392}

Несмотря на понятное юношеское желание заработать миллион долларов, они с самого начала отделили музыку от денег и объявили миру: «Doors не продаются».

Ударник Джон денсмор (John Densmore): «Слава богу, еще тогда, в 65-м, Джим настоял, что мы делим все поровну и у каждого есть право вето на любое решение группы.

Джон Десмор

Все началось в 67-м, когда люди из фирмы „Бьюик“ предложили нам семьдесят пять тысяч долларов за право использовать песню „Light My Fire“ в рекламе нового автомобиля „опель“. Джима не было в городе, а мы с Рэем и Робби не думая согласились. Джим вернулся и полез на стену. В итоге он позвонил в фирму „Бьюик“ и сказал, что, если эта реклама будет показана по телевизору, он в прямом эфире раздолбает этот „опель“ отбойным молотком. Это одна из тех причин, по которым мне его не хватает».{393}

Манзарека спросили однажды: «Моррисон был отличным шоуменом. Так было с самого начала или вы работали над этим?» Он ответил: «Джим никогда не был шоуменом. Быть шоуменом – дешевка, кому это надо? Джим был Шаманом. Он был поэтом. Он метался и прыгал по сцене, потому что он чувствовал музыку. Это было совсем не шоу. Он весь был в музыке. Если вам нужны шоумены, идите на сегодняшние группы. Но если вам нужно шаманское переживание, психоделическое переживание, тогда смотрите Doors. А шоумены – это другое. Шоумены – в цирке».{394}

У гитариста Робби Кригера (Robby Krieger) спросили однажды: «Правда ли, что Моррисону было очень тяжело, оттого что он жил музыкой, а остальные члены группы предпочитали нормальную жизнь?»

Он ответил: «Мы все жили как нормальные люди. У меня была девушка, дом, „порш“ (который потом украли)… Я ездил на рыбалку, играл в теннис – ну, все такое.

А у Джима не было дома. Он жил в мотеле или просто засыпал там, где оказался в данную ночь. Он все время думал о песнях и предпочитал оставаться один, наедине со своей записной книжкой. Я думаю, он считал, что он больше вовлечен в творчество, чем остальные мы трое. Чтобы жить так, нужно быть совершенно одержимым. Это тонкая черта… понимаете, нужно все-таки иногда думать о чем-то кроме работы…»{395}

А вот что говорил сам Джим Моррисон: «Я предлагаю вам образы – я напоминаю о свободе, которую еще не поздно обрести, поэтому мы и называемся Doors, „Двери“. Но мы можем только открыть эти двери, мы не можем затащить вас в них. Я не могу освободить людей, пока они сами не захотят стать свободными… пока не захотят этого больше всего на свете. Человек должен быть готов распрощаться со всем, не только с деньгами. Со всем, чему его научили, со всей этой интеллектуальной чушью, промыванием мозгов. Нужно избавиться от всего, чтобы попасть на ту сторону. Но большинство людей боится этого…»{396}

Однажды Джиму Моррисону задали вопрос: «Откуда в вас такая интенсивность?»

Он ответил: «Так чувствует себя тетива лука, которая двадцать два года была натянута до предела, и вдруг ее отпустили».{397}

Какая все-таки жаль иногда берет, что у нас в России почти никто не знает саги мудрецов-анархистов Grateful Dead…

Группа появилась на свет в 1965 году – они встретились в компании, собравшейся вокруг писателя и знатного орегонского психонавта Кена Кизи (Ken Kesey). Там же они и начали играть вместе, сопровождая его «электро-лимонадные кислотные тесты».

Джерри Гарсия

Гитарист Джерри Гарсия (Jerry Garcia) пришел из народной музыки, басист Фил Леш (Phil Lesh) был классически выученным трубачом, учеником Карла Хейнца Штокгаузена; клавишник Рон МакКернан, он же Пигпен (Ron Pigpen McKernan), был блюзменом-байкером. Билл Крейцманн (Bill Kreutzmann) и Мики Харт (Mickey Hart) играли на барабанах, юный красавец Боб Вейр (Bob Weir) тоже играл на гитаре.

Все они пели, все писали музыку, и все хотели добиться того, чего в мире еще не существовало – «общего для всей группы сознания». Благо, нахождение в компании Кена Кизи давало им обширные возможности для экспериментов с этим самым сознанием – но это все подробно описано в примечательной книге Тома Вулфа «Electric Cool Aid Acid Test» (в русском переводе – «Электропрохладительный Кислотный Тест»).

Со стороны казалось, что лидер группы – Джерри Гарсия. Однако (по его собственным словам) он был Лидером, который отказывается кого-либо куда-либо вести; он был «Не-Навигатором». Если они и двигались, то двигались туда сами по себе и все вместе.{399}

Более всего Grateful Dead известны своей постоянной концертной деятельностью. Концерты были местом, где их магия проявлялась сильнее всего. И Grateful Dead не прекращали свои гастроли по Америке в течение тридцати лет – с зимы 65-го по июль 95-го.{400}

Фил Леш

Группа была знаменита своими джемами-импровизациями: как отдельных музыкантов, так и почти телепатическими групповыми импровизациями, когда каждый музыкант импровизировал сам по себе, но при этом все вместе сливалось в убедительное музыкальное целое. Песни перетекали одна в другую так, что часто сами музыканты не представляли себе, в какую песню они перейдут дальше. Это было «свободное музицирование в его совершеннейшей форме».

А чтобы всем всегда было хорошо это слышно, Dead построили величайшую звуковую систему в мире – так называемую «стену звука»: в буквальном смысле огромную стену из громкоговорителей, возвышавшуюся за музыкантами. Она весила 75 тонн и была самой технически совершенной для того времени. Однако, поиграв так несколько лет, музыканты вынуждены были от нее отказаться – слишком уж она была неподъемной.

Рон МакКернан

«Стена звука», The Grateful Dead

С концертами Grateful Dead раз на раз не приходился. Часто у них не складывалось, и выступление могло быть весьма посредственным, но когда магия возникала, волна ее несла и музыкантов, и слушателей, и ничего сравнимого с этим ощущением просто не существовало.{401}

Первые три их альбома были записаны в студии.

Им было страшно интересно. Их подход можно было сформулировать так: «Наплевать на правила. Давайте сделаем и посмотрим, что получится». Для диска «Aoxomoxoa», например, они отрядили специального звукооператора в лес, для записи лесной тишины, которая впоследствии была подмешана для улучшения фэн-шуя к общему звуку альбома.

Неудивительно, что запись трех альбомов обошлась в громадную сумму денег, которую группа, естественно, отдать не могла. Тогда Dead попросту записали концертный альбом «Live/Dead», и он немедля вытащил группу из долговой ямы.

Все остальные группы творили в студии – Grateful Dead творили на концертах, и серьезный студийный подход, стремление записать именно тот, единственный, совершенный момент не были для них чем-то естественным. Может быть, они и не хотели воспринимать студию всерьез; для них, как для китайских мудрецов, все события были одинаково равноценны.{402}

Билл Крейцманн

The Dead, как ласково называли их сторонники группы, изначально и всегда заботились о том, чтобы их слушатели чувствовали себя хорошо. Поначалу, когда группа редко выезжала за пределы Сан-Франциско, Grateful Dead посвящали много времени и энергии району, в котором они жили, Haight-Ashberry, ставшему впоследствии Меккой хиппи всего мира. Они делали все возможное, чтобы всем обитателям Haight-Ashberry (и всем, кто приезжал туда) были доступны бесплатная еда, медицинская помощь, жилье и музыка. Как сказал кто-то, «они были первыми среди равных в умении беззаветно отдать себя культуре хиппи и сыграли больше бесплатных концертов, чем любая другая группа в истории музыки». Когда сцены не было, они попросту перегораживали улицу грузовиками и играли много часов подряд – к счастью всех собравшихся.

LP «Aoxomoxoa», 1969

Любовь Grateful Dead к слушателям была взаимной; постоянные поклонники группы (вскоре получившие название «deadheads») ездили вслед за ними, чтобы не упустить ни одного магического мгновения их концертов. Порою это продолжалось месяцами или годами. Проходило время, и люди начали ездить на концерты Grateful Dead с детьми и внуками.

Некоторые из них, чтобы еще раз пережить эти чудесные мгновения, записывали каждый концерт, а потом обменивались удачными записями.

А когда разбирали концертный зал «Fillmore East», где Grateful Dead играли очень часто, дэдхеды раскупили пол, распиленный на квадратики; один дэдхед сказал: «Именно здесь я вплавлялся в пол во время концертов Grateful Dead; в этом кусочке – часть меня».{403}

LP «Blues For Allah», 1975

Чтобы по-настоящему услышать Grateful Dead (не «слушать», а именно «услышать»), стоит сделать шаг им навстречу и войти в пространство их музыки, воспринять не слова и ноты, а именно удовольствие от того, как они играют ВМЕСТЕ. Когда каждый из музыкантов занят не своей собственной игрой, а находится на гребне волны, несущей их всех вместе неизвестно куда, и делает именно то, что – по неизвестной причине – именно ему нужно сделать именно сейчас. А когда так играют вместе шесть человек, возникает новая Вселенная. Вот это и есть Grateful Dead. Других таких нет.

На своем лучшем студийном альбоме «Блюз Для Аллаха» («Blues for Allah») они максимально приблизились к воссозданию своего сценического колдовства.{404}{405}

Три дэдхеда выходят после шестичасового концерта Grateful Dead, очень недовольные. «М-да, концерт мимо денег, играли нестройно, без настроения», – говорит один. «И пели как бог на душу положит, ни в одну ноту вместе не попали», – говорит второй. «Да, и к тому же, концерт был неприлично короткий», – говорит третий.{406}

Послушав, вы вполне можете спросить: «Подождите я что-то не понимаю – что же такого особенного в этой музыке?» Хороший вопрос.

Дело в том, что сила Grateful Dead не столько в особенности их музыки, сколько в том, что за этой музыкой стоит. Они предприняли попытку преодолеть расстояние, которое отделяет одного человека от другого, и объединить семь сознаний в одно; они сказали: попробуем отказаться от своего эго и настроиться на Вселенную – и пустились в это приключение вместе. Их песни – только основа для общей импровизации; и хотя на их концерт уже никому не попасть, но, прислушавшись к их музыке, можно уловить суть их магии.

Музыкант из группы Патти Смит (Patti Smith), Ленни Кэй (Lenny Kaye), сказал: «Музыка Grateful Dead касается таких мест, о существовании которых остальные группы даже не подозревают».

А сам Фил Леш добавил: «Живая музыка свидетельствует о забытых ныне способностях музыки исцелять и объединять».

Или – словами Бродского: «Чем ближе к звезде, тем все меньше перил».{407}

{408} В свое время группа Kinks входила в число самых блестящих представителей британской музыки. Beatles и Stones публично восхищались ими, группа Who росла в их тени… Собственно, преклонение перед ними продолжается и по сей день – небезызвестные Blur были публично объявлены преемниками Kinks, да и не они одни. Чем же эти Kinks были так хороши?{409}

Они появились на британской сцене в 1964 году. Два брата Дэвисы – Рей (Ray Davies) и Дэйв (Dave Davies) – играли на гитарах, Мик Эйвори (Mick Avory) играл на басу, Питер Куэйф (Peter Quaife) – на барабанах. С 1964 по 1967 год Kinks выпустили шесть ударных альбомов, и восемь песен с них занимали первые места в британских хит-парадах.

А свой первый хит «номер один» Рей Дэвис написал в восемнадцать лет. Kinks начали его записывать и переписали аж три раза, что по тем временам было совсем нелегко. Но Рей пытался добиться правильного звука. Битва в итоге была выиграна, песня «You Really Got Me» стала «номером один» и – как говорят специалисты – положила начало всему жанру тяжелого металла.{410}

Рей говорит: «Эта песня выбила меня из колеи. Я перестал быть собой и стал автором хитов для группы Kinks».

LP «Kinks», 1964

Но этим история далеко не исчерпывается. Болезненно застенчивый Рей находит себе прием: беспристрастное свидетельство и при этом – летальная ехидность. Такая, что впору съежиться и провалиться под землю: вот как в одной из любимейших народом песен Kinks «Глубоко Уважаемый Человек»:

Рей Дэвис писал песни – простые, свежие и ядреные, как овощи с соседнего рынка. Но иногда в его ехидности пробивается щемящая лирическая нота, аккорд-другой – и начинаешь все видеть в другом свете. О том ли он?{412}

Самая британская из всех британских групп, Kinks как бы говорили своими песнями: «Все ОК, быть англичанином не стыдно». Все маленькие проблемки и комплексы, составляющие среднего англичанина, – все становилось темами для занимательных песен. Занимательных, потому что, несмотря на кажущуюся их простоту, песни Рея Дэвиса совершенно незаурядны; формой песни Рей владел в совершенстве.{413}

И таким образом Рей Дэвис и Kinks положили начало новому тренду в музыке: уйдя от воображаемой Америки, они положили во главу угла камень, отвергнутый остальными строителями – изначальный британский местный колорит.

Дэйв Дэвис

Как спел бы Юра Шевчук, живи он где-нибудь в Кройдоне:

То есть Kinks стали родоначальниками своего, английского, рок-клуба. Зачем им петь о мифическом хайвее под номером шестьдесят один, когда они живут совсем в другом мире – а он ничуть не менее мифический:

LP «Kinda Kinks», 1964

В юности Рей Дэвис мечтал быть художником или – еще более неосуществимая мечта – кинорежиссером; заниматься чем-то, что давало бы ему возможность создавать свой собственный мир и за чем (будь то холст или кинокамера) самому можно было бы скрыться. Когда появилась бит-музыка (как в те времена назывался будущий рок), она воззвала к естественным инстинктам Рея, но вошла в конфликт с его не менее естественной застенчивостью. И он кинулся в нее, как не умеющий плавать – в море, и выплыл так, что дай Бог каждому.{415}

LP «Kinda Kinks», 1965

LP «Something Else by The Kinks», 1967

Виньетки из жизни, подсмотренные эпизоды и характеры. В какой-то момент все они – Beatles, Stones, Who, Kinks – перешли от песен, написанных как бы от лица тинейджера, к мини-пьесам в форме трехминутной песни. Эти песни как будто спеты кем-то, кто вселился в человека и внимательно, но совершенно не всерьез наблюдает эту иллюзорную драму.{416}

Гений Рея в том, что он отвлекает наш ум злободневностью своих слов, и мы думаем, что знаем, о чем его песни. А в это время музыка и голос, минуя занятый перевариванием текста ум, осуществляют прямую передачу от сердца к сердцу. Конечно, он не один такой – все, кто поет песни, делают то же самое. (Хотя, конечно, большинство и поющих, и слушающих об этом даже не догадываются. Упс, я опять проговорился – теперь коллеги по цеху должны будут прислать мне черную метку. Тем не менее я продолжаю считать, что вы имеете право знать об этом, даже если меня постигнет остракизм за разглашение профессиональной тайны. Как говорил великий кто-то: «Песни – они живые». Да, песня сложена из слов и музыки, ритма, тембров инструментов и голоса – так же как дом сложен из фундамента, стен, пола и потолка – и то, и другое обязаны своим существованием, в первую очередь, живой энергии авторов-строителей. Но дом невозможен без жильца, и великая тайна заключается в том, что, когда мы слушаем песню, наша душа заселяется в этот дом, встречает там духа, создавшего эту песню, и общается с ним, минуя при этом наше бытовое сознание. У душ другой язык, совершенно не известный уму. А когда песня кончается, наша душа вновь воссоединяется с нами, но уже обогащенная вкусом новых миров.){417}

Рея как-то спросили: «Что вы думаете о ваших классических песнях, таких как „Days“ или „Waterloo Sunset“ – это вы их создали, или они существовали до вас сами по себе, в каком-то песенном эфире?»

Arthur (Or the Decline and Fall of the British Empire) LP «Arthur (Or the Decline and Fall of the British Empire)», 1969

Рей ответил так: «Я знаю, о чем вы говорите. В них есть некая неизбежность. Когда мы только записали их и прослушивали в первый раз, они звучали, как будто ничего подобного в мире еще не было. Теперь мы к ним привыкли. Мне кажется, что „Waterloo Sunset“ где-то ждала, пока кто-то возьмет и соберет ее воедино; а вот песню „Days“ я написал сам».{418}

Сингл «Waterloo Sunset», 1967

У меня есть свои причины писать об этих песнях сейчас. Пусть расслабятся любители современного (или, как говорят, «актуального») звука, если им кажется, что Kinks – это преданья старины глубокой. В их удивительных, непростых песнях есть изначальный гармонический баланс, динамика, а уж как его оформлять, какими тембрами или инструментами их обставить – пусть подскажет чутье каждого, кто пишет сегодня песни. Эти песни больше, чем кажутся на первый взгляд.{419}

Как-то еду я в поезде и слушаю в наушниках разную музыку – и вдруг испускаю восторженный вопль, такой, что весь вагон, видимо, вздрогнул. Это произошло оттого, что я услышал «Glow Girl» The Who.{420}

Несдержанность моя была легко объяснима. Я просто давно не слушал их и забыл, какой это восторг. Шторм, вихрь, паровоз, несущийся на вас на полном ходу. Вот это звук! А если этого не слышно из радиоприемника или компьютера, попробуйте послушать эту музыку в наушниках, и вы поймете, о чем идет речь.

Роджер Долтри

Энциклопедии говорят, что группа Who организовалась в Лондоне в 1964 году и состояла из певца Роджера Долтри (Roger Daltrey), басиста Джона Энтуистла (John Entwistle), ударника Кита Муна (Keith Moon) и автора большинства песен, гитариста и певца Пита Таунсенда (Pete Townshend). В 60–70-е годы Who были всенародно любимы за свою детскую непосредственность на сцене, они и до сих пор считаются одной из величайших групп за всю историю музыки. Поначалу игра в группе и писание песен были для Таунсенда методом заработать денег на оплату обучения в художественной школе, но (как он сам рассказывает) «как-то ночью меня прижала к стенке орава молодых ребят, они сказали: „То, что вы делаете, очень много значит для нас“. Я сказал: „Ну да, конечно“, но они взяли меня за грудки и сказали: „Нет, ты не понимаешь!“ Я помню, я шел после этого и думал: „Похоже, я действительно не понимаю“. Я думал, что буду важным художником в современном мире, а тут я вдруг понял, что я и есть художник, и у меня есть готовая аудитория». И после этого инцидента музыка Who начала становиться все мощнее и мощнее.{421}

Джон Энтуистл и его басы

В сентябре 1964-го, на концерте в «Железнодорожной Таверне» («Railway Tavern») в Хэрроу, в Англии, Пит Таунсенд разбил свою первую гитару. Произошло это совершенно случайно – его живой стиль игры привел к соприкосновению грифа гитары и потолка, после чего гриф поломался. Приведенный в ярость смешками в публике, Пит разбил гитару на мелкие части. На следующий концерт пришла толпа людей, рассчитывавшая увидеть такое непривычное зрелище, но Пит отказался повторять шоу; зато ударник Кит Мун разнес в щепки свою ударную установку. После этого уничтожение инструментов стало обязательным элементом концертов Who, а инцидент в «Железнодорожной Таверне» был назван критиками «одним из важнейших событий в истории рок-н-ролла».{422}

LP «My Generation», 1965

Про Who писали: «Если у Beatles были мелодии, у Stones – сексуальная притягательность, у Kinks – риффы, то козырной картой Who была животная агрессия. Было ощущение, что, если бы у этих подонков из Шеперд Буша не было возможности уничтожать свои инструменты на сцене, они избивали бы друг друга». Действительность, однако, была значительно интереснее. Who и правда выразили подростковую ярость как никто другой, но их сценическое шоу проистекало не столько из уличной распущенности, сколько из студенческого интереса Таунсенда к идеям пост-арта и работам немецкого концептуалиста Густава Метцгера с его «Манифестом саморазрушающегося искусства». А Таунсенда часто подзуживал менеджер Who эстет и денди Кит Ламберт (Kit Lambert), сын известного композитора.

Однако все вышеописанное не стоило бы ни гроша, если бы не их песни и не то, как они их играли и пели.{423}

Да и слова у них в песнях были не самые простые:

Пит Таунсенд

LP «A Quick One», 1966

А еще группе Who очень повезло с ударником. Принято считать, что Кит Мун – «величайший и самый самобытный рок-ударник в истории». И вся группа Who говорила, что уникальный стиль его игры – это то, что и держало группу вместе. Однако помимо очевидных способностей к игре на барабанах, Кит Мун вошел в историю как самый – как бы это сказать – невероятный тип, когда-либо имевший отношение к музыке. Сказать, что он был «высоко разрушительным», – это не сказать ничего. Он уничтожал комнаты в отелях, дома друзей, да и свой собственный; выбрасывал мебель из окон, спускал фейерверки в унитаз – и получал от этого детское удовольствие. Как заметил его биограф, «он был готов на что угодно, если знал, что вокруг достаточно людей, которые не хотят, чтобы он это делал».

