Самым тяжким, самым страшным, наконец, самым невыносимым обстоятельством для Юрия Бойцова оказалось то, что, возвратясь из своего космического путешествия, он вынужден был молчать, то есть сохранять тайну.

Конечно, когда его отругала мать, а потом наказал отец, хранить тайну не составило особого труда: если тебя ругают и очень обстоятельно доказывают, что на всем белом свете нет ни одного человека хуже, чем ты, — в этом случае своими тайнами делиться не хочется. Не та обстановка. Так что ни родителям, ни бабушке Юрий Бойцов ничего не рассказал. Он твердо стоял на своем:

— Пошел в лес, заблудился… Вот и все. Бабушка первой стала на его сторону и, вспомнив, что она не только бабушка, но еще и мать Юркиного отца, накричала на своего сына:

— Сам-то забыл, как пять дней пропадал?! Я за ним всю округу обегала, отец-покойник сапоги в лесу стоптал, его разыскивая, всех дружков на ноги поднял. А ты что тогда делал?

— Ну, мама… — поморщился отец.

— А что "мама"! Забыл? Так я тебе напомню. Переплыл на остров на нашей реке и решил стать Робинзоном. Ну, выпороли тебя, и дело с концом. А ты, как старик, зудишь и зудишь! Все воспитываешь ребенка. Ты ему всыпь по первое число, чтобы понял, как в следующий раз пропадать неизвестно где, — на том и делу конец. А то куда же это годится — сидит парнишка наказанный, никуда его не пускают и целый день воспитывают. Не то что мне, а собаке и то тошно стало.

Шарик смотрел грустными, преданными глазами на Юру и то печально вилял обрубком хвоста, то неодобрительно вертел головой, словно желая сказать: "Попадает тебе, хозяин? Попадает… А ведь если бы рассказал все, как было на самом деле, может, и не ругали бы… Может быть, как раз наоборот — стали хвалить. И мозговые косточки бы покупали, и гулять отпускали".

— Видишь ли, мама, — ответил отец бабушке, — настоящий мужчина не тот, кто никогда не совершает ошибок. Настоящий мужчина тот, кто понимает свои ошибки, умеет их исправлять, а когда из-за этих ошибок у него бывают неприятности или даже наказание — он их стойко переносит. И не жалуется, потому что понимает — сам виноват. Так вот… Я лично Юрия не держу. Если он считает, что мое наказание — десять дней не выходить из дому — несправедливо и он ни в чем не виноват, пусть идет куда хочет: у него каникулы. Но если он понимает, что виноват, если он настоящий мужчина, то уж пусть не жалуется и стойко переносит наказание.

И отец ушел на работу.

Конечно, отец прав… Стойкость есть стойкость, и сила воли есть сила воли. Нужно уметь их воспитывать. И раз уж он и в самом деле пропадал неизвестно где, а родители волновались, наказание справедливо.

Вот если бы он мог рассказать родителям, что случилось с ним и Шариком на самом деле! Тогда все было бы по-иному. Но разве тебя поймут люди, которые заняты твоим воспитанием. Выслушают и скажут: "Не выдумывай!"

А еще лучше, если бы рядом был настоящий друг, который все понимает, всему верит и всегда готов разделить с тобой самые большие несчастья и самые сложные приключения. Но таких друзей у Юрия не было, потому что каникулы еще продолжались и товарищи разъехались по пионерским лагерям и родственникам.

А как нужен друг! С настоящим другом легче переносить все трудности наказания.

Юрий прерывисто вздохнул и побрел в глубь сада, в малинник. Здесь хорошо было лежать на мягкой стружечной подстилке, смотреть в небо, читать, мечтать и лениво есть поспевающую малину — крупную и сочную.

Но в этот день Юра обнаружил, что малина с ближних кустов уже съедена, и он передвинулся дальше, к самому углу сада. Только он поудобней устроился, как вдруг ему показалось, что на него кто-то смотрит. Кто и откуда, Юра еще не понимал, но чувствовал — за ним наблюдают. Он покрутился, привстал и встретился со взглядом мальчишеских глаз.

За забором из еловых кольев сидел парнишка с книгой в руках, жевал малину и смотрел на Юру.

Некоторое время они смотрели друг на друга, потом Юра спросил:

— Ты давно здесь?

— Нет. Пятый день.

— А-а… Никуда не ходишь?

— Меня не пускают, — вздохнул парнишка. Оказывается, неприятности бывают не только у Юрия Бойцова, но и у других. Это успокоило Юрия. В конце концов, его неприятности такие, каким можно позавидовать, потому что никто другой на всем белом свете не имел и не очень скоро будет иметь подобных.

— Натворил что-нибудь? — покровительственно спросил он.

— Да нет. Просто…

— Ну, так просто ничего не бывает.

— Конечно, это не так просто, но я… я ничего особенного не натворил… А ты почему сидишь дома?

Юрий помялся и понял, что он не в силах больше скрывать свою тайну. Но открыть ее вот так, сразу, он тоже не мог и поэтому постарался оттянуть время.

— А ты сюда насовсем приехал или в гости?

— У меня родители геологи, и потому мы никуда насовсем не приезжаем. Сейчас приехали на несколько лет. — Он вздохнул. — Из-за меня.

— Ты что, больной, что ли?

— Понимаешь, сам не знаю… — вздохнул парнишка, и Юрий почувствовал, что у того тоже есть какая-то невероятная тайна и что ему тоже хочется поделиться с кем-нибудь этой тайной.

— Как это — не знаешь? Просто, наверно, не хочешь рассказывать. Или не можешь, потому что — тайна.

Парнишка испытующе посмотрел на Юрия, потупился и опять вздохнул:

— Почти что так.

— Вот чудак, ты мне расскажи! — И скромно признался: — Я, знаешь… сам тоже кое-что испытал.

Парнишка за забором помялся, повздыхал. И тогда Юрий понял, почему он мнется: нельзя же открывать тайны через забор. Бойцов решительно потряс старые колья, выдернул проржавевшие гвозди и сделал лаз. А когда он сел рядом с парнишкой, тот сразу начал рассказывать:

— Со мной произошло нечто совершенно невероятное. Весной я поехал с товарищем за мамонтовым зубом, провалился в старый шурф — это такая яма в вечной мерзлоте — и не то замерз, не то заснул. А когда отмерз вместе с мамонтом, то оказался в двадцать первом веке. Насмотрелся всего, а потом опять заснул и вот… очутился в наших днях. Как это со мной произошло, я не понимаю. Но родители очень за меня испугались и взяли перевод с Крайнего Севера на строительство вашей гидростанции. И так как я здесь никого не знаю и они не очень на меня надеются, то никуда одного не пускают.

Юра понял не все и потребовал объяснений. Парнишка рассказывал очень обстоятельно и так подробно и детально, что не поверить ему Бойцов не мог. И тогда, в свою очередь, Юрий рассказал о том, как он и Шарик встретились с голубыми космонавтами с Розовой земли, как отправились с ними в космическое путешествие, побывали на планете Красных зорь и вернулись домой. Вероятно, он рассказывал достаточно убедительно, потому что парнишка сразу же поверил ему и сочувственно отметил:

— Самое неприятное, что обо всем этом никому и рассказать нельзя — не поверят.

— Вот в том-то и дело! — воскликнул Юрий. — Даже обидно… Тебя, кстати, как зовут? Меня — Юрка.

— А меня — Вася Голубев…

Вот так и познакомились два человека, которые побывали в фантастических переделках, узнали технику будущего и прикоснулись к самым невероятным научным тайнам, о которых еще только мечтают самые ученые академики на Земле.

На третий день их знакомства выяснилось, что мамы Юрия и Васи учились когда-то в одной школе. На четвертый — что папы Голубев и Бойцов воевали на одном фронте. А на пятый — сыновья получили амнистию и им разрешили отправиться в лес.

Они взяли с собой корзины для грибов, завтраки и пошли прямо к той самой земляничной полянке, на которой Юрий не так давно впервые обнаружил космический корабль голубых людей.

Лес был торжествен и прекрасен. Недавние дожди обмыли его, яростное солнце высушило, и теперь он источал запахи перегретой хвои, поздних цветов, вошедших в силу папоротников и грибов.

Юрий заглядывал под елочки и березки, а Шарик носился по всему лесу. Уши у него стояли торчком, обрубок хвоста повиливал, а темная пуговка носа все время дергалась. Шарик принюхивался и пофыркивал.

Когда он в очередной раз вынырнул из лесной чащи, Бойцов увидел под елкой красивый белый гриб. Он был так хорош, что Юрий вначале полюбовался находкой и только после этого стал на колени, осторожно срезал гриб. Глубоко в земле осталось белое пятнышко, словно в лесу кто-то обронил двадцатикопеечную монету. Шарик посмотрел на хозяина и мысленно спросил:

"Ну что? Тебе такие нужны?"

Юрий кивнул и потрепал его по загривку.

— Ищи, ищи как следует.

Шарик радостно взвизгнул и бросился в лес. Подошел Вася Голубев, взял гриб, покачал его на ладони и спросил:

— Вот это и есть белый гриб?

— Да. Белый гриб боровик, всем грибам полковник. А ты что, разве не знаешь?

— Видишь ли, там, где я жил, грибы, конечно, имелись, но местные жители их почему-то не собирали. И я не обращал внимания. Но недавно мама купила грибов на базаре, зажарила, и я понял, как же это вкусно!

— Еще бы!

В это время совсем неподалеку раздался лай Шарика. Пес выскочил из-под кустарника и требовательно потянул Юрия за штанину.

— Ты что, собака? — недоуменно спросил Юрий: такого с Шариком еще не бывало.

Шарик тявкнул и побежал к кустам. Юрий пошел за ним, а когда прорвался сквозь заросли, увидел Шарика, который стоял над огромным белым грибом. Шарик довольно улыбался, так, как мог улыбаться только Шарик. "Ну что, хозяин, я тебя так понял?" — лукаво глазами спрашивал он.

— Ну ты молодец! Молодчага! — закричал Юрий и присел над грибом.

Шарик отпрыгнул в сторону и залаял. Юрий посмотрел на него и увидел, что он стоит возле второго гриба. Собака напала на грибницу, которая распространяется под землей по кругу или овалу.

— Вася, давай! Срезай! — крикнул Бойцов. Но прежде чем Вася срезал гриб, Шарик отскочил в сторону и опять залаял: там снова был гриб.

С этой минуты земляничная полянка, где приземлялся космический корабль, была забыта. Оба мальчика только и успевали срезать грибы, которые находил неутомимый Шарик. Он носился по лесу как угорелый, обнюхивал землю, древесные пни и корни и безошибочно находил не только крупные, уже поднявшиеся над землей грибы, но и совсем маленькие грибочки, которые еще едва начинали проклевываться сквозь прелый лист, прошлогоднюю траву и хвою.

Но находил он только белые грибы, равнодушно пробегая мимо маслят, подберезовиков и подосиновиков и, уж конечно, не обращая внимания на всякие сыроежки и рыжики. И хотя, конечно, каждому грибнику было очень лестно набрать одних белых грибов, Юрию показалось, что Шарик слишком легкомысленно относится к лесному богатству. Поэтому, как только ему на глаза попались другие съедобные грибы, он срезал их, а потом подозвал Шарика и дал ему понюхать и подосиновики, и подберезовики, и рыжики, и разноцветные сыроежки. Шарик недоуменно посмотрел на него.

"Это тоже может пригодиться, хозяин? А других не нужно? А то мне и другие попадаются…"

— Других, Шарик, не нужно, а вот эти разыскивай.

Шарик работал исправно. Он разыскивал то целые колонии рыженьких липких маслят, то грибницу белых грибов или подберезовиков, и корзины тяжелели с каждой минутой. Уже через час пришлось возвращаться домой.

Необыкновенные грибные успехи парнишек покорили и родителей и бабушек. Из ненадежных людей ребята превратились в умников, которые, если захотят, могут быть замечательными сыновьями и внуками. Такова логика взрослых. Если ты сделал что-нибудь приятное для них — ты хороший. А если сделал приятное самому себе, так ты неизвестно что: "горе горькое" или "горе луковое".

У взрослых есть одна особенность — они очень любят хвалиться. В магазине и на рынке успехами внуков похвалились бабушки, на работе успехами сыновей — папы и мамы. Весть эта мгновенно облетела небольшой городок, и на следующий же день ближний лес превратился в шумный парк — везде бродили грибники. Когда ребята опять собрались в лес, он был вытоптан и замусорен обрывками газет и консервными банками. Шарик хорошо помнил свою задачу и кругами носился по лесу, но почти все грибы были выбраны, и даже пес на сей раз редко разыскивал белых красавцев.

Ребята все дальше и дальше углублялись в вековые чащи леса, как вдруг перед ними открылась огромная чаша карьера, из которого совсем недавно возили на строящуюся плотину чистейший песок.

Отсюда, от опушки, видны были необозримые дали реки, ее противоположный крутой берег, на котором тоже синели леса. Можно было догадаться, что карьер оставлен не случайно. В будущем, когда реку перекроют и она разольется широким морем, его вода заполнит карьер и желтоватые обрывы его станут берегами. Получится отличный затон.

Но как раз этого ребята не поняли; они только обратили внимание на странное поведение Шарика, который остановился на самом краю обрыва и, тревожно поднимая то одну, то другую лапу, старательно принюхивался к теплым потокам воздуха, идущим от разогретого солнцем, выглаженного дождями белесого дна карьера.

Ребята подошли к Шарику, долго смотрели на открывшиеся дали, а потом сели и свесили ноги. Шарик то виновато терся о Юрино плечо, то тихонько и тревожно повизгивал, бегая вдоль обрыва, принюхиваясь и прислушиваясь.

Когда он подбегал к ребятам, у него в глазах светились удивление и растерянность.

"Ничего не понимаю… Чудится мне что-то очень знакомое и, кажется, опасное, а что именно — понять не могу. Даже, может, и понимаю, но не могу в это поверить!"

Он был так встревожен, так озабочен, что, кружась на кромке обрыва и вокруг ребят, даже задел и чуть не опрокинул Васину корзину. Юра рассердился и вскочил, чтобы отодвинуть корзину подальше.

— А то этот косолапый тумус все рассыплет… — еще успел сказать он.

Потом случилось непредвиденное. Видимо, от резкого толчка Юриных ног кромка карьера дрогнула и высохший на солнце песок ручейками заструился вниз. Верхний, дерновый слой стал оседать, и Вася Голубев, еще не понимая, в чем дело, попытался ухватиться за выгоревшую на солнце траву…

Песок струился все стремительней и гуще, дерн оседал все быстрее и, наконец не выдержав Васиной тяжести, обрушился песчаной лавиной. Голубев покатился вниз, увлекая за собой новые глыбы песка.

Юрий успел только ахнуть, а Шарик громко залаял и смело бросился вслед за Васей. Струящийся песок подхватил и его, несколько раз перевернул, а потом заботливо, даже нежно доставил на дно карьера.

Все случилось так быстро, что Вася не успел ни испугаться как следует, ни обратить внимание на самоотверженный поступок настоящего друга человека. Когда он понял, что ничего страшного с ним не произошло, то радостно заорал со дна карьера:

— Эх и здорово!

Юре, который сначала испугался за товарища, тоже очень хотелось закричать или сделать для Васи что-нибудь необыкновенное. Поэтому он тоже заорал страшным голосом и прыгнул с кручи на еще струящийся песок.

Песок принял его мягко и любовно, подхватил и понес прямо к ногам Шарика и Васи.

— Эх и здорово! Давай еще разок? — сказал Юра, поднимаясь во весь рост и отряхиваясь.

— Давай, — сразу согласился Вася, и они вскарабкались по осыпавшемуся склону обрыва.

Разогнавшись, они прыгнули на сыпучий ослепительный песок.

Как и следовало ожидать, вся высохшая на солнце стена карьера пришла в движение, обрушилась и понесла ребят на самое дно.

Когда они выбрались из шуршащих потоков, хохоча и отплевываясь, то услышали тревожный лай Шарика.

— Что это он так разошелся? -спросил Вася и вдруг широко открыл глаза. Юра, проследив за удивленным взглядом Васи, открыл рот и замер.

В стене обрыва, тускло поблескивая на солнце, виднелся не тронутый ржавчиной какой-то огромный металлический предмет. Собственно, обнажена была только часть предмета, потому что потихоньку осыпающийся песок медленно открывал огромное сигарообразное тело этого таинственного предмета.

У Юрия сразу пересохли горло и язык, он прошептал:

— Послушай… Это… кажется…

— Что — кажется? — спросил Вася сдавленным голосом и тоже почему-то шепотом.

— Я еще не знаю. Но мне кажется… Мальчишки переглянулись и, не сговариваясь, бросились к металлическому предмету.

Они карабкались вверх, но песок на этом участке карьера осыпался как-то особенно-стремительно, и они сползали вниз, потом снова карабкались, но добраться до предмета так и не смогли. Поглядывая на грозно поблескивающий металл, они не знали, что предпринять.

— Послушай, а может, это бомба? — наконец спросил Вася.

— Скажешь тоже! Бомбы всегда ржавые. Сколько ведь лет лежат…

— А может быть, она какая-нибудь особенная?

— Брось! Наш город никогда не бомбили. Может, до него даже и самолеты не долетали. Откуда же взяться бомбе?

— Тогда… что же?

— В том-то и дело. Такой металл я видел только на космическом корабле.

— Бро-ось… — растерялся и даже как будто обиделся Вася, — не свисти.

— Как хочешь, можешь не верить, — пожал плечами Юрий и немного обиделся: дружили-дружили, обсуждали-обсуждали, а Вася вдруг не поверил.

— Да нет, не в том дело… Корабль-то под песком.

— Ну и что, что под песком?

— А то, что как он туда попал?

Некоторое время Юрий пытался найти или в крайнем случае придумать ответ на этот резонный вопрос, но в голове не оказалось ни одной сколько-нибудь подходящей мысли.

— Надо разведать, — уклончиво сказал он.

— Как ты его разведаешь, если до него не доберешься!

— Сегодня не доберешься, а завтра?

— А до завтра сюда могут прийти другие… Юрий оглянулся. Оставленный карьер был пуст. Даже следы на вымытом дождями песке исчезли. В его чистом и светлом покое таилось нечто древнее и безжизненное. И Юрий уверенно сказал:

— Нет, другие сюда не придут.

Они взобрались на обрыв, подхватили корзинки и пошли домой.

Притихший Шарик то и дело останавливался и посматривал назад. Он как будто предчувствовал, что их неожиданная находка может опять перевернуть всю его жизнь, и не знал — радоваться этому или грустить.

На улицах их останавливали и заглядывали в корзину. Грибы едва прикрывали дно, и знакомые и незнакомые прохожие сочувственно покачивали головой:

— Жарынь… Ничего не сделаешь.

— Первый слой прошел, теперь жди второго, — уточняли знатоки.

А это значило, что делать в лесу грибникам нечего.

Операция "Неизвестность" продумывалась во всех деталях и подробностях в малиннике. Она требовала осмотрительности, тайны и учета всех обстоятельств.

Для ее осуществления следовало взять лопаты, топорик, веревки, молоток и гвозди, чтобы на месте сколотить лестницу (не с собой же ее тащить за тридевять земель, да еще в лес), а также продукты, чтобы позавтракать и пообедать. И Голубеву и Бойцову совершенно ясно представлялись все трудности, которые им предстояло преодолеть. Сметка, мужество и физическая выносливость у них, конечно, имелись, а вот время… Времени могло и не хватить. Они потратили весь вечер на то, чтобы уговорить родителей разрешить им заночевать в лесу. Собственно, уговаривать пришлось родителей Юры Бойцова. У Васи вопрос решился довольно быстро и хорошо; его родители — геологи, сами привыкли к дальним странствиям в настоящих дебрях и пустынях. Старшие Голубевы посовещались и не только разрешили ночевку, но еще и отдали Васе свою старую, всю в почетных подпалинах, выцветшую на далеком солнце палатку, котелок, в котором когда-то варилось мясо медведей и оленей или уха из тайменей или ленков.

А вот у Юрия вышли осложнения. Возмутилась, конечно, мама:

— Что это еще за выдумки — два дня в лесу! И так пропадал неизвестно где, и тебя даже не наказали за это как следует.

— Хорошо, — скромно ответил Юрий, — раз вам не нужны грибы, я никуда не пойду.

После этих хорошо продуманных слов насторожилась бабушка:

— Почему это никуда не пойдешь? У меня маслята недомаринованы и для белых грибов еще место есть. Нет уж, батюшка, ты идти-то иди, но только не на два же дня.

— Я же вам русским языком объяснил — в ближнем лесу грибов нет.

— А в дальнем они выросли? — ехидно спросила мама.

— Конечно! Вчера мы нашли такое место, где они растут, а везде не растут.

— Удивительные грибы!

— При чем здесь удивительные?! Просто поблизости народу знаешь сколько набежало и все грибы повыбрали, и потом, везде жара, а там… подальше…

— А там Северный полюс?

Тут уж Юрий обиделся всерьез и замолчал. Вмешалась бабушка:

— А что ты думаешь, может, как раз там и прошли дожди.

Юрина мама деланно рассмеялась И передернула плечами.

— Но так же не бывает. Дожди по заказу не вызываются.

— Ах, как ты все хорошо знаешь! — всплеснула руками бабушка. — Я сама по телевизору видела, как их вызывают ракетой. Да и грозы ходят там, где им вздумается. В одном месте может быть и сушь, а совсем рядом — проливной дождь. Ты разве такое не видела?

— Не знаю… Не знаю, — поморщилась мама:

она всегда спорила с бабушкой по поводу воспитания сына. — А насчет Юры пусть решает отец.

В трудных случаях мама всегда поступала именно так: перекладывала свои решения на мужа, и если они оказывались неверными, он автоматически становился виновным.

Юрин отец знал это и не всегда радовался такому доверию. Поэтому он ответил неопределенно:

— Пропадать мальчику неизвестно где, по нескольку дней, совершенно одному…

— Папа, ведь я собираюсь не один, а с Васей. С соседом.

— Очень хороший мальчик, — немедленно вставила бабушка. — Очень хороший — тихий и вежливый. Всегда скажет "здравствуйте" и "до свидания". И родители у него очень приличные.

Конечно, отцу нужно было выпутаться из довольно сложного положения, в которое он попал, и он сразу понял, что бабушка подавала ему руку помощи. Он, притворно нахмурившись, спросил:

— Нет, это совершенно точно, что ты идешь с соседом?

— Конечно точно!

— Гм… Ну, тогда это другое дело. Я и сам когда-то с удовольствием ходил в лес с ночевкой. Или на рыбалку.

— Ты забываешь, что тогда было совсем иное время… — сейчас же вставила мама. Но какое это было время, не уточнила.

— Время как время. Сейчас даже еще лучше, — уже окончательно успокоился отец и посмотрел на маму ласково. — Я думаю, что вдвоем их отпустить можно. Народ они уже взрослый, пусть привыкают к самостоятельности. И нечего над ними трястись. Они мальчишки и, значит, будущие солдаты.

А солдату нужно быть крепким и мужественным…

На эту тему отец мог говорить много и красиво, поэтому мама вежливо перебила его:

— Я же не против. Я просто так, как ты… И тут бабушка сказала свое последнее слово:

— Надо ему харчишек собрать.

После таких слов Юрию очень захотелось закричать: "Да здравствуют сознательные бабушки!"

Но он не сделал этого. Он пошел готовиться к походу.

Операция "Неизвестность" началась довольно успешно. Вышли на рассвете, привалов не делали, несмотря на то что поклажа разъезжалась, рюкзаки были тяжелыми. К обрыву пришли вспотевшие и злые.

— По-моему, ставить палатку не стоит, — сказал Юрий.

— Почему?

— А зачем терять время? Надо сразу приступить к работе.

— Потом, когда устанем, труднее будет.

— Вот когда устанем, тогда и поставим. Ведь спать-то все равно захочется.

— Я бы не сказал, что это логично, — пожал плечами Вася, но спорить не стал. Главное заключалось все-таки в том, чтобы немедленно начать работу.

И она началась с того, что ребята вырубили три тоненькие, обреченные на засыхание елочки и, разрубив одну на части-перекладинки, сделали лестницу. Спустив ее в карьер, на кучу песка, они спрыгнули вниз и, поспорив, кто полезет первым вверх, решили вдвоем добраться до металлического предмета. Шарик крутился внизу и повизгивал от нетерпения.

Лестница ходила ходуном и поскрипывала, но ребята мужественно орудовали лопатами, обрушивая целые тонны песка, постепенно обнажая тускло и загадочно поблескивающий металл.

Шарик, который сумел подобраться к месту раскопок, обнюхивал и осматривал находку, отчаянно мешая ребятам. Наконец решили сделать перерыв.

Участники операции "Неизвестность" спустились вниз, сели на дно карьера и стали рассматривать дело своих рук. Отсюда, издалека, можно было увидеть то, что не замечалось вблизи, особенно в пылу азартной работы. Обнаруженный предмет лежал плашмя. Похоже было, что его основание находилось гораздо глубже выработанного дна карьера.

Вася вздохнул:

— Тут не то что лопаты… Тут экскаваторы и те не сразу отроют.

— А что это все-таки, как ты думаешь?

— Не знаю… Может, и в самом деле космический корабль?

— Похоже. Но как он мог очутиться под песком?

Они помолчали. Вася высказал свое предположение:

— Взять, например, вечную мерзлоту. Ведь она только называется вечной, а на самом деле там, где она существует, давным-давно были тропические леса. А еще раньше там было море, а до того, как образовалось море, тоже были леса, только там были другие леса, а уж потом, мне рассказывал отец, тоже в относительно давние времена, образовалась вечная мерзлота.

— И ты думаешь, что здесь когда-то было море?

— Конечно. Откуда же тогда взялся песок?

— Пожалуй. Ну и что?

— Вот я и думаю: когда-нибудь давным-давно жители другой планеты завернули на нашу землю, сели неподалеку от берега и отправились обследовать округу. А в это время случилась какая-нибудь катастрофа и корабль погрузился в море. Потом прошли века, много веков… и море, а может быть, река, которая впадала в этом месте в море, занесла корабль песком.

— А… а космонавты?

— Не знаю. Может быть, их спасла специальная экспедиция. А может быть… — Вася на минуту задумался и решил: — Нет, этого не может быть.

— Чего не может быть?

— Я подумал, что если они остались на земле, то, может быть, их потомки дожили до наших дней. Но вот этого-то и не может быть.

— А почему не может быть? Почему? — заступился за неведомых космических гостей Юрий.

— Понимаешь, с того времени прошло много, слишком много лет. Были катастрофы, смены материков и морей, оледенения… Даже ящеры не смогли выжить, а люди, пусть даже очень умные, тем более.

— Но если они умные, так они же могли что-нибудь придумать и спастись.

— Не знаю, — задумался Вася. — Не знаю. Мне кажется, что, если их не спасли, они, наверно, погибли, потому что сразу приспособиться к климату, бактериям, воздуху новой планеты не так легко. Особенно к такой, какой была в то время наша Земля. Это тебе не планета Красных зорь, на которой все тихо и спокойно.

Что ж, с этим, пожалуй, можно было согласиться, хотя соглашаться никак не хотелось. Все-таки лучше бы те неизвестные космонавты выжили…

Тут Юрий улыбнулся: он пожалел космонавтов, которых, возможно, и не было. А ведь перед ними может быть совсем и не космический корабль. Значит, прежде всего следовало установить, что это за таинственный предмет, а уж потом делать предположения и выводы о том, что же в действительности произошло с их находкой.

Он взглянул на могучие, все еще скрытые песчаной толщей очертания металлического предмета и, переведя взгляд на уже очищенную от песка блестящую гладь металла, заметил вдруг нечто необыкновенное, чего раньше они с Васей не разглядели. Но что именно, Юра решить не успел, потому что обратил внимание на Шарика, неистово копающего песок в одном и том же месте, все больше и больше зарываясь под округлую стену таинственного предмета.

Шарик то стремительно работал передними и задними лапами, так, что из-под них летел песок, то с головой влезал в вырытую им нору и замирал там, наверняка нечто учуяв.

— Пошли! Шарик что-то учуял, — сказал Вася.

И в это мгновение Юрий наконец понял, что было то "нечто необыкновенное", поразившее его при взгляде на металлическое тело корабля.

— Смотри! — подтолкнул он Васю. И тот сразу же увидел черту на глади металла, ровную, едва заметную. Рядом с ней и летел песок из-под лап Шарика.

— Ты думаешь?..

— Копать! — крикнул Юрий и бросился на помощь Шарику.

После нескольких часов работы Юра и Вася, еще не решавшиеся вынести окончательный приговор вслух, оба про себя решили, что перед ними конечно же настоящий космический корабль. Им казалось, что стоит поработать еще часик-два, и, быть может, откроется его тайна.

Но на пути к тайне стоял Шарик. Он почему-то рвался в сторону от ясно теперь обозначившейся линии двери или люка, и рвался так настойчиво и упорно, что ребята перестали даже копать и наблюдали за странным поведением умного Шарика. А Шарик не обращал внимания ни на окрики хозяина, ни даже на его толчки. Ничто не могло остановить его. Как одержимый он работал передними и задними лапами, обрушив на себя очередную порцию песка, выбрался из-под нее, отряхнулся и стал тереть лапой нос и фыркать. Потом побежал вниз и долго бегал там, принюхиваясь к стене карьерного обрыва. Наконец он вернулся к раскопкам, тщательно обнюхал металл, исследовал песок вдоль всей линии раскопок, и опять в воздух полетели облачка песка — он начал рыть на прежнем, месте.

— Что бы это могло означать? — спросил Вася. — Ведь если рассуждать логически, то за те тысячелетия, а может быть, и миллионы лет, что корабль…

И тут Вася осекся. Ведь если перед ними действительно космический корабль, то они не должны, не имеют права самостоятельно заниматься раскопками. Одно неосторожное движение, один необдуманный поступок может привести к непоправимым последствиям.

Кому известно, что таится в этом скитальце Вселенной? А может быть, в нем смертоносные бактерии и вирусы? Сейчас, закупоренные в корабле, они никому не опасны, но если их неосторожно выпустить в воздух… Даже страшно подумать, что может произойти.

Или другое: еще никто не знает, какие двигатели на этом корабле, какое горючее и каковы его запасы. А вдруг они при соприкосновении с окружающим воздухом возьмут и взорвутся?

Наконец, самый простой, мирный вариант. Ничто не взрывается, никаких вредных бактерий на корабле нет, потому что за время, пока он лежал под слоем песка, они все подохли — им ведь тоже нужно чем-то питаться. Словом, корабль совершенно стерилен, безопасен и миролюбив. Но ведь, кроме всего прочего, это ценная находка для ученых…

Вася и Юра думали еще об очень многом, но вслух ничего не говорили — так много мыслей и чувств вызывало у обоих это слово: "корабль". Но первым все-таки высказался Вася:

— Я считаю, что нужно немедленно сообщить обо всем… Ну хотя бы милиции. Дело чрезвычайно серьезное.

Юрий кивнул. Он, конечно, "за", но…

— Слушай, Вася, может быть, у тебя есть какие-нибудь другие предложения?

— Какие тут могут быть другие предложения? Ясно, что мы не справимся с раскопками. А если и справимся, так что из этого?

— Я тебя не понимаю.

— А чего ж не понимать? Ну, откопаем корабль. Ну, проникнем в него. А дальше что? Ведь все равно о нем узнают, и нам же еще попадет. "Зачем лазили, не вашего ума дело, вы были обязаны сообщить…" Ну и всякое такое. Нет, нужно идти и сказать: нашли корабль, а что с ним делать — решайте сами.

— Если рассуждать логически, так это, конечно, верно, но вообще-то жалко, что не мы первые узнаем, что там есть и кто к нам прилетал.

— Но корабль же никуда не улетает! Ученые все изучат, а потом напишут книги или учебники, и мы с тобой будем изучать их в школе. И нам за это будут ставить отметки… — Вася засмеялся. — Представляешь? Сидим мы на уроке, а учитель спрашивает: "Кто расскажет об истории находки космического корабля?" Ну, допустим, каких-нибудь серых людей. Мы с тобой молчим. Чего ж нам рассказывать, когда мы сами его нашли. А учитель спрашивает:

"Бойцов, почему вы молчите?"

— Ну, положим, на "вы" он меня не называет.

— Почему? Ты же к тому времени вырастешь, будешь старшеклассником. Ну вот: "Почему вы молчите, Бойцов? Ведь у вас и так в журнале двойка. Отвечайте". Ну ясно, ты встанешь и начнешь рассказывать: "Ходили мы с Голубевым по грибы, прыгали с обрыва на песок и нечаянно сделали ценное научное открытие: обнаружили космический корабль. Начали его откапывать…" Учитель сейчас же скажет: "Садись, Бойцов. Два. Двойка. Нужно быть скромнее. Открытия не делаются необразованными людьми. А тем более мальчишками". И ты вынужден будешь согласиться, хотя тебе будет очень неприятна такая несправедливость.

Юрий вздохнул и отвел глаза.

— Конечно, мне будет обидно. Но все-таки…

В это время Шарик вдруг взвизгнул и приник носом к едва заметному выступу на совершенно гладкой обшивке. Потом он обернулся, как бы спрашивая ребят: поняли ли они хоть что-нибудь?

Честно говоря, ребята ничего не поняли, и поэтому Юрий сочувственно спросил:

— Ну что там, Шарик? Что ты обнаружил? Естественно, Шарик ничего ответить не мог. Он только снова уперся черной кирзовой пуговкой носа в странный выступ, собственно, даже не выступ, а маленькую выпуклость, и опять требовательно и в то же время жалобно взвизгнул. Ребята переглянулись, подошли к собаке и присели на корточки.

Шарик выразительно посмотрел на ребят, словно хотел сказать: "Неужели вы такие пентюхи, что ничего не можете понять? Ну-ка, хозяин, пошевели мозгами…"

И он опять с силой уткнулся носом в выпуклость и обиженно заскулил.

И в этот момент Юрий услышал мягкий шорох осыпающегося песка и невольно оглянулся.

На том месте гладкой поверхности металла, где они обнаружили очертания не то двери, не то люка, чернел провал, и в него, а значит, в чрево космического корабля, сыпался песок.

Операция "Неизвестность" была окончена. И окончил ее Шарик. Он ее начал, он и закончил. И тут ничего поделать уже нельзя. Даже если в корабле и таилась какая-нибудь опасность для окружающего мира, предотвратить ее было уже поздно.

Событие свершилось.

Прежде чем решиться войти в космический корабль, Вася и Юра долго стояли перед люком и смотрели в темноту. Шарик нетерпеливо поднимал то одну, то другую лапу и, навострив уши, тянулся к люку, тихонько повизгивал, приседал на задние лапы и смотрел на ребят.

Вася и Юра переглядывались, каждый не решался сделать первый шаг. Что ожидало их там, за порогом?

Там, внутри, полное и совершенное безмолвие. Ни скрипа, ни шороха, ни потрескивания. Никакого запаха, никакого движения воздуха. Казалось, что они стоят на пороге космоса. Вот-вот и они соприкоснутся, быть может, с частицей древней цивилизации из иных миров.

Они постояли некоторое время, не двигаясь с места, пока зрение не привыкло к сумеркам, царившим внутри корабля.

Юрий подумал о том, что этот корабль был совсем другим, чем тот, на котором он совершил путешествие к планете Красных зорь. Пока что ему показалось, что голубые люди Розовой земли создали более совершенный корабль, чем этот, в который проникли они с Васей.

На этом корабле сразу же бросалось в глаза обилие лестниц — металлических и местами — вот убожество! — даже клепаных. В первое помещение, куда они попали, выходило несколько дверей.

Вправо от двери-люка, почти у самой стены, стояла какая-то довольно странная машина. Но ведь и Бойцов и Голубев недаром побывали в фантастических передрягах и поэтому высказали предположение, что перед ними вездеход или везделет, и притом не очень уж совершенной конструкции. Широкая, почти квадратная кабина, легкие, поставленные под углом гусеницы натянуты на рубчатые колеса. По обе стороны машины выступали не то стабилизаторы, не то усеченные крылья.

Ребята обошли машину со всех сторон. И Вася для верности, чтобы убедиться, что она существует на самом деле, а не только во сне, похлопал ее по стабилизаторам-крыльям и обнаружил, что они гораздо теплее, чем тот металл, к которому они прикасались, когда откапывали корабль. Он не поверил себе, пощупал стены помещения, потом машину и убедился, что он прав — машина была теплее.

— Ты чего? — нарочито громко, пугаясь окружающей тишины, спросил Юрий.

— Пощупай сам.

Юрий, конечно, пощупал и сознался:

— Странно…

— Так, может… может, машина под напряжением? Может, у нее работает двигатель?

— Ты с ума сошел! Сам же говорил, что корабль пролежал под песком, может, миллионы лет. И выходит, мотор все время под напряжением, все время работает?

— Логично…

— А все-таки она теплая. Почему?

Никто не успел ответить на этот вопрос и даже как следует подумать над ним, потому что сзади явственно раздался слабый ритмичный цокот, как будто где-то рядом, по шоссе, бежала маленькая лошадка или коза, а может быть, еще какое-нибудь копытное существо. И это было так неожиданно и так противоестественно — жизнь на безжизненном корабле — что ребята беспомощно замерли и даже не успели переглянуться друг с другом.

Цокот крохотных копыт все приближался и, должно быть со страху, казался все сильней и звонче. Вполне вероятно, что оба парнишки дали бы драпака, но этого не случилось, потому что ноги у них стали словно ватными и как бы прилипли к полу. Они ждали чего-то невероятного, может быть, даже появления черта — ведь черти, как известно, тоже относятся к семейству копытных.

Первым пришел в себя Юрий, решив, что прежде всего нужно занять оборону, разведать противника, а уж потом придумывать, как действовать.

Оборону можно было занимать и на одной из многочисленных лестниц, и за какими-нибудь дверями, наконец, можно было просто выскочить из корабля в карьер. Но до отверстия люка было порядочное расстояние, а квадратная неуклюжая машина была рядом.

Вот почему Юрий, не спуская глаз с той приоткрытой двери, из-за которой явственно слышался все приближающийся цокот, стал ощупывать машину и, конечно, без особого труда нашел ручку, а под ней выпуклость. Он надавил на нее и открыл дверь.

— Залазь, — шепнул он Васе и, когда тот юркнул в машину, хлопнул дверью: теперь они были в относительной безопасности.

Некоторое время они прислушивались. Царила полная и совершенная тишина: вероятно, у машины были прекрасные звукоизоляционные достоинства. Пришлось открыть вторую, противоположную, дверь и прислушаться.

Тишина.

И все-таки чувствовалось, что поблизости кто-то есть — осторожный и ловкий.

Сколько прошло времени, никто не знал. Но тут в дверь осторожно просунулась черная пуговка носа, потом лохматая морда и уши Шарика.

Некоторое время Вася и Юрий молча смотрели на Шарика, а когда поняли, в чем дело, громко рассмеялись, а радостный Шарик, ворвавшийся в машину, пытался облизать Юрия. Ведь когда Шарик бежал по пустым коридорам корабля и стучал своими коготками по металлу, он не думал, что пугает хозяина. Но когда хлопнула дверца машины, он испугался не меньше ребят и теперь обрадовался так же, как и они, — ведь все обошлось как нельзя лучше.

Так они и сидели втроем на переднем сиденье машины и рассматривали пульт управления. Возле каждого тумблера, каждой рукоятки и кнопки был чертежик-иероглиф, рассказывающий, что может произойти, если нажать ту или иную кнопку, переключить тумблер или повернуть рукоятку. Впрочем, и на земле почти все, особенно грузовые, машины снабжены такими схемками-иероглифами.

У одной, например, рукоятки рисунок изображал машину в несколько необычном виде — вытянутую и стройную, с округлыми крыльями по бокам. Разгадать этот ребус не представляло труда: эта рукоятка переводила машину из обычного, земного варианта в воздушный.

Юрий включил тумблер, возле которого были изображены разбегающиеся во все стороны зигзаги. Под полом и чуть сзади сейчас же что-то сдержанно загудело. Похоже, что машина и в самом деле стояла в полной готовности к движению.

Невероятное свершилось. И это первым понял Шарик. Он беспокойно заерзал на сиденье, оглянулся и стал настойчиво рваться к двери.

— Пусти его, — решил Вася. — Ему, видно, не терпится…

— В самом деле, пусть бегает по кораблю, ведет разведку. А мы пока разберемся с управлением.

Они включали и выключали другие тумблеры и рукоятки, и машина то вздрагивала, пытаясь сдвинуться с места, то удивительно передергивалась, и все в ней приходило в движение, она даже едва заметно приподнималась над полом.

Сомнений не было: машина оказалась чрезвычайно умной, чуткой, универсальной — словом, такой, какой она и должна была быть для того, чтобы неизвестные космонавты взяли ее на корабль.

Положение складывалось прямо-таки невероятное. Но оно как-то мало волновало ребят, у которых после пережитых минут волнения наступила реакция — их охватило легкомысленное, возбужденное настроение, и они чересчур смело пытались овладеть этой техникой прошлого, которую, в сущности, как это ни странно, можно назвать техникой будущего.

Шарик ворвался в приоткрытые дверцы машины и, перепрыгнув через колени Голубева, прижался к Юре. Шарик вздрагивал, тяжело дышал и боязливо смотрел в сторону одной из открытых дверей.

— Ты что, собака? — участливо спросил Юрий.

Шарик попытался лизнуть хозяина в лицо, потом коротко тявкнул и потянулся в сторону двери. Казалось, он приглашал Юрия побывать там, где только что был сам.

— Наверно, опять что-нибудь нашел, — рассмеялся Юрий. — Такой разведчик да не разыщет…

Шарик нетерпеливо поерзал и, опять перескочив через Васю, выпрыгнул из машины. Шерсть на нем топорщилась, уши и обрубок хвоста все время двигались. Шарик был явно обуреваем противоречивыми чувствами — страхом и отчаянной решимостью вернуться к тому таинственному, что так напугало его. Он оглядывался, то ища защиты и поддержки, то, наоборот, словно приглашая ребят следовать за ним.

— Может, сходим с ним? — спросил Юрий, очень гордясь Шариком.

Вася молча кивнул.

Они оставили машину и пошли за Шариком, который то забегал вперед, то останавливался и оглядывался, словно проверяя, идут ли за ним его руководители и покровители. Отличное настроение и уверенность в себе как-то быстро покинули ребят, едва они очутились в длинном мрачном коридоре. Они шли вперед, все чаще и чаще останавливаясь и прислушиваясь.

В какую-то секунду оба вдруг заметили, что откуда-то — может быть, сверху, а может быть, из углов — лился ровный рассеянный свет. Значит, корабль освещался?

Но ведь всякий свет — это прежде всего поток энергии. А энергия сама по себе, из ничего, не возникает. Ее кто-то должен вырабатывать. Вернее, не кто-то, а что-то. Генераторы атомные, ядерные, химические двигатели, преобразователи — назови как хочешь эти машины или приборы. Словом, на этом погребенном под слоем песка корабле вырабатывалась пусть самая фантастическая, пусть еще неизвестная на Земле, но энергия, иначе помещение не могло быть освещено.

Но ведь для этого требовались такие запасы горючего, что и представить страшно. И просто не верилось, что все эти машины и приборы, быть может, миллионы лет работали без всякого присмотра. Ведь какими бы ни были они изумительными автоматами, а все ж таки могло же в них что-то сломаться, выйти из строя. Нет, без разумного существа тут не обойтись. И, может быть, это самое разумное существо было где-то рядом? И вот они идут на свидание с ним! В какое-то мгновение оба подумали, что с подобным свиданием можно и не спешить. Мало ли что может получиться… Они могут не понравиться или сделать что-нибудь не так, не по правилам…

— Давай я пойду вперед, — великодушно предложил Вася, — а ты сзади, шагов на десять. Если со мной что-либо случится…, — Нет, Вася, нет! Впереди пойдет Шарик, а я его знаю лучше, чем ты. Поэтому я пойду за ним, а ты меня прикрывай с тыла.

И Юрий решительно двинулся вперед. Шарик удивленно посматривал на него, но постепенно тоже заразился его уверенностью и, лихо задрав обрубок хвоста, подбежал к одной из дверей.

Однако у самых дверей Юрий все-таки приостановился, перевел дух, медленно переступил порог и заглянул за дверь. Заглянул — и несколько секунд стоял как вкопанный, а потом пальцем поманил Васю.

Когда Голубев почему-то на цыпочках подбежал к товарищу, то увидел большую полукруглую, уставленную слабо поблескивающими пультами комнату — такие рисуют почти в каждом фантастическом романе. Не было сомнений, что ребята стояли на пороге командного пункта корабля. Удивительного в этом ничего не было — ведь на каждом или почти на каждом корабле такое место имеется.

Поразительным было другое. В центре пульта, уронив голову на кнопки и тумблеры, сидел человек. Оттого, что свет был тускл и рассеян, различались лишь очертания туловища сидящего и бессильно опущенные руки. Можно было подумать, что человек безмерно устал и уснул.

Ребята стояли потрясенные, не дыша и не в силах двинуться с места. Тишина здесь царила полная. И в то же время не то что слышалось, а чувствовалось, что где-то неподалеку есть какое-то скрытое, затаенное движение. Казалось, что рядом происходит нечто. Но понять, что же это такое, не представлялось возможным.

Какая-то смутная тревога вкрадывалась в сердце, сдавливала мозг. Хотелось крикнуть, убежать, хотя бы пошевелиться.

Шарик несколько раз посмотрел снизу вверх на своих покровителей. Но те не замечали его тревожных и недоумевающих взглядов и стояли как вкопанные. Тогда Шарик решил, что пришла пора действовать, и, вздохнув поглубже, подал голос:

"Гав! Гав-гав!.."

И тут произошло невероятное: человеческая фигура у пульта управления явственно стала оседать и распадаться, как будто таять в полной недвижимости и в абсолютной тишине.

Она таяла и опадала серой кучкой пыли или праха вокруг металлического стула без спинки, похожего на такой, какой обычно стоит возле рояля или пианино.

Это исчезновение человеческой фигуры, ее обращение в ничто было таким страшным и противоестественным, что Юра, например, явственно ощутил, как вдоль позвоночника у него побежал холодок. У Шарика дыбом встала шерсть. Он присел на задние лапы, поджал хвост и отчаянно завизжал. Юркнув между ног хозяина, пес помчался с командного пульта, громко лая и стуча когтями по металлическому полу корабля. В то же мгновение Юра и Вася, как бы очнувшись от оцепенения, тоже бросились бежать. Они неслись по коридору, ничего не соображая, ничего не замечая, и не столько выпрыгнули из люка, сколько вывалились на мягкий, прогретый солнцем песок и покатились кубарем вниз, на самое дно карьера.

Они остановились только посреди карьера, когда от сумасшедшей гонки у них перехватило дыхание.

Юрий хотел было сказать: "Я больше не могу", но слова не пробивались сквозь сдавленное учащенным дыханием горло. Он только посмотрел на Васю и, перехватив его взгляд, понял, что и Вася тоже больше не может. Не может — и точка. Ничего не может: ни двигаться, ни говорить, ни даже бояться.

Из леса доносился безмятежный птичий щебет, со стороны стройки слышался мирный машинный шум, а в небе, над бором, как горы, стояли важные кучевые облака, очень белые и очень красивые.

Нет, мир не собирался рушиться. Все везде было таким, как и прежде. И страх постепенно отступил.

— Послушай, а что, собственно, произошло? — отдуваясь, спросил Вася.

В самом деле, а что, собственно, произошло? Ответить на этот вопрос было нелегко — прежде всего, требовалось разобраться во всем увиденном и пережитом.

— Давай рассуждать логически. Начнем? Прежде всего…

— Прежде всего хорошо бы чего-нибудь поесть. И пить очень хочется.

— Точно. В конце концов, за нами никто не гонится, — тотчас согласился Юрий, который сам еще не был уверен, какие логические рассуждения помогут ему разобраться во всем том, что с ними произошло.

Они взобрались на обрыв и первый раз за этот трудный день поели как следует, а главное, вдосталь напились.

— Везет нам с тобой, Юрка, — почему-то с сожалением протянул Вася. — Обязательно попадем в какую-нибудь историю.

— Ты жалеешь об этом?

— А чего жалеть? Все это интересно. Только тут думать нужно.

— Ну что ж, давай думать.

Они лежали под вековыми соснами, смотрели в синее небо — высокое и просторное, по которому все так же неторопливо плыли белые облака, и думали.

— Вот тебе первая загадка, — сказал Юрий, который любил во всем разбираться логически. — Прежде всего, откуда Шарик мог узнать, что под слоем песка находится как раз та кнопка, которая открывает двери?

— Чутье… — пожал плечами Вася. — Чутье на энергию.

— А почему ты думаешь, что к кнопке подведена была энергия?

— Такую толстенную дверь открыть пружиной наверняка невозможно. Ясно, что кнопка включала двигатель, открывающий дверь. Может, к этой кнопке подведена энергия, и даже не электрическая, а какая-нибудь такая, про которую не только мы с тобой, но и никто на Земле еще ничего не знает.

— Так-так. А как же ее учуял Шарик?

— Понимаешь, почти всякий источник энергии дает излучение. Возьми телевизор. Сидишь смотришь, и все идет преотлично. А потом вдруг на экране полосы. Оказывается, неподалеку прошла электричка. Или проехала машина. Мы-то ничего не замечаем, а телевизор замечает. Почему? А потому что от машины или электрички полетели помехи. Они, как волны от брошенного в воду камня, бегут во все стороны.

— Значит, у Шарика в носу свой телевизор?

— Ну не телевизор, конечно, но пес явно чувствует, когда на него накатываются волны энергии. В общем, известно, что животные, птицы, рыбы и даже насекомые чувствуют электромагнитные колебания. Вот Шарик и учуял их.

— Честно скажу, Вася, я этого представить не могу. Но факт есть факт — Шарик нашел кнопку. Значит, может быть и так, как говоришь ты. А может быть по-другому… Но меня… меня сейчас волнует другое — почему фигура, что сидела за пультом, рассыпалась, распалась?

Вася задумался, припомнил странные сумерки внутри корабля, беспомощную фигуру в странной позе за столом пульта и ее исчезновение. И таким холодом, таким дремучим безмолвным страхом пахнуло на него, что ему и в самом деле стало не по себе. И он честно признался:

— Мне даже думать об этом не хочется.

— А нужно! — неожиданно властно решил Юрий. — Если мы не додумаем сейчас, то от этого могут произойти другие неприятности.

— Какие еще неприятности?

— Суди сам. Космонавт, который сидел… вернее, умер возле пульта, пробыл на корабле сотни тысяч, а может, и миллионы лет. — Юрий помолчал и сказал значительно: — Ничто в мире не исчезает бесследно и ничто не возникает из ничего.

Вася с тревогой посмотрел на товарища.

— Ты думаешь, что на корабле зародились какие-нибудь невероятные формы жизни?

— А почему бы и нет — ведь за это время на Земле они зарождались.

— На Земле… На Земле все время менялись обстановка и условия. А в корабле, как в консервной банке, ничто не менялось.

Теперь задумался Юрий.

— Во всяком случае, нужно признать одно, — вздохнул Вася, — что мы не слишком предусмотрительные люди.

Юра засмеялся.

— Просто мы перетрусили. А теперь нужно вернуться и проверить, есть там что-нибудь или нет. А самое главное — закрыть все двери. Мало ли что оттуда может выползти.

Они вернулись на корабль, плотно закрыли все двери, что выходили в первый отсек, сели в машину и стали не спеша, с удовольствием осваивать пульт ее управления.

Она двигалась, она жила своей неясной жизнью. Она, кажется, просто жаждала подчиняться хоть какой-нибудь разумной воле.

Она была еще подхалимски покорна. Но по тому, с какой легкостью она выполняла все, что ей приказывали мальчишки, чувствовалось:

в ней заложены огромные и еще неизведанные силы, и неизвестно еще, какие могут быть последствия, если машина эта начнет работать.

Но мальчишки не знали об этом и поэтому действовали смело и решительно. Казалось, что им все доступно и все понятно. Их усыпляла вкрадчивая покорность машины.

А тут еще Шарик перебрался на заднее сиденье, свернулся клубком и уснул. И это удивительно спокойное и почти домашнее поведение собаки еще более подбодрило Юрия.

Несколько неожиданно для себя он вдруг предложил:

— Слышь, давай немного прокатимся.

— На этой машине?

— А что? Мы же с тобой не такое видели. Замечаешь, она же слушается.

Совершенно непонятно стремление конструкторов создавать такие машины, которыми может управлять всякий, кто захочет. Все-таки в управлении техникой нужны какие-то барьеры для слишком самонадеянных и чересчур легкомысленных. Смелость, она тоже требуется не всегда. Иногда полезнее осмотрительность…

Обо всех этих правильных и мудрых вещах Вася подумать не успел, а может быть, и не сумел. И он легко, слишком легко согласился:

— Давай попробуем. А то, когда придут взрослые, они поставят машину под стеклянный колпак и нас к ней даже на пушечный выстрел не подпустят.

Юра кивнул и сразу стал серьезным и даже строгим. Он включил двигатель и нажал педаль подачи энергии.

Машина осталась верной себе — покорной и ласковой. Тихонечко тронулась с места, развернулась где нужно и стала как раз против дверей. И стала вовремя, потому что пройти в дверь она не могла. Но ведь недаром ребята осваивали ее столько времени и знали, как им показалось, каждую рукоятку и каждый тумблер.

Бойцов смело повернул одну из них, переключил тумблер, и с машиной произошли невероятные изменения. Собственно, невероятными они были с точки зрения всех, кто не был знаком ни с этой машиной, ни с техникой будущего. Просто в машине что-то произошло, и за несколько секунд она неуловимо изменила свои габариты, как бы "перестроилась" — стала узкой и длинной.

Бойцов возвратил тумблер в нормальное положение, повернул рукоятку — и превращение окончилось.

Машина осторожно приблизилась к открытому люку, несколько секунд словно принюхивалась или присматривалась к окружающему, а потом, смело, но несколько неуклюже клюнув носом, сползла на песок. Впервые, может быть, за многие века гусеницы под ней бодро крутились, и, должно быть, от этого плавность хода казалась необыкновенной — ни толчка, ни рывка мальчишки не ощутили.

Они вдосталь накатались по песчаному дну карьера. И тут высказался Вася:

— Послушай, а ведь, по идее, она же должна еще и летать.

Что ж, Васю Голубева можно было понять. Он, конечно, в свое время пережил необыкновенные приключения. Но в ходе всех этих приключений летать ему не довелось. Как-то не попадалось такой техники. А тут техника была под рукой, и не воспользоваться ею казалось просто невозможным. Даже неумным.

Правда, Юра на мгновение вспомнил свои приключения на планете Красных зорь, посуровел и поэтому излишне строго взглянул на товарища. И тогда Вася, как бы понимая всю необычность своего предложения, уже готов был пойти на попятную:

— Нет, если, конечно, это опасно, то… При этом он и сам не знал, что умудрился польстить Бойцову. Ведь из его слов можно было понять, что он во всем доверяет Юрию. Он как бы признавал, что у Бойцова отличная летная подготовка, опыт и знания. Юрий как можно скромнее пожал плечами:

— Ну что ж, если тебе хочется… Что ни говорите, а всегда приятно, когда люди признают твое мастерство хоть в чем-нибудь: хотя бы в раскалывании орехов или в умении плевать дальше всех. А в этом случае признавалось мастерство вождения невероятной машины.

Нажали на нужные кнопки, повернули необходимые рукоятки и переключили тумблеры. И все произошло именно так, как и предполагали ребята. По бокам выдвинулись стреловидные, как на реактивных самолетах, крылья. И только после всех этих преобразований была наконец нажата педаль подачи энергии.

И вот тут-то машина впервые показала свой нрав. Вместо того чтобы плавно подняться в воздух, она резво, как молодой козел, подпрыгнула так, что у ребят что-то подкатило к горлу и мускулы стали тяжелыми и негнущимися. Безмятежно спавший Шарик проснулся и с тревогой огляделся.

— Скоростной… разгон, — нашелся Юрий, но Вася недоверчиво посмотрел на него.

— Может, ты не то включил?

— Все то, что нужно. Просто пережал педаль.

Как будто все было правильно, машина выровнялась и легко и спокойно парила над карьером. Парила так, как, например, стрекоза или вертолет.

— Здорово! — улыбнулся Вася.

— Куда уж лучше.

— Давай поднимемся повыше?

— Попробуем.

Юрий осторожно нажал педаль — и машина поднялась над лесом.

Странно и немного смешно было видеть деревья сверху. У многих сосен, оказывается, совсем крохотные, как деревца-первогодки, вершинки. И на самой-самой вершинке, упрямо тянущейся вверх, ярко-зеленая веточка — последний годовой отросток ростовой почки. От этого бор сверху казался нежным и несколько беззащитным.

Но попадались такие места, где вместо нежно-зеленых побегов торчали засохшие вершинки, смотреть на них было немного грустно: здесь стояли обреченные на гибель деревья. Ведь все живет до тех пор, пока растет. Вот почему над одним из таких участков, как говорят лесники, перестоявшегося леса Вася предложил:

— Поднимайся выше. Все идет хорошо. И нужно же попробовать…

И Юра послушно поднял машину метров на десять выше сосновых верхушек. Потом еще выше. И еще…

И тут открылся такой простор, такая красота, что ребята забыли обо всем на свете. Ни страха, ни робости не было и в помине.

И лес, и река, на которой вдалеке виднелась дуга плотины, и ползущие по дорогам машины, и даже дымы недалекого городка отсюда, с высоты, казались игрушечными и очень милыми — может быть, оттого, что вечерний синий сумрак постепенно скрадывал их очертания. И только река все явственней из серебристо-серой становилась розовой, а местами фиолетово-багровой.

Летний день кончался, а на западе все разгорался и разгорался закат.

Горизонты расширились, и очень хотелось, чтобы они стали еще шире, — не терпелось увидеть всю рабочую площадку возле плотины, весь городок и вообще все-все… Если этого не сделать сейчас, то через полчаса будет поздно. Стемнеет.

Юрка решительно поднял машину еще на несколько сот метров…

На западе было еще совсем светло, а на востоке издалека наступали огоньки. Они вспыхивали вразброс, независимо друг от друга, но постепенно образовывали целые созвездия — городки, заводы, села…

Дух захватывало от этой красоты, и ребята не сразу заметили, как машина вначале нерешительно, а потом уверенно задрала нос, подергалась, словно в ней происходили какие-то сложные внутренние перестройки, и вдруг понеслась вверх. Круто вверх. Почти отвесно вверх.

Ребят прижало к сиденьям, но Юрий быстро справился с перегрузкой и дотянулся до руля и пульта управления. Он пытался подчинить себе неожиданно взбунтовавшуюся машину, но из этого ничего не получилось. Она неслась все вверх и вверх.

Земля скрылась в темно-сиреневой дымке, огни уже не пробивались сквозь нее. Вокруг расстилалось только небо. Одно небо — огромное, зеленовато-фиолетово-розовое небо стратосферы в закатные часы.

Потом исчезло и оно. Начинался самый настоящий космос. Темный, таинственный, усыпанный каплями блистательных крупных звезд. И где-то вдали в неподвижной черноте космоса машина вдруг прекратила свой стремительный взлет, выровнялась, и ребята увидели справа от себя огромное, серебрившееся в отблесках далекого заходящего солнца, неторопливо вращающееся вокруг своей оси бревно.

Встретить бревно в космосе само по себе невероятно, да еще если это бревно с чувством собственного достоинства вращается и покачивается, словно оно живое, — и того невероятней. Вася и Юра только переглянулись, а машина пристроилась к этому бревну и поплыла рядом с ним, почти касаясь его серебристой поверхности.

Теперь рассмотреть нового космического скитальца было не так уж трудно.

И тут Юрия осенило:

— Это же ракетоноситель!

Конечно, это был ракетоноситель. Совсем такой или почти такой, какие провозят в дни парада на Красной площади. Только у этой ракеты отсутствовала головка. И это вполне понятно.

Могучая ракета вынесла какой-то очередной искусственный спутник Земли в космос, вытолкнула его на орбиту, а сама отсоединилась от него и теперь продолжала самостоятельное путешествие, медленно и неотвратимо снижаясь. Пройдет некоторое время, плотность атмосферы будет возрастать, и ракетоноситель потеряет свою скорость, войдет в плотные воздушные слои атмосферы и сгорит.

Все это было совершенно ясно и понятно. Но только зачем машина пристроилась к этой блуждающей ракете, что ей потребовалось от обреченной на сгорание трубы? Понять этого ребята не могли и пока только радовались, что вышедшая из повиновения машина не занесла их куда-нибудь дальше.

И в это время прямо над их головами медленно проплыл в воздухе удивленный и сконфуженный Шарик. Он беспомощно шевелил лапами и крутил обрубком хвоста. Шарик ударился о ветровое стекло и поплыл обратно. Юрий схватил его за лапу и потянул к себе. Но… вдруг явственно ощутил, что сам тоже поднялся над сиденьем и висит в воздухе. Начиналось парение в состоянии невесомости.

В первое мгновение стало страшно, потом они вспомнили, что космонавты свободно переносили состояние невесомости, и успокоились. А уж потом поняли, что можно было даже спокойно плавать и кувыркаться в воздухе. Жаль только, что они то и дело стукались то о стекла, то о потолок, то о борта кабины.

В это время без всякого приказания с их стороны машина сама медленно отошла от ракетоносителя и опустила нос. Началось стремительное падение. Состояние невесомости исчезло. Пассажиров опять прижало к сиденьям, и им навстречу понеслись далекие, проступающие сквозь дымку созвездия городов, фиолетово-красно-желтое закатное небо и сверкающий в просветах между облаками океан.

Впрочем, возможно, это был не океан, а море, но оно показалось таким огромным и бескрайним, что Юра решил, что они падают прямо в океан. Он грустно посмотрел на Васю. Но тот от перенапряжения прикрыл глаза. Тогда Юрий посмотрел на Шарика и встретился с его страдающим взглядом.

Шарик сейчас же подался вперед и состроил такую гримасу, будто хотел сказать: "Давай, хозяин, подождем бояться. Пока что мы еще летим, и ничего страшного не случается. Мало ли мы с тобой летали? Мало ли какие невероятные приключения испытали? И все-таки живы и здоровы. Может быть, обойдется и на этот раз".

А машина все летела вниз и вниз, прямо в поблескивающий под луной океан. И когда, казалось, спасения быть уже не могло и они должны были булькнуть на самое океанское дно, машина выровнялась и, прижимаясь почти к самой поверхности воды, помчалась догонять уходящую от нее вечернюю зарю.

Все было так призрачно и так необычно и в то же время безмятежно-спокойно, что уже не верилось, что машина летит, а не стоит на месте, что где-то существует Земля, а на ней города, леса, реки…

Ребята лежали на сиденьях, медленно приходя в себя после бешеных перегрузок. Болели наливавшиеся свинцовой тяжестью мускулы. Даже внутри костей и то что-то болело и ломило, а может быть, ныло, как, наверное, у стариков перед ненастной погодой. Юре наконец надоело их беспомощное, как у новорожденных, состояние. Он взялся за руль и попытался развернуть везделет. Но, как он ни крутил руль, как ни жал на педали, как только ни щелкал тумблерами и рукоятками, машина летела все, так же ровно и независимо. Она не обращала никакого внимания на своих пассажиров. И Юрий чуть не заплакал от обиды.

— Чертовы роботы!

— При чем здесь роботы?

— Вася, я же тебе рассказывал… Если машина действует без наших команд, значит, тут виноваты роботы. Взбунтовались и плюют на нас.

Вася помолчал, вспоминая все, что ему рассказывал Юрий, а потом спросил:

— А как ты думаешь, могут роботы взбунтоваться сами по себе?

— Откуда ж я знаю! Наверное, могут.

— А ты сейчас выключил тумблеры?

— Факт! По всем правилам машина должна плюхнуться в этот самый океан, а она летит да еще и держит такую скорость, что мы никак не обгоним ночь и не влетим в вечер.

— Или наоборот — не отстанем так, чтобы попасть наконец в утро.

— Все равно. Важно, что машиной, помимо нас, кто-то руководит. А делать это могут только роботы. Я-то их знаю! Они могут быть какие хочешь — и доносчики, и шпионы, и — полезные роботы. На что они запрограммированы, то они и делают.

— Вот видишь — они запрограммированы… А кто их запрограммировал летать с выключенной системой управления?

— Н-ну… — поморгал Юрий, — может, их бывшие владельцы. Допустим, пассажиры хотят поспать. Они устанавливают определенный режим, и машина летит сама по себе. Такое и у нас есть: например, автопилот на самолетах или авторулевой на судах. Вот так и на этой машине.

— Логично. Ну а кто их запрограммировал на наш полет? Причем, заметь, точно на юго-запад. И не только по курсу, но еще и точнехонько по времени — не обогнать вечер и не отстать от ночи. Ты об этом подумал?

Юрий повернулся к товарищу. До такого он додуматься, конечно, не мог. Вот что значит логическое мышление! Лицо его стало очень озабоченным.

— Значит, ты думаешь, что мы летим не по своей воле?

— Ну, это и так ясно. Важно понять, по чьей воле мы летим.

— Ну да… ну да… конечно, — залепетал Юрий. — Ведь те далекие владельцы этой колымаги не могли запрограммировать такой полет: машина ведь стояла в гараже и, пока стояла, наша Земля изменилась… Наконец, вначале она же нам подчинялась. А вот потом… Но только непонятно одно — кто смог это сделать?

— Вот в этом-то весь вопрос. Именно это меня и пугает больше всего, — торжественно сказал Вася. — Ты же сам видишь, что по" лучается. Мы не должны лететь — ты же все выключил, а мы летим. И летим по плану. Может быть, нас ведет какая-то неведомая нам станция. Она не дает нам сбиться с нужного ей, а не нам курса. Она нас тянет, как магнит железную крупинку, и мы ничего не можем сделать.

— Ужасно глупо! Попались так, что и придумать невозможно!..

Бойцов рассердился не на шутку. Он бушевал, искал в машине какие-то скрытые приборы или хотя бы рукоятки или кнопки, с помощью которых можно было бы прекратить полет.

Возможно, он и натворил бы что-нибудь необыкновенное, но в это время Шарик потянулся, зевнул и, примостившись к Юрию, тявкнул. Это было несколько неожиданно, и Юрий с недоумением посмотрел на него.

А когда посмотрел, то вдруг понял, что последние минуты, исчерпав запас проклятий на русском языке, он вдруг стал думать на языке голубых людей. И вот Шарик рассердился на своего хозяина.

Опять эта невероятная загадка: каким образом Шарик узнает его мысли, если он, Юрий, не может узнать собачьи? Что же это за такое существо — обыкновенная дворовая собака, правда побывавшая в космических полетах и по ошибке обученная языку голубых людей? Но ведь говорить-то она не умеет. А вот понимать — понимает.

— Я — тумус?

И Шарик не только кивнул, но еще и улыбнулся. Он явно издевался над хозяином.

— А что же делать? — на том же не ведомом никому, кроме Бойцова и Шарика, языке спросил Юрий.

И Шарик. не то что пожал плечами, а так перебрал лапами и покачал головой, что Юрий понял его мысли: "Не трусь, хозяин. Я тоже побаиваюсь. Мне тоже многое непонятно. Но поживем — увидим. А увидим — найдем, что делать, и поймем, как делать".

— Может быть, ты и прав… — задумчиво сказал Юрий. — Нужно попробовать бороться.

Вася не видел безмолвного обмена взглядами хозяина и собаки, а вопросы Юрия на языке голубых людей принял просто за новые Юрины ругательства. Но последние слова он, конечно, понял преотлично.

— Говоришь ты правильно. Нужно попытаться найти какие-то такие кнопки или тумблеры управления, которые должны были обеспечить космонавтов средствами защиты, если вдруг что-нибудь случится. Но где искать эти средства — вот в чем вопрос.

Но тут Юрия осенила гениальная мысль. Он собрался с духом, повернулся к Шарику и, слегка выпучив глаза, уставился на него, а сам в это время мысленно стал приказывать ему на языке голубых людей: "Ищи, Шарик, ищи кнопки. Ищи! Понимаешь, от этого зависит наша жизнь".

Шарик понял его не сразу, а Вася не понял совсем.

— А чего ж тут не понимать? — удивился Юра. — Ведь если он отыскал кнопку на корабле, так он наверняка найдет кнопки или тумблеры здесь. Ведь если они есть, так к ним идет та же самая энергия, что и на корабле, и Шарик ее обязательно учует.

И Шарик действительно начал поиск. Он совался под сиденья, обнюхивал стены, пол и даже потолок, и открытия посыпались как из рога изобилия.

Оказалось, что под верхним пультом управления находится еще по крайней мере три десятка самых разнообразных кнопок и тумблеров, что кнопки есть и на потолке, и на стенах, и под сиденьями, и даже в шкафчике, который впопыхах ребята как-то не успели осмотреть на корабле.

И конечно, все эти средства управления были снабжены иероглифами-значками. Юрий осторожно переключил первый же тумблер, возле которого был значок, похожий на сноп молний. И молнии вспыхнули — могучий, пронзительный сноп света вырвался из носовой части везделета и унесся вдаль, кажется к самому горизонту, что слился с узенькой полоской вечернего заката, который машина так упорно не хотела догонять.

Так был найден свет. Потом ребята нашли и кое-что другое — что именно, они не знали, но отжали вперед тумблер, возле которого был странный значок, похожий на треугольник с очень острым углом, — и впереди машины образовалось розовато-голубоватое клубящееся облачко, в котором резво и зловеще заплясали маленькие молнии. Они не то чтобы сталкивались, а как бы дополняли и догоняли друг друга, образуя странный не то круг, не то спираль — живую, несущуюся перед машиной…

Было в этом щите нечто такое, что заставило Юрия немедленно выключить тумблер. Розовато-голубоватое облачко исчезло, и ребята, посовещавшись, решили включить тот же тумблер вправо. Справа от машины тоже появилось такое же облачко. И слева тоже. И сзади оно метало круговорот молний, особенно ярких и зловещих на фоне черного, теперь уже тропического неба.

— Что это, как по-твоему? — не без трепета спросил Юрий.

— Не знаю… Но, наверно, это оружие.

— Лучи смерти?

— На лучи не похожи. Скорее это… плазма.

— Чего-чего?

— Н-ну… такое состояние вещества. В плазме температура может быть в миллионы градусов. Вот, например, водородная бомба — тоже плазма. Вернее, при ее взрыве получается плазма.

— Ну, а здесь она зачем?

— А ты попробуй подойди к машине, которая окружена плазмой… Наверно, это и есть защита от злых и, значит, глупых существ.

— Слушай, а нет ли здесь другого оружия? — спросил Юрий и стал обследовать найденные Шариком пульты.

Но никакого оружия они не обнаружили. Наверно, это был очень мирный везделет очень мирных космонавтов.

И это почему-то огорчило ребят. Все-таки приятно иметь какое-нибудь невероятное оружие, с помощью которого можно было бы драться с любым, самым невероятным врагом в самых невероятных условиях. Это придавало бы уверенность, и не пришлось бы не то что трусить, а все-таки быть излишне осторожным.

Выполнив задание, Шарик свернулся крендельком и уснул, тихонько посапывая, на заднем сиденье, совершенно не интересуясь тем, что делается вокруг и куда несет его необыкновенная судьба. Вероятно, он просто верил в своего хозяина и в его друга, а может быть, верил и в свои силы — как-никак, а он был самой умной, самой образованной и поэтому самой уважаемой собакой в подлунном мире.

Первым не выдержал Вася. Он смотрел на засыпающего Шарика и чувствовал, как у него слипаются веки, глаза теряют зоркость и в них пляшут какие-то странные радужные шарики. Вася еще пытался убедить себя, что он не имеет права спать, когда Юрий бодрствует, но сделать этого не успел — он уснул. Уснул быстро, как говорится, на ходу. Впрочем, в данном случае вернее было сказать — на лету. Уснул крепко и безмятежно.

В это время окружающий мрак стал розоветь, потом желтеть, и наконец откуда-то снизу, из-под туч, выплыла полная луна. Она казалась такой близкой, добродушной и важной, так ясно вырисовывались на ней все ее "горы" и "моря", что смотреть на луну казалось сущим наслаждением. Внизу лениво вздыхал океан.

Юрий долго сидел, радуясь покою и тишине:

он очень устал за этот суматошный день. Но именно тишина тревожила его.

До сих пор в машину прорывался свист встречного ветра, она иногда вздрагивала. Все это заставляло ощущать и понимать полет. А теперь царила тишина. Пропала и полоска вечерней зари, за которой они следовали столько времени.

Все это значило, что машина сбросила скорость. Она давала возможность Земле не только догнать себя, но и перегнать. Это тоже показалось и странным, и тревожным.

Юрий несколько раз потряс Васю, но тот только помычал во сне и так и не проснулся. И вот тут-то вдалеке показалась темная масса, возле которой обрывались поблескивающие воды океана.

Машина взмыла над спустившимися к самой воде деревьями и помчалась над их верхушками.

Юрий вцепился в руль, откинулся на сиденье и, сжав губы, смотрел прямо перед собой. А там творилось нечто невообразимое.

Прямо перед машиной возникали какие-то смутные, неясные тени, очертания не то деревьев, не то гор, а может быть, и мертвых неведомых городов, но все это почти немедленно ныряло под днище и пропадало… Пропадало бесследно и бездумно. Постепенно привыкнув к безмолвному исчезновению того, что вырывалось из темноты, к чередованию теней, и поняв, что везделет прекрасно ориентируется в этой путанице, Юрий расслабился и обмяк, силы быстро покидали его, глаза слипались все крепче и крепче.

Юрий проснулся потому, что его трясли с двух сторон. За плечо его тряс Вася, а за штанину теребил Шарик да еще и рычал при этом. Может быть, от этого двойного трясения, а может быть, и оттого, что спал он очень крепко, Юрий проснулся как-то сразу и так же сразу понял, что машина стоит на месте и вокруг ясный, даже, пожалуй, слишком ясный день — в машине было жарко и Вася то и дело вытирал пот.

Везделет стоял на поляне, неподалеку от берега не слишком широкой, но, видно, очень глубокой и полноводной реки — вода в ней была темного, какого-то кофейного цвета, она, казалось даже, выгибалась на стрежне и то и дело вспучивалась оспинами водоворотов и воронок.

Поляну окружали деревья…

Впрочем, даже не деревья, а какая-то невероятная смесь кустарников, ветвей, стволов, цветов, каких-то уродливых, похожих на змей воздушных корней, лиан, мхов и папоротников. Вокруг не было ни малейшего просвета — так густо и буйно обступила поляну растительность. И все-таки из каких-то непонятных отверстий в этой стене выпархивали разноцветные птицы — то крохотные, как бабочки, то огромные, невероятно яркие, с длинными разноцветными хвостами, а некоторые были гладко-черные, с голыми, морщинистыми шеями и огромными белыми клювами. Все это, сверкая на солнце, пролетало, кружилось, дралось и снова пропадало в незаметных отверстиях в растительной стене.

Только после того, как Юрий немного разобрался в окружающем, он увидел насекомых. Они ползали по стеклам — муравьи, богомолы, жучки и паучки; они летали — огромные стрекозы и бабочки, мотыльки и сбившиеся в дымчатые столбы комары.

От всего этого невероятного количества пестрой экзотической живности веяло таким чужим и далеким, что Юрий сразу понял — они в джунглях. Оставалось только уточнить — в каких именно. Может быть, это индийские джунгли, а может быть, африканские или индонезийские, а возможно, и еще какие-нибудь…

Но, прикинув все, что с ними происходило, он догадался: сидят они в южноамериканских джунглях. И как только он подумал об этом, то сразу стал узнавать кое-кого из летающих и ползающих. Например, маленькие птички — это колибри. А огромные бабочки — это махаоны. А вот те цветы, что уселись на стволах и корневищах, — это орхидеи, самые прекрасные и самые опасные цветы во всем мире. Их несколько тысяч разновидностей: одни пахнут так нежно и одуряюще, что у человека сладко кружится голова, но сами цветы серы и некрасивы. Другие прекрасны на вид, но пахнут падалью, а третьи и необыкновенно красивы, и чудесно пахнут.

Словом, как бы то ни было, а машина стояла на земле где-то в тропиках Южноамериканского материка. Этого было достаточно для того, чтобы понять: пока что ничего страшного не случилось. Они живы, знают, где находятся, и это главное.

Несколько успокоившись, Юрий огляделся внимательней и вдруг понял, почему Вася и Шарик теребили его с такой настойчивостью.

В тени деревьев сидели люди. Длинные черные волосы свободно рассыпались по голым плечам. Люди казались толстыми и лоснились так, словно их загорелые, смуглые тела были смазаны жиром. Впрочем, это мог быть не жир, а обыкновенный пот.

Лица людей казались страшными — на щеках горели ярко-красные полосы, носы покрыты белой краской, а на лбах выделялись лазурно-голубые насечки, сходящиеся к переносице, над которой чернело пятно с желтыми точечками — точь-в-точь как цветы орхидей на окружающих поляну деревьях.

— Послушай, — шептал Вася, — они ведь вооружены. Они…

Действительно, люди были вооружены. В руках они держали легкие копья — дротики и длинные палки.

"Наверно, духовые ружья", — решил Юрий про себя, а вслух сказал:

— А ты чего хочешь? Чтоб они были совсем безоружными?