Это именно он въехал однажды на «роллс-ройсе» в гостиницу «Holiday Inn» сквозь стеклянные двери, спокойно спросил у потерявшего дар речи портье: «Скажите, а где у вас бассейн?», загнал «роллс-ройс» в бассейн, вынырнул и отправился по своим делам. После этого Who навсегда перестали пускать в «Holiday Inn», но для Муна это было в порядке вещей. Таунсенд говорил, что Мун очень гордился своей репутацией непредсказуемого безумца и старательно ее культивировал. Однажды, когда Who выехали из очередной гостиницы и уже направлялись в аэропорт, Мун неожиданно закричал, что нужно срочно вернуться: «Я забыл что-то очень важное». Вернувшись в отель, он вбежал в свою комнату, схватил телевизор и выкинул его через окно в бассейн, потом вернулся в лимузин и с облегчением вздохнул: «Слава богу, вовремя вспомнил».{425}

Но на самом деле все это цветочки. Да, то, что они творили на сцене (и в жизни), приводило в полный восторг, но я услышал их музыку задолго до того, как смог увидеть запись их выступления – и музыка передавала все, что мне было нужно. Она была действительно божественна, ни с чем не сравнима и уводила во что-то невероятное. Какая еще из групп в качестве первой песни на своем альбоме может поставить «Armenia City In The Sky»?{426}

Кит Мун

Их музыка вызывает в моем воображении невероятные картины: закрываешь глаза и видишь над городом низко летящие рваные облака, а в их прорывах – огромные летающие тарелки совершенно нереальных размеров. Музыка Who слишком насыщенна, совершенно несопоставима с нашей прикормленной реальностью.{427}

При этом песни Таунсенда иногда способны потрясти своей лиричностью и – одновременно – уникальной музыкальностью; вот как, например, эта: «Ты перехватила дыхание, которое я берег для восхода».{428}

LP «The Who Sell Out», 1967

Вообще говоря, третий альбом Who – «Распродажа» («The Who Sell Out») – без сомнения, одно из скрытых чудес музыкального мира. Впрочем, не таких уж и скрытых – это у нас он не очень известен, а в Европе и Америке считается одним из самых примечательных альбомов XX века. «The Who Sell Out» представляет собой набор песен, связанных между собой рекламными роликами воображаемых продуктов; по тем временам ход был весьма непривычным и смелым, и «Распродажа» стала одним из шедевров поп-арта. Однако положение группы в этот момент было тяжелым: они продолжали уничтожать на сцене дорогостоящее музыкальное оборудование (для сравнения: при средней зарплате двадцать фунтов в неделю Who за вечер разбивали на сцене аппаратуры на двести-триста фунтов) и поэтому жили в долг. Дело могла бы поправить песня «номер один» – но для этого Who были слишком непредсказуемы. Когда вышел их сингл «I Can See For Miles», умница Кит Ламберт отправил копию классическому композитору Уильяму Уолтону, тот прислал свой отзыв: «Это работа подлинного гения» (кстати, что-то похожее говорил впоследствии про Who Леонард Бернстайн). Таунсенд думал, что песня станет искомым ключом к счастью – но этого не произошло. Широкая публика не хотела гениальности, ей были нужны развлечения. После этого Таунсенд разочаровался в поп-сцене и начал думать о чем-то большем.{429}

Записав несколько синглов и три полноценных альбома, Who приступили к работе над первой в мире рок-оперой «Tommy», которая считается их величайшим шедевром. У меня, честно говоря, другое мнение.

Да, «Tommy» ввел в обиход понятие рок-оперы, спас Who от банкротства и сделал участников группы миллионерами, но само понятие «рок-оперы» кажется мне слишком претенциозным; и если у Who это еще было терпимо, то все, что было после, – уже откровенное преступление против не то что хорошего, а вообще какого-либо вкуса. Впрочем, и сам Таунсенд считает, что «Tommy» уничтожил Who как группу.{430}

Как говорится, «встречают по одежке, провожают по уму». Когда мы видим человека, мы воспринимаем его вместе с одеждой. Но одежда – это только его внешний покров. Раввины говорят: «Слова – это только внешний покров Торы». Точно так же звуки и ноты – это внешний покров музыки. А под этим покровом в ранних альбомах Who скрыта тайна. Что за тайна? – спросите вы. А на то она и тайна, что описать ее словами нет никакой возможности. Но слушая их музыку, чувствуешь, что мир несравненно больше и выше, чем кто-либо из нас может себе представить. Поэтому Who были и остаются одной из величайших групп всех времен и народов.{431}

Ричарда Томпсона – гениального человека, который повернулся к славе спиной, – иногда называют «лучшим электрическим гитаристом Англии». Про него пишут: «Элегический и свирепый музыкант, смешивающий темные страсти и виртуозность, больше похожий на Колтрэйна, чем на обычного „солдата дороги со «Стратокастером» наперевес“».

Томпсон один такой. Перепутать его с кем-либо невозможно. Да двоих таких земля бы и не снесла.{432}

Томпсон часто пишет не песни, а маленькие новеллы. То у него байкер, который на смертном ложе завещает подружке свой мотоцикл; то солдат-инвалид, выброшенный своей страной на свалку и вспоминающий любимого певца своей юности; то женщина, покинувшая дом и семью, чтобы дневать и ночевать на могиле Элвиса Пресли. И в его песнях все они – люди, от сострадания к которым надрывается сердце. Томпсон точь-в-точь как попик у Лескова, который молится за самоубийц.

Не зря сборник его лучших песен называется «Наблюдая Тьму» («Watching The Dark»).{433}

Ричард родился и вырос в Лондоне, в доме, наполненном музыкой и книгами. Отец его родом из Шотландии, играл на гитаре. В школе Ричард основал свою первую группу «Эмиль и Детективы» (Emil and the Detectives), а в восемнадцать лет он уже играл на гитаре в только что образовавшейся Fairport Convention. Поначалу группа играла в основном чужие песни.

«Я помню, как сказал Эшли Хатчинсу (Ashley Hutchings) после концерта, что мне не по душе то, что мы играем; мне казалось, что мы уже переросли играние чужих песен, пришло время писать свои».

Fairport Convention

И Fairports положили начало британскому фолк-року, блестящие песни, написанные Томпсоном, играли в этом далеко не последнюю роль. Но в начале 1971 года, на пике славы, Ричард покинул группу (не прерывая, впрочем, дружеских отношений с ее участниками). Он просто хотел чего-то другого.

«Я ушел из Fairport, повинуясь внутреннему ощущению; я понятия не имел, что буду делать дальше. Я знал, что хочу писать песни и записывать их, – а пока играл со всеми, чтобы избежать серьезных мыслей о своей будущей карьере».{434}

Джо Бойд

Собственно, именно из-за Томпсона на Fairport Convention обратил внимание выдающийся искатель талантов Джо Бойд (Joe Boyd). Вот его слова:

«Его игра на гитаре еще в юности демонстрировала редкое сочетание безупречного вкуса с поиском приключений, глубокое внутреннее ощущение гармонии с абсолютной мелодической оригинальностью – и, конечно, ослепительную технику. Он освоил много форм и стилей, оставаясь при этом собой: англичанин до мозга костей в эпоху трансатлантизма, бесстыдно эмоциональный и ищущий опасностей музыкант в эпоху безопасной посредственности. Те, кто слышал его когда-нибудь, никогда не смогут спутать его песни или его игру на гитаре с чьими-то еще».{435}

Ричард Томпсон

С женой Линдой Томпсон

«В основе музыки Томпсона, в самом ее сердце, – призрак беды, которая может случиться в любую секунду. В самых сильных моментах музыки Томпсона – молчание, сколько бы шума при этом ни звучало. В песнях проявляются столетия – как будто его голос доносится из чумных лет, как будто он идет за телегой, полной трупов, – и время останавливается. В каждой песне Ричард – одновременно шут и палач; он отрубает сам себе голову, поднимает ее над толпой – и толпа замолкает» (Грейл Маркус).{437}

Ричард продолжает писать новые песни и записывать альбом за альбомом – сначала он делал это в дуэте с певицей и женой Линдой Томпсон, потом – сам по себе. Как гитарист, он непрерывно изумляет своих слушателей – ни одно его соло не повторяется, на каждом концерте он играет по-новому, и даже в студии каждое его соло – импровизация. А как композитор, он ориентируется не на популярные беспроигрышные формулы, а скорее на таких композиторов, как Дебюсси и Сати. Гармонии его песен не перестают удивлять вот уже сорок лет.

Альбомы его поначалу покупал небольшой круг ценителей, широкая публика о нем совсем не знала. А казалось бы – ведь действительно фантастический гитарист, да и песни гениальные.

CD «Sweet Warrior», 2007

Критики ломали головы: отчего так происходит? Решили, что скорее всего из-за мрачности его песен. Однако люди, работавшие с Ричардом, имеют совсем другую точку зрения: ему попросту неинтересна слава и все, что с ней связано. И на вопрос: «Что же он делает не так?» – правильным ответом будет: «Он все делает именно так, как надо». Не зря же Крисси Хайнд (Chrissie Hynde)[32] сказала однажды: «Успех – это начало конца».

Ричарда Томпсона не интересует возможность быть популярным и зарабатывать немеренные деньги; ему интереснее спеть и сыграть сейчас то, что он чувствует, – ведь этого ни за какие деньги купить нельзя.{438}

А в ответ на обвинения в мрачности и мизантропии – что сказать? Бессмысленно быть бездумным оптимистом и закрывать глаза на все плохое, что постоянно происходит вокруг, – рано или поздно действительность сломает тебя, как это обычно и происходит с оптимистами. Песен Ричарда Томпсона вовсе не было бы, если бы не его суфийская убежденность в абсолютной ценности жизни каждого человека. Как он сам сказал однажды: «Все мои песни – это песни о любви, если вы умеете слушать».{439}

Однажды, в мифические времена Золотого Века, случилась такая история: собралась группа, порепетировала немножко и не успела еще записать первый альбом – а уже навсегда заняла место в истории музыки.

Группа эта называлась Traffic.{440}

В том далеком 1966 году четыре человека решили, что для того, чтобы музыка получилась крепкой и именно такой, какой они хотели ее слышать, нужно уехать от соблазнов Лондона в сельский дом в удаленном от всей цивилизации краю под названием Беркшир и там заняться писанием песен и репетициями.

Рассказывают, что в доме были привидения, а до ближайшего паба идти было порядочно, и обычно – просто лень. Очень скоро в столице заговорили о беркширских затворниках; прошел слух, что у них там в глуши творится что-то невероятное.{441}

В своем первом и лучшем воплощении Traffic выглядел так: Стив Винвуд (Steve Winwood) пел и играл на Hammond-органе, Дэйв Мэйсон (Dave Mason) пел, играл на гитаре, а заодно – на всех остальных инструментах; эту пару дополняли флейтист Крис Вуд (Chris Wood), про которого говорили: «Вот человек, нашедший мистическое сердце музыки», и ударник Джим Капальди (Jim Capaldi). Они тоже пели и писали музыку; Мэйсон – сам по себе, остальные обычно все вместе; Капальди же писал еще и слова для песен – странные и очень красивые.

Крис Вуд

Звездой, из-за которой о группе заговорили, еще не успев услышать ни одной их песни, был молодой Стив Винвуд. До Traffic он играл в чрезвычайно популярной тогда группе Spencer Davis Group, которую сам же и основал со старшим братом Маффом Винвудом, когда еще учился в школе.

Spencer Davis Group играли вполне аутентичный соул. Песни писали сами, а Стив играл на органе и пел так, что его можно было принять за негра – а тогда это было страшно модно. Такой стиль принес им сразу несколько хитов, поэтому ангельское лицо юного Стива на плакатах стало непременным украшением комнат всех школьниц Англии.

Похоже, он скоро соскучился служить подростковым кумиром – при первой же возможности он ушел из «Группы Спенсера Дэвиса». Ему хотелось чего-то совсем другого.{442}

Джим Капальди

Сингл «Here We Go Round The Mulberry Bush», 1967

Стив нашел единомышленников. Мэйсон, например, некоторое время подрабатывал в «Группе Спенсера Дэвиса» роуд-менеджером. Они поиграли немного вместе и решили основать новый коллектив, где у музыкантов будет гораздо больше музыкальной свободы.

Все уже успели поиграть в разных группах и знали что к чему. Участники Traffic принадлежали к узкому, замкнутому кругу музыкантов, составлявших тогдашнюю «рок-аристократию». Винвуд и Мэйсон дружили с Хендриксом, Клэптоном, Таунсендом – недаром почти весь Traffic переиграл в разных вариантах на альбоме Джими Хендрикса «Electric Ladyland».

Как говорится, «узок был круг этих революционеров» – но, в отличие от наших, они не были страшно далеки от народа. Наоборот, народ тянулся к ним, и музыка этого небольшого круга людей несколько лет била все рекорды популярности. Странно, но факт. Такое уж было время.

А поскольку имя Стива Винвуда уже было широко известно, их первому синглу «Paper Sun» было никуда не деться – с его ни на что не похожей музыкой и партией ситара, на котором играл Мэйсон, сингл музыкально определил лето 1967 года, так называемое лето любви и цветов.{443}

Их второй сингл «Hole In My Shoe» был еще большим музыкальным приключением. Он был написан Дэйвом Мэйсоном (говорят, что песня буквально приснилась ему) и стал одной из самых запоминающихся песен 60-х годов, во многом благодаря характерной игре Мэйсона на меллотроне.{444}

Концерты группы Traffic в то время были совершенно необычны для британской поп-сцены. Происходили джемы, все музыканты играли длинные соло – тогда это считалось неслыханным. С легкой руки Traffic вскоре этим начали заниматься все подряд.

Их третий сингл «Here We Go ‘Round The Mulberry Bush», как и первые два, занял высокое место в хит-парадах, вошел как заглавная песня в новый художественный фильм и окончательно сцементировал их репутацию «новой музыкальной сенсации».{445}

В декабре 1967 года вышел наконец первый альбом группы Traffic – «Mr. Fantasy». Вышел и – что редко бывает – полностью оправдал все ожидания. В соответствии с кредо «звучать, как одна группа, но каждый раз по-разному» песни были непохожи одна на другую и создавали свой мир, открывавшийся каждому, кто начинал слушать эту пластинку.{446}

По иронии судьбы именно в момент этого триумфа дейв Мэйсон ушел из группы, решив, что там его талантам слишком тесно. Однако, побродив несколько месяцев, блудный дейв вернулся – как раз к записи второго альбома, который назывался попросту «Traffic».

Альбом – как и первый – удался на славу, но в октябре 1968 года на этот раз уже Винвуд запросился на волю, а через несколько месяцев группа прекратила свое существование.{447}

Стив Винвуд ушел играть вместе с величайшим гитаристом Англии Эриком Клэптоном, только что сбежавшим из группы Cream, но вышла незадача.

Клэптон покинул Cream, потому что там ему приходилось служить амортизатором между двумя взрывчатыми персонажами – басистом Джеком Брюсом (Jack Bruce) и совершенно диким ударником Джинджером Бэйкером (Ginger Baker). После супергромкой музыки и бесконечных скандалов Эрику захотелось играть что-то тихое, непритязательно-сельское. Но однажды он из вежливости подвез Джинджера до дому, а тот спросил: «Я слышал, что ты собираешься создавать новую группу. А ударник у вас есть?» Эрик не смог соврать.

Поэтому вместо исполнителей спокойной сельской музыки из их альянса вышла первая супергруппа 60-х годов Blind Faith («Слепая вера»), которая записала один альбом и взорвалась, повредив нервы всем своим участникам. Тем временем Капальди, Вуд и Мэйсон пытались играть вместе под названием «Деревянная Жаба» (Wooden Frog), но Жаба тоже приказала долго жить, и непоседливый дейв уехал в Америку.

Через некоторое время Винвуд, подлечив нервы после бурного тура с Blind Faith, сел в студию записывать альбом патриархальных английских песен. И ему явно не хватало то флейты, то ударника. Стив позвонил старым друзьям, Вуд и Капальди подтянулись в студию, и сольный альбом Винвуда постепенно перерос в новый Traffic – но без Дэйва Мэйсона группа звучала уже совсем по-другому. Группа возобновилась, но это была совсем другая история.{448}

В первоначальном составе Traffic записали только два полноценных альбома, но зато наравне с Beatles они остались определяющими этой странной и ни на что не похожей британской музыки второй половины 60-х годов.

И вот что интересно: сколько эту музыку ни слушаешь, она не старится – она изначально доносится к нам из некоего другого места, магической Вселенной, где времени никогда не существовало. Зато радости и тайны – бесконечное количество, хватит на всех и навсегда!

Как они сами поют:

Что такое группа? Группа – это когда целое больше суммы частей; когда возникает магия; когда – благодаря совместному игранию музыки – из объединенных энергий настроенных друг на друга музыкантов появляется новое единое энергетическое существо. Мистики называют это «эгрегор».

Представьте же себе, что происходит, когда все музыканты, входящие в состав группы, уже имеют мировую славу, известность и занимаются совместной игрой только ради удовольствия и взаимной любви. Такая история произошла в Лос-Анджелесе в 1988 году.{450}

Один Джордж Харрисон, видный перерожденный гандхарва[33], пришедший на землю, чтобы вернуть в музыку искренность, гармонию и свет, только что закончил запись своего нового альбома «Девятое Облако» («Cloud Nine»). Помогал ему в этой записи его старый приятель, еще один перерожденец-гандхарва, бывший капитан группы Electric Light Orchestra Джефф Линн. Они закончили запись, но тут им позвонили с фирмы и попросили еще одну песню – на оборотную сторону европейского первого сингла.

Джордж вспоминал: «Я решил – пойдем завтра в студию и запишем песню, а Джефф в это время работал с Роем Орбисоном. Рой сказал, что с радостью поучаствует. Не помню почему, моя гитара была дома у Тома Петти, мы и его позвали. А единственная студия под рукой была студия Боба Дилана. Вернее, не студия. Он сказал, что у него в гараже стоит небольшой „Ампекс“».

Том Петти продолжал: «Мы уселись у Дилана на лужайке перед домом; у Джорджа была идея для гитары, и мы все вместе написали эту песню». Название для нее было взято с наклейки на ящике, стоящем в гараже.

«Обращайся со мной осторожно».{451}

Так родилась главная супергруппа XX века. Когда в одной комнате собираются пять таких людей, без сомнения, может произойти что-то из ряда вон выходящее. Тем более что они буквально собирались в одной комнате с пятью акустическими гитарами и ритм-боксом, садились кружком и начинали писать новую песню, каждый привносил в общий котел то, что приходило ему в голову, и все вместе пробовали – хорошо ли получается.

Времени у них было немного, и получалось хорошо.{452}

Краткий послужной список всех участников Traveling Wilburys:

Джордж Харрисон – бывший Битл

Боб Дилан – мессия поэзии XX века, человек-миф, который в одиночку изобрел современную народную песню

Рой Орбисон – легенда рок-н-ролла, человек, с которым Элвис Пресли боялся выходить на одну сцену

Том Петти – народный герой Америки

Джефф Линн – герой звукорежиссуры, председатель «Оркестра Электрического Света».

Вместе и порознь – они везде были и все видели. А как сказал великий Уильям Блейк, «дорога пресыщения ведет во дворец мудрости».{453}

Так что же такое – эти «Бродячие Уилбери»?

В энциклопедической статье, приложенной к альбому, сказано буквально следующее.

«Изначально Уилбери были оседлым народом, который, осознав, что их цивилизация не может вечно оставаться на месте, начал совершать небольшие прогулки; не „путешествия“ в современном понимании этого слова, но во всяком случае до угла и назад. Похоже, что перемещения пришлись им по душе.

Следующее, что мы слышим о них, – это то, что они стали уходить на весь день (часто прихватив с собой ланч). Позже какие-то бесстрашные Уилбери стали уходить из дома на весь уик-энд. Именно они разработали простые ритмические формы для описания своих приключений.

Развилась сложная музыкальная культура. Чем дальше от дома заходили Уилбери, тем более неортодоксальной становилась их музыка и тем более ее почитали старейшины племени. Они считали, что эта музыка может отвращать безумие, превращать брюнеток в блондинок и увеличивать размер ушей.

По мере того как Уилбери заходили все дальше и дальше в поисках вдохновения, они стали привлекать все большее внимание менее развитых видов – владельцев клубов, промоутеров и представителей звукозаписывающих компаний. Для Уилбери, которые едва-едва научились справляться с женами, ударниками и роуд-менеджерами, это было ударом, от которого многие из них не смогли оправиться. И они стали парикмахерами или продавцами телевизоров.

Уцелела лишь небольшая часть Бродячих Уилбери – и песни, представленные здесь, показывают народные плачи, эпосы и героические рассказы, характеризующие апофеоз звука Уилбери».{454}

А вот их отношение друг к другу.

Дилан о Харрисоне: «Он – великая душа, со всей возможной простотой и сочувствием».

Том Петти о Рое Орбисоне: «Мне повезло. Он был величайшим певцом в мире. Мы все очень любили его».

Джефф Линн о Джордже: «Может быть, самые счастливые дни в моей жизни я провел в студии с Джорджем».

Рой Орбисон: «При записи никто даже не вспоминал о своем „я“. Все было очень расслабленно и легко».{455}

Эти люди – вместе и по отдельности – определяли лицо рок-н-ролла в 50-е, 60-е, 70-е и 80-е годы; во всех жанрах кто-нибудь из них да был первым; и они действительно умели делать свое дело.{456}

И самое главное – их великое искусство поменьше страдать и побольше радоваться, как говорил Сэмюэл Джонсон (Samuel Johnson). Или, как сказал Томас Элиот, великая поэзия должна быть и искусством, и забавой одновременно.{458}

Мне фантастически повезло – в 1988 году я имел удовольствие и привилегию слушать все эти записи еще несведенными и необработанными – пять голосов, пять гитар и ударная машинка – дома у Джорджа Харрисона, в присутствии половины Traveling Wilburys. И расчувствовавшись совсем, я сказал Джорджу, что в моем представлении это – музыка нового десятилетия. Сознаюсь, я ошибся тогда, это была не музыка 90-х – это музыка вечности.{459}

{460} Том Уэйтс родился 7 декабря 1949 года в Калифорнии. Отец его – шотландско-ирландского происхождения, мать – из норвежцев, так что кельтская мелодичность у него в генах.

Начал он привратником в одном из ночных клубов Лос-Анджелеса (точнее, Сан-Диего), но от дверей скоро переместился на сцену. Начал писать и петь сам. Им заинтересовался менеджер Фрэнка Заппы Херб Коэн (Herb Cohen) – человек, видимо, неравнодушный к странной музыке. И в 1973 году вышел первый альбом Тома Уэйтса «Closing Time».

Стиль Уэйтса невозможно описать – это что-то из параллельного измерения, где никакого рока никогда не было; его песни – это то ли блюз, то ли джаз, то ли водевиль, всего понемногу вплоть до индустриальной музыки. Сам он говорит: «Я не был в восторге от группы Blue Cheer, поэтому пришлось искать альтернативу, даже если ею оказался Bing Crosby».{461}

Один критик сказал: «Голос Уэйтса звучит так, как будто его долго вымачивали в чане с виски, потом на несколько месяцев подвесили в коптильне, а потом вынесли на улицу и переехали автомобилем».{462}

LP «Closing Time», 1973

В 1980 году Том женился на ирландке Катлин Бреннан (Kathleen Brennan), которую сам он называет «человеком, который сильнее всего повлиял на мое творчество. Я женился не просто на красивой женщине, а на ходячей коллекции грампластинок».

Жена приучила его слушать Капитана Бифхарта (Captain Beefheart), стала соавтором большинства его песен. Музыка его стала более странной, альтернативной, другими словами – перестала лезть в какие-либо ворота.

С Катлин Бреннан

Уэйтс описывает звук своих поздних альбомов как «оркестр с мусорной свалки». А голос его на этих альбомах критики называют уже «оружием нападения широкого спектра».{463}

Первые восемь альбомов Тома Уэйтса были наблюдениями за жизнью из-за стойки бара, он был таким бардом из распивочной с больной печенью и разбитым сердцем. Как пел, так и жил.

Теперь Уэйтс уже четырнадцать лет совсем не пьет. «Я счастлив быть трезвым. Я счастлив, что еще жив. Иногда пьешь и перестаешь понимать, кто говорит – ты или бутылка. И начинаешь бояться задать себе этот вопрос. От этой участи меня спасла жена».

В 80-х годах он записывает трилогию «Sword-fishtrombones», «Frank,s Wild Years» и «Raindogs», а также активно работает как актер и автор музыки к фильмам и театральным постановкам.{464}

В 1992 году Том Уэйтс выпускает «Bone Machine», получивший престижную премию Grammy как лучший альтернативный альбом года. Критики назвали его «…самым связным альбомом Уэйтса… зловещим кошмаром, где техника его классических альбомов 80-х применена со сбивающей с ног силой».

LP «Swordfishtrombones! 1983

А в 1999-м Уэйтс получает еще одну Grammy – за альбом «Mule Variations», на этот раз в номинации «Лучший современный альбом народной музыки». Его музыку невозможно запихнуть в какую-нибудь категорию, об этом говорит тот факт, что одновременно он был представлен в номинации «Лучший рок-певец».{465}

Раньше Уэйтс играл на гитаре или пианино, но начал уставать от этих инструментов. Он говорит: «Руки – они как собаки, всегда стремятся попасть туда, где уже были. Нужно быть начеку, когда музыка из ума переходит в пальцы – ведь пальцы всегда тянутся на привычные счастливые места. Нужно заставлять их избавляться от привычек, или ты никогда больше не откроешь ничего нового и будешь всю жизнь играть то, в чем ты уверен и что доставляет тебе удовольствие. Я учусь избавляться от этих привычек, играя на инструментах, о которых ничего не знаю, вроде фагота или уотерфона».{466}

LP «Rain Dogs», 1985

Помимо занятий музыкой Том ведет большую и красивую жизнь в других областях искусства. Много пишет для театра: в 1994-м вышел его альбом «Black Rider», записанный совместно со светочем современного театрального авангарда Робертом Уилсоном (Robert Wilson) и главным беспредельщиком последних шестидесяти лет Уильямом Барроузом, а в 2004-м вышло аж два альбома музыки Уэйтса к постановкам Уилсона – «Alice» и «Blood Money». При этом он снимается в кино – его считают серьезным актером такие люди, как Джармуш (Jim Jarmusch), Коппола (Francis Ford Coppola) и Терри Гиллиам (Terry Gilliam). В общем, большое искусство. Но, как ни странно, музыка его становится от этого только лучше.{467}

И еще одна очень характерная черта: Том Уэйтс тверд на голову и никому не дает спуску. Много раз он успешно судился с фирмами, которые пытались использовать его музыку в качестве рекламы. Он иронически замечает:

«Похоже, что высшая честь, которой может удостоиться артист в современной культуре, – это сняться в рекламе; желательно голым, мурлыча что-нибудь на капоте автомобиля. Я неоднократно твердо отказывался от этой почести».

LP «Franks Wild Years», 1987

Но одними рекламщиками дело не ограничивается. Вот, например, в 1977 году Уэйтса с другом арестовали у одной кофейни в Лос-Анджелесе. Дело было в том, что какие-то жлобы наезжали на посетителей и Уэйтс решил вступиться. Хамы оказались переодетыми полицейскими, Том загремел в камеру. Но судья вынес вердикт, что Уэйтс невиновен. На этом, однако, дело не кончилось; он подал в суд на департамент полиции и со временем отсудил у них семь с половиной тысяч долларов.{468}

А в ноябре 2006 года у Тома Уэйтса вышел тройной альбом «Сироты» («Orphans: Brawlers, Bawlers & Bastards»). Он получил восторженные рецензии во всех печатных органах, так или иначе связанных с музыкой. Критики назвали его «лучшим альбомом нового тысячелетия».

CDs «Orphans: Brawlers, Bawlers & Bastards», 2006

Из пятидесяти четырех песен альбома тридцать – совершенно новые, остальные – ранее не издававшиеся. Уэйтс говорил: «Я боялся, что если сейчас не соберу их в одно место, то они потеряются. А некоторые на самом деле чуть не потерялись – пришлось выкупать пару песен у одного парня из России, у которого они были на пленках».

А еще он говорил: «Песни сомнительного происхождения, спасенные от жестокой судьбы. И теперь они хотят только одного – чтобы их кто-нибудь полюбил».{469}

«Писать песни – то же самое, что ловить птиц, пытаясь их при этом не убить. Иногда остаешься с полным ртом перьев. Когда я умру, люди будут слушать мои песни и вызывать таким образом мой дух. Чтобы это случилось, нужно вкладывать в песни немного себя самого. Как капсула времени – или кукла вуду. Обвязать нитками, вложить камушек в голову, две палочки и немножко паутины. В песне все это должно быть, чтобы она выжила».{470}

Однажды мудрец сказал: «Всякое творчество по своей сути – это молитва. Она направлена в ухо Всевышнего».

Я добавлю от себя: особенно такое творчество, как у Тома Уэйтса. Молитва за всех нас, а особенно – несчастных, запутавшихся, лишившихся всего, даже надежды, пропитых, ни во что больше не верящих, а все равно – остающихся в душе обиженными детьми… Говорил же Христос: «Пришел спасать не здоровых, а больных».

Песни Уэйтса и есть молитва. Молитва за всех нас.{471}

Есть в английском языке такое непереводимое понятие – freak out. Один человек определил его так:

«Freak out – это процесс, посредством которого личность отбрасывает устаревшие и сковывающие стандарты мышления, внешнего вида и общественного поведения для того, чтобы творчески выразить свое отношение к окружающей его среде и структуре общества в целом».

Человека, сказавшего это, звали Фрэнк Заппа.{472}

Замечательный гитарист Эдриан Белью говорил: «Когда судьба сталкивает тебя с гением, этого ни с чем не перепутать. С первой моей встречи с Заппой я видел, что он окружен интенсивной аурой человека, рожденного чтобы создать что-то, чего кроме него никто не сможет. Он был одержимым, самым работоспособным музыкантом из всех, кого я когда-либо видел. Он был абсолютно серьезен во всем, что касалось его музыки, однако откровенно наслаждался своей уникальной позицией – творческой силы, известной и уважаемой во всем мире».{473}

Биография Заппы – как и многих гениев – проста; в их внешней жизни не так уж много сенсационного; все интересное варится внутри и наружу попадает уже в виде музыки.{474}

За свою тридцатилетнюю музыкальную карьеру он записал более шестидесяти альбомов во всех музыкальных жанрах; он писал музыку для рок-групп, джазовых ансамблей, симфонических оркестров, синтезаторов; количество музыкальных наград, полученных им, не поддается исчислению. Журнал «Rolling Stone» включил его в список величайших артистов всех времен и народов.

Вдобавок к этому он успел отрежиссировать несколько фильмов, написать несколько книг, был страстным защитником свободы слова, врагом любой организованной религии и любой цензуры.{475}

Эдгар Варезе

Когда ему было пятнадцать лет и он жил в малюсеньком городке в Калифорнии, безумно скучая в школе и ненавидя всю систему образования, он как-то прочитал в журнале «LOOK», что такой-то магазин так хорош, что «может продать вам даже музыку Эдгара Варезе (Edgar Varеse)» – никому в тех краях не известного американского авангардиста. Музыка Варезе описывалась там как «безумная смесь барабанов и других неприятных звуков».

Фрэнк справедливо решил, что то, что ругают в журнале «LOOK», достойно подробного изучения, нашел упомянутый магазин и добился у продавца скидки на пластинку Варезе. Придя домой, он прослушал ее и пришел в такой восторг, что выпросил у мамы – в качестве подарка на день рождения – возможность позвонить композитору в Нью-Йорк. Позже Варезе прислал ему, школьнику, письмо с благодарностью за интерес к его музыке. Фрэнк вставил это письмо в рамку и гордился им до конца жизни.{476}

Начинал он с того, что накопил денег и построил студию с пятиканальным магнитофоном, собранным каким-то его другом. А чтобы дать своей музыке ход, собрал группу Mothers Of Invention, вместе с которой и оскорблял общественный вкус в течение десятка лет.

В перерывах же записывал самые разнообразные музыкальные произведения с самым необычайным подбором музыкантов. В число его проектов входят, в частности, несколько больших работ для симфонического оркестра.{477}

LP «Freak Out!», 1966

Фрэнк любил играть на гитаре и относился к этому занятию чрезвычайно серьезно. Как он сам говорил: «Играть на гитаре – это то же, что и заниматься любовью – это незабываемо» (правда в его подаче эта фраза звучит несколько грубее).

Элис Купер (Alice Cooper) рассказывает: «Фрэнк Заппа был величайшим гитаристом, которого я встречал в жизни. Однажды я видел, как он джемовал с Джими Хендриксом – и Джими просто стоял и слушал его с открытым ртом».

The Mothers of Invention

Именно Фрэнк выпустил серию концертных альбомов под общим названием: «Теперь этого на сцене не сделаешь» («You Can,t Do That Оn Stage Anymore»), где были собраны неповторимые импровизации его группы; а также другую многотомную серию – «Заткнись и играй на гитаре» («Shut Up,n Play Yer Guitar»), где собраны его гитарные соло. Это не джаз, не рок, а что-то неповторимое, уникальное и не имеющее названия. Фрэнк называл свои гитарные соло «скульптурами из воздуха», а свою музыку – «кино для ушей».

И еще он говорил: «Большинство людей не узнает хорошую музыку, даже если она подойдет и укусит их за задницу».{478}

LP «You Can’t Do That Оn Stage Anymore», 1988

В конце 70-х годов, после ряда разочаровывающих попыток записать свою музыку с симфоническими оркестрами (денег Фрэнк потратил на это чудовищно много, а музыканты не всегда соответствовали его высоким стандартам), Фрэнк перешел на запись своей музыки при помощи сложнейшего инструмента под названием synclavier, который делает все то же, что и оркестр, но исполнители не уходят на обед и не пропускают своих партий. На synclavier он и творил до конца жизни.

Что же до работы с оркестрами, то он иронически заметил:

«Дирижировать – это рисовать в воздухе рисунки, которые интерпретируются как инструкции ребятами в галстуках бабочками, горько сожалеющими о том, что они сейчас не на рыбалке».

А «композитор – это парень, навязывающий свою волю ничего не подозревающим молекулам воздуха; часто – с помощью ничего не подозревающих музыкантов».{479}

А вот еще несколько примеров мудрости Фрэнка Заппы:

«В борьбе между собой и миром вставай на сторону мира».

«Джаз не мертв… он просто странно пахнет».

«Без отклонения от нормы никакой „прогресс“ невозможен».

Знаменитый индийский дирижер Зубин Мета и Фрэнк Заппа

LP «Does Humor Belong in Music?», 1986

«Меня никогда не волновало, что тридцать миллионов человек могут решить, что я неправ. Несколько миллионов человек считали, что Гитлер прав, но правоты у него от этого не прибавилось».

«Если ты всегда слушал папу с мамой, школьных учителей, священников и какого-то дядьку в телевизоре, а теперь из-за этого ведешь скучную и несчастную жизнь, то, парень, ты этого заслуживаешь».{480}

Я до сих пор с удовольствием вспоминаю, как я впервые столкнулся с музыкой Фрэнка Заппы. Мне было лет двадцать, с утра я уходил из дома – как бы в Университет, и все дни шлялся по городу с полной книг противогазной сумкой и жаждой новых ощущений. Как-то раз приятели спросили: «А Заппу ты слышал?» О нем – да, что-то; его – нет. «Ну, подходи завтра к Коле». Днем я пришел в назначенный захолустный солнечный дворик, украшенный почему-то круглой башней, через какое-то время из углового полуподвала вылез человек с волосами по пояс, в черной юбке, надетой прямо на джинсы, и поманил меня. Я вошел в прохладную тьму, меня посадили в кресло, сунули мне в руки конверт с голым усатым Заппой, сидящем на унитазе в охотничьих сапогах, и, не давая опомниться, включили этого самого Заппу на всю громкость.{481}{482}{483}{484}

С этого дня я полюбил Заппу беззаветной любовью. В полном соответствии с его бессмертным заветом: «Ум – как парашют. Если он не открыт, он не работает».

А в те легендарные дни любовь к Заппе была чем-то вроде особого признака, кода, по которому ты становился вхож в некий клуб посвященных. И люди в этом клубе все были крайне странные, крайне интересные…{485}

И еще порция афоризмов мастера:

«Правительство – это развлекательное отделение военно-промышленного комплекса».

«Рок-журнализм – это когда те, кто не умеет писать, берут интервью у тех, кто не умеет играть, – для тех, кто не умеет читать».

«Значительно проще за день выплатить весь национальный долг, чем нейтрализовать долговременные эффекты нашей национальной тупости».{486}

Когда-то Заппа сказал: «Моя музыка заставляет мозг думать». Поэтому музыканты, способные оценить, что Заппа на самом деле сделал, говорят о нем с истинным почтением.

Стив Ваи[34]: «Через сотни лет, когда большинство популярных теперь групп будут просто смешными именами из прошлого, Фрэнка будут уважать и ценить, как истинного гения».

Трей Анастасио[35]: «Заппа был стопроцентным оригиналом. Музыкальная индустрия давит на людей с необычайной силой – но Фрэнк ни разу не согнулся. Это невероятно».

И за это я когда-то снял перед ним шляпу, и эта шляпа продолжает оставаться ненадетой. Каждому человеку, уставшему от конформизма и серости окружающей среды, где бы он ни находился, Фрэнк протянул руку и сказал: «Друг, ты не один. Но если хочешь, чтобы это изменилось, тебе придется приложить к этому собственное усилие». Благослови, Господи, его душу! Freak Out!{487}

{488} В энциклопедии сухо сказано: «„Звуки Му“ – музыкальная группа, основанная в Москве в начале 1980-х годов Петром Мамоновым и Александром Липницким. Лидер и автор текстов – Петр Мамонов. В песнях группы доминирует бытовая тематика, в музыке – направления пост-панк, инди-рок».

И как всегда – ни слова о главном.{489}

«Звуки Му» появились, когда советская власть была в самом расцвете своих сил – но достаточно было шести лет их музицирования, чтобы казавшаяся незыблемой империя превратилась в ошметки и «Звуки Му» сплясали свой последний танец на ее руинах. И немудрено. «Звуки Му» – не группа музыкантов, а подлинная «русская народная галлюцинация», самим своим существованием иллюстрировавшая полную тождественность развитого социализма и белой горячки.{490}

«Му» были не «самодеятельной рок-группой», пусть даже маргинально-лучшей, а, наверное, самым значительным явлением российского искусства со времен Шостаковича – хотя рамки искусства им были, несомненно, узки: их концерты были полноценным шаманским ритуалом по изгнанию лживого беса советского сознания. Они ухитрились быть плотью от плоти Советов и одновременно полным их отрицанием. Недаром эстет-аристократ Брайан Ино, приехав в Россию для того, чтобы приложить британское умение музыкоделания к самодеятельному, но обильному русскому таланту, без малейшего колебания выбрал «Звуки Му» из моря других коллективов и сказал, что будет работать только с ними.{491}

Фото из архива А. Липницкого

Слово «самобытный» как будто было изобретено специально для них. Они были явлены, как биофильм из иной вселенной; как если бы сознание контуженного красногвардейца из окопов гражданской войны непостижимым образом оккупировало тела пяти здоровых молодых москвичей и (совершенно не принимая окружающей действительности, но пользуясь ее словами, составленными в произвольном порядке) заставило их дергаться, извиваться и вести себя непостижимым, но при этом единственно возможным образом. Избавившись от рыночного здравого смысла, продажной логики и проституированной гармонии, они добровольно заклали себя на алтаре Истины – и явили Ее миру.{492}

«Звуки Му» вообще-то не имели никакого отношения к рок-н-роллу и – тем более – шоу-бизнесу; они – из мира сказаний и наговоров. Неудивительно, что их музыка оказалась не подлежащей документальной фиксации – миф нельзя записать на магнитофон. Более того, при всем желании самой группы записывать и выпускать альбомы что-то в самой ее природе противилось этому, и магнитофонная пленка фиксировала только бледное подобие подлинной магии. Зато на концертах «Звуки Му» показывали свое истинное лицо.