— Да… но… — начал было Вася и сейчас же замолк.

Ведь если ребята не знали, как их могут встретить незнакомцы, то и эти смуглые татуированные люди тоже не знают, с какими намерениями прибыла эта странная машина и что могут принести с собой ее белые обитатели. Так что их осторожность вполне оправданна.

Эти рассуждения успокоили ребят. В конце концов, щиты и дротики этих полуголых людей просто бессильны перед броней их машины, а тем более перед плазменным облаком, которым она может закрыться от любого неприятеля. А раз так, то следовало прежде всего произвести разведку наблюдением, или визуальную разведку, как сказал бы Бойцов-старший.

Шарик вскочил на сиденье и устроился между Васей и Юрием, испытующе поглядывая то на одного, то на другого.

Неизвестные люди с черно-желтыми пятнами на лбу сидели неподвижно, положив ноги на какие-то странные серо-буро-зеленые бревна. Вначале никто из троих не обратил внимания на эти бревна, и только когда одно из них вдруг явственно пошевелилось и сменило место, они рассмотрели его как следует.

И когда они пригляделись, то только и смогли, что раскрыть рты от изумления. Юрий пробормотал:

— Не может быть…

— Ну, рассуждая логически…

— Как ни рассуждай, а я точно знаю: крокодилы дрессировке не поддаются.

— А это племя, видно, сумело.

Спорить показалось смешным — в ногах у странных молчаливых людей действительно лежали крокодилы. Огромные, бурые, с зеленым отливом, с поблескивающими алым злым светом крохотными глазками и огромными мордами. Кривые ножки, прижатое к земле брюхо и длинный, уныло распластавшийся хвост — все выглядело зловеще опасно.

— М-да, с такими телохранителями и дротиков вполне достаточно, — вслух подумал Юрий.

Шарик повертелся и посмотрел на хозяина так, словно спрашивал: "Слушай, хозяин, а ведь эти крокодилы чем-то похожи на тех зверей, что мы встречали на планете Красных зорь. Верно?"

Может быть, это было и верно, но тогда, на той планете, машина подчинялась воле голубых людей, а теперь…

Вот тут снова встал тот самый важный вопрос, который спросонья забылся: кто же все-таки провел везделет через океан, в эти южноамериканские джунгли? Сделать это мог только тот, кто располагает очень могущественной техникой. Такой, о которой не только эти полуголые дрессировщики крокодилов, но даже современные конструкторы могут только мечтать.

Значит, где-то рядом должен быть именно тот или те, которые навязали свою волю везделету и посадили его на полянку над полноводной рекой.

Ребята приглядывались к людям с особым вниманием и конечно же вскоре увидели нечто такое, что заставило их переглянуться.

Под большими пальмовыми листьями одиноко сидел на стуле какой-то полуголый и смуглый, как и все, человек, но только без татуировки, без копья и щита. Он сидел, небрежно закинув ногу на ногу, и медленно, равнодушно что-то жевал, размеренно и безостановочно двигая челюстями.

Человек этот был мускулист и, по-видимому, высок ростом, и у его ног лежали два самых больших и, кажется, самых свирепых крокодила.

И тогда они открыли двери и вышли на незнакомую землю неизвестного племени, сделали несколько шагов и почему-то поклонились. В конце концов, при такой встрече нужно прежде всего вести себя вежливо.

По всем правилам хорошего тона встречающие тоже обязаны были бы ответить им или поклоном, или так, как принято в этом племени: например, потереться носами об их носы или похлопать по плечу, пожать руки, попрыгать на одной ноге — словом, как-то выразить свое отношение к прибывшим. А представители этого раскрашенного, как орхидеи, племени сидели неподвижно, будто неживые, и даже не смотрели на ребят. Они смотрели на того, кто сидел в корзине из воздушных корней.

Человек этот широко улыбнулся, сверкнув великолепными белыми зубами, и, по-видимому, хотел что-то сказать, но тут, как всегда в самые сложные минуты жизни, вмешался Шарик.

Он не спеша вылез из машины, обошел ребят и, став перед ними, осмотрелся. Ничто не предвещало неприятностей, и он, вдохнув терпкий, жаркий воздух джунглей, потянулся и зевнул. На солнце блеснули его клыки, а над поляной пронесся добродушный вздох выспавшегося Шарика:

"Аауав!.."

Пока Шарик потягивался и зевал, все на поляне затихло и насторожилось. Появление неведомого черно-белого лопоухого существа на четырех лапах с лихо вздернутым обрубком хвоста было встречено с должным вниманием.

Но уже в следующую секунду у крокодилов исчезла сонливость. Их маленькие глазки вспыхнули яростным огнем, кривые ножки и тяжелые, распластанные хвосты нервно дернулись.

Смутились, по-видимому, и люди. Они приподняли стоявшие возле них раскрашенные щиты и сжали боевые копья-дротики.

Шарик не заметил этих сдержанных приготовлений. Он добродушно и благожелательно, склонив голову набок, рассматривал окружающее до тех пор, пока какой-то мотылек довольно легкомысленно не уселся ему на нос. Шарик, естественно, чихнул и обиженно посмотрел на несерьезного шутника. Оказывается, над ним уже кружился целый рой каких-то мушек, комаров и бабочек. Некоторые даже пытались атаковать его, но сейчас же запутывались в густой собачьей шерсти.

И тут крокодилы пришли в движение. Неуловимо быстрыми, змеиными движениями они стали передвигаться к безмятежно рассматривающему мошкару Шарику.

Ребята сразу заметили это опасное движение и не столько от страха, сколько от отвращения подались назад, к машине. А Шарик не видел этого и остался один. Совсем один на чужой поляне чужого материка. Крокодилы обступали его со всех сторон, надвигаясь бесшумно, неуловимо, но в общем-то довольно быстро.

Еще б мгновение — и Шарик, возможно, погиб, но Юрий не выдержал недоброй тишины и крикнул:

— Шарик!

Шарик с перепугу высоко подпрыгнул и растерянно, удивленно гавкнул.

Крокодилы прижались к земле и застыли, люди качнулись — возможно, они видели собаку в первый раз. И он сразу поразил всех — даже того человека, который в одиночестве сидел в корзине из древесных воздушных корней.

Если бы никто не испугался. Шарик, наверно, попросту сбежал в машину и там бы его никто не достал. Но он увидел, как все вокруг испугались, и, вспомнив бой на планете Красных зорь, решил, что ему теперь все позволено. Он лихо подлетел к морде самого большого крокодила, того, что отполз от ног одинокого человека, и тявкнул ему прямо в пасть:

"Гав! Гав! Гав!.."

Крокодил отвернулся и даже, кажется, прищурился от неожиданности, и Шарик мог бы торжествовать победу.

Однако крокодилы тоже оказались на высоте. Они быстро пришли в себя, и сосед самого большого крокодила вдруг ринулся вперед и лязгнул огромными челюстями. Этот костяной лязг стал сигналом. Все остальные тоже кинулись в атаку.

Конечно, если бы на месте Шарика была какая-нибудь комнатная собачонка, которую держат только для увеселения хозяев, тогда крокодилы безусловно выиграли бы битву. Но Шарик был благородным потомком русских дворняжек, которые всему миру известны как самые преданные друзья человека, как первые исследователи неведомых космических высот, наконец. Шарик уже бывал на другой планете и сражался там не с такими чудовищами! Поэтому он не растерялся, не пал духом. Он, как истый потомок бойцов и охотников, с яростным заливистым лаем бросился на крокодилов.

Не зря говорят: смелость города берет! Шарик, не рассчитав разгона, лихо перескочил через крокодильи разверстые пасти и вскочил одному из них на спину. К нему немедленно бросились другие. Но Шарик перепрыгнул на третьего, успев при этом довольно ощутимо оцарапать морду одного из своих бронированных врагов.

Так и закружилась эта невероятная карусель. Шарик прыгал по крокодильим спинам, крокодилы лезли друг на друга и лупили соседей своими сильными, тяжелыми хвостами, а Шарик успевал при этом то укусить кого-то, то оцарапать.

Когда дерущиеся приближались к полуголым людям, те отступали, прятались в джунгли, а когда Шарик и крокодилы удалялись от них, тогда люди опять высовывали из зелени свои ослепительно сверкавшие белые носы.

Только один человек не тронулся с места. Он только крикнул что-то на непонятном языке, и крокодилы, тяжело дыша, стали расползаться по своим местам. Постепенно возвращались в строй и белоносые люди с черно-желтыми рисунками орхидей на лбах.

Шарик прекрасно понимал, что он вышел победителем из этой необыкновенной схватки. Его не оставил боевой азарт, он несколько раз обежал машину, принюхался к полянке, а потом торжествующе улегся у ног ребят.

Человек, сидящий на стуле, строго оглядел поляну и, дождавшись, пока все остальные соплеменники рассядутся по местам, а крокодилы расправят как следует свои могучие хвосты, на чистейшем русском языке произнес:

— Добро пожаловать, молодые люди! Здравствуйте, дорогие гости!

Если бы крокодилы начали танцевать вальс или, как говорят, грянул гром среди ясного неба, ребята удивились бы не так. Но русский язык в джунглях, да не какой-нибудь московский, с "аканьем", или волжский, с "оканьем", а самый чистый русский язык, на котором говорят артисты и дикторы!

— Здравствуйте, — вежливо ответил Вася. Но Юре почему-то показалось, что в данном случае нужно ответить иначе. И он сказал:

— Приветик! — и помахал рукой.

Вася почти с ужасом посмотрел на него и прошипел:

— Ты с ума сошел! В чужой стране…

— А что особенного? Может быть, я его обидел?

— "Может быть"! — передразнил Вася. — Ведь он, видимо, отлично знает русский язык.

— Тогда он поймет, что так тоже можно приветствовать, — сказал Юра и, расхрабрившись, пошел к корзине из висячих корней.

Однако дойти до нее ему не удалось. Остальные люди вдруг поднялись со своих мест и стали окружать ребят. Откуда-то из глубины джунглей раздался прерывистый глухой барабанный звук. Белоносые люди с черной орхидеей на лбу стали подергиваться в такт этому ритму.

Вначале ребятам, конечно, было страшновато: мало ли зачем тебя окружают незнакомые да еще вооруженные люди. А может быть, это охотники за черепами, которые, убив врага, высушивают его голову. И хотя, говорят, делают они это необыкновенно искусно — такое искусство почему-то не всем нравится.

Но потом, когда белоносые стали дергаться и вертеться на месте, Юрий шепнул другу:

— Ты знаешь, по-моему, они танцуют. Вася критически посмотрел на странных, дергающихся и вертящих бедрами людей и не очень охотно, но согласился:

— Возможно… — Он решил не удивляться. Ведь когда на аэродроме встречают какого-нибудь высокого иностранного гостя, так перед ним обязательно проходит почетный караул, и высокий иностранный гость стоит и смотрит. Вот теперь и эти вооруженные люди демонстрируют высший класс своей боевой подготовки.

Все, что происходило на поляне, и успокаивало, и в то же время волновало ребят.

Юрий на всякий случай выпрямился, сурово и неприступно нахмурил брови и скрестил руки на груди, приняв гордую и независимую позу.

— Ты чего? — удивился Вася.

— Солидности набираюсь! — буркнул тот. — И тебе советую. Как-никак, а для нас выставили почетный караул, танцы всякие устроили…

Вася недоверчиво посмотрел на него, на танцующих воинов и решил, что в таком рассуждении есть доля правды. Он не стал скрещивать рук на груди, а заложил их за спину и чуть выставил вперед ногу. Поза получилась очень красивая и независимая, не хуже, чем у Юрия.

— Садитесь, — сказал одинокий человек, показывая на легкие стулья и хлопая в ладоши. — Сейчас мои слуги подадут обед.

Все это показалось странным — человек говорит по-русски, а толкует о слугах. Неужели он дореволюционный? Но по виду он молодой. Шутит, что ли?

Но вслух ребята ничего не сказали. Они с достоинством уселись на стулья, поерзали, устраиваясь поудобней, и стулья под ними зашелестели, заскрипели и зашатались.

Но тут действительно стали появляться слуги — тоже с черно-желтыми пятнами на лбах, с белыми носами и татуировкой на лицах, небольшого роста, упитанные, похожие скорее на сытых и благополучных лакеев, чем на отважных воинов какого-нибудь малоизвестного племени.

— Ну-с, давайте знакомиться. Меня зовут Анабрадгономерат из рода Симлодатоинчена. Но поскольку вам выговаривать такие слова трудновато, называйте меня просто Ану. Итак, меня зовут Ану. А вас?

Пока белый человек произносил эти слова, ребята настороженно рассматривали его.

Странное у него лицо — как будто молодое и в то же время старое. Красивое, но чем-то неприятное. И тело у него было молодое, сильное, а на шее почему-то явственно проступала сетка глубоких морщин.

— Так как же мне вас называть? — повторил Ану.

Ребята назвались.

— Ну вот и чудесно… Прошу подкрепиться. Кухня у нас, естественно, с некоторыми странностями, но в общем ничего, терпеть можно. А привыкнешь — даже найдешь некоторую прелесть.

Рассмотреть как следует все, что принесли и поставили на стол слуги, было трудно — все покрывала мелко нарезанная зелень. Но запах от всего шел действительно ни на что не похожий. Пахло то ли перцем или луком и в то же время какими-то неизвестными духами, а может быть, и карамелями. Впрочем, если вечером не поужинаешь, то утром за завтраком съешь все, что угодно.

И ребята начали есть. Вначале какие-то травки и корешки или побеги, потом очень вкусную рыбу, наконец, нежное и странно сладковатое мясо. Оно было вкусным, ничего не скажешь, но каким-то уж чересчур странным.

Ану улыбнулся:

— Вам нравится мясо анаконды? Анаконда! Самая большая змея на свете, гигантский удав, гроза джунглей.

— Да-да, не удивляйтесь. Это именно анаконда. — Ану перестал улыбаться и заговорил серьезно: — Местные племена давно употребляют в пищу и змей, и всяких там кузнечиков, но делают это в высшей степени бессистемно. Я, естественно, не мог этого допустить. Поэтому в моем племени неплохая анакондная ферма, есть прелюбопытные экземпляры.

Ану заметил недоумение ребят, опять улыбнулся — на этот раз, пожалуй, даже несколько злорадно — и хлопнул в ладоши.

Слуги немедленно принесли фрукты и ягоды, а хозяин сказал:

— Ну-с, не будем терять времени. В конце концов, чем бы я вас ни угощал и что бы ни говорил, вас прежде всего волнует один вопрос: каким образом против своей воли вы очутились на этой земле и в этой хижине? Отвечу сразу: виноват в этом я. Это моя воля и моя программа заставила вашу машину не слушаться вас и прилететь туда, куда хотел я. А я, скажу честно, очень этого хотел.

— А… а зачем вам это нужно? — спросил Вася.

— Вот в этом все и дело. Мне не хочется вас обманывать — вы люди из самой интересной, на мой взгляд, страны. Я просто расскажу вам мою довольно-таки печальную историю, и вы сами сделаете вывод: прав я или не прав.

Все трое устроились поудобней, то есть поскрипели и пошелестели стульями, взяли по банану, но тут Юрий вспомнил, что на этот раз Шарика не приглашали к столу, и беспокойно огляделся.

Ану понял его сразу.

— Не беспокойтесь. Ваш четвероногий друг накормлен вместе с моими четвероногими друзьями.

Юрий смекнул, с кем кормили Шарика, и не без опаски спросил:

— А ваши четвероногие друзья не… того??

— Нет, не беспокойтесь. Они достаточно дрессированы и не едят никого без моего разрешения.

— Ну ладно… — не очень уверенно согласился Юрий. -Посмотрим и… послушаем.

— Так вот, — начал Ану, — родился я, по вашему летосчислению, почти двести десять лет назад на планете Саумпертон, в третьем подразделении семнадцатой Галактики. Родители мои были довольно состоятельны и, стремясь расширить свое дело (они владели неплохими комбинатами по производству и переработке морских продуктов), отдали меня в космическое начальное училище, которое я окончил без особых отличий, но благодаря связям был все-таки принят в среднее космическое учебное заведение, где неожиданно для себя полюбил биологию. Родители согласились с этим увлечением — оно было связано с их основным делом. Начальство же поощрило меня — ведь на нашей планете было не так уж много молодых людей из хороших семей, желающих заниматься биологией. Это, знаете ли, иногда не очень приятно пахнет, — улыбнулся Ану.

Ребята смотрели друг на друга, на Ану и, честно говоря, стали побаиваться: уж не сумасшедший ли перед ними?

Получалась явная несуразица.

Ну что у него такой возраст — это его личное дело. Мало ли чего не бывает на других планетах. Это они понимали. А вот что там, где умудряются жить так долго, оказывается, есть состоятельные родители, владеющие собственным делом… Это что ж? Это ж выходит, что перед ними сидит самый обыкновенный капиталист, только с другой планеты?

Ану, видимо, понял, что ребята ему не поверили, он опять очень тонко улыбнулся, взял со стола какую-то желтовато-коричневую массу и отправил ее в рот. С этой минуты, разговаривая, он все время жевал.

— Я понимаю вас, вам не все ясно, кое-что смешно, иное даже враждебно. Но не спешите с выводами. Я не сумасшедший. Просто слушайте…

Как раз в это время одна из военных космических экспедиций перехватила космический корабль из третьего подразделения соседней, шестнадцатой Галактики. Пленные показали, что они обнаружили довольно симпатичную Голубую планету, на которой уже окончилось образование живых существ с высшей нервной деятельностью и даже появились пока еще примитивные, но цивилизации. Самым приятным было то, что и условия планеты, и представители этих цивилизаций были разительно похожи и на нас, и на наших пленников. Ну, естественно, мы не захотели допустить, чтобы такая веселая и симпатичная планета досталась нашим противникам, которые давным-давно жили по иным, чем мы, законам и даже отказапись от принципов частной собственности и наемного труда.

Как и большинство молодежи, я тоже увлекся идеей предстоящего завоевания Голубой планеты и, воспользовавшись тем, что один из моих учителей был назначен начальником биологической группы экспедиции, добился зачисления в ее штат.

Нам нужно было спешить. Дело в том, что люди из шестнадцатой Галактики могли появляться на Голубой планете только раз в шесть-семь тысяч лет, по вашему исчислению. Мы же находились еще дальше, и поэтому лететь нам предстояло еще дольше. И если бы мы пропустили выгодное время, мы не смогли бы добраться до вашей Голубой планеты в годы моего и последующего поколений.

— А почему? — спросил Юрий. — Что этому могло помешать?

— Видишь ли, Юрий… Все это очень сложно объяснить. В космосе только кажется, что все движется точно по прямой. На самом деле движение во Вселенной происходит по очень сложным, взаимозависимым кривым, да еще не с постоянной скоростью. Вот почему дальних космических путешественников всегда, подстерегают неожиданности.

Так вот, в тот год кривые галактических движений располагались удачно: именно поэтому захваченный нами корабль и спешил на вашу планету. Ну, естественно, поспешили и мы.

Как проходило путешествие, рассказывать неинтересно. Были перегрузки, потом привыкание к искусственным гравитационным и магнитным полям, наконец, длительный искусственный сон и все такое, что почти обязательно в дальних путешествиях.

Когда мы вошли в зону действия магнитного поля вашей Голубой планеты, наш командир корабля стал снижаться. Мы начали изучение поверхности планеты и удивились — почти везде шла война. Все пять ваших континентов как будто сошли с ума — все воевали. Племена с племенами, страны со странами и так далее. А ведь наши пленники говорили, что те племена, с которыми они установили контакт, были очень миролюбивы.

Особенно серьезные события происходили на территории теперешней вашей страны и прилегающих к ней окрестностей. Там передвигались такие огромные людские массы, что мы заинтересовались этим и некоторое время, введя в строй тормозные плазменные двигатели, задерживались над ней, пристроившись в хвост как раз пролетавшей над Землей кометы. Уже потом, когда земляне наконец переступили порог начала подлинной цивилизации и изобрели радио, я узнал, что по странной случайности многие суеверные люди, разглядывая обыкновенную комету, предсказывали конец света, а одного из воюютцих властолюбцев — кажется. Наполеона — даже объявили невероятным каким-то существом, если не ошибаюсь, антихристом.

Подчеркиваю, наша информация о вашей планете была, конечно, далеко не исчерпывающей. Правда, мы на полную мощность включали наши прослушивающие аппараты и, переводя их на специальные шифровальные машины, смогли разгадать структуру примерно полусотни языков ваших племен и народов, но этого было недостаточно. Мы владели таким оружием, что могли бы в два счета уничтожить все живое и прекратить войны. Но зачем это делать? Мы ведь пока что вели только разведку — настоящее освоение планеты могло произойти лишь через много тысячелетий, когда наши Галактики снова сблизятся. А пока следовало найти место для более или менее незаметной высадки и обследовать живой мир планеты. Мой учитель, в частности, интересовался новыми рептилиями, холоднокровными, которых можно было бы разводить на наших планетах.

Мы сошли с кометной орбиты и высмотрели вот этот материчок. Нас он прельстил тем, что был почти необитаем — огромные пространства залиты водой и покрыты растительностью. Кроме того, наши пленники рассказали, что они высаживались как раз в этих местах и установили контакт с довольно высокой цивилизацией. Мы, правда, решили сесть несколько южнее, там, где приборы показали наличие разнообразной жизни, особенно рептилий.

И вот наша разведка — пятеро славных ребят, из которых я был самым молодым, — пересела на разведывательный корабль и нырнула вниз. Основной корабль дождался нашего приземления и отправился на обследование соседних планет, с тем чтобы года через два прилететь и забрать нас с собой.

Должен вам сказать, что поначалу все проходило очень хорошо. Мы не испытывали особых неудобств от перемены климата — на нашей планете он похож на местный; запас продуктов, в сущности, нам не потребовался — быстро приспособились к местной пище. Враждебных индейцев мы почти не встречали. А если и встречали, то, располагая нашей техникой, мы быстро и решительно разделывались с ними, не оставляя свидетелей — новых врагов на неизвестной планете.

Постепенно мы успокоились и освоились. И хотя научные работы велись на должном уровне, мы перестали проверять механизмы корабля, а пользовались лишь нашими вездеходами. Дожди, которые, как я теперь знаю, льют здесь целыми месяцами, постепенно превратили площадку под кораблем в болото, и он стал оседать, погружаясь в жидкую почву. Но мы так разленились, так были уверены в могуществе нашей техники, что не придали этому значения. Ведь в корабле заключена такая энергия, что стоило привести в движение хотя бы ее десятую часть, и он смог бы вырваться из любой передряги. И мы продолжали заниматься своими делами и развлекаться, пока мой шеф, начальник разведки, не потребовал перебазироваться куда-либо в предгорье — ему казалось, что корабль слишком уж глубоко ушел в болото. Да и окружающий нас животный мир был в основном изучен. Нужные нам экземпляры отобраны и приготовлены к длительной транспортировке. И тут случилось ужасное — корабль вышел из повиновения: он отказала выполнять наши команды.

— Тоже чья-нибудь воля? — спросил Вася.

— Нет, в данном случае не то, совсем не то.

— Отсырело что-нибудь? Или, может, размагнитилось? На нашей планете ведь очень сильное магнитное поле… — солидно встави. Юрий.

— Магнитное поле у вас, конечно, посильнее, чем на нашей планете, однако дело было не в нем. Но вы не перебивайте. Я расскажу все по порядку. Мы все, конечно, бросились искать поломку, проверять схемы и буквально остолбенели. Понимаете, все, ну буквально все аппараты, приборы, механизмы и реакторы на месте, все как будто в полном порядке — и ничто не работает! Начали вскрывать кожухи, и тут обнаружилось, что наш корабль кишмя кишит муравьями. Да-да, не удивляйтесь — именно муравьями. В местных джунглях — сотни видов этих удивительных тварей, и множество из них незаметно для нас перебралось в корабль и приспособило его для своего жилья. Они разыскали лазейки, расширили их, кое-где законопатили и устроили свои муравейники, свои ходы и выходы, а заодно перегрызли во многих местах контакты, печатные, кристаллические, металлические и всякие иные схемы и соединения. Словом, если бы мы и решили восстановить все, что эти твари изгрызли, ничего бы не получилось.

Это была катастрофа. Незнакомая нам жизнь незаметно, неотвратимо победила нас.

Естественно, последняя наша надежда теперь заключалась в вездеходах. Мы прежде всего сняли с корабля некоторые блоки, которые не могли быть повреждены муравьями, потому что они находились в металлических экранированных кожухах, взяли оружие, припасы и все это выволокли на поверхность. Но самое главное, мы были лишены источников энергии, с помощью которых через несколько месяцев нам следовало сигнализировать нашему основному кораблю. Правда, рассчитав наши запасы, мы пришли к выводу, что если мы сумеем соединить энергию вездеходов, то, пожалуй, ее хватит для передачи сигналов. Но когда мы принялись за дело, оказалось, что муравьи проникли и в вездеходы.

Честно скажу, мы перепугались. Оставаться на чужой планете нам показалось страшным. И мы, вместо того чтобы спасать остатки корабля и его реакторы, решили прежде всего спасаться сами. Мы влезли в свои вездеходы и, с трудом приведя их в действие, помчались к предгорьям, туда, где проклятые дожди не так настойчиво заливают местность, не превращают ее в болото.

Я и мой шеф кое-как добрались до сухого места, осмотрелись и решили ждать второй вездеход — в пути мы все время поддерживали связь. Мы вышли из машины, чтобы размяться, и… попали в плен.

Нападение было совершено так стремительно, что мы и охнуть не успели, как нас связали, избили и уволокли в джунгли. Мы видели, как над нами кружил второй везделет, но помочь нам не мог. Больше никогда я не видел ни вторую нашу машину, ни наш разведывательный корабль, который, без сомнения, засосало болото и теперь он безмолвно лежит на дне этих бескрайних джунглей.

— Да-а… история, вздохнул Юрий, перглянувшись с Васей.

Ему стало жалко Ану, хотя особых симпатий он к нему не питал — было в его облика и в его рассуждениях нечто очень неприятное Но что именно, Юра все еще не определил.

Он задумался. В сущности, с ним и с Васе произошло почти то же самое, что и с этим биологами с другой планеты. Они тоже поспешили и тоже попали в плен. Так что можно конечно, недолюбливать Ану и его шефа, мож но и посмеиваться над ними в душе, но приходится делать и печальные выводы — сами они тоже почти в такой же ситуации.

Впрочем, отличием настоящего мужчины является как раз умение увидеть свою ошибку, оценить ее, и не просто оценить, а трезво и даже беспощадно осудить. А потом найти выход из создавшейся обстановки, с тем чтобы обязательно исправить ошибку. Потому что известно — нет ничего хуже застарелых ошибок. Они всегда ехидно и подло мстят.

Юрий решил быть осторожным, не спешить с выводами, а терпеливо слушать. Ведь в конечном счете Ану из пленника стал вождем племени. Значит, у него есть опыт, и его нужно перенять хотя бы для того, чтобы самим избавиться от пока что почетного, но все-таки плена.

— Впрочем, это был довольно странный плен, — продолжал рассказывать Ану, — нас просто таскало за собой кочевое индейское племя, и убежать нам не удалось, да и, честно говоря, это было бы бесполезно — кругом безжалостные джунгли, болота и такие же дикие племена. Однако моему шефу показалось, что он умнее меня. В один прекрасный день он удрал к соседнему племени, которое враждовало с нашим. Второе племя очень обрадовалось его прибытию и немедленно подвергло его испытаниям, которые он, естественно, не выдержал. Больше того, он возмутился, что его, ученого, испытывают, и пытался бежать обратно. А когда ему помешали в этом, вступил в бой. Результат был довольно прост — как враг он был убит, а его голова высушена и, вероятно, продана кому-нибудь из белых.

Поступки шефа послужили мне примером. Но и сидеть в плену, влачить жалкое существование не то раба, не то прирученной обезьяны мне тоже не хотелось. Но я был молод, любознателен, быстро выучил язык племени, изучил его обычаи и понял главное — мои властители совершенно беспомощны против сотен болезней, которыми кишат джунгли. Поскольку я биолог, то без особого труда нашел немало средств, которые помогали бороться с некоторыми болезнями. Меня сделали главным жрецом. Но оставалось еще много болезней, лечить которые я не мог. А жрец обязан быть всемогущим. И тогда я объяснил им, что для этого мне нужно вернуться туда, где остался наш вездеход. Им пришлось подчиниться.

Дело в том, что на вездеходе находились некоторые блоки, которые могли помочь мне исполнить задуманное. Племя прибыло на это место, и я принялся за дело. Самым трудным, конечно, было разобраться в останках нашего вездехода. Проклятые муравьи за время моих злоключений успели попортить многое.

Но мое счастье заключалось в том, что вездеход предназначался для высадки на неизвестные планеты и, следовательно, имел повышенную защиту. Вот эта защита и спасла его, теперь и меня.

Прежде всего я перевел атомный энергоблок на режим сверхэкономичной работы — энергии должно хватить как можно дольше. Насколько времени, я не знал и поэтому жадничал. Чтобы она не пропала зря, я установил радио — и лазерный приемники на постоянный режим работы и законсервировал передатчик. Ведь наш основной, экспедиционный корабль, несомненно, полетал-полетал над этой Голубой планетой и понял, что мы погибли. Поэтому он улетел — ведь его капитан знал инструкции и не мог рисковать всей экспедицией. Значит, ждать прибытия другого нашего корабля я практически не мог: прожить несколько тысяч лет даже мне не удастся. Зачем же передатчики?

— А приемники?

— А приемники могли потребоваться. Ведь в космосе летают не только представители нашей системы. Значит, я мог случайно засечь их сигналы и тогда уже включить передатчики и дать знать о себе.

— А почему же вы не дали знать о себе нашим людям — землянам? — удивился Юрий. Ану рассмеялся:

— Кому и как? В то время более или менее цивилизованные люди были заняты войнами, и, значит, устанавливать с ними контакты было бесполезно: на войне не до контактов. Да и техника у них была примитивная — ни радио, ни тем более лазерной связи.

— Верно, верно, мы совсем забыли о вашем возрасте.

— Прежде всего я позаботился о собственной безопасности и безопасности своих подданных — ведь они видели во мне теперь не только жреца, но и вождя. Сделать это было не так сложно: о населении этих мест я знал не так уж мало. Поэтому я включил биологические блоки и, облучив крокодильи яйца, вывел крокодилов с измененной наследственностью. Новые крокодилы отличались повышенной интеллектуальностью. Они воспринимали сигналы и полностью поддавались дрессировке, подчиняясь моей воле. Крокодилы стали моим главным войском. Они защищали меня и моих подданных в воде и в болотистых джунглях. Крокодилы, которых вывел и выдрессировал я, всегда нападают на людей не моего племени.

— Но ведь они напали на Шарика! — воскликнул Юрий. — А он-то на человека не похож.

— Верно. Но еще я им внушил, что все живое, чего они не знают, подлежит уничтожению. Для профилактики.

— Хороша профилактика! — буркнул Вася.

— А что же сделаешь? Все незнакомое может быть враждебно. Так зачем же ожидать, пока оно проявит свою враждебность, тем более что оно нам просто не требуется? Как видите, логика совершенно верная.

— Странная у вас логика… — уже начал сердиться Вася, но Юрий опять толкнул его ногой под столом.

— Мне кажется, что моя логика, — Ану сделал ударение на слове "моя", — моя логика совершенно правильна, потому что в конечном счете она принесла мне удачу. Так вот. Основное войско я создал. Но мне требовались еще вспомогательные подразделения: крокодилы свирепые, но недостаточно чуткие бойцы. Им не хватало разведки, службы связи. Для этой цели я приспособил обезьян, попугаев и еще кое-каких ночных птиц. Опять-таки с помощью биоманипулятора мне удалось несколько изменить их психику, теперь они прекрасно служат. Расселившись вокруг моей территории, они первыми замечают приближение любого врага и немедленно дают об этом знать своими сигналами. Крокодилы выходят в бой. Но вот беда — крокодилы не слишком поворотливы. Поэтому пришлось приспособить к делу и некоторые виды змей. Условия существования для них в этих местах идеальные, и служат они мне верно. Стоит только появиться чужаку — они немедленно атакуют его и… дело сделано. Я бы даже сказал, что моя главная ударная сила — крокодилы — несколько обленились от безделья: вот уже сотню лет, как в наших местах не появлялось ни одно индейское племя. Все они уверены, что здесь живет дьявол или злой дух. Мне это на руку. Правда, несколько раз сюда пытались пробиться белые люди, но что они могли сделать против моей гвардии? В конечном счете они никогда не возвращались. Вот таким образом я и жил, ожидая появления хоть какого-нибудь корабля. Должен отметить, что, как вы и сами это видите, для своих лет я выгляжу очень молодо — не правда ли?

Ребята только переглянулись. Да и что было говорить? Человек живет третий век, а похож на тридцатилетнего мужчину. Но обсуждать этот вопрос не хотелось — можно было попасть впросак, и поэтому Юрий вежливо, уклончиво пробурчал:

— Конечно… Но как это вам удается?

— Это удается в общем-то довольно просто — каждые десять лет я погружаюсь в годовой сон, подключая себя к одному из блоков биоманипуляторов… Вы, кстати, знаете, почему умирает все живое?

О многих вещах думали ребята в своей жизни, но об этом как-то не доводилось. Нельзя сказать, что они не знали, что все живое рано или поздно умирает, но почему и отчего? Они смущенно переглянулись.

— Как вам должно быть известно, — продолжал рассказывать Ану, — каждый живой организм состоит из клеток. А каждая клетка вне зависимости от организма может умирать. Понимаете? Весь организм живет, а некоторые клетки умирают, и на их месте рождаются новые. Когда организм молод, как у вас, например, клеток рождается больше, чем умирает, и вы растете. Вы, наверно, замечали, что, когда начинаешь заниматься физкультурой и спортом, развиваются те или иные мускулы, например бицепсы? Они становятся и больше, и крепче. Это значит — в них родилось клеток больше, чем умерло. И наоборот, если все время лежать, не испытывать никаких физических нагрузок, клетки будут отмирать быстрее, организм станет дряблым и быстрее состарится. Но это не все. Наступает время, когда человек уже не растет. Это значит, что смерть клеток и их рождение уравновесились. Сколько умирает, столько и рождается. И наконец, к старости все больше и больше клеток умирает, а новых рождается все меньше. Вот так, в общих чертах, наступает смерть. А представьте себе, что бы было, если бы в организме всегда, во всех случаях жизни рождалось столько же клеток, сколько и умирало?

— Я думаю, — промямлил Вася, потому что Ану требовательно посмотрел прямо ему в глаза, — что было бы очень хорошо…

— Правильно. Организм мог бы жить бесконечно. В этом, грубо говоря, весь фокус. Наши биологи создали метод восстановления клеток организма. Для наших людей важен десятилетний цикл. В течение десяти лет человек живет нормальной жизнью, затем его погружают в искусственный сон и подключают к биоманипулятору. По заранее подобранной программе различные токи — электрические, магнитные и прочие — осторожно воздействуют на клетки. В это же время идет медленное, специальное облучение. В результате организм быстро очищается от умирающих клеток. Так происходит омолаживание организма. И снова в течение десяти лет человек не стареет. У нас, на нашей планете, в стационарных, постоянных установках для этого нужно несколько недель, а для космонавтов созданы приборы, которые делают эту же работу за год.

— Это почему же такая разница?

— Так ведь когда мы летим от планеты к планете, а тем более из одной галактики в другую, проходят годы. Времени достаточно. Лети и омолаживайся.

— Здорово поставлено! Сколько же у вас живут люди?

— Как вам сказать… — почему-то смутился Ану. — Богатые, конечно, дольше, а тот, кому нечем заплатить за омоложение, меньше…

— Послушайте, Ану, — насупился Юрий, — а вам не кажется, что это не очень справедливо?

— Раньше не казалось, — вздохнул Ану. — Теперь, когда я наслушался земного радио, особенно вашего, то мне иногда кажется… Но с другой стороны… Вот, например, я так и не омолодил ни одного индейца. А почему? Потому что боюсь, что у меня не хватит энергии и биоманипулятор откажет: он требует немало энергии.

— Но ведь на крокодилов и даже змей у вас находилась энергия.

— Так она требовалась всего один раз. А на людей нужно постоянно…

— Ничего не понимаю! — искренне удивился и возмутился Вася. — Но это значит, что вы все время живете фактически один. Без товарищей. Вы хоть обучаете индейцев чему-нибудь?

Ану печально усмехнулся:

— Нет. Да и чему я их могу обучить? Ведь, в сущности, я знаю, точнее, знал одну лишь биологию. Теперь многое, конечно, забылось. Ну, знаю, как включить кнопки на тех приборах и блоках, что у меня остались. А все остальное…

— Да, но читать, писать, считать, наконец.

— А что читать и на чем писать? — пожал плечами Ану. — Считать я их научил. Так им и считать особенно нечего.

Ребята переглянулись.

— Вы не сердитесь, — поспешил объяснить Ану, — и не осуждайте. Это же очень просто — осуждать. Вы поймите… Как я мог жить по-другому? Как? Я и в самом деле кое-что знал там, на планете Саумпертон. Но постепенно порастерял свои знания, многое забыл. А самое главное — ведь мы учились с помощью блоков, видеомагнитофонов, ночного обучения, а на книги и на самостоятельное мышление у нас как-то не очень обращали внимание. И потом, я думал все время о главном: остаться в живых, не потерять надежду выбраться. Вот я и тренировался с теми блоками, что сохранились. Остальное меня даже не интересовало.

Постепенно ребята поняли, что Ану достоин скорее жалости, чем осуждения. Прожить столько лет и не только не научиться ничему новому, но даже позабыть то, что знал когда-то, — это и в самом деле страшно. И еще выходило, что в той, далекой и, видимо, высокой цивилизации, из которой примчался Ану, жизнь строилась по каким-то совершенно неведомым и непонятным для ребят законам. Подумать только: он жил исключительно для себя, заботился только о себе, а все остальное его не интересовало!

Однако ребята понимали, что его следовало не только жалеть или осуждать. Пожалуй, надо было относиться к нему прежде всего осторожно. Мало ли какие штучки может выкинуть этот странный человек!

Ану словно бы догадался, о чем думали ребята, и заискивающе сказал:

— Нет, вы не думайте, что это только по моей злой воле вы очутились тут.

— Знаете, Ану, вы задали нам столько загадок… — начал было Вася, но Юрий насмешливо перебил его:

— Выходит, что вы не виноваты и мы сами прибыли в гости к вашим крокодилам?

— Да нет, нет! — прижал руку к груди Ану. — Нет… Я, конечно, виноват, но не так уж сильно, как вы думаете.

— А мы еще ничего такого не думаем, мы слушаем! — все так же ершисто и насмешливо сказал Юрий.

Васе не очень понравился Юрин тон, и он помягче, повежливее сказал:

— Мы верим, Ану, что, может быть, вы и не так уж виноваты, но достанется за это нам. Вот в чем дело.

— Мы что-нибудь придумаем, чтоб вам не досталось, — сказал Ану. — Но я признаюсь вам честно: когда вы включили везделет, мой поисковый приемник сразу же поймал его волны, и я понял, что в чьих-то руках на Земле находится машина из будущего. Не перебивайте! Дело в том, что вы почему-то включили приводные передатчики на ультрадлинных радиоволнах.

Юрий вспомнил, что, осваивая машину, они включали десятки ручек, рукояток, тумблеров и кнопок, и сказал:

— Но мы этого не хотели.

— Это не важно — хотели вы этого или не хотели. Важно, что включили. А надо вам сказать, что на вашей планете пользуются ультракороткими, короткими, средними и длинными волнами. А вот ультра — или супердлинными не пользуются. Не умеют или еще не знают, для чего они нужны. А ведь как раз ультрадлинные волны считаются у нас самым надежным средством межпланетных связей. Они не отражаются от магнитных слоев атмосферы, пробивают на своем пути многие препятствия, могут быть посланы на чрезвычайно далекие расстояния. Вот почему почти все наши космические путешественники пользуются ультрадлинными радиоволнами. Так вот, когда я услышал, что заработал этот приемник, и прислушался к его сигналам, то понял, что пользоваться приемо-передаточным устройством эти люди, что завладели им, явно не умеют. Вот тогда-то я включил свой передатчик, подключил приводное устройство, и оно дало команду вашей машине.

— А вы не могли его выключить? — настороженно и почти зло спросил Юрий.

— В том-то и дело, что уже не мог! У меня заела какая-то кнопка. Может, муравьи повредили, а может, я не сумел сразу… Ну вот вы и полетели…

— Постойте, Ану, а почему же вы подтащили нас к ракетоносителю?

— К какому ракетоносителю? — искренне удивился Ану. — Я же вам говорю, что подключить-то я вас подключил, а выключить сразу не мог.

— А почему же мы летели?

— Но ведь на вашем вездеходе, или везделе-те, есть и особая система роботов. Как только она подключилась к моему приводному устройству, то сама стала выбирать и направление и высоту полета и совершать все маневры, но я, ребята, виноват вот в чем… — скромно потупился Ану.

— В чем же это вы еще виноваты?

— Когда мне удалось исправить кнопку, я ее не выключил.

— Ага! — закричал Юрий, и почти сейчас же в помещение влетел встревоженный Шарик: не угрожает ли его хозяину опасность? А там, где опасность, Шарик считал себя обязанным присутствовать. — Ага! — злорадно повторил Юрий. — Значит, вы все-таки виноваты!

— Посудите сами. Мне так хотелось установить контакт хоть с кем-нибудь, кто помог бы мне возвратиться к себе домой. Ведь когда прилетал корабль с голубыми людьми Розовой планеты, я тоже пытался привлечь их к себе. Но ведь они пользуются нейтринной защитой, и мои жалкие блоки ничего не могли поделать. И самое главное… Самое главное, что мы, то есть наша система, постоянно враждуем с Розовой планетой. И поэтому хотя голубые люди и могли засечь мои передатчики, они вправе были просто не захотеть прийти мне на помощь.

— Плохо вы знаете голубых людей! — обиделся Юрий.

— Может быть, может быть, — поспешно согласился Ану. — Но в этот раз мне казалось, что там, откуда шли ваши сигналы, были и еще какие-то мощные излучения.

Ребята быстро переглянулись. И Ану заметил это, но не подал виду и продолжал говорить все так же покорно:

— Вначале я подумал, что это прибыл корабль из нашей Галактики, а потом понял, что это невозможно, и подумал: "А вдруг на Землю прибыл какой-нибудь новый корабль из какой-нибудь не известной ни нам, ни вам цивилизации. В мире ведь может случиться все, что угодно".

— Ну-у, "все, что угодно" случается не так уж часто, — чтобы скрыть смущение, заметил Вася. — А вот если бы мы столкнулись с ракетоносителем, что тогда?

Все трое вдруг замолкли, каждый по-своему переживая услышанное. Только Шарик, обнюхав углы и мебель, вышел на порог хижины, развалился и засопел. Ему снились далекие миры и то страшное состояние, когда он вдруг стал невероятно расти. Поэтому во сне он тихонько и жалобно повизгивал.

— Послушайте, — вдруг озабоченно сказал Ану, — а ведь то, что вас занесло к этому самому ракетоносителю, действительно может быть очень опасно.

— Почему? — удивился Юрии. — Ведь страшней того, что случилось, уже не произойдет.

— Нет, вы не говорите так. Вы подумайте:

все спутники Земли и все ракетоносители постоянно контролируются радарными станциями слежения. И я теперь понимаю маневр роботов вашего везделета. Чтобы уйти от станции слежения, они пристроили везделет к ракете, надеясь, что радары его не заметят. Они, вернее, их операторы подумают, что в машине легкие неполадки и сигнал от ракеты чуть раздваивается. Так, маскируясь ракетой, вы перелетели все границы до океана. Но потом вы отделились. И вот тут-то… Тут-то вас и могли засечь. А если засекли, жди беды.

— Какой же беды? — искренне удивился Вася. — Зачем вы нас пугаете? Мы кому-нибудь сделали плохое?

— Вы-то нет. Но ведь вы сами знаете, что сейчас повсюду ищут таинственные "летающие блюдца". Отметят радары ваш маршрут и — пожалуйста. Немедленно бросятся искать и вас, и ваш везделет.

— Ну при чем здесь "летающие блюдца"? — удивился Юрий.

— Не спорь, — поморщился Вася. — Я читал. Неизвестные предметы в небе или в космосе люди окрестили "летающими блюдцами" и охотятся за ними, чтобы разгадать их тайну или… или чтобы захватить их в плен и разобраться как следует, что это такое.

— Этого еще не хватало! — возмутился Юрий. — Из одного плена попасть в другой. Ну и втянули же вы нас в историю, Ану!

— Честно говоря, мне и самому эта история не нравится. И, видно, нам придется выпутываться из нее вместе.

— Как это — вместе? — опешил Юрий.

— Очень просто, — пожал плечами Ану, — будем удирать втроем.

Ребят это предложение насторожило, и они переглянулись.

Ану грустно и понимающе улыбнулся.

— Вы думаете, что я вам не подхожу в товарищи? Может быть, вам кажется, что меня в вашей стране встретят не самым лучшим образом?

— Да нет…

— Ну, в общем…

— Так вот что я вам скажу. Не забывайте, что у меня сохранилось не так уж мало целеньких блоков. Это ничего, что я забыл принцип их действия. Я умею с ними обращаться. А ваши ученые сумеют разгадать их загадки, и тогда… Тогда ваша наука сразу сделает скачок вперед. Я думаю, что ради одного этого стоит взять меня в товарищи. Как вы думаете?

Ану казался симпатичным молодым человеком, с которым и в самом деле стоит совершить обратное путешествие. Ведь то, что предлагал Ану, было хоть и неожиданно, но как будто бы логично. Если и в самом деле соединить добрые изобретения планеты Саумпертон с теми, что заключены в неизвестном корабле, да прибавить все то, что знает Ану, — человечеству не потребуется изобретать уже изобретенное.

Но все-таки что-то настораживало ребят, что-то мешало по достоинству оценить великодушное предложение нового знакомого.

Ану почувствовал это.

— Я не понимаю вас, ребята, — совсем грустно сказал он. — Что вас пугает? Какие у вас могут быть сомнения? Вы просто обязаны оказать помощь попавшему в беду человеку. Я так думаю или не так?

Ребята готовы были уже раскаяться в своем недоверии, но в это время откуда-то издалека донеслись до них неясные шумы: не то крики, не то визги, и, главное, явственно послышался шум моторов.

Юрий тем не менее успел сказать:

— Дорогой Ану, мы хоть сейчас согласны пуститься в обратный путь. Мы оба уверены, что наши советские люди… — тут он немного запнулся, потому что ему впервые приходилось отвечать за всех советских людей, сделают все возможное, чтобы помочь вам… чтобы вы… — Тут он снова запнулся и махнул рукой: — В общем, удирать так удирать. И как можно скорее.

Странный гул все усиливался, и где-то совсем близко проревели мощные самолетные моторы.

Ану уже не слушал Юрия. Он весь как-то сжался, руками вцепился в стол и прошептал:

— Ну вот, я так и знал. Вас все-таки заметили.

Он приподнялся, но выйти из помещения не успел. Вбежал перепуганный слуга и крикнул что-то на своем родном языке, руками показывая вверх, на потолок.

В то же время в хижину влетел возбужденный Шарик. Он бросился к Юрию, дернул его за штаны и кинулся к двери, нетерпеливо оглядываясь, как будто желая сказать: "Что же ты, хозяин, сидишь и ничего не делаешь, когда творится такое-этакое?"

Но поскольку говорить Шарик все-таки не мог, Юрий понял только одно: творится действительно нечто явно неладное.

Рев самолетных моторов оглушал. Откуда-то из глубины джунглей неслись вопли обезьян и истошные крики птиц. За стенами хижины слышался топот множества босых ног.

Юрий решительно пошел к выходу, его обогнал Шарик, который выскочил за порог и, задрав голову, отрывисто, зло залаял.

Уже с порога Юрий увидел в раскаленном, белесом небе джунглей разноцветные — белые, оранжевые и красные — цветы парашютов. Сомнений не было: противник — какой именно и откуда, Юрий только догадывался — высаживал воздушный десант.

Итак, машина оказалась еще и вездеплаво и поэтому выбраться им самим было довольно просто. Вода в стремительной и глубокой реке казалась почти черной. Стоит проплыть по ней несколько километров и — прощай окружение. Но как быть с индейцами? Как быть с остатками везделета с планеты Саумпертон? Неужели оставлять неизвестному противнику?

Ану все это не интересовало. Ему нравилась машина ребят. Но это почему-то не слишком нравилось ребятам. Кто его знает, что может выдумать этот странный вождь странного племени!

Ану сам пришел на помощь.

— По-моему, мы действительно выскочим совершенно незаметно, — сказал он. — Нужно только принять соответствующие меры. — Он вдруг поморщился и недовольно посмотрел на ребят. — Ах да… Надо же спасать еще и племя.

Ану пренебрежительно кивнул на индейцев, которые теперь казались не страшными, а скорее жалкими в своей черно-оранжево-белой татуировке, с длинными духовыми ружьями у плеча.

— Что вы предлагаете?

— Если бы мы знали… — начал было Вася, который искренне жалел индейцев, но не знал, что предпринять.

Юрий сразу перебил его:

— Прежде всего нужно снять блоки с вашего везделета, а потом уничтожить его остатки.

Видно, Ану не думал о том, что им придется уничтожить тот самый везделет, к которому он так привык за многие десятки лет своего изгнания. Ведь это было последнее, что роднило его с прошлой жизнью, с его планетой. Вот почему он ничего не ответил и даже как будто растерялся.

— А зачем машину уничтожать? — спросил Вася.

— То есть как это — зачем? — опешил Юрий. — Выходит, передать противнику ключ от знаний?

— Чтобы этого не случилось, вовсе не нужно уничтожать — можно просто спрятать. Конечно спрятать. Ведь не всегда же на Земле будут существовать такие нравы, когда людям обязательно нужно будет воевать. Ведь придет же время, когда самым главным будет получение знаний. И вот тогда эти остатки пригодятся…

— Да, но куда их спрячешь? — задумчиво протянул Юрий.

— Наш везделет пролежал в песке неизвестно сколько лет, а этот не сможет пролежать десятилетия?

— Выходит… в землю?

— Ну а куда же еще? — уже сердито переспросил Вася и добавил: — Как можно скорее!

Ану сразу оценил предложение. Он что-то Крикнул своему племени, и те, переглянувшись, бросились к хижинам.

Ану, Вася и Юрий принялись за работу. Развинчивали болты и гайки, отстегивали тренчики и защелки и таскали блоки съеденного муравьями везделета в свою машину.

В это же время рядом несколько десятков воинов копали яму, аккуратно складывая землю на огромные листья тропических растений. Работали молча, споро, но по взглядам, по вздохам видно было, что им не нравится вся эта затея, потому что они ничего в ней не понимали.

Небо над джунглями очистилось от парашютов и самолетов, и сами джунгли как бы притихли, затаились. Только где-то неподалеку еще ворчали обезьяны и кричали невидимые птицы.

Ану догадывался, что, вероятно, уточняют боевые задачи и вскоре неминуемо начнется наступление. Следовало спешить.

— Сейчас, кажется, самое подходящее время переходить в атаку, — задумчиво сказал Ану.

— В какую атаку? — не понял его Вася, занятый мыслями о судьбе индейцев.

— Сейчас у нас один противник. И мы его должны атаковать, потому что самым лучшим способом защиты является атака, нападение.

— Так что же? Выходит, мы введем в дело оружие? — насторожился Юрий.

— Нет, — решил Ану. — Оно может принести неисчислимые бедствия, и, главное, оно откроет противнику нашу тайну. И вообще может случиться такое, что мы и сами не сможем себе представить. Нет, я недаром готовил свое воинство столько лет.

Он достал один из блоков, подключил его клеммам в машине ребят, осторожно покрутил какие-то рукоятки и удовлетворенно хмыкнул:

— Все в порядке! Сейчас дадим команду к атаке.

Он еще поколдовал над блоком, посвистел над ним тихонько и жалобно. И в наступившей тишине как-то вдруг тревожно и даже страшно стало на душе у ребят.

— Почувствовали? — усмехнулся Ану. — Я дал команду моим змеям нападать.

— Но, Ану, как это нападать, зачем?

— Зачем, вы знаете — нужно задержать противника. А вот как — это очень сложно. Чтобы ответить совсем коротко, скажу: слышали, как я свистел? Ну вот это и есть команда. Разные семейства и отряды живых существ, обитающих на вашей, да и не только на вашей, а на всякой планете, имеют свой, несколько отличный от остальных мозг, нервную систему и многое другое. Значит, прежде всего нужно знать эти различия. Потом, узнав, можно их подчинить, влиять на них, прививать им то, что выгодно тебе. А чтобы они слушались тебя и не путали твоих команд с другими, нужно еще и разработать для каждого вида свой особый сигнал. Для змей я разработал свист на различных нотах. По этому свисту они и пойдут в атаку.

Ану не успел объяснить, как это произойдет, Потому что откуда-то издалека над джунглями Прокатился истошный крик смертельно перепуганного человека. Ему сейчас же стали вторить обезьяны.

— Ну вот, началось.

— Что там… сейчас делается? — спросил Юрий.

— Все очень просто. Когда я вначале дал команду своим змеям выйти на позиции, она выполнили это, но их заметили обезьяны. А обезьяны, нужно вам сказать, прямо-таки ненавидят змей. Ненавидят и боятся. Змеи выдрессированы только на незнакомых людей или животных. Одной анаконде попался ваш четвероногий друг, и она погналась за ним. Правда, мне не совсем понятно, почему мой боевой крокодил так яростно защищал его. Впрочем, очень возможно, что совпали на какое-то мгновение их биотоки и они поняли друг друга. Ведь этот крокодил вроде полководца. Я воспитывал и тренировал его особенно долго.

Юрий подумал, что Шарик давным-давно знаком с биотоками, которые излучает всякий живой мозг, и поэтому его мгновенная дружба с крокодилами после первой драки может быть и объяснена: они сумели понять друг друга и решили помогать друг другу. Но как обстоит дело со змеями?

— Да, так вот, — с небрежной гордостью рассказывал Ану. — Змеи вышли на позиции, притаились и стали ждать моего сигнала. Обезьяны, потеряв из виду змей, тоже успокоились, тем более что противник после высадки десанта стал собирать своих парашютистов и осматриваться. А вот сейчас, когда я дал сигнал атаки, змеи пришли в движение. По-видимому, одна из них уже атаковала врага. Слышали? И обезьяны увидели пришедших в движение змей и, конечно, откликнулись. Сейчас в джунглях будет очень весело!

Он не ошибся. Крики и вопли в дебрях тропического леса раздавались все чаще и чаще. Наконец стали глухо рваться гранаты. Бой с воинством Ану развертывался по всем правилам военного искусства — одни нападали, другие оборонялись.

Индейцы хмуро поглядывали на своего вождя, ожидая от него приказаний.

Ану сказал им несколько слов.

Индейцы только склонили головы — они привыкли во всем подчиняться своему вождю. Они поняли теперь, что для собственного спасения нужно уйти из родной деревни и раствориться в джунглях.

Мужчины осторожно опустили в приготовленную яму остатки везделета и стали быстро засыпать его. В это время женщины и дети разбежались по своим хижинам и стали собирать вещи. Когда они вышли с ними на поляну, мужчины уже засыпали везделет и теперь приплясывали на холмике, утрамбовывая землю.

Ану прислушался к тому, что творилось в джунглях, и сказал:

— Пора уходить.

Солнце склонялось к горизонту, воздух стал более влажным, и дышалось еще более тяжело. И тут совсем неподалеку грохнуло несколько выстрелов.

— И противник нервничает, — усмехнулся Ану, — нужно воспользоваться этим.

И он приказал немедленно поджечь хижины. Индейцы не стали протестовать. Они покорно выполнили и это приказание вождя.

Когда вездеход тронулся, в перекаленное тропическим солнцем небо взметнулись столбы бурого легкого дыма — отлично высохшие листья, которыми были покрыты хижины, горели легко и быстро.

— Куда же мы двинемся? — спросил Вася.

— Пожалуй, лучше вниз — нам поможет течение. Да и им тоже, — кивнул Ану на свое племя, толпящееся вдоль берега с пожитками за плечами и на голове.

— А вы знаете, что сейчас делается на обоих берегах реки?

— Посмотрим.

— Кто посмотрит?

— Можно послать в разведку воинов.

— А если они попадутся противнику на глаза? Тогда будет раскрыт наш замысел и могут погибнуть ни в чем не повинные люди.

— Я предлагаю послать не воинов, а крокодилов, — вмешался Юрий. — Пусть они выяснят, свободны ли берега реки. Ведь что там делается в джунглях, ничего не разберешь.

— Крокодилы — хорошие пловцы и отличные бойцы. Но я натренировал их так, что они вряд ли что-нибудь разведают. Драться они умеют, это верно. А вот разведать… Да и как они дадут знать о том, что увидели?

— А если… если мы пошлем вместе с крокодилами нашего Шарика? — осторожно спроси Юрий.

И Вася удивленно посмотрел на него — рисковать четвероногим другом?

— Кое-что он может сделать. Там, где ничего не поймет ваш крокодил, там во всем разберется Шарик. Ведь у него, кроме глаз, есть еще и великолепный нюх, чутье. Он сразу, по запаху, определит, есть ли люди вдоль нашего движения или нет. А определив, лаем даст об этом знать. Ведь крокодилы-то лаять не умеют.

— Резонно, — согласился Ану. — Вы можете отдать ему распоряжение?

— Да, если вы дадите мне ваш блок с усилителем биотоков.

Ану пожал плечами, перевалился на сиденье и, покопавшись в своей поклаже, передал Юрию блок, показав, как с ним обращаться.

Юра напряг все свои мыслительные способности, отчего у него на вспотевшем лбу прорезались глубокие морщинки. Он стал думать, глядя прямо в глаза Шарику, безмятежно помахивающему обрубком хвоста.

Шарик доверчиво улыбнулся, хотя в глазах у него мелькало виноватое выражение — он не забыл, как не то что бежал, а прямо-таки улепетывал от анаконды.

По его улыбке стало понятно, что мыслительные способности Юрия пока не действуют. Наверно, не хватало биотоков. И это очень смущало, тем более что Юрий думал не на обыкновенном русском языке, который, как известно. Шарик понимал не очень хорошо, а на языке голубых людей.

— Не получается? — насмешливо спросил Ану.

— Да… Что-то не так.

— Ах, молодой человек, молодой человек, вы еще собираетесь командовать! Ведь все нужно проверять и проверять. А вы не проверили.

— Чего я не проверил? — удивился Юрий.

— Не проверили, включен ли блок в систему питания. Ведь в нем нет энергии.

Юра густо покраснел: промах был слишком уж наглядным.

— Вот и нам, на планете Саумпертон, казалось, что все на свете будет делаться само по себе. Нет, уважаемые. И в будущем, при более высокой цивилизации, человеку необходимо быть внимательным, уметь проверять решать сложные задачи. А мы… Да и вы.

Он говорил еще много и долго, но блок систему питания все-таки включил. Юрий н мог слушать его рассуждения, потому что он опять напрягал все свои мыслительные способности, стараясь мобилизовать побольше биотоков. А Вася следил за товарищем, волновался и поэтому тоже не слушал Ану.

Случилось почти чудо. Почти, потому что настоящее чудо бывает тогда, когда человек не ожидает невероятного, а оно случается. А тут Юрий ждал невероятного, и оно свершилось.

Едва он начал думать на языке голубых людей, как уши Шарика встали торчком и весь он напружинился, а глаза сверкнули умно и внимательно. Юра растолковал своему верному другу боевую задачу, и тот в знак согласия и понимания кивал своей косматой головой. Наконец, вытирая пот, стараясь уже не напрягать мыслительных способностей, Юрий спросил Шарика, все ли ему понятно. Верный друг коротко кивнул, подскочил и лизнул Юрия в нос.

— Ну вот, теперь остановка за вашим крокодилом.

— За этим дело не станет, — лениво ответил Ану и протянул руку к блоку.

Но Шарик опередил его. Он выскользнул из машины и бросился к тому самому крокодилу, который спас его от анаконды. Встав перед его страшной, но невозмутимой мордой, он уставился в сонные, поблескивающие недобрым алым светом крохотные крокодильи глаза. Так они стояли друг перед другом, и что происходило между ними, никто понять не мог.

Но когда оба вдруг повернулись и пошли к воде, всем стало понятно, что крокодил и собака договорились между собой на каком-то особом, только им понятном и доступном языке. И вот что удивительно — ведь ни у того, ни у другого не было ни блока усиления биотоков, ни общего языка. Крокодил ведь попросту не мог знать ни русского, ни тем более языка голубых людей, и все-таки он понял Шарика.

Ану пожал плечами.

— Вот этого, честно скажу, я не ожидал, Выходит, у них тоже имеется какая-то своя, особая система обмена мнениями и информацией. Чрезвычайно интересно! Я с этим не сталкивался и даже не предполагал такого.

— Рассуждая логически… — начал было Вася, но, безмерно гордый успехами Шарика, Юра перебил его:

— Век живи, век учись… Ану подозрительно покосился на него и осторожно осведомился:

— А продолжения у этого изречения нет? Что-то вы остановились как будто на полуслове.

— Нет. Пока что продолжения нет, но, может быть, придумают…

Ему тоже стало не по себе — откуда Ану узнал, что у этой пословицы есть не слишком умное, но зато злое продолжение? Может быть, Ану умеет читать мысли даже без применен усилителя биотоков?

Крокодил медленно сполз в темные воды реки. Шарик, смело вспрыгнул ему на спину устроился на крокодильей шее. Над водой то чала только верхняя часть страшной, рубчатой морды с двумя парами дырочек. В одной пробегали зоркие злые глаза, а вторая тихонько посапывала, вдыхая и выдыхая густой парн воздух. Необыкновенная команда отчалила топких берегов, и со стороны казалось, что аккуратно поджавший хвост Шарик несется по воде без всякой посторонней помощи.

На этот раз ему удалось. На экране мелькнуло еще неясное, словно размытое изображение медленно проплывающего леса, перевитого лианами и невероятной красоты цветами. Потом изображение исчезло, а через некоторое время появилось вновь. Оно перемежалось то гладью реки, то видом противоположного берега. Ану осторожно покручивал рукоятку. Изображение становилось то совсем резким и полным, то временами пропадало или совсем, или только частично.

— Ничего не понимаю!.. Блок не в порядке, что ли! — сердился Ану.

Молчавший Юрий думал о Шарике и в то же время присматривался к действиям вождя племени и вдруг как-то сразу, словно при вспышке, заметил интересную особенность — изображение на экране блока пропадало не сразу, а постепенно и не полностью, а как бы смазывалось, затушевывалось. И Юрий, представив, как ведет себя Шарик на спине крокодила у берега незнакомой и враждебной реки, понял, что с ним происходит.

— Все правильно, — сказал Юрий. — Шарик сейчас принюхивается.

— То есть как это принюхивается? — не понял Ану.

— Понимаете, у собаки есть ведь не только зрение. Она пользуется еще и слухом и обонянием. Так вот, когда она принюхивается или прислушивается, она наверняка переключает какие-то участки головного мозга, которые принимают сигналы от этих органов. Может быть, они тоже излучают биотоки, но я боюсь, что вы не изобрели блока, который мог бы переводить запахи и звуки на язык изображения.

Ану согласился с Юрием:

— Ладно. Будем следить только за тем, что он видит. — И уж потом Ану смутился: — Выходит, я совсем забыл и биологию, — и горько вздохнул. — Что ж делать… Если не пользоваться знаниями, если постоянно не учиться, они обязательно пропадают. Нас этому учили в школе, но я забыл и это…

Ану отвернулся и долго молча смотрел на экран, что-то припоминая, и осторожно работал рукоятками. Вскоре все пошло на лад. Шарик плыл на крокодиле, а люди в вездеходе видели все то, что видел он. А он видел многое: и берега, и тропы, по которым можно пройти, и болота, которые нужно обойти. И все это учитывалось и запоминалось.

Потом крокодил пристал к берегу, и Шарик долго принюхивался и прислушивался к окружающему, потому что изображение на экране часто пропадало. Наконец он двинулся в глубь джунглей. Теперь на экране были видны только корни и стволы. Толстые, тонкие и необъятные. Они переплетались, росли друг на друге, и все-таки Шарик пробирался сквозь эту путаницу, а за ним, ковыляя на своих слегка вывернутых лапах, двигался крокодил, и всем было видно, что он каким-то таинственным образом отлично понимал, что от него хочет собака.

В одном месте изображение на экране стало особенно ярким и четким. Но оно было таким страшным, что даже смотреть на экран не хотелось. Но в то же время смотреть приходилось.

На розоватом квадратике они видели большого и, видимо, сильного человека в незнакомой грязно-пятнистой одежде, который отчаянно боролся с огромной змеей. На голове у человека еще держался лихо заломленный берет.

И они двинулись в путь. Женщины и дети разместились в огромных, выдолбленных из дерева пирогах, а взрослые и подростки пошли вдоль реки, то обгоняя их, то отставая, чтобы в случае нужды помочь им.

Отступление проходило спокойно еще и потому, что впереди все время находился Шарик и крокодил, благодаря которым экипаж вездеплава знал о том, что творилось в джунглях.

Но чем дальше отходила колонна, тем тревожней становилось Юрию. Зона, где разведка была действительно необходима, уже, в сущности, кончилась.

— Как Шарику дать знать, чтобы он возвращался? — спросил Юрий у Ану.

— Ты думаешь, уже время?

— Конечно… Дело к вечеру, он может заблудиться.

— Ну, этого не случится — ведь с ним крокодил. Но вы в самом деле хотите его взять в машину?

— Ну а как же! — искренне воскликнул Юра. — Неужели мы его бросим?

Над рекой опять прокатился слитный гул моторов.

Индейские пироги прижались к самому берегу, под кроны свисающих над водой деревьев, а вездеплав юркнул в ближайшую протоку и затаился — над ними шли тяжелые военные вертолеты. В лучах заходящего солнца ослепительно и сурово сверкали лопасти винтов. Летели они сравнительно низко, и взбитый этими винтами ветер поднял на реке легкую рябь.

Глядя на эту рябь, все заметили, что вода в этой протоке была значительно чище, чем там, где находилась деревня и куда полетели вертолеты.

Когда вездеплав осторожно вышел из протоки, послышался заливистый лай Шарика. Он стоял на противоположном берегу и звонко, радостно лаял, как будто докладывал, что задание им выполнено и он готов вернуться в состав экипажа. В воду медленно и как будто опасливо спускался крокодил. Шарик уже привычно вскочил к нему на спину, и они двинулись к вездеплаву.

Юрию не терпелось поскорее встретиться со своим другом, и он тронул машину с места.

— Не стоит, доплывут и так, — заворчал было Ану, но Юрий все-таки поступил по-своему.

Почти на самой середине протоки крокодил вдруг неестественно дернулся, так, что Шарик едва-едва удержался на его шее. Что-то в поведении крокодила испугало Юрия. Он резко прибавил ход и стрелой помчался навстречу.

Он успел вовремя. Крокодил стал дергаться и колотить по воде своим грозным хвостом. А Шарик, как акробат, еле удерживался от того, чтобы не свалиться в воду.

Когда вездеплав подошел к ним, крокодил бросился к машине как к спасательному кругу. И тут все поняли, что произошло. Едва он взобрался на крышу вездеплава, как она покрылась кровью, а машину окружила стая кругленьких, как кубышки, крепеньких, серебристо-красных рыб, с огромными, усеянными острыми зубами пастями. Именно эти зубы и оставили свои насечки на хвосте, на брюхе и даже лапах крокодила.

— Это страшная рыба пиррайя, — сказал Ану. — И наше счастье, что мы успели помочь Шарику, а то и от крокодила, и от него не осталось бы и костей.

— Но откуда они тут взялись?

— Видишь, здесь впадает чистая, незаиленная река, а пиррайя водится в чистой воде, там, где хорошая видимость. Кто-то из стаи заметил крокодила и бросился за добычей — эта рыбка нападает на все живое.

— Ну, сейчас не до этой милой рыбки! — буркнул Вася и стал отрывать подол рубашки.

— Ты что? — округлил глаза Юрий. — Тебе плохо?

— Мне-то ничего… себе… А ты подумал, что крокодилу плохо? Видишь — он истекает кровью?

Юрий посмотрел на крокодила и вдруг вспомнил: где-то в машине он видел аптечку. Он направился вниз, но его остановил Ану:

— Послушайте, ребята, неужели вы собираетесь лечить крокодила?

— Но он же ранен, — ответил Вася.

— Может быть, вы еще захотите взять и его с собой?

— А как же иначе? Ведь он ваш друг.

— Но у нас мало места!

— Ничего, найдем… наверное. Ану смотрел на ребят с недоумением и даже не пытался их понять.

— Ох и трудно с ним будет, — тоскливо протянул Юрий.

— С кем? — не сразу понял его Вася.

— С человеком, который ничего не хочет понять, — сказал Юрий и начал копаться в шкафчике, отыскивая бинт, чтобы помочь Васе перевязать кровоточащий хвост крокодила.

— Подождите, я сам, — сказал Ану. Он вышел на крышу вездеплава, удивленно, как будто в первый раз, осмотрел крокодила, вернулся и достал из своего багажа какой-то флакончик. Потом снова подошел к пострадавшему и небрежно носком своих мокасин ткнул его в бок. Крокодил покорно перевернулся на спину. Ану открыл флакончик и стал капать бурой, сильно и резко пахнущей жидкостью на сочащиеся кровью раны крокодила. Тот вздрагивал и дергался, но терпел.

Солнце уже садилось за кроны деревьев, взметнувшихся над бескрайним вечнозеленым разливом джунглей, как гористые островки, река меняла свою окраску.

Лес снова наполнился шумом, верещанием и стрекотанием его обитателей. Но ни гула моторов, ни автоматных очередей уже не слышалось.

— Правьте к берегу, — хмуро сказал Ану. — Я все-таки скажу им прощальные слова и дам… несколько ценных указаний.

Вездеплав приблизился к берегу, остановился перед собравшимся племенем. Индейцы казались утомленными и грустными: они понимали, что их ждет впереди, и уже готовились к этому трудному испытанию.

Их татуировка — особенно черные и желтые пятна на лбах — стала как будто ярче, издали она напоминала необыкновенные, сказочные цветы.

— Они уже выполнили свой обычай, — задумчиво сказал Ану, — и дорисовали на лбах цветок черной орхидеи до боевой точности и красоты.

— Как это — до боевой красоты? — осторожно спросил Вася.

— Так. Ведь племя называется племенем Черной орхидеи. А черная орхидея — это очень редкий цветок. Его символ они и рисуют, татуируют у себя на лбах. А когда им предстоит большая охота, или война, или вообще какие-то чрезвычайные события, они его дополняют.

— А эта орхидея и в самом деле существует? И почему она черная?

Вездеплав ткнулся в пологий берег, и все племя уже подошло к самой воде. Вот почему Ану не ответил Васе и стал держать последнюю речь. Он говорил недолго, но, видно, убедительно, потому что лица индейцев просветлели и воины стали отделяться от своих семей, которые рассаживались по пирогам.

— Я им сказал, — вздохнул Ану, — что мы еще вернемся. И они поверили. Может быть, их не следовало обманывать?

Пироги медленно и осторожно скользили против течения светлой протоки с кровожадными рыбами пиррайя, постепенно скрываясь под нависшими над водой лианами.

Воины тоже один за другим исчезали за зеленой расписной стеной тропического леса. Он словно поглощал их — красиво неприступный, гордый и жестокий. Всем было грустно. Даже Шарик и крокодил присмирели, печально глядя вслед последнему воину, который скрылся в лесу.

— Скажите, Ану, вон там, у самой протоки, это не черная орхидея? — осторожно спросил Вася.

Ану долго всматривался в лесную стену, но ничего не увидел.

— Давайте подплывем поближе. Вообще черная орхидея встречается довольно редко.

Вездеплав бесшумно двинулся к протоке, только тогда Ану тоже увидел цветок.

Он висел низко над водой и словно светиле изнутри своей желтой чашечкой.

— У тебя великолепное зрение, — сказал Ану. — Это действительно черная орхидея.

На самом деле она была не черной, а скорее темно-темно-фиолетовой или темно-бордовой. Такой темной, что казалась черной. Когда на ее лепестки падал свет, они казались бархатистыми и отливали мягким красновато-фиолетовым светом. Казалось, что свет не отражается от цветка и идет как бы из его глубины. Этот ровный, мягкий и добрый свет оттенял покойную и веселую красоту золотисто-желтой чашечки и разноцветных пестиков.

Вася наклонился к нему и хотел было сорвать, но потом оглянулся на Ану: он уже убедился, что в джунглях ко всему нужно подходить с опаской — мало ли какие неприятности могли таиться за внешней красотой цветка.

— Не бойся, он совершенно безвреден. Когда зайдет солнце, он будет благоухать. У него самый сильный и, кажется, самый приятный запах из всех орхидей. И если у него будет вода, он проживет долго. Может быть, даже пустит ростки.

Вася сорвал цветок, и они долго рассматривали его, поглядывая туда, где скрылось красивое и доброе племя, носящее его имя.

— Итак, каково будет решение? — спросил Ану, все еще с тоской поглядывая на протоку.

— Давайте обсудим. Что предлагаете вы, Ану?

— Я, Юрий, теперь ничего не предлагаю. Ведь я всего лишь младший партнер в этом предприятии. Я готов слушаться и повиноваться. Как-никак, а у меня есть опыт раба, — горько усмехнулся Ану.

— Зачем вы так, Ану?.. Ну зачем? — прямо-таки взмолился Вася. — Ведь нам нужно все решать вместе.

— На каждом корабле должен быть командир. А он решает все единолично, не спрашивая советов и никому не отдавая отчета.

Но Юрий твердо помнил обычаи голубых людей и непреклонно сказал:

— Нет, Ану, у нас так не будет.

— А как же будет у вас?

— У нас каждый будет командиром в свое дежурство. Но когда он командир, он будет выполнять волю всех.

— Ничего не понимаю. Как же это получается? Он — командир и вдруг будет выполнять волю всех?

— Это очень просто, Ану. Гораздо проще, чем может показаться. Все принимают одно решение — самое умное, самое правильное и самое удобное для всех. А потом каждый, когда ему выпадет очередь быть командиром, делает все, для того чтобы решение выполнить как можно лучше. И вот тогда уже все будут подчиняться ему. Потому что и командир, и все остальные все будут делать для всех и, значит, для себя.

Ану недоверчиво посмотрел на ребят, потом задумался и наконец честно признался:

— Не знаю… С таким распределением обязанностей мне сталкиваться не приходилось. Но в этом действительно есть что-то очень… верное. Я, пожалуй, согласен попробовать.

Его можно было понять — больше века он был вождем, почти богом и ни у кого не просил совета. Он только приказывал, а все покорно выполняли его волю. А теперь приходилось советоваться на равных. И к этому еще нужно было привыкнуть.

— Я думаю вот о чем, — сказал Вася, -ведь если мы будем возвращаться прежним путем, мы неминуемо опять попадем в переделку.

— Почему? — не понял его Юрий.

— Понимаешь, ведь нас засекли где-то над океаном и прислали вдогонку парашютистов. Кто докажет, что нас не заметят еще раз?

— Пожалуй… Что ты предлагаешь?

— Подождите. Есть еще одно соображение. Мне думается, что если мы полетим на восток, то время будет работать против нас.

— Неясно! — буркнул Ану.

— Неясно? Когда мы летели сюда, мы как бы догоняли день. А теперь все будет наоборот — мы полетим навстречу дню, и поэтому ночь станет раза в два короче. А это… это опасно. Могут заметить. Значит, нам нужно продолжать полет на запад и снова как бы догонять день.

Они помолчали, и Ану протянул:

— Да-а. Придется все делать наоборот.

— Как это — наоборот? — встрепенулся Юрий.

— Плыть не вниз по реке, на восток, а вверх, на запад. А так как вверху берега реки заняты противником, то… то придется уходить в сторону, в какую-нибудь протоку, а уж потом подниматься в воздух.

Ану, кажется, и в самом деле учился советоваться и подчинять свое самолюбие общему делу. Ведь это дело волей-неволей становилось его делом.

Свернуть в сторону не так уж трудно — в реку впадало немало проток; а так как и сама река и почти все ее притоки текли с северо-запада на юго-восток, то и найти нужное направление оказалось пустяковым делом.

Стемнело быстро, как это всегда бывает возле экватора и в тропиках.

Казалось, только что над джунглями багровел и переливался буйными и сочными красками могучий закат и тропический лес стоял притихший, словно уставший от изнуряющей жары, как вдруг откуда-то налетел почти прохладный ветер, и тотчас же в небе вспыхнули необыкновенно яркие, крупные звезды и лес тоже засветился тысячами светлых точек — зеленоватых, багровых, голубых и алых. Летали огромные светляки, вспыхивали глаза ночных хищников и птиц. Кажется, даже цветы и те начинали светиться призрачным, трепетным светом.

Все стало необычным, прекрасным и в то же время тревожным.

Воздух чуть похолодал. И плыть по черной мерцающей воде среди двух стен тоже мерцающего благоухающего леса было бы полным удовольствием, если бы не проклятые москиты и еще какие-то надоедливые мошки. Они атаковали беспрерывно, настойчиво и безжалостно. Пришлось захлопнуть все люки и окна.