Их первое выступление (в стенах родной школы) было робким триумфом – так ландыш-мутант пробивается через асфальт; но буквально сразу же, как и положено мутантам, они набрали силу и стали выглядеть и звучать так, как будто выросли на сцене. Звучать плохо для «Звуков Му» было невозможно; это было бы противоречием в терминах: как бы они ни играли, каждому слушателю было понятно, что эта музыка должна быть именно такой, и никакой иначе. И даже если сама группа была недовольна звуком, из зала заметить какие-либо погрешности было невозможно: у них по определению не могло быть ошибок, ибо эти ошибки изначально входили в ткань их выступления и создавали ее.{493}

Однажды мне довелось присутствовать на их выступлении в одном нью-йоркском клубе крайне дурной репутации: коренное население жалось к стенкам, и лишь отдельные отчаянные маргиналы выделывали странные коленца перед сценой, безуспешно пытаясь привлечь внимание этого паранормального десанта из непостижимого края водки и белых медведей.{494}

Вместе с развалом советской власти развалилась и группа под названием «Звуки Му». Вернее, она просто перешла в какую-то иную форму бытия. Все музыканты начали заниматься своими делами, а автор песен и душа коллектива Петр Николаевич Мамонов, как новый Солженицын, сделал единственно разумную вещь – уехал из города и поселился в деревне, где, собственно, и живет по сю пору. Это однако не мешает ему оставаться значительной фигурой постсоветского российского искусства: он много работает в театре, снимается в кино (к примеру, именно на нем держится величайший фильм, снятый в России за последние двадцать лет – «Остров») – и, что для нас самое главное, продолжает писать новые песни, страннее предыдущих.{495}

А «Звуки Му» приобрели академическую респектабельность и статус легенды, так и оставшись отверженными и неуслышанными. Но, если соскрести патину истории, раскаленная магма в сердце их музыки остается все так же невыносима для нашей бытовой незрячести.{496}

Фото из архива А. Липницкого

Прошло уже больше сорока лет со дня выхода величайшего дебютного альбома всех времен и народов, первой пластинки невероятного музыканта, в корне изменившего наши представления о том, как играть на гитаре.{497}

Альбом Джими Хендрикса «Are You Experienced» – музыкальный эквивалент Большого Взрыва, от которого, как говорят ученые, произошла Вселенная. В обоих случаях много поколений спустя мир все еще пытается осознать, что же произошло.{498}

Джеймс Маршалл Хендрикс родился 27 ноября 1942 года в Сиэтле. Рано ушел из школы, пошел в военную авиацию, но неудачно прыгнул с парашютом и вернулся к мирной жизни со сломанной ногой и поврежденной спиной, после чего пустился с гитарой по югу Соединенных Штатов. Где-то был замечен музыкантом из известной тогда группы Isley Brothers; они взяли его к себе гитаристом. Хендрикс много гастролировал, в том числе – с королем рок-н-ролла Литтл Ричардом (из группы которого был изгнан за то, что привлекал к себе слишком много внимания).

Хендрикс начал играть сам по себе, и однажды в нью-йоркском клубе на него обратил внимание бывший басист Animals Час Чендлер (Chas Chandler). Чендлер был совершенно поражен тем, как Джими играет на гитаре, и решил привезти его в Англию.

Час Чендлер

24 сентября 1966 года Джими с Чендлером прилетели в Англию, тогда даже еще без рабочей визы – гитару проносили через таможню контрабандой. Несмотря на это, в тот же вечер Джими вылез на сцену самого модного тогда в Лондоне клуба «Scotch of St. James».

«Когда я у меня есть возможность, я играю. Зачем тратить время на пустую болтовню?» Через десять дней он собрал группу: басиста Ноэла Рединга (Noel Redding) и ударника Митча Митчелла (Mitch Mitchell).

Так на свете появился коллектив The Jimi Hendrix Experience. Через месяц в студии De Lane Lea Джими начал записывать свой первый альбом.{499}

Фотограф Джеред Манкович (Gered Mankowitz) вспоминает: «Этот экстраординарный парень вышел на сцену и начал играть на гитаре так, как никто никогда еще не видел и не слышал. Хендрикс был абсолютно экстраординарным. Он был необузданно диким, и эта необузданность превосходила все, когда-либо виданное нами; никто даже не мог по-настоящему понять, как он это делает. Широкая публика еще ничего о нем не знала, но клуб был забит музыкантами, пришедшими на него посмотреть. Там были Эрик Клэптон, Пит Таунсенд, Джимми Пэйдж – и Хендрикс играл так, что все они лишились дара речи».{500}

Митч Митчелл

Час Чендлер достал для группы несколько маленьких двадцативаттных усилителей; после первой же репетиции Джими и Митч Митчелл пинками сбросили их с лестницы. Хендриксу был нужен большой звук. И вскоре Джими купил большой маршалловский усилитель прямо у его производителя Джима Маршалла.

«Он сказал мне, что его тоже зовут Маршалл. Джеймс Маршалл Хендрикс. Я думал, что он рассчитывает на скидку, но он сказал: „Нет, я заплачу полную цену, но мне нужно, чтобы он работал безотказно“».

В студии Джими играл так громко, что даже при наглухо закрытых дверях в остальных комнатах невозможно было разговаривать.

Джефф Бэк (Jeff Beck) говорит: «Мы ехали в такси, и я услышал этот звук прямо на улице; я выпрыгнул из машины и зашел в клуб; там играл Джими, и я не мог заставить себя поверить в то, что возможно так играть».{501}

Час Чендлер вспоминает: «В Джими меня с самого начала восхищала скорость, с которой он учился. Он буквально не расставался с гитарой; даже завтракал со своим „Стратокастером“ на шее. Он впитывал идеи отовсюду. Когда мы встретились в Нью-Йорке, он уже знал все об английских гитаристах и спросил, увидит ли он Клэптона. Я сказал ему, что, когда я привезу его в Лондон, он покажет Клэптону, что такое игра на гитаре. Что он и сделал. ‹…› Мы вместе работали над аранжировками его первых песен, и он не переставал меня поражать. Когда, к примеру, мы записывали „The Wind Cries Mary“, он записал партию гитары, сказал: „У меня есть еще одна идея“, – и с ходу сыграл совершенную гармонию, а сверху еще одну. Все это уже было у него в голове».{502}

Джефф Бэк

В истории нет ни одного другого музыканта, который с самого начала нарушал бы так много правил, одновременно делая то, что всем было нужно, – через сорок лет после выпуска этот альбом продолжает звучать не только свежо, но и ошарашивающе, до сих пор – вот лучшее доказательство сказанного. (И, кстати говоря, чтобы услышать музыку Хендрикса во всей ее красе – мой совет – слушайте его в стерео.)

С этого момента электрическая гитара стала новым инструментом, инструментом с другими звуковыми возможностями, тональными характеристиками и физическими свойствами. Так говорят музыковеды. А для меня музыка Хендрикса – это просто сквозняк из другого мира.{503}

Ричард Томпсон: «Он появился и сдул всех со сцены. Он изменил все, он был где-то за границей известной нам Вселенной – и полностью контролировал все, что делает: и технику, и белый шум. То, что он мог сделать с гитарой, превосходило всякое понимание. Иногда это просто пугало. На общем фоне популярной музыки его записи поражали: в них были элементы джазового авангарда или симфонической музыки XX века – и все это в хитовой сорокапятке! При этом он был превосходным мелодистом; его музыка могла быть авангардной, но в основе ее всегда лежала великолепная мелодия. С тех пор так и не было ни одного гитариста, который подошел бы близко к тому, что делал Хендрикс».{504}

Джими верил, что его музыка может открыть сердца людей космическим силам, что люди благодаря ей могут подниматься сквозь духовные уровни. Он верил в перевоплощение и считал, что пришел на Землю с другой планеты, чтобы показать людям новую энергию.

«Музыка – это духовная штука сама по себе, это моя религия. Музыкой я все могу объяснить гораздо лучше, чем словами. Когда я играю, мне хочется взять людей в путешествие. Моя музыка, – это магия. Технически я не гитарист. То, что я играю, – это чувства и правда».{505}

«Музыка Хендрикса – это хаос, из которого появляется новая жизнь. В ней одновременны божественная любовь и глубокое ощущение трагедии. Когда он поет „нет ничего живого“ – это констатация того, против чего он восстает, и это о том, что он собирается исправить. Его музыка – мужество среди отчаяния, призыв праздника среди человеческой трагедии; он верит, что любовь может преобразить всех нас, если мы рискнем „дойти друг до друга“».

«Джими принес свет в нашу тьму, свет такой яркости, что мы оказались полуослеплены и до сих пор не можем увидеть всю величину достигнутого им».

Так пишут люди, которые в курсе. А мне остается что – только восхищаться этими невероятными звуками и делиться своим восхищением с вами. Наподобие Тунгусского метеорита некто, которого мы здесь называем Джими Хендрикс, соприкоснулся с нашим миром и перестал существовать. Но его музыка, в отличие от метеорита, осталась и продолжает нам что-то передавать. Что бы это было?{506}

«Rock Bottom», переиздание 1998 года

Альбом «Rock Bottom» Роберта Уайятта[36] – один из самых уникальных альбомов в истории человечества.{507}

Уайятта иногда называют одним из величайших гениев музыки XX века. А про этот альбом пишут: «шедевр прогрессивной музыки», «классика вне времени», «одна из самых прекрасных пластинок в мире»… «Вряд ли был когда-либо в истории музыки альбом более личный. Эта музыка исцеляет; ты как будто чувствуешь, как затягиваются раны. Альбом прекрасен до полного ошеломления; это катарсис без депрессии; каждая песня здесь – драгоценность, а голос Уайятта никогда не звучал так убедительно. От этой музыки волосы встают дыбом, по позвоночнику идет электрический ток; это сбивает с ног. Когда слушаешь „Rock Bottom“, тебя охватывает чувство непрекращающегося освобождения, избавления – вплоть до самого последнего аккорда, когда последний звук растворяется в пустоте».{508}

А записан он был как плод невероятного и трагического стечения обстоятельств.

Уйдя из группы Soft Machine, одним из основателей которой он являлся, Роберт Уайятт оказался, как говорят, на перепутье. В конце 1972 года в интервью музыкальной газете «Melody Maker» он сказал: «Сейчас я стою на перепутье и пока что не хочу принимать никаких решений по поводу того, чем буду заниматься дальше». Как в воду глядел. На время прекратив заниматься концертной деятельностью, он уехал с женой в Венецию и начал там писать новые песни.

Но случилось так, что через шесть месяцев с Робертом произошел несчастный случай. Он упал из окна четвертого этажа; чудом остался жив, но сломал себе позвоночник и на всю жизнь оказался прикован к инвалидной коляске.

Раньше его называли «дервиш за барабанами»; теперь же, в силу физической необходимости, он стал певцом и пианистом. Пролежав несколько месяцев в госпитале, он вернулся домой, но вместо того, чтобы переполниться жалостью к себе, он решил приступить к записи; за время нахождения в госпитале разрозненные песни в его голове сложились в полновесный альбом. Кто-то из друзей предложил ему пожить в коттедже в сельском захолустье Уилтшира, фирма Virgin подогнала в соседнее поле фургон со звукозаписывающей студией, и Роберт начал учиться музыке заново.{509}

Афиша легендарного концерта в театре Drury Lane (и обложка одноименного релиза 2005 года) – последнего выступления Роберта Уайятта на сцене. На концерте были исполнены все композиции с «Rock Bottom»

Нет, не зря эти песни писались в Венеции. Альбом «Rock Bottom» весь мерцает, как солнце, отражающееся в воде. Конечно, это музыка не на каждый день; она связана с тем миром, заглядывать в который нам не всегда хочется. Но когда-нибудь с каждых глаз спадают шоры.{510}

Я очень хорошо помню, как впервые столкнулся с этими песнями Роберта Уайятта. Много лет тому назад я под утро в очередной раз доехал автостопом до Риги; как-то добрался по какому-то адресу, который у меня был, в неизвестный мне дом, к неизвестным людям, которые приняли меня и приютили на остаток ночи, чем-то накормили, напоили и – более того – дали наушники (чтобы не будить остальных спящих, которых там было достаточно) и поставили мне «Rock Bottom».

Роберт Уайятт и Альфреда Бенге (Alfreda Benge)

Эффект был действительно потрясающим; лучшего в тот момент просто не могло произойти. Такого я еще не слышал; как будто эти звуки – из совершенно другого мира, где музыка не связана нашими правилами, где она обладает совершенно другой степенью свободы и напрямую выражает то, что чувствует сердце. Уже гораздо позже я прочел в какой-то рецензии: «Возникает ощущение, что Уайятт на протяжении этого альбома заново изобретает саму идею музыки».{511}

Понятно, что говорить по поводу музыки совершенно бессмысленно; да это и не нужно. Но иногда можно позволить себе поставить что-то на проигрыватель и сказать друзьям: «Вы просто послушайте. Забудьте на сорок минут ваши идеи, ваши концепции, ваши представления о том, как должна звучать музыка. Просто послушайте». Мало что есть в мировой музыке печальнее него и мало что – страннее и прекраснее. Несмотря на все годы, прошедшие с того времени, «Rock Bottom» остается в единственном числе – шедевром вне всякого времени, ни на что не похожим; действительно «завораживающим путешествием».{512}

«Kind Of Blue» – альбом пятидесятилетней выдержки, названный «определяющим моментом музыки XX века», – как всякое хорошее вино, становится с годами все лучше.

«Музыка великого джазового трубача Майлса Дэвиса – особенная, уникальная, по-своему прекрасная, – как сказано про нее в «Историях Барда Бидла»[37]. – И за 50 лет не найдешь подобной».{513}

Джон Колтрейн

«Kind Of Blue» считается подлинным шедевром и величайшим джазовым альбомом всех времен и народов. Это один из тех редких альбомов, которые, сразу получив статус классики, со временем лишь набирают свою ценность. Про него пишут книги, его называют святыней, говорят, что, «подобно Библии, экземпляр альбома „Kind Of Blue“ должен быть в каждом доме». С самого начала он считался совершенством и по сей день остается самым известным, самым распространенным и самым продаваемым джазовым альбомом.{514}

Билл Эванс

Вероятно, в момент его записи звезды встали как-то особенно благоприятно. «Kind Of Blue» был записан в 1959 году, в один из самых плодотворных периодов джаза, одним из самых великих джазменов истории с фантастическим составом, включающим в себя Джона Колтрэйна (John Coltrane) и Кэннонбола Аддерли (Julian «Cannonball» Adderley) на саксофонах, Пола Чемберса (Paul Chambers) на контрабасе, Джимми Кобба (Jimmy Cobb) на барабанах и Билла Эванса (Bill Evans) с Уинтоном Келли (Wynton Kelly) на фортепиано. Все великие собрались в одном месте. И, как это часто бывало с Майлсом, записано все было практически без репетиций, с первого раза[38].

Кэннонбол Аддерли

Майлс даже никому не объяснял, чего именно он хочет. Как рассказывал Билл Эванс, идеи о том, как это все нужно делать, окончательно оформились у него в голове где-то за два часа до записи. Когда пришли музыканты, Майлс просто раздал всем наброски мелодических линий, рассадил всех в студии и велел инженерам нажать кнопку записи.

Все остальное – попросту необъяснимо.{515}

А поворотной точкой музыки XX века этот альбом называют, наверное, потому, что на нем Майлс впервые в полную силу применил принцип так называемой модальной музыки. Раньше все импровизировали, исходя из мелодии и аккордов к ней. Мелодии становились все более запутанными, аккорды все более сложными; Майлсу это надоело, и он нашел выход: совсем избавиться от аккордов.

«Отсутствие заданной схемы аккордов дает больше свободы и пространства для того, чтобы слышать вещи. Когда играешь так, можно играть бесконечно. С мелодической линией можно сделать значительно больше; это становится вызовом – показать, насколько ты можешь быть мелодически изобретателен. Когда основываешься на аккордах, знаешь, что под конец тридцать второго такта все аккорды вышли и тебе придется с вариациями повторять то, что ты уже сыграл. А здесь – полная свобода».

Пол Чамберс

Таким образом, Майлс практически создал новый музыкальный язык, и не на каком-то одном треке – революционным был весь альбом.

Гениальный виброфонист Гари Бертон (Gary Burton) замечал: «Обычно, когда появляется новый стиль в музыке, первые попытки звучат немного шатко. Но „Kind Of Blue“ безупречен с начала до конца».{516}

Как говорил Кит Ричардс: «Главное для композитора – это уметь слушать».

Гари Бертон

Есть люди, у которых голова устроена так, что они слышат только повседневные звуки, и даже музыка для них – организованный шум; но есть те, кто в самом громком хаосе слышит тишину, а в глубине самой глубокой тишины разбирает, как меняется ветер во вселенной и как то, что было завтра, становится сегодня. И это знание часто даже не регистрируется сознанием; ты просто всем своим существом чувствуешь невозможность продолжать делать все, как ты это делал это раньше.

И пусть тогда все твои друзья и доброжелатели машут руками и говорят: «Что ты делаешь, так нельзя!» – как стрелка в компасе, твое сердце, уже показывает новое направление, которого вчера еще не было на земле. И хочешь или нет, но ты должен двигаться в эту сторону.

Так, видимо, и поступил Майлс; со свойственной ему свирепой гордостью и непринужденным изяществом он за два дня записи создал шедевр, которым люди не устают восхищаться уже полвека.{517}

{518} К 1966 году Beatles заслуженно считались лучшей группой на земле. Они продавали больше всего пластинок, собирали больше всего зрителей, пользовались сильно перехлестывающей через край народной любовью и – несмотря на полное отсутствие формального музыкального образования – были почти официально объявлены «лучшими авторами песен со времен Шуберта». Истерия зрителей на их концертах была такой, что из-за визга публики они уже давно себя не слышали. Королева наградила их орденами Британской империи.

Этого положения они добились за четыре года со времени выхода их первой пластинки. Добились невероятным по сегодняшним критериям трудом – все эти четыре года они практически без передышки находились в нескончаемых гастролях, новые песни успевали писать, только запираясь в номере гостиницы после концертов, записывали-выпускали по два альбома в год. При этом они успели сняться в двух полнометражных фильмах и принять участие в немыслимом количестве радио– и телепередач.

Весной 1966 года они закончили свой седьмой студийный альбом «Revolver», который многие до сих пор считают их непревзойденным шедевром.{519}

Нечеловеческая ясность и красота этого альбома неопровержимо доказала, что Beatles оторвались от всех своих конкурентов на световые годы. Но через два дня после окончания работы над «Revolver» им пришлось снова собираться и ехать в гастроли, становившиеся все более абсурдными. В студии они были «молодыми богами», а на концертах обратились в марионеток битломании: играли все те же старые песни, причем все хуже и хуже, потому что совсем себя не слышали.

Наконец их терпение лопнуло, и после последнего концерта в Сан-Франциско гитарист Джордж Харрисон объявил менеджеру Брайану Эпстайну, что он уходит из группы; остальные поддержали его. Брайан сдался, и вскоре в печати было объявлено, что группа Beatles более не дает концертов.

Именно в это время они заглянули в магический кристалл и обнаружили, что жизнь устроена совсем не так, как их учили в школе. Освободившись от гастрольного камня на шее, Beatles с утроенной энергией занялись творчеством и 24 ноября 1966 года приступили к записи нового материала.{520}

Первой оказалась песня Джона «Strawberry Fields Forever», которая (вместе с Половской «Penny Lane» на обратной стороне) до сих пор считается лучшим и самым новаторским синглом всех времен и народов.

К сожалению или к счастью, тот факт, что она вышла как сингл, значил, что она не может войти в альбом: Beatles изначально придерживались благородной концепции, сводящейся к тому, что раз народ уже купил какую-то песню как сингл, нечестно заставлять людей еще раз покупать ее в составе альбома.

И труд продолжался. Ожидания, вызванные «Револьвером», были таковы, что большая часть молодежи всего мира воспринимала Beatles не как музыкальную группу: их статус стал полубожественным. «Было очевидно, что Beatles „знают“; не просто играют музыку, а держат ключ к происходящему в мире и неким сверхъестественным образом своими песнями направляют это происходящее».{521}

А надо сказать, что после летнего тура по США Beatles вернулись домой под сильным впечатлением от психоделического искусства Западного берега. Что касается музыки, то они ушли далеко от своих американских коллег; но в остальном… Они переживали, например, что по сравнению с названиями «Благодарный Мертвец» или «Аэроплан Джефферсона» название Beatles казалось чем-то из детского прошлого.

И тогда Пол Маккартни предложил новую идею: «Я подумал, что было бы здорово перестать быть Beatles и погрузиться в идентичность воображаемой группы; мы могли бы придумать мир, окружающий их, и собрать туда всех наших героев».

Сказано – сделано. В ход пошли детские воспоминания, невероятные ассоциации и безудержная тяга к экспериментам.

Во время съемок авангардного промовидео для песни «Strawberry Fields» Джон забрел в местный антикварный магазин и купил себе цирковой плакат столетней давности, повесил его дома у себя над пианино и потихоньку написал песню про бенефис некоего Мистера Кайта. Потом принес ее в студию и вместо идей по аранжировке объявил, что ему нужно здесь, чтобы слушатели «чувствовали запах опилок на арене цирка».