Исчезли запахи, стали неслышными крики и лесные стоны. Мир превратился в посверкивающую огнями безмолвную панораму, проплывающую по обеим сторонам вездеплава. Сразу захотелось спать. Шарик и крокодил устроились за грудой блоков, а ребята подремывали на сиденьях. Бодрствовал только Ану.

Но когда все спят, нужно, как известно, обязательно заняться делом — ведь сон очень заразителен. И Ану снова стал рассматривать схемы и описания, которые он нашел в шкафчиках. Одна из них очень его заинтересовала, и он увидел моток тонкой, как волос, проволоки, конец которой уходил в глубь ящичка. Сверившись со схемой, Ану включил одну из кнопок, и в машине раздался неторопливый, можно сказать, печальный, певучий голос. Он задумчиво рассказывал о чем-то на незнакомом языке.

Некоторое время Ану прислушивался к нему, потом, согнав крокодила с одного из блоков, перетащил блок на сиденье и подключил к источникам питания. Блок несколько минут только помаргивал крошечными разноцветными огоньками, потом издал несколько звуков, смолк и опять пропищал что-то. Наконец на нем зажглись красная и зеленая лампочки, и блок стал говорить явно "человеческим языком" — быстро, чуть картаво, но четко и ясно.

Ану сейчас же выключил кнопки — голос смолк.

— Слушайте самую древнюю и самую печальную историю на вашей Земле, а может быть, и в Галактике, — сказал Ану, растолкав прикорнувших ребят.

Ребята еще не пришли в себя и, позевывая, с недоверием посмотрели на Ану. Но тот не стал им объяснять, в чем дело. Он только сказал:

— Переводить буду я, но, поскольку речь идет от имени другого человека, не обращайте внимания, если я буду себя называть его именем. А звали его Алаоз. Он последний космонавт с этой вот машины. — Ану похлопал по сиденью. — Слушайте внимательно!

Ану опять щелкнул кнопкой, и ребята без труда поняли, что он включил звуковоспроизводящий аппарат вроде магнитофона, на котором "обязанности" магнитной ленты исполняла тонюсенькая проволока. Потом он включил и блок, назначение которого объяснять не требовалось. По всем признакам это был самый обыкновенный лингвистический робот. Он выслушивал чужую речь, находил в ней закономерности, а обнаружив их, без особого труда для своего электронного мозга начинал перевод на тот язык, на который он настроен. Но так как блок был, по-видимому, настроен на язык далекой родины Ану, то говорил он именно на этом языке. А уж Ану переводил сказанное на русский.

…Вначале я, как и весь экипаж, тоже считал, что, если бы мы запаслись горючим на этой планете, может быть, нам не потребовалось бы нырять в проклятый Черный мешок, который не без основания обходили все наши корабли — в нем всегда царил мрак и оттуда вырывались магнитные бури. А наш командир Оор все-таки решил рискнуть, и я подумал, что, наверное, понимаю его — потерпев неудачу на стольких планетах, не обнаружив ничего интересного в других галактиках, Оор решил проникнуть в Черный мешок в надежде получить действительно интересную научную информацию и запастись горючим.

Лично я поступил бы точно так же. Конечно, в этом случае неминуем риск. Но какой же разведчик существует без риска? Он обязан, он должен уметь рисковать. Вот почему на Совете корабля я поддержал Оора. Поддержал еще и потому, что любил его.

В первых полетах он был либо младшим членом экипажа, как и я, либо заместителем более опытных командиров. А это был его первый самостоятельный полет. И то, что он не принес, в сущности, никаких ощутимых результатов, меня не смущало. Оор не виноват: подвела предварительная радио — и инструментальная разведка.

Там, где мы побывали, мы не нашли ни интересных ископаемых, ни ожидаемых нами цивилизаций. И то, что наши постоянные разведчики приняли радиосигналы, шедшие якобы с этих планет, оказалось в действительности просто-напросто результатом вулканической деятельности. Только теперь мне понятно, что это тоже было результатом влияния Черного мешка.

Но человеку свойственно не замечать или забывать приметы и прямые признаки надвигающейся катастрофы. Всем хочется жить без катастроф, требуется лишь критически осмыслить изученные явления и сделать выводы. Но этого никто не сделал. Никто из тех, кто жил в наше время. Первым соединил и сопоставил разрозненные явления Оор. И если наша солнечная система все-таки уцелела, а я верю, что она все-таки уцелела, то обязана она не кому-нибудь, а именно Оору.

Повторяю, я бы поступил тогда точно так же, как он. Это был один из самых мужественных, смелых и умных командиров космических кораблей, которые когда-либо бороздили просторы Вселенной.

Я понял, что Оор считает Черный мешок не просто загадкой Вселенной, но и одним из источников, которые обязательно вызывают катастрофы. Но когда? Однажды, дежуря у пульта штурманской группы, я задумался о доме, о возвращении. Я знал, что у нас мало горючего, и решил проверить, сколько же горючего нам нужно, чтобы вернуться домой. Включил систему контроля и обнаружил, что один из запасных бункеров не тронут. Выходило, что не запас горючего тревожил нашего командира, а именно эта загадка Черного мешка.

Я сказал о своем открытии Оору. Он хитро усмехнулся:

— Какой капитан откажется от пополнения горючим!

Уже после того как Совет корабля принял решение идти в Черный мешок, Оор приказал мне — самому младшему члену экипажа — проверить все системы связи. Я удивился, что он не поставил этой задачи перед более старшими и опытными членами экипажа, но командир опять только усмехнулся и сказал загадочные слова:

— Сейчас для тебя наступил решающий момент. Отныне за связь передо мной отвечает ты, и только ты. Поэтому все об этом участке ты должен знать в совершенстве.

Он не потребовал от меня молчания, и я поделился кое с кем из тех, кто был помоложе и ближе ко мне. Они пожали плечами:

— А-а, стариковская блажь! Все они время от времени начинают воспитывать молодых. В свой час это произошло и с тобой.

И еще одно мне запомнилось на всю жизнь: перед самым входом в Черный мешок, когда все поняли, что жесткие излучения в нем превышают все мыслимые нормы, командир приказал облачиться в скафандры всему экипажу, а мне — надеть два скафандра. Я тогда запротестовал — неудобно работать в таком одеянии, — но Оор опять только усмехнулся:

— Малыш, наступает такое время, когда это необходимо. Ты подумай: все мы облучались не раз, наши организмы выработали иммунитет, они привычны ко всяким перегрузкам, твой — нет. В этом твоя беда, и я прикрываю тебя от нее вторым скафандром. И это твое счастье — если мы не выдержим, выдержишь ты.

Из всего этого я делаю вывод: он знал, на что идет, и понимал, что имеет право рисковать кораблем, экипажем, собой ради чего-то более высокого и важного, чем существование корабля и его экипажа. Таким важным было предупреждение о грозящей гибели нашей системе. Что ж, на его месте я поступил бы именно так. Ради счастья и жизни других человек может рискнуть собой и убедить пойти на это своих товарищей.

Влияние Черного мешка мы ощутили примерно в полутора парсеках от визуальной засечки его границ — у нас начали портиться приборы, а связь стала неустойчивой. Срочно провели дополнительную экранизацию. И я горжусь тем, что придумал "систему выстрела". Собственно, придумал ее не я, о ней было известно давным-давно, но потом, как это часто бывает, о ней забыли. А я вспомнил — может быть, потому, что совсем недавно окончил училище. Просто я записывал необходимые телеграммы на диски с малой скоростью, а когда в системе связи появлялось окно со сравнительно приемлемыми условиями передачи, выстреливал записанное на огромных скоростях.

И я горжусь тем, что именно я первый заметил систему в пульсации Черного мешка. Казалось, в недрах его что-то дышало, раздувалось и опадало. И от этого зависели и потоки излучений, и наше самочувствие. Командир выслушал меня и проверил данные.

Потом он созвал главных специалистов и долго совещался с ними. После совещания все вышли от него притихшие и даже как будто удрученные. Как выяснилось позднее, именно на этом совещании Оор предупредил главных, что путешествие в Черном мешке может кончиться трагически. Но… именно главные специалисты не согласились с его предположениями.

В пульсации мешка они не увидели ничего страшного, ничего предостерегающего. Ведь подобное они наблюдали и в других местах Вселенной, да и вы, те, к кому я обращаюсь, прекрасно понимаете, что периоды полураспада атомных ядер повсюду одинаковы, поэтому у звезд бывает свой ритм пульсации, который зависит от того, атомами каких элементов они наиболее богаты и на какой стадии развития они находятся.

Но все-таки этот проклятый Черный мешок дышал необычно, так, словно чуял нечто такое, о чем пока никто не догадывался.

Так или иначе, грозные предостережения окружали нас со всех сторон, и Оор отлично их видел и понимал. И все-таки… Все-таки вел корабль вперед и вперед. Хотя, если честно сказать, наше движение нельзя было назвать движением вперед в обычном космическом смысле, когда полет корабля проходит по четко обозначенному курсу. Наше движение проходило то зигзагом, то по спирали, хотя общее направление всегда было целенаправленно.

Только фантасты смогли бы предусмотреть то, с чем мы встретились в Черном мешке. Нас швыряло во все стороны, и так, что корабль беспрестанно терял курс и мчался к какой-нибудь планете, чтобы разбиться о ее неведомую поверхность. Приходилось включать двигатели на полную мощность да еще сплошь и рядом выстреливать фотонные бомбы-ускорители. Только взрыв этих бомб позволял нам оторваться от страшных сил тяготения, избежать падения.

Мы изменили курс, чтобы немедленно попасть в сферу притяжения другой планеты. В Черном мешке планет было так много, как нигде в другом месте. Силы притяжения, гравитации постоянно переплетались и сталкивались.

И чем дальше мы летели, тем чаще нам приходилось применять фотонные бомбы-ускорители и тем яснее становилось, что невероятное еще существует.

Фотонные бомбы, излучающие колоссальное количество света, собранного в длинном пучке, и обычно видимые на громадные расстояния, здесь, в Черном мешке, не давали света. Фотоны как бы растворялись в непроницаемом мраке. Несмотря на протесты главных, которые теперь не видели смысла продолжать по меньшей мере рискованное путешествие, полет продолжался…

Командир, который знал, по-видимому, нечто такое, чего не знали другие, все-таки сумел использовать все свое влияние и добился общего решения продолжать безумный с точки зрения того времени полет.

Между тем показания приборов уже перешли границу разумного, и мы сами, без посторонней помощи, вырвались в фантастику. Судите сами. Излучатели Ку-236, 570, излучатели Ти…

Тут пошли названия совершенно непонятных приборов, серии формул и цифр, в которых Ану разбирался не лучше ребят. Поэтому он выключил блок и, передохнув, попросил:

— Дайте воды! В горле пересохло от… всего этого.

— Но это же голос… другой эпохи! И это так интересно!

Ану напился, пожевал, словно вспоминая ту жвачку, которой он пользовался во время своей жизни в джунглях, и задумчиво протянул:

— Это действительно интересно. С вашей планеты Черный мешок виден в районе Южного Креста. Черный мешок абсолютно непроницаем, и в нем нет ни проблеска света. Его так и называют моряки и астрономы: угольный мешок. На нашей планете наши космонавты знают немало таких мешков, но они имеют строжайшую инструкцию — не подходить к этим Черным мешкам близко. А этот Оор решился забраться в самый мешок. Здорово!

— Включайте, Ану!.. — взмолился Юрий. — Хоть и не все понятно, но интересно.

— Знаете, мои дорогие командиры, а ведь переводить с такой скоростью мне и в самом деле тяжело. Мозг ведь не электронная машина — ему необходим отдых. Впрочем, где-то у меня был еще один блок. Переносный лингвистический. Им мы пользовались во время вылазок на везделете.

И он разыскал этот блок, подсоединил его и образовал целую цепь: доисторический магнитофон и два лингвистических блока-переводчика. Когда они включились, Ану безжалостно прогнал ту часть проволоки, на которой давалось описание формул и показания приборов, и тогда снова зазвучал спокойно печальный голос из прошлого. Удивительным было не то, что новый переносный блок говорил на чистом русском языке, а то, что он передавал даже интонации неизвестного рассказчика. А они, эти интонации, были грустны и раздумчивы.

…Взрывы фотонных бомб-ускорителей привели нас еще к одному открытию. Приближаясь к световой скорости, корабль начал резко вибрировать. В нем все трепетало, рвалось и словно возмущалось. Почему это происходило, понять мы не могли, пока не обнаружили, что с началом вибрирования принимались бунтовать наши бортовые часы — и атомные, и обыкновенные.

Командир выслушал это сообщение совершенно спокойно и усмехнулся:

— Погодите, будет еще и не то. Чем глубже мы проникали в густую темень Черного мешка, тем чаще выходили из строя приборы разведки и навигации. Они не могли пробиться своими импульсными лучами в окружающем мраке. Их лучи словно застревали в темноте, и мы постепенно теряли ориентировку, но при этом явственно ощущали, что корабль сносит куда-то вправо и вверх, по-видимому, к центру Черного мешка. Об этом же свидетельствовали и бортовые курсовые регистраторы.

Но это смещение корабля не было постоянным и равномерным. Некая непонятная нам сила мешала смещению, отбрасывая корабль от центра, и он метался из стороны в сторону — в общем-то нас властно вела за собой какая-то гигантская сила. Она притягивала нас, как магнит притягивает железо. По силе этого притяжения, по мощности, которую затрачивает корабль, чтобы преодолеть его, штурманы определили, что мы попали в зону гравитационных полей огромной по массе звезды или иного небесного тела.

Мы предположили, что это был голубой иди красный карлик — звезда с необыкновенно высокой плотностью вещества, в которой атомы как бы сплющены. Но и в этом случае диаметр такого карлика был бы гораздо больше самых крупных звезд — солнц.

Оставалось предположить невероятное — перед нами новый тип небесных тел, атомы которых не только потеряли свои электронные оболочки, но и сплющили свои ядра. Однако подсчеты показали, что и сплющенные ядра, обеспечивающие огромную плотность вещества, не могут обеспечить гравитацию такой мощности. Та сила притяжения, что волокла нас к центру Черного мешка, могла родиться только у очень большого, огромного по размерам тела, состоящего уже не из ядер, а из кварков. Кварки — это "кирпичи", из которых строятся частицы атомов. Они имеют огромную плотность. Только кварковая звезда, по нашим расчетам, могла обеспечить невероятное притяжение, с которым боролся наш корабль.

Но тогда… тогда получалось нечто фантастическое. Ведь для того, чтобы сломать атом, нужны невероятные давления. А чтобы сломать ядро атома — и того больше. Но чтобы сломать частицы ядра атома и превратить их в кварки!.. Командир вместе со штурманами рассчитали эти силы и эту невероятную ситуацию. Получились следующие величины…

Некоторое время лингвистический робот переводил лишь цифры, формулы и непонятные термины, пока наконец опять не зазвучал задумчивый голос из прошлого.

…Как видите, расчеты подтвердили, что перед нами был уже не мир атомов, а мир кварков, предпоследнее состояние предвещества. Но ведь всем известно, что кварки тоже состоят из трех частиц — отрицательной, положительной и нейтральной. Страшные, фантастические силы, по-видимому, достигли того состояния, когда уже могли ломать и сами кварки, нарушать взаимодействие частиц, их составляющих.

Неясно было лишь одно. В центре таких реакций, таких преобразований по всем физическим законам должно быть светло как днем. Здесь все должно гореть и плавиться. А вокруг темно. Черный мешок! И тут главный физик корабля высказал предположение, что Черный мешок стал черным именно потому, что все частицы, вся энергия, которая мчится от удивительного небесного тела, имеет скорости выше световых.

Постепенно нам становился понятным механизм этого странного и страшного явления Вселенной. Удивительное кварковое небесное тело, разбрасывая свои частицы со скоростью, превышающей скорость света, создавало в мировом окружающем его пространстве галактический ветер огромной мощи и плотности. И именно этот ветер как бы гасил носителя света — фотоны, которые, как известно, могут светиться лишь при определенной скорости. Впрочем, и в этом случае частицы света не становились чем-то бесплотным, нематериальным, не уничтожались. Они лишь переходили в иную форму существования, недоступную восприятию нашего зрения.

Напрашивался еще один вывод. Раз звезда выделяет огромное количество энергии за счет ломки атомов и кварков, значит, она непрерывно сокращается и уплотняется, усиливая отделение внутренней энергии. Но поскольку звезда уплотняется, энергии этой становится все трудней вырываться из ее недр и она все накапливается и накапливается в них. В конце концов, по логике развития, энергии накопится столько, что она взорвет кварковую звезду. Тогда произойдет вселенская катастрофа — в кварковых звездах накоплены такие энергии, такие массы предвещества и кварковых осколков, что, взорвавшись и превратившись в энергию, они разнесут все окружающее, испепелят его, превратят в рассеянное скопище атомов и их обломков. Пройдут эпохи, прежде чем это возмущенное и рассеянное вещество пройдет через сложные синтезы и опять превратится в обычную материю, сгруппируется в туманности, из которых вновь родятся звезды и планеты. Таков открытый нами постоянный путь материи во Вселенной — в ней ничто не пропадает бесследно и ничто не возникает из ничего.

Но от этого сознания нам было не легче. Наша Галактика была слишком близка к Черному мешку, а наша солнечная система — еще ближе. Взрыв Черного мешка сметет окружающие галактики. Это не приведет к гибели материи, но неминуемо погубит все живое.

Теперь все, и главные специалисты, и обыкновенные, рядовые члены экспедиции, не предлагали вернуться. Они трудились не покладая рук — анализы за анализами, расчеты за расчетами, одна гипотеза за другой. О, теперь никто не подсмеивался над нашим командиром. Теперь все знали, что они поступили бы точно так же, как и он… за исключением меня.

В это время один я уже не был в этом уверен, потому что, если у него родились подобные предположения, научные гипотезы, ему не следовало их беречь для себя. Прежде чем принять решение ринуться в Черный мешок, он обязан был сообщить о своих подозрениях на наши планеты.

Сделал ли он это? Не знаю… Я подобной фонограммы не передавал. Впрочем, я освоил связь уже после принятия решения.

На всех совещаниях и советах Оор отмалчивался. Он только слушал. Особенно главного физика, который предложил выбрасывать за борт все отбросы в открытых контейнерах, а потом, после жестких облучений, возвращать их обратно и использовать как ядерное горючее — ведь они подвергались адскому воздействию кварковой звезды. Так мы запаслись горючим.

Физико-химики предложили принципиально новый метод атомного уплотнения корабля, и им удалось провести свое предложение. Создавая сверхмощное внутриобшивочное нейтринное давление и резко разворачивая корабль навстречу наиболее мощным потокам частиц, идущих от невидимой звезды, они сумели спрессовать оболочку корабля до немыслимых пределов, что позволило почти полностью избежать проникновения в корабль жестких излучений. Все стали снимать предохранительные скафандры. Но командир своего скафандра не снимал и категорически запретил делать это и мне.

— Мучься, малыш, — говорил он, — они слишком верят в расчеты, а я считаю, что тут может оказаться нечто такое, чего мы не знаем. Поэтому давай побережемся. В то время я не слишком верил ему — ведь я уже сомневался в нем, — но приказ есть приказ, и я мучился в своих двух скафандрах, снося еще и шутки по этому поводу старших товарищей.

Когда и расчеты, и наблюдения показали нам, что взрыв кварковой звезды, а вместе с ней и взрыв всех ее невидимых спутников неминуем и произойдет довольно скоро, собрался общий Совет, чтобы решить судьбу корабля. И вот что удивительно: весь экипаж требовал от командира остаться в Черном мешке еще некоторое время, чтобы до конца разгадать его законы, постичь закономерности, взять пробы — словом, проделать огромную и безусловно полезную научную работу, Ценность которой для будущего трудно было предугадать.

А он был против. Он, который привел их сюда и убедил, что они обязаны рисковать собой, теперь был против продолжения полета.

— Наука важна только тогда, когда ею есть кому заниматься и когда она необходима другим. Сейчас речь идет о самом существований нашей Галактики. Если мы опоздаем с тем, что у нас есть, кому потребуются ваши знания?

Конечно, он был прав и в то же время не прав. В чем — не знаю. В то время мне казалось, что есть в его рассуждениях неправота, Но я опять стал понимать, что на его месте поступил бы точно так же.

После Совета он долго беседовал с группой врачей, биологов и биохимиков. Они первыми согласились уйти в безводный анабиоз. Естественно, за ними согласились и другие. По установившейся традиции первыми вступают в анабиоз, а тем более в безводный, самые молодые члены экипажа — их организмы лучше переносят неминуемые при этом расстройства. Самым молодым был я. Но именно мне Оор запретил вступать в анабиоз.

— Мы будем последними, малыш, — сказал он. - Занимайся своей связью и готовься к самому страшному.

Пока биологи готовились к этой ответственной операции, он приказал физикам и электронщикам оборудовать камеры абсолютной лучевой защиты. Они сразу ответили, что готовы — такие убежища всегда находятся в полной готовности. Но командир приказал утроить надежность.

— Они ведь и так с тройным запасом мощности! — ответили физики.

— А я настаиваю, — сказал он, — чтобы у них появился десятерной запас!

Пока шла эта работа, он потребовал от группы механиков установки дополнительных автоматов для вывода людей из безводного анабиоза.

— Причем независимых и более надежных, чем у нас есть. И поместить их следует не в отсеке общего управления, а непосредственно в камерах абсолютной лучевой защиты с подключением к автономным атомным часам-будильникам. Не забудьте, может случиться так, что именно эти автоматы выведут людей цз анабиоза.

Вообще Оор отдавал столько приказаний, вызывающих вначале недоумение, а потом уважение к его мудрости и дальновидности, что экипаж подчинялся ему и с охотой, и в то ясе время со все возрастающей тревогой. Командир, по-видимому, знал нечто такое, чего не знали другие.

Но этим он нарушал закон наших космонавтов — то, что знает один, должны знать все. Иначе нельзя летать. Ведь если кто-то утаит знания или информацию, страдать будут все. И наоборот, чем скорее будут знать все то, что знает один, тем быстрее знания или информация пойдут в жизнь, обрастут новыми знаниями и помогут принять правильные решения, развивать науку дальше. Вот почему впервые на корабле был собран Совет без командира. Только после того как Совет обменялся мнениями и принял решение, он вызвал командира.

Оор выслушал решение. Его обвиняли в превышении власти, в отступлении от правил полетов.

Он выслушал и засмеялся:

— Послушайте, ребята, а что я, собственно, могу знать? Разве кто-нибудь когда-нибудь попадал в такую же переделку? Вы об этом слышали?

Об этом никто не слышал.

— Все расчеты делаю не я, а вы. Все работы и решающие машины, вся информация не в моих, а в ваших руках. Что же я могу знать такого, что не проходило бы через ваши руки?

Совет молчал. Все было правильно. Решение повисло в воздухе.

И тогда Оор сказал:

— Вы правы в одном — вас смущают некоторые мои распоряжения. Вам кажется, что я слишком перестраховываюсь. Но именно кажется. Хотя по временам мне кажется совсем иное — что я недостраховываюсь. Поймите меня — ни я, ни вы, ни кто другой из нашей Галактики не знает, что нужно делать в нашем положении. Поэтому я только фантазирую, составляю прогнозы. Кто или что мне подсказывает решения, помогает фантазировать? Не знаю… Интуиция, сумма знаний и наблюдений плюс умение оторваться от изученной действительности и мыслить в отрыве от нее, по иным законам. Каким? Об этом вам лучше расскажут наши психологи…

Оор говорил долго, объяснял, почему он принимает то или иное решение, на каждый случай приводя несколько вариантов пока что не существующих причин, требующих этого решения. В конце концов Совет опять был вынужден согласиться с ним.

Биологи и врачи приступили к делу. Они подсоединяли к телам космонавтов разделительно-физиологические насосы и медленно выкачивали из космонавтов все, что можно было бы выжать из каждой клетки организма. Одновременно с этим они вводили жидкий азот и охлаждали тела извне.

Два часа работы — и человек превращался в обезвоженную и промороженную мумию. Если не сделать этого, то кровь, лимфа, желудочные соки — все жидкое, что есть в теле человека, — при неудачном замораживании может расшириться, прорасти кристаллами льда и тогда организм возвратится к жизни с большим трудом. Обезвоженное тело сохраняется безукоризненно. В нужный час автоматы включат приборы, и человек постепенно вновь возвратится к жизни.

Один за другим космонавты погружались в анабиоз. Последнего — главного врача — вводил в это состояние сам Оор.

— Ну вот мы и остались одни, малыш, — печально улыбнулся он. — Теперь я скажу тебе, почему я поступил так, а не иначе. Мы не вырвемся отсюда, если не разовьем по крайней мере световую скорость: слишком велики силы гравитации. Теоретически это возможно, практически для нашего корабля — нет. Но я придумал одну штуку и надеюсь, что мы сделаем это. Однако это породит такие перегрузки, которые не испытывало еще ни одно живое тело. Так вот, я — самый старший. Если я погибну, потеря не так уж велика. Ты самый молодой и с самым меньшим запасом знаний, но зато и самый здоровый; если погибну я, выживешь ты. Выживешь и расскажешь, что с тобой произошло. Если корабль вырвется даже ценой наших с тобой жизней, останутся живы они. Тогда они найдут или нашу Галактику, или что-либо более подходящее. Ну а если корабль не вырвется? Тогда мы еще поживем немного, чтобы встретиться со смертью лицом к лицу. У нас нет теперь Совета. Говори прямо, что думаешь. Мы должны верить друг другу во всем.

Вездеплав скользил по темной реке. Сверху, снизу и по бокам лучились и переливались звезды.

Ни стен джунглей, ни черного неба, ни темной воды как не существовало — были только вот эти разноцветные звезды и ощущение, будто машина летит не то в космосе, не то под водой. На сердце было тревожно и грустно.

— Вот это приключение так приключение, — завистливо вздохнул Юрий, — не то что наше.

— Как сказать, — возразил Ану. — Все, что рассказывает он о строении вещества, несколько неточно. Он не учитывает преобразований частиц материи, их способностей переходить из одного состояния в другое.

— А может, это и не важно? — задумчиво спросил Вася. — Может, он это знает, но считает не важным?

— Да, но тогда события разворачивались бы иным образом, — авторитетно заявил Ану. — В конце концов, достичь скоростей выше скорости света и распространения магнитных волн — триста тысяч километров в секунду — можно лишь экспериментальным путем, иначе… ни один корабль не выдержит.

— Почему?

— Понимаешь, Вася, существовал звуковой барьер. Первые реактивные самолеты, достигая полета со скоростью звука, как бы разбивались об этот барьер, натыкались на ими же созданный звук и разваливались. Потом стал открываться так называемый тепловой барьер. Машина могла лететь со скоростью, например, десять тысяч километров в час, а материал, из которого она была сделана, разогревался в результате трения о воздух уже после четырех тысяч километров. А на пяти тысячах — взрывался, как метеорит, как космический корабль или спутник, когда они входят в атмосферу, не погасив скорости. Наша цивилизация сумела создать такие материалы, которые отодвинули тепловой барьер на десятки тысяч километров. А потом появился световой барьер, когда скорость корабля приблизилась к скорости света. В этом случае световые волны (а свет — это прежде всего волны, как и звук) как бы спрессовываются и разуют непроходимый барьер.

Ану вдруг задумался и долго молчал, припоминая то многое, что он когда-то знал или слышал и забыл. И то, что он жалел обо всем это было видно по его грустному, усталому лицу.

— А вот фотонные бомбы-ускорители — это интересно. До этого у нас не додумались. Но в целом история с Черным мешком кажется мне хоть и несколько невероятной, но крайне интересной и важной.

— Давайте не будем решать заранее, — предложил Юрий, — дослушаем их историю.

— Мы подходим к Андам. Вот перевалим хребет, выйдем к океану, и тогда — пожалуйста, — ответил Ану.

Машина и в самом деле, петляя между поблескивающими стенами джунглей, начала подниматься все выше к встающим вдалеке белеющим снежным вершинам. Было нечто тревожное и прекрасное в этой темной громаде, над которой горело бело-розовое пламя снегов, еще освещенных уходящим солнцем.

Ану решительно взял управление машиной в свои руки. Прижимаясь к вершинам деревьев, он повел ее прямо к этой мрачной стене, точно повторяя все извивы предгорий, постепенно поднимаясь все выше и выше.

Потом машина влетела в ущелье, попетляла между скалами в полной темноте и стремительно взмыла вверх, так что ребята не то что прижались, а прямо-таки легли на спинки сидений, а дремавшие Шарик и крокодил обиженно заворчали.

Когда машина взобралась к самому перевалу, укрытому выутюженными ветром снегами в невообразимой, теряющейся в ночной дымке дали блеснул океан. Он даже не блеснул, а как бы проступил сквозь эту дымку, величественный, темный, загадочный — истинно Великий, или Тихий океан.

Машина юркнула отвесно вниз, так что всем пришлось ухватиться за предохранительные ремни, и долго неслась вдоль скал и осыпей, а когда выровнялась, то оказалось, что волны океана почти касаются ее днища. Ану вздохнул посвободней, щелкнул тумблерами и кнопками, установил курс и режим полета.

— Теперь мы будем лететь все время за солнцем со скоростью вращения Земли. Засечь нас над водой очень трудно, почти невозможно, поэтому мы можем просто отдохнуть.

— Зачем отдыхать? — встрепенулся Вася. — Давайте слушать голос.

Ану снова включил свою лингвистическую цепь, и в машине опять зазвучал певучий голос издалека.

…Я очнулся оттого, что голова у меня стала какой-то необыкновенно звонкой, а тело — легким и невесомым.

Невесомость знакома каждому космонавту, но эта оказалась очень странной. Я ощущал и тело, и тяжесть руки или ноги, но это было совсем иное ощущение, чем прежде. Все шло Как бы изнутри меня, словно во мне вдруг объявились некие странные весы или приборы, которые действуют сами по себе, без моего вмешательства, — взвешивали и определяли каждую часть моего невесомого тела и все окружающее.

Очень странное, неповторимое ощущение! Я как бы раздвоился — сам себя я чувствовал невесомым, бесплотным, живущим как бы вне времени и пространства, а в то же время во мне жило нечто, что все еще действовало и существовало по старым законам. Оно сурово и скрупулезно проверяло мое состояние и, как строгая мать капризному ребенку, указывало:

"Это твоя нога. Она вовсе не невесома, как это тебе кажется. У нее прежний объем, прежний вес и даже обувь того же веса. А вот — рука. Подними ее, а теперь брось как неживую… Видишь, тебе кажется, что она опустилась легко, невесомо, а на самом деле ты чувствуешь, что в ней прежний вес и этот вес даже слегка рванул ее в плече".

Открывая все новые и новые особенности этих странностей в себе, я случайно посмотрел на часы. Они шли. Стрелка равнодушно прыгала по циферблату. Но что-то почудилось мне в ее размеренном движении, а что именно, я не успел решить, но механически отметил время своего первого взгляда.

Потом я стал вспоминать, что же со мной произошло.

Голова слегка побаливала, и мысли были отрывистые, скачущие… Они рассердили меня, и я опять невзначай посмотрел на часы. На этот раз они меня поразили. Выходило, что прошло не более двух-трех секунд, хотя я ощущал, что прошло по крайней мере несколько десятков минут. А часы бесстрастно показывали — прошло всего-навсего две-три секунды.

Теперь, когда я смотрел на них и только на цих, я видел, что они передвигались с обычной скоростью — скок, скок, скок…

Но стоило мне отвернуться и начать думать, вспоминать, как часы словно останавливались, тормозились. Мысль двигалась явно по иным законам, чем раньше. И мне стало страшно. Так страшно, как никогда в жизни. Нет, не потому, что я боялся смерти. Каждый из нас знает, что смерть — всегда рядом, и привыкает к этому, умеет смело смотреть в глаза любой опасности. Наконец я вполне сознательно согласился с командиром и пошел на то, чтобы в случае неудачи умереть. И все-таки, несмотря на все это, мною овладел страх, даже ужас.

Я был тем же, чем был всегда, жил в тех же, кажется, условиях корабля и космоса, и в то же время я был уже не тот, что всегда. Я уже понимал, что живу как бы в двух временных измерениях, в двух состояниях. Это было так противоестественно, что мне захотелось закричать.

Я вскочил на ноги и огляделся — все в рубке управления было на своих местах, ничто не нарушилось, ничто не изменилось.

Я прислушался: корабль дышал так, как он дышал всегда, во время спокойного, запрограммированного полета, когда экипаж месяцами может жить, работать, учиться и отдыхать, не прикасаясь к приборам, — роботы делают все сами.

Корабль тихонько гудел двигателями, и где-то явственно пробивался тоненький, дребезжащий звучок — он мне показался необыкновенно желанным и добрым. Ведь этот дребезжащий звук мог исходить только от какого-то ослабленного крепления, развинтившейся гайки. Словом, это был добродушный привычный звук. Он показал, что все идет как нужно. Именно он успокоил меня.

Постепенно я становился самим собой, хотя состояние раздвоенности не проходило. Но я уже начинал привыкать к нему и, как всякий человек на моем месте, стал исследовать собственное состояние и все окружающее. И тут я увидел лежащего под пультом Оора. Вернее, не самого командира, а его беспомощно вытянутые ноги, торчащие из-под стульев. Я бросился к нему, вытащил из-под пульта. Глаза его были закрыты, дыхания не было. С трудом мне удалось нащупать пульс на его руке. Как говорят врачи, пульс был нитевиден и очень плохого наполнения.

Когда в опасности товарищ, человек забывает о себе. Так случилось и со мной. Я притащил противошоковый аппарат, сделал командиру впрыскивание. Наконец он вздохнул полной грудью и пошевелился. Пульс наполнялся, становился ровным, хотя еще и слабым. Я посмотрел на часы. С тех пор как я увидел его и стал приводить в чувство, прошло около часа: часы бесстрастно отсчитывали истинное время моей работы.

Но стоило мне задуматься, вспомнить все, что я делал, как часы как бы останавливались. Действия, поступки, обычная жизнь шли своим чередом, а мысль — по иным законам. Я задумался над этим явлением — ведь теперь, когда я установил его, мне уже было не так страшно. Меня лишь заинтересовало: а что же это такое? И я довольно быстро понял, что происходит с моей мыслью. Ведь всякая мысль это в конечном счете результат электромагнитных колебаний, бесконечно малых, слабых, но все-таки колебаний электромагнитных волн определенной частоты и силы. И вот эти колебания развивались по каким-то новым законам, значит, и я находился в новых условиях.

Словом, я увидел следствие, уловил его закономерность, но еще не открыл причины. Помог это сделать командир.

Он приоткрыл глаза и медленно осмотрелся, потом опять смежил веки и долго думал о чем-то. Я молча сидел возле него и не мешал ему думать. И когда он опять открыл глаза и посмотрел на часы, на его лице отразился тот же ужас, как и у меня, когда я впервые ощутил новые условия жизни.

Но это выражение быстро сменилось обыкновенным серьезным, озабоченным, а потом Оор улыбнулся и заговорщически подмигнул мне:

— А все-таки мы живы, малыш. Это уже кое-что значит.

Я понял — Оор осознал полностью все, что с нами произошло, — и спросил:

— Перескочили световой барьер?

— Да.

— Сделали невозможное?

— Н-ну… С точки зрения нашей науки, но не с точки зрения природы.

— Послушайте, командир, но как, почему?

— Все это неудивительно, малыш. С помощью фотонных бомб-ускорителей мы преодолели притяжение кварковой звезды, а дальше нас подхватил поток энергии, поток частиц, и понес. Понес с большей скоростью, чем скорость света. Я давно понял, что Черный мешок может быть только в том случае, если на этом участке Вселенной существуют потоки частиц, двигающиеся со скоростью выше скорости света. Вот и все, малыш. Вот и все… — Он замолк, а потом вдруг спросил: — А все-таки страшно, когда ты чувствуешь себя как бы двойным, а?

— Страшно.

— Сейчас, малыш, будет страшнее, — сказал он, поднялся и, тяжело переступая, подошел к шторам, закрывающим люки внешнего обзора.

С того момента, когда мы подошли к Черному мешку, мы ни разу не открывали их. Оор не сразу нажал на кнопки: он не знал, выдержали или нет линзы внешнего обзора удар о световой барьер. Но, вероятно, по его расчетам, линзы все же должны были уцелеть.

Он нажал на кнопки. Люки, прикрывавшие линзы, медленно поплыли. Сверкнули абсолютно целые линзы — и мы увидели черный свет.

Да, он был действительно черный — не фиолетовый, не багровый или темно-синий, а именно черный. Совершенно черный свет.

Вы — те, кто не видел этого, — не можете поверить, что свет может быть черным. Ведь белый свет слагается из нескольких цветов — красного, оранжевого, желтого… ну и так далее. Заметьте — слагается. И только в том случае, если носители этого света — фотоны — движутся с постоянной, присущей им скоростью.

А если фотоны превысят эту скорость? Если они вдруг вступят в новое состояние, они должны изменить, и они изменили свой цвет. Они стали черными.

И в этом черном свете все чаще виделись далекие или близкие планеты.

Они, как и в обычном небе, были разноцветны: багровые, голубые, фиолетовые и еще каких-то совершенно непонятных, великолепных цветов, и все они казались прекрасными и страшными — так они были величественны и необычайны.

Наш мозг уже привык к состоянию раздвоенности, тело освоилось со странным ощущением "весомой невесомости". Все становилось на свои места — мы были живы, мы мчались сквозь черный свет, прорезали глубины Черного мешка, и это было прекрасно. Сколько времени прошло, как мы увидели черный свет, я не знаю.

Оор спросил:

— Ты заметил, малыш, как путается время?

— Да.

— Что ты думаешь об этом? Докладывай!

— Раз мы движемся быстрее скорости света, в силу вступают законы, отличающиеся чем-то от общей теории относительности. Время по этим законам течет совсем не так, как при обычном движении.

— Правильно. Но ты знаешь, как оно течет?

— Нет.

— И предположений по этому поводу нет?

— Нет.

Командир вздохнул и признался:

— Самое неприятное, что у меня тоже нет никаких предположений. Мне известно, и это проверено на практике, что, приближаясь на световой скорости, время на корабле течет по обычным законам, но на той планете, которую мы оставили, оно как бы ускоряется в два, а то и в несколько раз. Это значит, что мы, пролетав год и постарев на год, на своей планете встретимся с лкуьми, которые в это время постарели на два года, на три и так далее — чем ближе скорость корабля к световым скоростям, тем больше разрыв во времени с оставленной планетой. А как пойдет время, когда мы двинемся со сверхсветовыми скоростями?

— Не знаю… Каждый день нашего полета должен стоить, может быть, несколько десятков лет жизни на обыкновенной планете.

— А может быть, наоборот? Может быть, время пошло вспять? Может быть, его нужно теперь отсчитывать в обратном направлении?

— Этого не может быть! — запротестовал я. — Это уже даже не фантастика, а просто какая-то нелепость!

— А разность времени возможна? — сурово спросил Оор. — А путешествие на сверхсветовой скорости возможно? А черный свет возможен? Нет, малыш. Вопрос этот не праздный, и, уж конечно, это не нелепость. В том состоянии, в которое мы попали, возможно всякое — мы просто еще ничего не знаем. И нужно думать… думать прежде всего о тех, кто остался на наших планетах и живет сейчас по старому, доброму времени, не ощущая никаких временных парадоксов.

Я молчал, не понимая, куда он клонит. — Пойми, малыш, если временной парадокс в сверхсветовой скорости положителен, то есть если он обгоняет время планет, мы рискуем, что наши сигналы попадут к ним только через сотни лет. Но если он отрицателен? Тогда они просто не сумеют его принять. И еще: а по каким законам, по какому времени развиваются явления в этом самом Черном мешке? И наконец, самое главное: с какой скоростью мы летим? Может случиться так, что мы вырвемся из Черного мешка и не будем знать, что это нам удалось, и будем идти со сверхсветовой скоростью.

Все, что он говорил, было действительно важно, но я ничего не мог придумать. Я все-таки многого не понимал.

И командир оценил мое состояние. Он усмехнулся:

— Ладно, малыш, не ломай голову. Во всяком случае, мы летим не вспять, иначе наверняка встретили бы на своем пути уже не черный, а какой-нибудь другой свет. А раз так, то нам нужно просто поручить роботам подсчитать, сколько мы пролетели от границ Черного мешка, а потом уж дать им задание на подсчет горючего. Сможем ли мы выбраться из этого невеселого местечка? Мне кажется, что на это нам потребуется около двух месяцев. Потом мы начнем тормозить и вновь пробивать световой барьер, но уже в обратном направлении. А это время мы затратим с тобой на подсчет временного парадокса. Попробуем математически решить проблему времени, пока летим в Черном мешке.

Работали мы с командиром до изнеможения, спали по три-четыре часа в сутки и считали, считали, считали. Вычислительные машины гудели не переставая. Миллиарды уравнений, миллионы программ. И все напрасно. Закон поведения времени в сверхсветовых скоростяу мы не открыли. Это предстоит, очевидно, сделать тем, кто меня слышит сейчас.

В сущности, пока еще никто не знает, что такое время, не знает его закономерностей, его поведения и его влияния на Вселенную.

Оор считал и думал, я помогал и одновременно учился. Наших товарищей, застывших в камерах абсолютной защиты, мы не трогали — им нужно было экономить время жизни.

Кто знает, если бы мы ускорили события, если бы вернули их к жизни и воспользовались не только нашими двумя, а коллективным умом всех, того, что произошло, могло бы и не случиться. Но мы не сделали этого. Мы были увлечены работой, убаюканы относительным покоем этого странного и страшного уголка Вселенной и не предполагали, что катастрофа наступит так скоро и так беспощадно. Мы опять не учли скоростей и связанного с этим парадокса времени. Нас можно было бы и не обвинять в этом — мы еще не знали этих законов, мы только стремились их открыть и, кажется, кое-что нащупали…

Когда наши организмы относительно освоились со странным ощущением сверхсветовой раздвоенности, командир необычно грустно сказал мне:

— Ну вот, малыш, пришла пора рисковать в обратном порядке.

Я не стал его расспрашивать, в чем дело, и так было понятно, что Оор решил преодолеть световой барьер в обратном направлении. Как это делается и можно ли это совершить в наших условиях, я решительно не представлял и, что хуже всего, все это время спокойного полета даже не думал об этом. А командир, видимо, думал, и ему, кажется, не понравилось, что я не спросил у него ни о чем и ничего ему не сказал.

— У тебя нет ни предложений, ни вопросов?

— Вопросов бездна, но на них и вы не ответите — нет опыта. А какие же предложения?.. Пожалуй, лишь одно — прорываться.

— И снова рисковать?

— Да. Иного выхода я не вижу. Оор долго с улыбкой наблюдал за мной и мечтательно, но с грустью в голосе сказал:

— Хорошо быть молодым — даже опасности не кажутся такими уж страшными.

Я промолчал. Дело не в том, что опасности не кажутся страшными, а в том, что другого выхода, в обход опасностям, я не видел. Да и Оор тоже.

— Тогда начнем торможение, — сказал Оор. И мы начали его. Двигатели постепенно меняли режим работы, пока наконец не прекратили многолетнюю деятельность.

За линзами внешнего обзора медленно и постепенно менялись цвета — они как бы стушевывались, растекались и сливались в один густой черный цвет. Но вовсе не тот, который озарял все вокруг своим мрачным и фантастическим светом, а именно в непроницаемую, знакомую каждому нормальному человеку черноту.

Первые часы мы прямо-таки упивались полной тишиной и покоем, но, когда за смотровыми линзами черный свет стал почти черной мглой, корабль вдруг стал едва заметно вздрагивать, словно натыкаясь на невидимые препятствия. Приборы начали отклоняться от нормального режима работы, что-то разлаживало их обычную деятельность, и командир не отлучался от пульта управления, беспрерывно корректируя их. Он давал все новые и новые задания математическим машинам и машинам логического мышления. Он пытался решить возникающие перед ним задачи и, по-видимому, решил их.

— Положение у нас такое — силы тяготения так и не увиденной нами кварковой звезды явно ослабели. Но нас все еще несет как бы вихрь выбрасываемых ею частиц. Мы как лодка в море — куда ее гонит ветер, туда она и плывет. А вот эта вибрация корабля — провалы в волновой системе необыкновенного галактического ветра. Я думаю, что нас может нести довольно долго — сила кварковых излучений все еще огромна. Попробуем затормозиться фотонной бомбой-ускорителем.

Вначале я только кивнул. Мне не следовало объяснять, что для этого требовалось взорвать" ее не позади корабля, как это мы делали обычно, а впереди него. Это решение казалось примитивно простым, но… если бы я знал, как его выполнить.

Я задумался. Во-первых, у нас не было приспособлений для выстреливания бомб-ускорителей вперед, по курсу корабля. А во-вторых, фотоны-то движутся с меньшей скоростью, чем двигался корабль. Следовательно, если бы даже мы придумали и установили такое приспособление, фотонная бомба в конечном счете разорвалась бы в самом корабле — она была бы загнана туда скоростью.

— Не понимаю, — решился произнести я, — как это мы можем затормозиться именно ускорителями?

— Вначале не понимал и я, но ты подумай. Когда мы выстрелим бомбу-ускоритель, на какую-то долю мгновения позади нас образуется как бы плотина из фотонов. О них ударится галактический ветер кварковых частиц, и корабль как бы прикроется этой плотинкой. А так как он движется только под влиянием галактического ветра, то на это мгновение позади него создастся пустота, энергетический вакуум. А с боков и впереди неминуемо образуются вихри — природа не терпит пустоты. Все эти вихри, обрушиваясь на наш корабль, будут тормозить его.

— Сколько же потребуется создать таких…фотонных плотинок?

— Если считать, что мы уже находимся где-то перед световым барьером, то, думается, немного. Расчеты показывают — три-четыре. Приготовь на всякий случай шесть. И вот что, давай наденем предохранительные скафандры и приготовим вакуумные подушки-тормоза. Мне больше не хочется биться седой головой об уплотненную обшивку. Это не слишком приятно.

Я выполнил приказ, подготовил огромные эластичные подушки и прикрыл ими стены рубки, а потом уж сам, без приказа, привел в полную боевую готовность все средства связи и поставил ее на автоматическое повторение. Теперь сколько бы ни летел корабль, пока на нем будет хоть капля энергии, он беспрерывно будет излучать в космос отчет о наших путешествиях, нашу научную информацию и самое главное — предупреждение о коварной сущности Черного мешка, о том, какую опасность он представляет для окружающих галактик, в том числе и для нашей.

— Ну что ж, начнем! — сказал командир.

Не без опаски я нажал кнопку.

Корабль тряхнуло, гул прокатился по всем отсекам, и черный свет за смотровыми линзами резко сгустился.

Оор крикнул:

— Рви вторую!

Все повторилось, хотя на этот раз корабль тряхнуло еще сильнее, и встряска уже не прекращалась — по-видимому, мы находились у самого порога светового барьера, и командир уже молча махнул мне рукой: "Рви дальше".

Мы очнулись в тишине. За смотровыми линзами расстилался привычный и такой милый фиолетово-черно-зеленоватый мрак обыкновенного космоса, кое-где прочерченный черными языками вихрей — это было последнее дыхание Черного мешка. Необыкновенно тепло светились неизвестные планеты, и где-то совсем недалеко багрово и недобро сверкала огромная, как будто вспухшая звезда.

Едва увидев эту недобрую соседку, которая могла притянуть корабль к себе, командир ползком подобрался к пульту управления и включил двигатели. Звезда поползла куда-то вправо.

Я, естественно, прежде всего бросился к автоматам связи и убедился, что они работают четко, и по количеству передач, засеченных счетчиками, установил, что мы были без сознания несколько часов. Теперь я мог помочь командиру, который взялся за ориентацию корабля.

— Попробуй перейди на прием, — сказал он.

Я не удивился приказу Оора, меня лишь слегка насторожил его тон — отрывистый, тревожный, почти грубый.

Но когда я включил системы на прием и сразу же поймал сигналы разумной связи и, что самое главное, понял их, я ужаснулся, как, вероятно, ужаснулся и командир.

Это был наш язык.

Наш и не наш. В нем как будто присутствовали все те слова, которыми я говорю сейчас с вами, но в то же время все они были иными — все они стали длиннее. Изменилась и сама интонация речи. И, что самое удивительное, резко изменилось к лучшему по устойчивости и звучанию само качество передачи.

Но не это оказалось главным. Самым удивительным явилось то, что передавалось предупреждение о Черном мешке.

"Всем космическим кораблям, всем цивилизациям! Предупреждаем, что взрыв ядра Черного мешка, а возможно, и всей системы, по нашим расчетам, приближается. Черный мешок на пределе…"

Они передавали то, ради чего мы рисковали собой.

Первые минуты мы испытывали не столько недоумение, сколько горечь разочарования и в то же время радость от свершившегося чуда — значит, они знают!

— Послушай, малыш, по-видимому, они поймали наши первые сигналы, которые мы давали на входе в Черный мешок, — растроганно сказал командир, но тут же задумался.

Я молчал — в конце концов, не так уж важно, каким образом и когда они узнали о грозящей опасности, и не важно от кого… Важно, что узнали. Но горечь все-таки оставалась — обидно, что они не узнали наших последних данных, наших сегодняшних передач…

И тут меня словно осенило — я вдруг почувствовал, что наши люди, наша Галактика получили извещение о Черном мешке давно, очень давно. Ведь сама связь показывает, что наша цивилизация находится на какой-то иной, незнакомой ступени развития. Когда и как это произошло? Сколько прошло времени? Для нас — несколько месяцев. А для них?

— Послушай, малыш, парадокс времени на сверхсветовых скоростях, кажется, сыграл с нами плохую шутку.

— Да.

— Похоже, что нас-уже давно не ждут и считают, что мы давным-давно обратились в ничто — столько времени прошло там, на нашей планете, пока мы сражались со световыми барьерами.

— Кажется, да…

Мы долго молчали, понимая, что, оставшись живыми и невредимыми, мы, в сущности, стали мертвецами для всей нашей цивилизации. Там уже нет людей, которые бы нас ждали, которые бы думали о нас.

И только сознание, что мы все-таки живы, как-то успокаивало — в конце концов, мы честно выполнили свой долг, и не наша вина, что время и скорость сыграли с нами такую злую шутку. Но когда мы вернемся домой, мы все-таки сделаем доброе дело для наших людей — потомков наших родных и близких: они узнают о путешествии на сверхсветовых скоростях, они получат наши расчеты, и для них откроются другие галактики и другие Черные мешки.

— Я вот о чем думаю, малыш, — задумчиво произнес командир. — Когда-то на уроках истории я изучал происхождение нашего языка. Ученые установили, что развитие языка шло от отрывистости к плавности, музыкальности и от длинных слов к усеченным, более коротким. Тебе не кажется, что в связи с этим…

Оор умолк и испытующе посмотрел на меня. Мы долго вглядывались в глаза друг другу, и я как-то сразу уловил ход рассуждений командира.

— Вы думаете?..

— Да, боюсь, что это именно так. Световой парадокс времени как бы движет время, а сверхсветовой, возможно, задерживает. Ведь язык, на котором нам сообщили о Черном мешке, как раз такой, какой был еще до того, как мы улетели в экспедицию.

— Не может быть! — запротестовал я. — А новые приемы связи?

— Кажется, они стары, малыш. Может быть, это всего лишь обыкновенная связь. Но, усиленная потоками кварковых обломков, она звучит громче и чаще. Это возможный вариант, а, малыш?

Конечно, все это могло быть — ведь чего не бывает в глубинах Вселенной!

— Но послушайте, Оор, откуда в то время они могли знать о Черном мешке?

— Если знал я, знали и другие. Вспомни, что он отмечен во всех космонавигаторских картах. И если нам не разрешалось приближаться к — нему, то как раз потому, что и ученые прошлого боялись взрыва неведомого небесного тела. Оно не взрывалось, прогнозы ученых не оправдывались. Вполне понятно, что такие прогнозы попросту забывались. И разве не может быть так — мы наткнулись на заблудившуюся в космосе радиоволну. На ту волну, которая была подана задолго до нашего рождения. Ведь она летит всего лишь со скоростью света. А мы мчались во много раз быстрей. Вот чего я боюсь. Потому что если это так, то наши с тобой сигналы могут быть не приняты. А если они и приняты, то не расшифрованы. Ведь если мы перескочили во временной парадокс с отрицательным знаком, с минусом, и мчались назад, на нашей планете еще не могут принимать те сигналы, которые ты им передал. Но допустим, — сказал он, останавливая меня жестом, — допустим, что они приняли эти сигналы и даже расшифровали их — уже в те далекие времена у наших ученых были хорошие головы. Что произойдет тогда?

Я молчал. Да и что сказать? Ведь каждому понятно, что, если мы действительно улетели в прошлое и если наши сигналы получили и расшифровали ученые наших планет, они все равно ничего не смогут поделать — у них еще нет техники, которая могла бы защитить от предполагаемого взрыва Черного мешка. Это было еще страшней — знать, что тебе грозит опасность, и не иметь ни сил, ни средств предотвратить ее. Обреченность — вот что самое ужасное!

Мы долго молчали, пока командир не решил:

— Мы не знаем, куда мы вылетели — в прошлое или в будущее. Но будущему, так или иначе, мы передали свои сигналы об опасности. Давай дадим информацию прошлому — настраивай обычные рации, которыми мы пользуемся для связи с нашими цивилизациями.

Мы снова взялись за работу, давая сигналы и старыми, и новыми методами. А во время работы, как известно, для печальных мыслей не остается времени.

Никто не мог нам помочь, ибо еще никто не знал, как поведет себя время на тех скоростях, которые испытали мы. Мы сообщили загадку, и теперь кто-то должен ее разгадать.

Вот почему командир предложил:

— Пора выводить из анабиоза наш экипаж. Пусть работают.

Но я не успел выполнить этого приказа — нас подхватила неведомая сила, смяла и разбросала по рубке. Корабль теперь явно не управлялся, хотя двигатели все еще работали. В смотровых линзах творилось нечто невообразимое. Крутились смерчи и вихри, свет, обыкновенный белый свет, перемежался с черным светом, с багровым и еще каким-то невероятным светом. Мы то теряли сознание, то вновь на какое-то мгновение приходили в себя.

После того как двигатели окончательно отключились, корабль еще какое-то время швыряло и бросало, но постепенно его полет более или менее стабилизировался. Было такое чувство, словно он стал щепкой, которая наконец попала на стрежень потока, и его несло, не задерживая и не переворачивая.

Несколько недель, а может быть, и месяцев мы просто отдыхали и спали: нам нужно было восстановить силы и прежде всего запас нейронов — нервные клетки пришли в полный упадок. Потом мы восстанавливали поврежденные во время катастрофы системы внутрикорабельных связей и, только получив информацию, начали разбираться в том, что с нами произошло.

О главном мы догадались еще раньше — кварковая звезда все-таки взорвалась, и нас, как песчинку, поглотил поток раскаленных продуктов взрыва. По-видимому, благодаря работающим двигателям мы не раз переходили световой барьер, а потом, когда последний двигатель прекратил свою деятельность, возвращались к обычным скоростям — ведь на пути потока сверхсветовой энергии постоянно встречались уже обычные фотонные потоки. Они образовались в результате взрывов обычных планет и звезд. И эти потоки гасили немыслимую скорость. Но корабль лишился главного — энергии.

Теоретически это не могло случиться, потому что после путешествия в Черном мешке запас расщепляющегося атомного топлива у нас был огромен. После выхода из него — тем более. А между тем энергия исчезала. Кое-что поставляли аварийные солнечные, вернее, фотонные батареи, питающиеся от обшивки корабля, но их работы было недостаточно; кроме того, она нарушалась сопровождавшими корабль "останками" Черного мешка и тех планет и звезд, которые взрывались и распадались на пути чудовищного потока разложенной предматерии. Только изредка сквозь мерцание разноцветного света пробивались лучи какой-нибудь заблудшей звезды-солнца, которые едва достигали солнечных батарей, и они лениво впрыскивали в наш корабль крохотную порцию энергии.

Я уже говорил, что человек привыкает ко всему, его организм тоже приспосабливается к самым невероятным условиям. Так случилось и с нами. Мы постепенно приходили в себя. И самой страшной мыслью была мысль о наших товарищах, о возможности возвращения их к жизни. Ведь если корабль лишился энергии, автономные атомные автоматы не могут включить систему восстановления, систему возврата из состояния обезвоженного анабиоза.

Сознание, что рядом лежат товарищи, которые могли бы жить, мучило нас. Мы напрягали последние силы, чтобы разобраться в создавшейся обстановке, придумать что-нибудь, чтобы спасти товарищей.

Обстановка складывалась ужасающая. Командир пытался установить причины исчезновения ядерного горючего на корабле. Все чаще передавал он мне часть расчетов, даже не объясняя, для чего они нужны. Просто я при нем выполнял роль простейшей вычислительной машины — делал то, что скажут, но не думал, для чего это нужно. Хотя постепенно во мне тоже накапливался запас информации и я стал мыслить в том же направлении, что и командир.

В конце концов Оор сумел справиться с необыкновенно сложной задачей. Но это его не обрадовало. Он хмуро сказал мне:

— Малыш, я ничего не хочу скрывать от тебя. Дела наши плохи. Я бы даже сказал, что очень плохи.

Я спросил:

— Безнадежно?

— В мире нет ничего безнадежного и неизменного. Все изменяется. Возможно, изменится обстановка и наше положение тоже… Но в той обстановке, в которой находимся мы, наши дела почти безнадежны.

— Почему?

Оор невесело усмехнулся.

— Безнадежны потому, что помощи нам ждать неоткуда. Почти — потому, что именно это сознание невозможности получить помощь заставит нас думать и работать более настойчиво и продуктивно, чем прежде, и все-таки придумать такое, что позволит выкарабкаться из нашей беды.

— Она действительно велика?

— Очень! Взрыв кварковой звезды принес какие-то неизвестные нам проникающие излучения. От них не спасла даже уплотненная обшивка корабля, хотя она и ослабила их, но ведь бункера с горючим не прикрыты такой обшивкой — в прошлом в этом не было необходимости. Вот почему эти излучения сделали страшное дело — они выбили из ядерного и атомного горючего по нескольку элементарных частиц и превратили их в обычные элементы. Понимаешь, малыш, бункера полны, но уже не горючим. Оно потеряло свои качества. Возможно, нам помогла бы посадка на какой-нибудь планете, где есть радиоактивные вещества, которыми можно было бы пополнить бункера. А ты знаешь — не будет горючего для наших реакторов, не будет и энергии. Ну а без энергии…

— Да, без энергии мы только игрушка в руках Вселенной.

— Но это не самое страшное, малыш. Ты молод, ты был надежней укрыт от неизвестных излучений, а главное, ты не принимал таких облучений в прошлом, какие пришлись на мою долю. Последняя вспышка, по-видимому, меня доконала.

— Командир! — закричал я.

— Не ори, малыш. Мы — космонавты! Мы должны, обязаны уметь смотреть правде в глаза. Какая бы она ни была. Поэтому слушай внимательно и спокойно. Если бы корабль обладал энергией, я бы, пожалуй, спасся. Но энергии нет. Следовательно, я обречен… Тише, тише, малыш. Значит, сделаем так — имей в виду" я уже принял решение и властью, данной мне планетарным Советом, я уже не прошу — ты знаешь, что за все время наших полетов я ни разу не воспользовался этим правом, — я приказываю: дальше ты полетишь один!

— А вы?.. — только и смог я пролепетать.

— А я сделаю то, что велит моя совесть. Я выйду в открытый космический люк в легком костюме. Вполне понятно, что неведомые излучения сделают мое тело еще более радиоактивным. В корабле меня прикрывали обшивка и специальный костюм. Там, за обшивкой, этого не будет, и мое тело превратится в настоящее радиоактивное горючее. Тогда я сам — понимаешь это, сам: тебе уже нельзя будет прикоснуться ко мне, иначе погибнешь и ты, — пройду в бункера…

Я молчал, еще не совсем понимая, что задумал командир. Но мне было ясно — я лишаюсь его, я остаюсь один. Один-единственный, где-то в неизвестных безднах Вселенной, без энергии и, что самое страшное, без знаний. Пожалуй, впервые за всю свою жизнь я понял: главный недостаток молодости — нехватка знаний. Ах, как нужны знания., как необходимы они как раз тогда, когда о них меньше всего думаешь…

Командир словно прочел мои мысли.

— Ничего, малыш. Ты крепкий парень. Поживешь один, перечтешь все мои записи и многое поймешь. Но помни — ни одного дня без труда. Пока у тебя молодой мозг — учись.

Учись и думай. Думай и учись. И я верю, что ты сумеешь победить навалившуюся на нас беду.

— А если нет? — робко спросил я.

— А если нет, поступи так, как я. Отдай все тем, кто придет после тебя. Отдай все — себя, знания, жизнь, потому что настоящий человек отличается от всех остальных только одним — он умеет жить для других. Если же он живет только для себя, он еще не человек. Лишь жизнь для других делает человека человеком…

Он говорил это так спокойно, с таким сознанием высшей правоты своих слов, что мне вдруг стало нестерпимо жаль его, и у меня сами по себе впервые в жизни полились слезы.

— Перестань, малыш, — сказал он ласково и обнял за плечо. — Это не занятие для космонавтов. Будь стойким парнем — впереди слишком много всякого. Береги силы!

— Но почему именно вы? Ведь у вас знания и опыт. А у меня?..

— У тебя — молодость, а знания и опыт — дело наживное. И давай кончим разговор об этом. Это — приказ!

— Я подчиняюсь, но я еще не понимаю…

— А это просто, малыш. Очень просто. Когда излучения в открытом космосе сделают меня радиоактивным и я пройду в бункера, я сам стану для тебя горючим. Ты видишь — мы несемся неизвестно куда, потому что нас волочит поток взрыва. Но ведь рано или поздно он потеряет свою силу и тебя притянет какая-нибудь планета. Да, хорошо бы планета, а ну как звезда? Значит, гибель? Вот на этот случай и пригодятся мои радиоактивные останки — ты сможешь запустить двигатели, вырваться из силы притяжения и спокойно сесть на выбранную тобой или случайную планету. Кроме того, я надеюсь, что мои останки вызовут цепную реакцию в бункерах и постепенно, может быть слишком постепенно, горючее восстановится. Тогда ты сможешь спасти товарищей и начать с ними новую жизнь.

Я молчал. Да и что я мог сказать. Если рассуждать логически, Оор был прав. Может быть, он выбрал себе самую прекрасную смерть из всех существующих. Он отдавал себя общему делу, до конца растворяясь в нем, делаясь его частицей. Но ведь сердце, чувства не всегда подчиняются логике. И я не мог остановить слез.

— Ладно, малыш, я же не говорю, что сделаю это завтра. Помучимся еще вместе, поищем выхода, подождем случая. Но помни — приказ мой остается приказом!

Мы то спокойно летели в потоке взрыва, то кувыркались и падали в неизвестность. Но постепенно окружающее приобретало все более знакомые очертания. И именно в это время мы все чаще и чаще словно проваливались куда-то, теряя сознание и волю. И именно в это время Оор привел в исполнение собственный приказ — он исчез.

Ни тогда, ни сейчас, в эти последние часы своей жизни, я ни на минуту не забывал его молчаливый, расчетливый подвиг, его умение отдать всего себя людям своей или иной галактики…

Корабль приостанавливал свой беспорядочный полет, и наконец его потянуло в одну определенную сторону. Я сел за пульт управления. Мне удалось избежать притяжения дальних от солнца планет и ворваться в самый центр системы. Без особого труда я определил, что именно в этом районе примерно на двух-трех планетах возможна жизнь.

И когда солнце явственно потянуло корабль к себе, я включил двигатели. Они заработали — натужно, вполовину, а может быть, и в треть своей мощности, но все-таки заработали. И я благополучно пробил облачный покров планеты Земля. Посадка тоже прошла спокойно — удалось сесть на краю огромного, кажется, единого для всей Земли материка, и, что меня особенно обрадовало, при этом оставался еще некоторый запас горючего.

Естественно, двигатели были немедленно выключены и произведена визуальная разведка. Судя по всему, на материке существовали довольно высокоорганизованные формы жизни, хотя разумные существа еще не появлялись.

Я вывел вездеход и сделал первую рекогносцировку в поисках радиоактивных материалов, но ничего не нашел. Пышная растительность, влажность воздуха, настоящая, текучая вода — все было для меня, скитальца Вселенной, настолько желанным, настолько заманчивым, что я не выдержал и вышел из машины.

Как будто бы и респиратор работал вполне исправно, и обеззараживающие устройства не были повреждены, и я с наслаждением дышал чистейшим, насыщенным кислородом воздухом, так что легкие, кажется, даже надрывались от радости. Но уже к вечеру я почувствовал недомогание и понял, что вместе с потоком воздуха ворвались какие-то бактерии, а скорее всего, фильтрующиеся вирусы.

Сейчас мне очень плохо! Очень! Я все чаще впадаю в беспамятство и диктую это, уже не выходя из машины. Все, что я хотел сказать, я сказал. Расчеты привел. Тот, кто найдет наш корабль, поймет, что со мной произошло. Я не хочу прощаться с вами, люди Вселенной, но помните, мы сделали все, что могли…

Сейчас я соберу последние силы и пойду в рубку управления. Я отключу автоматы и роботы и поставлю реакторы на предохранительный режим. Если я умру, образовавшаяся затем энергия не повредит корабль. И еще — я задраю выходные люки, но не закрою задвижек. Тот, кто сумеет войти в корабль, войдет в него.

На всякий случай прощайте, люди Вселенной!..

Вездеплав легко несся над волнами Тихого океана, который вспыхивал по временам светящимися полями, оставленными фосфоресцирующими рыбьими стаями.

Ребята молчали, не обращая внимания на эту быстро меняющуюся красоту. Они все еще кили рассказом человека, останки которого (а их глазах превратились в пыль за пультом управления корабля.

— Трагическая история… — задумчиво сказал Ану. — Но они сделали свое дело — наша история донесла до нас известие о взрыве черного мешка. Он натворил немало бед, но, кажется, некоторые цивилизации уцелели, потому что успели перебазироваться на другие галактики.

— Послушайте, — ни к кому особенно не обращаясь, спросил Вася, — выходит, на корабле по-прежнему лежат люди? В этом самом… обезвоженном анабиозе.

— Почему вы так думаете? — встрепенулся Ану.

— Но ведь голос издалека подчеркнул, что их не вернули к жизни. А потом, наверно…

Вася вдруг вспомнил что-то свое и поперхнулся.

— Значит, они в корабле!

— А где тот корабль? — каким-то неестественным голосом вдруг спросил Ану. — И как можно установить, что погруженные в обезвоженный анабиоз члены экипажа корабля все еще способны вернуться к жизни?

— Не знаю… Со мной, например, был случай, когда мамонт ожил через несколько тысяч лет.

— А это — миллионов.

— Но мамонт не обезвоживался… И тут впервые в разговор вступил Юрий. Он сказал торжественно и громко:

— Вот это были люди!

— А если бы нашли корабль, — опять вмешался Ану, — и оживили членов его экипажа, мы бы сказали: "Вот это будут люди!"

Юрий недоверчиво посмотрел на него, но смягчился и усмехнулся.

— До чего же все странно — прошлое, оказывается, может быть будущим, а будущее — прошлым. Все может перепутаться. А вот как распутать?..

Все трое замолкли, раздумывая о тех событиях, которые произошли и с ними, и с теми, историю которых они только что услышали. Таинственно лучился блестками океан, горели яркие звезды, ворочались и посапывали Шарик и крокодил.

Внезапно Шарик проснулся, тревожно поставил уши торчком и застыл. Вслед за ним по каким-то своим законам тревогу уловил крокодил и тоже приподнял голову и прислушался.

Машина неслась над водой, почти прижимаясь к ней. Шарик приблизился к окну, заглянул в него и нетерпеливо, испуганно взвизгнул. Юрий обернулся.

— Ты чего?

Собака опять ткнулась носом в окно, к ней подполз крокодил. Оба они заглядывали в окно и ерзали.

— Послушайте, в океане что-то происходит… — сказал Юрий.

— Что тут может происходить — такая тишина и такой покой! — махнул рукой Вася. — Давайте лучше обсудим…

— Подожди! — властно остановил его Ану. — Мне тоже не нравится поведение крокодила. Он взглянул в окно и вдруг вскрикнул. Там, за окном, медленно и неотвратимо как бы набухал и поднимался ввысь темный горизонт. Это было необыкновенно, странно и, должно быть, поэтому страшно. Горизонт несся навстречу машине, растекался по сторонам и тянулся к недобро изменившимся, словно поблекшим звездам.

— Черный свет! — в ужасе шепнул Вася.

— Ерунда… — не совсем уверенно процедил сквозь зубы Юрий и тут только заметил, как крепко он вцепился в сиденье.

Машина тоже среагировала на приближение опасности. На ее пульте вспыхнула и пробежала россыпь огней-сигналов, потом они погасли.

Машина приостановила свой размеренный лет и заплясала над волнами.

— Ану! — закричал Юрий и бросился к пульту.

Ану тоже наклонился над пультом. Его тонкие длинные пальцы неуверенно прошлись по кнопкам и тумблерам, но нигде не остановились. Он не знал, что нужно предпринять в таком случае. У него не было роботов, с помощью которых он решал все сложные вопросы. И он растерялся.

Горизонт уже поднялся вверх — беззвучный и могучий — и заслонил собой сияющие в вышине звезды. Черная, неотвратимая, матово поблескивающая стена неслась на везде-лет, и теперь требовались мгновения, чтобы спастись от нее.

Но этих мгновений не нашлось. Машина ударилась об упругую черную стену и запрокинулась. Соскользнули со своего заднего сиденья крокодил и с испугу заскуливший Шарик. Ребята повалились друг на друга. И длинные смуглые пальцы Ану невольно, чтобы уцепиться хоть за что-нибудь и удержаться, прошлись по всему пульту.

С этого мгновения все пошло кувырком.

Черная неотвратимая стена навалилась на машину, поглотила ее и стала швырять из сто я роны в сторону. Сквозь прозрачные стекла и верх машины было видно, как мимо проносятся какие-то странные светящиеся предметы. Иногда о стенки что-то стукалось и билось.

Разобраться в том, что происходит и куда летит кувыркающаяся машина, не представлялось никакой возможности. Люди, Шарик и крокодил то сталкивались, то разлетались в разные стороны, то опять сплетались клубком. Сколько длилось это беспорядочное падение, так никто никогда и не установил — не до этого было.

Постепенно машина выровнялась.

Поначалу никто не понял, где они находятся и что с ними происходит. За окном была жуткая фосфоресцирующая темнота.

Первым догадался Юрий:

— А ведь мы идем ко дну…

И в самом деле, машина не спеша, но неукоснительно скользила в этой жуткой черноте вниз и вниз. Чернота вокруг становилась все плотней и нестерпимей. Океанская вода казалась плотной и маслянистой.

— Похоже… — глубокомысленно протянул Вася и вдруг стал зевать — неудержимо и сладко.

В перерывах между зевками он судорожно глотал воздух и пытался что-то сказать, но произнести ничего не мог.

— Тебе плохо? — бросился к товарищу Юрий.

Вася пожал плечами, хотел было что-то сказать, но вместо этого промычал нечто несуразное и развел руками.

Шарик подполз к нему по сиденью, обню. хал и из сочувствия лизнул Васю в щеку. Наверное, вкус щеки ему не понравился и, возможно, даже испугал его, потому что Шарик задрал мохнатую морду и стал тихонько и безнадежно скулить.

— Что с ним делается? — тревожно спросил Юрий.

Но Ану тоже был растерян и ничего не понимал.

— Может быть, это от страха?

Однако Юрий не мог представить, чтобы Вася мог испугаться до зевоты. Он не такой человек, чтобы струсить до такой степени. Но есть Шарик. Шарик-то старый, испытанный в космических путешествиях друг. Почему же и он вдруг стал зевать и завывать?

Только один крокодил устроился на полу между сиденьями, свернул хвост на сторону, голову положил на пол и опять задремал.

— Нет, Ану, это не от страха, это от чего-то другого. Может, у них кислороду не хватает, может, у них начинается азотное отравление?

— Это еще что за отравление? — почему-то рассердился Ану. — Азот содержится в воздухе, которым мы дышим, но мы же не отравляемся.

— А на морской глубине бывает как раз азотное отравление, — упрямо сказал Юрий. — Я читал. Азот растворяется в этом… в крови… И вот…

Но что именно происходит с водолазами и аквалангистами на глубине и что такое азотное отравление, он так и не вспомнил, и Ану сказал:

— Но мы ведь тоже дышим тем же воздухом и… не зеваем.

Против этой очевидности спорить не приходилось, и Юрий рассердился. Он посмотрел на воющего Шарика и вдруг закричал:

— Ты-то чего развылся? Тебе-то чего нужно? Шарик недоуменно покосился на хозяина и уже набрал воздуха, чтобы завыть снова, но Юрий прикрикнул:

— А ну замолчи, тумус несчастный! Что такое тумус на языке голубых людей, Шарик знал отлично. И поэтому обиделся — ни дураком, ни ненормальным он не хотел быть. Да и никогда не бывал. Поэтому он укоризненно посмотрел на Юрия, словно хотел сказать: "Неужели тебе не жаль товарища? Он же зевает. А я хоть чем-нибудь да помогаю ему. Ты же только орешь. Да еще и оскорбляешь".

Конечно, в другое время и в другой обстановке Юрий понял бы этот укоризненный собачий взгляд, и ему, как и всякому хорошему человеку, стало бы стыдно перед собакой. Но сейчас Юрий был возбужден и деятелен. Происходило нечто невероятное, и ему приходилось думать за всех и решать за всех: Вася зевал. Шарик выл, а Ану явно растерялся. Поэтому он не обратил внимания на этот собачий укоризненный взгляд и крикнул:

— А ну, марш на место! Не крутись под ногами!

Шарик покорно спрыгнул на пол, устроился рядом с крокодилом. Все это он сделал так, будто хотел сказать, что он очень обижен в самых лучших чувствах и если Юре захотелось сорвать на нем свою злость, так пусть он теперь пеняет на себя. Лично он, Шарик, никакого отношения к происходящему иметь не хочет. Его дело собачье: заставят — будет лаять.

Но Юрий уже не мог сдерживаться. Он откровенно рассердился на Васю и, собрав всю свою волю, закричал:

— А ну, прекрати зевать! Нашел время!.. Вася как раз растянул рот в сладкой зевоте. И когда Юра закричал, он вздрогнул, возле уха у него что-то тихонечко хрустнуло, и некоторое время он смотрел на товарища, все еще не закрывая широко открытого рта. Потом закрыл рот и вполне внятно и спокойно сказал:

— Сам не пойму, что со мной случилось. — И тут же икнул: — И спать… ик… не хочется… ик… А все равно… ик…

Вася примолк, словно прислушиваясь к самому себе, и поднял на Юрия растерянный взгляд. Посмотрел и беспомощно, обреченно икнул. Юрий взглянул в его глаза и вдруг резко ударил друга по плечу. Вася вздрогнул и прекратил икать.

— Ничего не понимаю, — сокрушался он. — Может, это оттого, что я когда-то замерзал? Может, у меня с нервами не все в порядке?

— Слушай, брось ты эти нервы, не думай о них! Тут такое дело…

— Да я и сам понимаю, но мне кажется… Вася снова замолк, опять прислушиваясь к самому себе, словно ожидая, что он опять начнет или зевать, или икать. И это ужасно не понравилось Юрию.

— Слушай, ну, прекрати! — взмолился он. — Тебе кажется, а мы врежемся в океанское дно.

— Нет, и в самом деле прошло, — облегченно вздохнул Вася. — Так вот, мне кажется, что Ану выключил всю аппаратуру машины.

— Послушайте, Вася… — возмущенно начал было Ану и стал приподниматься с сиденья.

— Нет-нет, это не нарочно. Просто, когда нас тряхнул черный свет, вы невольно провели рукой по пульту и разладили всю систему. Сами посмотрите.

И они посмотрели на пульт, на россыпь тумблеров, выключателей и кнопок. Они и в самом деле были включены и выключены в полном беспорядке.

Ану побурел — таким становилось его смуглое лицо, когда он краснел, — и стал быстро восстанавливать сбившееся управление. В машине что-то сдвинулось, что-то загудело, и она замедлила свое безостановочное движение все вниз и вниз.

— Послушайте, а что это было? — спросил Вася.

И все поняли его, вспомнив жуткую черную стену, надвигавшуюся на них.

Юрий не совсем уверенно предположил:

— Может быть, цунами…

— Чего-чего?

— Цунами. Это когда в океане случается землетрясение или, можно сказать, моретрясение. Словом, когда в океане происходит извержение вулканов, по воде идет огромная и могучая волна. Японцы называют ее цунами. Она может смыть целые острова и даже города.

Ану покивал:

— Я слышал о цунами по радио. Это действительно жутко — полная тишина, и вдруг неизвестно почему и откуда взявшийся вал океанской воды.

— Особенно ночью.

— Да… И в самом деле похоже на черный свет. Видишь что-то черное, и в то же время оно как будто светится.

— Так это оно светится, — поморщился Юрий. — А черный свет сам освещает.

— М-да… Возможно, в этом разница.

— А ты можешь себе представить, какой на самом деле может быть черный свет? — спросил Вася.

Юрий ответил не сразу. Он вспомнил все, что видел в прошлом, и твердо сказал:

— Могу. Это когда посмотришь на солнце, а потом вокруг. В глазах черным-черно, а в то же время все вокруг невероятное: трава не зеленая, а красная, вода не синяя, а радужная. Ну и все такое…

— Ну, так это когда на солнце… И вообще довольно рассуждать. Нужно действовать. А то мы и в самом деле врежемся в океанское дно.

Внезапно машина остановилась и словно затанцевала на одном месте. По окнам, по ветровому стеклу, по прозрачной крыше быстро, извиваясь и переплетаясь, заскользили какие-то странные не то змеи, не то водоросли. На их живых отростках то сужались, то раскрывались, как мелкие цветы, жадные, нервно вздрагивающие присоски.

— Осьминоги! — прошептал Вася.

— Или кальмары! — ответил ему тоже шепотом Юрий.

Опять стало жутко, и Юрий подумал, что Вася снова начнет икать и зевать. Но ничего родобного с ним не произошло.

Казалось, что машина запуталась в бесконечном скопище морских хищников. Они подплывали строем, ощупывали машину, заглядывали в стекла страшными, странными, круглыми, ничего не выражающими глазами и снова отплывали. А на их место становились другие. И каждый раз новые пришельцы были побольше ростом и щупальца у них были длиннее, а присоски на них мощнее.

Было в этом их медлительном, безмолвном скольжении нечто и отвратительное и в то же время смешное — такими важными и самоуверенными казались эти существа, так строго они соблюдали старшинство.

Но неожиданно кальмарья степенность исчезла. Они заметались и стали исчезать в слабо фосфоресцирующей массе воды. Машина вздрогнула. На нее легли огромные, толстые щупальца. Они охватили машину, их присоски накрепко впились в стекла. В ветровое стекло заглянули немигающие глаза, взгляд которых заставил людей невольно опасливо отодвинуться от ветрового стекла.

И почему-то именно в эту секунду заворочался крокодил. Он неуклюже, царапая когтями сиденье, выполз вначале на заднее сиденье, а потом перевалился на переднее.

Делал он это медленно, неторопливо и не всегда удачно — несколько раз соскальзывал.

В это же время гигантский, в несколько тонн а может быть, и в несколько десятков тонн весом, кальмар все давил и давил своими страшными щупальцами на машину. Присоски расплющивались и выделяли липкую, вероятно ядовитую, жидкость, но, естественно, сделать хоть что-нибудь с машиной не могли. И хотя каждый видел, какие огромные усилия прилагал кальмар, чтобы раздавить своего врага, глаза его были спокойными и совершенно бесстрастными.

И все-таки машина медленно, вначале незаметно, но поддалась усилиям кальмара. Она стала скользить в глубину. Вероятно, морской хищник этого и добивался — он хотел увлечь ее как можно глубже, чтобы страшное давление толщи воды раздавило его врага.

— Что он делает? Чего он добивается? — шепотом спросил Ану.

— Не знаю… — тоже шепотом ответил Юрий. — Читал, что кальмары живут огромными стаями на определенной глубине и киты, особенно кашалоты, ныряют в глубину как раз за кальмарами. Ведь есть киты, которые питаются в основном кальмарами. Ну ясно, кальмары тоже борются со своими врагами. Они обхватывают китов и стараются увлечь их на глубину и там подержать подольше. Кит не может долго жить без воздуха. Ведь он животное, а не рыба. И если он не вырвется из щупалец вот такого кальмарища, он погибнет — задохнется.

— Значит, ты думаешь, что кальмар принял нас за кита?

— А за кого же еще? Космические везделеты он наверняка не видал.

И пока они обсуждали сложившуюся обстановку, машина все быстрее скользила вниз. Следовало что-то предпринять, но что именно, еще никто толком не представлял. Ану все еще разбирался в том беспорядке, что он случайно сотворил на пульте управления.

И вот тут-то крокодил наконец взобрался на переднее сиденье, утвердился и уперся передними лапами в пульт управления. Сидевшие справа Юрий и Вася и колдовавший слева Ану с недоумением покосились на крокодила. А он не обращал на них внимания. Он уставился в огромные, бесстрастно жуткие глаза кальмара и стал медленно разевать свою зубастую пасть.

Что-то дрогнуло в глазах кальмара. В них мелькнуло выражение недоумения, а может быть, даже страха. Клюв дернулся, и щупальца заскользили по обшивке машины. Крокодил не двигался. Он только смотрел в страшные глаза кальмара и то разевал, то прикрывал пасть.

Представить себе, что кальмар испугался такого крохотного по сравнению с ним крокодила, казалось невозможным. Однако кальмар отступил. Он оторвал щупальца от стекла и медленно "растворился" в темной толще воды. Может быть, в клетках его огромного тела еще жила память о тех временах, когда предки кальмаров боялись огромных бронированных предков крокодилов? Кто знает… Ведь никто так и не узнал, почему совсем не испугавшийся Вася то зевал, а то вдруг икал…

Много еще не разгаданных учеными тайн существует вокруг нас.

Но времени разгадывать загадки у ребят не было. Они спешили домой. А для этого им требовалось вырваться из подводного плена.

— Ну положение! — с облегчением вздохнул Юрий. — У вас как, Ану, все в порядке?

— Роботы независимого управления сделали все необходимое… — не совсем уверенно сообщил Ану. — А я, кажется, нашел систему управления машиной в подводном положении. Так что можно начинать всплытие.

— Может, может… — мечтательно протянул Вася, — может, мы поплывем в подводном положении? Ведь такое когда увидишь…

Юрий посмотрел через стекла машины. В темноте слабо лучились неясные очертания не то животных, не то рыб, иногда вырисовывались силуэты кальмаров и других незнакомых им обитателей подводного царства. Они то медленно плыли вокруг, то стремительно проносились мимо. И Юре тоже отчаянно захотелось подольше побыть в этом неведомом большинству живущих на Земле мире. Но тут он заметил странное движение.

Впечатление было такое, словно в черной толще воды появилась какая-то, новая, еще более черная и потому не столько видимая, сколько угадываемая струя. Она как бы обтекала машину по эллипсу и пропадала в черноте.

— А много ли здесь увидишь?.. — ощущая смутную тревогу, протянул Юрий. — Может быть, поднимемся повыше?

— Можно, — согласился Ану и, переключив тумблерок, нажал на педаль подачи энергии.

Машина стала медленно подниматься вверх. Никто бы не сказал, что вокруг посветлело, все та же чернота, но в ней стало больше просветов, световых пятен — смутных и размытых. Все чаще мимо проплывали и проносились подводные жители, не обращавшие особого внимания на странную машину: плавает, ну и пускай плавает. Мало ли что бывает в океане. На все не насмотришься. Но смутное ощущение тревоги все сильнее овладевало Юрием, и он все пристальней вглядывался в толщу воды А когда вгляделся, то снова увидел ту черную струю, которая однажды почудилась ему.

Пожалуй, впервые ему стало страшно. Почему, он не знал. Он даже не знал, откуда взялась эта странная черная струя, что медленно, могуче огибала машину по эллипсу. И он робко спросил:

— Послушайте, а почему бы нам не включить свет?

— Можно, — согласился Ану и повернул тумблерок.

Яркий луч света врубился в океанскую толщу и высветил окружающее. Оно сразу стало огромным и плотным. Стаи разноцветных рыб, клубящийся планктон, морские змеи и коньки, медузы и кальмары и еще сотни неизвестных жителей морских глубин закружились и заплясали в резком свете прожектора.

— Смотрите! — вскрикнул вдруг Ану и указал рукой туда, где луч света как бы растворялся в толще зеленоватой воды.

Там, на границе света и тьмы, медленно и важно двигалось гигантское тело морской змеи. Плавно извиваясь, оно как бы окружало собой и луч света, и машину.

О длине змеи можно было только гадать, потому что ни головы, ни хвоста ее никто не видел — они пропадали в темных, неосвещенных слоях воды. Отчетливо виднелись лишь не то гребни, не то шипы на спине да бахрома на более светлом, розовато-блеклом брюхе. А само тело казалось буровато-зеленым, но иногда на нем вспыхивали и гасли недобрые алые или багровые огоньки. Впрочем, это могли отсвечивать всякие морские паразиты, путешествующие на огромном теле морского чудовища.

В тот момент, когда ребята гадали, во сколько раз — семь или в десять — тело змеи толще самого толстого дуба, до сих пор медлительное чудище неуловимо и стремительно дернулось всем телом и исчезло, чтобы через секунду навалиться на машину. Она дрогнула и подалась в сторону. Змея обвила ее кольцом и стала давить, как давила анаконда свою жертву. И тут впервые за все время необыкновенных происшествий ребята и Ану услышали, как их великолепная, ничего не боящаяся, летающая, бегающая и плавающая машина жалобно "запищала". А ведь гигантское тело морской змеи, закрыв собой все боковые стекла и нависнув еще и по бокам, кажется, и не напрягалось как следует. Что же произойдет, если змея нажмет изо всех сил?..

В одно мгновение мелькнула у Юрия мысль: настал тот самый случай, когда они обязаны обороняться от злой и нерассуждающей силы.

— Плазменная защита! — заорал Юрий и бросился к тумблеру со снопиками молний.

И его никто не задержал, потому что каждый понимал — их жизнь решают, быть может, доли секунды.

Юрий щелкнул тумблером, и машину залил зеленовато-багровый, зловещий свет плазмы. Вокруг заклокотало и забурлило, как в перегретом котле. Огромное тело змеи распалось, а машина, подхваченная могучим, как взрыв, потоком мгновенно выделившегося и все время выделяющегося перегретого пара, как пробка, помчалась вверх и взлетела высоко над водой.

Юрий не растерялся. Он выключил плазменную защиту и нажал на те кнопки, которые переводили машину из состояния вездеплава в состояние везделета.

Машина послушно рванулась из океанской пучины и понеслась ввысь, подальше от воды, по которой подводный взрыв гнал волну — новое, вызванное ребятами цунами.

Спустя некоторое время газеты и журналы многих стран мира сообщили о сильном извержении подводного вулкана в ранее спокойном центральном районе Тихого океана. Позднее ученые спорили об этом явлении и даже утверждали, что рождается очаг вулканической деятельности с высокой радиоактивностью.

Но все это произошло значительно позднее, а в тот момент, когда машина наконец вырвалась из водяного столба и помчалась на запад, никто из ее пассажиров не успел как следует ни о чем подумать. И только через несколько километров, когда Ану осторожно перевел машину в горизонтальный полет над волнами, в машине раздался странный звук:

"А-а-о-оу-уууа".

(Ребята оглянулись назад и увидели широко аскрытую пасть крокодила. Окончив свою невеселую песню, он звонко клацнул зубами. Ребята переглянулись, а крокодил, повозившись, пять задрал морду, широко открыл пасть и ропел:

"А-а-о-оу-уууа".

Когда ребята проснулись, они увидели белесое небо, свинцовую, отливающую зеленью воду и редкие льдины на ней. Юрий потянулся и мечтательно сказал:

— Поесть бы сейчас.

— Ну что ж, — улыбнулся Ану и стал доставать из-под сиденья свертки, — используем наши запасы.

Они ели холодное мясо дикой свиньи, заедали тропическими фруктами и вспоминали пережитое.

— Слушайте! — испуганно воскликнул Вася. — А вдруг нас опять засекут локаторы? Ведь будут неприятности.

— Н-ну знаешь, это все-таки свои. Достанется, конечно, но…

— Нет, Юрка, достанется здорово.

— Ну мы же не по своей вине.

— Отчасти и по своей, — настаивал Вася. — Д что нас засекут локаторы, а потом заставят сесть и… начнется воспитание…

— Исключено! — рассмеялся Ану.

— Почему?

— А потому, что все земные приборы обнаружения работают на принципе подслушивания или приема отраженных сигналов. Те, кто построил эту машину, учли это. Шума мы не издаем, вернее, издаем, но специальный прибор превращает его, трансформирует, в инфразвуки, которые не воспринимаются имеющимися на этой планете приборами. И мы не отражаем чужих сигналов. Машина, оказывается, может их поглощать. Вот почему нас никто не увидит и не услышит.

— Послушайте, Ану, а как же нас засекли в прошлый раз на других границах? — спросил Юрий.

— Просто тогда я еще не знал вашей машины, всего ее оборудования. А теперь я разобрался в схемах и включил все защитные системы. Они обеспечат наши невидимость и неслышимость.

— Но ведь вы сами говорили, что нас засекли и у ракетоносителя, и в океане и что поэтому к вам пожаловали парашютисты.

Ану смутился:

— Так я думал тогда, а теперь думаю по-другому.

— Как же?

— Я думаю, что вас никто обнаружить не мог — на Земле еще не та цивилизация, а вот мою приводную станцию засекли и ради нее сбросили парашютистов.

— Ану, но ведь это!.. — возмутился Юрий, но Ану перебил его:

— Не нужно упреков. Ведь я ошибся, а за ошибки не судят. Важно, что сейчас никто нас не засечет и не обнаружит. На всякий случай я решил заходить с севера. Мало ли что может случиться. Лучше обойтись без неприятностей.

Ану не ошибся. Их никто не заметил, и они пронеслись над тяжелой водой и белыми льдами. Когда машина оказалась неподалеку от устья большой реки, Ану смело развернул ее и пошел прямо по реке. Парнишки примолкли. Справа и слева мелькала уже родная земля. Суровая, хмурая, но… родная. Некоторое время машина неслась как раз над стрежнем, все дальше и дальше углубляясь в разлив великого Азиатского материка. Когда по расчету всем показалось, что они ушли достаточно далеко от побережья, решили сесть отдохнуть.

Выбрали заросший тальником островок и осторожно сели на него, вспугнув целую стаю диких гусей. Они обиженно погоготали и уселись в заливчике, обсуждая случившееся — до машины доносился их гортанный говор.

По обоим берегам огромной полноводной реки тянулись всхолмленные просторы тундры. В неверном свете тускло поблескивали озерца, покачивались на легком ветру исковерканные ветрами и морозами кедры и карликовые березки. Покрикивали невидимые птицы, и даже в этом тундровом безмолвии где-то далеко стучал мотор.

Подышали свежим воздухом, посовещались, попили прохладной речной водицы — сладкой и вкусной, может быть потому, что это была своя, родная водица.

И Вася, узнав знакомые картины, мечтательно вздохнул:

— Порыбачить бы теперь…

— Не время, — сухо ответил Ану. Он заметно волновался, все время испытующе поглядывая на мальчиков. Вася примолк, потом вздохнул:

— Интересно все-таки, а что тогда было со мной и куда делся мой верный мамонт Тузик?

— Какой это еще Тузик?

Пришлось заново пересказывать собственную невероятную историю, и Ану, подумав, сказал:

— Куда делся твой Тузик, я не знаю. Может быть, снова замерз и ждет очереди, чтобы оттаять. Но если принять во внимание, что происходило с каждым из нас и особенно с теми, кто побывал в Черном мешке, то лично я тебе полностью верю. Вполне вероятно, что здесь, в тундре, ты попал под какие-нибудь особые излучения, может быть, даже с какого-нибудь еще никому не известного космического корабля, и с их помощью, даже сам того не замечая, воспользовался парадоксом времени.

— Так для этого обязательно нужно двигаться.

— Ты в этом уверен?

— Н-ну, во всяком случае, все так считают.

— Не знаю! — отрезал Ану. — Я теперь ни в чем не уверен. Хотя нет, уверен в одном — мы все-таки слишком мало знаем. Прямо-таки катастрофически мало. Вот почему я и верю тебе. Заметь — я не объясняю, не придумываю, а просто верю. То, что произошло с тобой, вероятно, могло произойти с каждым.

— Выходит, машина времени может существовать? — спросил Юрий и почему-то застеснялся — ведь все теперь знают, что машина времени существовать не может.

— А почему бы и нет! — дерзко ответил Ану. — Что ей мешает существовать? Только людское незнание, неумение использовать законы окружающей материи и времени. Ведь, рассуждая логически, если мы можем обгонять время, то мы можем и отставать от него и, значит, уноситься то вперед живущего, то назад.

— Логически, конечно… — вздохнул Вася.

— Ну да, а тебе обязательно хочется, чтобы все было сразу же и практически и чтобы все на свете ты сам понимал?

— Хотелось бы, — серьезно ответил Вася.

— Вот и познавай. А само по себе ничто не узнается. А я лично о том, чего не знаю, теперь не сужу, но, думая обо всем, что я услышал и увидел, мне кажется: то, что ты рассказывал о себе, вполне вероятно.

— И все-таки, все-таки все эти превращения времени не очень понятны, — вздохнул Юрий.

— Ну и что, мало ли чего еще не знают люди? Узнают! И если ты даже убедишься, что машины времени не может быть, это тоже хорошо. Полезно! — сказал Ану.

— Что же тут хорошего, а тем более полезного?

— А то, что ты убедишься в ошибке, докажешь ее и ни ты, ни другие не будут потом тратить на нее время. А время, сам видишь, самое главное в жизни.

— Значит, вы думаете, что мой Тузик все еще лежит замороженный вот в такой тундре и ждет, когда его разморозят?

— А почему бы и нет, что этому мешает? Жил мамонт, попал в беду, морозы его заморозили целенького, а потом при хорошем стечении обстоятельств он разморозился и ожил. Что здесь особенного? Ведь вам же объяснили, что в некоей прошлой или будущей цивилизации — теперь нам с вами в этом трудно разобраться — замораживаются, а потом возвращаются к жизни не только мамонты, но и люди. Сами ведь слышали… Да, уважаемые мои командиры, совершенно ясно пока что одно — знаем мы страшно мало. — Ану вздохнул и предложил: — Ну что ж, не будем терять времени — нужно взлетать.

Странно было слушать этого прожившего более двухсот лет человека иной цивилизации. Уж если он жаловался, что мало знает и мало видит, так что же говорить им? Ребята только вздохнули и переглянулись.

В легких сумерках все еще длинного полярного вечера машина поднялась в воздух и помчалась к юго-западу. Чем дольше они летели, тем быстрее сгущались сумерки. И вскоре внизу и по сторонам замелькали огоньки неведомых поселков и городков, словно проклюнувшиеся среди темной массы тайги, могучих рек и высоких гор. Потом пошли степи, потом снова леса и горы. И казалось, что никогда не закончится этот стремительный и бесшумный полет над огромной землей.

Но все приходит к концу. Пришел к концу и этот полет. Неподалеку от того самого карьера, в который было так приятно скатываться с кручи вместе с потоками белейшего песка, они встретили грозовой фронт. Он шел с юго-востока — темная, клубящаяся стена, беспрерывно подсвечиваемая злыми торопливыми молниями. Они обогнали его сверху, нырнули вниз и тихонько, незаметно и скромненько приземлились у самого входа в оставленный ребятами корабль.

Ану нервно позевывал. Руки у него вздрагивали, и почему-то стало дергаться левое веко. Ребята и видели и не видели все это. В тот момент они не могли понять, почему волнуется Ану перед встречей с незнакомой жизнью. Ведь сами-то они ждали встречи с хорошо знакомой им жизнью и тоже волновались. Как-никак, а им могло достаться от родителей.

Не спеша они вышли из машины и взглянули в темное предрассветное небо, на котором лучились тусклые звезды. Сама гроза полыхала зарницами где-то еще очень далеко.

— Что же будем делать? — спросил Ану, осматриваясь по сторонам. Он вздрагивал от приречного холодка и потирал голые коленки.

— Дождемся рассвета и полетим заявить о своем прибытии.

— А зачем ждать — можно лететь и сейчас, — предложил Вася. — Время и еще раз время!

— Нет, пожалуй, нам все ж таки лучше подождать, — сказал Ану. — Больше того, мне кажется, что вам вначале стоит прийти в город одним, без меня и без машины, и, рассказать о том, что произошло.

— Так нам и поверят, — усмехнулся Юрий.

— Вот если не поверят, тогда вы пришлете Шарика, и я прилечу сам.

— Мне непонятно, — сказал Вася, — зачем это нужно? Лучше уж все сразу и все честно.

— Так кажется на первый взгляд. А если я просто побаиваюсь? — спросил Ану. — Если мне нужно успокоиться, привести себя в порядок?

Ребята не поняли Ану и недоверчиво переглянулись. Это рассердило Ану:

— Неужели вы не можете понять — я волнуюсь перед встречей с вашими людьми! Ведь я столько лет был, в сущности, один. И потом… Потом мне просто неудобно являться в таком виде. — Он похлопал себя по голым ногам. — И наконец, подумайте о тех, кто лежит сейчас в состоянии обезвоженного анабиоза. Вы открыли двери в корабль, пропустили в него воздух. Вы уверены, что бактерии и вирусы не проникли в камеры повышенной защиты — ведь корабль пролежал миллионы лет? Опускался вместе с сушей на дно морское, его заносило песком, и он снова поднимался. Так неужели вы не можете предположить, что металл, даже уплотненный во время путешествия в Черном мешке, претерпел кое-какие изменения? Это значит, что те, кто столько времени ждет воскрешения, подвергаются новой смертельной опасности! А ведь если вы подумаете, кроме меня, хоть немного разбирающегося в системе подобных кораблей, вернее, способного разобраться в них, никто не сможет им помочь.

Этот довод Ану оказался таким убедительным, что ребята совсем примолкли. О тех, кто лежал в корабле и ждал решения своей участи, и в самом деле они не подумали. А подумать стоило. Они сразу вспомнили ту согбенную фигуру у пульта управления, которая рассыпалась при одном только дуновении свежего ветерка, при одном только вздрагивании пола под ногами ребят.

— А если я сейчас же, не теряя времени, начну изучение корабля, принципов возвращения из обезвоженного анабиоза и если у меня получится что-нибудь, мы возвратим людей к жизни. Мне не нужно говорить, что получит ваша цивилизация от возвращения к жизни специалистов целого космического корабля. Таких знаний, какие есть у них, нет во всех академиях вашей планеты, а возможно, и всей Галактики. Вот почему я считаю, что вам нужно делать свои дела, а мне — свои.

Как это ни печально, а Ану все-таки прав: следовало действовать, и действовать быстро и продуманно.

Ребята попрощались с Ану и стали карабкаться по склону карьера. За ними понуро брел Шарик, то и дело оглядываясь назад, за Шариком поковылял было и крокодил, но Ану остановил его.

— Не следует сразу выдавать то, что произошло. А крокодил вызовет лишний интерес у тех, кому до поры до времени не нужно знать ничего.

И ребята ради сохранения тайны оставили крокодила вместе с Ану, а сами собрали пожитки, взвалили их на себя и поплелись домой.

Неожиданно Вася остановился и решительно сказал:

— Как хотите, а черную орхидею я возьму с собой.

Он вернулся к машине и взял цветок…

Даже в лесной таинственной и тревожной темноте этот необыкновенный цветок светился необыкновенно теплым, ласкающим светом, и потому, должно быть, на душе мальчиков стало спокойней.

Светало. Посверкивала зарницами приближающаяся гроза, и поэтому в лесу было тихо и жутко. Ребята прибавили шаг.

Было уже светло, когда они добрались до опушки и увидели свой городок — мирный, тихий, с редкими столбиками дымков, со снующими автомашинами и автобусами.

— А где же наши грибы? — невесело пошутил Юрий.

— Придется что-нибудь придумать.

— Придумаем, а потом?

— А что ж потом? Ведь здесь корабль и Ану; что и кто нам может сказать?

— Все равно. Неприятно возвращаться после таких приключений и сразу начинать врать.

— Ну а если ты сразу расскажешь то, что произошло, тебе поверят? Так что иди и придумывай, почему мы не нашли грибов.

Они расстались у Васиного дома, договорившись встретиться часов в десять, чтобы сразу идти в милицию и сообщить о своих необыкновенных находках.

Вероятно, все произошло бы именно так как они и предполагали, если бы не ряд обстоятельств. Прежде всего оказалось, что Васиных родителей дома нет — они ушли еще с вечера на плотину. Вот почему Вася отделался очень легко — никто не поинтересовался причинами задержки и почему он пришел без грибов. Он поел и прилег отдохнуть.

Труднее пришлось Юре. Бабушка прежде всего обрадовалась его возвращению, а потом, узнав, что грибов он не принес, возмутилась:

— Да что же вы там делали столько времени! Шлендали, шлендали, а вернулись с пустом!

Тут проснулись родители, и мама, конечно, немедленно набросилась на отца:

— Вот видишь, к чему приводит твое воспитание! Мальчик пропадает неизвестно где, опаздывает и, главное, врет.

И хотя Юрий еще ничего никому не соврал и, значит, имел полное моральное право возразить и даже обидеться, он промолчал, потому что понимал: в таком огромном деле, как их, настоящий мужчина обязан проявить терпение и выдержку.

Отца заинтересовала фактическая сторона дела.

— А почему вы пришли на рассвете? Честно говоря, вот этого варианта Юрий не продумал — объяснения такого раннего прихода у него не было. Но как всегда в трудных случаях, его немедленно выручила бабушка:

— Да ты посмотри, что на дворе делается. Там такая гроза идет, такие ужасти…

— Грозы испугались? — строго спросил отец.

— Не в том дело, что испугались, а в том…

— Да кто же грибы в грозу ищет? — опять вмешалась бабушка. — Они только через несколько дней после нее пойдут.

Но отца не очень удовлетворило бабушкино объяснение. Он поморщился и, процедив сквозь зубы: "Струсил", слегка шлепнул сына по затылку и сказал:

— Приводись в порядок. Скоро завтрак. Незадолго перед завтраком дом неожиданно вздрогнул. И вздрогнул так, что между досок потолка просочилась древняя труха. Бабушка перекрестилась и с пониманием дела пробормотала:

— Страсти-то какие, ба-атюшки! Над городком прокатился запоздалый ворчливый гром. Потом, когда все сели за стол, дом вздрогнул снова, и снова издалека докатились раскаты грома. И в то же время вдруг, по каким-то непонятным законам, все поняли — это был не гром, а нечто другое. Отец подумал и сказал:

— По-видимому, взрывают перемычку плотины и заполняют водохранилище.

Юрий насторожился: какую перемычку, какое водохранилище? Но спросить об этом не успел — опять вмешалась бабушка:

— Боюсь я этих водохранилищ! Вода в погребах поднимется. Опять же комары разведутся.

— Да полно, мама, — улыбнулся отец. — Наоборот, климат станет мягче. Водохранилище его смягчит.

— Дай бы бог, — сказала бабушка, но, видимо, не очень поверила своему сыну.

В это время дом задрожал снова, издалека донесся не гром, а словно подземный гул.

Казалось, он идет откуда-то из подземелья — тяжкий, могучий и непонятный. Всем стало не то что страшно, а скорее не по себе, тем более что в комнате стало быстро темнеть от надвигающейся грозовой тучи.

За окнами пронесся первый порыв ветра, потом второй, третий… В коридорчике хлопнула дверь, вошел Шарик, которому совсем не хотелось в одиночестве встречать грозу.

Грохотал гром, сверкали молнии, с шумом и клекотом лились потоки спорого теплого дождя. Постепенно светлело, и бабушка, приготовившись к самому страшному, облегченно отметила:

— Кажется, пронесло.

— Кого пронесло? — спросил Юрий.

— Грозу. Стороной, видать, прошла, нас только крылом задела. Вот теперь жди грибов. Теперь грибы пойдут.

Родители ушли на работу, и Юрий осторожно спросил у бабушки:

— Какую перемычку рвали? Какое водохранилище?

— А ты будто не знаешь? — подозрительно покосилась бабушка.

— Откуда же мне знать? Меня же не было. Бабушка что-то прикинула в уме, отчего у нее на носу пошевелились очки, и наконец решила:

— Правильно. Это без тебя было. Милиция тут ходила и строители со станции, с энтой… — бабушка кивнула куда-то через плечо, — с электрической. Ну вот, предупреждали, что будут взрывы, чтоб не пугались, дескать. Будут заполнять энто самое… — бабушка опять кивнула через плечо, — водохранилище.

По крыше стучал неторопливый дождичек, и Юра вдруг понял, насколько он устал. Болела каждая жилка и каждый мускул, а глаза слипались. Он присел на диван, облокотился на валик и сразу же уснул. И кто его обвинит, если все это произошло после грозы, под убаюкивающий шум летнего дождя.

Проснулся он оттого, что бабушка трясла его за плечо и шептала:

— Милиция к тебе пришла. Милиция… Слышишь! А ну, вставай!

Юра вскочил, освободился от старенького одеяла, которым неизвестно когда его накрыла бабушка, и вскрикнул:

— Ану пришел?!

— Милиция, говорю, пришла. Натворил небось что, тогда лучше признавайся.

— При чем здесь милиция? — ничего не понимая, почему-то растерялся и рассердился Юра.

Бабушка нахмурилась:

— А это уж тебе виднее, к чему милиция. На пороге показался участковый милиционер. А вслед за ним вошел совершенно незнакомый пожилой, лысеющий человек со слегка кривым носом.

— Проснулся? А мы к тебе, — сказал милиционер, протягивая руку. — Здравствуй!

— Здравствуйте, — не совсем уверенно ответил Юра, поднявшись с дивана и поправляя свой костюм.

— Вот, знакомься, тоже заядлый грибник А я, понимаешь, выяснил, что ты тут самый главный следопыт — все грибные места знаешь. А тут как раз гроза прошла, дождичек хорошо помочил, — значит, грибы будут. Вот мы к тебе. Может, возьмешь нас с собой?.. В напарники…

Юра помолчал — он все еще не мог понять, зачем к нему пришли два взрослых человека. Особенно смущал тот, у кого был слегка кривой нос. Милиционер угадал это Юрино смущение и представил ему своего товарища:

— Ты не бойся. Он из редакции. Пишет. Ему все интересно.

Вообще-то, когда дело касается рыбалки, ловли птиц или грибной охоты, возраст или положение значения не имеют. В этих случаях все равны. А если человек из редакции — тем более.

Юрий молча смотрел то на милиционера, то на товарища из газеты. Мысли путались, он вдруг страшно заволновался.

— Знаете что, товарищ милиционер, — сказал Юрий, — я вам все расскажу. Только вы слушайте — это очень и очень важно, — заторопился он.

Юрий до того разволновался, что его даясе стала бить дрожь. И милиционер, заметив это, сделался строже и внимательней.

— Да ты сядь, сядь… И расскажи все по порядку. По порядку, говорю, расскажи.

— Вот в том-то все и дело, что мне как раз и нужно все по порядку. Тогда вы поймете. Бабушка ахнула и раньше всех села на стул.

— Батюшки, — взмолилась она, — ну не иначе как натворил что-то!

Юра махнул на нее рукой и попятился к дивану. Там они и сели: Юрка посредине, а двое гостей по бокам.

Уже когда Юрий стал рассказывать, почему Шарик понимал некоторые его команды, милиционер переглянулся с бабушкой и потрогал Юрин лоб, тот отмахнулся от него, как от мухи, а человек из газеты вынул из кармана пиджака красный блокнот, а из внутреннего кармана — шариковую ручку. Он все время смотрел на Юрия, а ручка так и летала по бумаге, и он, почти не глядя, только перелистывал страницы блокнота.

Потом, когда Юрий рассказал о находке, милиционер тоже посерьезнел и ловким, привычным движением передвинул с бока свою полевую сумку и, тоже не глядя, достал из нее бумагу и карандаш. Но когда Юра стал рассказывать обо всем, что с ними произошло в джунглях и потом, на обратном пути, оба — и милиционер, и товарищ из газеты — перестали писать и только смотрели на него, а бабушка время от времени беззвучно всплескивала коричневыми руками и приоткрывала рот.

— А где же этот твой Вася? — вдруг строго спросил милиционер.

— Так он же сосед. Пойдемте к нему, пойдемте! — вскочил Юра и потащил за собой милиционера.

Милиционер посмотрел на газетчика, газетчик — на милиционера, и они пошли за Юрой. За ними, конечно, увязался очень скромный, Даже как будто скучающий Шарик. Его-то можно было понять — после стольких приключений опять конура, вдоль и поперек знакомая улица.

Вася, оказывается, тоже спал, и его разбудили не без труда. Он тоже спросонья вспомнил Ану, а потом вскочил и растерянно посмотрел на милиционера.

— Слушай, я рассказал им все.

— Рассказать-то рассказал, — схитрил милиционер, — а вот вещественных доказательств нету.

— Как — нету? — обиделся Вася. — Как это — нету? А черная орхидея?!

И он показал на окно, где в стакане с водой стоял необыкновенный цветок.

Милиционер протянул было руку, чтобы дотронуться до цветка, но не решился сделать это — такой красивой была орхидея. Человек из редакции с завистью посмотрел и на цветок, и на ребят и наконец решительно сказал:

— Нужно немедленно действовать. Пошли! И они не то что пошли, а побежали к лесу. Солнце уже стояло высоко, сильно парило, дышалось тяжело, и все вспотели. Но в лесу дохнуло прохладой, промытой хвоей и цветами. И главное, уже пробивался грибной запаха Когда оба взрослых вдохнули его, они приостановились и стали шарить глазами по сторонам, но потом вспомнили, зачем они пришли и помчались дальше.

Юрий и Вася первыми выбежали на берег карьера, и оба растерянно остановились. Карьер был залит мутной, медленно и лениво переливающейся водой, на поверхности которой плавали деревья, пена и мусор. Все это кружилось и неторопливо передвигалось. И на том месте, где они нашли корабль, тоже была вода. Хуже того, те кусты, возле которых они когда-то складывали свою поклажу, плавали в воде. И те сосны, что обрамляли вырубку перед обрывом в карьер, плавали в воде и шевелили разлапистыми корнями.

И Вася и Юрий почему-то посмотрели вверх. И милиционер и газетчик тоже посмотрели вверх. Там шумели кроны мачтовых сосен. Но какие кроны! Они были ободраны, местами расщеплены и опалены каким-то страшным огнем. Он бил в них как бы сверху, потому что внизу, у подножия, сосны оказались совершенно целенькими.

— Улетел! — выдохнул Юра.

Ноги у него подкосились, и он сел на опаленную жесткую траву. Вася поморгал, поморгал и стал вытирать навернувшуюся слезу.

Милиционер походил, потрогал сосны и, вынув из своей сумки протоколы, стал их заполнять.

Газетчик поднял обломанный неведомой силой сук и острым концом с силой швырнул его в воду, как, должно быть, бросали острогу воины из племени Черной орхидеи. Сук, булькнув, ушел под воду и не показывался довольно долго. Газетчик поднял второй сук и пошел по берегу новенького водохранилища, или бывшего старого карьера. Когда он бросил второй сук, тот воткнулся в неглубокое дно и задрожал над поверхностью воды.

— Все ясно, — глубокомысленно сказал газетчик. — Там действительно глубокий провал или промоина.

Он вернулся, тоже сел на траву и достал свой красный блокнот.

Вася и Юра переглядывались, отлично понимая, что творилось в душе каждого.

Что же произошло с Ану? Неужели он предал их, решив удрать с Земли во Вселенную? Но ведь он понимал, что ему не удастся добраться до своей планеты Саумпертон: на это ему не хватит жизни. Значит, случилось несчастье. Ану перепутал какие-то важные кнопки или тумблеры — ведь он забыл слишком многое, и корабль вырвался из земного плена. А потом…

— И все-таки он погибнет в космосе, — с горечью сказал Вася.

— А вдруг… вдруг ему удастся вернуть к жизни экипаж корабля?

— А что тогда?

— Специалисты возьмут на себя управление и возвратятся на Землю.

— А почему ты думаешь, что они вернутся?

— Видишь ли… Просто слишком много прошло времени, чтобы их цивилизация не изменилась. Они в ней будут чужими, а у нас они станут своими.

— Мне тоже кажется, что они вернутся, — серьезно сказал работник газеты. — Ведь Ану расскажет им свою историю.

— Они должны вернуться хотя бы для того, чтобы найти и освободить из болот разведывательный корабль Ану, — решил милиционер. — Таким добром не бросаются. Отремонтируют, и у них будет два корабля. А с такой материальной частью можно начинать подготовку к новым путешествиям.

В это время бродивший по берегу Шарик уставился в какую-то точку на бескрайней равнине водохранилища, поднял косматую голову и завыл. От этого всем стало не по себе. Но точка вдруг стала приближаться и возле берега превратилась в зубастую морду крокодила. Некоторое время Шарик и крокодил смотрели в глаза друг другу. Наверно, они понимали друг друга, потому что крокодил вдруг шумно вздохнул и, хлопнув хвостом по воде, поплыл к плотине.

— Даже если бы я не верил вам раньше, — сказал работник газеты, — то теперь я просто обязан вам верить. Крокодил есть крокодил. Реальный факт.

— Но почему же Ану смог улететь? И главное — как? — спросил Вася. — Ведь горючего на корабле было очень мало.

Работник газеты обнял Васю за плечи и доверительно сказал:

— Честно говоря, в школе я никогда не имел больше тройки по физике. Но ты вспомни, ведь Оор, жертвуя собой, надеялся, что постепенно радиоактивное горючее сможет восстановиться. Почему ты думаешь, что этого не произошло?..

Они еще долго стояли на берегу нового водохранилища, а потом медленно пошли домой, каждый думая о своем. Милиционер сказал на прощание:

— Бдительность вы потеряли, вот так все и получилось…

— Это конечно, — посетовал газетчик. — Но вся ваша беда в том, что у вас знаний маловато… — И тут же поправился: — Впрочем, для такого дела у кого их достаточно?

Было бы правильно сказать, что именно после этих слов и Юрий Бойцов и Василий Голубев вместе подумали: "Ах, как нам нужно учиться! Только на одни пятерки! И никогда не терять времени даром, а беспрерывно наращивать свои знания, потому что во всем мире только одни знания дают настоящую силу".

Но у обоих такие мысли даже и не мелькнули. Они думали о крокодиле, который поплыл неизвестно куда, возможно даже в Каспийское море, на простор, к теплой воде. И им обоим почему-то захотелось не столько немедленно засесть за учебники, сколько поплыть вместе с ним, потому что оба они еще не были на Каспийском море, где, вполне вероятно, могло оказаться немало интересных вещей и новых приключений.

А вкус к приключениям они не потеряли, тем более что возвращение скитальцев Вселенной казалось им вполне вероятным.

В нашем старом доме Витя Насонов и Валя Наливайко жили на одной лестничной площадке. Они учились в одном и том же пятом классе "Б" и дружили еще с яслей. Их называли "дубль В" или "2Н", потому что они ходили вместе в школу или из школы, в кино или на каток. В остальное время, например на переменках или в выходные дни, они встречались только случайно, и поэтому никто не называл их женихом и невестой и не писал мелом на стене неприятные намеки: "Витя + Валя = любовь!"

В этот вечер они встретились совершенно случайно в булочной. Купили по батону и буханке "Орловского" и тихонько шли на свою лестничную площадку, обламывая краешки буханок.

— Ты что думаешь делать? — спросил Витя после того, как все, о чем можно было поговорить, они уже обговорили.

— Не знаю… — пожала плечами Валя. — Делать-то нечего.

Делать действительно было нечего. Летние каникулы кончались, учебники для шестого класса в основном закуплены, тетради приготовлены, самописки заправлены. В кино шли те картины, которые каждый уже смотрел и пересмотрел в лагере. Идти на реку купаться было уже поздно — августовское солнце скатывалось в леса. Двинуться в ближайший лес по грибы — бессмысленно, потому что шел воскресный день и горожане наверняка выбрали все грибы еще в субботу.

— Тогда пойдем к нам смотреть телевизор, — предложил Витя.

— Подумаешь! — вскинула голову Валя. — Как будто у нас нет телевизора.

— Так у нас же новый. С большим экраном. И — цветной!

И хотя в то время в нашем маленьком городке еще нельзя было увидеть не то что цветной передачи, но даже третьей программы, не говоря уж об остальных, и все смотрели только первые две, Валя подумала и согласилась. Она положила хлеб на столик в коридоре своей квартиры и пошла с Витей.

Но в Витиной квартире, у его папы, сидели товарищи и ожидали, когда начнется передача футбола. Как только Витя придвинулся к телевизору, папа обернулся и сказал:

— Слушай, парень, дай ты мне хоть в выходной день посидеть спокойно. — И, увидев Валю, добавил: — Вообще, ребята, погода такая замечательная, последние дни каникул, шли бы вы погулять.

Витя и Валя вышли на лестничную площадку. Валя вздохнула и сказала:

— Что ж… Пойдем тогда ко мне. Но у Валиной мамы сидели соседка по нашему дому и соседка из дома напротив. Витя, конечно, поздоровался и остановился в дверях, потому что сразу понял: здесь тоже толку не жди. Валя благовоспитанно спросила:

— Мама, можно включить телевизор?

— Не надоело? — спросила Валина мама. — Целыми вечерами торчите у телика, а теперь еще и в воскресенье пристраиваетесь? Дайте хоть поговорить.

— Прямо-таки беда с современными детьми, — сказала соседка из нашего дома. — Они думают только о себе и совершенно не думают о взрослых.

Ее взрослый сын плавал на корабле в далеких морях и почти не бывал дома. Откуда эта соседка знала, о чем думают современные дети — неизвестно.

— Это все оттого, что мы их балуем, — печально вздохнула соседка из дома напротив, у которой никогда не было детей. — Вот когда мы были маленькими…

Валя переглянулась с Витей и сказала:

— Тогда мы пойдем гулять.

Но гулять они не пошли, потому что оба, как считали их родители, обладали очень неприятными характерами: оба были упрямы, "Если уж решат, что делать или не делать, так хоть кол у них на голове теши, — так говорил Витин папа, — а все равно настоят на своем". Поэтому они поднялись на второй этаж к своему соученику Андрею Антонову, или, как его называли в классе, "А в квадрате". С ним они дружили с детского сада. Именно из-за него эта троица из нашего дома алгебраически выглядела так: 2Н+А²=7X

До сих пор никто так и не узнал, сколько времени и каким курсом летела компания ребят из нашего дома — экипаж непонятного, еще никем не виданного космического корабля.

Все так же впереди маячил раскаленный шар. Он рассекал пространство и время, и, подчиняясь каким-то своим, особым законам и распоряжениям, поворачивал то вправо, то влево. Иногда от него отрывались блестящие пузырьки и скользили по розовым стеклам назад. Всё назад и назад. Иногда этих пузырьков становилось больше. Это случалось в те минуты, когда небо за стенами неуловимо бледнело и зеленело. Огненный шар словно натыкался на полосу света далекой звезды и вздрагивал, как машина на ухабе. И от этого ребятам становилось не столько страшно, сколько неуютно. На мгновение казалось, что огненный шар врежется в полосу света и рассыплется на миллионы блестящих пузырьков. Тогда рухнут такие непрочные розовые стены и ребята останутся совсем одни в неприютной космической бездне, в которой неизвестно, где верх, где низ, где право, а где лево.

В такие секунды становилось особенно тоскливо еще и потому, что очень хотелось знать, куда же они летят и почему.

Но встреч со светом было не так уж много, а все вокруг так часто менялось, что каждому приходилось думать только о своих обязанностях — наблюдать. На то, чтобы думать о своей судьбе, оставалось совсем немного времени, и, наверное, поэтому никто из ребят не расплакался, не загрустил — просто им было некогда.

— У меня тут что-то странное, — робко сказала Валя, и все посмотрели направо.

На Валиной стороне действительно творилось нечто непонятное. Далеко, насколько виделось глазу, расползался призрачный мерцающий серебристый свет. В нем виднелись обрывки слоистых облаков или газов, а между ними вспыхивали блестки маленьких метеоритов.

Корабль-бутыль стремительно летел мимо этих обрывков. Свет становился все ярче, и в то же время его полоса все время сужалась, пока впереди не показался почти такой же, как и у ребят, светящийся шар. Но этот попутный шар был не оранжево-голубой, а белый и тоже серебристый. Он сверкал, словно кусок льда на ярком солнце, — в нем, кроме серебристости, проступали и зеленоватость, и легкая голубоватость.

— Почти как у нас, — сказал Андрей.

— Да… — протянул Витя. — Это, кажется, комета.

— Правильно! — обрадовался Андрей. — Конечно комета! Вот здорово — она летит и мы летим. Может, мы и прилетим вместе?

— Нет, — сказала Валя. — Вместе мы не прилетим.

— Верно! — согласился Андрей. — Мы летим быстрее.

И в самом деле они летели гораздо быстрее кометы, потому что вскоре она осталась далеко позади, а потом и вовсе пропала в фиолетово-черном мраке космоса.

Потом они увидели далеко в стороне странные, вращающиеся не то планеты, не то их обломки — они казались угловатыми и жуткими. Иногда вдалеке проплывали огромные темные шары. Это, конечно, были необитаемые мертвые планеты или остывшие звезды. А раза два в невообразимой дали разгоралось зарево ясного, чистого света. Вероятно, там светили настоящие солнца. Может быть, даже больше и горячее, чем то, вокруг которого вращалась Земля.

И каждый раз, прежде чем увидеть этих космических скитальцев, ребята замечали, что их светящийся шар начинал вздрагивать, часто менять направление, как щепочка в потоке ручья, когда ее тянет то к одному берегу, то к другому, а она то отойдет в сторонку от главной струи — стрежня и покрутится в маленькой заводи, то стремительно вылетит на стрежень и понесется вдаль по своему, нужному ей пути.

Так и огненный шар как бы лавировал среди пересечений, притяжений всяких солнц и планет, которыми, как казалось ребятам, кишмя кишел космос. Правда, одни небесные тела едва виделись, а другие скрывались в темноте, словно подстерегая заблудшие космические корабли или метеоры, чтобы притянуть их к себе и навсегда успокоить на своих промерзших раздольях.

— А нас не занесет куда не нужно? — осторожно спросила Валя.

— Видишь ли… Я не знаю, куда нам нужно, — вздохнул Витя.

— Как же так? — изумилась Валя. — Раз мы выбрали тебя командиром, ты должен знать, куда нас несет.

Витя вздохнул еще раз и ответил:

— Нет. Наверное, не занесет…

Они помолчали, и Витя, пожалуй, первый заметил, что огненный шар стал как бы съеживаться, расплющиваться. Он стал реже спотыкаться о потоки света. Мрак космоса сгустился и стал непроницаемо черным. Таким черным, что казался даже фиолетовым. Впереди чернела, а скорее синела, как грозовая туча перед бурным, летним дождем, жуткая в своей безмолвности и непостижимости стена. В ее глубине угадывались странные превращения. Там что-то клубилось, взрывалось черными вихрями и опять опадало и сливалось с общей, иссиня-черной стеной.

— Мне страшно, — прошептала Валя.

— Правильно. Страшновато… — тоже прошептал Андрей.

И Виктору было страшно, но он промолчал — все-таки именно его выбрали командиром. А командир должен быть бесстрашным и никогда, ни при каких обстоятельствах не терять присутствия духа. Ему надлежит быть собранным, смелым и решительным. Как стать таким, Витя не знал и потому просто промолчал.

— Что же это такое? — спросила Валя. Но ей не ответили, потому что никто из живущих на Земле еще не знал, что это такое. Ведь ни один человек такого еще не видел. Даже в самые сильные телескопы.

А было это границей Галактики. Ведь вся наша Вселенная составлена из разных частиц. Спутники, вращающиеся вокруг планет, как, например, Луна вокруг Земли. Планеты вращаются вокруг Солнца, образуя солнечные системы. Солнечные системы вращаются вокруг центра Галактики. А галактики вращаются вокруг своих центров, которые ученые еще не до конца знают. Но, наверное, узнают досконально. Все очень простони строго.

Между всеми этими вращающимися по строгим законам системами мечутся обломки планет — астероиды, метеоры, кометы и другая космическая мелочь. Иногда они путешествуют по всей Галактике, но в другие галактики забредают редко. И вот, вероятно, почему.

Каждая галактика вращается в одну сторону с одной определенной скоростью. Ее края соприкасаются с краями соседних галактик. А те вращаются со своей скоростью и, может быть, в свою сторону. И вот тут, на границах галактик, где "трутся" их невидимые края, происходят неведомые события, о которых ученые еще не знают, но догадываются, каждый по-своему.

Здесь, наверное, сталкиваются всякие бродячие частички: метеоры, астероиды и другие межзвездные пыль и мусор, перемешиваются волны самых различных излучений, света, в том числе и радиоволны. А там, где хоть что-то сталкивается и перемешивается, обязательно возникает путаница и чернота, потому что каждый знает: стоит только перемешать все имеющиеся на палитре краски, как обязательно образуется странный, почти черный цвет.

Черный-то он черный, но все равно в нем бывает и какой-то другой, неуловимый оттенок. Иногда синеватый, иногда темно-зеленый или фиолетовый.

Такими оттенками отливала и та стена — колышущаяся, мрачная и точно живая, к которой приблизился необыкновенный корабль ребят. Но тут корабль-бутылка, повинуясь все тем же неизвестным, но точным законам и предначертаниям, плавно повернул как бы вправо и вверх и понесся дальше, явственно сбавляя свой неслышимый, стремительный полет.

Тело опять стало наливаться тяжестью, и лица ребят опять исказились.

Корабль все мчался и мчался. Страшная странная граница Галактики медленно и торжественно переместилась назад. Впереди показался большой багровый диск, над которым то вспыхивали, то опадали небольшие пузыри, почти такие же, как и те, что постоянно отрывались от раскаленного шара, который все время мчался перед ребятами, в голове их необыкновенного космического корабля.

Только пузыри над диском никуда не отрывались. Они вспучивались, лопались и опадали.

Корабль мчался прямо на этот диск, и он неуловимо вырастал, совсем так, как вырастает закатное солнце. Чем ниже оно спускается к горизонту, тем больше и багровей оно кажется.

— Это, по-видимому, настоящее солнце, — сказал Витя. — И нас тянет прямо на это солнце.

— Точно. Как мотыльков на свет, — сейчас же вмешался Андрей.

— Мотыльки обжигаются… — сказала Валя.

— Правильно. А если электрическая лампа?

— Но это же не электрическая, а солнечная…

— Верно. Значит, нам не нужно приближаться к этому солнцу, иначе оно нас обожжет.

— Хорошо, — серьезно сказал Витя. — Мы к нему не приблизимся.

— А как ты, интересно, это сделаешь? — спросила Валя.

— Я еще не знаю, но думаю, что нам удастся не приблизиться.

— Хорошо говоришь! — восхитился Андрей. — Приводи примерчики.

— До сих пор наш огненный шар проводил нас среди всяких солнц, планет и комет. Наверное, в нем есть что-то такое, что позволяет ему разбираться, куда нужно лететь, а куда не нужно. Ведь если он полетит на это солнце, так он же сам обожжется.

— Зачем ему обжигаться? Он же сам из огня. Ему не страшно, — сказала Валя.

— Здорово подмечено. Но огонь от огня всегда отскакивает. Двум огням вместе всегда тесно. Вот, может, и…

Они помолчали, потому что предположение Андрея показалось правильным. Огню с огнем делать нечего. Может быть, их огненный шар и огненное незнакомое солнце оттолкнутся друг от друга и опасность пройдет стороной?

Но эта надежда почему-то не успокоила ребят. Они не знали, сколько времени уже летели, не знали, куда прилетели, и эта неизвестность начинала их беспокоить. Им уже захотелось вернуться на твердую землю, а не болтаться в невесомости посреди Вселенной, привязанными друг к другу веревочками из Валиных косичек.

Это, конечно, здорово, когда ты можешь лететь, как ты хочешь, но когда при таком полете ты рискуешь не рассчитать своего движения и удариться о розовую стену и, может быть, пробить ее, тогда ты очутишься в великом и необозримом космосе, где нет ни воздуха, ни тепла и где сразу превратишься в ледяной, безмолвный столб, в какой-нибудь астероид или метеор. Тогда ты будешь вечно летать по Галактике, пока не вылетишь к ее границам, столкнешься в неистовой круговерти с каким-нибудь другим заблудшим метеором и превратишься в пыль, в атомы или электроны.

Нет, эти печальные мысли не очень скрашивали таинственное путешествие в не менее таинственную неизвестность.

Огненный шар повел себя довольно странно. Он все чаще и чаще стал спотыкаться и рыскать из стороны в сторону. Ему как будто хотелось повернуть к неизвестному солнцу, и в то же время его как бы не пускали туда, отворачивали в сторону. В розовой бутылке стало неуютно и даже страшно. Ее неизвестно из чего образовавшиеся розовые стены стали морщиться и вспучиваться то на одну, то на другую сторону. То место, которое в настоящей бутылке должно было быть дном, превратилось в собачий хвост: оно все время виляло из стороны в сторону, и оттого розовые стены изгибались и вытягивались.

Ребят трясло и переворачивало вверх ногами и вокруг самих себя в беззвучном и опасном хороводе. Перегрузки увеличивались, и никак нельзя было понять, разгоняется ли странный корабль или, наоборот, начинает тормозить.

Судя по тому, что удивительное солнце со вспучивающимися и опадающими пузырями на поверхности почти не увеличивалось, корабль как будто замедлял свой стремительный полет. И это для настоящего космонавта показалось бы и опасным и странным.

Ведь если бы чужое солнце приближалось, то это значило, что корабль идет курсом прямо в его пекло. И если бы при этом корабль ускорял полет, каждый понял бы, что солнце притягивает его. Но раз корабль летел все медленнее, солнце почти не приближалось, а просто отступало куда-то в сторону, значит, существовала и еще какая-то могучая сила, которая боролась с силой притяжения солнца и старалась перетянуть необыкновенный корабль на свою сторону. Вот потому-то он, разрываемый двумя силами, спотыкался и изгибался.

Но ребята, естественно, не понимали, в чем дело, и не знали о великом борении этих могучих сил. Да им, пожалуй, было не до этого. У них опять вытягивались лица, внутри все спрессовывалось и перекатывалось, наливаясь страшной тяжестью.

Они даже не заметили, как солнце все стремительней поплыло в сторону и корабль изменил курс. Он словно нехотя повернул свою огненную голову в направлении едва заметной оранжево-зеленой звездочки.

С этой минуты сила тяжести и перегрузок прямо-таки сломила ребят, и они только слабо охали и крякали, медленно переворачиваясь в воздухе. Кричать, удивляться или протестовать они не могли — на это у них не хватало сил.

Корабль описал плавную дугу вокруг оранжево-зеленой звездочки. Перегрузки все увеличивались, а звезда приближалась все быстрей и быстрей. Корабль кружил вокруг нее и по спирали спускался к ее поверхности, кое-где подернутой белыми и серыми облаками.

— Вот теперь я начинаю бояться, — сказал Витя. Язык у него ворочался с трудом. Он опять стал большим и тяжелым. — На этой звезде есть воздух, и как бы нам не загореться в нем.

— Ох, верно… — проворчал Андрей. На большее у него не хватило сил. А Валя просто молчала. Она прикрыла глаза от усталости и только дышала часто и прерывисто.

На каком-то витке бесконечной спирали пузыри с носового огненного шара стали срываться особенно часто, и розовые, прозрачные стены корабля пересекались огненными струйками. Как раз в это время шар опять стал сплющиваться, словно наткнувшись на какую-то преграду, и движение корабля замедлилось. От страшных перегрузок ребята ткнулись друг в друга, обнялись и потеряли сознание.

Очнулись они в большой комнате. Стены ее казались шелковисто-коричневатыми, как хорошее какао, а потолок — золотистым, слабо мерцающим. Таких комнат они никогда не видели. В ней было не четыре, а восемь углов и очень мало мебели. Три кровати, три не то тумбочки, не то этажерки, стол, кресла и… пожалуй, все. В стенах виднелись матовые, точь-в-точь телевизионные экраны, а возле каждой кровати, на уровне подушки, — маленькая полочка, кнопки звонков. В стенах у кроватей угадывались дверцы размером чуть больше оконной форточки.

Ребята пришли в себя почти одновременно и несколько минут лежали молча, каждый думал о своем, а все вместе — об одном и том же:

"Куда нас занесло? Что с нами случилось? Что скажут дома?"

Вот после этих мыслей о доме, о том, как им может попасть за их невольное отсутствие — "без спросу", — о родителях, которые сейчас, должно быть, и волнуются и сердятся, очень захотелось плакать. Но слезы, хоть и навернулись, все-таки не прорвались.

Плакать хорошо или в одиночку, или за компанию. А когда ты не знаешь, как поведут себя твои товарищи по несчастью, плакать опасно. Может оказаться, что вместо того, чтобы заплакать вместе с тобой, они начнут смеяться над плаксой. Поэтому все трое сдержали слезы и переглянулись друг с другом. Поскольку у всех троих на глазах все-таки выступили слезы и каждый понял, что двое других тоже готовы зареветь и только ждут сигнала, они, может, и в самом деле разревелись бы, но в это время открылись невидимые до сих пор двери и в комнату вошли люди в светло-синих, почти голубых халатах.

Это были обыкновенные люди — с ногами, руками и умными глазами разных цветов: голубыми, карими и синими. И волосы у них тоже были разные: светлые, темные и каштановые. Они выбивались из-под шапочек кудрями и прядками. Словом, все было так же, как и на Земле, если бы не одно обстоятельство — люди эти были серебряными. Точнее, не сами люди, а их кожа. У этих людей лица, руки, а у женщин и ноги отливали серебром. У одних сильнее — ярко и светло, у других поменьше — тускло, блекло. Именно эти серебряные люди сказали ребятам все, еще не говоря ни слова.

Значит, это не Земля. Значит, они далеко от дома, на чужой, неизвестной планете, и что теперь делается дома — уму непостижимо. А главное, как все-таки вернуться домой?

Ребята переглянулись, и каждый понял, о чем думал другой. Серебряные люди тоже переглянулись, перебросились несколькими фразами на своем непонятном, но чем-то напоминающем невнятный птичий щебет языке и мягко улыбнулись. Один из них, высокий, стройный, блестящий, с орлиным носом и умными темными глазами, сел на Витину кровать и поднес ко рту какой-то маленький аппарат.

В этот маленький аппарат он и начал говорить на своем, похожем на птичий щебет языке, а оттуда, из аппарата, раздались обыкновенные русские слова:

— Здравствуйте, друзья. С благополучным примёмбением.

Ребята переглянулись. Что это еще за "при-мёмбение"? Блестящий человек рассмеялся:

— Звучит непривычно? Ничего! Привыкнете. Ведь вы, как мы понимаем, с далекой планеты Земля? Не так ли?

— Та-ак…

— Ну вот. Когда на вашу планету прилетают воздушные или космические аппараты, они что делают?

— Как — что? — удивился Ваня. — Они приземляются.

— Ну вот. А нашу планету зовут Мёмба. Обыкновенная Мёмба. В отличие от другой Мёмбы, которая называется Необыкновенной Мёмбой, или просто Планетой. На той, другой Мёмбе, жили когда-то наши предки, а потом переселились сюда. Но и там и тут, когда прилетают летательные аппараты, или космические корабли, мы говорим, что они не "приземляются", а "примёмбяются". Как по-вашему, правильно мы говорим?

— Правильно! — немедленно ответил Андрей. — Верно! Только одно непонятно — как же мы очутились на этой вашей Мёмбе?

— Ну, нам кажется, что это вы нам должны рассказать, как вы очутились у нас в гостях. Ведь летели-то вы, а не мы. Кстати, говорите свободно, мы вас поймем. Вот этот аппаратик, — блестящий человек похлопал по ящичку, который висел у него на груди, — называется "электронный переводчик". Ваш язык мы уже узнали и настроили переводчика на нужную волну. Так что вы будете говорить, а электронный переводчик — переводить. Все очень просто.

Как избранному командиру, Вите пришлось рассказать обо всем, что с ними случилось, и все серебряные люди важно кивали и доброжелательно улыбались.

— Мы так и думали, — сказал тот, что сидел на Витиной кровати. — Случай, конечно, редкий, но не сверхъестественный. Чтобы вас не удивляло то, что с вами произошло, я вам объясню. Старший брат Андрея, по-видимому, неправильно подключил свою приставку. Электрический ток мгновенно образовал плазму, которая по еще не выясненным нами обстоятельствам превратилась в антиматерию. Антиматерия тем и знаменита, что никак не может ужиться с обычной материей. Вот она и полетела прочь от Земли, захватив с собой все, что было в зоне ее действия. В данном случае вас. А поскольку она летела сквозь земную атмосферу, то захватила с собой и кусок атмосферы. Благодаря этому вы могли дышать в полете.

Огненный шар впереди вашей розовой бутыли — это и есть плазма. Вроде шаровой молнии. Они водятся и на вашей, и на нашей планете, эти самые шаровые молнии. А поскольку Землю окружает магнитное поле, часть плазмы под его воздействием вытянулась и образовала те самые розовые стенки, которые не выпустили воздух и позволили вам лететь в безопасности. Теперь, я надеюсь, вам все понятно?..

— Не-а, — беспечно сказал Андрей. — Вы, конечно, говорите правильно, но мы-то ничего не поняли.

— Простите, — несколько растерялся серебряный человек. — Сколько вам лет?

— Нам? Нам по двенадцати.

— Ну, в этом возрасте вы просто обязаны знать такие простые вещи.

— А у нас это еще не проходили, — вдруг обиделась Валя.

— Где… не… проходили?.. Не совсем понимаю…

— В школе. Не проходили. Не учили.

— Ах, вот оно что… Жаль… Но это ведь можно узнать и самим. Впрочем… — Серебряный человек растерянно оглянулся и взял с этажерки стакан с водой. — Попробую разъяснить. Что это такое? В сосуде? Вернее, в стакане?

— Вода.

— Правильно. А что такое вода?

Ребята переглянулись — чего от них хотят, они не совсем понимали: вода, она и есть вода.

— Вода — это жидкость. Верно?

— Верно.

— Так вот, жидкое состояние — это, допустим, первое состояние материи. А если эту воду заморозить, что получится?

— Понятно! — ухмыльнулся Андрей. — Это я знаю. Читал. Если заморозишь, будет лед. Второе состояние материи — твердое тело. А если воду испарить, получится пар или газ. Это будет третье состояние материи: газообразное.

— Все правильно. А вот когда материю — хоть твердую, хоть жидкую, хоть газообразную подвергнешь особой обработке — в вашем случае электрическим током, — то ее атомы распадутся и получится плазма. Четвертое состояние материи. Плазма — это то состояние материи, когда частицы атомов не соединились в атомы и не создали какого-нибудь определенного вещества, например воду. Из плазмы в принципе можно сделать любое вещество. И из любого вещества можно сделать плазму. Теперь понятно?

— Почти, — скромно кивнул Витя.

— А что же такое антиматерия? — спросила Валя. — У нас этого тоже не проходили.

— Ну вот у тебя есть левая рука, а есть правая. Верно?

Валя кивнула.

— Они очень похожи друг на друга, а все-таки совсем разные. У них всё наоборот. Или второй пример. Вы знаки плюс и минус проходили?

— Это проходили!

— Ну так вот. Может быть плюс один градус и может — минус один градус. Кажется, одно и то же. Но при минус один вода замерзнет, а при плюс один она растает. В одном случае тепло, а в другом — холод. Вот так и в материи. Вот мы все состоим из материи. И комната тоже из материи. И Земля, и Мёмба. А есть такие же планеты, которые состоят из такой же материи" только с обратным знаком. Все там так же, только наоборот. Где правое — там левое, где плюс — там минус… Понятно?

Честно говоря, если с плазмой кое-как ребята справились, то, что такое антиматерия, они не поняли. Но это почему-то не огорчило серебряного человека.

— Ну ничего, поучитесь — поймете. Просто запомните: есть материя, а есть антиматерия. И они друг с другом не уживаются, как встретятся, так обязательно поссорятся, вспыхнут и разлетятся в разные стороны. Эти ссоры, вспышки, столкновения материи и антиматерии называются аннигиляцией. Вот и все. А сейчас мы сделаем так. Вам принесут одежду, вы оденетесь, и мы вас познакомим с нашей планетой. Пока вы будете знакомиться, наши ученые подумают, каким образом вернуть вас на вашу родную Землю. Так что вы не очень беспокойтесь и не слишком тоскуйте об оставленной Земле. Мне кажется, что все будет в полном порядке.

Сообщение об антиматерии, вероятно, было чрезвычайно важным и своевременным, потому что, хотя земляне поняли не все, они все-таки повеселели. Что ни говорите, а если выяснилось, что их невероятные и чрезвычайно опасные приключения возникли и прошли в строгом соответствии с наукой, это успокаивало.

Валя осмелела и спросила:

— А скажите, почему вы все серебряные? Это у вас мода такая?

— Почему мода? — удивился серебряный человек.

— Ну вот моя мама красит губы жемчужной помадой. Губы становятся бледными и блестящими. И мама говорит папе, которому не нравится эта помада, что он ничего не понимает в красоте, потому что так модно.

Серебряные люди переглянулись и рассмеялись. Один из них объяснил:

— Нет, ребята, дело не в моде. У нас более древнее солнце, чем у вас. Оно выделяет больше вредных излучений, от которых может сгореть кожа. Вот наш народ и приспособился. Он стал серебряного цвета. Кожа такого цвета отражает излишнее тепло, и нам живется очень неплохо.

— Но если бы вам было жарко, вы бы загорели. Стали бы черные. А вы — серебряные.

— Все правильно. На вашей Земле кожа ваших людей приучилась загорать в темный цвет. И заметьте, чем ближе к экватору живут ваши люди, тем темнее у них кожа. А у нас на экваторе не живут, потому что наша кожа загорает по-иному.

Вите очень захотелось спросить, почему люди этой планеты не живут на экваторе, но он промолчал. Негры ведь черные-пречерные живут на экваторе, на самом солнцепеке. Индийцы живут подальше от экватора, и они гораздо светлее. А вот и он сам, и все его соседи, и родственники живут гораздо севернее, и они совсем белые. Правда, летом они загорают, но зимой опять бледнеют. Так что, кажется, все правильно. Почему же другие люди на другой планете, под другим солнцем не могут загорать?.. Ну хотя бы в свой, в серебряный цвет? Впрочем, раз у них другое солнце, то не живут они на экваторе, должно быть, потому, что там уж слишком жарко — там, наверное, и серебряная кожа не поможет: сгоришь на солнце.

У каждой кровати открылись дверцы-форточки, и на полочках оказались пакеты с блестящей, разноцветной одеждой. К ним подошли женщины и стали помогать одеваться. Оказалось, что это были самые обыкновенные комбинезоны на "молниях", с карманами и всякими приспособлениями. В частности, выяснилось, что лингвистический аппарат-переводчик вшит в комбинезоны, а в воротниках вделаны маленькие пуговички-лорингофоны. Они прижимались под скулами к коже. Стоило человеку заговорить, как в пуговичке-лорингофоне возникали электрические токи-колебания и по проводкам шли в аппарат-переводчик. А он уж сам, автоматически, переводил сказанное.

Кроме того, выяснилось, что комбинезоны очень похожи на известные "ползунки". У них были и перчатки, и что-то вроде тапочек на мягкой легкой подошве, и даже нечто вроде капора-капюшона, да еще с прозрачным и тоже серебристо-блестящим экраном, прикрывающим все лицо. Выходило, что ребята получили не столько костюм, сколько обыкновенный космический или подводный скафандр.

Правда, от тех скафандров, которые они видели в кино или на фотографиях, их костюмы все-таки отличались. Во-первых, на капюшоне торчало несколько выростов, похожих на маленькие рожки. Во-вторых, вдоль спины, по бокам, начиная от подмышек и кончая ступнями, тянулись красиво простроченные мягкие швы. Когда их увидела Валя, она воскликнула:

— Ой, как красиво! У вас такая мода? С вытачками?

Женщины, которые помогали ребятам одеваться, переглянулись и улыбнулись.

— Видишь ли, девочка, — сказала одна из них — высокая, статная, матово-серебряная. — Хоть ты и интересуешься модами, я должна тебя разочаровать. На нашей планете давным-давно нет мод… на одежду. Каждый одевается так, как ему нравится, как ему кажется красивей.

— Почему же так? — растерялась Валя. — Ведь когда модно, так это красиво. Иначе зачем же мода?

Женщины засмеялись и опять переглянулись.

— А вот мы думаем совсем по-другому. У нас считается красивым прежде всего то, что удобно, изящно и… — Она вдруг запнулась, и щеки у нее стали золотистыми: оказывается, именно таким образом краснеют серебряные люди планеты Мёмба. — И конечно, красиво.

— Ну вот видите…

— Но ведь красиво не обязательно модно, — слабо сопротивлялась женщина.

— Ну конечно. — Валя говорила уже уверенно. — Сегодня всем кажется, что красиво это, а завтра придумают что-нибудь другое, и оно оказывается более красивым. И вот тогда оно становится модным.

— Н-ну, возможно, — повела плечами высокая серебряная женщина. — Но вот когда вы узнаете нашу жизнь, вы поймете, что у нас каждый может создать свою моду. И если кому-то понравится эта мода и он решит ее повторить, то — пожалуйста. Пусть повторяет.

— Ну так и у нас так же! Кто-то один придумает, а потом все делают так же. Или почти так же…

— Ладно, не будем спорить. Разберемся потом. Но только помните, что все у нас так не делают. Каждый придумывает что-нибудь свое.

Валя посерьезнела, потом обрадованно улыбнулась и сказала:

— Ну да! Даже к самому модному лучше всего придумать хоть что-нибудь свое. — И, заметив, как опять, но уже с доброй улыбкой, переглянулись женщины, пояснила: — Конечно! Так и мама считает.

Вите с Андреем уже надоел этот женский разговор, но они не решались прервать его: все-таки взрослые, да еще инопланетные солидные женщины. Неловко перебивать. Поэтому они и молчали. Но когда после Валиного объяснения наступила маленькая пауза, Андрей сейчас же воспользовался ею:

— Простите, но если эти вытачки — не мода, тогда, как я понимаю, они для чего-то нужны? Верно?

— Разумеется, — ответила самая высокая и самая серебряная женщина.

— Тогда, я полагаю, эти мягкие вытачки сделаны для того, чтобы… Ну, в общем, когда падаешь, чтоб мягче было. Верно? Они как амортизаторы?

Женщины весело рассмеялись, и одна из них, пожалуй постарше других, сказала подругам:

— Не кажется ли вам, что нужно сразу же рассказать ребятам об особенностях нашей жизни? Ведь они инопланетяне и далеко не все поймут сами.

— А не получится ли излишней психологической нагрузки? Ведь мы не знаем, к каким умственным нагрузкам они привыкли на своей планете. — Это возразила третья женщина — очень серьезная и строгая.

— Ну, если они сами фантазируют, пытаясь осмыслить явления, так бояться перегрузок, по-моему, нечего. Есть непонятный для них костюм? Есть! Значит, надо сразу рассказать, почему он такой, а не этакий, и зачем он нужен на планете.

— Мне кажется, следует вначале изучить их психику… — начала было очень серьезная и строгая женщина, но ее перебила самая серебряная:

— Чего ее изучать — сразу видно: нормальные ребята. И я приступаю к объяснению. Вот что, ребята. Этот костюм как кожа. Вторая кожа. Ведь у нас есть опасные даже для нас излучения, к которым не может так сразу приноровиться ваша кожа. А костюм ее прикроет. Но этого мало. Вы на своей планете привыкли к одним бактериям и вирусам, а у нас, наверное, есть и совсем другие. Нам они не вредят, а вам, с непривычки, могут и повредить. Вот почему вас вначале поместили в этой стерильной комнате. Чтобы и вы не набрались наших бактерий и своих не распустили. Мы ведь к вашим тоже не привыкли и поэтому можем заболеть.

— Все понятно, — бодро сказал Андрей. — Не ясно одно: как же мы будем дышать? Ведь нас закупорят в костюм, а в воздухе все равно бегают… летают бактерии и вирусы.

— Ну что? — торжествующе обратилась самая красивая женщина к самой серьезной. — А вы сомневались. Они прекрасно понимают, что к чему. Дышать, ребята, вы будете нашим воздухом, но… Но вот те самые швы и вытачки, которые Валя сочла за местную моду, и есть фильтры: сквозь них очищенный и обезвреженный воздух попадает под костюм.

— Здорово! Выходит, это действительно вторая кожа?

— Выходит. Но этого мало. В этот костюм вмонтирован и автоматический лингвист-переводчик…

— А что такое лингвист? — спросила Валя.

— Лингвист? Знаток языков. Он поможет вам и слушать других, и переведет вашу речь на наши языки.

— А… у вас их много? — впервые вмешался в разговор Виктор.

— Нет. Всего два. Но один из них такой трудный, что даже мы… и то не умеем говорить на нем как следует. Вот поэтому у нас так развиты автоматические переводчики. Без них нам, всем населяющим эту планету, трудно было бы разговаривать друг с другом. Ну вот… И еще, — вздохнула пожилая женщина и переглянулась с другими, — и еще этот костюм предназначен для подводного плавания.

Тут настало время переглядываться ребятам. Неужели им придется побывать под водой?

— Понятно! — решил Андрей. — К этому костюму пристегиваются баллоны с дыхательной смесью, ласты — и давай плыви! Так?

— Нет. Не так. Я же сказала, что все эти швы и вытачки на костюме — всего лишь фильтры для воздуха. Но это на суше. А вот когда попадаешь в воду, то эти же самые фильтры-швы становятся как жабры у рыб. Они добывают воздух… вернее, кислород из воды. И человек дышит. Дышит совершенно нормально, как если бы он был на суше. Или как дышит рыба под водой.

— Правильно! Значит, мы можем тоже плавать под водой?

— Конечно! Но — в свое время. А сейчас давайте проверим, как сидят на вас костюмы, и отрегулируем фильтры.

И тут началось то самое, знакомое каждому действо, которое в общем-то никому не нравится. Ребята приседали, поднимали руки, проверяли, не жмет ли в шагу, не теснит ли под мышками. Их просили подышать, побегать, попрыгать, наклониться и выпрямиться — словом, проделать все, что проделывают люди, которые примеряют новую одежду. Тут заодно выяснилось, что маленькие рожки-выросты на капюшоне костюма — это всего лишь антенны для связи по радиотелефону.

— Точно! — сразу сообразил Андрей. — Они подключаются к приемнику, а приемник — к аккумулятору или батарее и — пожалуйста. Слушай любой разговор. Вторая антенна, конечно, от передающей радиостанции. Подключись — и разговаривай. Но вот третья, наверное, запасная.

Пожалуй, первый раз в жизни Андрей сказал "наверное". До сих пор ему всегда все было ясно и понятно. Но, к сожалению, и в этом случае его обширные знания не сработали.

— Нет, ребята, — сказала самая серьезная женщина, — аккумуляторов или батарей у нас нет. Вернее, они есть, но к костюму не пристегиваются. Сам костюм вырабатывает электроэнергию. Ею снабжается вся электронная и прочая аппаратура костюма.

— Простите, — вмешался Виктор, — а как же это делается?

— В общем-то очень просто. Костюм у вас двойной. Из двух пленок. Наружная и внутренняя покрыты особым полупроводниковым составом. Наружный перерабатывает свет и тепло, а внутренний — только тепло человеческого тела. А в результате получается электрический ток. Но этого мало. Полупроводники могут вырабатывать еще и холод и тепло. Так что в костюме всегда одна и та же температура. В нем никогда не бывает ни жарко, ни холодно, а всегда в самый раз.

— Правильно! — сразу сообразил Андрей. — А между двумя пленками — воздух — самый лучший термоизолятор. Он все сохраняет — хоть тепло, хоть… прохладу.

— Все так и… не так. Двойным костюм делается не для этого. Вот когда вы начнете знакомиться с нашими морями и нырнете в воду, между стенками костюмов возникнет воздушная прослойка. Вернее, газовая прослойка. Она автоматически поддерживает нужное давление, и вы ныряете на любую глубину. Вода вас не раздавит. Костюм предохранит от давления. А вот антенны на шлеме-капюшоне и в самом деле для переговоров. Только работают они не так, как вы думаете. Одна антенна для связи на Мёмбе с помощью обыкновенных радиоволн. Радиотелефон с автоматической настройкой. Вторая — для связи под водой. Ведь под водой мы пользуемся ультразвуковой связью. Ультразвук отлично распространяется в воде. А вот третья… Третья — это учебная телевизионная антенна. И вот для нее-то и есть приставка — обыкновенный телевизор: маленький, плоский, как книжка. В свой час вы его получите и научитесь с ним обращаться. Правда, третья антенна служит и еще кое для чего, но вы это узнаете потом.

Андрей уже набрал воздуха, чтобы высказать очередную догадку, но самая серьезная женщина решила по-своему:

— Мы сейчас уйдем, ребята, а вы получите завтрак. Поедите, освоитесь в ваших новых костюмах, отдохнете, а потом уж и решим, что делать.

Не привыкший, чтобы его перебивали, Андрей покраснел и отошел в сторону. Женщины двинулись к дверям. Самая серебряная положила руку на стену и нажала невидимую кнопку. Дверь отворилась, и они ушли.

Андрей Антонов проводил женщин до самой двери. Он видел, как открывалась дверь, постоял перед ней и, по-видимому, кое-что придумал, потому что, когда он возвращался от двери к ребятам, вид у него был сосредоточенный и несколько сердитый. Валя мельком взглянула на него и странно-взрослым жестом потерла кончиками пальцев виски.

— Понаговорили тут… всякого. Разбирайся, — сказала она сердито, и голос у нее тоже звучал противно-взросло.

— Не в этом дело, — отрубил Андрей. — Это они все в теории выдали. А вот на практике… Надо пробовать.