Афиша бенефиса мистера Кайта

Не каждый понял бы, о чем идет речь, но Beatles работали с гениальным режиссером Джорджем Мартином, Мартин задумался и нашел, как это осуществить.{522}

Что-то похожее происходило с каждой песней.

Решение не играть более концертов значило, что они от ныне не были обязаны писать песни, которые им же придется потом исполнять вживую, а значит, можно было позволить себе невиданные ранее музыкальные ухищрения. В «Сержанте» была достигнута ни с чем не сравнимая по совершенству пасторальная картина мира.

LP «Revolver», 1966

Как замечал Ян Макдональд[39], «истинной темой британской психоделии была не любовь или наркотики, а ностальгия по детскому видению мира». Не со всем соглашусь, скажу скорее, что в уникальной в истории музыки трилогии Beatles «Revolver»– «Sergeant…» – «Magical Mystery Tour» это «видение» не было ностальгией: музыка стала порталом в «истинное видение мира» и – для всех желающих им воспользоваться – остается им до сих пор ☺{523}

Работа над альбомом продолжалась сто двадцать девять дней (с конца ноября по 1 апреля 1967 года) – по тем временам неслыханно долго. В ход пошло все: специально придуманные приемы обработки звука, симфонические оркестры, коллажи из магнитофонных лент, индийская музыка, еще не существующий тяжелый метал, авангард и мюзик-холл.

В алиса-в-стране-чудесном мире «Оркестра Одиноких Сердец» всему нашлось место; каждая деталь, освещенная сиянием магического кристалла (как в театре «Степного волка» Германа Гессе), обретала новый смысл. Как говорится, «имеющий уши да услышит».{524}

«Сержант Пеппер» оказался первым «концептуальным» альбомом современной музыки. Поставив пластинку на проигрыватель, слушатель попадал в какой-то фантастический мюзик-холл, где его приветствовал «Оркестр Одиноких Сердец», а ведущий объявлял, что сейчас будет петь любимец публики Billy Shears – Билли-Ножницы (псевдоним, придуманный себе Ринго Старром, который в юности действительно мечтал стать парикмахером).

Песни без перерыва переходили одна в другую, – и какие песни! – на всем альбоме не было ни одной стандартной песни «про любовь», доселе считавшейся обязательной темой популярной музыки. Непонятные картины сменялись, как в каком-то психоделическом цирке, сопровождаемые странным звучанием неопределяемых инструментов, – как будто альбом на самом деле был населен существами из другого мира, в шутку принявшими человеческий облик; но стоило присмотреться чуть внимательнее – и лица их начинали причудливо искажаться, а из глаз смотрел на тебя иной разум.

«Мама» Касс Эллиот

Симфония о детских воспоминаниях оказывалась дверью в неизвестную вселенную.{525}

Закончив альбом, Beatles прямо из студии направились домой к Mama Cass из «The Mamas and The Papas», в шесть утра выставили колонки в окно и проиграли альбом на полной громкости над крышами Челси.

«Все окна вокруг открылись, и люди высовывались в изумлении. Никому не нужно было объяснять, чья это новая пластинка. И ни один человек не возмутился. Начиналось прекрасное весеннее утро. Люди улыбались и поднимали большой палец вверх».{526}

Впечатление от этого альбома сейчас трудно переоценить и невозможно представить. Выпуск «Sgt.Pepper’s Lonely Hearts Club Band» был культурным событием для всего мира. Большая часть радиостанций в Америке несколько дней просто не играла ничего другого. Музыка «Сержанта» на какой-то момент синхронизировала все, что происходило в мире.

Очевидцы рассказывают, как Дэвид Кросби (David Crosby) притащил присланную ему запись «Сержанта» в отель, где остановились его коллеги из «Аэроплана Джефферсона», и всю ночь при свете свечей играл эту музыку в холле отеля для сотни собравшихся фанов – это было сродни религиозному переживанию.

Психический трепет, вызванный этим альбомом, прокатился по всей земле и ознаменовал переход от одной эпохи к другой. Начался «новый Ренессанс», и даже архиконсервативная британская газета «Times» назвала выпуск «Сержанта» «решающим моментом в истории западной цивилизации».{527}

Специалисты говорят, что «божественные сущности недолго выдерживают в человеческих телах». Энергия чуда, существовавшая в песнях Beatles, вернулась туда, откуда пришла, оставив нам завет, простота и ясность которого полностью исключает логическое понимание и поэтому свободна от претензий интеллекта. Но пока есть песни «Сержанта», дверь в этот мир остается открытой. Этот мир бесконечен и полон тайн и радости. И все, что нужно, чтобы войти в него, – это Любовь.{528}

Есть на свете такая страна – Соединенные Штаты Америки. И в ней есть много хороших групп. В какие-то отдельные моменты времени та или иная может с гордостью называться «лучшей группой Америки». Нужно только добавлять: на этот момент.

Ведь есть и другая, статистическая точка зрения. По статистике журнала «Billboard», группой номер один в Америке по количеству проданных пластинок (а значит, по популярности) была и остается калифорнийская группа The Beach Boys[40]. Для многих они – такой же символ Америки, как статуя Свободы. Многие так и называют их – «Американская группа».{529}

А началось все с домашнего музицирования. В 1961 году три юных брата Уилсона, их родственники и друзья взялись за гитары и запели. Музыка в те годы носилась в воздухе, и играть хотелось всем.

Поначалу они придумали себе название The Pendletones – по названию модной рубашки. Отец свел сыновей с маленькой фирмой звукозаписи; там они и записали свой первый сингл, прямо в офисе, среди столов и коробок. Когда первая пластинка вышла, Уилсоны обнаружили, что по каким-то причинам их переименовали в Beach Boys, но денег перепечатывать ярлычки с названиями не было.

Песня, однако же, немедленно стала хитом; за ним последовали второй, третий – и Beach Boys начали становиться звездами.{530}

Их основной певец, композитор и аранжировщик Брайан Уилсон (Brian Wilson), говорит: «Уже в восемь лет музыка сформировала всю мою жизнь. Самое сильное ощущение – то, как отец играл на фортепиано. Я смотрел, как его пальцы складывали аккорды и запоминал, как это делать».

Но отец братьев Уилсонов, Мерри Уилсон (Murry Wilson), был человеком своеобразным – ветеран музыкального бизнеса (впрочем, не очень успешный), человек жестокий и тяжелый; дети его боялись: «Вместо семьи у нас был ад».

Чтобы спастись от отцовского давления, Брайан с головой ушел в музыку. С детства мечтая играть на фортепиано, он слишком боялся отца, чтобы попросить учить его; Брайан боялся прикоснуться к клавишам, даже когда отца не было дома. Когда отец все же обнаружил его талант, он попытался дать сыну образование. Но обстановка в доме от этого не улучшилась.{531}

Однако первыми своими успехами Beach Boys были обязаны именно отцу.

«Он почувствовал, что здесь пахнет деньгами, и начал толкать нас… Нужно отдать ему должное – он сдвинул нас с места; не щадя нас, сам он работал так же». Однако когда Мерри Уилсон попытался заставить сыновей играть его собственные песни, дети встали стеной и покончили с тиранией отца.

Тем временем дела их шли все лучше и лучше. Оптимистичные песни о серфинге и девушках радовали народонаселение, и оно охотно раскупало пластинки Beach Boys. Как это ни смешно, именно из их песен пошло представление о Калифорнии как о земном рае (каковой славой, не знаю уж, насколько заслуженно, она пользуется и по сей день). К 1963 году Beach Boys стали в Америке звездами первой величины, и только появление Beatles сдвинуло их с первого места.{532}

И все было бы хорошо, но на Брайана свалилась тройная ноша: он писал все песни, ваял оригинальный звук группы и вдобавок вынужден был каждый вечер играть концерты.

В декабре 1964-го в очередном самолете на очередных гастролях у Брайана случился нервный приступ. На этом его гастроли кончились: вместо него в группу наняли человека, исполнявшего его партию голоса. Брайан решил, что отныне он будет оставаться дома и концентрироваться на писании песен.

И это дало свои плоды. Начиная с 1965 года звук Beach Boys стал заметно меняться; вместо обязательных тогда гитар появились органы, клавесины, велосипедные звонки, а вокальные гармонии и слова песен становились все сложнее.

В 1966 году вышел новый альбом Beach Boys – «Pet Sounds».{533}

Брайан все глубже погружался в студийную работу; используя самых лучших наемных музыкантов Лос-Анджелеса, он создавал все более и более сложные композиции и самые изощренные голосовые аранжировки. Когда остальные Beach Boys приезжали с гастролей, они просто приходили в студию и пели начисто голосовые партии, которые Брайан для них уже подготовил. Так и появился на свет «Pet Sounds» (или, в грубом переводе, – «Звуки домашних животных»).

Результат превзошел все ожидания и поднял стандарты популярной музыки на новую высоту. Но консервативные соотечественники не пожелали оценить этого – они предпочитали старые, более простые песни. В то время как прежние их песни обычно были номером один или, во всяком случае, в десятке, единственный сингл с «Pet Sounds» не поднялся выше тридцать восьмого места. Это заставило некоторых участников группы задуматься.

С тех пор прошли годы, «Pet Sounds» заслуженно остается одним из самых влиятельных альбомов западной поп-музыки, а некоторые так просто считают его альбомом номер один всех времен и народов.{534}

Чем сложнее и музыкально интереснее становились песни Брайана, тем меньше его понимали члены семьи, коллеги и соотечественники. Получалось, что единственными, кто мог по достоинству оценить новую музыку Beach Boys, были их главные соперники – Beatles. Хотя в середине 60-х было много прекрасной музыки и гениальных групп, Beatles и Beach Boys как-то само собой оказались на голову выше всех остальных. Beatles внимательно следили за тем, что делают их единственные соперники. Влияние «Pet Sounds» отчетливо слышно, например, в альбоме «Revolver».{535}

Брайан же ревниво следил за конкурентами по ту сторону океана. Выход альбома «Rubber Soul» очень впечатлил его и, по его собственным словам, повлиял на запись «Pet Sounds». А когда вышел «Pet Sounds», Пол Маккартни с Джоном Ленноном, в свою очередь, не переставая слушали его. И в августе 1966-го Beatles, как и Брайан Уилсон, тоже отказались от концертной деятельности и засели в студию – писать свой новый альбом.

Пол Маккартни неоднократно признавался, что «Pet Sounds» были главным источником вдохновения для «Сержанта Пеппера». «„Pet Sounds“ – классический альбом XX века, непревзойденный во многих отношениях», – до сих пор говорит Маккартни.{536}

Брайан Уилсон за роялем

После «Pet Sounds» Брайан, подгоняемый соревнованием с Beatles, начал работу над альбомом, который должен был стать его шедевром. Поначалу он должен был называться «Глухой Ангел».

Но внутри группы бушевали шекспировские страсти: братья Карл и Деннис поддерживали Брайана (Деннис неоднократно говорил: «Beach Boys – это Брайан, а мы – только его посланники»), но другие участники группы требовали, чтобы Брайан не трогал курицу, которая несет золотые яйца, и не отклонялся от проверенной формулы.

Тем не менее Брайана было не сбить; с середины 1966 года по начало 1967-го он записал много кусков музыки, которые по его плану должны были сложиться в нечто потрясающее и неслыханное. Начало и было потрясающим. Первой песней, записанной для нового альбома, была «Good Vibrations» – многие считают ее лучшей рок-песней всех времен и народов.

Работа над этой песней – один из самых амбициозных проектов в истории звукозаписи вообще; «Good Vibrations» записывалась в четырех разных студиях несколько месяцев, и запись ее стоила больше, чем средний альбом.{537}

Брайан, понимая свои ограничения в качестве автора текстов, к написанию слов для нового альбома привлек своего нового приятеля, известного продюсера и музыканта Ван Дайк Паркса (Van Dyke Parks). «До этого я никогда не писал текстов, – вспоминает Паркс, – но чтобы быть ближе к музыке Брайана, я был готов на все что угодно».

Во время записи «Smile»

Еще одна песня, записанная для нового альбома (который теперь приобрел название «Smile» – «Улыбка»), – это песня «Герои и Злодеи», которая представляла собой произведение не менее значительное, чем «Good Vibrations». Песня была своего рода аудиопутешествием по мифическому Дикому Западу. Как сказал все тот же Ван Дайк Паркс: «Мы просто хотели остаться американцами в то время, когда все радиоволны были заполнены музыкой в стиле Beatles».

И патриотический порыв окупился с лихвой; Beach Boys создали нечто, равного которому по странности и одновременно гармоничности до сих пор нет в мире музыки.{538}

Итак, пока братья и коллеги были на гастролях, Брайан сидел дома и записывал музыку. И все больше сходил с ума и уходил в свой мир, совсем не связанный с окружающими его реалиями. И его легко понять – всем вокруг хотелось от него легких, хорошо продаваемых песен, а он был настроен на создание музыки, которую никто в мире не был готов воспринять. Он слышал то, чего больше никто не мог услышать, писал «подростковую симфонию Богу» – а окружающие требовали от него простых ритмичных подпевок про девочек и автомобили.{539}

Неудивительно, что он чувствовал себя абсолютно одиноким и любыми средствами старался отгородиться от жестокой банальности окружающего. Прибавьте к этому манию преследования, которая легко развивается, когда находишься в положении гения-хлебодобытчика чуть ли не с детства, и представьте себе, какая нужна сила воли, чтобы продолжать при этом сочинять и записывать гениальную музыку. Что он и продолжал делать – но, судя по всему, все больше терял ориентацию. Beatles поддерживали друг друга, а Beach Boys практически перестали понимать Брайана. Вернувшись с очередных гастролей, все собрались у Брайана дома, отслушали очередные наброски, и Майк Лав устроил форменный скандал. «Нет, ты скажи мне – о чем эта строчка?» – кричал он Парксу. Паркс пожал плечами и грустно ушел.{540}

Потеряв своего последнего союзника, Брайан, сжав зубы, все равно продолжал писать и компоновать свои фрагменты. При этом качество даже неоконченных песен было таково, что великий американский композитор и дирижер Леонард Бернстайн, услышав одну из них в телепередаче, публично заявил, что поражен ее гармонией и сложностью.{541}

Все это не могло не кончиться печально.

17 февраля Брайан Уилсон ехал в машине и услышал по радио только что вышедший сингл Beatles «Strawberry Fields Forever». Он съехал на обочину и дослушал песню до конца. «Я понял, что они попали туда первыми», – вспоминает он. Он был больным и уставшим; ему показалось, что он проиграл и работать дальше нет смысла.

Брайан в студии

Вскоре Брайан объявил остальным участникам группы, что прекращает работу над альбомом «Smile». Полмиллиона уже напечатанных обложек остались невостребованными и были уничтожены. Брайан надолго отошел от музыки.

Леонард Коэн сказал однажды: «Нельзя избежать долины слез, но боль будет меньше, если перестать считать себя главным героем собственной драмы».

Но кто из нас умеет прислушиваться к хорошим советам?{542}

После катастрофы с альбомом «Smile» Beach Boys продолжали быть популярными, выпускали альбомы, играли бесконечные концерты, зарабатывали все больше денег, но без гениального видения Брайана что-то главное ушло из их музыки.

Понимая, что они упустили, они еще лет пять пытались как-то собрать «Smile», но выяснилось, что Брайан уже не может воссоздать картину, отрывки которой он слышал и записывал.

Брайан много лет лечился, опять болел, опять лечился и – контуженный, но живой – снова вернулся в музыку.

Более того, в 2004 году он (совсем с другими людьми) все-таки попытался вновь собрать некоторые части своего неоконченного шедевра – и даже в этом виде новоперезаписанный «Smile» был признан одним из лучших альбомов года. Но, к сожалению, это, похоже, было уже совсем не то, что грезилось ему в 1967 году.{543}

Такова история самого легендарного незаписанного альбома XX века. Но все-таки – что же искал Брайан перед тем, как сойти с ума? Отголоски чего он слышал и пытался собрать в одно целое? Он сам больше этого не помнит; едва ли это узнаем и мы. Однако…

В древнейшем музыкальном трактате «Сангита-Ратнакара» сказано:

«Существует Музыка, называемая Гандхарва (или Небесная).

Когда ее поют небесные музыканты или те, кто знает теорию священной музыки, передаваемую в традиции, у которой нет начала, эта музыка – верный метод достижения Освобождения. Эта Небесная музыка называется также „марга“ или „путь“. Говорят, что она создана в соответствии с космическими законами; а наша физическая гармония – лишь их отражение.

Именно эта музыка, увиденная Создателем в созерцании, – источник всякого развития».

Ну не услышали мы «Smile» – но разве стоит горевать об этом? Чего не должно было случиться – не случилось. Остается радоваться солнцу, оставленному нам в музыке, – и знать, что истинная музыка – вне времени; она не пропадает и может быть услышана. Нужно только научиться слушать.

Вначале, как известно, было Слово. А раз Слово – то и Голос.

Все действительно началось с голоса. Потом появился ритм. Потом – флейта и струнные инструменты. Первые струнные были с одной струной. Потом некоторые догадались пристроить к ней гриф, а другие некоторые – натянуть сразу несколько струн разной толщины.

Из последних получились кифары, цини и арфы.

Продолжая мутировать, арфа приобрела молоточки, колотящие по струнам, и из этого вышли все клавесины, клавикорды и другие фортепиано.

Из струны же с грифом вышло несметное количество инструментов, состоящих из струны и грифа.

Когда же идею нескольких струн и грифа с ладами удалось совместить в одном инструменте, появились лютня и гитара.

На ускоренной перемотке идем по времени вперед и попадаем во вторую половину XX века.

Гитара приобретает особое положение; властно оттесняя царствовавших доныне мастеров балалайки и гармошки, любой гитарист становится властителем сердец своего микрорайона. Если же гитаристы, по принципу «рыбак рыбака», собираются в стаи, то организуются бит-группы, которые окончательно меняют мир в лучшую сторону.

Тут-то и начинается мой рассказ про гитары гандхарвов.{544}{545}

Beatles были простой и совершенной, как Пушкин, классикой, с вариациями для медленных танцев «приглашают девушки» (как это рифмуется с наступающим матриархатом – а ведь тогда он и начинался, на школьных танцах). Но, как только эта область приобрела свою классику, появились новые гитаристы, возжелавшие странного.

У популярного народного сказителя Карлоса Кастанеды есть один важный для нас пассаж. Учитель неопытного Карлоса старый индеец-маг дон Хуан объясняет: чтобы продвинуться в избранной профессии, Маг должен найти и приручить гуахо, сверхъестественного союзника, который поначалу не дается и отчаянно сопротивляется приручению (забавно, что такая же история есть и в Библии – о борьбе Иакова с ангелом; аналогичные принципы используются и в Тибете, похожая история изложена в древних китайских «Десяти картинах о Пасении Быка», да и средневековой Европе все это было не чуждо).

Совершенно то же самое происходит и с гитарой. Много лет, начиная с детства, будущий гитарист приручает своего шестиструнного гуахо. Но зато, когда после долгих лет союзник-гитара становится продолжением души гитариста, вместе они могут взойти на не известные людям вершины. И тогда гитара в руках шамана вдруг начинает издавать странные и неслыханные звуки, она звучит о чем-то, чего нет в ограниченном мире людского сознания, это кричит хаос, рождая новые вселенные.{546}

Тот же Кастанеда в другом месте пишет, что маг умеет «видеть ушами». Интересно, что великий мастер гитары, магистр скорби Роберт Фрипп (Robert Fripp), – основатель ни на что в мире не похожей группы King Crimson, музыка которой оплакала весь двадцатый век, – описывая звуки, производимые своим детищем, применял слово «soundscapes» – «звуковые пейзажи». И действительно, музыка King Crimson предстает перед нами, как ландшафты каких-то невидимых нам измерений, где происходят грандиозные события, далекие отражения которых представляют собой и нашу жизнь.

Эрик Клэптон

Роберт Фрипп

Недаром тот же Фрипп, когда его спрашивали, почему группа King Crimson то существует, то безмолвствует, отвечал: «King Crimson – существо иного порядка, совершенно от меня не зависящее; когда оно есть, я собираю группу и мы записываем музыку King Crimson; когда же я его не слышу, группы не существует».{547}

Эрик Клэптон (Eric Clapton), которого за умение играть на гитаре называли «богом», в жизни – очень простой, очень застенчивый и не слишком разговорчивый человек – но говорить ему и не нужно было. Все, что он хотел сказать, за него говорила его гитара: и не только говорила – кричала, плакала, пела.

Не зря, когда Джордж Харрисон написал песню «While My Guitar Gently Weeps» («Пока Моя Гитара Плачет»), плачущую гитару сыграл именно его друг Эрик Клэптон (который, таким образом, оказался единственным музыкантом, анонимно записавшимся вместе с Beatles).