И они стали пробовать. Застегивать и отстегивать всякие замочки и "молнийки", задраивать и открывать шлем-капюшон. Все проходило гладко, и постепенно костюмы как бы срастались с телом. Они перестали мешать и казались привычными и обычными. Андрей неожиданно толкнул Виктора, тот ответил, и они стали возиться и гоняться друг за другом. Вале показалось, что такое легкомысленное поведение на чужой планете опасно, и она закричала:

— Перестаньте, ребята! Что подумают о нас местные жители?

Андрей увильнул от Витиного толчка и, забежав за стол, тоже закричал:

— А что мы такого делаем, чтобы о нас плохо подумали?

Именно так он всегда отвечал на замечания учителей: "А что я такого сделал?" И Валя, должно быть подражая какому-то учителю, сказала:

— Но это же просто неприлично: только что прибыли на чужую планету и уже затеяли… драку.

— Но мы же не деремся. Мы — балуемся!

— Тем более. Ну что хорошего в баловстве? Неужели нельзя посидеть тихо и спокойно?

Андрей неожиданно разозлился:

— А-а, да отстань ты! Нам костюмы нужно попробовать! Поняла? Лезет тут со своими… поучениями.

Валя широко открыла глаза и долго смотрела на Андрея. Каждый раз, когда широко открытыми глазами долго смотришь на какой-нибудь предмет, глаза устают, краснеют и на них наворачиваются слезы. Наверное, поэтому снайперы и охотники, жители степей и моряки, которым часто приходится смотреть подолгу в одно место, всегда прищуриваются. Поэтому у них и не навертываются слезы. А Валя широко открыла глаза…

Впрочем, слезы могли навернуться и по другой причине. Мы все можем дружить с одним человеком, а нравиться нам может совсем другой. И когда нравящийся нам человек делает что-нибудь не так или, что еще хуже, обижает нас, тут уж вполне можно открыть глаза от удивления: чего это он? Какая муха его укусила?

Но так или иначе, а Валя отвернулась и ничего не ответила. Виктору тоже расхотелось баловаться. Все-таки вовремя сказанное слово, пусть даже замечание или упрек, играет свою роль… Тем более, что как раз в это время открылись форточки в стенах и появились подносы с едой.

Ни на кого не глядя, независимо вздернув голову и потряхивая косичками. Валя расставила еду на столе и резко сказала:

— Ешьте!

И ребята покорно сели за стол.

Все было почти так же, как и на Земле. Маленькие колбаски — в меру сочные, в меру острые и очень нежные, почти как сосиски. Что-то похожее на поджаренный картофель, только более рассыпчатое и сладковато-перечное на вкус. Андрей, картофельная душа, почмокал и авторитетно заявил:

— Что-то вроде батата.

— Вроде чего? — спросил Виктор.

— Батата. Это такой сладкий картофель в тропических странах. А варили, видно, с перцем. А может, с аджикой.

Что такое аджика — смесь жгучего перца, укропа, кинзы, петрушки, соли и еще всяких травок, любимая приправа на Кавказе, — ребята знали. Кроме того, были фрукты, похожие на крымские продолговатые яблоки и напоминавшие их по вкусу, только более сладкие. И наконец, молоко. Густое, почти розовое молоко. Андрей понюхал его и поморщился: молока он не любил. А когда попробовал яблоко, сразу предложил Виктору:

— Давай меняться? Я тебе молоко, ты мне яблоко.

— Давай, — миролюбиво согласился Виктор, который любил и молоко, и яблоки, и картофель — словом, почти все, что едят обыкновенные люди. Кроме вареного лука. Вареный лук он не любил.

Завтракали молча. Андрей справился со своим завтраком быстрее всех и, посвистывая, пошел вдоль всех восьми стен комнаты.

— А кто, интересно, будет убирать посуду? Хотя бы за собой? — спросила Валя, и голос у нее звучал довольно-таки противно.

— Вероятно, дежурный… — пожал плечами Андрей, продолжая изучать стены.

Валя с упреком посмотрела на Виктора, но он ее не понял. И Валя пояснила:

— Ты же командир. Принимай меры.

— Я? — удивился Виктор. — Командир?

— Конечно! Мы же тебя выбирали!

— Но это же было… в полете.

— Мало ли что! Никто нашего решения не отменял.

Андрей прекратил свистеть и с интересом посмотрел на Валю. Он не привык к ее ворчанию и требовательно-назидательному тону. И он решил помочь товарищу, потому что с первого класса был уверен, что всякие выборные должности, кроме неприятностей, ничего не приносят.

— А зачем нам теперь командир? — спросил он.

— Чтобы наводить порядок! — вздернула голову Валя. — И заставлять таких, как ты, уважать товарищей.

— А я их что, не уважаю? — удивился Андрей. — Я даже очень уважаю. А тебя так больше всех. Но мы находимся на чужой планете. Может, у них совсем другие законы и… обычаи. Вот когда мы их узнаем, тогда и начнем… дисциплинироваться.

— А ты что? Думаешь тут целый год сидеть? — в сердцах спросила Валя, потому что поняла: Андрей попросту вредничает, чтобы досадить ей. А вот зачем это ему нужно, она не знала, но догадывалась, и это очень ее обижало.

Но ведь недаром говорят: если ты сердишься, то прежде чем сказать что-нибудь или сделать, досчитай хотя бы до десяти, а потом уж говори или делай. Потому что, пока ты считаешь, может оказаться, что уже готовые вырваться слова совсем не те, что нужны. Валя не считала, и потому ее слова оказались совсем-совсем не те…

Андрей переглянулся с Виктором, и оба потупились. В самом деле, сколько времени они будут пребывать на планете Мёмба? Когда и как они доберутся домой?

Конечно, наверное, можно привыкнуть и к этой планете — ведь живут же на ней умные и, по всему заметно, неплохие люди. И все-таки своя Земля лучше… Кому охота всю жизнь жить в пусть удобных и интересных, но все-таки костюмах или становиться серебряным? Может, это и красиво, но… но лучше уж оставаться белыми… Точнее, смугловатыми. И кроме того, на Земле жили родные… Что ж, что временами они оказывались и несправедливыми и далеко не всегда понимали ребят, но они были родными. Такими, кто в трудную минуту жизни и поможет, и поддержит, и… Да что тут говорить! Просто родные — и все!

— Эх ты! — поморщился Андрей, глядя на Валю. — Все настроение испортила.

Он быстро собрал со стола тарелки, приборы и стаканы и сунул их в дверцы-форточки в стенах, закрыл их и задумался.

Когда Андрей задумывался, а это случалось не так уж часто, следовало ожидать его необыкновенных действий, потому что его мысли, слова шли всегда только чуть-чуть впереди дела, поступка. А думал он о том, что следовало бы ускорить возвращение на Землю. Но каким образом, естественно, не знал и не мог знать, потому что почти ничего не знал об этой самой планете Мёмба.

Валя и Виктор тоже уселись на свои койки и задумались о будущем. Но известно, когда долго думаешь, всегда почему-то хочется спать. И нет ничего удивительного в том, что они поначалу прилегли на кровати, а потом, не придумав ничего путного, стали тихонько посапывать.

Андрей посмотрел на товарищей с недоумением и обидой: надо же, как дружно стали похрапывать… Даже завидно. Ведь вместе летели, вместе спали, вместе ели и пили. Но эти спят, а ему сон ни в один глаз не то что не идет, а даже не приближается. Андрей не знал, что заботливые серебряные люди прибавили в молоко малую толику снотворного. Андрей не пил молока, и спать ему не хотелось.

Но он этого не знал. Он понял, что раз именно он оказался крепче других, то именно он и должен прежде всего ускорить возвращение на Землю. А для этого ему прежде всего следует как можно больше узнать о планете Мёмба. Вот почему он колебался не слишком долго. Встал, подошел к гладко-ровной стене и начал ее ощупывать как раз в том месте, на которое нажимала самая серьезная из серебряных женщин. И он, конечно, нашел то, что хотел.

Дверь медленно отошла и скрылась в стене. Перед Андреем открылся маленький, слабо освещенный коридорчик, в конце которого маячила другая дверь — металлическая и даже на вид очень тяжелая. У этой, второй, двери, как и положено, виднелась ручка. Конечно, каждый нормальный человек в нормальных обстоятельствах, на нормальной планете оставил бы за собой первую дверь, подошел бы ко второй, нажал бы на ручку… и открыл бы эту вторую. Но Андрей знал свой напористый характер, который не раз ставил его в трудное положение, и потому нашел в себе силы не спешить.

Он осмотрел дверь, вернулся в многоугольную комнату, взял стул и поставил его между открытой дверью и притолокой. Мало ли что может вытворить незнакомая автоматика на незнакомой планете. А так, если даже первая дверь начнет автоматически закрываться, она упрется в стул и остановится. Тогда путь для отступления останется открытым.

Вторая, металлическая, дверь оказалась обыкновенной. Андрей повернул ручку, толкнул, и дверь мягко, не скрипнув, открылась. Перед Андреем Антоновым раскинулась манящая даль неизвестной планеты — залитые оранжевым, словно закатным, светом синевато-зеленые поля, сады и рощи, желтовато-серебряные здания и странное, голубовато-оранжевое, небо с чуть заметным фиолетовым отливом.

Все было вроде бы и привычно — здания, поля, деревья, и в то же время непривычно и необычно — цвета казались знакомыми и незнакомыми, деревья как деревья, а словно бы без листьев: прямые или изогнутые ветви, их пересечения казались четкими, как карандашный рисунок.

Поля, они и есть поля. Засеяны какой-ни будь одной культурой и потому выглядят как нарисованные. А здесь поля тоже казались не только будто нарисованными, но еще и отлакированными — они блестели ярко и тревожно. И еще одна странность. На Земле поля были понятными, преимущественно прямоугольными. А на Мёмбе каждое поле отличалось от соседнего. Треугольники, многоугольники, овалы и смесь этих фигур. Зачем и кому нужна такая пестрота?

"Ну что ж… — подумал Андрей. — А ты хотел, чтобы на Мёмбе было все как на Земле? На нашей Земле в разных ее местах тоже, наверное, не все одинаково. А тут и подавно".

Он вздохнул и почувствовал, что воздуха ему не хватает. А может быть, как раз наоборот — воздуха казалось слишком много. Во всяком случае, грудь сдавило, кольнуло сердце, и голова стала мягко звенеть и слегка кружиться. Все это было так неожиданно, что Андрей поначалу растерялся, потом слегка испугался и сделал даже шаг назад, к двери. Когда он понял, что спасается, потому что испугался, — то испугался еще сильнее. Настоящий парень никогда не согласится быть трусом.

"Капюшон! — вспомнил он. — На костюме есть капюшон, а в костюме — фильтры!"

Он быстренько натянул на голову капюшон, заправил и застегнул прозрачную маску. Дышать стало легко и просто. Головокружение прошло. Вот теперь Андрей осмотрелся. Оказывается, и вправо и влево от стальной двери шел длинный коридор, галерея. В одной стене виднелись металлические и обыкновенные двери. А второй стены как бы не существовало — во всю длину коридора, без всяких переплетов и рам тянулось сплошное стекло, а уж за стеклом — лужайки и все то, что поначалу увидел Андрей.

Лужайки пересекало несколько каменных разноцветных тропинок. Они вели прямо к стене, и не требовалось быть следопытом, чтобы понять, что там, где тропинки упираются в стеклянную стену, имеются выходы. И Андрей без труда нашел один из них, толкнул стеклянную дверь, а потом спокойно, как будто из своей квартиры, вышел на разведку неизвестной планеты.

Цветные тропинки вели к пустынной дороге. Она поблескивала, как река в солнечный день, между голубовато-зеленых берегов лужаек, газонов и ярко-красных тротуаров. Самое удивительное, что Андрей не увидел ни одного столба со светильниками.

"Что ж у них тут, ночи не бывает? — подумал он. — А может, им просто не разрешают ходить в темноте?"

Однако и ярким днем жители планеты Мёмба тоже не спешили показываться на улице. Даже машин или каких-нибудь там велосипедов и то нигде не обнаруживалось. Тишь да гладь…

"Может, нас привезли в какой-нибудь секретный, необитаемый город? Или на остров?" — с тревогой подумал Андрей и, сам того не замечая, пошел по голубой тропке и красному тротуару.

И тут откуда-то слева послышался странный звук. Он был не то что знакомый — если бы он был хорошо знаком, Андрей сразу бы определил, что это за звук, — а скорее полузабытый. Как будто нечто подобное Антонов и слышал на Земле, но так давно и редко, что забыл, кому он может принадлежать. А дробный, звонкий звук все приближался, и на дорогу из-за придорожных кустарников выехал самый обыкновенный всадник. Красная рубаха, синие штаны и белая широкополая шляпа. Не то ковбой, не то гаучо, а скорее всего, киргизский или казахский пастух. Лицо у него было совсем мальчишеское и, конечно, серебряное. Оно так и блестело на рассеянном свету.

В кино Андрей видел всадников и поживописней, и с пистолетами на боку, и с саблями, и с пиками, и в самых невероятных одеждах! Но удивил его не столько всадник, сколько лошадь… Впрочем, это, кажется, была не лошадь. С земной точки зрения по дороге стучал темными копытами невообразимый урод: некая помесь лошади — у него была явно лошадиная голова и лошадиные ноги — и коровы: у урода имелось большое серебристое вымя и длинный коровий хвост с метелочкой на конце. Но в то же время урод этот походил и на верблюда, и на яка, и на буйвола — на спине у него и у загривка горбились два больших и, видимо, жирных бугра, между которыми и сидел всадник на легком седле.

Тело урода раза в полтора было длиннее, чем тело лошади или коровы, не говоря уж о верблюде. Наверное, именно поэтому урод имел шесть ног. Четыре, как и положено настоящему, уважающему себя парнокопытному животному, росли по концам туловища, а еще одна пара — посредине.

Беспечно перебирая всеми шестью ногами и рассыпая вокруг твердый костяной стучок, урод бежал по мостовой, помахивал хвостом и весело поглядывал по сторонам. Он-то и заметил Андрея, покосился на него синеватым выпуклым глазом и не то что пискнул, а заверещал на очень высокой и тревожной ноте. Всадник повернулся и увидел Андрея. Взгляды их встретились, глаза всадника расширились, очень уж алый на серебряном фоне рот приоткрылся. Сразу можно было понять, что всадник человек мыслящий.

И в самом деле, не прошло и минуты, во время которой подседельный урод нервно и торопливо перебирал всеми шестью копытами, как всадник радостно улыбнулся и заорал:

— Так ты с того света?! — и ткнул рукой в небо.

— С какого это еще того света? — обиделся Андрей. — Я с нормального света. Это у вас тут все наоборот. А у нас все правильно.

— Брось! — закричал серебряный мыслитель и стал слезать со своего шестиногого урода. — Мы же вас по телевизору видели. Ты кто — парень или девчонка? — спросил он, спрыгнув наконец со своего "чудо-коня". Подседельный урод предусмотрительно отошел на несколько шагов в сторону. — Тебя отпустили или сам сбежал?

— Я — парень! — гордо ответил Андрей, но сейчас же несколько смутился. — Просто пошел прогуляться. Посмотреть, что у вас тут и как…

— А ты с кем-нибудь из наших знаком?

— Да нет…

— То есть как это? И да и нет? — удивился всадник. — У нас так не говорят.

— А как у вас говорят?

— Либо да, либо нет. А то если по-вашему, так и не поймешь — знаком ты с кем-нибудь из наших или не знаком.

— Видишь ли, — снисходительно пояснил Андрей, — к нам в комнату приходили какие-то женщины, и мы разговаривали с ними. Так что мы как будто знакомы. И еще мы беседовали с вашими учеными. Тоже как будто знакомы. Но ни женщины, ни мужчины-ученые даже не сказали, как их зовут, кто они и чего они хотят. Так что у нас говорят правильно: "да", "нет". Мы как будто и знакомы и в то же время незнакомы.

Всадник опять приоткрыл рот. Он думал. А когда обдумал, то радостно закричал:

— Тогда все правильно. А меня зовут Крайс. А сокращенно — Крайски. Понял? А тебя?

— Меня зовут Андрей, а сокращенно… вернее, ласкательно — Андрюша.

— Ха! — закричал Крайс. — У вас, выходит, тоже по-чудному: уменьшительное имя длиннее, чем полное. Я как раз на этом и провалился. Сдавал за пятый год родной язык и так и не мог понять, почему это, когда люди хотят приласкать, так они удлиняют имя? Ты не знаешь?

— Не знаю… — признался Андрей. Ему начинал нравиться этот ярко одетый серебряный мыслитель.

— Ну вот я так и ответил. Все суффиксы и окончания, конечно, вызубрил, а тут признался: не понимаю — и все. Так старшие, когда проверяли знания, засмеялись и сказали: "Подожди, подрастешь и поймешь". Интересно, когда же я подрасту настолько, чтобы понять? Как ты думаешь?

— А тебе сколько лет? — спросил Андрей.

— Девять. А что?

— Прикинул, сколько тебе подрастать. Выходит, долго, — так сказал Андрей, но подумал иное: "В девять лет он сдавал за пятый год… Что ж они тут, с четырех лет начинают учиться? И потом — экзамены… Неужели у них каждый год экзамены? Странно…" Но вслух он спросил: — Ну и что? Перевели тебя в следующий класс?

— А… А что это такое — следующий класс? — удивился Крайс.

"Вот это да! — тут уж удивился Андрей. — Здоровый парень, а не знает, что такое класс. Как же они тут учатся?"

— Ну раз ты учишься в школе… — начал было Андрей, но Крайс перебил его:

— А что такое школа?

Теперь у Андрея открылся рот и глаза стали выпучиваться. В девять лет знать, что такое суффиксы и окончания, задумываться над такими сложными лингвистическими проблемами и не знать, что такое школа и класс?.. Непостижимо!

Но Крайс ждал ответа, и Андрей понял, что он не шутит. Он и в самом деле не знает, что такое школа. Как же ему растолковать, а главное, самому узнать, как они живут здесь, эти странные серебряные люди?

— Ну вот ты… Куда ты сейчас… ехал?

— Я? На работу, — тряхнул шляпой Крайс.

Что-то все идет наоборот — девятилетний человек едет на лошади… или как она там называется? Корова? Лошадобык? Ведь есть же на Земле овцебык, так, может быть, это лошадобык? Но тут Андрей запутался…

Шут с ним, с этим самым животным, важно другое — девятилетний ребенок едет на работу. Вот что главное. Значит, если немного припомнить историю и кое-что из того, что писала "Пионерская правда", то можно смело делать вывод: здесь у них дремучий капитализм со всеми признаками колониализма, а может быть, даже феодализма и рабовладения.

А может, он просто разыгрывает? Может, у них работой называется какая-нибудь игра?

— Так… Хорошо… И где ж ты работаешь?

— Я? В поле.

— Та-ак… И что же там ты делаешь?

Крайс смотрел на Андрея с недоумением. Он чувствовал, что пришелец с чужой планеты не верит ему, но не понимал почему: ведь он говорит святую правду. Неужели у них, на той далекой планете, совсем другая жизнь? Ведь он почти такой же, этот Андрей. Только не серебряный, а белый. И наверное, постарше. Может, потому и старается казаться умным? Это бывает… Бывает и на Мёмбе. Но тогда таких сразу осаживают.

— Сегодня у меня дел не так уж много. Нужно определить влагозапас в почве, проверить, каких микроэлементов не хватает. А уж после этого полить, если нужно, и опять, если нужно, подкормить. Ну и, кроме того, мне нужно повторить геометрию.

— Тоже в поле?

— А где ж еще? Пока буду поливать, повторю и еще, наверное, успею посоревноваться с Требоном.

— А это кто такой?

— А это мой дружок из другого полушария. Мы с ним созвонились как-то и теперь соревнуемся.

Поскольку Крайс упомянул соревнование, Андрей несколько расслабился. В его глазах исчезло недоверие, и Крайс сразу же уловил это. Он предложил:

— Знаешь что? Поедем со мной. А? Посмотришь поля. Поскачем немного.

— А у тебя другая… другой… такой есть?

— А мы сейчас съездим на дойку и возьмем второго лятуя. Там и седло надуем. Садись сзади меня.

В конце концов, Андрей вышел из восьмиугольной комнаты для того, чтобы поскорее узнать жизнь на неизвестной планете, и уж раз подворачивается подходящий случай, отказываться от него было бы неразумно. С помощью Крайса он взобрался на лятуя, и они поехали в ту сторону, откуда приехал Крайс.

Когда-то Андрей читал, что неумелый седок не только сам устает и набивает себе известное место, но и сбивает спину лошади. А чтобы этого не — было, люди придумали седло и стремена к ним. Наездник сидит в седле, а ногами упирается в стремена. Когда лошадь начинает очередной шаг, нужно опереться на стремена и приподняться, а когда она уже сделает этот шаг, опять мягко опуститься в седло. Дело это нелегкое, недаром на Земле конный спорт считается одним из труднейших.

Андрей смело взобрался на лятуя, но, устраиваясь на его широкой спине, вспомнил, что, когда наездник ездит без седла, это называется "ехать охлюпкой". А ему не хотелось быть охлюпкой, да еще не на лошади, а на каком-то шестиногом уроде-лятуе. И он заерзал, понимая, что ему придется нелегко. Но ведь всякий путешественник, в том числе и поневоле, должен переживать трудности. Без них не бывает ни приключений, а значит, ни романтики, ни путешествий. Но на всякий случай он пробурчал:

— Неужели у вас машин нет? Или хотя бы велосипедов, чтобы ездить на работу?

— Машин — навалом. Бери любую. Но зачем и кому это нужно?

— Как это зачем? — удивился Андрей, который мечтал поводить когда-нибудь автомобиль. — Ведь это ж здорово: сел в машину и поехал на работу или там в школу.

— Кстати, ты мне так и не объяснил, что такое "школа" и что такое "класс". Но сейчас дело не в них. А дело в том, что, когда ты ведешь машину, ты ведь не посмотришь по сторонам, не подумаешь о чем-нибудь постороннем. Тебе все время нужно следить за дорогой, за поведением машины, соображать, где повернуть, где сбавить скорость, где прибавить… А на лятуе все очень просто. Сел, поехал в поле или там на реку. Сиди и рассматривай окружающее. Все остальное за тебя сделает сам лятуй — и дорогу выберет, и скорость прибавит и убавит… Да и другое. Для машины нужна энергия, а лятуй — сам энергия. А потом, просто приятно проехаться. Но! — крикнул Крайс. — Вперед!

Лятуй покорно развернулся на месте и трусцой направился в известное ему и Крайсу место.

Бежал он легко и очень плавно, так что Андрей почти не подпрыгивал. Но временами все-таки подскакивал и шлепался на спину лятуя. Чтобы шлепки были не так уж опасны, он старательно сжимал бока животного внутренней стороной ног — шенкелями, как говорят наездники.

Лятуй резво свернул с дороги к небольшому, приземистому зданию, за которым высились башни, и остановился. Перед зданием у дверей стояли несколько лятуев и мирно махали длинными хвостами. Другие выходили из здания и брели в сторону полей или лугов… Крайс спрыгнул с седла и побежал к тем, уходящим, поймал одного из них за хвост и потянул на себя. Лятуй обернулся и, переступив всеми шестью ногами, пошел за Крайсом.

Крайс снял с полки под навесом какую-то тряпку и кинул Андрею.

— Надувай седло!

Сам стал на приступочки, взял уздечку и взнуздал лятуя. Когда они оседлали шестиногого скакуна, Крайс спросил:

— Ты на каком поедешь, на моем или на этом?

— Я? На этом, — решил Андрей и подвинулся к новому знакомому — лятую.

— Хорошо. Только ты сначала его не гони. Потихоньку. Привыкни.

Они медленно поехали по мягкой полевой дороге-тропке к далеким полям. Андрей спросил:

— А зачем они сюда приходят?

— К доильне? Доиться.

— Как это доиться? Сами?

— Конечно! — Крайс внимательно посмотрел на Андрея и вздохнул. — Я, понимаешь, все забываю, что ты с другой планеты. Тогда уж я тебе сразу все объясню. Когда-то, очень давно, наши предки прилетели на Мёмбу, потому что наше солнце стало остывать и нашей старой планете не хватало тепла. А здесь его — хоть отбавляй. Но на Мёмбе люди застали полное разорение. Мёмба, видно, попала когда-то в метеоритный поток, и вся ее суша была будто перепахана кратерами и завалена обломками скал и метеоритов. Но климат нашим здесь понравился. Начали они сюда переезжать и привезли нужных животных. Но вот беда — все наши животные были четвероногими и постоянно ломали ноги. Вот тогда-то биологи и вывели лятуев. Среди всех ям, воронок и кратеров они всегда стояли на четырех ногах, а двумя другими нащупывали точку опоры. Понял?

— Понятно. Они стали как бы… гусеничными.

— Н-ну… примерно. Потом наши предки выровняли часть планеты, лятуев вроде бы можно было и заменить, но они оказались очень приспособленными и милыми. А потом биологи еще поработали, и вот лятуи теперь заменяют всех других животных. У них длинная мягкая шерсть, и стригут ее два раза в год. Они дают отличное молоко. Они прекрасные работники, но, правда, не слишком быстрые скакуны: ногами путаются. Что-то биологи не додумали. Рысью еще бегают, а как в галоп, так и запутываются. Что-то у них в управляющих центрах мозга не срабатывает. Биологи, конечно, докопались бы и до этого, но зачем? Галопа от них и не требуется. Они хороши при езде на короткие расстояния, на прогулки, на мелкие работы в поле, в садах… А на крупных работах — там, конечно, машины. Ну вот… И еще они дают вкусное сало. — Крайс потрепал лятуя по подушке — горбу. — Отличное животное.

— Ну а доильня?

— Ах да, доильня… Видишь ли, раньше, когда у нас было много разных животных, скот содержали в специальных помещениях, за ними ухаживали специальные люди. Животным, как барам, подвозили корма, заботились, чтобы они не простудились, мыли, чтобы они были чистенькими. Словом, скоты постепенно становились хозяевами, а люди возле них как бы прислугами. Вот наши и подумали — а зачем?

— То есть как это зачем? Чтобы получить от них мясо или там молоко.

— А что, животные без всех этих забот не наращивают мясо или не дают молока? Ведь им что надо? Корм. Простор, чтобы побегать, порезвиться. Кстати, когда животные содержались в помещениях, как отдыхающие, так они стали вырождаться, мяса от них было мало, больше жира. Молоко тоже не то… Животному нужно движение. Ну вот… Что сделали наши? Когда выровняли планету, создали пастбища и пустили на них лятуев — пусть гуляют. Но ведь на пастбищах соль не растет? Микроэлементы тоже не производятся. А без них лятуям живется плохо. Организм не развивается. Так вот, соль, микроэлементы, самые вкусные искусственные корма стали давать им только в доильнях. И строго в определенный час. Вот они и выработали условный рефлекс. Как только подходит время, они со всех ног бегут к доильне, к кормушке. Станут к кормушкам, а снизу поднимается доильный аппарат. Лятуй аж визжит от двойного удовольствия.

— Почему двойного?

— А потому что они любят доиться. И если случайно аппарат испортится — ребята недосмотрят, — они даже болеют, недоенные. Вот так все и идет. Лятуи сами кормятся, сами о себе заботятся и сами доятся.

— Слушай, а откуда ты все это знаешь?

— Ты что? С другой планеты? — удивился Крайс и рассмеялся. — Опять забыл, что ты с другой планеты. Тут, понимаешь, как… Вот я сейчас занимаюсь кормами для лятуев и зерновыми. На хлеб. Но уже через год, когда мне будет десять лет, я перейду на обслуживание лятуев. Буду их лечить, подкармливать во время стойбищного периода — словом, стану лятуеводом. Года на два. Вот почему я уже сейчас к ним присматриваюсь и занимаюсь ими.

Кое-что начинало проясняться. Но проясняться так, что Андрей запутывался все больше и больше. А ему хотелось понять, как же: все-таки живут серебряные люди. Вот с лятуями ему все ясно. Тут, главное, разумность. В самом деле, зачем ухаживать, если они могут обходиться без ухода? Зачем их доить, если они и сами могут доиться? Тут все правильно. Непонятно одно: как позволяют взрослые работать таким ребятам? И что, спрашивается, делают тогда взрослые, если ребята выращивают на полях корм для лятуев и хлеб для всех?

— Ну хорошо, — сказал Андрей, — это я понимаю. Ну а когда ты кончишь возиться с лятуями, тогда ты куда пойдешь?

— Я тогда займусь машинами. Или уйду в море. — Крайс засмеялся. — У меня ж тоже такой же, как у тебя, костюм. А потом пойду на строительство. Потом снова к машинам, но уже на заводы. Делать машины или на фабрику их обслуживать.

— Ну а потом?

— А потом, как все, — начну учиться.

Андрей невольно дернул за поводья, и лятуй покорно остановился.

— Ты чего? — удивился Крайс.

— Как… учиться?

— Ну как, как… Как все. У нас же как? Совсем маленькие возятся с цветочками, потом — на огороде, потом, вот как я, — в поле, а потом уж как я сказал. А уж когда вырастут — будет им лет по двадцать пять — тридцать, — тогда начинают учиться.

— Но слушай… они же старые… становятся. Учиться же нужно маленьким.

— Почему?

— Ну… как… почему? Чтобы знать, — лепетал Андрей. Он решительно не понимал того, что делается на этой планете.

— Чтобы что знать?

— Ну… все…

Крайс весело рассмеялся:

— Чудак. Знать все — невозможно. Познать все — тем более. Да и кто точно знает, кем он будет, когда вырастет. А? Ты знаешь?

— Не знаю… Но… я мечтаю.

— Ха! "Мечтаю"! Сегодня об одном, завтра о другом. А потом и вовсе о десятом. И наконец, пока ты вырастешь, окажется, что то, чем ты мечтал, вовсе и не нужно.

— А так бывает?

— Ну а как же! Ведь взрослые все время учатся, познают все новое и новое. Значит, то, что всем кажется, что оно нужно сегодня, завтра может оказаться и ненужным. Нет уж! У нас так: сначала научись делать, пойми, что к чему, а уж потом учись — дети тебя прокормят.

Ну, положим и на оставленной Земле взрослые тоже… не всегда бывают сахаром. И там они требуют порой от детей слишком многого. Но здесь! На Мёмбе! Это же ужас чистейшей воды! Эксплуатация детей, подрастающего поколения! Ишь как хитро придумали! Маленькие, они, конечно, протестовать еще не умеют. Профсоюзов у них нет, забастовок не объявят. Вот взрослые и пользуются… заставляют работать за себя. Вернее, на себя.

Но Крайс не знал об этих мыслях. Он добавил:

— Ведь у нас учатся для чего? Чтобы узнать что-то новое, что помогает жить и работать, делает жизнь интересней и красивей. Верно?

— Ве-ерно…

— Ну а что нового, например, в теореме подобия треугольников, которую мне сегодня предстоит повторить и выучить? И тысячу лет назад она была такой же, и сегодня. Хочешь — учи ее, хочешь — не учи, а она все равно такой же и останется. Вот на днях она потребовалась — новые поля нарезали, нужно было разработать порядок их вспашки. Я на глазок вижу, как это сделать, но если серьезно, чтобы дать задание тракторам, — не знаю. Приходится разбираться. Оно, само дело, показывает, что к чему. И потом… — Крайс помялся. — В клубе еще старшие ребята поинтересуются.

— Но это ж ты все равно учишься. Не знал теоремы, а теперь узнаешь.

— Это не настоящее учение. Это так… повторение известного. Просто стыдно жить и не знать то, что все знают. Они же на тебя, как на лятуя, смотреть будут. Все давно изучили, а ты не знаешь… Стыдно. И — неинтересно. Ни поговорить, ни поспорить… А вот когда человек копается, учится совсем новому делу, которого еще никто не знает… ну, например, новый сорт растений выводит, — вот это интересно! Вот это настоящее учение! Потому что он учится у самой природы, разгадывает ее. Научится чему-нибудь действительно новому и расскажет всем людям. И они пользуются этим.

— Послушай, но ведь это уже не учение. Это же исследование, — возразил Андрей, и на душе у него несколько отлегло. Выходит, что взрослые все-таки кое-что полезное делают. Не только дети.

— А-а! — махнул рукой Крайс. — Ты никак не поймешь. Учиться можно только новому, а то, что мы делаем, — это всего лишь повторение уже узнанного, достигнутого. Просто мы копируем. Понимаешь?

Нет, Андрей понимал далеко не все. Ясно было только одно — Крайс либо путает исследования с учебой, школу с научно-исследовательским институтом, либо у них на планете научная работа называется по-другому, чем на Земле. И он так и сказал. Крайс опять махнул рукой:

— Ладно… Все равно все сразу не поймешь. Давай помчались.

Он пришпорил лятуя и потрусил узенькой полевой дорожкой к раскрашенному в разные цвета небольшому, похожему на садовый, домику. Андрей поскакал сзади. Ветер ударял в грудь, клубилась оранжевая пыль из-под копыт, и великолепно было мчаться по этим странным полям чужой планеты. Жалко, что на нем был костюм. Он почти не чувствовал дуновения ветра, запахов и всего того, что особенно приятно в скачке.

Сейчас он уже не думал, что на Мёмбе живут наоборот. Может быть, все обойдется — люди здесь, видно, умные, если девятилетний парнишка знает и умеет столько.

Впрочем, что умеет Крайс, Андрей, в сущности, еще не знал…

Первой проснулась Валя. Она долго лежала не шевелясь, думая о своих земных делах: ставить кружева на белый парадный фартук или сделать просто прошву. Старшеклассницы от кружев отказались, говорят, что теперь так не носят. А может быть, отделать бретельки фестончиками? Нет… Грубовато.

Впрочем, фасон и украшение белого фартука можно будет обсудить еще с мамой и, главное, с соседкой напротив, потому что эта соседка работает на швейной фабрике. Важнее портфель… Мама не соглашается на современную сумку, которую можно носить через плечо… А старый портфель, он и есть старый… И вообще…

Валя вздохнула и открыла глаза. Мирно и покойно лучились нездешним светом потолок и стены. Нарушая все законы, во всех восьми углах комнаты сумрака не было. Наоборот, свет там казался ярче, чем в других местах. Валя хотела было разгадать эту загадку, но сразу же вспомнила, где она, как она сюда попала, и ей очень захотелось плакать. Но зареветь — значит уронить себя в глазах мальчишек, и она сдержалась.

А уж когда она подумала о мальчишках, то, конечно, вспомнила нахального Андрея и сейчас же поклялась, что она его, во-первых, всегда будет презирать, во-вторых, она ему отомстит, а в-третьих… но ей опять захотелось заплакать, и она опять сдержалась. Только этого недоставало — реветь из-за какого-то дурака и задаваки, который воображает из себя… как не знаю что…

Она нахмурилась, решительно сцепила зубы, потому что она была волевой девочкой, и решила, что теперь никогда даже не взглянет на Андрея. Пусть вытворяет все, что взбредет в его шальную голову, а она будет сдержанной и безразличной. И как уж тут получилось, она и сама не знает, но только она нечаянно посмотрела на ту кровать, где должен был спать Андрей. Но Андрея на кровати не было.

Стараясь не ворочаться, Валя осмотрела комнату, увидела приставленный к открытой двери стул и все поняла: Андрей сбежал! Только после этого она увидела сладко посапывающего Виктора и возмутилась:

— Спит себе, и горя ему мало! Хорош командир!

Она вскочила и с трудом растолкала Виктора — ведь он выпил и свою, и Андрееву кружки молока с легким снотворным.

Не поднимая век, Виктор спросил:

— Что случилось?

— Андрей сбежал!

Виктор с трудом поднял веки, зевнул и усмехнулся:

— Куда он мог сбежать? В другую галактику?

— Понимаешь, его нет в комнате. А дверь открыта. Ты же командир!

— Ну и что, что командир? — спросил Виктор, покачиваясь. — Вот появится — наложу на него взыскание.

— Ну ты пойми, пойми!.. Ведь здешние говорили, что тут не тот воздух… Он же может задохнуться.

Виктор сразу посерьезнел и проснулся. Он внимательно огляделся, увидел открытые двери, пустую постель Андрея и опять усмехнулся:

— Успокойся и спи!

— Я не понимаю, как ты можешь!.. — возмутилась Валя.

— Вот чудачка! Дверь открыта? Открыта. Значит, этот воздух и сюда проходит. А мы с тобой — ничего, не задыхаемся. Костюма Андреева нет? Нет. Значит, если даже воздух ему вреден, так он же не окончательный дурак, а я, между прочим, знаю, что Антонов умный человек и наверняка поднял капюшон и знакомится с этой… самой… Мёмбой.

— С чем, с чем? — насторожилась Валя.

— С Мёмбой. Планетой, на которую мы сели. Поняла? Спи!

Виктор опять улегся, повозился и засопел — мерно и сосредоточенно. Валя не могла даже возмутиться как следует. Она походила по комнате, заглянула в дверь и подумала: "А я что? Хуже Антонова?" Натянула капюшон и вышла за стальные двери, так же, как и Андрей, полюбовалась непонятными деревьями и разноцветными травами и по голубой тропинке пошла к красному тротуару. Здесь она постояла и подумала, куда же идти дальше, повернула налево и вскоре увидела доильню, к которой бежала какая-то девчонка в короткой юбке. Из-под юбки, на оранжевом солнце, весело вспыхивали солнечными зайчиками, словно хромированные, стройные ноги. Темно-рыжие пышные волосы отсвечивали старинным самоварным блеском.

Девчонка конечно же успевала смотреть не только перед собой, но и по сторонам и, увидев Валю, остановилась как вкопанная, потом осторожно, бочком приблизилась к ней и довольно долго рассматривала ее широко открытыми, очень голубыми глазами. Потом она улыбнулась и закричала:

— Ой! Ты же с другой планеты! Ты парень или девочка? Мы же видели вас по телевизору.

Потом они разговаривали точно так же, как разговаривал Крайс с Андреем. Во время этого разговора выяснилось, что девчонка, которую звали Пепа, очень спешит, потому что на ее поле поехал знакомый мальчишка, с которым она, к сожалению, вместе работает…

— А ты же знаешь, что на мальчишек ни в чем полагаться нельзя. У них вечные заскоки. И я убеждена, что он опять что-нибудь напутает. Ими постоянно нужно руководить.

Валя услышала и в голосе девочки, и в смысле этих ее слов нечто очень знакомое и совершенно понятное. Такое, словно она просто встретилась со знакомой из соседнего класса, с которой раньше не очень дружила, но все-таки была в хороших отношениях. Поэтому Валя быстро согласилась поехать вместе с Пепой на поле. Пока они седлали лятуев, пока Валя училась садиться на лятуя, слезать с него и управлять им, они успели обсудить сотни вопросов, в том числе и разницу между системами обучения на Земле и Мёмбе.

Потом они поскакали по полевой дорожке к маленькому садовому домику на поле. Скакать было страшно, интересно и весело. Пепа сразу же показалась настоящей подружкой, с которой они просто отстали от своего отряда, ушедшего из пионерского лагеря пропалывать морковь на совхозном поле. И вот теперь они догоняли отряд и страшно беспокоились, что мальчишки натворят, там или по дороге, что-нибудь такое, из-за чего придется краснеть на линейке. Правда, Валя чувствовала, что дело тут не только в том, что натворят мальчишки, а и в несколько ином… Но ведь есть же вещи, о которых не говорят.

Пока Валя путешествовала, Виктор беззаботно сопел на своей кровати и не слышал, как в комнату вошли уже знакомые три блестящие женщины. Они почти с ужасом посмотрели на приоткрытую, с приставленным стулом дверь, пощупали две пустых кровати и уставились на спящего Виктора, у которого от сладости в уголках губ появилась блестящая полоска. Женщины с тревогой переглянулись.

— Они умудрились сбежать! — всплеснула руками одна.

— Это ужасно!.. Они же не приспособлены ни к нашему воздуху, ни к нашим бактериям! — бессильно уронила руки вторая.

И только третья, самая красивая, спокойно скрестила руки на высокой груди и улыбнулась с некоторой долей превосходства:

— Полагаю, что ничего страшного не произошло.

— Но они же убежали в мир! — сказала одна, и на глазах у нее от жалости навернулись слезы.

— Этого нам не простит вся Мёмба… — заплакала вторая.

— Послушайте, если у них хватило ума найти секретную кнопку, найти замок в стальной двери и открыть его, найти дорогу и по этой дороге куда-то удрать, я считаю, что у них хватит ума и надеть капюшоны. А потом, не такая уж большая разница в составе воздуха. Последние данные показали…

— Но микробы?

— А вирусы?!

— Но ведь надо же им привыкать… — неуверенно сказала самая красивая. — В конце концов, они же люди. Мы же вот привыкли к Мёмбе и даже сменили окраску кожи.

— А вдруг они что-нибудь натворят?

— Это же дети…

Третья женщина осмотрела комнату, Виктора и улыбнулась:

— Мне кажется, что сбежали девочка и мальчик.

— Тем более!

— Вот это-то и опасно. У них ведь разные организмы…

— Как раз наоборот. Когда сбегают мальчик и девочка, ничего страшного не происходит. — И, сделав царственно-останавливающий жест рукой, пояснила: — Девочка всегда остановит мальчика от слишком опрометчивых поступков, а мальчик не даст проявиться слишком уж большой девчоночьей осторожности. Так что не нужно волноваться.

Все трое несколько успокоились и расселись на стульях вокруг стола. Помолчали. Потом самая серьезная женщина сказала:

— Ну что за дети пошли! В наше время…

— Да… Они все больше и больше думают о себе и совершенно не думают о нас, взрослых.

Самая красивая женщина опять засмеялась:

— Ничего страшного — дети как дети. Посиди в этой тюрьме, когда за ее стенами неизведанный, огромный мир… Я бы тоже наверняка сбежала.

— Ну вот один же не сбежал, — сказала самая серьезная женщина и указала на Виктора, который спал, даже не ворочаясь.

— Видимо, у них разная степень сознательности и ответственности, — вздохнула вторая.

— Разумеется! На всем белом свете во всех галактиках вы не найдете ни одной пары совершенно похожих друг на друга людей. Потому они и люди! — Серебристая женщина посмотрела на Виктора с мягкой, теплой улыбкой. — Мне кажется, что этот больше устал, чем остальные. Может быть, он даже был командиром во время их необыкновенного полета — у него строгое, волевое лицо. А может быть, наоборот — он просто выпил два стакана молока, а не один. И снотворное на него подействовало сильнее, чем на остальных.

— Но ведь им давалось по одному стакану молока, — строго, тоном вредной учительницы сказала самая серьезная.

— Ну и что? Они же дети… Да и взрослые… Одни любят одно, другие — другое. Вот и…

— Как бы то ни было, а нам нужно немедленно поставить на ноги всю округу и разыскать ребят.

— Зачем сразу поднимать тревогу? — удивилась самая красивая. — Ведь нам прежде всего следует изучить их поведение. А для этого вначале нужно установить, где они сейчас находятся.

Она ушла, и пока две другие женщины вполголоса спорили между собой, вернее, даже не спорили, а упрекали друг друга и ушедшую, Виктор проснулся. Он посмотрел на сидящих, осмотрел все восемь углов комнаты и вздохнул. Обе женщины покосились на него, а Виктор сел на кровати и вежливо поздоровался.

— Скажи, — строго спросила вторая женщина, — сколько ты выпил молока?

— Два стакана.

— Почему два? Ты отобрал второй стакан у младшего?

— Ничего я не отбирал… — удивился Виктор: оказывается, и на чужой планете имеются взрослые, которые, ничего не зная, все сразу понимают.

— Но почему же ты выпил два стакана, если у каждого было только по одному стакану? Значит, ты заставил кого-то отдать тебе молоко? Почему?

— Да никого я не заставлял! — теперь уже обиделся Виктор. — Просто Андрей не любит молоко, вот он мне и отдал.

— А что же любит Андрей? — ехидно улыбаясь, приставала женщина.

— Андрей любит яблоки. И я поэтому ему отдал яблоко.

— Значит, вы поменялись продуктами?

— Н-ну… выходит.

— А ты любишь яблоки?

— Люблю…

— Тогда мне непонятно, почему ты отдал любимые тобой яблоки за то, что у тебя уже есть? А может быть, ты любишь молоко больше, чем яблоки?

Она говорила так непререкаемо-требовательно, так строго смотрели ее темные глаза, а блестящее, но покрытое странными крапинками лицо — как будто на хромированном бампере автомобиля выступили первые признаки коррозии — казалось таким неприступным, что Виктора оставила серьезность, и он загрустил.

Ну как ей объяснишь, что он любит все, кроме вареного лука, а Андрей сам не знает, что он любит сегодня и что будет любить завтра. Но если ему сегодня хочется яблок, так почему не уступить товарищу? Пусть ему будет приятно. И зачем все это нужно этой тетке с крапинками на лице?

Виктор, конечно, не знал, что крапинки эти всего лишь обыкновенные местные веснушки.

Но в это время вошла самая красивая женщина с маленьким плоским телевизором в руках. Она поставила его на стол и сказала:

— Вот полюбуйтесь и успокойтесь. Вполне нормальные дети, которые уже нашли себе товарищей и подруг.

На небольшом, но четком цветном экране Виктор увидел и разнофигурные, разноцветные поля и сады, и странное, оранжеватое небо и, главное, лятуев. Два из них мирно паслись у края большого поля. Потом появился домик и, наконец, комната, в которой не то колдовали над приборами, не то спорили Андрей и Крайс.

Потом показались Валя и Пепа. Они подскакали к полю, Пепа лихо, как цирковой наездник, соскочила с лятуя и помогла сойти Вале. Та смешно поболтала ногами и с трудом спрыгнула на землю. Вдвоем они пошли к мальчикам в дом, а потом все вышли из него.

— Это ничего не значит, — сказала самая строгая женщина. — Важно другое. Мы провели тут кое-какие исследования и установили, что наши гости, к сожалению, не всегда могут мыслить вполне логично. Например, этот мальчик не мог нам объяснить, почему он отдал своему товарищу яблоко, которое он и сам любит, в обмен на молоко, которое он тоже любит.

— Что же он должен объяснить? — удивилась самая красивая. — И что он должен был сделать? Отобрать молоко и не дать яблока? Или уж сразу отобрать и яблоко, и молоко?

— Ну этого я не говорю… — уклончиво повела плечами веснушчатая.

Молчавшая до сих пор женщина махнула рукой и сказала:

— А-а… Все это ерунда. Отдал потому, что второму сегодня захотелось яблок. Вот и все. А не отдал бы — второй наверняка бы ныл. Верно? — обратилась она к Виктору.

— Может быть, он бы и не ныл, но… Он у нас вообще такой… — Виктор повертел пальцами, — легкий…

И все почему-то поняли его и рассмеялись. Самая красивая спросила:

— Ну ты как? Поедешь к товарищам или займемся чем-либо иным?

Виктор все время косился на телевизор и следил, чем заняты на странном поле ребята. А они там о чем-то поспорили, потом посмеялись, потом пошли в домик. И ему очень захотелось к ним… Очень.

Но женщина вкрадчиво сказала:

— Что ты скажешь, если мы, пока они там возятся на поле, слетаем к экватору и ты как следует познакомишься с Мёмбой? А потом расскажешь обо всем товарищам.

Что ж… Она говорила дело… Если Виктор сейчас присоединится к товарищам, то они наверняка уже знают нечто такое, чего Виктор и не предполагал, и ему останется только слушать. А если он и сам узнает кое-что новое, то при встрече им будет о чем рассказать друг другу. Они станут вровень.

Но тут Виктор слегка смутился: получалось, что он хочет узнать новое только для того, чтобы оказаться не хуже других. Он как бы заранее собирался соперничать с друзьями. Плохо это или хорошо, он не знал, а потому перевел дыхание и подумал, что, когда они вернутся на Землю, важно привезти как можно больше знаний и наблюдений. И вот, если они будут все время вместе, то знаний и наблюдений будет в три раза меньше, чем если бы они действовали каждый в одиночку.

Кажется, эта мысль была верной… Но она тоже не слишком понравилась Виктору. Не очень-то приятно разлучаться с друзьями даже ради знаний. И все-таки он кивнул. Уж очень ему хотелось полетать над неизвестной планетой.

Трава на поле или на лугу — Андрей еще не знал, как называется по-мёмбски этот участок земли, на который они прискакали, — была высокой, почти в рост ребят, и очень густой. Стебли росли плотно друг к другу и кончались розовато-синеватой метелочкой с соцветиями, а вся трава отдавала в голубизну. Над полем вились тучи насекомых, похожих на земных шмелей — такие же мохнатые и большие. Только у мёмбских шмелей на головке, кроме хоботка, рос еще и рог. Они ловко продирались этим рогом среди соцветий, стряхивая ими цветочную пыльцу или раздвигая чашечки цветов, а уж потом запускали туда хоботок.

— Любишь мед? — спросил Андрей.

— Конечно! — засмеялся Крайс. — Только его много не разъешься: начинаешь потеть.

— Это точно! — обрадовался Андрей. Все-таки и на Мёмбе многое походило на земное. — Особенно живот потеет.

Оба рассмеялись, и Андрей попросил:

— Ну а теперь рассказывай, что тут нужно делать и как.

Крайс вынес из дома приборчики и сказал:

— Вот этой палкой мы сейчас определим влагонасыщенность почвы. Делается это просто. Втыкай палку в землю и следи за шкалой. Если синий столбик (а вся шкала была похожа на обыкновенный термометр, только на нем было два столбика — красный и синий) поднимается выше черты — значит, влаги достаточно. Если ниже — значит, нужно поливать.

— Сколько поливать?

— А вот видишь, тут на палке написаны формулы. Подставляй цифры — результаты измерений — и решай, сколько нужно поливать. Правда, для этого следует еще знать температуру почвы. Но ее тебе сразу покажет красный столбик. И еще нужно узнать, какая температура воздуха будет ночью и завтра днем. Об этом справишься по телевиду. Пойдем.

— А это еще что за штука? Крайс пожал плечами:

— Ну, это вроде телевизора… Только телевизор — развлекательный, а телевид — служебный. И — учебный. Набираешь номер программы, включаешь и… Но ты еще узнаешь, как с ним обращаться, когда я начну зубрить геометрию. Сейчас важно другое. Ты наконец понял, как нужно ухаживать за полем?

— Да я-то понял… почти… Но я не понимаю, зачем тут нужен человек? Ведь все можно поручить автоматам. Пусть они определяют, пусть включают и выключают.

— На некоторых полях у нас так и сделано. А вот на таких, небольших или засеянных капризными культурами, автоматика не подходит: слишком она сложна и делать ее очень долго. Быстрее и надежнее работать человеку. У нас, понимаешь ты, прежде чем применить автоматику, обязательно прикидывают, а удобно ли? А стоит ли? Вот это поле — корм для лятуев. Нужно успеть снять три его урожая. А на следующий год здесь будет хлеб для людей. Снять нужно уже два урожая.

Для выращивания корма важен каждый час, а для хлеба — и день потерять не страшно. Значит, хлеб будет обслуживаться автоматикой.

— Послушай, но ведь хлеб-то осыпется… Если перестоит хоть день.

— Не-а, — беспечно ответил Крайс. — У нас такие сорта выведены, не осыпающиеся, хоть месяц будут стоять… Ну вот… А после хлеба на этом же поле посадят овощи. И вот тогда тут будут работать, наверное, человек десять ребят — нужно ведь ухаживать за каждым растеньицем, следить и понимать, как оно развивается и чего ему не хватает. Тут уж совсем автоматики не будет. Понимаешь?

— Кое-как… — признался Андрей и погрустнел: он окончательно убедился, что все его знания и догадки, такие точные на Земле, на этой планете не срабатывают. Здесь живут веселые, но умные люди. С ними думать и думать нужно.

Вот так Андрей оказался на Мёмбе в положении эксплуатируемого ребенка. Он определял влажность, мучительно вспоминая школьные уроки, рассчитывал по формулам, а то и просто с помощью алгебры, как нужно поливать голубовато-зеленое поле, какие микроэлементы — марганец, германий, серу, железо, чуть ли не половину менделеевской таблицы элементов -, нужно растворить в воде перед поливом, а какие распылить. Все оказалось совсем не так просто. И, попыхтев как следует, Андрей показал свои расчеты Крайсу. Тот бегло посмотрел на них, кое-какие пересчитал и внес поправки.

— А в общем ничего… Разбираешься. Теперь пошли в домик и узнаем расчетную погоду, а уж потом начнем поливать и распылять.

Они вошли в домик. На его стенах — небольшие пульты с приборами. И под ними — машины: насос, распылитель. Рядом — два экрана, один большой, телевизионный, другой поменьше — телевид. Возле них — что-то вроде телефона.

Крайс набрал нужный номер, и маленький экран осветился. На нем появилась карта, перечеркнутая линиями изобар, почти таких же, какие возникают и на экранах земных телевизоров, когда передают прогноз погоды. Крайс записал нужные цифры и решил:

— Все в порядке. Существенных изменений не предвидится. Пойдем к пульту и начнем полив.

Он опять нажимал на кнопки и щелкал тумблерочками. Насосы загудели, и за окнами домика зажурчала вода. Над полем встали веселые радуги. Совсем такие же, как и на Земле, — семицветные.

— А теперь ты мне не мешай. Займусь треугольниками.

Крайс опять пощелкал кнопками, и телевид откликнулся приятным голосом:

— Урок по требованию. Треугольники. Общие положения…

К сожалению, позаниматься Крайсу не пришлось — к домику прискакали девочки. Все пошло кувырком. Пепа сейчас же затараторила с такой быстротой, что автоматический переводчик стал попискивать: он не рассчитывался на такую стремительность.

Разговаривая, вернее, болтая, Пепа все время смотрела на Андрея. И в этом не было ничего удивительного: она в первый раз видела мальчика с другой планеты и даже из иной солнечной системы. Но чем дольше она смотрела, тем надежней убеждалась, что инопланетянин почти такой же, как и мёмбяне. Только кожа у него не серебряная, а смуглая от загара. И глаза у Андрея были совсем такие же, как и у некоторых других, знакомых Пепе, мальчишек — серые, с несколькими коричневыми точками на радужке. И это показалось Пепе таким интересным и удивительным — подумать только! Мальчишка с другой планеты, а почти такой же, как и мёмбянские мальчишки! Пепа почувствовала некоторую неловкость: уж очень она пристально рассматривала Андрея. Поэтому щеки у Пепы стали золотиться, что, как известно, означало на Мём-бе, что человек краснеет. Она стала говорить медленней, сбивчивей и золотилась все сильней и сильней.

Андрей, конечно, заметил, что его пристально рассматривает мёмбянская девчонка. Он поначалу тоже слегка покраснел и хотел было украдкой осмотреться: может, она увидела на нем что-нибудь смешное, но вспомнил, что он в костюме-скафандре и, значит, ничего смешного быть не может. Только после этого он как следует рассмотрел Пепу.

Она оказалась… ничего себе, с золотистыми пухлыми щечками и большими голубыми глазами. Андрей на Земле читал очень много и давно заметил, что у большинства положительных книжных героинь бывают голубые глаза. А вот в жизни ему не приходилось встречаться с девчонками, у которых были бы действительно голубые глаза. Карие, желто-зеленовато-кошачьи, серые, голубоватые, водянистые, черные и даже в крапинку глаза он видел, а чисто голубые не встречались.

А у Пены были голубые. И ни на что не похожие. Можно было бы сказать: "как небо". Но ведь небо постоянно меняет свой цвет, а на Мёмбе оно и вовсе было не голубым, а скорее оранжевым. Можно было бы сказать: "как васильки". Но Андрей никогда не видел цветов сорняка под названием "василек". Словом, Пепины глаза можно было бы сравнить со многим, но Андрей не делал этого, потому что эти глаза были просто большими и голубыми. Да еще и меняющимися. Они то сужались и темнели, почти синели, то расширялись и светлели. Попробуй сравни…

Естественно, Андрей не стал искать сравнений. Он почувствовал, что, если такие необыкновенные глаза смотрят на него с таким вниманием, он должен сказать, сделать или совершить нечто в высшей степени привлекательное и замечательное. От этого у него слегка вздрогнули коленки, голова чуть-чуть закружилась и во всем теле произошло странноватое ослабление.

Но Андрей недаром был мальчишкой с далекой планеты Земля. Он сразу, отчаянным усилием воли, поборол это ослабление и понял, что сказать что-нибудь необыкновенное на этой планете, скорее всего, он не сумеет. Это на Земле можно было поражать знаниями своих товарищей. А здесь все как-то по-иному.

Сделать нечто необыкновенное ему тоже не придется, хотя бы потому, что он еще не знал, что здесь обыкновенное, а что необыкновенное. Могло случиться и так, что то, что на Земле посчиталось бы необыкновенным, на Мёмбе оказалось бы самым заурядным и вызвало только усмешку. А быть смешным Андрей не хотел. Поэтому он, против обыкновения, промолчал, уставившись в удивительные, так никем и не описанные глаза Пепы.

Пепа конечно же заметила это внимание, потупилась и опять стала не то чтобы очень оживленной, а, скорее, деятельной. Ей, вероятно, тоже захотелось сделать что-либо необыкновенное. Но она предпочла что-нибудь сказать и потому напала на Крайса:

— Ты опять не занимался геометрией?

Голос ее звучал довольно противно и в то же время так, словно она имела некоторое право командовать товарищем. Андрей наверняка бы возмутился и в ответ сказал бы нечто ехидное. Но Крайс только чуточку позолотел:

— Ну понимаешь… мы тут… А тут как раз вы… И вот…

— В конце концов, это твое личное дело! Но ты понимаешь, что сегодня в клубе… Ребята опять станут смеяться.

Андрей и Валя переглянулись: какое отношение может иметь геометрия к клубу? Но Крайс и Пепа этого не заметили. Они только посмотрели друг другу в глаза и кое-что поняли, потому что Крайс вздохнул и пошел в домик, чтобы снова набрать номер повторной учебной программы "подобие треугольников".

А Пепа посмотрела на Андрея и вдруг поняла, что говорить ей совершенно не о чем. А когда девочке не о чем говорить, она начинает спрашивать.

Два лятуя в это время подошли друг к другу и стали играть. Один из них толкнул другого особенно сильно и при этом… нет, не заржал. И не замычал. Даже не заблеял и не захрюкал. Он издал очень странный дребезжащий звук, похожий на тот, что издает разладившийся громкоговоритель. Андрей невольно отшатнулся, Пепа засмеялась и спросила:

— Как тебе нравятся наши лятуи?

Но как спросила! Глаза у нее стали совсем маленькими, хитренькими и засветились темно-синими огоньками, она улыбалась удивительной улыбкой превосходства.

Андрей даже слегка вспотел под комбинезоном-скафандром. Еще недоставало, чтобы мёмбянка подумала, что он испугался этого ишачьего крика шестиногого, горбатого лятуя. И то желание, что родилось в нем — сделать что-нибудь необыкновенное, — окрепло. Он ощутил необыкновенный прилив сил и решимости, но, естественно, не подал и виду. Наоборот. Он небрежно сообщил:

— Так себе… Бегают медленно.

— А у вас быстрее?

— У нас нет лятуев.

— А лятуев ни у кого нет! — гордо ответила Пепа. Глаза у нее посветлели и широко открылись. — И не может быть, потому что их вывели только на Мёмбе.

— Ну и что? А бегают они все равно медленно.

С Пепой что-то произошло. Она как бы подросла, стала тоненькой и отчаянной. Глаза светились пронзительно-голубым и жгучим огнем. В них мелькнуло нечто похожее на сожаление, а возможно, даже на презрение.

— Что ты можешь понимать в лятуях, если их нигде нет и сравнивать их просто не с чем?

— Ну и что? — не сдавался Андрей. — Я же здесь на нем ехал? Ехал. И медленно ехал.

— Так это ты с Крайсом ездил. А он боялся, что… растрясет тебя. Ты же с другой планеты.

Теперь не только во взгляде, но даже в ее тоне проскользнуло нечто презрительное, и стерпеть этого Андрей, конечно, не мог. Все то, что требовало в нем совершить нечто необыкновенное, окрепло и стало непреодолимым. Он не мог позволить, чтобы серебряная девчонка вообразила, что у них, землян, нет ничего получше этих шестиногих пушистых уродцев.

— Ну и что, что с другой планеты? У нас, знаешь… даже слоны есть! Не то что лятуи… Горбатики.

— Ну и что ж, что слоны? — не сдавалась Пепа. — У них, у твоих слонов, сколько ног?

— Четыре.

— А у лятуев — шесть! Значит, и бегают они… в полтора раза быстрее.

— У нас есть еще сороконожки, а они… почти ползают.

— Конечно! Сорок ног! Они же мешают друг другу! Запутаешься! А у лятуев — шесть, и все в деле. Знаешь, как они быстро бегают?! По любой местности.

— Да знаю я! — уже заражаясь Пепиным презрением, отмахнулся Андрей. И вообще глаза у Пепы не казались ему красивыми — обыкновенные светленькие глазки цвета полуденного июльского неба, ничего интересного. Да еще и задается. — Ездил! Бегать они, как нужно, не умеют. Тоже… заплетаются ногами.

— Да ты просто не ездил как следует, — протянула Пепа и скривилась так, что показалась Андрею прямо-таки уродливой. Надо же, как может изменяться человек! — Вот если бы ты хоть раз проскакал на лятуе как следует, вот тогда бы…

— Ну давай… проскачем, — не совсем уверенно, но довольно нахально предложил Андрей, в душе надеясь, что Пепа, как настоящая девчонка, откажется.

Но Пепа не отказалась. Она выгнулась вперед, как тростиночка под ветром, необыкновенные ее глаза стали совсем огромными, в пол-лица, и засветились отчаянным синим огнем.

— Давай! Давай проскачем! Садись! — закричала она, подбежала к одному из толкавшихся лятуев и легко вскочила в седло. — Давай. Ну же!

Что оставалось делать Андрею?

Он не очень уверенно взялся за луку седла и, высоко задирая ногу, попытался вдеть ее в стремя. Но стремя крутилось и отскакивало.?

— Эх ты! Да ты вскочи! Вскочи на лятуя! — кричала Пепа и крутилась в седле, как веселый и безжалостный чертенок.

Собрав все свое мужество, все силы — а вот силы почему-то оказалось маловато: она как-то растерялась, растеклась, — Андрей уцепился за седло, подпрыгнул и стал карабкаться на лятуя. Лятуй оглянулся. В сизых, отдающих в багрянец его глазах, как серпик месяца, обозначился белок, и оттого лятуевская морда стала хитрой и насмешливой. Он даже губы растянул, как будто посмеивался над Андреевыми стараниями.

— Андрей! — сказала Валя тем самым противным тоном, которым Пепа спрашивала у Крайса о геометрии. — Мне кажется, что ты чересчур увлекаешься.

Какое уж тут увлечение! Сплошной позор. Стояла бы и молчала, так нет. Обязательно выскажется в самый неподходящий момент.

Если бы Валя не окликнула его, Андрей, может быть, и вскарабкался бы на лятуя. А то он невольно расслабился и стал сползать.

— А тебе какое дело? — разозлился он. — Ну и пусть увлекаюсь!

— Но ведь ты действительно никогда не скакал на… лошадках! — возмущенно сказала Валя. — И кому нужны твои дурацкие соревнования?

Ее самые обыкновенные земные глаза сверкали болью и обидой. Но Андрей не замечал этого сверкания.

— Лошадка! — возмутился он. — Нашла лошадок! На лошадь я бы… Будь здрав!

— Андрей, — уже чуть не плача, сказала Валя, — научись вести себя хотя бы на чужой планете. Ты подумай, что о тебе подумают…

— А-а! — отмахнулся взбешенный Андрей и, собрав все силы, прыгнул на лятуя. Прыгнул удачно. Стоило еще чуть-чуть, самую малость, подтянуться, и он бы сидел в седле. Но лятуй опять насмешливо покосился на него багряным глазом и переступил всеми своими шестью ногами. Андрей стал сползать, и Пепа радостно закричала:

— Ха! Собрался скакать, а сам влезть не можешь!

Простить такой насмешки, извинить жалкого вида Андрея Валя не смогла. Она стала подталкивать Андрея снизу, и тот наконец утвердился в седле.

— Э-эй! — пронзительно закричала Пепа, ударила пятками лятуя и помчалась по полевой дороге.

Лятуй под Андреем еще раз оглянулся, убедился, что седок на месте, и потрусил следом. Пепа быстро удалялась, и Андрей стал колотить лятуя пятками. Расстояние начало сокращаться.

Пепа оглянулась, пришпорила лятуя, и тот, прокричав своим противным, непонятным голосом, перешел не то на галоп, не то на иноходь и прибавил скорости. Лятуй Андрея понял крик сотоварища по-своему. Он тоже прокричал положенное и тоже перешел не то на галоп, не то на иноходь. Где-то в его мохнатом нутре что-то заёкало и забулькало. Седло под Андреем то взлетало, то проваливалось, что само по себе было вполне естественным. Каждый, кто хоть раз скакал на лошади, подтвердил бы, что именно так и ведет себя седло под неопытным седоком.

Но вся беда состояла в том, что у лятуя было шесть ног. И если земной седок мог легко приспособиться к галопу, скачке лошади, который идет в ритме та-та, то седок на лятуе должен был приспособиться к вальсовому ритму — та-та-та.

Когда в галопе-скачке лятуй отталкивался и как бы взлетал вверх и вперед, его седло тоже, как и у лошади, взлетало вверх.

По закону скачки лятую, как и лошади, следовало бы приземлиться на передние ноги, а седлу опуститься. И седло вместе с Андреем и в самом деле шло вниз. Но тут вмешивались средние — пятая и шестая — ноги лятуя. И седло, вместо того чтобы опуститься вниз, вдруг опять взлетало вверх.

Тряска получилась такая, что внутри у Андрея тоже заёкало и забулькало. Он еще пытался держаться казаком, но из этого ничего не получилось. И Андрей сдался. Он перестал сжимать бока лятуя шенкелями, мысленно плюнул на стремена, обхватил мохнатый и мягкий горб лятуя и решил: пусть будет как будет. Удивить Пепу он не сумел.

Женщины совещались, а Виктор не знал, куда себя деть. Собираться в поездку к мёмбинскому экватору ему не требовалось: всё его было на нем. Напоминать о себе — неприлично. Тем более, что женщины обсуждали действительно важный вопрос: как добираться к экватору — по воздуху или по земле. Каждая отстаивала свой вариант, и поэтому договориться им оказалось не так легко.

Чтобы не скучать, Виктор смотрел на включенный телевизор. Он видел, как спорили Пепа с Андреем, видел, как изменялось лицо Вали. А когда Андрей карабкался на лятуя, Виктор даже засмеялся. И этот смех привлек внимание женщин.

Они тоже заглянули в телевизор, и одна из них воскликнула:

— Только этого не хватало — устраивать скачки!

— Ну а что в этом особенного? — удивилась самая красивая. — Ведь они же ребята, а скачки на лятуе хоть и не слишком удобны, но зато безопасны.

— Ну, знаете… — попыталась возразить первая, но осеклась.

Как раз в этот момент оба лятуя понесли во весь опор. Мимо мелькали разноцветные поля, иногда проплывали синие кустарники и отдающие в розоватость деревья. Местность стала постепенно изменяться.

Стали появляться необработанные участки, среди которых виднелись глубокие, залитые водой воронки. Потом полевая дорожка обогнула не то рощицу, не то сад и устремилась к далекому лесу. Справа от нее металлически поблескивала широкая река в пологих покойных берегах, на которых ровными рядами выстроились сады: на ветвях деревьев зеленели, желтели и краснели всяческие плоды.

Скачка проходила в острой спортивной борьбе. Лятуй Андрея, закусив удила и высоко выбрасывая задние ноги, не только догнал своего соперника, но и стал его обходить. Чтобы не зацепиться седлами, Пепа, быстро взглянув на Андрея, приняла чуть вправо и дала дорогу.

Лятуй Андрея поднял морду и приоткрыл пасть — вероятно, он победно заржал — и рванулся вперед к небольшой лощинке, что неожиданно выросла среди уже бескрайних полей, засеянных какими-то низкими, но колосистыми злаками. Поле тихонько переливалось под легким ветром и походило на уже остывающую кузнечную поковку: в ней еще сохранился багряный отсвет огня, воздух над ней еще струился и всю ее перебегали синевато-багряно-фиолетовые волны.

Все было так необычно красиво, так захватывающа была скачка, что Виктор да, наверно, и женщины невольно увлеклись ею. Виктор даже не заметил, что у лятуев шесть ног. Вернее, он заметил, но в азарте скачки, в смене красок это шестиножье не показалось ему чем-нибудь невероятным.

И именно в момент наибольшего, захватывающего азарта навстречу вырвавшемуся вперед Андрею бросилось нечто синевато-багрово-фиолетовое. Словно это ожило поле и протянуло свои извивающиеся щупальца.

Собственно, поначалу Виктор увидел именно щупальца. Огромное количество все прибывающих откуда-то из недр поля, из покатой лощинки нервных, струящихся щупалец с розовыми кругляшами-присосками на тыльной стороне. Они обволакивали лятуя, опутывали его ноги, стали добираться к его морде. Лятуй вскинул ее и оскалил зубы. Наверное, он ржал из последних сил, звал на помощь.

Виктор видел, как Андрей откинулся назад от горба, попытался отбиться ногами и руками от струящихся, подбирающихся к нему щупалец. Видел и то, как Андрей, спасаясь, вскочил на седло ногами. Но в это время лятуй под ним рухнул на передние колени, и голова его скрылась под сплошным, переливающимся переплетением щупалец.

Над ними — Виктор это ясно увидел — заблестели холодные выпуклые глаза. И только теперь он понял, что на Андрея напала целая рать отвратительных, похожих на осьминогов или каракатиц стремительных чудовищ.

И когда он понял это, то уже не увидел Андрея, которого, как и лятуя, обволокли щупальца и скрыли из поля зрения.

— А-а-а! — закричал Виктор и рванулся к дверям: друг был в опасности, друга следовало спасать.

Его перехватила самая красивая женщина. Она уже стояла у стены, возле телевизионного экрана и протягивала руку к красной кнопке в стене.

— Подожди! — властно сказала она. — Там не только твой друг. Там и моя дочь.

Виктор дернулся и остановился. Он совсем забыл, что в скачках участвовало два лятуя и на одном из них скакала тоненькая серебряная девчонка. Он бросился к телевизору. Женщина нажала на красную кнопку. Сразу же высветился экран на стене, и на нем показалось мужское лицо.

— Из океана через Неа прорвались отарии. Они напали на детей. И главное, на инопланетянина.

Лицо мужчины сразу стало озабоченным.

— Он в костюме? — спросил мужчина.

— Да. Но наша девочка…

— Понятно. Сейчас вылетаем. Полагаю, что с инопланетянином ничего страшного не случится. Разве только помнут. Перевожу слежение на нашу девочку.

Виктор слышал этот разговор и теперь клял себя, что сорвался с места. Нужно было смотреть. Нужно было держать себя в руках, может быть, он понял бы что-нибудь, может, придумал бы, как помочь неизвестной девочке.

Только потом он узнал, как все произошло. Когда отарии напали на Андрея, лятуй под Пепой взвился на задние ноги, развернулся — хорошо, что Пепа пропускала Андрея, и поэтому скорость лятуя замедлилась — и, заржав, бросился назад. Он подскочил к деревьям сада, остановился у самого высокого и встал как вкопанный, беспрерывно издавая такие неприятные для Андрея крики. Пепа вскарабкалась на дерево и полезла к вершине. Лятуй, беспрерывно подавая сигналы бедствия, бросился назад, к месту схватки. Вот в это-то время Виктор снова подбежал к телевизору.

На том месте, где копошащаяся куча мала отариев погребла лятуя, виднелись лишь холодные бездумные глаза. К куче со стороны реки подползали или даже подлетали все новые и новые чудовища. Они теснили друг друга, продвигая свои щупальца меж синевато-багрово-фиолетовой шевелящейся массы.

Теперь Виктор рассмотрел отариев как следует. Они оказались удивительно симметричными. Плоское, мягкое тело с волнистыми складками-крыльями. Покатая, как шляпка у гриба поганки, спина, на которой бугорками высились четыре глаза. Восемь щупалец.

Когда отарии выбирался из воды, он делал несколько шагов… впрочем, даже не шагов, а как бы переползаний, на щупальцах, потом подбирал их под себя и прыгал, расправляя боковые складки. Они превращались в крылья, и несколько метров отарий летел, планировал, потом судорожно, волнообразно дергал этими складками и пролетал еще некоторое расстояние. Приземляясь, он повторял движения и снова переползал, прыгал и летел.

Все новые и новые отарий появлялись из воды и устремлялись к месту свалки. Большинство из них бросалось в беспрерывно растущую кучу малу над лятуем, но некоторые прыгали на кучу, которая покрыла Андрея.

Андрей явно не сдавался. В беспорядочном переплетении щупалец мелькали его руки и ноги. Иногда появлялась голова, и казалось, что он вот-вот вырвется, вывернется из этой отвратительной кучи. Но отарий снова валили его на землю и перекатывали, стараясь найти хоть одно уязвимое место. Однако костюм-скафандр надежно защищал Андрея от розовых присосок-блюдечек на щупальцах. И когда Виктор понял это, он как-то сразу успокоился и даже обрадовался. А чтобы поделиться своей нечаянной радостью, обернулся к самой красивой женщине.

Она стояла, прижав стиснутые руки к груди, и неотрывно смотрела в телевизор. Лицо у нее было светло-светло-серебряным, словно полированным, а глаза — страдающие. Виктор подвинулся к ней и, чтобы успокоить ее хоть как-нибудь, хоть чем-нибудь помочь или хотя бы отвлечь, мягко погладил ее по руке. Она быстро оглянулась, обняла Виктора и прижала его к себе совсем так, как это делала когда-то мама.

Но то была мама… И хоть Виктор и понимал, что серебряная женщина просто ищет в нем поддержки, ему все-таки было неудобно, но что делать, он не знал. И он стал смотреть в телевизор.

Отарий всё вываливались из реки и многие из них стали искать новой добычи. А поскольку лятуй все кричал, все звал кого-то на помощь, то они начали было окружать его, а потом увидели на дереве Пепу. Вероятно, увидел ее какой-нибудь один отарий, но он какими-то непонятными способами сейчас же передал сигнал другим.

Отарий стали медленно, словно примериваясь, окружать дерево. Женщина прижала Виктора.

Пепа попыталась подняться, но ветки оказались тонкими и опасно качались. Пепа только поджала ногу…

Один из отариев сжался и прыгнул на дерево, зацепился за ствол и начал быстро-быстро перебирать щупальцами, разыскивая лазейку между ветвями. Но по-видимому, ствол показался ему слишком колючим, потому что, как только он обвивал щупальцем какую-нибудь ветку, он почти сейчас же отдергивал его. Трудно сказать, нашел бы отарий подходящее место для захвата, но только лятуй тоже увидел эти опасные для Пепы движения, подскочил и ударил передними ногами отария. Тот медленно сполз с дерева и, корчась, пополз в сторону. К лятую подползло и подлетело сразу несколько отариев. Один из них изловчился и обвил щупальцами задние ноги лятуя. Горбатик дрыгнул ногами, и отарий полетел далеко в сторону. Лятуй немедленно встал уже на дыбы и с силой упал передними ногами на следующего отария.

Они подползали и подлетали, а лятуй, раскачиваясь на средних ногах, бил их то передними, то задними. Когда отариев собралось слишком много и кое-кто стал присасываться к средним ногам лятуя, он отскочил в сторону и стал с налета бить тех, кто поближе.

Однако все, кто сидел за телевизором, понимали, что долго так продолжаться не может — отарии все прибывали. Вдруг, как игрок во время передачи хоккейного матча, в кадр телевизора влетел еще один лятуй. Яростно оскалив зубы, он бросился на отария и стал его топтать.

Пепа все стояла на ветке, поджав ногу, как озябшая птица. А в кадр телевизора вбежал еще один лятуй, за ним сразу два. Они прыгали, топтали отариев, лягались и ржали, ржали…

— Ох, молодцы! — наконец сказала женщина и отпустила Виктора. — Какие они молодцы!

Разбитые отарии корчились, извивались, но им на смену прибывали всё новые и новые, лоснящиеся от непросохшей воды. И вдруг Виктор явственно увидел, как один из отариев, корчившийся так, словно ему вот-вот придет конец, стал разделяться надвое. Его шляпка треснула и стала разрываться, как раз там, куда угодил своими копытами лятуй. Когда обе половинки разделились, они самостоятельч но поползли к реке, помогая щупальцами и одним крылом. Они ползли медленно, отвра тительно извиваясь и корчась.

— О, твари! — воскликнула женщина с веснушками. — Вот гадость.

И почти сейчас же стали разделяться два других отария, но уже не вдоль, а поперек.

А четвертый разделился наискосок. И у каждой половинки оставалось два жестоких, холодных, хоть и несколько замутненных глаза, и по четыре щупальца.

Откуда-то сзади раздался спокойный мужской голос:

— Оэта, у вашего подъезда машина. Вы поедете к Неа?

— Да! Да-да! Конечно! — словно очнулась красивая женщина, и Виктор узнал, что ее зовут или ее фамилия — Оэта.

Оэта рванулась к двери, а Виктор бросился за ней.