И в группе Cream гитара Эрика Клэптона обычно говорила не меньше, чем голос, но иногда – значительно больше, как в песне «Swlabr», где гитара явственно отвечает голосу человека.{548}

Интересно, что величайший из магов гитары – Хендрикс – часто поговаривал, что он родом с Сатурна (по другим данным – с Венеры). Да и многие говорили про него что-то похожее – в те времена это казалось в порядке вещей.

Иногда он проговаривался, что слышит во сне звуки, которые не может воспроизвести.

Прошло почти сорок лет, и, оценивая его вклад в музыку, понимаешь, что никто на Земле не играл на гитаре вот так – ни до, ни после него. Многие до сих пор пытаются, да вот только им слабо; много суеты, а жизни нет. Так что Джими Хендрикс за четыре года изменил столько, сколько не происходило за века. Пришел с Венеры да и вернулся туда же – оставив нам записанные им песни, как живые картины из другого мира.{549}

Джордж Харрисон

Джимми Хендрикс

Марк Болан

Еще один человек, про которого тоже говорили, что он пришелец, – Марк Болан, основатель группы T.Rex, когда-то сменившей Beatles на посту главного визиря культуры на планете Земля. Кстати, Хендрикс приветил Болана, когда тот был еще никому не известным юношей, – не потому ли, что чужак чужака в чужом мире видит издалека?

Только Марк Болан – кто же еще? – мог сделать так, чтобы гитара говорила так просто, как в его песне «Root Of Star».{550}

В ранней юности, наполненной приключениями духа, мне часто приходилось внимательно вслушиваться в звуки магических гитар – и я всегда обращал внимание на то, как они разговаривают. Речь эта мне казалась вполне связной, и часто гитары сообщали мне величайшие тайны, которые при этом совсем не переводились на человеческие языки.

Не исключено, что именно поэтому меня с тех пор тянет на просторы, совершенно не измеримые человеческой логикой, – а ведь мы знаем, что Бог начинается там, где кончаются наши о нем понятия. Так что многому прекрасному в моей жизни я обязан именно нечеловеческому языку, которому научили меня звуки гитар.{551}

Вот почему я вспомнил гандхарвов – этих музыкантов-богов, воплощающих в себе музыку и научивших людей тайнам небес. Есть гандхарвы поющие – а есть и играющие. И кто знает, откуда приходит музыка?{552}

Леннон с Маккартни взяли Джорджа Харрисона в группу Beatles, когда он был совсем мальчиком, – за то, что умел играть на гитаре лучше, чем они. И чистое, открытое сердце и преданность музыке сделали все остальное. Он стал истинной флейтой Бога, Бог наполнил его своим дыханием, – и он сыграл то, чего не сумел никто. И никто другой не добывал из шести струн гитары большего света и любви.{553}

Есть много инструментов, которые не каждый день услышишь, а звуки они издают красоты необыкновенной и для жизни совершенно необходимы.{554}

Когда-то Джорджа Харрисона (которому я бесконечно обязан за то, что он открыл для меня бесценное сокровище индийской музыки) попросили написать музыку к фильму «Чудесная стена» («Wonderwall»). Фильм получился не то чтобы очень, но музыка вышла отличная – Джордж на этом саундтреке дал волю своей страсти к Индии, поехал в Бомбей и записал там звуки небесной красоты, – мало кому с тех пор удавалось так же мастерски совмещать музыку Востока и музыку Запада. В произведении «Микробы» он использовал два духовых инструмента под названием «шеннаи», что-то вроде индийского гобоя.

Еще один духовой инструмент, еще одно бесценное сокровище – армянская дудочка из абрикосового дерева, дудук – не имеет себе равных на земле по красоте и печали звучания. При этом дудук – один из самых старых инструментов на земле, этому национальному символу Армении более трех тысяч лет, и его называют шедевром культурного наследия человечества.

Дудук

Когда-то, еще в середине 70-х, мне в руки попала пластинка «Третья международная трибуна стран Азии и Африки», там на этом самом дудуке играл великий его мастер, Дживан Гаспарян, и я совершенно потерял покой. И никак не мог себе представить, что пройдут годы и мы с Дживаном подружимся и будем записываться вместе.{555}

Сантур

Сантур – малоизвестный на Западе, но несравнимый по красоте струнный индийский инструмент. Он отдаленно похож на гусли – сто струн, скрепленных двумя деревянными планками, играют на нем двумя молоточками. Сантур, скорее всего, появился в Индии из Персии в Средневековье и до середины XX века использовался в долине Кашмира только как подмога для суфийского пения; никому и в голову не приходило, что на нем можно играть сольно. Но появился замечательный музыкант Шивкумар Шарма и сделал сантур самостоятельным инструментом. Ему говорили: «Ты выбрал не тот инструмент, возьми сарод или ситар, и будешь великим музыкантом». «Я понял, – вспоминает Шивкумар, – что для того, чтобы играть на сантуре, его нужно будет реконструировать и превзойти его ограничения. И я сделал свой сантур театром, который вмещает в себя жонглеров, татарские орды, цыган, караваны, танцующих гурий – в общем, целый рай».{556}

Сякухачи

А теперь – из Индии в Японию. Музыка японской флейты сякухачи – вещь совершенно особая. Говорят, что эта флейта происходит из Древнего Египта и – через Индию, Китай и Корею – попала в Японию в VI веке. Но расцвет ее начался на шесть сотен лет позже, когда дзенские монахи начали использовать ее для медитации, которая называется «суйзен» – медитация дутья.

В Средние века монахи секты Фуке, известные еще как «комусо» («жрецы пустоты»), путешествовали по всей Японии с этими флейтами. На голове они носили бамбуковую корзину как символ отрешения от мира и вместо пения сутр играли на флейте.

Корзина на голове и флейта в руке – удобная маскировка. Часто шпионы сегуна маскировались под монахов, поэтому был разработан целый репертуар «хонкиоку» – сольных произведений для сякухачи; если ты мог сыграть хонкиоку, ты считался монахом; если нет – ты, видимо, был шпионом, и тогда разговор с тобой мог быть очень коротким. В те времена игра на сякухачи считалась исключительно мужским делом; теперь это, конечно, переменилось.

Сякухачи по традиции делается из бамбука, а поскольку ни одно колено бамбука не похоже на другое, изготовление каждой флейты – дело индивидуальное, требует большого времени и мастерства, а старые флейты могут стоить целое состояние. Но оно того стоит – в Японии говорят, что звук сякухачи передает весь спектр жизни на земле.

Монах комусо с сякухачи и символом отрешения на голове

У меня эти звуки всегда вызывают ощущение одинокой печали, настолько далекой и отрешенной, как будто это не звуки, а какое-то особое место – одинокий холодный дом где-то в горах, туман, дождь. Но изысканность сякухачи ни с чем не сравнима. Фумио Койдзуми писал: «Благодаря тому, что эта музыка имеет духовное происхождение, звук флейты сякухачи вызывает мысли о духе. Поэтому иногда один ее звук может привести человека в нирвану».{557}

Польская скрипка сука

Сука – это не то что редкий, а просто пропавший с лица земли и – так бывает! – возрожденный инструмент, уникальная польская скрипка с широким грифом. Сука считалась исчезнувшей и была известна только по картинкам 1888 года, когда она была представлена на выставке редких народных инструментов. И никогда бы мы не узнали, как она звучала, если бы не одна замечательная женщина – Мария Помяновска. Когда-то она окончила Варшавскую консерваторию по классу виолончели, но этого ей было мало. Она поехала в Индию и несколько лет училась у несравненного Рама Нараяна – мастера игры на саранги, потом изучила игру на китайской скрипке эр-ху, потом лет пять жила в Японии. Но среди всех этих странствий не забывала о своей родной польской музыке. Вместе со скрипичным мастером она по рисункам восстановила скрипку сука и научилась на ней играть.{558}

Дилруба

Нечто совершенно иное – индийский смычковый инструмент дилруба. Когда-то я услышал дилрубу в песнях того же Джорджа Харрисона – и полюбил ее звук неувядающей любовью. Пришло время, и она, конечно, появилась в наших песнях. Часть альбома «Песни Рыбака» мы записывали в Индии – и однажды на запись пришел старик, с зубами, черными от жевания какого-то священного растения, и с дилрубой. Он послушал песню, сыграл с первого раза, попрощался и ушел. Песня «Феечка» – результат.{559}

Ирландская волынка

Один из самых моих любимых инструментов на всей земле – ирландская волынка, иллеан пайпс. В обычном воображении волынки связаны исключительно с шотландцами, и все больше анекдотически, типа: почему шотландцы-волынщики ходят во время игры? Потому что они пытаются уйти от собственного звука. Но это все шуточки. Вообще-то, волынка – один из самых древних инструментов, известных человечеству. Она упоминается в Ветхом Завете и греческой поэзии IV века до н. э. Большим ценителем волынки, кстати, был печальной памяти император Нерон. В Британию их, судя по всему, привезли римляне. Но за прошедшую тысячу лет ирландцы и шотландцы смогли сделать их совершенно своими: Шотландия славится волынщиками, ну а ирландцы сделали из волынки иллеан пайпс – инструмент неземной красоты звука. Осталось совсем немного мастеров по изготовлению иллеан пайпс, он стоит огромных денег, и, чтобы заказать его мастеру, требуется ждать в очереди четырнадцать лет. Но это того стоит – если есть на земле магическая музыка, пришедшая к нам от кого-то совсем другого, то это звуки иллеан пайпс.{560}

Фортепиано – на первый взгляд, самый банальный, самый что ни на есть привычный и политически корректный инструмент европейского мира.{561}

Сразу признаюсь, я с детства не любил пианино. Меня пытались научить музыке, но я успешно саботировал эти провокации, и после ряда безуспешных попыток водрузить меня за клавиатуру благоразумные преподаватели попросту отказались приходить, и меня оставили в покое. Я в принципе ничего не имел против самого звука, и когда старшие друзья объясняли мне хитросплетения построения фуг, я бывал должным образом впечатлен; но как только вновь оказывался предоставлен самому себе, я с радостью забывал о существовании клавишных и хорошо темперированных струнных инструментов. Про фуги, однако (как выяснилось потом), запомнил.{562}

Фото А. «Вилли» Усова

Значительно позже до меня дошло, что, вероятно, звук пианино не нравился мне именно своей закрепленностью, темперированностью. То ли дело – гитара, на которой звук можно брать и так, и так. И еще фортепианная музыка невзлюбилась мне какой-то связью со старой, не интересной для меня советской жизнью. Фортепианная музыка – это было то, что передавали по радио, и я, естественно, старался держаться от этих звуков подальше.

По счастью, вскоре в моей жизни наступил новый период. Передаваемые по телевизору танцы на льду открыли для меня дверь в единственную живую на тот момент для меня музыку, а поскольку никаких магнитофонов не было еще и в помине, окном в настоящую жизнь стал радиоприемник. Вертя ручку приемника, я – между космическими шумами глушилок – время от времени наталкивался на звуки джаза с тем же самым пианино.{563}

Я слушал и – клянусь! – не без легкого сожаления вертел дальше. Джаз, конечно, был тоже музыкой из свободной вселенной, но у меня просто не было на него времени. Мне нужно было срочно найти нечто неописуемое, происходящее вот сейчас, в эту секунду, что-то, что тогда называлось поп-музыкой, а позже – роком. И, конечно, пианино (как и многое другое) для меня узаконили Beatles. В их контексте оно как-то потеряло свою легкую старорежимность и стало совершенно правильным инструментом.{564}

Потом пропаганду фортепиано продолжили Rolling Stones. Лишь много позже я выяснил, что пианист Ян Стюарт (Ian Stewart) был членом Stones с самого начала (как говорил Кит Ричардс, «это была его группа»); но поскольку он – с точки зрения менеджера – выглядел неправильно и портил картину, Стюарт был понижен из музыкантов в грузчики-администраторы, что не мешало ему за сценой продолжать играть на пианино, заплетая удивительные ритмы, державшие Rolling Stones вместе. Их, во многом, объединяла любовь к этому человеку – а он был незаменим тем, что всегда выкладывал им всю правду-матку в лицо.

Но, повторяю, все это я узнал уже значительно позже, а поначалу меня захватили именно психоделические звуки 1967 года – и фортепиано входило в этот калейдоскоп.{565}

Времена менялись, пристрастия расширялись. Появление невероятного трио Emerson, Lake & Palmer окончательно узаконило клавишные инструменты в моем личном пантеоне. Клавишные – в том числе и фортепиано.{566}

Ян Стюарт

Время шло, панорама музыки открывалась все шире. Появился «Аквариум», и я начал учиться играть сам – а с этим, как Колумб Америку, открыл изначальных рок-н-ролльщиков: Чака Берри (Chuck Berry), Элвиса (Elvis Presley), Литтл Ричарда (Little Richard) и, естественно, безумного Джерри Ли Льюиса (Jerry Lee Lewis) по прозвищу Killer («Убийца»). Выяснилось, что фортепиано все-таки можно использовать правильно.{567}

Собственно инструмент фортепиано было изобретен для герцога Фердинандо де Медичи в 1700 году венецианским клавесинным мастером Бартоломео Христофори. Необычность его была в том, что (в отличие от популярного тогда клавесина) инструмент мог играть как пиано, так и форте (и тихо, и громко). И хотя сам мастер поначалу назвал его «арпичембало», к инструменту пристало название «пианофорте» и постепенно само собой превратилось в фортепиано. А что такое фортепиано? Это просто арфа, положенная плашмя.

Джерри Ли Льюис

Пианофорте Христофори

Слухи о необычайном новом инструменте пронеслись как ураган по Европе, и немецкие мастера начали тоже строить фортепиано – и тут же подверглись резкой критике со стороны самого Иоганна Себастьяна Баха. Потом они усовершенствовали конструкцию, и Бах, ворча, признал, что теперь стало неплохо. Поначалу фортепиано стоили заоблачно дорого и были по карману практически только коронованным особам (одно из первых было у испанской королевы Марии Барбары, ученицы Корелли). Первые публичные концерты для фортепиано состоялись только в 60-х годах XVIII века. Но очень скоро, почувствовав возможности нового инструмента, для него начали писать Моцарт и Бетховен, что гарантировало фортепиано радужное будущее.{568}

Арт Татум

Оно стало основным музыкальным инструментом XIX века. И чем популярнее становилось фортепиано, тем больше для него писали; чем больше писали, тем популярнее оно становилось. Звук его был все лучше, техника пианистов – все искрометнее. Наконец виртуозы вроде Листа и Шопена довели фортепианную музыку до экстатического совершенства. Правда, как мне до сих пор кажется, что-то где-то потеряв по дороге; потребовалась целая толпа гениев – Брамс, Дебюсси, Сати, – чтобы вернуть звукам этих клавиш относительную свежесть и необходимость.

Телониус Монк

Тем временем по ту сторону Атлантического океана, в Стране Восходящего Коктейля, начала происходить революция. Негритянские музыканты нашли клавишам пианино совершенно новое применение, и, в то время как европейское фортепиано стало обязательным общим местом музыки, джазовые пианисты давали жару (например, Арт Татум, который играл так, что людям казалось, что у него шесть рук).{569}

Дальше – больше. Пианино стало обязательным инструментом джаза, и появились гении, игравшие на нем что-то совсем новое и уже не влезающее ни в какие рамки, – как Телониус Монк.{570}

Тем временем в джаз влилась новая волна с юга, и в 1950-х годах обязательным стал бразильско-латинский колорит – в Бразилии на фоно тоже играли по-своему.{571}

Ну а дальнейшее известно. Джаз превратился в предельно сложную интеллектуальную музыку и в должное время оказался задвинутым в чулан примитивным и совершенно языческим рок-н-роллом, научившим нас использовать фортепиано как ударный инструмент и играть на нем ногами; рок-н-ролл… ну и так далее, вплоть до сегодняшнего дня, когда все назвались груздями и хором лезут в кузов. Собственно, даже «Аквариум», поначалу весьма далекий от музыкальных понятий, начал серьезно развиваться только с появлением фортепиано, на котором играл юный и полный энтузиазма Дюша – Андрей Романов. Но кочевая жизнь ввела свои поправки, с фортепиано по улицам не походишь и – тем более – не положишь его в заплечный мешок, путешествуя автостопом, поэтому Дюша переключился на флейту. А потом в студии, где мы записывали «Треугольник», появился Сережа Курехин – он был похож на непочтительного молодого полубога, про него на Западе (где его пластинки издавались в опровержение всякой советской цензуры) писали с восторженным придыханием – интернациональный Курехин пришел и внес в наши песни новую энергию, новый задор и перевел нас в совершенно другой класс.{572}

Антонио Карлос Жобим (Antonio Carlos Jobim)

Сергей Курехин. Фото А. «Вилли» Усова

И много чего еще было потом; и не только было, а продолжается и до сих пор; и с фортепиано, и без него. Но речь совсем не про «Аквариум», а про мои отношения с фортепиано.

Фортепиано – главный инструмент европейской музыки, в каком-то смысле – ее основной символ. Но увы! Историки музыки рассказывают нам, что вообще вся европейская музыка построена на упрощенных и не до конца понятых основах древней истинной музыки. О музыкальном упадке говорили давно еще учитель всей Европы Платон писал: «Музыка в наши дни применяется лишь для получения удовольствия; но человек, общающийся с музами, знает, что Музы дали нам музыку как союзника души в попытке вернуть в мир гармонию и порядок».{573}

Известная нам европейская музыка начала появляться на заре христианской цивилизации, когда все, что было до этого, попросту объявлялось ересью и выжигалось каленым железом. Немудрено, что такая же судьба постигла и учение о музыке. Как говорят историки, в XI веке отец современной нотной системы монах Гвидо д,Ареццо, имея за собой авторитет церкви, свел число нот к семи, одним махом избавившись от древних четвертьтонов, что, конечно, делало музыку проще для исполнения, но заодно и лишало ее былой силы. И чем дальше, тем больше. Со временем множество ладов, известных в древности, было сведено к двум основным – мажору и минору. А ведь так называемый «мажорный» лад, являющийся основой западной музыки, – всего-навсего один из сотен использовавшихся в древности и до сих бытующих в других культурах.{574}

И не то чтобы я имел что-то против этого самого мажорного лада; я к нему привык с рождения и очень уютно себя с ним чувствую. Но только стоит иметь в виду, что он – не единственная данность. Так называемый «европейский мажорный» не более естествен, чем другие лады; мы предпочитаем его другим только по привычке. А если внимательно изучить символизм и эмоциональные соответствия нот в этом ладу, выясняется, что интервалы западного мажорного лада, по древней науке, соответствуют эгоизму, тщеславию, материализму и поиску удовольствий; вот так и формируется наше с вами сознание.

Однако западные люди, не знающие того, что все элементы их музыки были заимствованы из Египта и Халдеи, не имеют представления о значении нот, которые они используют. Зачастую они обнаруживают, что определенные аккорды передают какую-то эмоцию, и восхищаются собственным гением, даже не догадываясь о том, что все эти законы были сформулированы тысячи лет тому назад. Вот и получается – вся история европейской музыки, такая стройная и прогрессивная с одной стороны, с другой стороны представляет собой историю последовательного упрощения и уничтожения древней культуры. И современное темперированное фортепиано – результат и символ этой истории. Так что, может быть, мое детское неприятие звуков пианино имело под собой некоторую почву. Однако все в этом мире существует для какой-нибудь да пользы. И если знать про специфику форте-пиано, можно получить от его звуков громадное наслаждение – ведь столько гениев писало для него, а гений на то и гений, что из двух веток может сделать аэроплан. И не только сделать, но и взлететь на нем.{575}

Когда-то, когда я был совсем юным, лет пятнадцать мне было, встретился на моем пути один бородатый и умудренный жизнью художник. Поглядев на меня, он не задумываясь сказал: «Тебе, парень, нужно почитать „Дао дэ цзин“». Так и работает судьба.

Я достал где-то желтый двухтомник «Древнекитайской философии» и прочитал первый параграф:

«Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное Дао. Имя, которое может быть названо, не есть постоянное имя».

С этого началась моя любовь к древним китайцам, продолжающаяся и по сей день.{576}

Древнекитайская философия. Собрание текстов в 2 томах. Том 1. Москва, «Мысль», 1972. Поверьте, желтый

«Дао дэ цзин» или «Книга о Дао и Дэ» – одна из старейших священных книг человечества и фундамент всей китайской мысли. Книга очень коротенькая, но в точку: она описывает человека, пришедшего к гармонии с самим собой и миром, и подсказывает, как нужно поступать, чтобы достигнуть такого состояния. Другими словами – то, что означает в дословном переводе с греческого библейское понятие «спасение».