— Возьмите меня с собой! — закричал он. — Ведь там еще и Валя!

Оэта на секунду остановилась и, видимо, увидела в глазах Виктора нечто такое, что ей очень понравилось. Она кивнула и сказала:

— Правильно! В беде нельзя оставлять товарищей, а тем более подруг. Побежали.

Но тут вскочили две другие женщины и заголосили:

— Он никуда не поедет!

— Вы не имеете права рисковать ребенком!

Виктор на ходу ответил:

— Я же в костюме! Мне ничего не будет!

Вместе с Оэтой они выскочили на лужайку, прямо к похожей на микроавтобус на гусеничном ходу длинной машине. Прозрачная дверь открылась, и Виктора подхватили заботливые руки. Кто-то спросил:

— Оэта, вы без скафандра? Это опасно…

— Ничего! Надеюсь, что вы не допустите положения, в котором он бы мне понадобился.

И она тоже вскочила в машину. Виктор осмотрелся. Вдоль стен сидели молодые широкоплечие мужчины. За спинами у них были рюкзаки или ранцы, в руках палки с белыми концами и металлическими блестящими деталями. Они были очень похожи на земные флейты, а сами мужчины — на парашютистов-пожарников, которых сбрасывают с самолета в глубину горящей тайги.

Машина тонко завибрировала и помчалась. Виктор узнавал те поля и те деревья, которые видел по телевизору, когда следил за скачкой и за удивительным боем.

У садового домика машина притормозила. Из дверей выскочил Крайс и спросил:

— Что-нибудь случилось?

— Да! — ответили ему из кабины. — По Неа прорвались отарии. Девочка-инопланетянка у тебя?

— Здесь. В домике.

— На всякий случай запритесь и включите ионную защиту. Ты знаешь, как это делается?

— Конечно. Мы тренировались в клубе.

— Ну, держись мужчиной. А мы — вперед.

И машина снова понеслась к месту сражения с отариями. Мужчины натягивали шлемы скафандров и проверяли, как прилегают к шее маленькие катушечки лорингофонов. Они готовились к бою.

Виктор ждал, что они сейчас врежутся в стаи отариев и начнут их давить и утюжить, но вместо этого машина обогнула уже целое стадо рассвирепевших, беспрерывно атакующих своих врагов, лятуев и затормозила только на берегу реки. Мужчины один за другим с разгона бросались в реку и скрывались под водой. Виктор тоже хотел было выскочить, но Оэта придержала его:

— У нас другая задача. Не спеши. Машина стала медленно разворачиваться. Виктор увидел, как над словно металлической поверхностью воды вздувались и опадали огромные пузыри, будто кто-то вскипятил речную воду.

— Сейчас они очистят реку и погонят отариев до океана. А мы пока займемся уже вылезшими.

Машина помчалась прямо к той куче мале, что еще копошилась над сраженным лятуем. Водитель на мгновение включил фары, и несколько ослепительно алых лучей врезались в копошащиеся тела, прошлись по ним и словно подняли отариев в воздух. Они подскакивали на всех восьми щупальцах, расправляли крылья, пытались улететь, отскочить. Как будто это им удавалось. Одни, те, что были вверху, отскакивали метров на десять. Но те, что были внизу, уже наелись до отвала и поэтому не могли подпрыгивать. Они только перекатывались, как колобки.

Постепенно стал вырисовываться дочиста обглоданный скелет лятуя. Он не удивил Виктора. Он ужаснул его, потому что он представил, что же осталось от Андрея. Виктор закричал:

— Скорее! К Андрею!

— Успеется, — буркнул водитель машины и снова включил лезвия алых лучей.

Теперь машина стояла на месте, и водитель рычагом направлял излучающий алый свет фонарь то на одного, то на другого отария. Как только чудовище попадало под луч, оно корчилось, извивалось, а водитель, поворачивая фонарь, исчерчивал его лучом вдоль и поперек.

И уж когда чудовище испускало дух, луч перескакивал на следующее.

Виктор смотрел то на чудовище, то на водителя. У того все сильней и сильней оттопыривалась нижняя губа, а глаза сужались, становились пронзительными и… жалкими. Наконец он не выдержал и обратился к Оэте:

— Не могу… Противно.

Оэта молча приняла из его рук рычаг управления лучом. Она не так ловко и не так быстро, как водитель, но, пожалуй, точней, чем он, стала расправляться с отариями. Их становилось все меньше. Пополнение из реки перестало прибывать. Люди в скафандрах делали свое дело.

Виктор не понимал только одного: как можно так спокойно вести себя в то время, когда в опасности находятся люди. Больше того — близкие люди. Ведь за спиной Оэты спасается на дереве ее родная дочь! А мать даже не оглядывается и борется с общей опасностью!

Пусть у нее упрямо и скорбно сжаты губы, пусть она кажется уже не серебряной, а просто бледной, и в уголках ее покрасневших глаз то навертываются, то пропадают слезы. Конечно, она волнуется, конечно, она переживает, но ведь вот — дерется с отариями, прежде всего заботится об общем благе, об общей безопасности, а потом уж о… Впрочем, почему "потом уж"? Вместе с тем она дерется и за безопасность своей дочери.

Ведь если разобраться спокойно, Пепе пока что ничто непосредственно не угрожало. Она сидела на дереве, нападавших на нее отариев отогнали и искромсали копытами подоспевшие лятуи. Наконец, люди в скафандрах тоже делали свое дело под водой. Они били врага в воде, не давая ему выползти. Так что можно было и держаться.

И все-таки… Все-таки это здорово. Как смелы и организованны эти серебряные люди, как они умеют подчинить самих себя, свои чувства общему делу. Тому самому, которое в равной степени важно для всех.

Все это очень нравилось Виктору. Не нравилось только то, что Оэта не спешила на помощь Андрею. Погребенный под грудой копошащихся и перекатывающихся чудищ, он, вероятно, десять раз уже мысленно умер. И пусть серебряные люди такие сознательные и выдержанные. Но ведь должны же они понять, что подобное Андрей переживает впервые. Он же наверняка испугался. И хотя, как уверяют все, ему ничего страшного не грозит, его защитит от страшных щупалец костюм-скафандр — страх-то все равно дело не слишком радостное.

И Виктор уже хотел было сказать об этом Оэте, но она сама поняла, что не дело так долго испытывать мужество инопланетянина, и обратилась к водителю:

— Боюсь, что парнишке приходится туго. Нужно начинать разгонять и этих гадов. Только осторожно… Чтобы не задеть комбинезона.

Водитель словно нехотя оттолкнулся от спинки сиденья и включил еще один фонарь. Его свет оказался уже не пронзительно-алым, а желтым, ядовитым. Водитель осторожно подвел рычагом этот луч к самому крайнему из атакующих Андрея отариев и быстро полоснул его по глазам. Чудовище подпрыгнуло и отскочило в сторону. Если бы у него было не четыре глаза, то можно было бы сказать, что оно озирается, стараясь понять, откуда пришелся такой удар. Но отарий только вращал выпуклыми глазами и растерянно шевелил щупальцами.

Оэта быстро перенесла алый луч и перечеркнула им крест-накрест бурую спину отария. Тот скорчился, перевернулся и затих. Так повторялось несколько раз, пока из-под шевелящейся груды не показался яркий костюм Андрея.

Потом между щупалец просунулась его нога. Она поерзала по земле, нашла точку для упора и явственно напряглась. Водитель провел желтым лучом по спинам двух верхних отариев. Они, конечно, подпрыгнули и отскочили, а другие не успели занять их место. И, видимо, Андрей сразу уловил ослабление давления. Он рванулся и встал на колени. Отарий опять навалились на него: известно, что на лежачего нападать легче всего.

Андрей уже поднялся. Пусть на колени, но поднялся, и поэтому выдержал натиск. Он выпростал руки и стал бороться со щупальцами, стараясь уловить момент, когда можно будет рвануться еще раз и встать наконец на ноги.

Голодные отарии, вероятно, поняли, что они могут упустить, как им казалось, верную добычу, и засуетились. А в суете какая уж драка? Они переплетались, переползали друг через друга, соскальзывали и даже боролись друг с другом, потому что щупальца одних попадали на щупальца других и наверняка жалили их.

Этой неразберихой умненько пользовался водитель. Как только какой-нибудь слишком настырный гад оказывался на плечах и голове Андрея, его тут же "ласкал" ядовитый желтый луч. Отарий отпрыгивал и дергался в шоке. А уж потом его настигал алый луч, и он затихал…

В один из таких моментов Андрей все-таки успел встать на одно колено. И тут случилось непредвиденное. Огибая машину, прямо на Андрея помчались сразу три лятуя. Их яростные, с оскаленными крупными зубами морды, развевающиеся хвосты и вставшие торчком горбы делали их страшными. Виктор закрыл глаза — вот уж эти чудища наверняка разорвут Андрея.

Но чудища повели себя как настоящие бойцы. Два из них зубами ухватили за противоположные щупальца крайнего отария и оттянули назад, растягивая одновременно и в стороны так, что остальные шесть щупалец просто не могли дотянуться до лятуевых морд — им не хватало самую малость, чуть-чуть.

Оттащив свою добычу в сторону, они опустили ее под ноги третьему лятую, и тот стал топтать ее копытами. Два других добавили. Потом вся тройка взялась за следующего отария, и Андрей встал наконец на ноги и вступил в настоящую борьбу со щупальцами остальных.

Он был похож на укротителя или на того героя древности — Лаокоона, который боролся со змеями. Но Лаокоон и его сыновья не смогли победить страшных змей, потому что они были одни. А Андрея поддерживали другие.

Но в это время в дверцу машины кто-то забарабанил. Водитель не глядя нащупал запор и приоткрыл дверь. В нее, свешиваясь со своего оседланного лятуя, заглянула Пепа и закричала:

— Мама! Мамочка! Ты не беспокойся. Всё в порядке!

Она развернула лятуя и помчалась прямо к Андрею, который боролся с последними, тремя-четырьмя…

Лятуй заплясал перед ними, но три других стали хватать зубами за щупальца врагов, и не столько Пепа, сколько сам лятуй уловил тот единственный момент, когда Андрей почти освободился от щупалец. Пепа протянула ему руку, и Андрей схватился за нее. Пепа покачнулась и на какое-то мгновение показалось, что она вот-вот упадет на отариев. Но она удержалась в седле и помогла Андрею вскарабкаться на лятуя. Теперь — вероятно, потому, что он уже приобрел некоторый опыт, а может, просто от страха — Андрей проделал это очень быстро. Лятуй взбрыкнул — щупальца стали обвиваться вокруг его ног — и заржал. Три других лятуя копытами отбили товарища и продолжили свою схватку с отариями. Пепа и Андрей поскакали прочь. Оэта закрыла лицо руками и разрыдалась.

— Противная девчонка! До чего же противная! — Рыдания душили ее, но она произнесла сквозь слезы: — А все-таки молодец.

Виктор подумал, что на Мёмбе есть справедливые взрослые.

От сердца, как говорится, отлегло, и Виктор впервые за этот стремительный час вздохнул посвободней и, хотя ему очень хотелось встретиться со своими и с новыми товарищами и проверить, как они перенесли передрягу, он все-таки прежде всего осмотрелся. Оказывается, прибыло еще несколько машин, оснащенных губительными для отариев лучами, и другие машины, которые деловито занялись тем, что осталось на поле боя. Они аккуратно подбирали распластанные или истоптанные тела отариев и складывали в свои кузова.

— Зачем это? — спросил Андрей у водителя, который сидел поближе. Его нижняя губа встала на место и уже не оттопыривалась.

— Белок! Животный белок. Переработают на корм. — Он подумал и почесал за ухом: — Да и кожа у отариев вполне приличная.

— Послушайте, а откуда они тут… появились?

— Из океана.

— И… много их там?

— Когда как.

Оэта перестала всхлипывать и сердито — должно быть, оттого, что злилась на слабость, — вмешалась в разговор:

— Отарии живут в океане, но они находятся на том уровне биологического развития, когда почти уже созрели для выхода на сушу. Вот они и прорываются на материк. — Она запнулась и решила: — Что ж. Придется рассказывать все. После того как наши первые поселенцы прилетели со своей планеты сюда, на Мёмбу, мы освоили только ее южную, нижнюю, часть. Здесь более подходящий климат. Кое-что соорудили на экваторе. А северную часть еще не осваивали. И вот там еще живут и те животные, из которых мы вывели лятуев, и отарии. Потомки тех, что выползли из океана и освоились на суше. Они и ползают, и летают, и нападают на других животных — словом, они самые страшные хищники нашей планеты. На южной половине мы их уничтожили. Но они плодятся в океане, и когда… Впрочем, мы еще не знаем, по каким причинам, но иногда они страшно плодятся и тогда стремятся огромными массами выползти на сушу. Чтобы этого не случилось, мы загородили устья рек, создали укрепления вдоль всего океанского побережья. Но иногда отарии находят лазейки и пытаются прорваться. Вообще они страшные создания, эти отарии. Помучились мы с ними очень много и сейчас еще далеко не все знаем о них.

— А… почему? — задал Виктор довольно глупый вопрос. Но ему хотелось узнать о мёмбинских чудовищах как можно больше.

— Живыми они не даются, в неволе не размножаются, а близко к себе не подпускают. Мы точно знаем одно: если отария разрубить пополам или даже на четыре части, лишь бы на этой части остался хоть один глаз, каждая частичка поболеет, поболеет и вырастет в настоящего отария со всеми четырьмя глазами. Кроме глаз и щупалец, всех остальных органов у них… по одному. Почему так происходит, мы только догадываемся. И еще — мы толком не знаем, чем же они все-таки питаются. Иногда они, хищники, едят только теплокровных животных, иногда рыб, а иногда лишь растения. Становятся вегетарианцами.

— Но если они приносят больше вреда, чем…

— В том-то и беда, что и это еще не установлено точно. В глубинах наших океанов есть более страшные хищники, чем отарии. Но именно отариев они и боятся. Вот как все хитро устроено: совсем изведи отариев — другие размножатся… — Оэта задумалась, потом улыбнулась. — А вот лятуи нас не удивляют. У них осталась в памяти клеток ненависть к отариям, и это спасает их и помогает нам… Однако где же все-таки Пепа?

И они поехали искать Пепу и Андрея. Сделать это оказалось не так уж трудно. Они сидели в домике. Вернее, все сидели, только Андрей стоял посредине комнаты и, размахивая руками, рассказывал о том, что и как с ними произошло. Собственно, он уже давно все рассказал, а теперь только повторял некоторые детали, потому что Пепа то и дело вставляла свои подробности.

Когда Оэта и Виктор вошли в домик, Андрей бросился им навстречу так, словно это они подвергались нападению отариев.

— Ты где был? Как ты сюда попал? — радостно кричал он Виктору и весело размахивал руками. — А у нас тут знаешь что было?! — И он опять стал пересказывать все события, а его то и дело поправляла и дополняла Пепа. Оба они в эти минуты были страшно похожи друг на друга, и именно это, по-видимому, не понравилось Оэте. Она довольно строго сказала:

— Мы все видели, Андрей. Виктор ведь был рядом с тобой. — Она не стала наблюдать за изменениями Андреева лица, а обернулась к Пепе: — Послушай, дочка, мне понравилось, как ты себя вела во время нападения, но сейчас… В конце концов, ведь это ты устроила скачки, хотя и знаешь, что для лятуев, особенно молодых, это не слишком здорово.

И вдруг сразу стало понятно, что все, что произошло — все беды и волнения, опасности и страхи, — все это лишь последствия обыкновенной шалости. Не будь ее — ничего бы и не произошло. Это показалось очень странным, но в то же время справедливым. Виктор невольно переглянулся с Валей и Крайсом, которые все время сидели скромненько в уголочке и время от времени переглядывались. Валя уловила этот взгляд, неопределенно пожала, вернее, передернула плечиками и ужасно противным, взрослым голосом произнесла:

— Вы извините Андрея. Он и у нас на Земле… С ним и там такое бывало. Как говорит наша классная руководительница, его заносит.

Похоже, что она в чем-то мстила Андрею, а потому, как она предательски скромненько потупилась, можно было подумать, что она, может быть, даже безмолвно ссорится с ним. Крайс промолчал, он только "позолотился" и стал смотреть в окно.

Виктор подумал, что она права. Очень жаль, но права. Ведь Андрею, в сущности, ничто не угрожало. Его надежно прикрывал костюм, его передаточные антенны исправно излучали нужную информацию с помощью его личного передатчика, и о том, что он попал в беду, жители Мёмбы узнали бы очень быстро. И Пепу тоже не дали бы в обиду не только люди, но и лятуи. Ведь они сбежались со всей округи. Значит, никакого особенного героизма ребята не проявили. Просто они расплатились страхами и волнениями за свое легкомысленное поведение. Хуже того, они доставили волнения взрослым. Так что…

И ребята, видимо, поняли это. Андрей вздохнул и отправился в самый дальний уголок, а Пепа, посмотрев на него, метнула недобрый взгляд в сторону матери и прикусила нижнюю губу. Они казались не то что жалкими, а просто несправедливо обиженными. Это Виктор не столько понял, сколько почувствовал. И он не пожалел их, нет. Просто он не любил несправедливости и поэтому, прежде чем обдумать все на свете, сказал:

— А его извинять не за что.

— Ты так думаешь? — с интересом спросила Оэта и повернулась к Виктору.

— Да. Все-таки они попали в такую переделку, что…

— Какая же это переделка? — опять передернула плечами Валя. — Всем же было известно, что с Андреем ничего страшного не произойдет, потому что он в костюме.

— Ну и что?

— А то, что, когда Крайс хотел было бежать им на помощь, мы решили, что делать этого не стоит.

Крайс вдруг съежился и даже засветился от позолоты, выступившей не только на его щеках, но даже на шее.

— Ты права, Валя, — сказал Виктор. — Но Андрей-то этого не знал.

— Чего он не знал? — спросила Валя.

— А того, что ему не страшны отарии.

— Ну и что?

— А то, что, даже не зная, он поступил, как настоящий парень. Он боролся с ними до последнего.

— Ну и много ли он наборолся? — усмехнулась Валя.

— Сколько бы ни наборолся, а — боролся. Кстати, Андрей, — спросил Виктор, — что бы ты сделал, если бы сразу вырвался от отариев?

— Не знаю… Вначале я ничего не понял. Потом очень испугался, а потом усек, что они меня сквозь костюм не… укусят. И тогда… тогда я подумал, что Пепа… без костюма. Вот я и…

Он вдруг сбился и растерянно посмотрел на товарищей. Во взгляде светился какой-то новый Андрей — совсем не такой, каким он был на Земле и первое время на Мёмбе. Он как будто вступал в новую жизнь и спрашивал у товарищей: так ли он поступал? Правильно ли он думал?

Виктор понял его и, успев все обдумать по-новому (впрочем, все мысли пришли к нему как бы сами по себе, а не в результате специального, мудрого обдумывания), собрался сказать какие-то очень важные слова. Но он взглянул на Пепу. Ее прекрасные голубые глаза светились так ясно и радостно, она с таким восхищением смотрела на Андрея, что Виктор даже несколько смутился.

Этот взгляд заметил и Андрей и забеспокоился. Он попытался почесать в затылке, но, пошарив по гладкому шлему, так и не добрался до нужного места. Поэтому он и вовсе растерялся:

— Ну конечно… А как же иначе… Ведь: Пепа, когда прискакала спасать меня, она же тоже не думала, что… вот так… Она же считала…

Тут он окончательно сбился, хотел было вытереть нос, но опять наткнулся на шлем и беспомощно опустил руки.

И тут все почувствовали, что хотя все произошло из-за шалости, из-за геройства друг перед другом, но над этим нельзя смеяться. Потому что это было самое хорошее, что есть в человеке, и именно это хорошее заставило Андрея думать о Пепе и стремиться ей помочь, а Пепе — броситься на помощь Андрею. И не так уж важно, настоящие ли опасности грозили ребятам. Важно, что сами ребята смогли думать прежде всего не о себе, что новые чувства оказались сильней и опасностей, и собственной жизни… А такие чувства надо уважать.

Никто ничего не сказал. Все просто это поняли. Крайс исподлобья, с каким-то особым, острым и радостным интересом вглядывался в притихшую Валю, которая, гордо вскинув голову, ни на кого не смотрела. И вероятно, правильно делала, потому что Виктор да и все другие наверняка понимали, что она была не права.

Но как это часто бывает в жизни, и на Земле и на Мёмбе, взрослые женщины, даже учительницы иногда совершенно неправильно берут сторону явно неправой девочки. Так поступила и Оэта. Улыбаясь какой-то странной, блуждающей и чуть торжествующей улыбкой, она медленно подошла к Вале, положила ей руку на плечо и заглянула в глаза.

Оэта ничего не сказала. Она только взглянула Вале в глаза. И та вдруг потупилась, стала щипать складку костюма, потом разглаживать ее и вдруг пролепетала:.

— Я же не могла отпустить Крайса… Он же без костюма.

Крайс после этих слов обалдело улыбнулся, а Пепа и Андрей радостно переглянулись. Оба вскочили, стали теребить Валю с такими идиотскими улыбками, словно именно она была их спасительницей или самой-самой задушевной подругой, которой удалось совершить для всех нечто очень приятное или героическое.

Всего этого Виктор совершенно не понимал. Он еще не знал, что в жизни может быть так, когда все совершенно неправильное и даже, кажется, вредное и есть самое-самое лучшее. И он не мог знать всего этого, потому что в своей жизни ему еще никто никогда не нравился, хотя он всегда дружил с Валей. Даже в детском саду.

Оэта, все с той же странной улыбкой, смотрела на ребят и вдруг сказала:

— Ладно. Кажется, все кончилось хорошо. Надо ехать обедать, а потом подумаем, что мы будем делать дальше.

Пока ребята объясняли Виктору, как на Мёмбе выращивают корм для лятуев и как ухаживают за полями, пока они учили его вскакивать и соскакивать с лятуя, Оэта разговаривала по телевиду с какими-то серьезными мужчинами и женщинами. Когда окончились, по-видимому, очень сложные переговоры, она вышла к ребятам и сообщила:

— Обедать будем все вместе, у нас. Но перед обедом нам разрешено сделать прогулку над Мёмбой. Сейчас прилетит вездеход.

Пепа и Крайс очень обрадовались прогулке, а трое землян только переглянулись — они понятия не имели, что может им принести эта прогулка. Интересно, конечно, полетать над чужой планетой, но… но не случится ли нападение еще каких-нибудь отариев?

Не успели они посомневаться, как над домиком появился довольно странный летательный аппарат. Прилетел как-то бесшумно, завис над площадкой, а потом стал медленно втягивать в себя крылья. И когда крылья почти исчезли, он аккуратненько сел на свои мягкие резиновые гусеницы у самого домика. Открылись двери, как в каком-нибудь такси, и Оэта пригласила:

— Садитесь. Только быстрее — у нас не так уж много времени.

Землянам уступили место у окон, и машина взлетела. Водитель включил обдуватель, в салоне стало прохладней. Внизу поплыли поля, сады, потом стали появляться пустыри. Они походили на огромные воронки. Некоторые из этих воронок были заполнены водой. Вода отражала небо и потому казалась слегка оранжевой, как разбавленный абрикосовый сок. Потом пошли леса, а на пустырях появилось все больше мелких воронок и борозд.

— Вот это и есть следы встречи нашей Мёмбы с метеорным потоком… — Оэта показала на воронки и борозды. — Осколки метеоритов перепахали всю Мёмбу и сильно сократили ряды ее обитателей. А мы постепенно заравниваем следы этой напасти и возвращаем нашу планету к хорошей жизни.

Там, внизу, паслись лятуи и еще какие-то четвероногие животные.

— А это дальние родственники лятуев. Они очень похожи на них, но имеют всего четыре ноги.

Обдув в салоне набирал силу, небо становилось все оранжевей, а земля под крыльями все безжизненней — исчезли леса, воронки и борозды чернели, как обугленные. Из-под крыла вездехода вынырнула прямая, широкая, ярко-синяя лента.

Валя спросила:

— Это канал?

— Нет, — сказал водитель, — одна из космических дорог.

— Чего-чего? — переспросил Андрей, но в это время Виктор крикнул:

— А это… что? Река?

К машине приближалась вторая полоса, изогнутая желобом, широченная, должно быть в несколько километров в ширину — ее противоположный край терялся в красноватой дымке, сама она была голубоватая, слегка ребристая, как море под легким ветром. И как раз в это время чей-то властный голос предупредил:

— Внимание всех у экватора и седьмой дороги. Внимание всех у экватора и седьмой дороги! Внеочередная посадка! Внеочередная посадка!

Водитель передвинул рычажки тумблеров, и вездеход завис. Пропал легкий свист встречного ветра, слышались только урчания и перестуки мотора. Оэта озабоченно спросила:

— Что бы это могло значить?

— Может быть, отарии? — неуверенно предположил водитель.

— Не думаю… Ради такой мелочи Планета не пошлет специальный корабль. Что-то другое… — Она как-то по-новому, внимательно оглядела ребят и словно вспомнила о вопросе Виктора. — Это, Виктор, не река. Это главная космическая взлетно-посадочная полоса. На нее садятся космические корабли, прилетающие с той Планеты, с которой прибыли наши предки. С нее уходят на Планету наши космические корабли. Как видишь, от нее идет дорога. Перед нами — седьмая. А всего их двадцать пять. Корабль садится на полосу, разворачивается и по дороге следует туда, куда ему нужно.

— Вон! — вмешался водитель. — Идет на посадку!..

К полосе из-за оранжево-синеватого горизонта приближался огромный корабль. Он мягко поблескивал на солнце — розовато-зеленый, тупоносый и какой-то очень добрый, домашний.

В его корме пульсировало голубое пламя. Оно стало изгибаться книзу, и корабль заметно снизил скорость. Теперь он хорошо был виден пассажирам вездехода. Земляне смотрели на него с особенным интересом. Они надеялись увидеть нечто необычайное, а увидели самый обыкновенный космический корабль, точно такой, какой они видели и на рисунках и в макетах. Он был длинным, круглым, толстым и, кажется, даже неуклюжим. Вот поэтому он и показался издалека домашним. Сзади у него торчали суживающиеся двигатели и несколько рулей.

Над самой посадочной полосой он выбросил боковые крылья, а из брюха у него, как из тяжелого самолета, медленно, словно нехотя, выползли ряды маленьких колесиков. Он плюхнулся на посадочную полосу, покачался, убрал крылья и медленно поплелся к седьмой дороге. В кабине раздался голос диктора:

"Внимание! Только что прибыла специальная комиссия с Планеты. В ее состав входят… — Диктор стал перечислять какие-то очень странные, певучие имена, и чем больше он их перечислял, тем чаще и чаще Оэта, а потом и водитель посматривали на землян. — Главной задачей комиссии является знакомство с известными вам нашими гостями и изыскание мер их своевременного возвращения".

Конечно, никто из ребят толком не понял, что именно говорил диктор, а кто и понял, тот не придал его словам никакого значения. Потому что, как только диктор стал перечислять совершенно незнакомые имена и фамилии, все ребята смотрели только на корабль, который, словно отфыркиваясь, катился по голубой полосе, а потом стал разворачиваться, чтобы выйти на дорогу. Это было совсем неподалеку от вездехода, и только сейчас ребята поняли, что космический корабль и в самом деле — корабль. Таким огромным он выглядел вблизи. И он уже не казался добродушным и домашним. Он казался просто могучим.

Оэта долго смотрела на ребят и, когда корабль свернул на дорогу, подала знак водителю. Тот щелкнул тумблерочками, и вездеход медленно полетел к дороге. Он почтительно приблизился к кораблю, облетел его, словно приветствуя, и двинулся к посадочной полосе. Оэта хлопнула в ладоши:

— А теперь послушайте. Под вами не только взлетно-посадочная космическая полоса. Это еще и главное энергетическое кольцо планеты Мёмба. Да-да! Вся полоса покрыта особыми кремниево-титановыми кристалликами. Они как бы впитывают в себя свет от нашего солнца и тепло от самой Мёмбы. Впитывают и перерабатывают их в электрический ток.

Один вид энергии преобразуют в другой. Электрическое кольцо по экватору охватывает всю Мёмбу. Ведь круглые сутки какой-нибудь участок всегда освещает солнце, а тепло и без солнца — тепло. Поэтому наше энергетическое кольцо работает всегда, и с одной и той же отдачей. Добываемую из ничего энергию мы используем для своих нужд, а ее избыток отправляем на нашу главную Планету. Для этого в космосе, между нами и Планетой, установлены огромные зеркала. На них — в разное время на разные — падает поток энергии с Мёмбы. Зеркала отражают этот поток в нужном направлении, и энергия попадает на Планету. И наоборот. Когда нам на Мёмбе требуется энергии больше, чем ее дает энергетическое кольцо, Планета перебрасывает нам часть своей энергии. Единая космическая энергетическая система.

— Мам, — вмешалась Пена, — а с Планеты к нам энергия идет, только когда стартуют грузовые корабли?

— В основном да. Но иногда, например при подземных работах, нам тоже не хватает энергии… Кстати, ребята, вам никому не показалось странным, что мы так быстро прилетели к экватору?

Земляне переглянулись. На Земле им как-то еще не приходилось летать из своего города на земной экватор. Как люди достаточно образованные и начитанные, они, конечно, понимали, что экватор расположен посередине как Земли, так и Мёмбы и, значит, где-то довольно далеко. Может быть, даже очень далеко. Но сколько до него нужно лететь, они не знали. То ли в школе не проходили, то ли самим им пока не требовались такие знания. И Оэта поняла их и улыбнулась:

— Понятно. Сказали экватор — вы и успокоились. И правильно. Ведь вы не знали, далеко ли от экватора стоит то место, из которого вы вылетели.

— Вообще мы даже вашего… глобуса не видели, — сказал Андрей.

— Или хотя бы карты, — подхватил Виктор.

— Что ж вы, мёмбяне, — строго спросила Оэта у Пепы и Крайса, — даже не познакомили гостей со своей родной планетой? Некогда было?

— Мам, мы же не думали, что так получится. Вот пойдем в клуб, тогда…

— Ладно. Договорились. Но в клубе, боюсь, не на все хватит времени. Так что кое-что я скажу сейчас. Наша Мёмба довольно странная планета. Она раз в десять меньше и нашей старой Планеты, и вашей Земли. Но у нее необыкновенно тяжелая сердцевина. Наши ученые еще не до конца разгадали ее загадку, но полагают, что некогда, в какой-то космической катастрофе, ее сердцевина образовалась только из атомных ядер. А уж потом на них налипли и обыкновенные, не ободранные в катастрофе атомы. Вот почему…

— Простите, — вежливо перебила Валя, — у нас еще не все проходили… насчет атомов.

— Ах, вот что! Ну, это просто… Атом состоит из плотного ядра, вокруг которого вращаются электроны. А между электронами и ядром огромные, по понятиям микромира конечно, расстояния. Если все частицы, что вращаются вокруг ядра, удалить, сорвать, то ядра атомов соединятся в чрезвычайно тяжелый элемент.

Вот почему, хоть Мёмба и мала, сила ее притяжения, сила ее гравитации почти такая же, как и у нас на старой Планете и как у вас на Земле.

— А вы откуда это знаете? — спросил Андрей.

— Это же очень просто! — засмеялась Оэта. — Раз вам на Мёмбе ходится так же, как и нам, значит, у вас на Земле такая же сила притяжения, сила гравитации, как и у нас. А если бы она была больше, вы бы не ходили, а ползали и страдали бы от перегрузок. Если бы она была меньше, вы бы у нас прыгали, как молодые лятуи.

— Как земляне на Луне, — сказал Виктор.

— А что это такое — Луна? — сразу посерьезнела Оэта.

Виктор рассказал о Луне и о том, как на ней побывали и люди, и автоматические аппараты. Оэта сказала:

— Все понятно. У нас, вернее, у нашей Планеты, тоже есть спутник. Даже два. И они тоже бесплодны, и мы решили их не осваивать. Мёмба же дает все необходимое. Очень хорошая планета. Ну, да вы еще познакомитесь поподробней с нею. — Она что-то вспомнила и не очень уверенно добавила: — Надеюсь…

Обедали в семье Оэты. Все было как обычно: стол, стулья, салат из всяких пахнущих морем штук, салат из каких-то кисло-сладко-солено-вкусных овощей, первое, второе… И все как-то необычно.

Когда они вошли, как им показалось, в самый обыкновенный дом — двухэтажный с двумя верандами по бокам и широкими зашторенными окнами, — с самого обыкновенного дивана поднялся мужчина, отложил в сторону не то журнал, не то книгу и сказал:

— Здравствуйте.

И все ему ответили: "Здравствуйте", а Пепа, подскочив, еще и чмокнула его в щеку. Следовательно, этот мужчина был самым обыкновенным папой Пепы. Оэта посмотрела на мужа, и тот, кивнув, сообщил:

— Всё на плите.

Следовательно, на Мёмбе было далеко не все обыкновенно. Обед готовил папа. И именно он ждал маму. На Земле, как известно, чаще всего бывает наоборот. И тут все стали садиться за стол. Тоже самый обыкновенный — на четырех ножках, под веселенькой скатертью. И стулья довольно обыкновенные…

Хотя… На вид-то они были обыкновенные, а вот когда на них садились, стулья вели себя как-то странно — они автоматически и совершенно незаметно изменялись. Одни становились чуть ниже, и головы всех сидящих за столом как бы уравнялись, и поэтому все сразу показались как бы одного возраста. Создалось впечатление равенства. Потом стулья немножко изменили свою форму. Спинка Пепиного стула несколько изогнулась и придержала тоненькую Пепу за плечи. А вот стул под ее отцом, наоборот, немного раздался вширь.

Пока длились эти превращения, Пепин папа поколдовал над костюмами землян, и в их скафандрах, вернее, в шлемах образовались отверстия. Значит, можно было есть.

Оэта нажала кнопку под столом, и рядом с ней в стене открылась дверца. Из нее выглянули салаты на подносе. Она расставила их перед каждым обедающим и тут же раздала вилки. А когда морские салаты были съедены (впрочем, салаты съели не все. Валя только поковырялась в тарелке, Андрей съел наполовину, а Виктор подчистил салат полностью: он вообще любил море и все морское), Оэта собрала тарелки и вилки на поднос и отправила их за дверцу в стене.

И тут появились те самые кисло-сладко-солено-вкусные овощные салаты, которые очень понравились и Андрею, и Виктору, и всем остальным, опять-таки кроме Вали. Она поковыряла вилкой пахучую разноцветную снедь и отставила тарелку вместе с новой вилкой. И опять этому никто не удивился: не хочет есть человек — пусть не ест. Не было этих противных разговоров: "Ах, да вы попробуйте! Ах, вы нас обижаете!"

Какая уж тут обида? Не хочется — вот и все.

Но поскольку Крайс, поглядывая на Валю, несколько задержался над своей тарелкой, а Виктор справился с салатом быстро, он и присмотрелся к тарелкам. Они оказались легкими — легче, чем алюминиевые или пластмассовые, и очень тоненькими. И вилки были такими же. Но цвет у них оказался совсем не такой, какой был у тарелок с морским салатом, — розоватый с прожилками.

И вилки и тарелки отправились в окошечко в стене.

Виктор, как и все земляне, искоса и потому вполне прилично поглядывал на это окошечко, ожидая, когда из него появится еще что-нибудь. Но из окошка ничего не появлялось. Оэта выразительно посмотрела на Пепу, и та выскочила из-за стола. Оэта обратилась к Крайсу:

— Крайс, по старой памяти…

Она не успела закончить фразу, потому что Андрей каким-то новым, появившимся на Мёмбе чутьем понял, что она хотела сказать, и сейчас же попросил:

— Разрешите, я ей помогу.

Оэта переглянулась с мужем и кивнула:

— Разумеется…

И Андрей выбежал вслед за Пепой. Валя едва заметно вздохнула и оглянулась на Крайса, который смотрел на нее во все глаза. И тогда Валя снисходительно улыбнулась: дескать, что возьмешь с такого легкомысленного человека, как Андрей.

Однако Виктор всего этого не замечал. Он думал. Дома у него тоже были свои обязанности: ходить за хлебом и молоком в магазин, управляться с пылесосом. Но ни он, ни отец на кухню не допускались. Там владела всем и царствовала мама. Точнее, и отец, и Виктор иногда допускались на кухню как обязательные, но не слишком желанные гости. Там они все вместе ужинали, а обедали и завтракали тоже на кухне, но порознь. И каждый раз выяснялось, что и папа, и Виктор сделали на кухне нечто такое, что не нравится маме. То посуду сложили не туда, куда нужно, то не вытерли за собой стол, то вытерли, но не той тряпкой или неправильно. Бывало и так, что они разогревали то, что нужно было съесть холодным, и ели холодным то, что требовалось разогреть.

А вот в семье Оэты все шло по-другому. Отец что-то там сготовил на кухне, а Пепа должна принести все это, а потом, вероятно, помыть посуду… Впрочем, посуду, может быть, моет Оэта?..

Прикидывая, как все-таки устроен быт в этой семье, Виктор думал, что, когда все в семье делают нечто такое, что нужно всем, это, пожалуй, интересней. А то сидишь и ждешь, когда тебе подадут, когда от тебя уберут… А тебе только и остается, как похвалить то, что ты съел или… Впрочем, "или" здесь не бывает. Ты должен похвалить. Если не похвалишь, мама обидится и начнет ворчать: "Готовишь-готовишь, стараешься-стараешься, а они еще и нос воротят!"

А ведь никто не воротит. Просто иногда что-то там не нравится. Вот и все. А обижать маму не стоит.

И тут появилась Пепа. Вернее, в начале появился столик на колесиках, за ним — Пепа, а уж за Пепой — Андрей. Пепа расставила перед каждым очень красивые, расписные тарелки, совсем как на Земле, и разложила ложки, а Андрей, поднатужившись, поставил перед Оэтой, но посреди стола какой-то сосуд. "Супница", — вспомнил его название Виктор. И Оэта стала разливать суп.

Пепа и Андрей расставили стаканы и кувшины с красной и синей жидкостью. И все ели суп, пили красную солоновато-сладко-кислую воду и кисловато-перечно-ванильную синюю воду. И хотя все было совершенно необычно, но вкусно.

Крайсу не хватило супа, и он сам долил себе в тарелку. Потом Пепа и Андрей собрали посуду, погрузили на столик и отвезли на кухню. А оттуда привезли жаркое и новые напитки: цвета недозревшего лимона, неопределенно-остренький на вкус, и темно-бордовый, очень похожий на наш томатный сок. И снова каждый ел и пил ровно столько, сколько он хотел.

Когда обед окончился. Валя первая поднялась и попросила:

— Можно и я пойду помогу мыть посуду? Оэта рассмеялась:

— Она уже помыта. Впрочем… впрочем. Вам все-таки нужно показать нашу кухню. Может быть, у вас не все так, как у нас.

И все отправились на экскурсию в кухню. Она ничем не отличалась от тех, к которым привыкли ребята. Те же шкафчики, чистенький стол, мойка, плита — не то газовая, на то электрическая. Ну, правда, кое-какие приборы… А так все обычно. А посуды и в самом деле нигде не было видно.

— Пепа, объясни, как у нас все это делается!

— А что тут объяснять? — удивилась Пепа. — Все всем ясно. Андрей, например, всё понял.

— А другие не поняли.

— Ну ладно. Вот на столе — видите? — лист испещренный номерами и надписями. Здесь всё написано.

Виктор добросовестно, как в музее, наклонился над листом на кухонном столе и… ничего не понял. Ведь он не знал мёмбянского языка. Разговаривать и понимать мёмбянам помогал автомат-переводчик. Впрочем, мёмбяне понимали землян точно так же.

Но ни цифр, ни букв мёмбянского алфавита Виктор не знал, не успел узнать.

Вероятно, он не сознался бы в этом. Пепа была так уверена, что все и всем понятно, что обижать ее не хотелось. Вернее, было бы как-то… неудобно. Но все спутала Валя.

— Прости меня, Пепочка, — произнесла она приторным голосом, — но лично я ничего не понимаю в этих… закорючках.

Пепа с удивлением, а Крайс с уважением взглянули на нее. Крайс уже открыл рот, чтобы немедленно начать обучение Вали, но девчонки, по-видимому, прекрасно поняли друг друга, потому что переглянулись, покосились на смущенного Виктора и беспечного Андрея и рассмеялись так, словно они были закадычными подругами.

— Ах да! — воскликнула Пепа. — Я же совсем забыла, что вы не знаете нашего языка и нашего алфавита! Но впрочем, все это чепуха. Можно обойтись и без алфавита. Важна суть. А суть такая. На этом листе напечатано наименование шестисот сорока семи продуктов и готовых стандартных блюд: салатов, супов, жарких, компотов и всякого такого. И вот, представляете, вам нужно приготовить обед, а стандартные блюда вам надоели. Вы придумали свое, шестьсот сорок восьмое. Тогда вы нажимаете вот на эту кнопку. — Пепа нажала на кнопку, и из стены выдвинулся диск, очень похожий на обыкновенный телефонный диск. — И начинаете набирать… Ну, во-первых, вы набираете номер своего дома и квартиры, потом час и минуты, в которые вы собираетесь готовить ваш обед. А уж потом номера нужных вам продуктов. Набрали и нажали на кнопку.

Ровно в тот час и в ту минуту, когда вам потребуется набор продуктов, они вынырнут вот из этой дверцы — тут сработает пневдоставка.

— Понятно, — решил Андрей. — На главной фабрике-кухне дежурная примет заказ, подберет нужные продукты и перешлет вам.

— Ну… примерно так. Только не дежурная, а специальная машина. Дежурная может ошибиться, может задержаться, а машина всегда будет точна. Ну, вот вы и готовите свое шестьсот сорок восьмое блюдо вполне самостоятельно. Ведь, как у нас говорят, приготовление пищи, кулинария — самое увлекательное, самое вкусное, хотя и самое недолговечное искусство. А какой же человек равнодушен к искусству?

— Есть и такие… — усмехнулась Оэта.

— Мама намекает на меня. Я и в самом деле не очень люблю готовить. Да и зачем, если есть почти пятьсот уже готовых блюд. Набираешь их номера — и пожалуйста: хоть обед, хоть ужин, хоть праздничный стол на дому. Ставишь все на плиту, и все будет готово в нужную минуту. Просто и удобно!

Виктор все-таки вспомнил мысли во время обеда и поэтому спросил:

— А как быть с грязной посудой?

— Списочные блюда присылаются прямо с посудой. Когда мы их съедим, то отправляем остатки с посудой на наш городской пункт питания. Посуду там переплавляют на новую, а остатки продуктов идут на комбикорм для животных. А вот когда ты готовишь свое, особое блюдо, так посуда тоже своя, домашняя. А моется она, наверное, как и у вас на Земле — в обыкновенной моечной машине. Все очень просто. — Пепа едва заметно вздохнула. — Впрочем, для нас с мамой это не всегда просто. Мы слишком заняты, и поэтому все делает папа. Он очень любит придумывать новые кушанья и особенно пирожные. Он же химик. Вот и проверяет на нас и гостях все, что он выдумывает.

И скромный, незаметный папа мягко улыбнулся, незаметно щелкнул каким-то тумблерочком, и из печки на стол выдвинулся поднос с печеньем, пирожными и чашечками с темным, похожим на шоколад напитком.

Конечно, все было очень вкусно, но не очень обычно. И кажется, впервые Валя ничего не оставляла на тарелке, а ела в полную силу. Они переглядывались и пересмеивались с Пепой.

— Андрюша, — ангельским голоском вдруг пропела Валя, — поскольку ты все понял на этой кухне, пожалуйста, набери номерочек и попроси, чтобы мне прислали… знаешь, той, зеленой… воды.

Андрей ринулся было к столику, но вдруг остановился. Кажется, впервые за все последние годы своей жизни он стал краснеть не от мороза или жары, а просто так…

Валя опять переглянулась с Пепой, обе улыбнулись, и Валя обратилась к Крайсу:

— Ты знаешь, здесь все-таки жарко.

И она первая вышла из кухни. За ней пошел тихий и скромный Крайс. Они как-то забыли поблагодарить хозяев за угощение. По-видимому, у них объявились какие-то свои, очень важные дела. Поэтому за десерт благодарил Виктор.

Вскоре ребята уехали в свою странную многоугольную комнату — им предстояло отдохнуть. Но хотя все и устали, им не лежалось. Они, конечно, уже привыкли к своим спасительным костюмам, но лежать в них все-таки было не совсем удобно. Но снимать костюмы они еще не могли: кто ж его знает, как поведут себя всякие микробы или вирусы. Они могут так навалиться на непривычных к этим напастям землян, что от них останутся рожки да ножки. Хуже, чем после нападения отариев.

Они ворочались, ворчали про себя, но ничего поделать не могли. И никто не знал и даже не предполагал, что в эти самые минуты решаются их судьбы, что ученые уже изучили все их анализы и, в сущности, отменили обязательное ношение спасательных костюмов по вечерам и в помещении. Днем костюмы должны по-прежнему оберегать их от палящия лучей мёмбянского солнца. А самым главным ради чего ученые прилетели на Мёмбу, была отправка ребят на Землю. Вот над этим и ломали многомудрые головы молодые и старый ученые, прилетевшие на Мёмбу тем самым кораблем, посадку которого на энергетическое кольцо видели земляне.

Но ничего этого они не знали и потому ждали совсем другого. Всем хотелось поскорее попасть в клуб. Ведь на какой бы ты планете ни очутился, хочется не только испытать приключения, хорошо поесть и отдохнуть, но еще и развлечься. А для этого, как известно, прежде всего существует клуб.

Вот почему, когда к ним зашли Оэта, Крайс и Пепа, земляне сразу же вскочили на ноги, и вскоре все шестеро пошагали к центру городка, к двухэтажному приземистому зданию, со всех сторон окруженному садами и полями, на которых работало немало ребят разного возраста.

Когда они переступили порог клуба, то невольно запнулись: все вокруг странным образом напоминало привычную школьную обстановку. В огромном вестибюле, между кадками с цветами и деревьями, шныряли малыши — пожалуй, даже поменьше, чем первоклашки в земной школе. Они визжали, сталкивались и разлетались в разные стороны. Конечно, парами и тройками гуляли девочки постарше, а их сверстники-мальчишки гонялись друг за другом или боролись. Ребят постарше почти не было видно, а взрослых и не предвиделось…

Вдоль стен вестибюля стояли похожие на автоматы для продажи газет ящики, над которыми, на стенах, висели уже привычные экраны. Время от времени к этим ящикам подбегали ребята и, в одиночку и группочками, нажимали на кнопки, и тогда вспыхивали экраны то с буквами на них, то с чертежами, то с целыми картинами. Ребята работали кнопками и тумблерочками, ящики поощрительно гудели, на экранах менялись и буквы, и цифры…

Кто-то с кем-то спорил, кто-то над кем-то посмеивался, но все были азартны и веселы.

Оэта покосилась на землян и остановилась возле одного из ящиков.

— Это проверочные автоматы по разным отраслям знаний — математике, родному языку, географии и так далее. На них всегда можно проверить собственные знания…

— Мама, проверять свои не всегда интересно, — вмешалась Пепа. — Гораздо интересней поймать на какой-нибудь ерунде другого.

— Я в этом не уверена, — ответила Оэта, — но… пусть будет по-твоему. Кроме того, на этих автоматах можно решить задачу, доказать теорему и многое другое.

Она рассказывала еще немало технических подробностей, но Виктору больше всего понравилось замечание Пепы. В самом деле, в школе иногда бывает так, что гораздо интересней доказать своему соседу или приятелю, что он не знает материала, чем, выучив этот же самый материал самому, зарабатывать на ответе пятерку или четверку. Есть в этом что-то… такое… не совсем понятное, но в общем-то интересное. Как бы спортивное. Ведь всегда приятно выйти победителем, хоть на спортивной площадке, хоть в счетном споре с соседом.

Пока он раздумывал над этим, они минули вестибюль и пошли коридором — длинным, чинным, ну точь-в-точь таким, каким был коридор в той самой школе, в которой учились земляне. Только дверей в нем было гораздо больше и они довольно часто открывались.

За дверями виднелись небольшие комнаты с партами или столами, шкафы с приборами, какие-то таблицы и картины и конечно же привычные классные доски — матово-черные и солидные. А по бокам — экраны.

В этих комнатах, за этими столами или партами сидел самый разнообразный народ: то малыши, то средние по возрасту ребята, а то и почти взрослые парни и девушки. И в каждой группочке был кто-нибудь постарше.

— Так это же самые обыкновенные классы! — воскликнул Андрей и обернулся к Крайсу: — А ты говорил, что у вас не учатся.

— Н-ну… я говорил не совсем так. Учатся, конечно…

Крайсу было не по себе. Он стал часто оглядываться по сторонам, словно опасаясь какой-то нерадостной встречи.

Оэта внимательно посмотрела на ребят и едва заметно усмехнулась:

— Видишь ли, Андрей, ты прав в одном. Мы идем по бывшей школе. Но теперь она у нас как клуб. Другое дело — чем в этом клубе занимаются… Вот поэтому-то мы и идем не спеша, поэтому, наверное, так волнуется Крайс.

— Обыкновенное явление, — передернула плечами Пепа, — Крайс, как всегда, наобещал своим малышам и ничего не подготовил. Ведь так, Крайс?

— Нет, почему же ничего… Кое-что я подготовил… — Он вдруг разозлился: — И потом, когда бы я, интересно, готовил? То, понимаешь, в поле, то опять-таки эта отариевая война… Вот времени и не хватило.

— Раньше нужно было думать. А то ты вечно все делаешь в последнюю минуту.

— А знаешь, Крайс, — сказала Оэта, — я бы начала с того, что вместе с Пепой рассказала бы малышам, как проходило сражение. По-моему, это и есть самое интересное. А все остальные занятия ты проведешь завтра.

Виктор только покосился на Крайса, а Андрей, конечно, не выдержал:

— Так ты что, сам проводишь занятия?

— А как же иначе? — пожал плечами Крайс. — Я ж тебе говорил, что у нас так: ребята работают, а взрослые учатся. Вот и мы — каждый обязательно еще и учитель.

— И сколько ж у тебя учеников? — почти с уважением спросила Валя.

— Четверо… сейчас. А иногда даже двое. Как когда… смотря по каким предметам.

Андрей кое-что начинал понимать и потому спросил:

— Значит, тебе сегодняшняя геометрия нужна была для того, чтобы позаниматься со своими ребятами?

— Не-а… Геометрия для меня нужна. У меня и у Пепы знаешь какой старший товарищ! И геометрию, и математику, да и физику сплошь знает. С ним очень интересно.

— Выходит, и у тебя есть учитель? — слегка разочарованно спросил Андрей.

— Подождите, ребята, — остановила их Оэта. — Я попробую объяснить землянам главное. Как вы думаете, зачем нужны знания?

— Н-ну-у… это… — начал было Андрей, но примолк.

Вступил Виктор:

— Чтобы жить.

Оэта внимательно и уважительно посмотрела на него:

— Правильно! Знания нужны для того, чтобы жить. Без знаний просто не проживешь. Ведь даже сев за накрытый стол, ты без знаний можешь остаться голодным — не будешь знать, что можно и нужно есть, а чего нельзя. Это только так кажется, что можно прожить без знаний. А на самом деле знания везде, всегда и во всем. И чем их больше, тем интересней жизнь. Но у знаний есть одна печальная особенность: если они становятся ненужными, они забываются. Что делаете вы, когда что-нибудь забываете?

— Как что? Повторяем! Выучиваем! — сказала Валя.

— А это очень интересно — повторять и выучивать?

— Не знаю… Пожалуй… не очень…

— Ну вот! У нас на Планете это поняли. Поэтому старшие ребята всегда занимаются и играют с младшими. И конечно, старшие чему-то учат младших. А когда учат, то невольно повторяют забывающиеся знания. И всем от этого хорошо. И тем, кого учат, и тем, кто учит. Знания закрепляются. Вот и Крайс и Пепа работают с малышами, а с ними работают старшие ребята. И так у нас все.

Кое-что начинало проясняться. Такая школа землян очень заинтересовала и постепенно увлекла. Ведь пока они шли, кругом бурлила и кипела жизнь. Кто-то пробегал, откуда-то слышался смех, кто-то стоял у экрана и решал задачу, а где-то рядом о чем-то спорили.

У одной из дверей Крайс остановился и с мольбой посмотрел на Оэту. Та кивнула и улыбнулась:

— Не бойся. Попроси Пепу рассказать, что сегодня произошло. Только все по порядку и все честно. А ты поможешь Пепе. А потом… Потом вы сами поймете, что нужно делать. Не трусь.

Крайс нерешительно кивнул и стал медленно приоткрывать дверь. Оказалось, что комнатка была битком набита ребятами. Все закричали и завопили:

— Давай, Крайс!

— Пела, рассказывай!

— Что там случилось?!

— Какие земляне?

Оэта повела ребят дальше:

— Не нужно им мешать. Видите, сколько у них сегодня слушателей! Они будут очень заняты.

Потом земляне шли по странной школе-клубу и смотрели, как ребята работают в мастерских и даже на кухне — разделывают продукты и приготовляют полуфабрикаты. Валя сейчас же отметила:

— Это, наверное, отсюда продукты и поступают на склады, а уж со складов по квартирам?

— Совершенно верно. Ведь ребята должны научиться всему, что должен уметь делать взрослый человек.

— Да… — вздохнул Виктор. — Выходит, нужно не только знать, но и уметь.

— Вот именно! — кивнула Оэта. — Знать и уметь! В этом и есть настоящее счастье.

Школа-клуб жила своей жизнью. В спортивных залах и на открытых площадках шли сражения, в музыкальных комнатах играли и пели. Взрослые — учителя или воспитатели — как-то не попадались, хотя иногда и мелькали в окружении ребят. Здесь жила и действовала своя, ребячья республика, со своими законами и со своими обычаями, которые все больше и больше нравились землянам.

Уже на обратном пути они зашли за Крайсом и Пепой. Дверь в их комнату была приоткрыта, но в комнате царила мертвая тишина. Пепа сразу увидела мать и вышла в коридор.

— Знаешь, ма, мы решили написать сочинение. Тема такая: "Как бы поступил я, очутись на месте…" — Пепа покраснела и быстро прошептала: — Нет, ма, я, честное слово, не хвалилась. Я просто дополняла Крайса. Так вот: "Как бы поступил я на месте Крайса, или Андрея, или… меня…" Мам! — взмолилась Пепа. — Я знаю, что я тут неправильно сказала. Нужно было точнее. Но это же такое… Представляешь — ребята пишут сочинения и думают, как они поступили бы на моем месте.

Оэта погладила дочку по голове и сказала:

— Хорошо. Хорошо придумали. Об этом сочинении будут долго и интересно говорить и обсуждать его.

К Оэте подбежал шустрый мальчик в яркой, даже, можно сказать, пронзительной рубашке и сказал:

— Из океана передали, что к вам едут гости.

— Спасибо, — ответила Оэта и задумалась. Потом она усмехнулась и предложила землянам: — Знаете, в клубе мы еще побудем, а вот познакомиться с нашими гостями вам будет очень интересно.

— Крнты приезжают? — спросила Пепа.

— Скорее всего.

— Мама, тогда я с вами.

— Нет, Пепа. Ты и Крайс останетесь — вас ждут. И грши уедут не сразу… Раз уж выбрались…

На пороге школы-клуба все невольно остановились. Со всех концов необъятной равнины, окружавшей поселок, не торопясь шествовали в одиночку, а больше группами усталые лятуи. Они останавливались неподалеку от доилен и нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

— На дойку собираются, — сразу определил Андрей. — Значит, в школе будет перерыв…

— Нет, перерыва не будет, — покачала головой Оэта. — Переменки каждая группа делает, когда она хочет. Просто на дойку придут дежурные ребята, кому доверена эта работа. А с ними, может быть, и младшие, те, с которыми они работают.

Андрей переглянулся с Виктором, и оба вдруг почувствовали, что им тоже хочется повозиться с такими замечательными животными, как лятуи. Но к сожалению, они были только гостями в этом несколько странноватом мире. А гостям далеко не всегда предоставляется такое почетное право — поработать в свое удовольствие!

И они пошли к дому Оэты. Валя спросила:

— А почему бы нам не воспользоваться машиной? У вас же они не личные или, как у нас говорят, частные. Они же у вас принадлежат всем.

— Разумеется, можно! Если вам хочется. Но я подумала, что в такой вечер приятно пройтись…

Конечно, каждый из землян мог сказать, что ему гораздо приятней пройтись… Особенно в порядком надоевшем костюме, а не ехать в машине, в которой они, кстати, так и не покатались. Но они ничего не сказали. Они только вздохнули и пошли вместе с Оэтой по цветным дорожкам.

А вечер и в самом деле был необыкновенен. Темно-оранжевое небо, смутные купы деревьев, лучащиеся светом свободно разбросанные дома поселка или маленького городка, и над всем этим — незнакомая суровая россыпь странных звезд и созвездий. Они не походили на земные — светлые до голубизны, перемигивающиеся и как бы робкие.

Здесь они были крупные, разноцветные — алые, зеленые, багровые, пронзительно-голубые и еще какие-то. Но самое главное, здешние звезды казались не то что большими или солидными, а как бы даже нахальными. Они словно вышли из общих рядов, распустили мохнатые крылья-лучи и закрыли всякую иную звездную мелочь. И висели они так близко друг к другу, что казалось, будто они связаны своими разноцветными лучами.

А над горизонтом висело великое скопище больших и малых звезд и звездочек. Их лучи переплетались в сплошную светящуюся дымку — разноцветно-трепетную. В этой массе не виделось, а ощущалось какое-то огромное небесное тело, которое притягивало, держало и в то же время освещало и отталкивало все это лучащееся скопище.

Такого земляне никогда не видели, поэтому они приостановились и уже не обращали внимания ни на лятуев, ни на темно-оранжевое небо, а смотрели на удивительную, словно живую, звездную дымку над горизонтом. Она влекла и волновала, заставляла всматриваться и тревожно угадывать, что там, в ее глубине…

Оэта посмотрела на притихших ребят и тоже стала задумчиво глядеть на горизонт, потом встряхнулась и сказала:

— Знаете, долго смотреть туда не следует.

— Почему? — удивилась Валя, хотя она и чувствовала, что к этой дымке привлекает не только ее красота, но и еще нечто необыкновенное, неиспытанное, чего, вероятно, не испытывал никто на оставленной Земле.

— Мы еще сами не знаем, что именно нас, как и вас, влечет туда, но только смотреть в этот центр соседней галактики не только приятно, но и опасно.

— Почему же опасно, если приятно?

— Не знаю… Ни я не знаю, ни наши ученые… Есть различные предположения, но… все они пока что не точны. Просто… просто, когда долго смотришь на этот центр, начинает кружиться голова, путаются мысли, не хочется ни спать, ни двигаться, а только смотреть и смотреть… Вначале, когда мы сюда прилетели… Вернее, не мы, а наши предки, было много случаев… психических отклонений. Потом привыкли, научились не смотреть подолгу, и все обходится.

— Значит, это центр нашей Галактики? — спросил Виктор.

— В том-то и дело, что не нашей. Это соседняя галактика, и, кажется, край нашей Галактики постепенно врезается почти в ее середину. Мы, то есть наша Солнечная система, находимся очень далеко от центра нашей Галактики, можно сказать, на самой ее окраине. Вот почему у нас старое солнце — оно уже догорает, и свет у него не белый, как…

— Как у нас! — сейчас же вмешался Андрей. — Но у нас, правда, нет центра Галактики, но зато есть Луна. И когда она полная, если долго смотреть на нее, так тоже…чувствуешь себя странно… Говорят, что, если долго смотреть на нее, можешь стать лунатиком.

— А это что такое, — удивилась Оэта, — лунатики?

— Это такая болезнь. Человек спит, а может ходить по карнизам, лазить по деревьям и ничего не чувствовать и потом ни о чем не помнить. И болезнь эта появляется только в полнолуние.

— Ну что ж… — кивнула Оэта. — Может быть. Это показывает, как близки мы, мёмбяне, и вы, земляне.

Они помолчали, и Виктор, оглянувшись на звездную дымку, задумчиво произнес:

— А еще у нас есть Млечный Путь…

— А это что такое — Млечный Путь?

Пришлось объяснять, что такое Млечный Путь. Оэта кивнула:

— Да. Так и должно быть. Ваш Млечный Путь — это одна из ветвей нашей с вами общей Галактики. Но мы, наша Мёмба, находимся в стороне от этой ветви и, значит, от вашей Земли.

— Значит, мы не врежемся в чужую галактику? — с надеждой спросила Валя.

— Не знаю… — очень серьезно ответила Оэта. — Но если даже и врежетесь, то это произойдет через много-много тысяч лет.

Они помолчали, потому что никто из них не представлял себе, что значит много-много тысяч лет и каким образом Галактика может врезаться в соседнюю.

Разумные существа в конце концов могут многое понять, высчитать и определить. Но представить себе, соразмерить с ним свою жизнь они умеют далеко не всегда. Что-то мешает этому в самом человеке. Виктор обратился к Оэте:

— Вы начали говорить о нашем солнце.

— Да-да… Вы ведь, наверное, знаете, что галактики образуются оттого, что где-то в глубине Вселенной собираются сгустки материи огромной величины. Сила притяжения, гравитация вынуждает материю сжиматься все сильней и сильней, пока не происходит взрыв. Материя не выдерживает напряжений и разлетается в разные стороны мельчайшими частичками, огненным туманом. И вот когда они теряют энергию, замедляют разлет, то постепенно собираются в атомы, потом в молекулы и так далее, пока не образовывают солнце, планеты и прочее. Но, как вы сами понимаете, первыми начинают собираться те частицы материи, которые первыми вылетели из места взрыва и улетели дальше всех. Значит, и первые планеты, и первые солнца, и их системы образовались не в центрах галактик, а на их окраинах. Наша Солнечная система образовалась раньше вашей, и у нас цивилизация — наука, техника, искусство — несколько выше, чем у вас. Когда-то наши ученые разыскивали братьев по разуму вокруг себя. Потом стали искать только на окраинах Галактики и нашли их. Есть цивилизации и повыше нашей, они многое передают нам. Правда, сейчас они очень заняты — их Солнечная система врезалась в соседнюю галактику. А есть цивилизации и послабее нашей и даже вашей. Они еще будут учиться у нас или у вас…

— А тем, которые… в чужой галактике, почему им сейчас трудно? — спросил Виктор.

— Они опасаются, что их может притянуть к себе какая-нибудь другая, более мощная планета или солнце, и тогда цивилизация может погибнуть…

— И что же они делают?

— Готовятся к борьбе за существование своей планеты. Они и научили нас заранее готовиться к этой борьбе. Вот почему мы перестроили свою жизнь. Вы уже заметили, что у нас работают с самых малых лет. Все организовано так, чтобы даже дети, постепенно овладевая знаниями и умением, могли обеспечить жизнь. А взрослые учатся. Точнее, стараются разгадать все новые и новые тайны природы. Вот и ваш неожиданный прилет задал загадку нашим ученым. Мы с вами беседуем, а наши ученые уже наверняка связались со Старшей Цивилизацией, консультируются у нее, стараются сами разобраться, как, каким образом вас занесло на Мёмбу. Вот так мы и живем — учимся, работаем, а главное, готовимся к тем дням, когда всем нам придется потрудиться над тем, чтобы спасти свои обжитые планеты. И может быть, для этого нам придется поменять Солнечную систему.

— То есть как это поменять Солнечную систему? — опешил Андрей.

— А просто… Впрочем, на словах очень просто. Когда дойдет наш черед втянуться в чужую, более молодую, чем наша, галактику, мы, вероятно, уже сможем в нужный момент изменить орбиту своей планеты так, чтобы она стала спутницей нового молодого солнца. Тогда наша цивилизация будет жить еще многие миллионы лет. А может быть, и миллиарды…

Оэта сказала это так мечтательно и уверенно, что все земляне очень захотели поверить в это, но представить себе, как это можно сменить солнце и прожить еще миллиард лет, они не могли…

Оэта заметила их смущение и рассмеялась:

— Это действительно трудно, а иногда и невозможно представить себе такое. Умом эту механику еще кое-как понять можно, но вот представить… Вот почему, ребята, на Мёмбе у нас такая система обучения. Дети с малых лет сталкиваются не столько с книжными знаниями, сколько с практическими. Они учатся не только знать и уметь, но и, что самое главное, понимать. У нас уже пришла такая жизнь. Нет сомнения, что когда-нибудь будет такая жизнь и у вас. Ведь человечество, если оно постоянно развивается, всесильно. Оно все поймет, и все сумеет, и все сделает. Например, сменит свое солнце. А может быть, даже создаст его заново. Но для этого нужно уцелеть в гигантской борьбе космических сил — в данном случае в борьбе двух галактик.

Они медленно шли по слабо светящимся разноцветным дорожкам, фонари на улице не горели — небо лучилось так ясно, что все было видно, как видно на Земле в рассвет. И тут, из этих словно рассветных сумерек, появились четыре довольно странные не то автомашины, не то вообще неизвестно что. Это "что-то" катило по дороге и вскоре поравнялось с Оэтой и землянами. Оэта вдруг всплеснула руками и бросилась наперерез этим странным аппаратам.

— Всем семейством! Как это здорово! — закричала Оэта, и аппараты остановились.

Земляне рассмотрели их. Обтекаемые, блестящие, похожие на торпеды на маленьких колесиках, они ехали потому, что те, что сидели… или лежали в них, отталкивались от дороги ластами или плавниками. Словом, это были самокаты.

Их было четыре, этих самоката: два больших и два поменьше. И в каждом из них сидело по рыбе. Самой обыкновенной рыбе — с длинной мордой, с передними не то плавниками, не то ластами, которыми рыбы отталкивались от дороги. Боковыми плавниками рыбы держались… Нет, это не совсем верно… Они не держались за рулевое колесо. Само рулевое колесо служило им как бы подставкой. Передние ласты, или плавники, лежали на его ребристой поверхности и, видимо, при необходимости поворачивали колесо.

Затем, как и у всех порядочных рыб, у них были спинные плавники и могучий хвост. И вот как раз хвост и смутил землян. Он все время был в движении, то слегка извивался, то дергался, то просто ходил из стороны в сторону. И в этом случае над хвостом, внутри самоката, летали воздушные пузырьки, какие бывают в аквариумах. Похоже, что самокаты были наполнены водой, и в этой воде, как истые рыбы, лежали их пассажиры.

Все оказалось настолько неожиданным, что земляне только переглядывались и даже не пытались разобраться в происходящем. А тут еще под шлемами вместо обыкновенных человеческих голосов, которые переводил для ребят автоматический лингвист-переводчик, стали перекатываться какие-то клокочущие взрывные звуки.

— Нет-нет! Что вы! — вдруг раздался голос Оэты. — С Пепой все в порядке. Все обошлось вполне благополучно.

Под шлемами опять прокатился залп клокочущих, рычащих и присвистывающих звуков. Похоже, что эти рыбы что-то говорили. Во всяком случае, Оэта им ответила:

— Нет, и с землянами все в порядке.

Снова залп звуков и ответ Оэты:

— Да вот же они! Вместе со мной!

Самокаты, словно по команде, развернулись и приблизились к землянам. Валя невольно подалась назад, а Виктор, как настоящий мужчина, сделал шаг в ее сторону, словно пытаясь прикрыть ее собой.

— Нет, нет! Здесь вы не познакомитесь! Поедем сейчас к нам, и там все произойдет самым наилучшим образом. Кстати, вы поезжайте вперед, устраивайтесь, а мы подойдем.

Самокаты не слишком охотно, приостанавливаясь — причем под шлемами в эти секунды опять раздавался шип, свист и рычание, — все-таки покатили в сумерки. Андрей не стал ждать и спросил сразу:

— Кто… что… эти… это такое?

Оэта улыбнулась:

— Это наши морские друзья. Семейство Крнтов.

Собственно, это ребята так перевели для себя фамилию этого странного семейства. На самом деле буквы "ы" в их фамилии как бы и присутствовали, но в то же время это были не настоящие "ы". Они клокотали и подсвистывали. "Р" перекатывалось, а "к" и "н" казались длинными и певучими.

— Может быть, вы объясните нам поподробней? — попросил Виктор. — Ведь они очень напоминают наших дельфинов. У нас на Земле тоже говорили, что дельфины страшно умные животные и умеют дружить с человеком.

— Ну, если и у вас есть подобные же… создания, то мне тогда будет не так уж трудно. Понимаете, когда наши предки прибыли на эту планету, они сразу же познакомились с этими милыми морскими обитателями. Постепенно зародилась дружба… Кстати, ребята, как у вас понимается дружба?

— Н-ну… дружба, — почему-то надулся Андрей, — она и есть дружба.

— А точнее?

— Это когда человек тебе нравится, когда он все понимает, что с тобой происходит, — торопливо, словно заученный урок проговорила Валя. — А когда трудно, то поможет и всегда скажет правду в глаза.

— А ты сама очень любишь говорить правду в глаза?

— Я? — искренне удивилась Валя. — Конечно!

— А когда говорят правду тебе в глаза?

— Я не знаю… мне еще не говорили.

— Никогда-никогда?

— Нет, почему же… было такое, что кое-кто из девчонок говорил, что она говорит правду в глаза, но я же знаю, что это не была правда, а просто сплетни. Или такое, на что не стоит обращать внимание.

— Ты согласен с ней, Андрей?

— Ну, вообще-то… Правду, и верно, не всегда приятно выслушивать. Но уж если сказал друг, то она хоть и неприятна, а подумать над ней стоит. Но главное не в этом. Главное, чтобы друг всегда пришел на помощь, чтобы он себя не пожалел ради друга. Вот что главное!

— А как думаешь ты, Виктор?

— Мне кажется, что самое главное в дружбе — равенство. Пусть кто-то один в чем-то более сильный, но другой зато в другом, а вместе они вдвое сильнее. И еще, если ты друг кому-то, так ты ему во всем поможешь, даже когда он и не просит. И лучше, чтобы он даже сам не заметил этой помощи… Потому что ведь это же даже приятно — помочь другу, защитить его.

— Выходит, не ждать, когда тебе поможет друг, а самому помочь другу?

— Да. И еще… Я не знаю, как там насчет правды в глаза… Ну пусть я скажу или мне скажут эту самую правду — ну и что? Что ж, я ее сам не знаю, что ли? Я-то ее знаю, только понимаю неправильно. Значит, настоящий друг не будет резать в глаза, а поможет разобраться в этой самой правде, поможет найти в ней неправду, ошибку, а потом поможет ее исправить, а неправду изгнать.

Оэта потрепала Виктора по плечу и сказала:

— Вот такое определение дружбы — пусть даже неполное — мне нравится больше всего. Не самому ждать помощи, а идти на помощь другу. В этом главное. Ну вот, а теперь посудите сами — мы пришли на Мёмбу с очень большими знаниями, великолепной техникой, а морские обитатели как жили миллион лет до нас, так и продолжали жить. Но они были добрые и, когда поняли, что нам, например, нужна рыба, сразу стали помогать нам ее ловить. Понимаете? Они умели ловить рыбу лучше нас, и они стали нам помогать. Мы их не просили. Они сами пришли нам на помощь. А мы им помогли в другом. И так, постепенно, завязалась дружба. Мы бываем в гостях у них, они иногда бывают у нас.

— Выходит, вы у них чаще? — ревниво спросила Валя, которая почувствовала, что она в чем-то уронила себя в глазах Оэты.

— Да. Гораздо чаще.

— А почему?

— Да потому, что нам сделать это гораздо легче. Видите ли, они приспособлены для жизни в воде. И стоит им выйти на сушу, да еще при нашем очень жарком климате, как у них начинает высыхать и трескаться кожа. Мы сделали для них вот такие, как вы видели, самокаты с водой. Но и в них долго они пребывать не могут — вода же нагревается. Вот почему на суше им неуютно и неудобно. А нам проще — наши костюмы позволяют нам дышать под водой, плавать, работать. Значит, мы в гораздо лучшем положении, чем они. Выходит, справедливо, что мы чаще бываем у них, чем они у нас.

За этим разговором-спором они не заметили, что дошли до дома Оэты. За столом уже сидели… Да нет, не сидели, а как бы стояли на хвостах и в то же время опирались на стенки изогнувшегося самоката морские гости. К каждому из самокатов подходило два резиновых шланга. Из верхнего внутрь самоката подавалась свежая вода, а из нижнего она выливалась.

Теперь земляне могли рассмотреть морских обитателей как следует. Они и в самом деле очень походили на дельфинов. Такие же веселые, улыбчивые и в то же время острые глаза, такой же рот, почти все время растянутый в улыбке. И они откровенно пялились на землян, отчего всем троим стало почему-то неловко.

По-видимому, симпатичные морские жители что-то говорили, потому что в шлемах все так же посвистывало и поклокатывало, но земляне ничего не понимали и только украдкой посматривали на своих новых знакомых. Похоже, что не эти знакомые были диковинками, а именно они, земляне. И это очень смущало, мешало слышать то, что говорит Оэта. А Оэта спросила у мужа:

— Ты заказал электронные переводчики?

— Конечно! Их уже доставили.

И Оэта с мужем стали прилаживать на спины землянам какие-то кубики с проводами, которые присоединялись к невидимым клеммам на костюмах. После всего этого прилаживания и присоединения в шлемах что-то звонко, так, что даже в ушах зазвенело, щелкнуло, и земляне услышали голоса обитателей моря.

— …а самого маленького зовут Мрн.

Всем, кроме Вали, показалось просто неудобным сообщить, что они не слышали, как зовут старших. А Вале этого не показалось. Она хоть и потупилась, но спросила:

— А как зовут всех остальных? Мы ведь не слышали…

— Ах, извините, извините!

Воскликнул… Воскликнула… Ну как их, в самом деле, называть? Дельфинами? Рыбами? Или еще как-нибудь?

— Мы решили, что вы уже подсоединились к лингвисту-переводчику. Так вот все наше семейство — Крнты. Меня зовут Крнт, мою супругу — Вкн.

Вторая… Или второй? Ну, словом, то, что сидело рядом с первым — более полное, с лукавыми и добрыми глазами, мило улыбнулось и качнуло изящной головкой.

— Мою дочь — Дбн.

Очень миленькое создание похлопало веками и, вместо того чтобы поклониться, как положено, когда тебя представляют незнакомым, вдруг страшно засмущалось и стало сползать куда-то вниз — наверное, под ним подкосился хвост. В самокате поднялось легкое волнение и пробежали пузырьки воздуха. Сейчас же раздался довольно строгий голос Вкн:

— Сядь как следует!

Все это землянам очень понравилось, потому что каждый из них не раз попадал в такую же нелепую историю, когда в дом приходили незнакомые гости и папа или мама выводили тебя напоказ. Почему-то становилось стыдно, хотелось провалиться сквозь землю или, в крайнем случае, испариться. И когда ты от смущения начинал елозить или, что еще хуже, как утверждали родители, кривляться, немедленно следовал подобный же оклик:

"Веди себя как следует!"

Словом, земляне сразу почувствовали симпатию к младшей Крнт.

И тут всех удивил самый младший, Мрн. Он неожиданно пробасил:

— Как зовут меня, вы уже знаете. А как зовут вас?

"Бойкий парень", — решил Виктор и назвал себя.

"Надо же, не тушуется", — подумал Андрей и сказал свое имя.

"Интересно, сколько ему лет?" — прищурилась Валя и представилась:

— Валя.

Потом выясняли, как земляне перенесли путешествие на Мёмбу, восстанавливали картины битвы с отариями, причем папаша Крнт несколько раз принимался рассказывать, как они разволновались, когда узнали об этой вылазке отариев, и особенно после того, как стало известно, что в переделке побывала Пепа.

После второго вторжения в разговор из-под стола послышались шлепки: очевидно, супруга Крита старалась образумить своего чересчур разговорчивого супруга. При этом Валя подумала, что в их семье все наоборот: папа останавливает разговорчивую маму.

Виктор вспомнил, что положение у них в семье полностью соответствует положению в семье Крнтов. Андрей ничего не подумал, потому что в их многодетной и веселой семье все говорили сколько хотели, а еще потому, что ему и самому очень хотелось поговорить.

Вторжения прекратились, и разговор потек более целенаправленно. Вспомнили о погоде ("У вас очень-очень жарко!" — единодушно определили Крнты), поинтересовались жизнью на Земле (здесь, конечно, блистал Андрей), обсудили последние сводки галактического взаимопрохождения (в этом случае самым осведомленным оказался отец Пепы). Пока разговаривали, как-то никто не заметил, что Оэты в комнате нет. Она появилась со столиком на колесах, уставленным тарелками, блюдами и бутылками.

Крнты заметно оживились — заворочались в своих самокатах, поднимая целые гирлянды пузырьков. Валя вскочила и стала помогать хозяйке разносить тарелки. Крнты на что-то нажали передними плавниками-ластами, и над столом, из самокатов, выдвинулось нечто похожее на механическую руку — блестящие шарнирные манипуляторы. Крнты очень ловко управляли ими. Они придвинули тарелки и, главное, специальные стаканы с длинными носиками, похожими на чайники, но без крышек. Объяснять, зачем им понадобились такие стаканы, не требовалось. Стоило взглянуть на них…

Вот опять! Как назовешь то самое место, на котором находится нос, рот, глаза и так далее? Если оно, это место, человеческое, так всем понятно: лицо. А вот у дельфина? Ведь назвать их лицо мордой нельзя. Морда бывает только у животных или рыб. А перед землянами сидели очень симпатичные, веселые создания, умело поддерживающие общий разговор и умеющие прекрасно вести себя за столом. "Морды" у таких быть не может. Но и назвать переднюю часть их головы лицом тоже как-то… не поворачивался язык. Что-то мешало… Но все-таки это, скорее, было лицо.

Так вот, стоило взглянуть на их лица, как можно было сразу понять, что пить из стаканов, даже при помощи манипуляторов, им трудно, потому что их нос не только нависал, но и выдвигался над ртом и мешал стакану.

Пока земляне соображали, что к чему, Оэта с Валиной помощью разложила по тарелкам первые блюда. Это оказалась жареная рыба, и морские обитатели, отлично орудуя вилкой, уплетали рыбу за обе щеки. Потом шли салаты, фрукты и всякие сладости.

Крнты переглянулись и, словно по команде, заёрзали.

— Большое спасибо, но нам нужно собираться, — сказал папа Крнт. — У нас сегодня ночное дежурство по рыбьей стае. А вы ведь сами понимаете — после сегодняшнего бунта отариев ожидать можно всякое.

И странно, мёмбяне поступили совсем не так, как поступили бы в подобных случаях земляне. Мёмбяне не стали удерживать гостей, просить посидеть еще полчасика. Все люди поднялись со своих мест, а Крнты, наоборот, опустились в своих самокатах на пол. Пепин папа отключил шланги, и старый Крнт обратился к землянам:

— Мы убедительно просим вас завтра с утра к нам. Вам это не будет в тягость? Разумеется, если вам разрешат. Как вы на это смотрите?

Как могли смотреть земляне на подобное предложение? Конечно же они радостно закивали, с мольбой посматривая на Оэту. Но та довольно сурово отрезала:

— Посмотрим завтра. Сейчас ничего обещать нельзя.

— Но если можно, то мы очень просим. На вас ведь хотят посмотреть все наши грши.

И тут только земляне поняли, что подводные обитатели называются грши. А Крнты — это всего лишь фамилия Пепиных гостей.

Они простились, и грши покатили на своих самокатах к далекому морю. А Оэта показала на стоявшую у подъезда машину:

— Вы ведь хотели прокатиться? Поехали.

Земляне уселись в самый обыкновенный автомобиль. Хлопнули дверцы, и они поехали в свою странную комнату.

На этот раз все заснули.

День выдался очень интересный, но и не без неожиданностей.

Океан открылся сразу, как только машина перевалила через прибрежную горную гряду. Земляне ожидали увидеть необозримое сине-зелено-голубое пространство с пенными барашками — дул довольно крепкий ветер, — но все оказалось не так.

Океан разлегся, как необозримая медная доска или как пшеничное, а скорее всего, как ржаное поле. Он отливал тусклым, оранжевым золотом, а изнутри светился нежнейшей зеленью. Но голубизны или синевы не просматривалось. На нем, как и положено, вскипали барашки волн, их белизна казалась серебряной.

Земляне несколько разочарованно переглянулись. Поуэн — муж Оэты — заботливо спросил:

— Вы ожидали иного?

— Почему он… не синий? — спросила Валя.

— Вполне естественно… Ведь цвет воды зависит от цвета неба. А мёмбянское небо, как вы уже, наверное, заметили, оранжеватое.

— Понятно… — вздохнул Андрей. Он никогда не бывал на море, а тем более у океана, и поэтому ему стало очень обидно — впервые в жизни увидеть океан и сейчас же узнать, что он совсем не такой, какой видели люди на Земле.

Машина спустилась к легкой пристани, вокруг которой плескались волны. Потянуло запахами водорослей, соленой рыбы и всем тем, чем пахнет море. Дышать, даже в костюмах, стало как-то привольней и вкусней.

Над длинными волнами то и дело показывались спинные плавники, иногда мелькали тела морских обитателей.

— Нас уже ждут, — сказал Поуэн.

— Но это, кажется, не Крнты, — заметила Оэта.

Машина остановилась, и все вышли на прибрежный песок. Он показался ласковым, светился алыми и золотыми искорками, и от него шел запах моря и тепла. Потом они поднялись на причал. Оэта, Крайс и Пепа стали надевать точно такие же, как и у землян, комбинезоны. Откуда-то появился мёмбянин в плавках. Он отливал старинным тусклым серебром. Молча мёмбянин осмотрел всех и по очереди стал подводить каждого к каким-то шлангам и подсоединять эти шланги где-то под мышками.

Внутри костюмов зашуршало, и они стали надуваться. Стало трудно делать выдох, и это показалось таким странным и опасным, что Валя, например, с испугу даже закашлялась. Мальчишки только покраснели от натуги, но не показали и виду, что им неудобно.

Дежурный по причалу обошел каждого со всех сторон, посмотрел на приборы у шлангов, покивал и стал отсоединять шланги. Дышать, вернее, выдыхать стало полегче, но костюмы слегка топорщились. Заметив смущение ребят, Поуэн объяснил:

— Создали воздушную подушку между двумя слоями костюма. При погружении на глубину эта воздушная подушка предохранит от излишних давлений. И, что еще важней, когда будете подниматься с глубины, она не позволит вам заболеть. В основном, рабочем, объеме костюма будет постоянное давление.

Конечно, если бы им объяснили, что такое объем костюма, какой это болезнью они могут заболеть и почему все будет в порядке, на душе стало бы, как говорится, муторно. Но они не понимали очень многого, а мёмбяне не объяснили им, потому что для них самих все было ясно и понятно, и они просто не могли подумать, что на далекой планете Земля есть люди, которые не знают, что чем глубже ныряет человек, тем сильнее повышается давление воды на каждую клетку его тела.

А ребята не знали, что даже водолазы в специальных костюмах, не говоря уж об аквалангистах, должны подниматься с глубины очень постепенно, не спеша, чтобы их организм привык к изменению давления. Если этого не сделать, то вначале может пойти кровь из носа и ушей, а если глубины будут большими, то может закипеть кровь в венах, и человек погибнет. Вот почему на Земле аквалангистами, а тем более водолазами могут быть только очень дисциплинированные и смелые люди. Там, под водой, каждая промашка, шалость или поспешность может окончиться трагически. Морские глубины не терпят легкомыслия и не прощают даже первой ошибки…

Прежде всего оказалось, что мир этот не так просторен, каким он кажется на поверхности. Светлый, радостно-прозрачный вблизи, он незаметно, но довольно быстро теряет свои очертания и пропадает в сумерках неподалеку.

Когда смотришь на море сверху, то невольно думаешь, что в его глубинах царит однообразие красок — ведь море одного цвета. А оказывается, что самый богатый луг или самые могучие тропические леса не имеют столько цветов и оттенков, сколько их в море. Ничего однообразного, ничего похожего друг на друга! Все разнится не только по форме, но и по цвету.

Фиолетовые, зеленые, голубые, в крапинку и в разводьях, огромные, уходящие в придонные сумерки и свободно плавающие водоросли; блестящие, переливающиеся и темные, матовые раковины; какие-то моллюски, медузы, мохнатые разноцветные морские астры и кактусы, но самое главное — рыбы!

Каких же только рыб нет в море на Мёмбе! Огромные, медлительные, в разноцветную крапинку-горошек, словно одевшиеся на ситцевый бал, они поодиночке важно проплывали в сторонке, надменно выдвинув вперед мясистые нижние губы и презрительно опустив уголки рта. Быстрые, юркие рыбки-шарики, отливающие неоновым светом — розовым, желтым, пронзительно-голубым и синим, с красными росчерками по бочкам, острые и чуть изогнутые посредине, как рыбы-сабли. А еще… Впрочем, даже перечислить всю живность, которая плавала, стояла в воде или проносилась мимо, просто невозможно — так ее было много и такая она оказалась разнообразная.

Кажется, море безмолвно. Только в шторм оно ревет и стонет. Но это ревет и стонет не море, а ветер. В тихую же погоду, особенно в штиль, нет ничего безмолвней морской глади. Даже в пустыне и то есть хоть маленький, но шум — срываются песчинки, ссыпаются барханы, движутся редкие насекомые, ящерицы, змеи… Море безмолвно. И конечно, каждый человек на любой планете, если он сам не побывает в море (не на море, на его поверхности, а в море, в его глубинах), всегда уверен, что оно безмолвно. Ведь недаром говорят: нем как рыба. А водоросли, как и всякие растения, безмолвны. Значит, в море просто некому и нечему звучать.

Но как только земляне стали осваивать глубину, как только им включили аппараты для подводной связи, оказалось, что морские глубины больше всего похожи на весенний лес, в котором все поет, шуршит и щебечет.

Ребята окунулись в разноголосицу необыкновенных звуков. Цоканье, стрекотание, пощелкивание, скрипение, взвизгивание, подвывание, лопотание, бульканье, уханье и еще десятки всяческих названий и оттенков. Поначалу они смущали землян, заставляли настораживаться, терять темп движения, вилять из стороны в сторону. Но звуков было так много, что постепенно они привыкли к ним и стали разбирать и далекие разговоры.

— Ну как там? Привыкли? — спрашивал кто-то незнакомый. А может, и знакомый. Но под водой звук несколько изменяется, да еще и распространяется гораздо дальше, чем в воздухе.

— Привыкают… — ответил благодушный голос.

— Пора двигать… А то ведь нас ждут.

Виктор понял, что переговариваются грши. Они ходили широкими кругами вокруг места тренировок. Сразу захотелось поплыть за ними в неведомый подводный мир. Хотя в груди возник и сейчас же пропал холодок тревоги, Виктор обратился к товарищам:

— Может быть, поплывем все-таки в гости?

— Пора! — бодро ответил Андрей, и его сейчас же поддержала Пепа:

— Конечно! Болтаемся, как крупа в супе.

Виктор засмеялся — Пепа сказала правду.

Вода была очень теплой, а все они плавали медленно и солидно…

— Хорошо! — решила Оэта. — Плыть так плыть. Порядок такой. Земляне двигаются за мной. Потом Пепа и Крайс. Инструктор нас прикроет. Грши! Мы готовы!

Грши сразу приблизились, сузив круг. Один из них поднырнул пониже и все время прикрывал маленький караван снизу. Так во время войны шли караваны или эскадрильи транспортных или десантных самолетов. Их тоже прикрывали истребители и сверху, и снизу, и с боков.

Эскадрилья, или караван, двигалась неторопливо. Оэта постепенно опускалась… Вода вокруг приобрела кирпичную окраску — рассеянный оранжеватый свет солнца преломлялся и тускнел. Но буйные краски вокруг от этого становились еще причудливее и сложнее. Прибавилось и звуков — ведь движение необычных существ нарушал покой постоянных обитателей морских глубин.

Впереди показался рассеянный свет. И хотя земляне все время крутили головами из стороны в сторону, стараясь увидеть и запомнить как можно больше, свет этот заметили все, и все перестали крутиться. Он притягивал и озадачивал — свет ведь не на суше, а в море…

Когда подплыли ближе, вырисовались контуры подводных избушек, точнее, кибиток или юрт: круглых, с овальными высокими куполами. Молчаливые грши направились прямо к самой большой из них и, как почетный караул, выстроились перед входом. Оэта не останавливаясь вплыла в юрту. За ней последовали остальные.

Оэта пошла вверх, все потянулись за ней и совершенно неожиданно вынырнули из воды. Между куполом подводной юрты и водой было метра два чистого воздуха. Стены юрты — прозрачные и слегка колеблющиеся под напором морских течений — светились точно таким же светом (только, пожалуй, посильнее), что и восьмиугольная комната, в которую в свое время попали земляне.

Пока они осматривались, стала вскипать поверхность воды, и на ней появились знакомые… лица Крнтов. Здесь были и сам Крит и Вкн, и Мрн и Дбн. Они подплывали, протягивали ласты для рукопожатия, очень мило улыбались и, конечно, осведомлялись, как земляне перенесли первое подводное путешествие и какая погода на поверхности.

Пока шел этот обмен светскими любезностями, вся юрта наполнилась гршами. Они деликатно останавливались в сторонке, во все глаза рассматривая землян. Вероятно, поначалу все грши были на одну… нет, на одно лицо. Но постепенно земляне стали замечать, что они, конечно, похожи друг на друга, но совсем не так, как близнецы или как две капли воды. У одних были светлые глаза, у других темные. Одни имели очень строгий, даже отчужденный профиль, а другие как раз наоборот — все время улыбались и казались добрыми и общительными.

Когда в юрту набилось сотни две гршей и между ними не прошмыгнула бы и килька, инструктор и Оэта произвели какие-то манипуляции на спинах землян и всех остальных. Шлемы приоткрылись, и сразу появились запахи.

Какие же это были прекрасные запахи! Пахло морем. Настоящим морем — йодом, солью, чистым воздухом и еще немного рыбой.

Откуда-то снизу всплыл стол и стулья, и все люди уселись на них. На столе в прозрачных сосудах стояли разноцветные напитки — совсем такие, как на столе в доме Оэты. От пола подводной юрты пробивались вереницы серебристых воздушных пузырей. Вероятно, именно эти пузыри и беспокоили Валю. Она спросила у Оэты:

— А нам этот воздух… как? Он без микробов?

— Абсолютно! — убежденно ответила Оэта. — Он искусственный. Его добывают из воды прямо на дне океана и подают сюда по трубам.

— А зачем это? — поинтересовался Андрей. — Чтобы чего-нибудь не вышло? Плохого?

— Нет, тут дело в другом. Ведь грши — животные. Им нужно дышать воздухом. А добывают пищу они в глубине. Выходит, что вся их жизнь заключается в том, чтобы нырнуть в глубину, добыть какую-либо рыбину или моллюск, а потом вынырнуть и глотнуть воздуха. Сами понимаете, что при такой жизни заниматься чем-либо иным они просто не могли.

— А теперь? — спросил Виктор.

— В этом и проявляется наша дружба. Мы помогли гршам построить вот такие домики, установили аппараты для добычи кислорода и многое другое. Теперь им вовсе не обязательно всплывать на поверхность. Они могут спокойно отдыхать в таких домиках. У них появилось много свободного времени, и они стали учиться.

— А раньше они, выходит, не учились?

— Они учились одному и тому же на протяжении жизни многих поколений — как выжить, как приспособиться к окружающей среде, как отбиться от врагов. Вот почему, хотя у них и очень большой мозг, хотя они умеют разговаривать, они практически не изменялись. И ничему новому не научились. Сейчас они учатся так же, как мы на Мёмбе, и очень быстро догоняют нас. Ведь им сейчас живется даже легче, чем нам на Мёмбе. Затраты энергии незначительные: ведь они плавают почти в невесомости, еды достаточно, смен температур почти не бывает. В этих условиях они, конечно, могут отдавать много времени для учения. И в некоторых областях знаний, например в области математики, они начинают опережать наших мёмбянских ученых. Пожалуй, самые лучшие стихи тоже пишут они… Вернее, не пишут, а диктуют.

— Да… конечно… У них же нет рук, чтобы писать. Только ласты, плавники.

— Дело не только в этом… За долгие годы и поколения они привыкли полагаться на память, и она у них очень развита. А главное, она не совсем такая, как у людей. Они быстрее и надежней запоминают отвлеченные понятия — формулы, стихотворные образы… И музыка у них великолепна, хотя сами они играть на наших инструментах не умеют. Тут уж у нас разделение труда. Гршинские композиторы сочиняют мелодии, а наши земные композиторы вместе с ними инструментируют их. Так что и музыка, и поэзия, и математика у нас теперь общие. Но техника наша. Вот так мы и живем, все вместе, помогая и дополняя друг друга.

— А что ж они? Сами ничего делать не умеют? — удивился Андрей.

— Объяснить трудно… Сами увидите, но помните, что ведь у них нет рук. И когда вы познакомитесь с ними поближе, вы убедитесь, как здорово поступила природа, снабдив нас руками. И как важно не только знать, но и уметь пользоваться руками. Работать руками!

В это время в шлемах что-то тихонько щелкнуло, и сразу же навалился знакомый шум с пощелкиванием и потрескиванием — разговаривали грши. Потом опять что-то щелкнуло, и прозвучал голос Крита:

— Дорогие наши гости с далекой планеты! Мы рады вас приветствовать и хотим показать, как живем мы, а вы расскажите нам, пожалуйста, как живете вы.

Вот ведь как обернулись дела! Земляне давали первую в своей жизни пресс-конференцию. Поскольку опыта в таких делах у них еще не было, все решилось очень просто. Андрей покрутил головой по сторонам и спросил:

— О чем рассказывать? Живем мы хорошо, не хуже вашего, разве что техника… ну и климат… и вообще…

Он сбился, и пришлось вмешиваться Виктору:

— Что живем хорошо, так это верно. И что многое у нас похоже на вашу жизнь, тоже верно, но многое и отличается. Только мы ведь еще всего не знаем и потому не сразу поймем, в чем эти различия. Так что просто задавайте вопросы.

Часа два ребята рассказывали о том, как они живут на Земле и, честно говоря, искренне жалели, что знают об этой жизни не так уж много. И географию не всегда выучивали и так… вообще… в точности всего не знали. Все больше приблизительно.

Да и вопросы попадались такие, что и взрослые, наверное, не сразу бы ответили. Ну, например, какой-то солидный грш спросил, как у них на Земле налажены контакты с морскими жителями. Что ответишь на этот вопрос? Разве только то, что в ряде стран запрещено убивать дельфинов. А в других все равно их бьют — "промышляют", как пишется в газетах. Ну дрессируют их, пытаются приспособить их для своих нужд. А то, что никто даже не пытался помочь им, облегчить их жизнь, приблизить ее к земной — об этом и речи никогда, нигде и никто не заводил. Такое даже как-то неудобно и рассказывать…

Но в целом пресс-конференция прошла успешно, грши насмотрелись на землян, поняли, что они — настоящие земляне, и порядки на этой далекой для них планете им вообще-то понравились.

Тогда они предложили ребятам ознакомиться с их подводной жизнью. Каждому из землян дали в проводники двух гршей. Пепе и Крайсу таких проводников не требовалось. Они частенько бывали и подолгу живали в океане и чувствовали себя здесь как рыба в воде. Даже, пожалуй, лучше, потому что у рыбы в воде нет друзей, но врагов сколько угодно. У Пепы же и Крайса в океане было сколько угодно друзей и почти не было врагов. "Почти", потому что враги все-таки были, но, как выяснилось позже, не слишком уж опасные.

Как и все добрые и мыслящие существа, грши прежде всего хотели показать гостям именно то, чем они больше всего гордились. Все остальное им казалось не самым главным и не столь примечательным. Вот почему подводная экскурсия, прежде чем отправиться к самому интересному под водой, некоторое время отчаянно спорила между собой. Конец спору положила Оэта. Она решила:

— Поедем-ка мы все-таки на строительство. В нем как-никак, а заложен принцип нашей жизни.

Признаться, земляне поначалу переглянулись — Оэта ведь Сказала: "Поедем". А на чем же поедешь под водой?

Но Оэта, как всегда, оказалась точной и знающей женщиной. Из одной юрты грши-сопровождающие притащили странные приборчики на поясах. Все люди, в том числе Оэта и инструктор, надели их на себя, на пояс, а потом приспособили их землянам. Оказалось, что это подводные движители. Аккумулятор, маленький моторчик, насос и сопла. Аккумулятор давал ток, моторчик, вмонтированный в насос, закачивал воду через переднее сопло, сжимал ее и с силой выбрасывал через второе сопло. Получался реактивный или, как еще говорят на Земле, водометный двигатель. Как только нажмешь кнопку на поясе, тебя и несет сквозь воду так, что в шлеме посвистывает — о его стенки начинают тереться струйки встречной воды.

Экспедиция поплыла к далекому строительству. Двигались быстро, но грши не отставали — они плыли по бокам, как привязанные. Виктор освоился с движением и стал все чаще поглядывать по сторонам. Плывущий справа грш показался ему чем-то знакомым — он уже научился различать их в лицо. Спутник оказался веселым. Встречая взгляд Виктора, приветливо улыбался.

Виктору хотелось спросить у него что-нибудь, но он все еще не освоился с автоматическим переводчиком. Точнее, не то что не освоился — осваивать-то было нечего: просто говори по-своему, а переводчик сам переведет и передаст. Но он не привык еще и к гршам. Ему казалось, что нужно говорить им какие-то особые слова на необыкновенном языке, а лучше всего показывать, что он хочет сказать.

По-видимому, и грш тоже чувствовал себя точно так же. Одно дело — серебряные люди. К ним грши привыкли. А другое — земляне.

Поэтому грш тоже только переглядывался с соседом. И вдруг, когда грш улыбнулся особенно мило и приветливо, Виктор вспомнил — это же Дбн! Дочь Крнтов. Но ведь с ней-то он разговаривал за столом!

— Как дела, Дбн? — спросил он. — Далеко еще плыть?

— Все хорошо. Плыть… не очень. Может, тебе что-нибудь непонятно?

— Да как будто все понятно и… все непонятно. Я же первый раз под водой. Кстати, а кто плывет слева?

— А это Мрн. Ты удивляешься, почему он такой тихий и серьезный?

Виктор засмеялся:

— А почему?

— А потому, что отец предупредил, что, если он попытается выкинуть какой-нибудь номер, он его выпорет.

На последнем слове переводчик-лингвист сделал небольшую паузу. Видно, не сразу нашел значение какого-то гршского слова. Он сделал это недаром. Выпороть кого-нибудь грши не могли — у них нет рук. Но отшлепать они могут: у них большой и сильный хвост. Однако Виктор в это не поверил, хотя бы потому, что его отец, как и отцы Андрея и Вали, время от времени обещали выпороть своих чад, но как-то не спешили делать это…

— А он часто выкидывает? — спросил Виктор.

— Бывает… Он парень смелый, но взбалмошный, ленивый. Вечно что-нибудь забывает сделать…

— Не ври, — явственно донесся голос Мрна.

— Я никогда не вру! — гордо ответила Дбн.

— Но и не говоришь правды, — немедленно отпарировал брат и добавил: — Счастье твое, что я на страже. А то бы я с тобой поговорил как следует.

— Кстати, Мрн, куда мы все-таки плывем? На какое строительство?

— А-а… — презрительно протянул Мрн. — Ерунда какая-то. Ничего интересного! Мы тут занялись строительством островов. У нас их, понимаешь, мало, так вот — строим… А зачем — никто не знает.

— Все всё прекрасно знают. Один только ты вечно ворчишь.

— А если это правда? Зачем они потребовались? Есть корабли, есть подводный транспорт, есть подводные заводы, так нет — еще и надводные решили построить.

— Но на них же удобней. На воздухе не такое сопротивление, как в воде! Ты вот не учишься… как следует. Вот и болтаешь!

— Чему надо, я учусь. Но я не понимаю, зачем делать то, чего можно и не делать. Вот в чем вопрос.

— Подожди, Мрн. Я же с чужой планеты и всех ваших порядков еще не знаю. Ты объясняй толком.

— Понимаешь, Виктор, мы в океане производим всяческие белки. Для питания. Из рыбы, моллюсков, водорослей и так далее. Потом еще добываем всякие полезные ископаемые. Ну конечно, не мы одни, а вместе с людьми. И вот все, что мы добываем, мы отправляем в подводных кораблях на Мёмбу. Там их разгружают и нагружают тем, что нам нужно, — машинами, удобрениями, приборами… Конечно, перегружать, а главное, грузить все это в воде не очень-то удобно. Ну вот и решили строить в океане острова, чтобы они были как бы перевалочными. К ним мы все доставляем, на них все перерабатываем и отправляем людям. И наоборот.

— Так это же, наверное, правильно!

— Ну а сколько труда надо положить на строительство этих самых островов? И когда они будут готовы? Ты об этом думаешь?

— Он не сказал о главном, — вмешалась Дбн. — Мы используем только часть океана. А большая его часть просто необитаема… разумными существами. Его еще нужно осваивать. А без этих самых опорных баз, без перевалочных островов сделать это трудно. Понимаешь? И то, что они строятся долго, — так это не так страшно. Вот нам, молодым, их и осваивать. Нам их и строить.

— И вы их строите?

— Ну… не мы одни, а вообще… молодежь. А взрослые грши заняты другим — всякими исследованиями, усовершенствованиями. А мы — добычей рыбы, разведением, строительством и прочее.

Оказывается, и здесь, в океане, действовали все те же мёмбянские законы — молодежь, даже дети, работали, строили и добывали, взрослые учились. Учились распознавать окружающий мир. И это все больше и больше нравилось Виктору. Это ж, наверное, очень здорово — самому построить остров в океане, самому его обжить и украсить. Вот это след на планете! Вот это памятник самому себе!

Он с почтительным интересом посмотрел на своих собеседников: рыбы как рыбы, повиливают себе хвостами, подгребают под себя ластами… или плавниками и неторопливо пускают воздушные пузыри к… небу? К поверхности?

И тут невольно вспомнилось, что ведь дельфины, киты и похожие на них грши — обыкновенные теплокровные животные, приспособившиеся к жизни в воде. Но дышат же они, как всякие животные, как человек, не жабрами, а легкими. Значит, чтобы дышать, им обязательно нужно всплыть на поверхность и глотнуть свежего воздуха. Это рыбы могут добывать кислород прямо из воды. А животные не могут. Между тем они плывут минут десять, а то и больше, а ни один из спутников и не думал подниматься наверх, чтобы подышать. Выдыхать воздух выдыхают, а вдыхать не собираются.

— Послушайте, ребята, — спросил Виктор, — а как вы дышите? Ведь ни разу не всплыли…

— Теперь это у нас просто… — повилял хвостом Мрн. — Люди научились делать искусственные жабры, такие, как у тебя в костюме, и как только рождается маленький гршик, ему эти жабры вшивают прямо в тело. Так что теперь нам вовсе не требуется всплывать.

— Да… — вздохнула Дбн, — к сожалению, наши грши еще не умеют оперировать по-серьезному. Но уже есть такие, которые так разработали свои ласты, что делают простейшие операции. Пройдет еще несколько поколений, и у нас на ластах будут настоящие пальцы, и тогда мы сможем делать очень многое. В том числе и работать на тех заводах, которые мы же построим на новых островах…

В словах Дбн Виктор уловил настоящую тоску о тех далеких днях, когда у гршей будут руки. Она сказала это так проникновенно, так глубоко и печально вздохнула при этом, что Виктор невольно посмотрел на свои руки.

Кто из нас, людей, хоть раз задумывался над своими руками? Пожалуй, никто. Разве только в тех случаях, когда обрежешься или ударишься. А так… Ну, руки и руки. Что в них особенного?

А ведь если вдуматься, как вдумался Виктор, то окажется, что без своих умных, работящих и любопытных рук человек бы не стал человеком. Все им под силу, этим удивительным созданиям — человеческим рукам. Они приласкают и отшлепают; они сделают самую тонкую работу и напишут самые гениальные произведения; они облегчат боль страждущего, спасут от неминуемой смерти, и они же, прихватив оружие, защитят и укроют. И все — руки. Самые обыкновенные руки. Недаром на Мёмбе властвует главный закон — знать и уметь! Потому что знания, как бы велики они ни были, они всего лишь мертвый груз без рук. Только руки могут воплотить самые важные и самые нужные знания в дела — постройки, машины, записи, операции и расчеты.

И, конечно, можно понять гршей, у которых мозг даже больше человеческого, когда они тоскуют о руках. Впрочем, вспомнил Виктор, на Земле мозг у китов и слонов еще больше, а вот рук нет… Виктор так глубоко задумался, что поначалу не заметил, как их догнала целая группа молодых гршей. Они были впряжены в некоторое подобие надувных лодок или матрацев, на которых лежали самые обыкновенные камни. Встречные прокричали:

— Здравствуй, Дбн! Привет, Мрн! Вы к нам в гости?

— Да, — ответил Мрн. — А вы всё таскаете?

— Конечно! Дела идут быстрее, чем вы думали.

Запряженные грши прибавили ходу и скрылись в оранжево-зеленоватых сумерках океана.

— Вот, пожалуйста, — проворчал Мрн. — Таскают камни на стройку. Кому это нужно? Неужели нельзя сразу навозить их машинами?

Виктору показалось это замечание вполне справедливым. И хотя впряженные грши не казались угнетенными или усталыми, все-таки перевозка камня на собственном горбу не самый лучший способ расходования энергии разумных существ.

— Все можно, — вздохнула Дбн. — Да, видно, не всегда нужно.

— Что же это не нужно?

— Ах, Мрн! Ты забываешь, что важно сегодня гршам — развивать ласты. Можно, конечно, заниматься специальной тренировкой или физкультурой. Но перевозка камней на строительство самая удобная для тренировок работа. И к тому же самая интересная.

— Но ведь это тяжело… таскать камни, — нерешительно возразил Виктор. Пожалуй, первый раз за всю свою жизнь он очутился между столь непримиримыми спорщиками.

— Это на Мёмбе их тяжело таскать. А в воде… Есть у нас такой закон… тело, погруженное в жидкость, теряет в своем весе столько, сколько весит вытесненная им жидкость. Значит, камни в воде гораздо легче, чем на суше. Верно?

— Н-ну… верно.

— Ну вот… А мы еще делаем так. Найдем нужные камни — а они для строительства островов каждый раз нужны особые, — расстилаем на дне надувную лодку и на нее накатываем камни. Какие нужно. Потом надуваем лодку. Она поднимает камни, и они, оказывается, уже ничего не весят. А уж отбуксировать такую, почти невесомую, тяжесть не так уж трудно. Верно?

— Пожалуй, верно…

— А уж на строительстве можно уложить нужный камень в нужное место. Понимаешь, Виктор, мы, грши, никогда не работали. Никогда! Ведь нельзя же считать работой охоту за рыбой. Наешься и валяйся на волнах. Скучно… А вот теперь работа нам в радость. Она заставляет думать, искать новое. И так хочется стать похожими… Нет, не то. Не обязательно похожими, а в чем-то сравняться с мёмбянами. Мы ведь не хуже. Только что-то они умеют делать лучше, чем мы, а мы что-то другое лучше, чем они. А вместе нам и интересней жить, и легче. Ведь раньше мало кто из гршей жил больше пятнадцати лет — гибли в боях с отариями, мравишами… А сейчас мы живем почти как мёмбяне. Вот что дает работа. Потому и строим острова — нас же стало больше, нам нужны новые просторы.

— Она тебе наговорит! — пробурчал Мрн. — Но я не против. Я просто думаю, как лучше сделать. А чтобы развивать ласты и превращать их в руки, совсем не обязательно таскать камни.

— Вот приплывем, и Виктор сам посмотрит и решит, кто прав, а кто ошибается.

И они плыли до тех пор, пока впереди не встала мутная стена. В этой мути что-то мелькало и передвигалось.

— Ну вот и прибыли, — вздохнула Дбн. Виктор понял это и сам — впереди маячили фигуры ребят и сопровождающих их гршей. Когда все собрались в кружок, откуда-то появился Крнт и довольно-таки противным голосом стал говорить:

— Вот и приплыли к строительству нашего очередного острова. Конечно, такой или подобный остров можно создать искусственно — сделать металлические, или железобетонные, или еще какие-нибудь конструкции, привезти сюда, опустить их в воду и закрепить на дне. А уж на эти опоры сделать настилы. Но это отнимет много труда, да и остров принесет не столько пользы, сколько вреда — морская вода будет растворять конструкции, за ними нужно будет постоянно следить. Некоторые обитатели океана не терпят, например, повышенного содержания железа в воде и откочуют. А мы делаем, так сказать, искусственно-естественные острова. Используем для этой цели крохотных обитателей морей — кораллы. Они добывают пищу прямо из океана и когда отмирают, то их скелетики остаются на месте. На них поселяется следующее поколение кораллов, и постепенно остров растет и растет. Нам остается только ускорить этот рост и, главное, заставить, чтобы он шел так, как нам бы хотелось. Для этого наша молодежь добывает со дна камни и подвозит их к месту строительства. Камень укладывается в самое слабое место коралловой постройки. Слабенькие коральчики ломаются и уплотняются под тяжестью камня.

А на нем сейчас же поселяются новые кораллы, и камень постепенно врастает в общую стену. А чтобы кораллы росли быстрее, мы их. подкармливаем известью и удобрениями. Вот почему вокруг острова такая… туманная вода. Вам-то ничего — у вас костюмы. А нашим ребятам иногда приходится нелегко. Надышатся и начинают кашлять, да и глаза слезятся. Приходится носить очки. Правда, в наших подводных жилищах чистый воздух прочищает и искусственные жабры и легкие, так что особого вреда мы не замечали. Но трудности имеются. А теперь давайте посмотрим, как работают наши ребята.

Экскурсия медленно поплыла вдоль отвесных, поднимающихся с невидимого дна океана стен острова. В одном месте возле стены копошились грши. Два из них осторожно сталкивали с полуспущенной надувной транспортной лодки порядочный валун, норовя втиснуть его в расселину между ветвистыми порослями кораллов. Им это удалось. Коралловые ветви хрустнули, камень улегся на месте, а грши стали надувать лодку и потащили ее чуть дальше, чтобы уложить второй камень.

Техника строительства искусственно-естественных островов оказалась предельно простой. И Виктор стал на сторону Дбн. Она была права в споре с братом. Такое строительство конечно же требовало индивидуальной работы каждого грша. Каждый должен следить, куда и какой камень положить, как уплотнить постройку и где создать наилучшие условия для роста кораллов.

И когда Оэта еще добавила, что на этом строительстве осуществляется главный принцип жизни на Мёмбе — не мешать природе, не портить ее, а жить с ней в дружбе, стараясь ей помочь, а от нее взять только ее излишки, которые все равно ей же и мешают, Виктор еще раз убедился, что серебряные люди — мудрые люди.

— Конечно, — говорила Оэта, — мы умеем делать пищу искусственно. Конечно, мы могли бы перестроить весь океан, как и всю нашу Мёмбу. Но зачем? Нужно помочь Мёмбе жить, нужно украсить ее, облагородить, и она отплатит нам сторицей и на суше, и в океане. Вот и здесь вы видите, что мы не мешаем природе. Мы только направляем ее туда, куда нам нужней. Вот и все.

— А что будет на этих островах? — спросил Виктор.

— Когда они поднимутся над поверхностью океана, мы начнем завозить туда природный ил (он все равно пропадает, а он очень плодороден) до тех пор, пока не создадим тоненький слой почвы. А потом посеем культурные растения, и они окончательно укрепят почву, сделают ее настоящей мёмбой, кусочком нашей планеты Мёмба. А что будет потом, решат на своем совете наши ученые вместе с гршами.

Они еще поплавали вокруг растущего острова и решили возвращаться назад, чтобы познакомиться еще кое с какими достопримечательностями океана.

— Знаешь что, — сказал Мрн, — давай сплаваем тут в одно местечко, и я тебе покажу, как можно использовать эти самые кораллы с гораздо большей пользой.

— Ну конечно! Ты хочешь обязательно похвастаться своими клетками! — засмеялась Дбн.

Смеялась она странно, как будто фыркала. Но фырканье это было по-своему приятно и мелодично, словно у токующих на весеннем току глухарей.

В иное время и в ином месте Виктор не задумываясь пошел бы куда угодно. Но здесь, под водой, на чужой планете, а главное, плавая в общей группе, где один как-то зависел от другого, сам он не решился принять решение. И когда он предложил Мрну вначале сплавать к Оэте, тот покосился на него с некоторым недоумением и недоверчивостью.

Но Виктор настоял на своем. Оэта подумала и решила:

— Только чтобы недалеко… Ты же понимаешь, Мрн, что земляне первый раз в океане и кое к чему им просто нужно привыкнуть. Поэтому будьте осторожны.

Вся троица отделилась от общей группы и поплыла в сумеречную даль. Минуты через три к плывущему впереди Мрну приблизилась какая-то большая, метра в полтора, рыбина — толстая и важная. Ее большие, навыкате глаза смотрели сердито, а мясистые губы застыли в презрительной полуулыбке. Рыбина ткнулась в Мрна и поплыла рядом. Впечатление было такое, словно грш и рыбина о чем-то беседовали. Но беседа проходила явно без взаимного понимания, потому что рыбина несколько раз тыкалась губами в бок Мрна и тревожно ворочала глазами.

— Что это она? — спросил Виктор, и Дбн ответила:

— А это один из подопечных Мрна. Он разводит этих рыбин, и некоторые из них так приручились, что, кажется, научились разговаривать…

Мрну, видно, надоели толчки в бок, он круто вывернулся и шлепнул хвостом рыбину. Та отскочила в сторону и обиженно поплелась сзади. Потом опять приблизилась и ткнулась в бок Мрна.

Но тут впереди показались какие-то кружевные сооружения. Причудливо переплетенные коралловые ветви отливали красноватым и зеленоватым цветом, а за этой решеткой мелькали, искрясь и переливаясь, словно живые, кристально-чистые капельки, крохотные рыбки. Мрн оплыл это сооружение, кое-где носом подтолкнул не так, как ему показалось, растущие кораллы и довольно сообщил:

— Видишь? Вот это — нужное сооружение.

— А… зачем оно? — спросил Виктор.

— Это рыбий садок. Вроде детского сада. Сам придумал, сам и сделал.

— Не надувайся, а то лопнешь от гордости, — сказала Дбн. — Тут и папа возился и главный рыбовод ласты приложил.

— А придумал все равно я, — не сдавался Мрн.

— А все-таки для чего этот самый рыбий садок?

— Понимаешь, Виктор, мы выращиваем и пасем рыбьи стада. А это тебе не на Земле. Тут не успеешь оглянуться, а рыбку уже слизали. Ведь у каждой рыбы, особенно у маленькой, очень много врагов. Недаром рыба мечет десятки тысяч икринок, а выживают из этих десятков тысяч едва-едва десятки рыбин. И вот что обидно. Выживают далеко не все самые ценные рыбы. Всякая мелочь, хищники, сорная, малоценная рыба плодится, а крупная, вкусная, самая полезная и растет медленно, и едят ее очень уж многие. Особенно молодь. Вот я и выдумал — построить с помощью кораллов такие вот садки. Там у меня взрослые рыбины мечут икру. Когда мальки проклюнутся, взрослые рыбины уплывают, а молодь растет спокойно. Конечно, я ее подкармливаю, загоняю всякий там планктон — это разные мельчайшие инфузории, рачки и все такое. Конечно, подсыпаю витаминную подкормку и вообще все, что нужно.

— А это так сложно? Их нужно обязательно подкармливать?

— Конечно! Можно и не делать этого, но они тогда растут медленно и получаются хилыми. Ну вот… Когда они подрастают и им становится тесно в этом садке, я половину пересаживаю в другой садок, и там они доращиваются. А уж когда они становятся крепкими и сильными — выпускаю на свободу. Им тогда уже не так страшен океан. От некоторых из врагов они отобьются, а от других сбегут. Вот и получается, что из моих садков выходит самая сильная рыба. Выживает почти половина мальков.

— Откуда ты знаешь? — опять вмешалась Дбн. — Что ты их, считаешь?

— Не вредничай, — сурово сказал Мрн. — Ты же отлично знаешь, что считаю.

— Неужели всех-всех? Они же так похожи одна на другую.

— Дело в том, что каждый выводок плавает стаей. Или стадом, как говорят на суше.

Ну вот… Каждое такое стадо я подгоняю к их подводным лугам — это рыба травоядная. А эти луга мы готовим вместе с Дбн и еще с нашими молодыми гршами — очищаем дно от вредных животных и моллюсков, вспахиваем подводными тракторами и удобряем. А уж потом засеваем любым рыбьим кормом. В лугах селятся всякие червяки и личинки, которые ест и эта рыба, и другая. Так вот, зачем же стае плавать от одного луга до другого? Ей всего вдоволь, и она всегда держится одного места. Так что считать не так уж трудно. Но вот что здорово. Постепенно эти рыбы умнеют! Они уже различают меня среди других гршей. А есть прямо-таки мои друзья. Таких я не сдаю на заготовки, а берегу на племя. Вот и получается, что мы, пятеро гршей, выводим и сдаем рыбы больше, чем когда-то ее вылавливал целый специальный корабль… Так нам рассказывали. Так что выгодней и удобней — делать из кораллов садки или острова? Сам посуди…

Вот об этом Виктор судить не мог — слишком недолго жил на Мёмбе. Но то, что грши разводят рыбу, как кроликов, что они собирают ее урожай, как зерно на полях, ему понравилось. Нет, в самом деле, умно все построено на этой самой Мёмбе. Ничто не пропадает зря, все служит разумным существам, в то же время природа не только не скудеет, не разрушается, а, наоборот, все время богатеет: например, грши вместо сорной рыбы заселяют океан рыбой полезной.

Пока Мрн рассказывал о своей работе, Виктор только слушал и наблюдал за стаей мальков в рыбьем садке. Они, словно по команде, поворачивались то одним бочком, то другим, хотя все находились на разной глубине. Как это у них получалось, просто удивительно! Но когда он задумался над работой гршей, то вспомнилось, что у рыб ведь тоже есть свои сигналы. Одни пищат, другие клокочут или поскрипывают и так далее. Наверное, есть у них и другие сигналы, которые не воспринимает костюм Виктора. В общем, ничего удивительного. Нужно только присмотреться, изучить, и тогда научишься…

И тут, под водой, возле кораллового рыбьего садка он понял то, что видел, но не все понимал — почему на Мёмбе ребята работают и учатся, а взрослые больше всего учатся. Взрослые изучают, а когда откроют и поймут что-то новое, неизвестное, учатся овладевать этим новым.

Виктор огляделся и увидел сразу трех рыбин, совершенно похожих на ту, первую, которая толкала в бок Мрна. Они тревожно вращали глазами и часто разевали пасти. Молодь в садке тоже забеспокоилась и стала метаться.

Похоже, что она понимала, что говорят их старшие братья, а может быть, и прародители. Мрн покосился на свой садок, потом на троицу рыбин, и глаза у него стали задумчивыми. Он обратился к Дбн:

— Тебе не кажется, что они уж слишком чем-то взволнованы?

— Я сама смотрю и не могу понять, в чем дело. Но ведь все, кажется, совершенно спокойно…

— Понимаешь, что странно… — проговорил Мрн. — Когда я услышал о вылазке отариев, мне сразу показалось, что в океане что-то не спокойно. Только я не могу представить, что именно. А сейчас… сейчас… Тебе не кажется?..

— Что в воде что-то дрожит?

— Да. Какая-то странная дрожь.

Виктор ничего не понимал. В своем костюме он чувствовал себя вполне нормально.

— И потом, мои друзья что-то явно хотят сказать. Они словно предупреждают о чем-то… Брат с сестрой помолчали, и Дбн решила:

— Мне кажется, что нам лучше возвратиться. Мне и вправду не по себе… Какое-то странное предчувствие. А какое — не знаю.

В это время все три рыбины резко повернулись и с разгону ударили Мрна в бок, словно разворачивая его в сторону подводного поселения. Удар был так силен, что Мрн охнул и развернулся. Тогда рыбины с разгону ударили и Дбн.

— Мрн! — крикнула Дбн. — Они конечно же предупреждают! Помнишь, отец говорил, что эти рыбины чувствуют приближение опасности лучше нас.

Теперь ощущение тревоги охватило и Виктора, и он, без приглашения, повернулся и поплыл в сторону подводного поселения. И почти сейчас же он услышал вскрик Дбн:

— Ой, смотри!

В стороне, скрываясь за рыбьим садком и выплывая из-за него, двигалась целая стая отариев. Они плыли медленно, то выбрасывая вперед щупальца и поджимая крылья, то, наоборот, поджимая щупальца и резко распрямляя крылья. Здесь, в воде, их движения не казались противными. Наоборот. Они были плавными и по-своему даже изящными.

Никто из отариев не изменил курса, никто не отбился от стаи, хотя холодно и жестко поблескивающие глаза — у каждого по четыре — явно повернулись в сторону гршей и Виктора. Откуда-то из глубины всплыли еще десятка два точно таких, как и первые, рыбин и, как конвой, заняли место между ребятами и отариями.

Похоже, что первые рыбины были всего лишь посланцами рыбьего стада, которое, повинуясь неслышимой команде, вдруг поднялось с глубин, должно быть со своих подводных лугов, и сплошной стеной огородило ребят от хищной стаи отариев.

— Быстрей! — решила Дбн. — Мне непонятно, но в океане что-то творится. Скорее всего, страшное или опасное.

— Конечно… ведь отарии никогда не плавают стаями. Они всегда ходят в одиночку или парами.

— Ладно! — приказал Мрн. — Береги дыхание!

Они приналегли — Виктор на руки и ноги, а грши на хвосты и ласты — и помчались к подводному поселению. Рыбье стадо некоторое время плыло сзади, словно почетный эскорт, потом опять, словно по команде, остановилось и стало исчезать в глубине.

Вдали показались огни подводных юрт. Напряжение несколько спало, а поскольку никто не разговаривал, в шлеме раздавались голоса океанского населения, и Виктор, невольно прислушиваясь к нему, все надежней уверялся, что голоса эти звучали не так благодушно, как в первые минуты погружения. В океане что-то готовилось, и его обитатели предупреждали об этом друг друга.

Они с разгону вплыли в подводную юрту и натолкнулись на сплошной лес хвостов. Грши собрались в подводной юрте. Они хотели слушать гостей с далекой Земли еще и еще. И это понятно. Пока они поплавали, поработали, они успели обдумать все, что сообщили им земляне при первой встрече, и теперь у них возникла масса вопросов. И они хотели получить на них ответы. Все население подводного поселка собралось в юрте. Андрей держал коронную речь — как-никак, а именно он больше всех читал и поэтому знал массу всякой земной всячины.

Мрн толкнулся в одну сторону, в другую и, поняв, что пробиться сквозь гршей почти невозможно, закричал:

— В океане неспокойно! Нас предупредили рыбы! И мы видели стаю отариев.

Грши потеснились, и все трое всплыли под купол. Мрн опять повторил свое предупреждение и рассказал поподробней о том, что с ними случилось. Грши заволновались. Папаша Крнт ударил ластами по воде и водворил тишину.

— Я немедленно свяжусь с Советом. Вероятно, им что-нибудь известно.

Он подвинулся к стене, нажал носом на кнопку, и из стены выскочил прибор, похожий на земной телефон.

— Совет! Дежурный Совета! — кричал Крит, и все с тревогой смотрели на него. — Связь молчит… — наконец сказал Крнт, и в юрте наступила тишина. — Это первый раз за всю мою жизнь, — растерянно закончил Крнт.

В этот момент юрта явственно качнулась и стала слегка потрескивать.

— Выключить свет! — вдруг крикнул молчаливый серебряный проводник. — Немедленно выключить свет!

Когда свет погас, все невольно стали смотреть на купол, сквозь который пробивались лучи, пронзительные и злые. Синие, алые и зеленые. На куполе передвигались — медленно и могуче — алые полосы, зеленые зигзаги и синие квадраты. Они сплетались в жуткую живую вязь, которая словно струилась по изгибающемуся куполу подводной юрты.

— Мравиши! — в ужасе закричали грши и, сами того не замечая, стали сбиваться в кучки, как можно теснее прижимаясь друг к другу.

— Приготовить звуковое оружие! — резко приказал проводник. Теперь он стал главным в этом собрании людей и гршей.

— Звуковое оружие находится в другом помещении, — горестно сообщил Крнт, — а нам теперь туда не пробраться.

И все грши с мольбой посмотрели на людей. Проводник насупился и озабоченно покачал головой:

— Да… Дело принимает печальный оборот.

События действительно внушали опасения. Под натиском лучащихся, словно пронзительный свет неоновых реклам, квадратов и зигзагов купол юрты изогнулся и начал потрескивать. Алые линии все струились и струились над собравшимися. Стало жутко. Андрей наклонился к Оэте, которая обняла за плечи Пепу, и спросил:

— А что это такое — мравиши?

— Я как-то уже говорила. Это огромные подводные змеи. Они живут на больших глубинах неподалеку от полюсов — там постоянная температура воды. Обычно они никогда не покидают мест своего обитания и охотятся только на электрических рыб и отариев. Я не помню, чтобы они когда-либо так близко приближались к материку. И именно это сейчас особенно страшно и опасно.

Пока она шептала все это Андрею, проводник задумчиво рассматривал гршей и людей. Наконец он принял решение:

— Поскольку гршам опасно выходить за пределы помещения — у них костюмов нет, и они подвержены гипнозу мравишей, — решаю: двое мальчиков и я отправляемся за оружием. Один мальчик остается с женщинами и гршами. — Он внимательно осмотрел ребят, заметил, как близко придвинулся Андрей к Оэте и Пепе, и сказал: — Андрей остается на месте. Виктор и Крайс — за мной. Гршам сбиться как можно плотнее и держаться друг друга во что бы то ни стало.

Всех троих почтительно пропустили к выходу. Проводник объяснил задачу:

— До помещения, где хранится оружие, метров сто. Нам нужно проплыть эти метры как можно стремительней: мравиши обладают великолепным слухом и у них отличная реакция и стремительность. Но они очень плохо видят. Вот этим мы и воспользуемся: поплывем не прямо, а зигзагами. Зрение мравишей не приспособлено к слежению за такими движениями. Напоминаю: даже если мравиш и проглотит кого-либо, — костюм его спасет. Но… Но может не хватить воздуха до той поры, пока его освободят. Однако иного выхода нет, ребята. Если мы не достанем оружие, погибнут женщины, погибнет много гршей. Они панически боятся исконного своего врага — мравишей.

— Поплывем вместе? — спросил Виктор. Странно, но им овладело удивительное спокойствие. Еще минуту назад, не понимая, в чем дело, он чувствовал холодок в груди и мурашки на спине, и ему очень хотелось выбраться на поверхность, на ласковый прибрежный песок. Но сейчас, когда он узнал, кто враг, понял, какую он опасность представляет, выяснил, что, кроме них, помочь больше некому, он успокоился. Теперь он не столько мысленно, сколько всем своим существом жил только ради одного — выполнить задачу и спасти живых…

— Поплывем в ряд и в полном молчании. Следить за мной в оба глаза и повторять каждый мой маневр. Понятно?

— Да! — ответил Виктор и посмотрел вверх — купол юрты стал трещать особенно громко.

— Каждый, кто доплывет до оружия — ведь мало ли что может случиться, — немедленно прихватывает его и, выплывая, действует самостоятельно, не ожидая других. Понятно?

— Да… но я не знаю, что это за оружие.

— Объясняю. Оно висит под куполом, справа от входа. Значит, как только вплывете в помещение, сразу же устремляетесь вверх. Звуковое оружие похоже… на обыкновенную палку. Толстую палку. На его рукоятке есть кнопка-задвижка. Нужно нажать на нее и подвинуть вперед. Оружие заработает.

— А что делать дальше? — спросил Виктор.

— А дальше? Дальше выплывать и направлять оружие, и, значит, пучок звуковых колебаний, на мравишей. Они, впрочем, как и многие другие хищники океана, не выдерживают таких звуковых колебаний. Но тут нужно быть очень осторожными. Как только змей коснется пучок звуков, мравиши начинают биться и метаться из стороны в сторону. Все время держа их под звуковым воздействием, нужно еще и увертываться от мравишей. Особенно от их хвоста — он может ударить очень сильно. Все понятно?

— Да. Все, — сказал Виктор, а Крайс только кивнул — он-то видел подобное и по телевиду, и по телевизору и слышал немало рассказов о подобных встречах.

— Уважаемые грши! — крикнул проводник. — Как можно больше шумите. Как можно громче. Надо отвлечь внимание мравишей. И — держитесь!

В шлемах поднялся невообразимый шум — цоканье, стенания, клокотание и щелканье. Но все звуки перекрыл властный голос проводника:

— Ну что ж, мужчины? Двинулись? Они выскользнули за двери, в океан, сильно оттолкнулись от стенок юрты и, изо всех сил работая ногами и руками, включив на полную мощность движители, помчались в темной воде. Над ними струился страшный живой свет от тел мравишей, под ними тоже творилось что-то необыкновенное. Все придонные, обычно спокойные и солидные обитатели океана, перекатываясь друг через друга, изгибаясь, куда-то отчаянно спешили. Этим, ползающим и перекатывающимся, мравиши были не страшны, а они все-таки явно волновались…

Тройка людей стремительно пронеслась влево, потом круто развернулась и пошла вправо. Потом проводник сделал стремительный бросок прямо и снова вправо.

Они были почти у цели — очертания юрты, в которой хранилось оружие, уже проступало сквозь оранжево-зеленую дымку океанской воды, — как вдруг случилось нечто непредвиденное. У самой поверхности воды прошел целый косяк электрических рыб. Они быстро-быстро крутили хвостами и помахивали большими крыльями. Казалось, что они не плывут, а парят в воздухе. Вероятно, это движение электрических рыб чем-то задело мравиша. Змея дернулась, и ее длинный, с костяшками на конце хвост яростно и беспорядочно заметался в воде. Случайный удар пришелся как раз по шее проводника. Он перевернулся и, видимо потеряв сознание, пошел на дно.

В первое мгновение у Виктора возникло единственное разумное желание — броситься на помощь старшему. Но он вспомнил приказ проводника — действовать самостоятельно. Кажется, пришел тот, весьма нечастый в жизни человека случай, когда ради спасения других, многих, нужно пренебречь и собой, и товарищем. И Виктор рванулся вперед. Наверное, такое же чувство было и у Крайса, потому что он тоже на мгновение приостановился, а потом бросился за Виктором.

Мравиш обладает великолепной чувствительностью. Когда он хвостом задел проводника, по всему его огромному телу прошла как бы судорога. Он извернулся и опустил свою огромную, плоскую, с растянутым жадным ртом морду. Именно в этот момент ребята рванулись вперед и до мравиша дошли какие-то волны — может быть, просто от движения воды. Он стремительно метнул свою огромную и омерзительную морду по направлению ребят. Но зрение у подводной змеи все-таки было не на высоте. Она промахнулась на несколько сантиметров, и ребята не то что вплыли, а влетели в подводную юрту.

Виктор ногами оттолкнулся от пола и пробкой выскочил под купол. Там, на стене, висели толстые палки. Виктор схватил первую же, нащупал кнопку-задвижку, но сейчас же вспомнил о проводнике и прихватил еще и вторую. Не обращая внимания на Крайса, он нырнул, но, прежде чем выплыть из юрты, приостановился и осмотрелся.

Омерзительная голова металась неподалеку от входа. Проскочить мимо нее было почти невозможно, и Виктор нажал на кнопку и подвинул вперед задвижку. Палка едва заметно завибрировала, и по руке поползли мелкие-мелкие мурашки. Привалившись плечом к дверному проему, Виктор направил палку на пронзительно светящееся, разноцветное тело мравиша.

И тут его толкнул Крайс и заорал:

— Чего остановился? Плыви!

Странно, но пока они мчались к оружию, никто из троих не проронил ни звука, а тут, должно быть от перенапряжения, Крайс вдруг заорал. И, что самое главное, подтолкнул Виктора. Вот почему первый удар звукового оружия прошел мимо змеи. Но он насторожил ее, потому что ее голова перестала метаться и напряженно замерла как раз над тем местом, где лежал проводник.

Виктор не успел ответить Крайсу, да тот и сам увидел эту страшную голову и тоже выдвинул свое оружие. Они вместе нащупали звуком змеиное тело, которое, как только в него впился острый, направленный звуковой поток, судорожно дернулось, и в воде раздался невообразимо пронзительный визг. Такой, что даже заломило в ушах. Это кричала змея. Она сразу освободила купол подводной юрты и метну-лась было в сторону, но ее настиг новый залп звукового оружия.

— Держи ее под прицелом, а я — к инструктору, — предупредил Крайса Виктор и бросился к проводнику.

Тот постепенно приходил в себя И начинал ворочаться. Виктор потряс его и, когда увидел его открытые глаза, сунул ему оружие, а сам бросился на помощь Крайсу.

Вот только теперь оба поняли, какой огромной была эта подводная змея. Она протянулась от юрты к юрте, да еще и завилась в кольцо. Ее пронзительно-блестящее, фосфоресцирующее тело, диаметром в хороший автобус, судорожно дергалось и извивалось. Змея беспрерывно визжала. Ребятами овладел припадок разрушения и уничтожения. Они носились вокруг змеи, как маленькие, безжалостные бесенята, все время прожигая это огромное тело звуковым оружием.

Направленные, остро вибрирующие ультразвуковые волны, проникая сквозь шкуру змеи, делали свое страшное разрушительное дело, убивая нервные клетки, разрывая все сложные связи этого огромного злобного тела.

Змея металась, скручивалась в кольца и распрямлялась, пропадая в темной дали, но хоть какая-то часть ее тела все равно находилась перед ребятами, и они жгли его своим страшным, беззвучным, невидимым, звуковым оружием.

Змея изнемогала в борьбе, и, пожалуй, ее можно было бы и оставить умирать своей смертью, но припадок разрушения, что овладел ребятами, не позволял им отступиться.

Змея поняла, что сопротивление бесполезно, и стала медленно, конвульсивно дергаясь, уплывать от страшного для нее места. Ребята преследовали ее, но в это время в шлемах раздался приказ:

— Спокойней! Перед смертью мравиш может выделить страшный яд. Возвращайтесь к юрте.

Это говорил проводник. Голос его звучал устало и прерывался.

Ребята бросились к нему, но отыскали его с трудом. Он уже всплыл и медленно двигался к юрте, где их ждали грши и люди. Перед входом все трое остановились.

— Ребята, — устало сказал проводник, — вы молодцы. Но это только начало. В океане творится непонятное. Связи нет. Мы не знаем, предупреждены ли другие грши, знают ли о происходящем люди. Надо немедленно сообщить им. А для этого нужно доплыть до берега. На причале есть связь. Понятно?

— Да, — сказал Виктор.

Крайс промолчал, потому что был уверен — плыть придется ему. Но проводник решил по-своему:

— Крайс останется со мной. По-моему, в глубинах начинается извержение вулкана. Обитатели глубин бегут оттуда к берегу, чтобы укрыться в устьях рек. Разве можно быть уверенными, что не появятся новые мравиши? Понимаете?

Понимали ребята не все и потому промолчали.

— А это значит, что нужно приготовиться к отражению новой атаки и, главное, подумать о спасении женщин. Крайс знает океан лучше, чем ты, Виктор. Он будет полезней здесь. Значит, именно тебе нужно плыть к причалу и сообщать о тревоге в океане. Понятно?

— Да. Но… что говорить? Кому говорить?

— Снимешь трубку и будешь говорить в нее только одно: "Тревога! В океане тревога". Тебя соединят с дежурной службой, и ты сообщишь ей все, что видел и что пережил. Понятно?

— Да.

— Плыви!

И Виктор поплыл. Аккумулятор движителя стал ослабевать, и потому пришлось славно поработать.

На берегу сгустились сумерки, и на небе выступили яркие, мохнатые звезды. Виктор прошлепал по доскам настила и сделал все, как ему велели. В ответ он получил приказ:

— Немедленно возвращайся назад и скажи людям, чтобы они как можно скорее выплывали на берег! Мы уже получили не только твое предупреждение. Извержение ожидается очень мощное. Организуем спасательные работы.

— А как же грши? — спросил Виктор.

— Они знают, как поступать в подобных случаях. А спасательные работы мы уж организуем. Плыви! Быстрее!

Виктор с разгону нырнул в темную и потому жутковатую воду и почти сейчас же столкнулся с мравишем. Его тело передергивали судороги. Иногда они были очень мощными, такими, что вода на этом прибрежном и потому более мелком месте бурлила. Виктор немедленно включил звуковое оружие. Снова раздался визг, но уже не такой пронзительный, змею оставляли силы. Она еще дергалась, еще с клекотом возмущала воду. И в какую бы сторону ни бросался Виктор, повсюду он натыкался на огромное умирающее тело мравиша.

Тогда он решительно всплыл на поверхность и несколько десятков метров проплыл самым обыкновенным земным способом — нараспашку, или, как еще говорят, саженками. А уж только после этого опять нырнул и поплыл прямо на уже ярко лучащийся свет подводных юрт.

В подводной юрте все были страшно возбуждены и потому все говорили разом. Крайс, как часовой, стоял у входа. Он молча пропустил Виктора и опять уставился в темноту океана.

Виктор передал приказания Совета. Оэта переглянулась с проводником, который, видимо, был еще слаб. Тот попытался кивнуть, но сейчас же сморщился — шея у него болела здорово. Оэта выпрямилась и крикнула:

— Тише!

Постепенно шум улегся, и Оэта сообщила распоряжение Совета и добавила:

— Я не советую гршам покидать подводных убежищ. Если извержение будет слишком сильным, первый удар подводных волн примут на себя стены убежищ и смягчат их. А уж потом, если волны унесут убежища, можно будет вырваться из-под него к поверхности.

Возвращаясь в подводное поселение, Виктор не слишком задумывался, почему люди так беспокоятся о гршах, если главный их враг — мравиш был повержен. А воды им бояться не приходится — ведь они живут в ней. Но он честно выполнял приказание. Но суть предупреждения Оэты он понял не сразу.

Ну и что, если по океану пройдут подводные волны? Грши привыкли качаться на волнах. Однако он вспомнил, что ведь грши — не рыбы. Они — животные, и так же, как человеку, им нужно дышать кислородом воздуха. А для этого они должны всплывать… Стоп! Но ведь им же вшиты искусственные жабры. Они же превратились в рыб и могут дышать под водой, как дышит Виктор и все остальные люди. И тем не менее они собираются под куполами подводных юрт, чтобы подышать воздухом…

Нет, тут имелась загадка, разрешить которую Виктор не мог. И он обратился к Оэте. Та с долей удивления посмотрела на землянина и сказала:

— Видишь ли, даже в самой чистой воде растворены и взвешены всякие минеральные и другие частицы и вещества. Они постепенно оседают на искусственных жабрах и мешают дышать. Значит, гршам все-таки нужно время от времени дышать чистым воздухом, который очищает искусственные жабры. А мы ждем мёмботрясения. Подводные волны поднимут со дна океана массы всяческого ила. Представляешь, как будет трудно дышать гршам?

Виктор кивнул. Ведь нечто подобное уже говорил Крнт возле острова. Как часто мы забываем то, что нам говорят. Но тут пришла новая идея, и Виктор спросил:

— А почему бы им не надеть костюмы?

— Их костюмы нужны для суши, а там они дышат обычным, или, так сказать, старым способом. — Тут Оэта задумалась, с интересом посмотрела на Виктора и обратилась к гршам: — Вам не кажется, что стоит заранее надеть костюмы-самокаты?

— Зачем? — удивился Крнт.

— Затем, что, если волна будет слишком сильна, она может выбросить на берег.

Грши стали переглядываться. И в это время в помещение вплыл запыхавшийся Поуэн. Он бросился к жене и дочери, но как-то сразу успокоился и словно бы стушевался. Секунды раздумья окончились, и грши бросились за костюмами. В дверях образовалась давка. Виктор сразу сообразил, что грши выплывают безоружными, и бросился им вдогонку.

— Куда ты? — испуганно спросила Оэта, но проводник остановил ее:

— Он прав. Пойду и я.

— Но ведь вы…

— Надо.

Они прошли сквозь расступившиеся ряды гршей, выплыли в океан и рассредоточились так, чтобы видеть входы в каждую из юрт поселка. В океане творилось непонятное, и можно было ожидать и мравишей и других врагов гршей.

Как часто такое бывает в жизни… Совсем недавно земляне были гостями, осваивающими океан так же, как когда-то это делали серебряные люди. А грши опекали их, охраняли и незаметно учили. А теперь все изменилось. Теперь земляне вместе с мёмбянами охраняли своих подводных друзей.

Шло время, а грши всё еще возились со своими костюмами, и Виктор думал: "Чего они? Ведь только и дел что натянуть костюм". Но тут он вспомнил, что у них ведь нет рук, а с помощью ласт сделать самое простое и почти незаметное для людей дело, одеться, вероятно, очень и очень трудно.

— Может быть, им помочь? — осторожно спросил Виктор. — Ведь время-то идет?

Проводник кивнул и сказал:

— Сплавай и скажи об этом Оэте.

Выполняя поручение, он заметил испытующий и, главное, очень доброжелательный взгляд Оэты, как будто она узнала о нем нечто очень для нее приятное.

— Вы правы. Нам надо немедленно расплыться по юртам и помочь гршам.

— Оэта, — нерешительно произнес Поуэн, — уходит время…

— Я понимаю, милый. Но что же делать?

Поуэн подумал и решил:

— Делать действительно нечего — надо помогать.

Люди расплылись по юртам, и из них все чаще стали выскакивать одетые в костюмы-самокаты обеспокоенные грши… Они опять собирались в самом большом помещении, но не как раньше, разрозненно, а семьями, родственными группками.

Все, кажется, обходилось достаточно хорошо, и люди собрались отбывать на сушу. Мрн подплыл к Поуэну:

— Мне кажется, что звуковое оружие должны взять мы.

Молчаливый проводник задумался, а Поуэн спросил:

— А вам не трудно будет им управлять?

— Нет, — ответил Мрн. — Мы с сестрой тренировались… Да и другие молодые грши.

— А старшие?

— Ведь им не приходилось попадать в трудные положения… рядом всегда были люди.

— А почему же тренировались вы?

— Н-ну… просто было интересно… Насмотрелись по телевизору… Вот и решили попробовать.

— Разумно… — задумчиво сказал Поуэн. — Разумно и естественно. Мальчишкам и девчонкам во все времена и на всех планетах всегда хочется поиграть с оружием. Что ж… Я считаю, что вы можете взять оружие в свои ласты и охранять старших.

Поуэн посмотрел на проводника и Оэту, и те кивнули. Так оружие, впервые за всю историю Мёмбы, перешло в ласты гршей. Кажется, они сделали еще один новый шаг — они учились не только знать, не только уметь, но еще и защищаться от врагов.

Земляне и серебряные люди попрощались с гршами и поплыли к суше. Плыли они довольно медленно — и движители ослабели, и сами они устали от волнений и забот.

Такое заселенное океанское дно теперь казалось почти пустынным. Все, что могло ползать, прыгать или плавать, — все забилось в норы и расселины. Только раковины и неподвижные животные сидели на своих местах и казались уже не такими яркими и бодрыми, как несколько часов назад.

Возле берега же творилось что-то невообразимое — тысячи и тысячи рыб толпились, терлись друг о друга, сталкивались и миролюбиво расплывались. Общая опасность, которую они не могли понимать, но прекрасно чувствовали, соединила воедино и хищников, и тех, кем они питались. Пробиваться сквозь эту живую массу было очень трудно, тем более что вся она медленно, но упрямо двигалась к устью реки.

На берегу их уже ждали машины, и все, не снимая костюмов, поскорее забрались в салоны — водители торопили: их предупредили, что извержение подводного вулкана могло начаться с минуты на минуту.

Машины бодро взбежали по дороге вверх и сделали поворот. И вот как раз в это время светлое от крупных звезд небо озарилось страшным багровым заревом. Водители невольно затормозили, поглядывая на горизонт.

Там вспучилось и высветлилось уже не багровое, а алое пламя, а над ним взметнулся дымный черный гриб. Он все рос и все ширился, загибая края шляпки вниз. Они подсвечивались пламенем извержения и казались зловещими.

Только позднее пришли глухие звуки взрывов и шипение. Такое шипение, какое бывает у закипающего чайника, только усиленное в тысячи раз. Оно стало заглушаться клокотанием, а гриб начал задергиваться белесой пеленой пара. Постепенно в этом пару стало исчезать и пламя. Осталось только багровое, тлеющее зарево.

— Пошла лава… — почему-то прошептал Поуэн и вдруг закричал: — Вперед! Скорее вперед!

Водители рванули машины, люди повалились на спинки сидений и потому не заметили того, что заметил Поуэн. От места извержения к берегу шла первая волна, вызванная моретрясением. Она была безмолвная, крутая, и на ее блестящих склонах играли отражения и ярких звезд, и центра Галактики, и отсветы извержения. Беззвучная и могучая, она неслась прямо на берег.

Машины поднялись повыше, и, когда волна накатилась на берег, им уже ничто не угрожало. Словно погустевшая, безмолвная волна обрушилась на берег, помчалась было вверх, но сил у нее не хватило, и она стала сползать назад, в море.

И сейчас же на высотках вдоль берега вспыхнули тысячи автомобильных фар и прожекторов, а вверху зажглись осветительные сооружения. Они лили голубоватый рассеянный свет. Земляне сразу вспомнили, что о подобном они читали в книгах. На войне самолеты сбрасывали такие осветительные бомбы на расположение противника. Бомбы медленно опускались на парашютах и щедро освещали всю местность.

Стало жутковато и в то же время как-то весело. Ведь все время и земляне, и серебряные люди действовали только своей, маленькой группочкой, а тут, по всему было видно, собралось очень много людей, чтобы помочь своим морским товарищам и самим защититься от нашествия общих врагов.

Потоки воды откатывались в океан, оставляя после себя обрывки прибрежных водорослей и россыпь придонной мелочи. Рыбы и те морские обитатели, которые жили поглубже или крепко держались за дно, устояли перед ударом волны. Могло показаться, что самое страшное уже позади. Андрей обернулся и шепнул Виктору:

— Даже обидно, что все так скоро кончилось.

— Что кончилось? — не понял Виктор.

— А вот это — моретрясение. Столько волнений…

Виктор промолчал. Он думал о гршах. Очевидно, подземные юрты были сделаны из достаточно прочного материала, если их не смогло раздавить даже такое могучее создание, как мравиш. Скорее всего, все действительно обойдется. И все-таки… Все-таки тревога не уходила.

— Внимание, внимание! — громко и властно прозвучал чей-то голос. — Начинается второй этап извержения. Будьте осторожны! Будьте осторожны!

Машины прибавили скорость и въехали на высоты. Далеко в открытом море полыхнуло багровое зарево. Оно росло, ширилось и, наконец, разразилось тяжким, перекатывающимся громом, гулом, а потом и сердитым шипом. Таким, словно на раскаленный металл вдруг опрокинулась бочка с водой.

— Быстрее вверх! — скомандовал Поуэн. — Новая волна будет покрепче.

Эта, вторая, волна от моретрясения, называемая на Земле цунами, действительно оказалась мощнее. Она выросла в багровой темноте — безмолвная, лаково-поблескивающая грозными бликами — и помчалась на берег.

Машины выскочили на гряду высот, туда, где сверкали фары автомашин и прожектора. Здесь собрался, пожалуй, весь поселок.

Цунами стремительно приближалось, и в шлемах раздалась новая команда-предупреждение:

— Внимание! Внимание! Машин не покидать! Машин не покидать! Задраить двери! Задраить двери!

Послышались хлопки дверей, слитный шумок, который на несколько мгновений перекрыл сердитый шип, что еще катился впереди волны. Высотки опустели. Все вошли в машины.

— А вдруг нас перевернет? — спросил Андрей.

— Ничего! Вода в машины не попадет. Они ведь приспособлены и для плавания, — ответила Оэта, не отрывая взгляда от ветрового стекла.

Цунами обрушилось на берег всей своей тысячной, а скорее, миллионнотонной махиной.

Первые мгновения казалось, что волна гораздо выше горной гряды, на которой стояли машины, и что она неминуемо захлестнет их — таких крохотных и слабеньких. Здесь, под светом фар, прожекторов и осветительных бомб, цунами казалось особенно могучим и непреодолимым. Может быть, оттого, что оно было уже не столько мрачно-багровым, а металлически-блестящим, вздрагивающим. Цунами мчалось и вырастало, а потом как-то незаметно на гребне закурчавилась пена, засверкала и стала опрокидываться. Могучая волна ударила о горную гряду, и она, кажется, вздрогнула. Брызги, потоки воды, пена — все сверкающее и переливающееся.

В момент этого громоподобного удара стало очень страшно, и только спустя несколько мгновений, когда стало ясным, что волна так и не достала до машин, ребята поняли, как все это было не только жутко, но и красиво.

Так же стремительно вода стала откатываться. И тут на берегу обнаружилось нечто такое, что встревожило всех людей. Прежде всего, на полпути от горной гряды до кромки океана осталось лежать огромное тело мравиша. Оно уже почти не фосфоресцировало и казалось вялым и поэтому очень неприятным. За этим огромным телом, которое обтекали последние струйки воды, барахтались рыбы, отарии и, самое главное, грши.

Десятки машин ринулись вниз. Люди выскакивали на мокрую мёмбу и, конечно, бросались прежде всего к гршам. Их подхватывали и выносили к машинам. Если требовалось, оказывали медицинскую помощь, а потом отправляли вверх, на высоты. Где-то там располагались обыкновенные бассейны для плавания. Туда и ехали в своих костюмах-самокатах грши.

Потом люди стали спасать рыбу и моллюсков, а после этого взялись за отариев. Их подхватывали огромными сачками и волочили к воде. Смотреть на все это было странновато. Совсем недавно люди и отарии вели смертный бой, а вот сейчас… сейчас люди спасали своих морских врагов, и враги эти, словно все понимая, не рвались, не нападали, а позволяли переносить их, как маленьких.

— Неужели они сами доползти не могут? — спросила Валя. — Возись с ними.

Андрей молчал. Но видно было, как трепетали его ноздри — он и сейчас ненавидел отариев.

Пепа, та самая Пепа, которая натерпелась страха, вступилась за своих смертельных врагов:

— Здоровые отарии и сами справятся. А этих, видно, помяла волна. Значит, им нужно помочь.

— А зачем, интересно? — мрачно спросил Андрей.

— А мы знаем, сколько их погибло из-за моретрясения? Может, их и осталось всего ничего. А не будет отариев — кто будет бороться с электрическими и ядовитыми рыбами и моллюсками?

Да, все в мире связано, все зависит одно от другого. Уничтожь одно — может погибнуть другое, а за ним и третье… Серебряные люди делали правильно, спасая живность — океан никогда не должен оскудевать.

Все это было понятно, все справедливо, а все-таки… все-таки неприятно. Но на чужой планете своих законов устанавливать нельзя.

Разобраться в своих чувствах ребята не успели, потому что они дошли до самой кромки океана, помогая взрослым спасать живность. Там, где недавно красовался причал, в его оставшихся невредимыми сваях люди увидели блестящий купол подводной юрты: его сорвало и притащило сюда цунами. На этот раз подводное поселение не выдержало.

— Ребята, все ко мне! — крикнула Оэта. Когда они собрались, грустная Оэта сказала:

— Спасены почти все грши. Почти все… Но нет Дбн. — Потом она назвала еще несколько труднопроизносимых и неизвестных землянам имен. — Что будем делать?

В группе стояло еще несколько незнакомых землянам взрослых серебряных людей. Один из них сделал первое предложение:

— Прежде всего нужно связаться с Советом. Возможно, ученые уже рассчитали и силу, и периодичность извержения…

— Правильно, — покивал Поуэн. Он сейчас же отошел к машине, и вскоре в шлемах раздался голос представителя Совета:

— Внимание! Внимание! По нашим данным, ожидается пауза в моретрясении примерно около часа. Повторяю — пауза около часа. Ее можно использовать для спасения застрявших гршей. И хотя, как мы полагаем, такого мощного толчка, как предыдущий, не ожидается, разрешаем идти в океан только наиболее подготовленным. И только со звуковым оружием.

Вернулся Поуэн. Они обменялись взглядами с Оэтой, и та, увидев в глазах мужа нечто одной только ей понятное, отвернулась и закусила губу. Поуэн ткнул пальцем в нескольких человек:

— Пойдете со мной. Взять оружие. Приготовить спасательные средства и движители.

Один из тех, на кого указал Поуэн, вскочил в машину и помчался вверх. К Поуэну подошел Виктор:

— Я понимаю, что нам, младшим, вы не разрешите участвовать в спасении. Но… но, понимаете, я плавал вместе с Дбн. Что она подумает, если я, ее товарищ по этому плаванию, оставлю ее в трудную минуту?

Взрослые серебряные люди посмотрели на Виктора с удивлением и, пожалуй, с уважением, но один из них решительно сказал:

— Это совершенно невозможно. При таком повороте дела мы бы могли рискнуть мёмбянином, но ведь вы…

— Вот именно поэтому я и прошу взять меня с собой, — решительно сказал Виктор. — Ведь я — землянин. И по тому, как поступлю я, грши будут судить о всех землянах. А я не хочу, чтобы они судили о нас плохо.

— Он прав, — сказал уже знакомый Виктору проводник. — И я, пожалуй, за него поручусь. И прикрою. — Он усмехнулся. — Долг ведь платежом красен.

Серебряные люди заговорили разом, но проводник перебил их, заставив выслушать рассказ о том, как они боролись с мравишем.

— Виктор поступил как настоящий мужчина. И я в нем уверен.

— Да, но он все-таки… маленький, — возмутился один из участников экспедиции. — Наконец, он может просто растеряться…

— Брось! — отрезал проводник. — Ни один из вас не дрался с мравишем. А он сражался со змеем дважды: один раз в паре со мной, а второй раз самостоятельно. Ни один из вас еще ни разу не пользовался звуковым оружием в настоящем деле. А Виктор пользовался. Ни одному из вас не приходилось спасать на дне океана своего, сбитого в бою — не в шутке, не в баловстве, а в настоящем бою — товарища. А Виктор спасал меня. Вот почему я не только прошу, я настаиваю, чтобы Виктор шел с нами. Сегодня он оказался самым опытным бойцом из всех нас. А что будет с остальными, мы еще посмотрим.