«Дао дэ цзин» была записана где-то в IV веке до нашей эры. Интересно, что приблизительно в это же время в соседней Индии давал свое учение Будда Шакьямуни, писались Упанишады, и вообще человечество вдруг сделало шаг вверх по лестнице духа.

«Дао дэ цзин» – учение о том, чему нельзя научить.

Ведь сути научить нельзя – можно только настроить себя на ее восприятие. Поэтому «говорить о дао – то же самое, что толочь воду в ступе; но в применении оно неисчерпаемо».

Так что такое это самое дао?

Само по себе это слово переводится как «путь»; но здесь оно – «то, как все происходит само по себе», естественный ход вещей. Тот, кто следует этому пути, становится «совершенномудрым»; не совершая ничего лишнего, он очищается, и ему открывается ход Земли и Неба. В итоге же такой человек приходит к совершенству и бессмертию.

Лао-цзы

У тех же, кто суетится и вмешивается в этот ход вещей, ничего хорошего не получается.

Как говорил один из ранних даосов Ян Чжу: «Единственный способ вести жизнь – воистину в том, чтобы позволить всему развиваться естественным путем, не препятствуя и не мешая этому».{577}

Автором «Дао де цзин» принято считать мудреца Лао-цзы.

Да что там принято считать! Лао-цзы – основа Китая; даже великий Конфуций – предок-защитник всей китайской нации, указом императора обожествленный в XI веке как «старый наставник абсолютной мудрости», – школьник по сравнению с ним. Собственно, сохранилась история о том, как Конфуций ходил консультироваться к Лао-цзы и, вернувшись от него, сказал: «Воистину, Лао-цзы подобен дракону».

Так кто же этот Лао-цзы? Фигура совершенно мифическая. Даже его имя значит просто «старик».

Рассказывают, что он долгое время был хранителем архивов в царстве Чжоу. Потом он разочаровался в государственной службе, сел на буйвола и поехал прочь. Начальник пограничной заставы на выезде из царства узнал его и попросил вкратце изложить свое учение. Лао-цзы присел в сторожке и написал «Дао дэ цзин».

Говорят, что, прочитав написанное, начальник заставы немедленно все бросил и уехал вместе с Лао-цзы.

Когда все люди узнают, что красивое является красивым, появляется и безобразное.

Когда [все] узнают, что добро является добром, возникает и зло. Поэтому наличие и отсутствие порождают друг друга, сложное и простое создают друг друга, длинное и короткое проверяют друг друга, высокое и низкое тянутся друг к другу, звуки, сливаясь, приходят в гармонию, до и после следуют друг за другом.

Поэтому мудрый человек действует недеянием и учит молчанием. Он создает и не обладает [тем, что создано], делает и не пользуется [тем, что сделано], достигая совершенства, не считает это успехом. Он не стремится к успеху, и поэтому успех не покидает его.{579}

Как же прийти в соответствие с «дао»?

Собственно «Дао дэ цзин» не дает никаких конкретных формул, но подсказывает: чтобы стать совершенным, нужно практиковать «недеяние». А оно уже приведет к «простоте». Не бойтесь, это не так нелепо, как кажется.

Обычно когда люди слышат слово «недеяние», они ехидно замечают: «То есть делать вообще ничего не нужно». Неверно.

«Недеяние» значит, что не нужно делать ничего лишнего. А то, что делается само собой, – естественное проявление твоей истинной сути.

Есть старинная китайская пословица: «Если долго сидеть на берегу реки, течение пронесет мимо труп твоего врага». Но ведь это не значит «ничего не делай», это значит «доверься Господу».

А если не делать ничего лишнего, постепенно приходишь к «простоте» – по-китайски – «Пу», что буквально значит «необработанный кусок дерева». Это состояние, при котором тебе не мешают ни знания, ни опыт, потому что ты в прямом контакте с самой сутью Бытия и в каждый момент жизни естественно знаешь, что делать.

Каменное изваяние Лао-цзы, поздний период эпохи Весен и Осеней (770–476 гг. до н. э.)

Больше нет ни правильного, ни неправильного, ни красоты, ни уродливости; человек свободен от ученых ярлыков и определений; он буквально «видит то, что есть». Это состояние и есть цель недеяния.

Придя к простоте, человек начинает соответствовать Пути.

Вставший на цыпочки не простоит долго. Идущий большими шагами не уйдет далеко. Выставляющий себя напоказ не просветлен. Кичащийся собой не имеет заслуг. Возвышающему себя не стать властителем.

Поэтому человек, обладающий Дао, не делает этого.

Мудрый человек, становясь позади всех, оказывается впереди всех; он пренебрегает собой и поэтому сберегает себя.

Он ни с кем не соперничает, поэтому не допускает ошибок.

Мудрый человек ничего не накапливает; но чем больше он делает для других, тем больше у него прибавляется. Путь Неба – приносить пользу, не принося вреда. Путь мудрого человека – это деяние без борьбы.{580}

Уж не знаю, читал ли Тютчев Лао-цзы, но написал он точно, как в «Дао дэ цзин»: «Мысль изреченная есть ложь».

У даосов важнейшим считается не выслушивание объяснений наставника, а простое пребывание рядом с ним. Находясь рядом с учителем, можешь постепенно перенять его внутреннее состояние.

Рассказывают, что в провинции Хэнань к одному известному наставнику до сих пор приезжают уже немолодые даосы, чтобы несколько дней поработать вместе с ним мотыгой в монастырском огороде. После чего, преисполненные радости от общения с мастером, уезжают. Недаром говорится: редко пользоваться словами – значит следовать естественности.

Лао-цзы покидает Китай верхом на буйволе

Настоящие учителя не могут научить теории или формальным техникам. Они в них не нуждаются, их прямая практика – это мистическое переживание, которое можно усвоить, только находясь рядом с ними. И наоборот, формальное обучение, издание учебников, создание «школ» и «академий» говорит о профанации мистического знания. Ведь:

Искренние речи не изящны, изящные речи не искренни.

Добрый не красноречив. Красноречивый не может быть добрым.

Мудрый не образован, образованный не мудр.

Слова Лао-цзы определили весь дальнейший ход китайской – да и не только китайской – мысли. Сначала появилась книга. Потом те, кому она пришлась по сердцу, начали писать на нее комментарии. Канон разрастался – а вместе с ним росли и ширились ряды последователей Лао-цзы. Даосизм начал становиться популярным.

Постепенно в него влилась народная религия поклонения духам со своими практиками и ритуалами. При династии Тан (VII–XI вв.) даосизм получил официальное признание. Императоры этой династии повелели считать Лао-цзы своим божественным предком.

Лао-цзы с символом тьмы и света (инь и ян) в руках. Китайское народное творчество, XIX в.

Но, как пишет Драгоценный Господин Ма, «даосизм – поразительная школа, которая не имеет постоянной формы, четко структурированного учения или жестких форм поклонения и практики. Само понятие „даодзяо“ (учение о дао) наполняется новым содержанием в зависимости от эпохи, школы или даже местности. Все попытки государства привести его к общему знаменателю, создать иерархию даосских наставников, получающих некие лицензии от государства, потерпели провал. Тот причудливый конгломерат мыслей, идей и форм поклонения, которые объединились под названием „даосизм“, просто не приемлет структуры как таковой».

Поэтому даосизм не стал общепринятой государственной религией. И действительно: хороша была бы общегосударственная религия, не ставящая ни в грош общественные отношения и делающая упор на естественность поведения, а оптимальным поведением считающая из этого самого общества удалиться.

Зато большинство поэтов и деятелей культуры уже больше двух тысяч лет находят в даосизме источник вдохновения и модель правильного поведения.

Во времена правления династии Цинь даосы и вовсе вышли из фавора; книги по даосизму даже были изъяты из императорской библиотеки. Место даосизма окончательно заняло лишенное всякой мистики конфуцианство.{581}

Несмотря на все вышесказанное, даосизм до сих пор существует в Китае. За двадцать четыре века своего существования он внес огромный вклад в развитие всего человечества. Неисчислимо количество изобретений, сделанных даосскими монахами: парус, компас, порох, бумага, многое другое, – все идет от них.

Исходя из убеждения, что человек – это вселенная в миниатюре, даосы видят соответствия между устройством человеческого тела и устройством вселенной. Именно здесь – истоки знаменитой китайской медицины, объяснить которую наша наука не в состоянии, но признавать ее действенность приходится всему миру.

Цель практики даосов – привести себя в соответствие космическим силам. Здесь корни знаменитого учения «фэн-шуй», без которого теперь немыслим ни один просвещенный офис.

Даосы занимаются изучением и работой с энергией – «ци», которая присутствует и в нас, и во всем окружающем мире. И достигли в этом таких успехов, что в средневековых китайских историях даос – синоним чего-то чудесного, выходящего за грань нашей обыденной жизни. С доказательствами этого до сих пор можно столкнуться в даосских монастырях. Однако то, что мы считаем чудесами, опровергающими законы природы, для монахов – лишь следствие саморазвития, не заслуживающее никакого отдельного интереса.

А началось все с короткой книжки «Дао дэ цзин».{582}

Европейцы дают вещам имена, потом начинают манипулировать этими именами; выстраивают сложнейшие системы, а потом впадают в депрессию из-за того, что реальная жизнь никак не помещается в придуманную ими схему. Все оттого, что «теория, мой друг, суха – а древо жизни пышно зеленеет»[41]. При рождении человек податлив и слаб; умирая – тверд и крепок.

Травы и деревья при жизни гибки и податливы; умерев же, становятся твердыми и сухими. Твердое и крепкое идет тропой смерти, а слабое и податливое идет путем жизни.

И в конечном итоге важно другое. Можно долго обсуждать, анализировать историю Китая, определять вклад Лао-цзы в традиции Поднебесной, можно сравнивать даосов с конфуцианцами и чань-буддистами – всему этому, безусловно, есть место.

Но я говорю только о том, что однажды я взял в руки книгу Лао-цзы и читаю ее до сих пор – эта книга делает мою жизнь лучше.{584}

* Здесь и далее цифрой в скобках обозначен номер соответствующего аудиотрека.

* Дж. Р. Р. Толкиен, «Кузнец из Большого Вуттона».

Дж. Р. Р. Толкиен, «Сильмариллион».

Дж. Р. Р. Толкиен, «О волшебной сказке»(неоконч.).

Дж. Р. Р. Толкиен, «О волшебной сказке»(неоконч.).

Учась у своего кумира Римского-Корсакова.

Также о Рике Рубине см. в книге «Аэростат: Течения и Земли», с. 226.

Также о Ниле Янге см. в книге «Аэростат: Течения и Земли», с. 211.

Также о Вуди Гатри, Бобе Дилане et cet. см. в книге «Аэростат: Течения и Земли», с. 211.

Точная цитата: «Всего превыше: верен будь себе. Тогда, как утро следует за ночью, Не будешь вероломным ты ни с кем» («Гамлет», акт I, сцена III, перевод с английского Б. Пастернака).

Нил Доналд Уолш, «Беседы с Богом. Книга вторая» (Neale Donald Walsch, «Conversations with God. Book 2»).

Marianne Faithfull (29.12.1946) – британская певица, музыкант и актриса, подруга Мика Джаггера, в разные годы работала с Pulp, Metallica, PJ Harvey и Ником Кейвом.

«Big Blue Ball» в виде 11-трекового альбома в 2008 году таки увидел свет. Запись, участие в которой помимо Питера принимали Карл Уаллингер (Karl Wallinger, Waterboys), Шинейд О’Коннор, Джа Уоббл (Jah Wobble), Тим Финн (Tim Finn), Наташа Атлас (Natacha Atlas) и еще 30 музыкантов, происходила на Realworld studios in Box (Англия) в 1991, 1993 и 1995 годах. Комментируя обстоятельства столь «продолжительной» работы, начатой в 1991 году, Гэбриэл, ответственный за запись, продюсерство и исполнение альбома, сказал: «Все это действие напоминало огромный детский манеж, веселую студийную вечеринку. Оборудование разместили где только можно: на лужайке, в гараже, чей-то спальне… Творческий бардак с поэтами и композиторами повсюду. Кто-то что-то писал, другой искал кофе. Когда чья-то спина исчезала в ночи, чтобы записать голос или звук – и все это на фоне общего гула, – невольно возникала мысль, что это брачное агентство».

Аристотель, «Политика»: «Добавим к этому еще и то, что игра на флейте создает помеху в деле воспитания, так как при ней бывает исключена возможность пользоваться речью. Поэтому наши предки с полным основанием запретили употребление флейты как у молодежи, так и у свободнорожденных людей вообще, хотя первоначально они ею пользовались».

Также об индийской музыкальной традиции см. в книге «Аэростат: Течения и Земли», с. 159–166.

Рим. 10:13.

«Сама Веда» («Веда песнопений») – одна из четырех вед, самых древних священных писаний индуизма на санскрите.

Персонажи романа «Остров сокровищ» («Treasure Island», 1883) Роберта Льюиса Стивенсона.

См. с. 259, 272.

Кеннет Грэм, «Ветер в ивах» («The Wind in The Willows»).

Также о Гленне Миллере см. в книге «Аэростат: Течения и Земли», с. 79–80.

Al Klink – тенор-саксофон, флейта.

Л. Гумилев, «В пути» (1909).

Также об Орбисоне см. в книге «Аэростат: Течения и Земли», с. 188.

Чандра Мохан Раджниш (иногда ошибочно «Раджанеш», 1931–1990) – известный индийский религиозный деятель, основатель мистического учения, с начала семидесятых более известен как Бхагван Шри Раджниш, позднее как Ошо или Равшан.

Альбом R.E.M. «Accelerate» вышел 1 апреля 2008 года.

Матф. 7:16–20.

Филип Артур Ларкин (Philip Arthur Larkin, 1922–1985) – британский поэт, писатель и джазовый критик.

Название песни (муз. и стихи Александра Генслера) с альбома Максима Леонидова «Основы фэн-шуя» (2006).

Маккартни, Харрисон и Старр доработали «Free As A Bird» и «Real Love». От песни «Now and Then» пришлось отказаться – она состояла только из обрывочного припева, и писать текст песни за Леннона они не стали, ограничившись записью «подложки». Однако позднее Пол все-таки дописал недостающие строки и исполнил их сам, оставив в припеве голос Джона. Ринго сыграл партию ударных, партия Джорджа была взята из архива.

– «…I don,t believe in Beatles / I just believe in me / Yoko and me – / and that,s reality» (Джон Леннон, «God»).

Вокалистка и автор большинства песен основанной ею в 1978 году англо-американской группы The Pretenders.

О гандхарвах см. с. 394.

Стив Ваи (Steve Siro Vai) – американский рок-гитарист.

Трей Анастасио (Trey Anastasio) – гитарист и один из основателей американской группы Phish (1983–2004), известной своими джем-сейшнами, импровизациями и постмодернистским смешением жанров.

О Роберте Уайятте см. также в книге «Аэростат: Течения и Земли», с. 117.

Сборник, упоминавшийся в книгах о Гарри Поттере, впоследствии был действительно написан Джоан Роулинг, вышел в свет отдельной книгой в 2007 году.

О Майлсе Дэвисе, Джоне Колтрейне и джазе вообще см. в книге «Аэростат: Течения и Земли», с. 73–76.

Участник группы King Crimson (1969–1970), позднее – Foreigner (духовые, клавишные, вокал).

О The Beach Boys см. также в книге «Аэростат: Течения и Земли», с. 196.

И. В. Гёте, «Фауст» (ч. I, сцена IV), перевод Б. Пастернака.

Хорошо темперированный клавир

Токката ре минор (A. Isoir – орган)

Концерт для гобоя соль минор (BWM 1056) – Largo

Концерт для органа соль минор, 1. Allegro (4)

Концерт для клавесина до минор (BWV 1062)

Концерт для скрипки 2 – Allegro Assai

Гольдберг вариации 4

Оркестровая сюита 2 BWV 1067 – Sarabande

Трехголосная инвенция си-бемоль мажор 14 BWV800

Allemande (A. Isoir)

Сюита ре мажор – Gigue

Сюита до мажор – Bouree 1, 2

Tyrannosaurus Rex – «Life’s A Gas»

Tyrannosaurus Rex – «Children Of The Revolution»

Tyrannosaurus Rex – «Beltane Walk»

Tyrannosaurus Rex – «Seal Of Seasons»

Tyrannosaurus Rex – «Chariots Of Silk»

Tyrannosaurus Rex – «By The Light Of A Magical Moon»

Tyrannosaurus Rex – «Summer Deep»

Tyrannosaurus Rex – «Iscariot»

Tyrannosaurus Rex – «Suneye»

Tyrannosaurus Rex – «The Visit»

Tyrannosaurus Rex – «Scenescof»

Tyrannosaurus Rex – «Dandy In The Underworld»

Tyrannosaurus Rex – «Girl»

Tyrannosaurus Rex – «Metal Guru»

Tyrannosaurus Rex – «A Day Laye»

David Bowie – «Fantastic Voyage»

David Bowie – «Velvet Goldmine»

David Bowie – «Changes»

David Bowie – «Starman»

David Bowie – «Ashes To Ashes»

David Bowie – «Young Americans»

David Bowie – «Prettiest Star»

David Bowie – «Move On»

David Bowie – «Word On A Wing»

Brahms – Симфония № 3(1)

Brahms – Симфония № 3(1)

Brahms – Интермеццо ми мажор для фортепиано.

Brahms – Симфония № 3. Poco Allegreto

Brahms – Трио для кларнета, фортепиано и виолончели. Adagio

Brahms – Скрипичный концерт (2)

Brahms – Соната для кларнета и форте-пиано. Allegro

Brahms – Симфония № 1. Un Poco Allegreto I Grazioso

Brahms – Симфония № 3. Andante

Cocteau Twins – «Evangeline»

Cocteau Twins – «Beatrix»

Cocteau Twins – «Aloysius»

Cocteau Twins – «The Itchy Glowbo Blow»

Cocteau Twins – «Amelia»

Cocteau Twins – «Persephone»

Cocteau Twins – «Cherry Coloured Funk»

Cocteau Twins – «Carolyns Fingers»

Cocteau Twins – «Blue Bell Knoll»

Cocteau Twins – «Donimo»

Leonard Cohen – «First We Take Manhattan»

Leonard Cohen – «Waiting For The Miracle»

Leonard Cohen – «Take This Waltz»

Leonard Cohen – «I’m Your Man»

Leonard Cohen – «Here It Is»

Leonard Cohen – «Tower Of Song»

Leonard Cohen – «That Don’t Make It Junk»

Shirley &Dolly Collins – «Richie Story»

Shirley&Dolly Collins – «The Outlandish Knight»

Shirley & Dolly Collins – «Bonnie Boy»

Shirley & Dolly Collins – «Geordie»

Shirley & Dolly Collins – «Lovely Joan»

Shirley & Dolly Collins – «Song Cycle»

Shirley & Dolly Collins – «Song Cycle»

Shirley &Dolly Collins – «Song Cycle»

Shirley & Dolly Collins – «Song Cycle»

Claude Debussy – La Cour De Lys

Claude Debussy – Dan-seuses de Delphes

Claude Debussy – La Fille aux Cheveux de Lin

Claude Debussy – Syrinx

Claude Debussy – Струнный квартет соль минор, опус 10, I часть

Claude Debussy – Clair de Lune из сюиты Ber-gamasque

Claude Debussy – Соната для флейты, альта и арфы, часть I

Claude Debussy – № 10, Canope

Claude Debussy – Danse Sacrée

Donovan – «Universal Soldier»

Donovan – «Sunshine Superman»

Donovan – «Writer In The Sun»

Donovan – «Hurdy Gurdy Man»

Donovan – «Season Of The Witch»

Donovan – «Colours»

Donovan – «A Sunny Day»

Donovan – «As I Recall It»

Donovan – «Celia Of The Seals»

Donovan – «Sunny Goodge Street»

Donovan – «Get Thy Bearings»

Donovan – «Catch The Wind»

Donovan – «Entertainment Of А Shy Girl»

Bob Dylan – «It’s Ain’t Me»

Bob Dylan – «Positively 4th Street»

Bob Dylan – «Just Like A Woman»

Bob Dylan – «It’s All Over Now, Baby Blue»

Bob Dylan – «John Wesley Harding»

Bob Dylan – «Oh, Sister»

Bob Dylan – «Po Boy»

Bob Dylan – «Like A Rolling Stone»

Family – «In My Own Time»

Family – «Drowned In Wine»

Family – «The Chase»

Family – «Observation From The Hill»

Family – «Seasons»

Family – «Part Of The Load»

Family – «Larf And Sing»

Family – «Some Poor Soul»

Family – «Song For Sinking Lovers»

Family – «Hey – Let It Rock»

Family – «Today»

Family – «My Friend The Sun»