И все, как по команде, стали смотреть на Виктора, который не знал, как себя вести, куда девать глаза — когда тебя хвалят, всегда приятно. Но когда хвалят вот так, откровенно, и хоть и заслуженно, но все-таки уж слишком… В такие моменты хоть кто может растеряться.

И он наверняка бы растерялся, если бы не уловил взгляд Вали. Она смотрела на него, что называется, во все глаза. И какие глаза! Огромные, широко открытые, в которых светилось и восхищение, и в то же время сомнение, и даже, пожалуй, недоверие. Словно она впервые увидела Виктора.

Что ж… Ее можно было понять. Каждый из нас, привыкая к человеку, к его хорошим качествам, перестает замечать их. Но зато отлично видит малейшие недостатки и промашки, которые как-то незаметно перекрывают достоинства. А когда проявляются настоящие, лучшие качества человека, они кажутся неожиданными, и мы этого человека узнаем словно заново.

Поуэн выслушал всех и принял решение. Он скомандовал тому, кто уехал за оружием и движителями:

— Уон! Возьмите еще один комплект. У нас прибавился еще один боец.

— Поуэн, — вмешалась Оэта, — ты представляешь, кем ты рискуешь?

И тишайший, молчаливый Пепин папа, тот самый, который так любит "сочинять" различные пирожные и обеды, тот, который выполнял не только каждое желание Оэты, а даже, кажется, каждую ее мысль, вдруг резко сказал:

— Не вмешивайся! Решения принимаю я. Оэта молча отошла в сторону и обняла Валю и Пепу. Девочки присмирели, а Крайс тяжело вздохнул — конечно, ему тоже хотелось сходить на поиски Дбн, но он знал обычаи своей планеты и понимал, что его-то уж наверняка никто не возьмет, хотя ведь и он участвовал в бою с мравишем. И этот вздох, по-видимому, заметил проводник.

— Послушайте, Поуэн, в том бою прекрасно показал себя и Крайс.

— Я знаю. Но Крайс не землянин. И по его поступкам грши не будут судить об обитателях всей планеты.

И все молча согласились с ним. Вообще землянам очень понравилось все, что происходило. При полном равенстве всех серебряных людей они как-то удивительно быстро и просто умели подчиняться тому, кто брал на себя командование.

Приехал Уон, и все стали надевать движители и проверять оружие. Поуэн подошел к Виктору, помог ему приладить спасательное снаряжение — баллоны с жидкой дыхательной смесью и надувные спасательные плотики.

— Это на тот случай, если кто-либо из гршей окажется погребенным под илом. Может также случиться, что их искусственные жабры забились и они потеряли сознание. Ты представляешь, как пользоваться всем этим?

Конечно, Виктор не знал, и Поуэн показал ему и шланг, и как им пользоваться, и как подавать дыхательную смесь либо в рот гршам, либо в отверстие на голове, через которое они тоже дышат. Показал, как нужно уложить потерпевшего на плотик и закрепить ремнями и как продуть искусственные жабры. Потом все бросились в море.

Вода была мутной, и потому видимость ограничивалась тремя — пятью метрами.

— Включить освещение, — скомандовал Поуэн, и сейчас же вспыхнули ярчайшие пучки света.

Только Виктор был без света и не знал, что ему делать. К нему сейчас же подплыл проводник и разъяснил:

— Рядом с кнопкой привода движителя есть вторая кнопка. Нажимай на нее.

Виктор нащупал эту кнопку, и над его головой тоже вспыхнул пучок света.

— Теперь, — продолжал проводник, — движением головы ты можешь направлять свет, куда хочешь. И еще. Если ты будешь двигать кнопку включения, сноп света расширится и превратится в пятно. Мы делаем это тогда, когда требуется рассмотреть большую площадь. А вообще-то держись рядом. Постепенно научишься — дело это нехитрое.

Они плыли рядом, все время поглядывая по сторонам и вниз, время от времени приостанавливаясь, и, двигая кнопку, освещали морское дно.

Теперь оно оказалось совсем незнакомым — голым и безжизненным. Никто не ползал по этому серому, словно зализанному дну, ничто не росло на нем. Все занесло песком и илом. В лучах света иногда метались рыбы. Повинуясь каким-то своим сигналам, а возможно, инстинктам, они стремились подальше от берега, в открытый океан.

— Похоже, моретрясение подходит к концу, — сказал проводник.

Все чаще и чаще стали попадаться колючие обломки кораллов. Видимо, цунами разрушило не только подводное поселение, но и разметало искусственный остров. Люди плыли все медленней, все чаще включая освещение на рассеивание и освещая морское дно пятнами света.

Первым отличился Уон. Он ринулся в сторону и крикнул:

— Ко мне двое!

Ближние к нему люди резко развернулись и пошарили светом. На дне лежал полузанесенный песком и илом, придавленный обломками подводного острова взрослый грш. Он еле дышал.

Люди немедленно включили воздушную смесь и отмыли его от песка, а потом уж сдвинули обломок, освобождая тяжело раненного грша. Когда ему дали подышать, он слабо пошевелил хвостом. Костюм на нем был изодран, и Поуэн распорядился:

— Костюм снять! Уон! Немедленно эвакуируй. Остальным продолжать поиск. Всем ясно, что произошло?

— Пожалуй, — ответил кто-то. — Цунами разбило остров и обломками снесло поселение и поранило гршей.

— Возможно… — неуверенно возразил кто-то. — Но странно, что никто из гршей не сказал нам об этом.

— А ты бы заметил в такой сумятице и темноте, что с тобой происходит? — спросил Поуэн. — Обследуйте каждый обломок.

Спасатели медленно, зигзагами, стараясь не отрываться друг от друга, плыли над самым дном и даже ощупывали обломки острова. Через некоторое время они наткнулись еще на одного грша. Этот пострадал меньше других. Просто огромный обломок придавил ему хвост и держал, как в капкане. Люди освободили грша, дали подышать свежей дыхательной смесью, перевязали хвост и, главное, продули от ила искусственные жабры. Его тоже хотели эвакуировать на сушу, но грш наотрез отказался:

— Я в порядке. Плавать могу. И хвост почти не болит.

Он занял место Уона. В шлемах раздался его голос:

— Примем левее. Мне помнится, что там кто-то из наших просил о помощи.

Спасатели приняли левее, и вскоре грш крикнул:

— Двое ко мне! Есть!

Поскольку крайними к гршу были незнакомый Виктору спасатель и проводник, получалось, что Виктор оставался не у дел. Может быть, поэтому проводник приказал:

— Виктор! За мной!

Виктор послушался и поплыл вслед за старшими. Он подплыл к попавшему в беду гршу самым последним, в тот момент, когда взрослые уже обдули вокруг раненого ил и песок и стали снимать целый куст ветвистых кораллов, которые прижали грша ко дну.

Еще приближаясь, Виктор почувствовал, как ёкнуло у него сердце. Этот, третий, грш был явно меньших размеров, чем остальные два. Значит, это могла быть Дбн.

Раненый грш без рук, конечно, не мог слишком уж напористо помогать людям. Но он недаром родился и вырос в море. Он знал приемы, которые для людей были внове. Грш пристроился к коралловому кусту боком и сильным движением хвоста и ластов подался вбок. Коралловый куст приподнялся. Люди поднажали плечами. Тут на помощь подоспел и Виктор. Вчетвером они подняли куст, а грш, нажимая на него боком, помог отбросить его в сторону.

На иле лежала израненная острыми коралловыми вершинками Дбн. Она едва дышала. Ей немедленно сделали укол, продули искусственные жабры и дали подышать смесью. Виктор прилег на дно, заглядывая ей в глаза. Ему было страшно жаль ее, но он не знал, чем ей помочь, и потому стал с мольбой смотреть на взрослых. Вот тут только грш заметил Виктора — ведь грш все время плавал, он не мог лежать на дне. Увидел и воскликнул:

— Землянин?! Вот это здорово!

— Восторги потом! — прикрикнул проводник. — Виктор! Надувай плотик!

Надуть спасательный плотик было делом секунд. Взрослые уложили на него беспамятную Дбн, закрепили ее ремнями, и проводник доложил Поуэну о находке и состоянии Дбн, добавив:

— Принимаю решение: грша и Виктора направить на буксирование.

— Правильно! — ответил Поуэн. — Виктору и… — тут он сказал такое имя, что Виктор никогда не сумел бы его выговорить, — отбуксировать раненую на сушу. Быстро. Промедление крайне опасно. Она, вероятно, потеряла много крови. Остальным продолжать поиск. Нет еще трех гршей.

Грш с одной стороны, а Виктор с другой взялись за лямки плотика. Виктор включил движитель на полную мощность и сузил луч света. Втроем они помчались к суше.

Там их уже ждали. По-видимому, Поуэн передал сообщение, и, едва плотик показался над поверхностью воды, Дбн подхватили люди, осторожно перенесли в машину, и машина рванула вверх, на горную гряду, к больнице.

Виктор смотрел вслед. К нему подошла Оэта, положила руку на плечо и, наклонясь, сказала:

— Все правильно, Виктор. Будем надеяться, что все обойдется. У нашей медицины много надежных средств. Дбн выживет.

Виктор вздохнул и ответил:

— Хорошо бы… — и тут же решил: — Я пошел обратно.

— Нет, — ответила Оэта. — В воду ушел Уон. Это во-первых. А во-вторых, найдены еще два грша. Остается еще один. В океане — пятеро людей. Кроме того, прибывает партия спасателей с соседнего участка. У себя они спасли всех и теперь помогут нашим. Так что тебе там делать нечего.

Виктор кивнул. Он вдруг почувствовал страшную усталость — болела каждая жилка, каждый нервик. Хотелось плюхнуться на песок и уснуть.

К нему подошли девочки, и Валя спросила:

— Хочешь есть?

Виктор, взглянув в ее удивительно мягкое, внимательное и покорное лицо, искренне удивился ее перемене: ведь обычно она бывала довольно строптивой девочкой. И тут, к собственному удивлению, он обнаружил, что больше, чем спать, ему хочется есть. Поэтому он благодарно улыбнулся Вале и кивнул:

— Очень!

Конечно, настоящий герой в подобной ситуации мог бы ответить гордо или презрительно:

"Нет, не хочу", или: "С чего это ты взяла?" Такой ответ только подчеркнул бы мужественную сущность героя, его презрение к девчоночьим заботам и бытовым мелочам, поставил бы его как бы выше этого. Но у Виктора был довольно серьезный недостаток… Точнее, не недостаток, а скорее странность: он не умел врать. Хотя, если говорить честно, врать-то, как и всякий иной, при случае сумел бы. Но вся беда в том, что он никак не умел определить, когда происходит этот самый случай и когда ему нужно соврать. Поэтому-то он и не врал.

И он сказал еще раз:

— Очень хочу есть. И — пить.

Совет дал отбой большой тревоге, и на высотах остались только дежурные спасательные отряды да те, кому предстояло убрать выброшенных морских обитателей, спасти которых уже не представлялось возможным… На берегу огромным, уже расплывающимся валом лежала длинная, огромная туша мравиша. Одного его хватит на питание всем домашним животным на многие дни.

По берегу сновали машины, над горизонтом лучился центр Галактики, и близкие звезды лили свой разноцветный свет на уставшую после передряг моретрясения мирную Мёмбу.

Ребята возвратились в свою восьмиугольную комнату, поели и едва доковыляли до кроватей. Каждому казалось, что едва он коснется подушки, как немедленно уснет — так все устали и изнервничались. И все-таки всем не спалось. Виктор поднялся и позвонил по телефону в справочную, а потом в больницу и спросил у дежурного, как себя чувствует Дбн.

— Сделали переливание крови, мелкие операции, и сейчас она спит. Все будет в порядке. А кто спрашивает?

Виктор замялся. На Земле он знал, как назвать себя, но на Мёмбе…

— Да вы меня не знаете… — промямлил он. — Так… один знакомый.

— То есть как это я вас не знаю? — удивился дежурный. — Если вы назовете себя, так я обязательно узнаю. И вы это прекрасно понимаете.

Голос дежурного звучал так, что Виктор вынужден был назваться и добавил:

— Ну, может, слышали, мы с другой планеты… с Земли.

— А-а! — Голос дежурного зазвучал очень радостно, словно он сделал очень приятное для себя открытие. Он закричал кому-то из сослуживцев: — Послушайте, говорит землянин! — И сейчас же попросил Виктора: — Слушай, парень, включи-ка телевид. Набери номер 17-10.

Виктор послушно набрал 17-10, экран на стене высветлился, и он увидел на нем с десяток оживленных и любопытных, молодых и довольно зрелых лиц серебряных людей. Несколько секунд они смотрели на Виктора во все глаза, потом стали переглядываться и перешептываться. Донеслись обрывки этого шепота.

— А чего? Настоящий парень.

— Вообще земляне молодцы! Столько передряг, и они со всем справились.

— Главное в том, что они сразу приспособились к нашей жизни.

— По-видимому, их цивилизация догоняет нашу.

— Ну, раз прилетели…

— Это же случайно.

— Нет, парень — настоящий.

Тут к десятку лиц прибавилось еще несколько. Один из подошедших — небольшого роста, с глубокими морщинами на лице — строго посмотрел на Виктора и властно спросил:

— А ты почему не снимешь костюма? Очень нравится?

— Нет… Но… Нас предупредили…

— Ерунда! Анализы показали — ни вам, ни нам ничто не угрожает: сопротивляемость и нашего, и вашего организмов примерно одинакова. Можете снять костюмы.

Оказывается, на экран телевида смотрел не один Виктор. В разговор вмешалась Валя. Голос ее прозвучал не менее строго и властно:

— А мы не знаем, с кем мы говорим. Поэтому костюмы не снимем.

Люди на экране переглянулись, и тот, что отдал приказание, улыбнулся:

— Ну что ж… Решение правильное… Сейчас мы это уладим.

Он отошел, и через несколько секунд раздался голос Оэты:

— Ребята, если хотите, можете снять костюмы и отдохнуть как следует. А вас, уважаемые зрители, попрошу отключиться. Ребятам нужно отдохнуть.

Погас экран телевида, замолкли голоса. За все время пребывания на Мёмбе можно было освободиться от костюмов. Но ребята почему-то медлили. Нет, это был не страх перед новым неизбежным шагом. Скорее всего, это была жалость. Они привыкли к костюмам, как бы срослись с ними, и расставаться с этой защитой, как бы второй кожей, оказалось нелегким делом.

Самым смелым оказался Андрей. Он посмотрел на товарищей, усмехнулся и решительно стал расстегивать защелки, "молнии" и кнопки. Потом он откинул шлем, и костюм мягко, без шороха, соскользнул с его тела. Андрей стоял в трусах и майке. На лице у него быстро менялись выражения отчаянной решимости, недоумения, облегчения и тревоги.

— Ну как? — спросила Валя.

— Не пойму… Вроде легко и вроде… чего-то не хватает. — Андрей сделал несколько шагов и растерянно улыбнулся. — Вроде ходить свободней, а… не так…

Сняли костюмы и двое других. Они тоже прислушивались к самим себе и изучали самих себя. И все почувствовали разное.

— А в костюме… прохладней, — сказала Валя.

— А мне кажется, наоборот, жарче, — сообщил Виктор.

— Не знаю… А мне так просто… странно.

Как будто перед первым купанием в реке, — сказал Андрей. — И воздух вроде бы теплый, и песок… приятный, и вода такая привычная. А нырнуть боязно. И от этого по телу бегут мурашки.

— Может быть, — милостиво согласилась Валя и мягко спросила у Виктора: — Ты выключил телевид?

— Он же выключается сам.

Ребята походили без костюмов и хотели уже ложиться спать, как в стенах открылись дверцы и показались бокалы с напитками.

— Очень кстати, — решила Валя. — Пить хочется. — Она подумала и добавила: — Это, наверное, от волнения.

Ребята выпили приятный, освежающий напиток, поставили бокалы за дверцы и улеглись спать.

Лучились все восемь углов комнаты, стены и потолок. Пахло хвоей, морем и почему-то апельсинами. Было тихо. Когда все уснули, на стене неожиданно вспыхнул экран телевида. Виктор ошибся: телевидная связь не была автоматической. Раз он включил, он должен был ее и выключить. А Виктор не сделал этого, и телевид заговорил.

На экране телевида все время мелькали лица — старые и молодые, мужские и женские. Но голос поначалу звучал один и тот же.

— Уважаемые мёмбяне! Как вам известно, у нас в гостях три ребенка с далекой планеты Земля. Вы, конечно, можете себе представить, как волнуются их родители, близкие и товарищи, обнаружив их внезапное исчезновение. Вот почему и наш Совет, и Совет Большой Планеты приняли все меры, чтобы возвратить их на родную Землю. Для этого мы связались со Старшей Цивилизацией. Совместными усилиями был разработан единственно возможный в этих условиях план и созданы, пока что еще экспериментальные, но достаточно надежные технические средства, которые позволят землянам вернуться домой. Весь вопрос в моральном обосновании этого плана… Имеем ли мы право рисковать — хотя оговоримся заранее, риск сведен до самой малой степени, но он все-таки есть — жизнями наших маленьких гостей? Вот почему окончательное решение Совет будет принимать в вашем присутствии, уважаемые мёмбяне. И если у кого-либо родятся новые идеи, проекты или появятся возражения — немедленно сообщайте нам, в оперативную группу. А сейчас слово предоставляется Председателю Совета.

Сразу же на экране высветилось лицо пожилого человека, но не серебряного, а просто чуть смуглого, по-видимому загорелого. Он сказал:

— Пока земляне пребывали на Мёмбе, их подвергали непрерывному физико-биологическому и химическому исследованию, как вы сами понимаете, с помощью приборов, вмонтированных в их костюмы. Эти исследования показали, что земляне чрезвычайно похожи на нас, особенно жителей Большой Планеты, так как жители Мёмбы приобрели уже кое-какие иные качества и отличия. Вместе с тем эти исследования показали, что планета Земля жила и развивалась почти в тех же условиях, что и Большая Планета. Вот почему мы смело моделировали поведение землян, основываясь на собственном опыте, и ни в чем не ошиблись. Они оказались великолепными представителями человека разумного, или, как говорят у нас, человека вселенского. Вот почему мы считаем, что предстоящее испытание, неминуемое при их возвращении, они выдержат. О самой сущности проекта их возвращения сообщит Главный специалист по связи со Старшей Цивилизацией.

Теперь на телевиде возникло лицо молодой и очень красивой женщины с золотистыми щеками и блестящей серебряной кожей — явно мёмбянкой.

— Проект прост. Вы знаете, что Старшая Цивилизация давно работает над проектом автоаннигиляционного космического корабля. Что это такое? Старшая Цивилизация создала искусственный полуаннигиляционный строительный материал. Его атомы состоят из микрочастиц как материи, так и антиматерии. Он достаточно прочен и подвижен, но до известного предела. Стоит изменить напряжение магнитного поля до определенных величин, как связи микрочастиц нарушаются. Это, как вы сами понимаете, неминуемо приведет к внутриатомному аннигиляционному взрыву. Материя и антиматерия, как вы знаете, в обычных условиях несовместимы и стремятся оттолкнуться друг от друга. Если направить этот анниги-ляционный взрыв в одну точку, то создается реактивная тяга грандиозных энергий, которая будет двигать космический аппарат с быстротой, предельно близкой к скорости света. Над овладением такого материала Старшая Цивилизация работала много лет и недавно провела первые сверхкосмические испытания этих аппаратов с помощью "черных дыр" и подпространства. Они дали положительные результаты. Но вот беда. Однажды начавшаяся внутриатомная аннигиляция иногда вырывается из-под контроля человека и приборов. Сейчас один из экипажей космического корабля Старшей Цивилизации сидит на планете соседней галактики, которую избрали для последующей цивилизации. Дело в том, что корабль просто растворился.

— То есть как это растворился? Он же не из сахара! — спросил кто-то из членов Совета.

— Поясню. Корабли недаром названы авто-аннигиляционными. В случае нужды материалы, из которых они построены, могут стать и аннигиляционным топливом. Он постепенно сам себя взрывает и распадается на материю и антиматерию. Вот и у того космического корабля случилась беда — экипаж не сумел пресечь цепной внутриатомной реакции, и в результате корабль распался. Старшая Цивилизация сейчас работает над улучшением конструкции, но для нашего случая этот недостаток оборачивается неоспоримым достоинством.

— Не совсем понятно, — вмешался опять тот же невидимый член Совета.

— Точный анализ мыслей и впечатлений землян показал, что уровень их цивилизации еще недостаточно высок для восприятия всех новинок и нашей, и особенно Старшей Цивилизации. Если допустить, что мы отправим ребят кораблями иного типа, то, я уж не говорю о массе времени, которое необходимо затратить при этом на полет, — ребята за это время вырастут и почти состарятся, — мы вынуждены будем вступать в контакт с той цивилизацией: ведь они увидят и корабль, и многое другое. Мы считаем это преждевременным. Автоаннигиляционный корабль спокойно долетит до Земли, высадит ребят и… распадется на материю и антиматерию, то есть обратится в ничто. Это явится и отличной проверкой научной теории, и поможет ребятам перенести психологические стрессы, перенапряжения, и передаст с ними первую весточку о нашем существовании. Не сомневаюсь, что со временем мы установим контакты. Словом, в данном случае мы будем проходить тот же путь, что проходила в свое время Планета, устанавливая контакты со Старшей Цивилизацией. Все всем понятно?

— Техническая сторона дела понятна. Но мы не видим моральной проблемы.

— Передаю слово руководителю полета.

Руководитель полета — средних лет мужчина, с обыкновенной белой кожей и широченными плечами. Под его легкой одеждой при каждом движении ощутимо перекатывались отлично натренированные мышцы. Его взгляд казался строгим и даже жестким. Но он улыбнулся, и каждый мог бы решить, что руководитель полета, как и многие другие крупные мужчины, очень добрый и покладистый человек.

— Тут такая история… Галактика, как известно, вращается. На вращение нашей Солнечной системы все большее влияние оказывает соседняя галактика. Вроде как бы космическое трение. А в той части Галактики, где находится Земля, этого "трения" нет. Поэтому тамошние солнечные системы и тамошняя часть галактики движутся с несколько большим опережением "графика". Как раз в эти дни наши солнечные системы находятся почти на прямой линии. А это значит, что расстояние между ними наикратчайшее. Но этого мало. Совпадение в расположении других солнечных систем и планет сегодня тоже наиболее благоприятное. Космический корабль пройдет между ними как по коридору и, значит, испытает наименьшее влияние их притяжения. А то, сами знаете, ребята чуть не угодили за границу нашей Галактики, когда летели сюда. Вот почему и нам, и им дорога каждая минута. Планеты и солнечные системы меняют свои места, и ребятам предстоит покрыть добавочные миллионы километров. Значит, решать нужно быстро. И вот тут-то и возникает моральная проблема. Мы считаем, что нужно погрузить сонных ребят в корабль и дать ему старт, не ожидая, пока пассажиры проснутся…

Сразу же обрушился шквал вопросов.

— А если они проснутся в космосе?! Возможно непоправимое!

— Любой случай может привести их к гибели!

— Где ж это видано — пускать в космос неуправляемый корабль!

— Хороши будущие контакты: отправлять детей без их согласия, да еще во сне!

Руководитель полета был невозмутим. Он переждал этот шквал и опять улыбнулся:

— Вот поэтому мы и собрали Совет. Но прошу учесть главное. Мощное следящее и программное оборудование, то есть автопилоты по-старому, позволят кораблю избежать неприятностей. Но риск, конечно, есть. Вправе ли мы рисковать?!

Некоторое время Совет молчал. На экране проходила вереница озабоченных лиц. Задачку земляне задали сложную. Но постепенно все члены Совета приходили к единому мнению — иного выхода нет. Земляне должны возвратиться на Землю, и возвратиться как можно скорее, иначе они рискуют прибыть на свою планету в неизвестно каком веке.

— А все-таки как им предстоит поступать, если корабль встретится с какими-либо непредвиденными трудностями?

— Да-да! Не забывайте, что это все-таки дети.

— Не забываем. Но эти дети показали себя на Мёмбе довольно-таки смелыми и умными. А раз это так, то мы собираемся снабдить их программами полета. Как только они проснутся, они, в случае нужды, сами смогут взять управление кораблем в свои руки. Но при этом, пожалуйста, учтите, что даже космонавты Старшей Цивилизации не смогли остановить цепной аннигиляционной реакции. Космический полет всегда риск, и далеко не все можно предусмотреть. Вот в этом и заключается моральная сторона вопроса. И еще я прошу вас учесть — сюда они прилетели в плазменной бутылке, которая образовалась тоже, в сущности, из-за непредвиденного аннигиляционного взрыва. И — ничего. Долетели. Так что… справятся.

Совет длился долго, спорили очень серьезно, но каждый раз, когда разгорались страсти, руководитель полета улыбался и напоминал:

— Галактика вращается. Потеряно еще тридцать миллионов километров!

После такого напоминания наступала пауза и новый спор был уже не таким долгим. В конце концов выхода из создавшегося положения так никто и не предложил.

— Значит, утверждаем? — спросил Председатель Совета.

Все молчали. Председатель вынес решение:

— Приступить к осуществлению совместного проекта!

Экран погас. Но почти сейчас же открылись двери в восьмиугольную комнату, и в нее вошли люди, стали одевать ребят в ту одежду, в которой они прилетели. Ни один из них не пошевелился, не запротестовал, только Андрей сладко чмокал во сне и норовил освободить руки. Должно быть, ему казалось, что его опять атакуют отарии. Один из серебряных людей удовлетворенно заметил:

— Снотворное на них действует, пожалуй, сильнее, чем на наших людей.

— Вполне понятно, — сказал второй, — наши кое к чему привыкли, а им впервой.

— Им все впервой, — ответил первый и, вздохнув, добавил: — А все-таки я им завидую. Испытать такое!

— Ты завидуешь! Да им завидуют сейчас вся наша система и вся Старшая Цивилизация. А когда они вернутся домой и расскажут, что они видели и что пережили, им будет завидовать вся Земля.

Землян осторожно, на руках, как маленьких, вынесли из комнаты, погрузили в машины, которые помчались к космическому причалу. Возле него уже стоял автоаннигиляционный космический корабль.

Пожалуй, он не поражал и даже не восхищал. Не слишком большой: раза в два — два с половиной больше той самой ракеты, которая выводила на орбиты первые космические корабли, раза в полтора потолще, с тупым, обтекаемым носом и выступающими по бокам рулями. В его темно-серой могучей туше были приоткрыты люки, через которые внесли землян и уложили в спальные мешки.

Руководитель полета приказал всем покинуть корабль. Когда люди ушли, он проверил приборы и включил реле времени, робота и систему вычислительных машин.

Выходил он из корабля уже в то время, когда робот приступил к своим обязанностям. Двери стали медленно закрываться, а люки задраиваться.

Люди поспешно отошли в подземное укрытие и тоже тщательно задраили за собой двери, нацелив на корабль только наблюдательные перископы.

Некоторое время корабль как бы устало стоял на месте, потом, словно проснувшись, вздрогнул, приподнялся, выплюнул сгусток бело-алого пламени и сразу же исчез. Исчез стремительно и бесследно. Настоящий корабль-призрак, корабль-фантом.

— Вхождение в "черную дыру" и подпространство прошло нормально, — сообщил руководитель полета.

Первым проснулся Андрей. Он сладко зевнул, потянулся и только после этого открыл глаза. Осмотрелся и опять закрыл глаза. Несколько секунд он лежал с зажмуренными глазами, потом осторожно приоткрыл левый глаз, оглядел помещение и опять смежил веки.

— Что за ерунда?! — возмутился Андрей. — Ведь я же явно не сплю, а… вот такое…

Он решительно открыл оба глаза и убедился, что не спит. Рядом в спальных мешках посапывали Виктор и Валя. Голые стены тесной каютки были суровы и неприступны. Где-то рядом что-то тихонько и надсадно жужжало.

Андрей приподнялся на локтях, обернулся и посмотрел назад. Впору было заново зажмуриться и убедиться, что он не спит: сзади, за столом-пультом сидел некто… или нечто, составленное из квадратов, точнее, кубов и цилиндров. Перед ним лучился огромный экран, на котором пробегали и расходились разноцветные линии. Иногда в их переплетении мелькали какие-то смутные, далекие тела и пропадали за кромкой экрана.

— Ничего не понимаю! — вслух сказал Андрей, и то, что сидело за пультом, обернулось и звонким, размеренно-металлическим голосом сообщило:

— Все полном порядке. Вы возвращаетесь на Землю. Курс точен. Скорость максимальная. Происшествий не было. Питание — шкаф с тюбиками. Жду приказаний.

— Да-а… — почесал затылок Андрей. — Дела…

— Дел нет, — отрапортовал робот. — Есть спать.

— Я уже выспался. И давно мы летим?

— Пятнадцать часов сорок три минуты… Нет… Сорок четыре минут.

В роботе, видно, что-то заедало, потому что говорил он не совсем верно. И это не понравилось Андрею.

"Не могли уж подобрать как следует, исправного… — подумал он. — Нашли какого-то косноязычного и сунули. Ну да ладно, не это главное. Главное, что мы летим. И летим, конечно, в космосе".

— Слушай, а долго нам еще лететь? — спросил он у робота.

— Слушаю хорошо. Лететь долго. Если не будет препятствий — пять часов пятьдесят пять минут. Секунды не считаем. Прошу ознакомиться с программой полета и подумать заранее о посадке. Нужно выбрать пункт.

"О-о! — подумал Андрей. — Чего я один в этой программе пойму? Да еще пункт выбирать. Выберу не тот, что нужно, а наши будут меня обвинять. Лучше подожду, пока все проснутся".

Вслух он спросил:

— А что это на экране… мелькает?

— Мы все время летим на грани светового барьера. Значит, мелькают линии светового спектра…

— Ага! Понятно! — бодро ответил Андрей, хотя, честно говоря, он не понял, что такое "световой барьер". Но, подумав немного, вспомнил, что самолеты преодолевают звуковой барьер. А раз свет, как и звук, является одной из форм материй, значит, вполне возможно, что существует и световой барьер.

— А что это такое? — Он показал на фиолетовый шар, который медленно проплывал по экрану.

— Планета. Сейчас буду справляться, какая именно, — ответил робот и стал крутить ручки приборов.

Стрелки на них запрыгали. Андрей испугался: "Накрутит там чего не нужно… Космос же…" И он закричал:

— Ладно, не крути! Шут с ней, с этой планетой.

Робот неуклюже повернулся и растерянно сообщил:

— Мне неизвестно, имеется ли рядом с этой планетой шут.

Что можно поделать с таким помощником?

Обыкновенного русского языка понимать не хочет. Андрей махнул рукой и отвернулся от робота и тут же встретился с широко открытыми Валиными глазами. В них светился не то что испуг, а прямо-таки ужас. Андрей, конечно, не мог не пожалеть ее и потому бодро сообщил:

— Ничего особенного! Просто мы летим домой. На Землю. И ты не нервничай.

Оказывается, проснулся от Андреева вскрика и Виктор. Он спокойно спросил:

— А ты ничего не путаешь?

— Зачем мне путать? Вон сидит робот, и он мне все объяснил. Да и на экране видно: летим. И кажется, здорово летим. Прямо возле светового барьера.

— И куда же мы прилетим? — спросила Валя.

— Как это куда? — искренне удивился Андрей. — Тебе же ясно сказали — на Землю.

— Слушай, Андрей, ведь это же… Нам же ничего не известно!

— Ерунда, Виктор. Ерунда! У робота есть программа полета, только я не стал слушать, пока вы не проснетесь. А раз вы проснулись, давайте слушать. Эй! — крикнул он роботу! — Докладывай программу.

Робот послушно встал из-за пульта, и в тесной каюте зазвучал знакомый голос Оэты:

"Дорогие ребята! Не обижайтесь на нас за то, что мы отправили вас домой не попрощавшись. Просто условия полета складывались так, что нельзя было терять ни минуты. — Здесь она начала рассказывать все то, что говорилось на Совете, и добавила: — Вообще-то вы можете гордиться. Вы первые, кто летит на таком корабле так далеко. Знайте, что мы вас будем всегда помнить и всегда любить, потому что вы настоящие ребята. Надеюсь, что у вас хватит мужества и находчивости преодолеть все трудности и неожиданности этого сложного полета. Прежде всего сообщите роботу то место, куда нужно сесть кораблю, чтобы вы как можно скорее попали домой. Нарисуйте материк, на котором вы живете, и укажите нужную точку посадки. Она должна быть возле какого-нибудь заметного ориентира — реки, озера, большой дороги и так далее. Подобное вы, наверное, изучали в своей школе. А уж потом действуйте в соответствии с обстановкой. Обо всем справляйтесь у робота".

Пришлось срочно чертить карту мира и свой евразийский материк с горами и озерами на нем, потом нарисовали Волгу, уж потом — свою реку и большую дорогу, что шла мимо родного городка. Робот долго рассматривал сообща составленную карту, и Виктор спросил:

— Вы разбираетесь?

Робот выпрямился, а Андрей шепнул Виктору:

— Чего это ты его на "вы" величаешь?

— Н-ну, неудобно как-то… Все-таки он не ребенок.

— А ты откуда знаешь? Может, он младше нас?

Вопрос оказался не праздным хотя бы потому, что никто из ребят нигде и никогда не читал, как нужно обращаться с роботами — на "ты" или на "вы". С одной стороны, роботы создания умные, и поэтому, если обращаться к ним по уму, так нужно было бы говорить "вы". Но поскольку робот — это всего лишь машина, то…

Словом, открылись определенные неясности, которые еще предстояло решить. Но тут вмешался сам робот и сообщил:

— Я не разбираюсь. Я самоуничтожаюсь.

— Чего-чего? — не понял Андрей.

— Отвечаю на вопрос. Я не разбираюсь. Я самоуничтожаюсь. В последнюю минуту.

Самостоятельно.

— Какой же мы ему вопрос задали? — удивился Андрей.

— Так это я у него спросил, разбирается ли он в нашей карте? Найдет ли он точку посадки? — ответил Виктор. — А он понял все по-своему.

— Да уж… С ним нужно держать ухо востро, — заметил Андрей.

Робот, по-видимому, опять задумался и сообщил:

— Острые уши бывают у лятуев. Как можно их держать?

Ребята только переглянулись. Виктор обратился к Вале:

— Знаешь, возьмись-ка ты за хозяйство. Опять хочется есть. И — пить.

У девочек, настоящих конечно, есть особое чутье на хозяйственные дела. Валя мгновенно разыскала шкафчик и очень быстро определила, что в каком тюбике заключено: долгие разговоры с Пепой принесли свои результаты. Она раздала ребятам тюбики с супом, вторым и напитками. Андрей выпил последний тюбик, потом съел второе и отложил первое.

— Надо съесть и первое, — строго сказала Валя.

Андрей даже не взглянул на нее. Он небрежно сунул тюбик с супом в карман и тяжело вздохнул.

— Вы так ничего и не поняли, — грустно произнес он. — Ведь мы навсегда расстались с Мёмбой. Понимаете, навсегда! И мы уже никогда не увидим милых лятуев и не попьем их вкусного молока, мы не будем плавать с гршами и даже не встретимся с отариями, будь они неладны.

— И ты, конечно, не встретишься с Пепой, — съязвила Валя.

— Конечно! И это очень грустно. Хорошая девчонка, хоть и серебряная.

Виктор ничего не ответил. Должно быть, поэтому все примолкли, вспоминая Мёмбу и пережитое. Что ж… Жизнь есть жизнь. Она сталкивает людей и разводит их, принося грусть и разлуку. Но в жизни есть и хорошее — постоянная надежда, что могут быть и новые встречи.

Еще древние мудрецы заметили, что молчать слишком долго не только неприлично, но даже невозможно. Но если это необходимо, нужно хотя бы смотреть на что-нибудь или слушать. Слушать было нечего — корабль летел тихо и сосредоточенно. Смотреть друг на друга не слишком интересно. Поэтому все уставились на экран.

На экране не происходило ничего интересного: набегали и расходились разноцветные световые полосы. В их линиях и спектрах, как рыба в неводе, иной раз показывались некие далекие планеты. Иной раз появлялись ослепительные неизвестные солнца неизвестных солнечных систем. Они излучали столько света, что корабль некоторое время слегка гудел от натуги, пробиваясь сквозь световые потоки.

Но в целом полет проходил как-то уж слишком спокойно и буднично. А это всегда вызывает тревогу — не может же быть, чтобы все в жизни шло как по маслу. Тем более в космосе, и особенно при такой невероятной, околосветовой, скорости. И тем не менее полет продолжался без приключений.

Ребята решительно не знали, чем себя занять. Первым не выдержал робот. Его построили для запрограммированных действий. Он был построен для того, чтобы действовать. А он бездействовал, и, вполне возможно, от этого у него перегревались какие-нибудь электронные внутренности.

Видимо, именно поэтому робот спросил:

— Какие будут указания?

Ребята переглянулись, и Валя обратилась к Виктору:

— Скажи ему что-нибудь… А то как пристанет.

— Так я же не знаю… что говорить.

— Но ведь ты же командир! Ты и должен придумать.

— Кто командир? — удивился Виктор.

— Ты.

— Почему я?

— Потому что, когда мы сюда летели, ты был командиром, значит, когда мы летим отсюда, ты тоже должен быть командиром. — И, перехватив недоуменный взгляд Виктора, пояснила: — Но у тебя же опыт. Ты же знаешь, как это делается. Вот я, например, совершенно не представляю, как это — командовать…

— Ладно. Спрошу, — кивнул Виктор и обратился к роботу: — Скажите, а как вы определили, что нам лететь еще пять часов?

— Так составлена программа.

— А если случится что-либо непредвиденное?

— Непредвиденное тоже запрограммировано. В программе нет только катастрофы. Но для катастроф программ и не требуется.

В роботе, видно, что-то прогрелось и поэтому стало на свои места, он говорил совершенно правильно и убийственно точно.

— А кто же нам сообщит эту программу? — допытывался Виктор, постепенно понимая, что серебряные люди, кажется, дали им неплохого спутника.

— Она вложена в приборы и в автопилот. Кое-что знаю я. — Робот подумал и сообщил: — Я советую передвинуться поближе к пульту. По расчету времени, хвостовая часть корабля должна уже проаннигилировать.

Валя тревожно взглянула на Виктора:

— Что он говорит?

— Он говорит, что часть нашего корабля в полете сократится, проаннигилирует, и поэтому нужно приблизиться к пульту: наверное, помещение уменьшится.

— Этак мы окажемся прямо в космосе, — опасливо протянула Валя и первая пересела в кресло за пультом.

— Ну и что? — усмехнулся Андрей. — Летели же мы в сплошной невесомости? И тут справимся.

Уверенность всегда хороша, и потому неприятное предупреждение робота несколько померкло.

— Словом, получается так, что нам, всем троим, и делать нечего? Да? Все запрограммировано, все продумано?

— Не знаю, как получается, — словом, программа правильно составлена, — сухо ответил робот.

— Ну вот. — Виктор обратился к Вале: — Сама видишь — командиру делать нечего, и я перейду на положение рядового путешественника. Кстати, а есть ли на корабле какие-нибудь обзорные люки? Скучно же лететь вот так… почти вслепую.

— Люки задраены. Экран дает полную информацию. Следите. — Робот сказал это явно недовольно. Ему, кажется, начинали надоедать эти несмышленые пассажиры, для которых созданы все условия безопасного путешествия, а им и того мало.

И как раз в это время экран стал стремительно светлеть, как бы наливаться опасным ослепительным светом, а по кораблю пронесся первый приступ еще мелкой, словно примеривающейся дрожи. Похоже, корабль наткнулся на какое-то препятствие и старательно преодолевал его.

Валя тревожно посмотрела на Виктора. Тот взглянул на робота. А робот, как и положено хорошо запрограммированной машине, молча ждал приказаний. Мыслить он мог. А вот чувствовать — ему не дано…

Между тем с кораблем творилось нечто непонятное. Впрочем, как и с его пассажирами: их непреодолимо тянуло к пульту и тела стали наливаться тяжестью. Виктор подозрительно спросил у робота:

— Появились космические перегрузки. Гравитационные перегрузки. Почему? Что делать, чтобы их избежать?

— Космических перегрузок быть не может. Корабль гравитационно отцентрован. Не может быть и состояния невесомости. Все продумано.

Но у ребят стали отвисать челюсти и вытягиваться лица. Говорить становилось все трудней. Впрочем, как и дышать. А роботу — хоть бы что! Он стоял непоколебимой грудой умного металла, спокойно опустив свои руки-клещи, руки-манипуляторы. Хоть бы глаза у него были, чтобы можно было заглянуть в них… Но робот был хорошо продуман и скомпонован: ничего лишнего.

А корабль стал гудеть и дрожать все сильней, и свет на экране все усиливался. Несмотря на перегрузки, Андрей понял, что происходит нечто не совсем понятное, и побледнел, точнее, посерел. Валя умоляюще смотрела на Виктора, и он, перехватив этот взгляд, понял, что нужно что-то придумывать. Но придумать ничего не мог. Ведь он, в сущности, очень мало знал корабль, слабо разбирался в том, что с ними происходит. Ясно было только одно: корабль теряет скорость, он словно увязает в чем-то непонятном.

Виктор с надеждой посмотрел на ослепительный экран, мгновенно прикинул все, что он знал о программе полета и технических данных корабля, и кое-что понял: корабль наткнулся на мощный световой поток. Причем не просто поток, а встречный поток.

До сих пор световые потоки были боковые, попутные, скользящие, всякие-всякие. А этот шел прямо в лоб корабля. И корабль, двигающийся со скоростью, близкой скорости света, очутился как бы перед барьером: он не мог переступить, пробить этот лучащийся поток. Хуже того. Раз свет летел точно в лоб, значит, чтобы удержаться и не развалиться, корабль должен был сбавить скорость по крайней мере вдвое.

В конце концов, это был тот действительно счастливый случай, когда Виктору помогло не присутствие, а отсутствие знаний. Он, как и большинство землян, просто не знал, как должен повести себя космический корабль, да еще двигающийся со скоростью, близкой к скорости света, если он встретится со встречным потоком света. Ведь, с одной стороны, корабль — материален, а свет как бы не материален. Но с другой стороны, свет — это тоже особый вид материи. Пусть волновой, но все-таки…

Одним словом, этого никто еще не проходил как следует, и, как себя вести в подобных условиях, как-то никто не задумывался.

Главным сейчас для Виктора являлось одно: выяснить, откуда идет этот лобовой поток света? Экран помочь не может: он залит этим светом — все густеющим и все более ослепляющим. Виктор понял, что, если такое стремительное увеличение силы света продлится еще несколько минут, экран лопнет, и тогда…

И он предположил самое простое: корабль идет прямо на какое-то огромное солнце. Или звезду. Она выбрасывает мощнейшие потоки лучистой энергии.

Но тут ему стало страшновато. Ведь звезда выбрасывает не только потоки света. Она обладает страшной гравитацией — силой притяжения, силой тяжести. Значит, корабль сейчас тянет к звезде не только, как говорят космонавты, тяговая сила корабля, но и сила гравитации, идущая от звезды. Но корабль не может лететь быстрее, чем летит свет. Вот и получился световой барьер. Значит, с одной стороны, звезда притягивает корабль, а с другой — не подпускает его. Пока что корабль находится как бы в точке равновесия нескольких сил или поблизости от нее. Но не исключено, что силы гравитации победят — их пределы не установлены. Возможно, что они беспредельны, и тогда корабль полетит прямо в пылающее пекло звезды.

Все это ясно Виктор представил себе и сразу же решил, что ему следует делать. Он закричал на робота:

— Где управление рулями корабля?!

— Рули связаны с автопилотом, — бесстрастно ответил робот.

— А где ручное управление?

— Для включения ручного управления требуется изменение программы!

Чертов робот и его бесстрастие! Как ему объяснить, что положение критическое, что дорога каждая секунда. А ведь его не испугаешь — он же не разбирается, а самоуничтожается! Он запрограммирован на самоуничтожение! Автоуничтожение!!!

Виктор с трудом подвинулся к пульту. Приборные стрелки дрожали и медленно откатывались к нулевым отметкам — корабль боролся из последних сил.

— Робот, — как можно спокойнее сказал Виктор. — Изменение программы необходимо. Мы попали в зону притяжения неизвестного солнца. Идем ему в лоб. Что делать?

— Это запрограммировано. Необходимо отметить курс, затем переключить тумблер номер три в крайнее правое положение и взять управление в свои руки. Управление осуществляется ручками "один" и "два". "Один" отклоняет корабль вверх или вниз, ручка "два" — вправо или влево. Повторяю…

Ожидать повторения Виктор не стал. Он бросился к центральному прибору. На его нимбе было нанесено триста шестьдесят делений — градусов окружности. Стрелка стояла на делении "232".

— Запомните! — крикнул Виктор товарищам. — Двести тридцать два!

Он разыскал тумблер "три" и щелкнул им. Корабль сразу же швырнуло, и в левом верхнем углу экрана вспыхнул жуткий, почти фиолетовый свет — там находилось чужое солнце. И сразу же ослабели перегрузки. Корабль явно прибавлял скорость. Теперь потоки солнечной энергии били ему не в лоб, а как бы скользили по его стенкам.

Виктор осторожно повернул ручку "один", и корабль словно поднырнул под солнце. Его фиолетовый свет на экране несколько переместился к середине верхней кромки и стал понемногу исчезать.

— Робот! — крикнул Виктор. — Есть ли здесь приборы бокового и заднего обзора?

Робот немного погудел и сообщил:

— Такие приборы есть, но если в них попадет свет близкого солнца, он может повредить глаза.

— А… — Виктор запнулся: ну, как называть это сооружение: на "ты" или на "вы"? Поэтому он окончательно рассердился и закричал: — Робот! Наблюдать за солнцем и следить, чтобы оно проходило как раз над центром корабля. Докладывать мне.

— Понял! Начинаю наблюдение.

Робот послушно передвинулся к пульту, бесцеремонно растолкал Валю и Андрея и своими руками-манипуляторами вытащил откуда-то самые обыкновенные вилки со шнурами и сунул их в розетку под пультом.

— Солнце как раз над носом корабля, — доложил робот.

— Так держать! — скомандовал сам себе Виктор и отпустил ручку управления полетом. Корабль сразу же тряхнуло.

— Солнце ушло влево, — прогудел робот. Теперь, работая уже обеими руками, Виктор выровнял корабль, и он продолжал свой нырок под неизвестное огромное солнце. Дрожь по его укорачивающемуся телу пробегала все реже, исчезло натужное гудение, пропали перегрузки.

— Солнце над центром корабля! — доложил робот.

Виктор чуть отпустил ручку номер один, и корабль стал подниматься вверх. Стрелка прибора, указывающая курс корабля, дрогнула и поползла к отметке "232". Когда она стала на свое место — курса на Землю, — робот доложил:

— Солнце скрылось за кормой.

— Вот и хорошо, — сразу повеселел Андрей. — Пусть себе там и светит. Я очень не люблю, когда солнце светит прямо в глаза.

Валя и Виктор расхохотались. Они смеялись долго и радостно — их оставляло страшное нервное напряжение. Нырок под солнце прошел как по писаному.

— Давай-ка попьем чего-нибудь вкусненького, — предложил Андрей. — А то у меня от этого солнца в горле пересохло.

И все трое пили мёмбянские напитки из тюбиков и беспричинно смеялись, изредка посматривая на экран… На нем опять пробегали, извивались и исчезали разноцветные линии, мелькали далекие планеты и солнца.

Корабль ровно несся к теперь уже недалекой Земле.

Робот все еще стоял подключенным к приборам наблюдения.

Страшное ушло, скрылось в неведомых глубинах космоса, но, не получая команды, робот, по-видимому, не знал, что ему делать. Андрей сказал Виктору:

— Скомандуй ему что-нибудь. Чего он прохлаждается без дела?

— Робот! Включитесь в программу полета и докладывайте обо всем замеченном. А также обо всех отклонениях.

— Будет исполнено! — с готовностью доложил робот, выдернул вилку из розетки и устроился у пульта. — Курс выдерживается, опоздание по сравнению с программой семнадцать минут. Опоздание не превышает запасов аннигиляционного топлива. Все в порядке.

Подумать только — вся борьба со встречным солнцем продолжалась всего семнадцать минут. Они пролетели… Впрочем, как раз наоборот. Они длились столько, что казалось, прошли часы. Андрей примолк и задумался, потом улыбнулся, словно озарился:

— Семнадцать минут! Что такое семнадцать минут для нашего корабля? А вот что такое. Мы летим со скоростью триста тысяч километров в секунду. Значит, за минуту пролетаем восемнадцать миллионов километров. А за семнадцать минут больше трехсот миллионов километров. С ума сойти можно! Щелкаем, как семечки, эти самые миллионы…

Он опять задумался:

— А знаете что, ребята, мне кажется, что люди из Старшей Цивилизации проделали с нами какую-то странную шутку.

— Не понимаю, — пожала плечами Валя.

— Я читал, что поперечник нашей Галактики равен нескольким тысячам световых лет! Понимаете?

— Я — не совсем, — призналась Валя.

— А это значит, что свет — мы ведь тоже летим со скоростью света — проходит через Галактику несколько тысяч лет. Значит, и мы должны лететь несколько тысяч лет. А мы летим только сутки.

— Подожди… Но ведь когда мы летели туда…

— Вот об этом я тоже задумался. Либо мы были не на другой стороне Галактики, либо… либо что-то произошло такое, чего мы не знаем и не понимаем. Может, спросить у робота? Робот! Наш корабль сразу же набрал световую скорость и ни разу ее не менял?

— Да. Как только он вышел из подпространства, скорость не менялась.

— Из подпространства? — переспросил Андрей.

— Обыкновенное понятие. Вначале корабль ввели в черную дыру, она вывела его в подпространство, а когда программа действий в подпространстве сработала и поглотила время, корабль вышел из подпространства в пространство, и вот мы летим.

Если бы робот хотя бы повысил голос, споткнулся на каком-нибудь слове, можно было хоть за что-то зацепиться, обдумать сказанное. А он говорил механически точно и бесстрастно, как о само собой разумеющемся. Словно ребята обязаны были знать, что такое черная дыра, что такое подпространство, и как оно ведет себя, и как ведет себя в нем корабль, и где и как поглощается время.

Андрей попробовал "зайти" с другой стороны.

— Робот! Что делалось с кораблем в подпространстве и в черной дыре?

— Он летел.

— Куда он летел? И как он летел?

— Он летел к цели согласно заданной программе.

— А кто же и где поглощал время?

— Оно поглощалось согласно программе.

Сколько ни пытались ребята выяснить, что с ними было и каким образом они преодолели невообразимые пространства, робот твердил одно: согласно программе. И ничего с ним поделать уже нельзя — он сам был запрограммирован именно на такие ответы. Может быть, это был и очень ученый, но явно недостаточно образованный робот.

Когда ребята поняли, что разгадать космические загадки они не смогут — у них не хватает знаний, — робот неожиданно заговорил почти по-человечески.

— Прилетите и узнаете. Подучитесь. Решите уравнение. Окунетесь в машину. Пройдете смазку. — Тут он забормотал что-то и вовсе несуразное. По-видимому, его электронные мозги попытались решить незапрограммированную задачу.

— Слушай, — забеспокоился Андрей, — он же может чокнуться? А у него все программы.

— Робот! — закричал Виктор. — Доложить о курсе!

Робот некоторое время молчал, потом словно встрепенулся и бодро доложил:

— Курс по программе. — Подумал и попросил: — Придвиньте поближе схему посадки. Еще раз уточните курс. Советую прилечь и сберечь силы. Посадки всегда трудны. Я включу электросон.

— Это еще зачем? — удивилась Валя. — Я хочу посмотреть на нашу Землю.

— Так гласит программа. Посадка должна производиться во сне. Меньше опасных перегрузок. Ложитесь спать. Застегните спальные мешки. Спокойно. Я веду корабль. В случае отклонения от программы бужу вас. Повторяю…

Но что он повторял, никто уже не услышал.

Заснули они очень быстро.

Чем все-таки хорош робот? А тем, что человек что-то может забыть, что-то понять не так или сделать по-своему. У роботов этого не бывает. Раз они уж запрограммированы на что-то, так это что-то они выполнят аккуратно, точно и в срок. Так получилось и с самоуничтожающимся роботом.

Как только автоаннигиляционный космический корабль приблизился к Земле, робот отключил электросон, так быстро и так сладко убаюкавший ребят, и заговорил:

— Внимание! Впереди цель полета! Надо вставать! Надо вставать! Расстегните спальные мешки!

Спалось ребятам хорошо, но они явно переспали — и под влиянием снотворного, которое они приняли с последним напитком, поданным в восьмиугольной комнате, и под влиянием электросна. Спать мало — плохо. Но переспать — тоже никуда не годится. Поэтому поднимались нехотя, в теле чувствовалась вялость и разбитость. Но когда на экране показалась голубовато-зеленая с серебристым отливом милая Земля, ребята пришли в себя и бросились к пульту. Зловредина робот, конечно, и не подумал уступить место. Он заворчал:

— Ваша карта не слишком точна. Пожалуйста, корректируйте посадку на глаз. Визуально.

Земля быстро приближалась. Сквозь росчерки и завитки облаков уже угадывались очертания континентов, залитых ясным солнечным светом.

— Кажется, под нами Америка, — первой определила положение Валя.

Все помолчали, потому что корабль быстро приближался к радужной, многоцветной полосе на горизонте. Андрей задумчиво спросил у робота:

— А нас не засекут наземные радарные станции? Они же все время следят за небом. А тут, под нами, как-никак Америка…

— Что значит "засекут"? — недовольно переспросил робот.

— Ну… запеленгуют, обнаружат…

— Нас никто не может обнаружить. Земля, согласно программе, еще не умеет определять аннигиляционные явления. Ведь мы не только материя, но еще и антиматерия. Как же можно одновременно обнаружить и то и другое?

Все это звучало не слишком понятно, но настолько логично, что пришлось поверить.

Корабль неторопливо приближался к кромке, которая отделяла полосу солнечного света ясного дня от сумерек ночной темноты. Явственно проступили очертания Японских островов и Сахалина, потом показались первые огоньки городов.

— Вот это река Амур, — вздохнула Валя. — Она течет как раз нам навстречу.

— Правильно, — вмешался Андрей. — А там, вернее, северней — БАМ.

— Значит, скоро Байкал? — спросил Виктор. — А потом — Енисей.

Под ними проносилась как бы огромная карта Родины — с ее могучими реками, огневыми россыпями больших городов и крапинками маленьких. Там, где-то под ними, шла обычная жизнь, и никто из живущих не предполагал, что над ними летит необыкновенный, автоаннигиляционный корабль, которому вскоре предстоит самоуничтожиться, превратиться в ничто. Все это было так величественно и так странно, что ребята примолкли. Сумерки перешли в ночь, металлическими проволочками и пуговицами поблескивали озера и реки. Робот стал волноваться.

— Уточняйте пункт посадки. Уточняйте.

Расчетный запас аннигиляционного материала иссякает. Корабль скоро начнет распадаться. Все это, конечно, было страшновато, но ведь корабль летел уже над родной Землей. Так что, где бы он ни сел, все равно они будут дома. Виктор осведомился:

— На сколько времени хватит этого самого материала?

— Точно не скажу, но… не надолго.

Робот впервые засомневался, и это было и в самом деле опасно.

Внизу показалась сплошная лента огней — пролетали над Уралом. И вправо и влево, сливаясь в сплошной Млечный Путь, лучились огни городов и заводов.

Виктор приказал:

— Убавить скорость. Скоро должна быть Волга. — Он ткнул пальцем в самодельную карту. — А уж за Волгой нам совсем недалеко.

Корабль немедленно сбавил скорость, и огни под ними поплыли медленней.

— Следите за пунктом посадки. Следите за пунктом посадки. У меня иссякает сопротивление. Скоро я начну самоуничтожаться.

— А ну как плюхнемся? — почему-то весело спросил Андрей.

— Ты всегда со своими шуточками! — рассердилась Валя. И потому, что все промолчали, она обрушилась на Виктора: — А ты чего молчишь? Ты же командир. Если он начнет самоуничтожаться, то…

— Подожди, — успокоил ее Виктор. — Не нервничай. Нам же осталось совсем немного. Вот перелетим Волгу и пойдем на снижение. Хватит его на несколько минут.

— А вдруг не хватит? Мы же потеряли семнадцать минут, а нагнать их не могли. Корабль же не может лететь быстрее скорости света. Может, он запрограммирован так, что вот эти самые семнадцать минут и окажутся главными.

— Да нет… — вмешался Андрей. — Должен же быть у него запас прочности? И потом, мне кажется…

Андрей умолк, и Валя рассердилась:

— Чего не договариваешь? Что тебе кажется?

— Ведь Оэта через робота нам говорила, что распад материала начнется после ослабления магнитных связей. А Земля — это огромный магнит. Магнитные пучки сходятся на полюсах. А мы летим довольно далеко от них. Вот мне и кажется, что робот просто уловил изменение магнитного поля, его ослабление. Наверное, на Земле оно иное, чем на Мёмбе, и в нем что-то происходит… внутри… Так что семнадцать минут опоздания, скорее всего, для него не важны.

— Ну да! Не важны. Скажешь тоже!

— Конечно! Ведь сказали же, что программа предусматривает изменение полета и даже ручное управление в случае особых обстоятельств. А что ж та программа. Господь Бог, что ли? Ведь серебряные люди да и люди из Старшей Цивилизации сюда не летали…

— Ну и что?

— Как это — что? Значит, программа предусмотрела, что таких неожиданных встреч, как у нас, может произойти не одна. А раз это так, то именно программа и рассчитана на запас прочности. Ведь не могли же серебряные люди отправлять нас на верную гибель. Они же наверняка обо всем подумали.

Вот эта ссылка на авторитет серебряных людей и успокоила Валю. Конечно, серебряные люди не такие бездумные, чтобы не предусмотреть возможные встречи и трудности и не обеспечить корабль запасом прочности и горючего для их преодоления.

— Робот! Как дела? Самоуничтожаетесь? — спросил Виктор.

— Нет… пока… держусь. Где Волга?

Волга показалась сразу, словно вынырнув из прибрежных лесов, — огромная, слабо поблескивающая в сумерках уходящей ночи. Уже было видно, как по ее металлически-светлой глади плывут пароходы и караваны барж, рассвеченные огнями. Где-то вправо река разлилась в целое море, и это море упиралось в темную, залитую светом громаду плотины. Там работала одна из волжских ГЭС. Слева показалась тоненькая бурая линейка-дорога. По ней не спеша, словно нехотя, ползли огоньки: по автодороге шли машины.

— Ну вот, — вздохнул облегченно Виктор. — Кажется, мы прилетели.

— Имейте в виду, — с придыханием сообщил робот, — программа предписывает произвести посадку в лесу, вдалеке от крупных населенных пунктов. Выбирайте площадку. Как следует выбирайте площадку.

— Интересно! — возмутилась Валя. — Почему же это подальше от населенных пунктов? А нам, значит, блуждать по лесам? В космосе не пострадали, на Мёмбе, все на свете прошли, а на своей собственной Земле рисковать в незнакомых лесах? Я против!

— Валя права… — согласился Виктор. — Так что, робот, площадку выбирать мы будем такую, которая подходит нам.

— Послушайте, программа все предусмотрела. Как только вы выйдете, корабль начнет испаряться, аннигилировать. Программа не знает, как пройдет аннигиляция на вашей планете. Вдруг из-за каких-то невыясненных Старшей Цивилизацией причин аннигиляция будет проходить бурно. Тогда неминуем взрыв. Значит, могут пострадать люди.

Ребята переглянулись. Мёмбяне предусмотрели, кажется, все. Во всяком случае, рисковать людьми из-за личных удобств было бы неправильно.

— Ладно. Тогда мы будем садиться неподалеку от дороги. Хорошо?

Робот подумал, разыскивая в своей памяти нужное решение.

— Поскольку программа рассчитана на предутреннее приземление, а дороги в это время пустынны, такое приземление можно допустить. Ищите точку приземления. Идет время. Мне уже совсем плохо. Я разлаживаюсь. У вас тут что-то не так с земным магнетизмом.

После недолгих споров ребята выбрали небольшой луг между широкими полями и нешироким придорожным лесом. Робот щелкнул тумблером номер три, потом пощелкал еще несколькими тумблерочками, и корабль остановился в воздухе, а потом стал медленно спускаться. Он приземлился мягко и осторожно. Экран сразу же погас. Наступила полная тишина. Поскрипывая, робот сделал несколько шагов и сильно ударил в стену своей рукой-захватом. В стене что-то сработало, она затрещала, посыпались обломки металла, и перед ребятами открылся люк. Сразу пахнуло росным воздухом, запахом свежих трав и хвои. То были запахи Земли. Только теперь, вдохнув их, ребята поняли, как они близки и дороги. Хотелось дышать и дышать.

Андрей с криком "О-оп!" ринулся в люк, перекувырнулся на траве, сел и крикнул:

— До чего здорово, ребята!

Робот обратился к Виктору и Вале:

— Поздравляю с прибытием. Мёмба рада за вас. Старшая Цивилизация желает больших успехов. Программа предусматривает ваш предварительный завтрак — никто не знает, сколько времени вам предстоит добираться до дома.

— Он правильно говорит, Виктор. Надо забрать тюбики с питанием.

— Валяй, — добродушно махнул рукой Виктор.

Пока Валя опорожняла шкафчик, робот опять заговорил:

— Я убедительно прошу вас открыть дверцу на моей спине.

Виктор поддел ногтем металлическую пластинку и открыл дверцу. За ней, в нише, виднелась рукоятка с красной чертой и кнопкой.

— Все сделано, — доложил он роботу.

— Теперь поставьте, совместите, соедините, срастите, слейте красную черту на рукоятке, лимбе, диске, регуляторе с красной чертой на моем теле, на металле, и на оболочке. Как вы меня поняли? Как вы меня поняли? Повторите.

— Совмещаю красную черту на лимбе с красной чертой на оболочке.

— Вы поняли правильно. Совмещайте.

— Совместил! — доложил Виктор, передвинув рукоятку в нужное положение.

Робот помолчал, словно прислушиваясь к тому, что в нем происходит, и неожиданно запел. Ребята вздрогнули — так это было неожиданно, а робот пропел:

— Ну, на-ажми-и-те мне-е кно-опку. Ну, на-жми-те мне кно-опку!

Виктор нажал.

— А те-пе-ерь о-тхо-ди-те-е к до-ро-ге-е… Отходи-те-ее… к до-о-о-оро-о-ге бы-ыстре-е-й. Побыстре-е-е-й!..

Голос у робота оказался приятным. Он походил на звуки электрической гитары, но в нем звучали жалобные нотки, от которых у ребят защипало глаза. Подумать только, робот явно самоуничтожался. Это было что-то вроде самоубийства. И каким бы робот ни был созданием, все-таки он был мыслящим существом, и жалость все больше охватывала ребят.

— Зачем ты это сделал? — с упреком спросила Валя.

— Но он же просил, — растерянно пролепетал Виктор. — И я же не представлял, что… — Но он тут же рассердился. — А почему ты думаешь, что он самоуничтожается? Может, он еще на что-нибудь запрограммирован. И если ему не сделать то, что сделали мы, вернее, я, ему будет еще хуже. Ты знаешь, что там у него внутри?

Валя смутилась и пробормотала:

— Я, конечно, не знаю… Но все равно жалко… Хоть он и вредный, и чудак… а все равно…

— Хватит болтать. Пошли к дороге.

Робот словно специально ожидал окончания этого разговора и опять запел:

— По-обыстре-ей! По-обыстре-ей!

Теперь его голос звучал резко и властно. Ребята невольно прибавили шаг, часто оглядываясь. Корабль, укороченный и какой-то жалкий, стоял на дымном от росы лугу, освещенный занимающимся рассветом. Из люка донесся почти человеческий голос:

— Прощайте! Прощайте!

Лес подхватил этот голос и влажно ответил: "…щай… щай…"

Выходной люк захлопнулся. Над кораблем заструился воздух. Темно-серое тело корабля стало быстро и неуловимо светлеть. Воздух струился все гуще и быстрее, смазывая контуры корабля, и он словно исчезал в этом струящемся мареве, которое столбом тянулось к начинающему зеленеть небу и пропадало в нем.

Через несколько минут все было кончено. Там, где стоял корабль, пронесший ребят из одного конца Галактики в другой, не было ничего. Совершенно ничего. Только на примятой траве темнело пятно от испарившейся росы. И никто не знал и никогда не узнает, был ли там корабль или не был: он действительно испарился.

Ребята стояли грустные и какие-то ошарашенные. Валя молча ткнула каждому в руки по тюбику, и они механически, не думая, стали пить последние мёмбянские напитки. Они освежили и укрепили ребят.

— Ну что ж… Надо добираться домой. Пошли к дороге.

— Ох и достанется же нам! — покрутил головой Андрей. — Поди докажи, что с нами произошло на самом деле.

— Ну и что, что достанется? — храбро сказала Валя. — Зато пусть они посмотрят то, что мы видели.

Ребята переглянулись. А что, в самом деле? За то, что они видели, можно выдержать любые наказания. Все они не так страшны, как то, через что они прошли и вернулись на свою Землю.

И они бодро пошагали к дороге. В этот ранний час по ней проносились только огромные фургоны междугородных перевозок. Их водители всегда спешили, и, главное, им не разрешалось брать попутчиков. Они шли как курьерские поезда, без промежуточных остановок. Так мимо ребят промчалось две машины. А третья резко затормозила. Из нее выскочил шофер и заорал на всю дорогу:

— Это вы пропадали целую неделю?

Ребята переглянулись. Они считали, что их не было двое суток. Ну трое, в крайнем случае. Шофер понял это переглядывание по-своему.

Он рявкнул:

— А ну, садись в машину, беглецы этакие!

В конце концов, главное было сделано — машина их брала, а уж в ней можно было разобраться в том, что произошло. Они уселись в просторной кабине, и за спинами у них тихонько похрапывал второй шофер, удобно разлегшийся в почти таком же спальном мешке, в каком спали ребята в космосе.

— Это что за машина? — сейчас же поинтересовался Андрей.

— Новый "КамАЗ". Что, не видел таких?

— Видел почти такие же, но в кабине не бывал.

— Ну ладно, рассказывайте, где же вы пропадали. Тут даже вертолеты вас искали. Ведь вас зовут Витя, Валя и Андрей? Так?

— Так.

— Так где же вы пропадали? Только не врать!

— А зачем нам врать? — скромно ответил Андрей. — Были мы на обыкновенной Мёмбе. Вот только что прилетели и пошли домой.

— Это что за Мёмба? — подозрительно спросил шофер.

— Мёмба? Это планета такая. На той стороне Галактики. Как раз там, где наша Галактика врезается в соседнюю. Но там уже действует Старшая Цивилизация.

Шофер подозрительно посмотрел на Андрея, потом на безмятежно сидящих ребят и рассердился:

— Ну, хватит! Я вас серьезно спрашиваю. Тут в округе на триста километров из-за вас вся милиция на ноги поднята, и радио и телевидение талдычит — пропали трое ребят. А вы мне — Мёмба. Не можете говорить правду — молчите. Но не врите.

— Знаете что, дядечка, — вдруг пропела Валя на мотив, которым пользовался робот, — мы не врем, мы действительно были на обыкновенной Мёмбе. И мы действительно только что прилетели. И мы знаем, что нам никто не поверит. Но мы все-таки говорим правду. И чтобы вы нам поверили, вот, попробуйте. — Она протянула опешившему шоферу тюбик с первым блюдом мёмбянской кухни. — Если вы ели что-нибудь подобное, тогда считайте, что мы врем.

Шофер несколько обалдело посмотрел на Валю, на тюбик и нерешительно взял его:

— И что с ним делать?

— Откусите кончик и — пробуйте. Шофер так и сделал. Он осторожно почмокал и вдруг засмеялся:

— Хитренькие! Разыгрываете! Это вам подарил кто-нибудь из тех, кто вас искал, а вы все выдумали.

На этот раз в разговор вступил Виктор. Ему не нравилось недоверие шофера.

— Ну, если бы нас нашли те, кто нас искал, они бы, конечно, нас не отпустили, да еще ночью, да еще посреди дороги. Верно?

— Верно… — нерешительно подтвердил шофер.

— Но главное — другое. Валя вас попросила попробовать и решить — ели вы такое или не ели. И вот если вы такое ели, значит, мы врем. Ведь так она вас просила?

Шофер кивнул и задумался. Потом опять попробовал содержимое тюбика, посмаковал и решительно отложил тюбик:

— Ладно. Допустим. Ну и что же вы там видели, на этой самой Мёмбе?

Андрей стал рассказывать о полете, о приключениях, быте и нравах серебряных людей. Шофер слушал, рулил и время от времени переспрашивал: "Шесть ног, говоришь? А что? Самый лучший вездеход". "Грши, говоришь? А что? Я наших дельфинов видел — умнющие звери". "Черная дыра, говоришь? А что? Сам читал! Имеются такие — сплошная загадка природы".

На повороте в наш город он не затормозил, а лихо повернул и спросил:

— Где живете-то?..

Андрей назвал адрес, и шофер сказал:

— Вообще-то вас следовало бы доставить прямо в милицию — она же вас ищет. Но мне кажется, что после таких приключений да попадать в милицию, хоть и с добром, все равно не стоит. Я вас отвезу прямо домой.

Очень хорошо сказал шофер, по-доброму сказал, а сердечки заныли. Предстояла и радостная, и в то же время не слишком радостная встреча с родными и близкими. Не унывал лишь Андрей.

— Чего носы повесили? Самое главное — вернулись. А там поживем — разберемся.

Они распрощались с хорошим человеком — шофером, который поехал в дальний-дальний рейс и на остановках и ночевках стал рассказывать своим товарищам, таким же шоферам, как и он, о приключениях ребят. Ему, конечно, вначале никто не верил, но он показывал тюбик и кое-кому давал попробовать мёмбянского варева. И тогда ему начинали верить. И те, кому шофер рассказал историю полета на Мёмбу, пересказывали рассказ другим, и кто им верил, а кто и не верил. Хотя большинство стало верить, даже без предъявления тюбика.

В наши дни может случиться всякое. Так что лучше поверить, чем не поверить…

Ребятам пришлось труднее. Когда они с опаской подошли к нашему дому, в нем еще не светилось ни одно окно — все жители спали. Свежело, и по телу побежали мурашки. Посовещались, куда вначале податься, и Андрей решительно сказал:

— Пошли ко мне. У меня родители добрые. Если даже и рассердятся, то быстро отойдут.

И они пошли к Андрею. Насвистывая, как будто он только что возвратился с обыкновенной прогулки, Андрей нажал на кнопку электрического звонка, несколько секунд подождал, опять нажал несколько раз, приговаривая:

— Ну, разоспались. Сони этакие. Глухие тетери.

Но в коридоре послышалось шарканье, и сонный голос как положено осведомился:

— Кто там?

— Открывай, мама. Это я. И еще Валя и Виктор. — И, услышав легкий вскрик, сразу же заговорил быстро-быстро: — Да ты не волнуйся. Все в полном порядке. Я тебе тюбик привез. Попробуешь. Ты не нервничай. Тебе же вредно.

Наверное, из-за этой скороговорки мать сразу признала сына и распахнула дверь. Позади нее уже стоял и отец Андрея — в трусах и майке. Глаза у обоих были широко открыты, и в них светились и испуг, и радость.

— Ну чего, чего? — заворчал Андрей. — Ничего же не случилось. Просто слетали на Мёмбу и вот вернулись. Все в порядке. Холодно же на улице, мама. Пропусти и дай погреться.

И Андреевы родители посторонились, а ребята, смущаясь (конечно, кроме Андрея), прошли в комнату. Там, на диване, спала Андреева сестренка. Когда отец включил свет, она невероятно скривилась, приоткрыла один глаз и, увидев Андрея, буркнула сварливым, противным голосом:

— Явился наконец, чадушко пропащее.

Она хотела было отвернуться к стене, но, видно, в ней, как в роботе, что-то разогрелось, и она вскочила, схватила Андрея в охапку и запричитала:

— Живой! Здоровый! Я же говорила… Говорила, что он не пропадет! Он не может пропасть. Он весь в отца! Он нигде не пропадет!

На шум вышел тот брат Андрея, из-за которого все и произошло. Он был очень смущен и в то же время обрадован. Андрей бросился к нему и повис на шее.

— Если бы ты только знал, как все толково получилось! Если бы ты только знал!

Но тут появились старшие брат и сестра Андрея, приехавшие на его поиски, и все стали рассаживаться. Андреева мать то всхлипывала, то подходила по очереди к каждому из троих путешественников, гладила их по головам и опять садилась. Потом она взмахнула руками и убежала на кухню. Первым от всей этой суматохи пришел в себя отец Андрея. Он крепко потер лицо и довольно равнодушно спросил:

— Ну так где же вы пропадали? Тут же все с ног сбились.

— Знаешь, папа, мы все по порядку. Да?

И Андрей стал рассказывать все как было. Старшие переглядывались, из кухни все время выглядывала мать Андрея и в трогательных местах вытирала слезы и покачивала головой. Андрей показывал тюбики и тараторил, как умел только он. А когда рассказ подошел к концу, он горестно заметил:

— Кроме этих тюбиков, мы привезли с собой еще и семь загадок. Семь иксов, которые нужно разрешить, решить задачи.

— Какие семь иксов? — хмуро спросил старший брат, тот, что помладше и у которого на подбородке уже росло три волосинки в шесть рядов.

— Иксы такие: что такое черная дыра, что такое подпространство, каким образом из четырехногих животных сделали шестиногого лятуя, почему делятся надвое отарии, что же происходит с нашей Галактикой, которая врезается в соседнюю; что это за материал выдумали в Старшей Цивилизации и почему мы помним три с половиной дня, а, оказывается, прошла целая неделя. Все это мне нужно выяснить. И как можно скорее.

— Хм… Тысячи ученых над этим бьются целую жизнь, а он хочет выяснить с ходу. Какой умник нашелся.

— Ну, не глупее тебя! — отрезал Андрей. — Ты вот даже приставки к телевизору толком сделать не мог, а я зато на Мёмбе побывал. И кое-что увидел. Так что еще справлюсь! Узнаю.

— Ну ладно, — сказал отец. — Я не против. Решим так: тут не виноват никто. Случай. А случай кто же винить будет? А меня волнует вот что. Вы, ребятки, дома-то, конечно, не были?

Виктор и Валя отрицательно покачали головами.

— Вот. А дома ж… с ума сходят.

Ребята нерешительно поднялись. Они, конечно, понимали, что дома волнуются, но… но было очень страшно возвращаться: как их еще встретят… Из кухни выглянула мать Андрея:

— Что ж ты их, отец, гонишь? Наоборот нужно сделать — родителей к нам позвать: на людях и горе, и радость легче.

— Пожалуй, так… — согласился Андреев отец и взглянул на старших братьев Андрея.

Те с одного взгляда поняли отца, быстренько ушли.

Потом было много слез, вскриков, радостей и восторгов. Родители не знали, как себя вести. Ругать? А за что? Ребята-то были не виноваты. Оставалось только радоваться их возвращению, и все искренне радовались. Но Андреевым рассказам верили не очень. Правда, кое в чем их убедили тюбики с мёмбянской пищей, но справедливо сказал отец Виктора:

— Каждому не дашь попробовать. А объяснить, где они пропадали, нужно всем. Вот это задача так задача…

В школе тоже не все обошлось гладко. Как-никак, а на занятия ребята опоздали. Классной руководительнице и директору кое-что объяснили родители, да и директор с классной руководительницей не стали очень уж придираться — сами были рады, что все обошлось благополучно.

А вот с соучениками все оказалось сложней. Андрей, конечно, честно рассказывал, что и как произошло. Ему верили и не верили, а потом сошлись на одном: видно было, произошло что-то интересное, может быть, даже секретное, но и приврали они здорово.

Но жизнь шла, проходили всякие большие и маленькие события, и постепенно все забыли о Мёмбе — и шоферы, и соученики.

Но ребята нашего дома по-прежнему ходили и в школу, и из школы чаще всего вместе, и уж когда выпал первый снег и все кругом было чисто, светло и вкусно пахло, а звезды на небе горели особенно ярко и безгрешно, Виктор не выдержал и сказал:

— Знаете, ребята, мне иногда очень хочется на Мёмбу.

— Да, — кивнула Валя. — Мне бы просто нужно было бы туда слетать, — и, поймав недоуменный взгляд Виктора, пояснила: — Я, знаешь, там была… не в лучшей форме. Просто не все понимала. А теперь — понимаю…

Андрей не сказал ничего — он пел на роботный мотив:

— Из семи иксов ни один не знать, значит, вечно спать, вечно спать.

Валя посмотрела на него и засмеялась:

— Андрей, тебе что-нибудь снится?

— Не-а! Никогда.

— А мне вот снится. Мне все время снится, что мёмбяне уже научились у Старшей Цивилизации строить новые необыкновенные авто-аннигиляционные корабли и что они вот-вот нырнут в черную дыру, выйдут в подпространство и вскоре прилетят к нам. Жаль только, что наша карта исчезла вместе с кораблем. Но мне кажется, что они нас все равно найдут.

Они стояли возле своего дома, смотрели в светлое, тихое небо и думали о дне, когда к ним прилетят их далекие друзья. Теперь они знали точно — в необъятной Вселенной есть друзья. А друзья всегда встречаются вновь.