Archie Fisher – «Upstairs, Downstairs»

Archie Fisher – «Farewell She»

Archie Fisher – «Reynardine»

Archie Fisher – «Merry England»

Richard Thompson – «Sumer Is Icumen In»

Robin Laing – «Best O’ The Barley»

Planxty – «Arthur McBride»

Archie Fisher – «Dark Eyed Molly»

Archie Fisher – «Fiddlers Green»

Archie Fisher – «Mount And Go»

Battlefield Band – «Start It All Over Again»

Albion Band – «Jacob’s Well»

Free – «Walk In My Shadow»

Free – «The Hunter»

Free – «Over The Green Hills», pt.1

Free – «Songs Of Yesterday»

Free – «Trouble Оn Double Time»

Free – «Get Where I Belong»

Free – «I’ll Be Creeping»

Free – «All Right Now»

Free – «Muddy Water»

Free – «Soon I Will Be Gone»

Free – «My Brother Jake»

Peter Gabriel – «Games Without Frontiers»

Peter Gabriel – «Solsbury Hill»

Peter Gabriel – «Shock The Monkey»

Peter Gabriel – «Blood Of Eden»

Peter Gabriel – «Digging In The Dirt»

Peter Gabriel – «White Shadow»

Peter Gabriel – «Indigo»

Peter Gabriel – «Here Comes The Flood»

Water Music (D maj) – Allegro

Royal Fireworks – Menuet I

Water Music (F maj) – Hornpipe

Concert F maj – part 1

Королевские фейерверки – La Paix: Largo alla Siciliana

Музыка на воде – Alla Hornpipe

Sonata in C (1)

Messiah – For Unto Us A Child Is Born

Сюита G min (4)

Sarabande

Gloria In Excelsis Deo

Королевские фейерверки – La re-jouissance: Allegro

Incredible String Band – «Painting Box»

Incredible String Band – «Koeeoaddi There»

Incredible String Band – «No Sleep Blues»

Incredible String Band – «Witches’ Hat»

Incredible String Band – «Saturday Maybe»

Incredible String Band – «Little Cloud»

Robin Williamson – «A Night Аt Ardpatrick»

Incredible String Band – «Nightfall»

Incredible String Band – «Worlds They Rise And Fall»

Robin Williamson – «For Three Of Us»

Robin Williamson – «The Road The Gypsies Go»

Jethro Tull – «Aqualung»

Jethro Tull – «Skating Away On The Thin Ice»

Jethro Tull – «I Don’ Want To Be Me»

Jethro Tull – «Slow Marching Band»

Jethro Tull – «We Used To Know»

Jethro Tull – «Bouree»

Jethro Tull – «Velvet Green»

Jethro Tull – «Strip Cartoon»

Jethro Tull – «Requiem»

Krishna Das – «Hara Hara Mahaadev»

Krishna Das – «Moun-tain Hari Krishna»

Krishna Das – «Govinda Hare»

Krishna Das – «Puja»

Krishna Das – «Namah Shivaya»

Krishna Das – «Sri Ram Chalisa»

Idle Race – «Morning Sunshine»

Electric Light Orchestra – «Mr. Radio»

Idle Race – «Girl At The Window»

Electric Light Or-chestra – «Queen Of The Hours»

Electric Light Orches tra – «Telephone Line»

Traveling Wilburys – «New Blue Moon»

Jeff Lynne – «Now You’re Gone»

Electric Light Orchestra – «Moments Of Paradise»

Jeff Lynne – «September Song»

Jeff Lynne – «Every Little Thing»

Glenn Miller – «In The Old Dutch Garden»

Glenn Miller – «Faithful Forever»

Glenn Miller – «Shake Down The Stars»

Glenn Miller – «Moonlight Serenade»

Glenn Miller – «The Gaucho Serenade»

Glenn Miller – «When This Man Is Dead And Gone»

Glenn Miller – «Somewhere»

Glenn Miller – «Ciribiribin»

Glenn Miller – «Indian Summer»

Glenn Miller – «I’ll Never Smile Again»

Glenn Miller – «Speaking Of Heaven»

Roy Orbison – «Pretty One»

Roy Orbison – «In Dreams»

Jerry Lee Lewis – «High School Confidential»

Elvis Presley – «Hard Headed Woman»

Roy Orbison – «Crying»

Roy Orbison – «Blue Angel»

Roy Orbison – «Only The Lonely»

Beatles – «Please Please Me»

Roy Orbison – «Oh Pretty Woman»

Roy Orbison – «Running Scared»

Roy Orbison – «Blue Bayou»

Roy Orbison – «It’s Over»

Roy Orbison – «California Blue»

Roy Orbison – «Lana»

Robert Palmer – «Change His Ways»

Robert Palmer – «Charanga»

Robert Palmer – «Housework»

Robert Palmer – «Pride»

Robert Palmer – «Want You More»

Robert Palmer – «She Makes My Day»

Robert Palmer – «Johnny Mary»

Robert Palmer – «Airplane»

Robert Palmer – «Honey Bee»

Robert Palmer – «It Could Happen To You»

Tom Petty – «Angel Dream» (№ 4)

Tom Petty – «It’ll All Work Out»

Tom Petty – «You Got Lucky»

Tom Petty – «You Wreck Me»

Tom Petty – «The Last DJ»

Tom Petty – «California»

Tom Petty – «Girl On LSD»

Tom Petty – «Free Fallin»

Tom Petty – «Don’t Treat Me like A Stranger»

Tom Petty – «Time To Move On»

Tom Petty – «The Dark Of The Sun»

Elvis Presley – «That’s Alright» («Mama»)

Elvis Presley – «I Love You Because»

Elvis Presley – «Milk Cow Blues»

Elvis Presley – «Heartbreak Hotel»

Elvis Presley – «Too Much»

Elvis Presley – «Mystery Train»

Elvis Presley – «Don’t Be Cruel»

Elvis Presley – «I Was The One»

Elvis Presley – «Good Rockin’ Tonight»

Elvis Presley – «You’re A Heartbreaker»

Elvis Presley – «Hound Dog»

Elvis Presley – «Trying To Get To You»

Elvis Presley – «Return To Sender»

Elvis Presley – «Anyway You Want Me»

Elvis Presley – «Finders Keepers, Losers Weepers»

R.E.M. – «Fall On Me»

R.E.M. – «Radio Free Europe»

R.E.M. – «Sidewinder Sleeps Tonight»

R.E.M. – «Nightswimming»

R.E.M. – «Losing My Religion»

R.E.M. – «The One I Love»

R.E.M. – «Hope»

R.E.M. – «Daysleeper»

R.E.M. – «Imitation of Life»

Rolling Stones – «Beast Of Burden»

Rolling Stones – «Good Time»

Rolling Stones – «No Expectations»

Rolling Stones – «Ventilator Blues»

Rolling Stones – «Waiting On A Friend»

Rolling Stones – «Satisfaction»

Rolling Stones – «Lady Jane»

Rolling Stones – «Jumping Jack Flash»

Rolling Stones – «This Place Is Empty»

Rolling Stones – «The Worst»

Rolling Stones – «Dandelion»

Silly Wizard – «Lovers Heart»

Silly Wizard – «Sweet Dublin Bay»

Silly Wizard – «Finlay M. MacRae»

Silly Wizard – «Donald McGillavry»

Silly Wizard – «Miss Catherine Brosnan»

Silly Wizard – «If I Was A Blackbird»

Silly Wizard – «The Blackbird Of Sweet Avondale»

Silly Wizard – «The Chill Eastern Winds»

Simon & Garfunkel – «Mrs. Robinson»

Simon & Garfunkel – «For Emily, Wherever I May Find Her»

Simon & Garfunkel – «Sounds Of Silence»

Simon & Garfunkel – «Hazy Shade Of Winter»

Simon & Garfunkel – «El Condor Pasa»

Paul Simon – «Mother And Child Reunion»

Simon & Garfunkel – «Me And Julio Down By The Schoolyard»

Simon & Garfunkel – «Kodachrome»

Paul Simon – «Under African Skies»

Paul Simon – «I Do It For Your Love»

Paul Simon – «50 Ways To Leave Your Lover»

Paul Simon – «59th Bridge Street Song»

Sri Chinmoy – «Flute music» (2)

Japaka Orchestra – «Bhul Kareo»

Bhajan Singers – «Ongkar»

Gandharva – «Dur Asimer»

Sri Chinmoy – «Kata Gan Ami»

Bhajan Singers – «Turier Nandana»

Utsava Friends – «Asar Age Dibo Tomai»

Sri Chinmoy – «Portative Organ»

Sri Chinmoy – «Sampler»

Sangit Tarangini – «Amar Hriday»

Bhajan Singers – «Tumi Amar»

Cat Stevens – «Longer Boats»

Cat Stevens – «Katmandu»

Cat Stevens – «Moonshadow»

Cat Stevens – «Into White»

Cat Stevens – «But I Might Die Tonight»

Cat Stevens – «Father And Son»

Cat Stevens – «Sad Lisa»

Cat Stevens – «Oh Very Young»

Yusuf Islam – «If You Ask Me»

Yusuf Islam – «Don’t Let Me Be Misunderstood»

Yusuf Islam – «Midday»

Beatles – «Sure To Fall»

Beatles – «There’s A Place»

Beatles – «Little Child»

Beatles – «The Word»

Beatles – «Rain»

Beatles – «Here, There And Everywhere»

Beatles – «With A Little Help From My Friends»

Beatles – «All You Need Is Love»

Beatles – «Glass Onion»

Beatles – «Mothers Nature Son»

Beatles – «Because»

Beatles – «Golden Slumbers»

Beatles – «The End»

Beatles – «Hello Goodbye»

George Harrison – «My Sweet Lord»

John Lennon – «Hold On»

Paul McCartney – «Junk»

Ringo Starr – «Weight Of The World»

George Harrison – «Life Itself»

Paul McCartney – «I'm Carrying»

John Lennon – «Surprise, Surprise»

Paul McCartney – «Pipes Of Peace»

John Lennon – «Watching The Wheels»

George Harrison – «Between The Devil And The Deep Blue Sea»

Beatles – «Real Love»

George Harrison – «Any Road»

George Harrison – «Love You Too»

George Harrison – «Within You Without You»

George Harrison – «What Is Life»

George Harrison – «Behind That Locked Door»

George Harrison – «Dear One»

George Harrison – «True Love»

George Harrison – «It Is He» («Jai Sri Krsna!»)

George Harrison – «Crackerbox Palace»

George Harrison – «Blow Away»

Beatles – «It Won’t Be Long»

Beatles – «In My Life»

Beatles – «Tomorrow Never Knows»

Beatles – «Strawberry Fields Forever»

Beatles – «Happiness Is A Warm Gun»

John Lennon – «God»

John Lennon – «Instant Karma»

John Lennon – «Mind Games»

George Harrison – «All Those Years Ago»

Paul McCartney – «Here Today»

Beatles – «Free As A Bird»

Beatles – «When I'm 64»

Paul McCartney – «Every Night»

Paul McCartney – «Tug Of War»

Beatles – «Eleanor Rigby»

Paul McCartney – «Little Lamb Dragonfly»

Beatles – «I Will»

Paul McCartney – «My Baby’s Request»

Beatles – «Michelle»

Paul McCartney – «Winter Rose»

Beatles – «Martha My Dear»

Beatles – «For No One»

Beatles – «Golden Slumbers»

Byrds – «Turn Turn Turn»

Byrds – «Here Without You»

Byrds – «The World Turns All Around Her»

Byrds – «Mr. Tambourine Man»

Byrds – «Renessaince Fair»

Byrds – «Goin Back»

Byrds – «Eight Miles High»

Byrds – «Mr. Spaceman»

Byrds – «So You Want To Be A Rock’ n Roll Star»

Byrds – «It Happens Each Day»

Byrds – «Wasn’t Born To Follow»

Byrds – «John Riley»

Byrds – «Get To You»

Doors – «People Are Strange»

Doors – «Hello I Love You»

Doors – «Moonlight Drive»

Doors – «Not To Touch The Earth»

Doors – «You’re Lost Little Girl»

Doors – «Summer’s Almost Gone»

Doors – «Wintertime Love»

Doors – «I Can’t See Your Face In My Mind»

Doors – «Hyacinth House»

Doors – «The Crystal Ship»

Doors – «Wild Child»

Doors – «Waiting For The Sun»

The Grateful Dead – «Terrapin Station»

The Grateful Dead – «Casey Jones»

The Grateful Dead – «Cumberland Blues»

The Grateful Dead – «Rosemary»

The Grateful Dead – «Box Of Rain»

The Grateful Dead – «Help On The Way»

The Grateful Dead – «Slipknot»

The Grateful Dead – «Franklin’s Tower»

The Grateful Dead – «Ship Of Fools»

Kinks – «Dedicated Follower Of Fashion»

Kinks – «Sunny Afternoon»

Kinks – «You Really Got Me»

Kinks – «Well Respected Man»

Kinks – «Tired Of Waiting For You»

Kinks – «Victoria»

Kinks – «Village Green Preservation Society»

Kinks – «Dead End Street»

Kinks – «Death Of The Clown»

Kinks – «See My Friends»

Kinks – «Days»

Kinks – «Waterloo Sunset»

The Who – «Glow Girl»

The Who – «Run Run Run»

The Who – «I’m A Boy»

The Who – «Pictures Of Lily»

The Who – «Substitute»

The Who – «Boris The Spider»

The Who – «Armenia City In The Sky»

The Who – «I Can See For Miles»

The Who – «Sunrise»

The Who – «Tattoo»

The Who – «I’m Free»

The Who – «The Kids Are Alright»

Richard Thompson – «Turning Of The Tide»

Richard Thompson – «I Misunderstood»

Richard Thompson – «Keep Your Distance»

Richard Thompson – «Put It There Pal»

Richard Thompson – «Beeswing»

Richard Thompson – «How Do You Like The New Me»

Richard Thompson – «Dark Hand Over My Heart»

Richard Thompson – «Walking The Long Miles Home»

Traffic – «Coloured Rain»

Traffic – «No Face, No Name, No Number»

Traffic – «Heaven Is In Your Mind»

Traffic – «Paper Sun»

Traffic – «Hole In My Shoe»

Traffic – «Here We Go ‘Round The Mulberry Bush»

Traffic – «Dear Mr. Fantasy»

Traffic – «Don’t Be Sad»

Traffic – «40 000 Headmen»

Traffic – «Vagabond Virgin»

Traveling Wilburys – «Dirty World»

Traveling Wilburys – «Handle Me With Care»

Traveling Wilburys – «Last Night»

Traveling Wilburys – «End Of The Line»

Traveling Wilburys – «7 Deadly Sins»

Traveling Wilburys – «Not Alone Anymore»

Traveling Wilburys – «Tweeter And The Monkey Man»

Traveling Wilburys – «Congratulations»

Traveling Wilburys – «Inside Out»

Traveling Wilburys – «Nobody’s Child»

Tom Waits – «Bend Down The Branches»

Tom Waits – «In The Neighbourhood»

Tom Waits – «Lord I’ve Been Changed»

Tom Waits – «Fish In The Jailhouse»

Tom Waits – «Good Old World»

Tom Waits – «Book Of Moses»

Tom Waits – «Poor Little Lamb»

Tom Waits – «Hang Down Your Head»

Tom Waits – «Tell It To Me»

Tom Waits – «Long Way Home»

Tom Waits – «Never Let Go»

Tom, Waits – «Widow s Grove»

Frank Zappa – «Camarillo Brillo»

Frank Zappa – «Don’t Eat The Yellow Snow»

Frank Zappa– «Nanook Rubs It»

Frank Zappa – «St. Alphonzo’s Pancake Breakfast»

Frank Zappa – «Aybe Sea»

Frank Zappa – «Twenty Small Cigars»

Frank Zappa – «Peaches En Regalia»

Frank Zappa – «The Uncle Meat Variations»

Frank, Zappa – «Igor s Boogie»

Frank Zappa – «Brown Shoes»

Frank Zappa – «Bow Tie Daddy»

Frank Zappa – «Harry You’re A Beast»

Frank Zappa – «What’s The Ugliest Part Of Your Body»

Frank Zappa – «For Calvin»

Frank Zappa – «Bobby Brown»

Frank Zappa – «Take Your Clothes Off When You Dance»

«Звуки Му» – «Турист»

«Звуки Му» – «Источник Заразы»

«Звуки Му» – «Хорошая Песня»

«Звуки Му» – «Досуги-Буги»

«Звуки Му» – «Союзпечать»

«Звуки Му» – «Цветы На Огороде»

«Звуки Му» – «Бутылка Водки»

«Звуки Му» – «Разбойник и Его Сыновья»

«Звуки Му» – «Шуба-Дуба Блюз»

Jimi Hendrix Experience – «Purple Haze»

Jimi Hendrix Experience – «Manic Depression»

Jimi Hendrix Experience – «Love Or Confusion»

Jimi Hendrix Experience – «I Don’t Live Today»

Jimi Hendrix Experience – «May This Be Love»

Jimi Hendrix Experience – «The Wind Cries Mary»

Jimi Hendrix Experience – «Fire»

Jimi Hendrix Experience – «Third Stone From The Sun»

Jimi Hendrix Experience – «Foxey Lady»

Jimi Hendrix Experience – «Are You Experienced?»

Robert Wyatt – «Sea Song»

Robert Wyatt – «Last Straw»

Robert Wyatt – «Little Red Riding Hood Hit The Road»

Robert Wyatt – «Alifib»

Robert Wyatt – «Alifie»

Robert Wyatt – «Little Red Robin Hood Hit The Road»

Miles Davis – «So What»

Miles Davis – «Freddie Freeloader»

Miles Davis – «Blue In Green»

Miles Davis – «All Blues»

Miles Davis – «Flamenco Sketches»

Beatles – «Sgt. Pep-per’s Lonely Hearts Club Band»

Beatles – «And Your Bird Can Sing»

Beatles – «Strawberry Fields Forever»

Beatles – «With А Little Help From My Friends»

Beatles – «Being For The Benefit Of Mr. Kite»

Beatles – «Lucy In The Sky With Diamonds»

Beatles – «Fixing A Hole»

Beatles – «A Day In The Life»

Beatles – «Good Mor-ning Good Morning»

Beatles – «She’s Leaving Home»

Beatles – «All You Need Is Love»

The Beach Boys – «Barbara Ann»

The Beach Boys – «Little Deuce Coupe»

The Beach Boys – «Help Me Rhonda»

The Beach Boys – «Surfer Girl»

The Beach Boys – «You Still Believe In Me»

The Beach Boys – «Sloop John B»

The Beatles – «Good Day Sunshine»

The Beach Boys – «Wouldn’t It Be Nice»

The Beach Boys – «Good Vibrations»

The Beach Boys – «Heroes And Villains»

The Beach Boys – «Wonderful»

The Beach Boys – «Plymouth Rock»

The Beach Boys – «Surf’s Up»

The Beach Boys – «You Are My Sunshine»

The Beach Boys – «Cabinessence»

Beatles – «Roll Over Beethoven»

Beatles – «Till There Was You»

Jimi Hendrix – «Voodoo Chile» («Slight Return»)

King Crimson – «The Night Watch»

Cream – «Swlabr»

Jimi Hendrix – «Little Wing»

T. Rex – «Root Of Star»

Jimi Hendrix – «Still Raining, Still Dreaming»

King Crimson – «Starless»

George Harrison – «That’s The Way It Goes»

George Harrison – «Microbes»

Djivan Gasparyan – «I Will Not Be Sad In This World»

Shivkumar Sharma – «Dogri Folk Melody»

Masters Of Meian – «Ajikan»

Maria Pomianovska – «Blues For Every Part Of The Year»

«Аквариум» – «Феечка»

Becky Taylor – «River Rose»

Gonzales – «Dot»

J. S. Bach – Contrapunctus 9, A4

Dave Brubeck – «I’m In The Dancing Mood»

Beatles – «Hey Bulldog»

Rolling Stones – «She’s A Rainbow»

Emerson, Lake &Palmer – «Fugue Endless Enigma»

Jerry Lee Lewis – «High School Confidential»

Mozart – Piano Sonata 4 E-flat Maj. Allegro

Art Tatum – «Tea For Two»

Thelonius Monk – «Monks Dream»

Antonio Carlos Jobim – «Samba De Una Nota So»

Курехин – «No Exit»

Gayatri Bhajan

Курехин – «Theory And Practice»

Brahms – Фантазия 4

Cattle In The Meadow

Moonlit Night

Incredible String Band – «Chinese White»

Brian Wilson – «Wonderful»

Incredible String Band – «Red Hair»

Flower Drum

George Harrison – «All Things Must Pass»

Boys And Flowers

Donovan – «Old Fashioned Picture Book»