Некогда брак воспринимался скорее как поле битвы, нежели как ложе из роз, и возможно, существуют люди, и поныне разделяющие сей взгляд. Но поскольку доктор Мэтьюрин вступил в союз куда более неподобающий, по сравнению с большинством прочих, то и подошел к разрешению вопроса более прямым, мирным и эффективным путем, чем добрая половина мужей.

Он годами добивался своей поразительно красивой, одухотворенной и изысканной супруги, прежде чем вступить с ней в брак на борту военного корабля посреди Ла-Манша. Добивался так долго, что успел стать убежденным холостяком, слишком закоренелым, чтобы отказаться от таких своих привычек, как курение в постели, игра на виолончели в удивительно неподходящие моменты, препарирование всего, что его интересует, даже в гостиной. Слишком закоренелого, чтобы приучиться исправно бриться, менять белье или мыться не только, когда чувствовал в этом необходимость – просто несносный супруг.

Он не привык к жизни в домашних условиях, и хотя в начале их брака и делал искренние попытки, но вскоре осознал, что со временем натянутость должна повредить их отношениям, тем более, что Диана оставалась столь же непреклонна, как и он сам, и намного более склонна приходить в ярость из-за таких вещей, как поджелудочная железа в ящичке ночного столика или оранжевый мармелад на обюссонских коврах. С другой стороны, его глубоко укоренившаяся привычка к скрытности (ведь он был агентом разведки, равно как и доктором) делала его еще более неподходящим для домашней жизни, которая сходит на нет при замкнутости. Вследствие чего Стивен постепенно удалился в свои комнаты, которые долгое время удерживал за собой в старинной, уютной и ветхой гостинице под названием "Грэйпс" в вольном округе Савой, оставив Диану в красивом современном доме на Халф-Мун-Стрит, сверкающем свежей белой краской и только что обставленном изящной, но хрупкой мебелью из атласного дерева.

Это ни в коем случае не было расставанием; ни намека на недоброжелательность, насилие или недопонимание в переходе Стивена от насыщенной социальной жизни Халф-Мун-Стрит к тусклой, туманной аллее у Темзы, где он мог с большей легкостью посещать собрания Королевского Общества, Королевской коллегии хирургов или энтомологические или орнитологические общества, которые интересовали его сильнее раутов и карточных партий Дианы, и мог безопасней вести деликатные дела, выпавшие на его долю сотрудника департамента военно-морской разведки, дела, которые необходимо держать в неведении от супруги.

Это являлось вовсе не бессердечным расставанием, а лишь обычным географическим отдалением, настолько незначительным, что Стивен преодолевал его каждое утро, пешком проходя Грин-Парк, чтобы позавтракать вместе с супругой, обычно в ее спальне, так как Диана была поздней пташкой. И в то же время он почти всегда появлялся на ее частых званых обедах, к всеобщему удивлению играя роль гостеприимного хозяина, ведь он мог быть так же блестящ и обходителен, как и самые благовоспитанные из ее гостей, если только ему не приходилось играть эту роль слишком долго. В любом случае, отец Дианы и ее первый муж являлись действующими офицерами, и всю жизнь она шла рука об руку с разлукой. Диана всегда была рада видеть своего супруга, как и тот ее, супруги никогда не ссорились, благо все причины для разногласий исчезли, и, собственно говоря, это оказалось наилучшим соглашением из всех возможных для пары, не имевшей ничего общего, кроме любви, дружбы и вереницы странных, удивительных совместных приключений.

Они никогда не ссорились, кроме случаев, когда Стивен поднимал вопрос о бракосочетании по католическому обряду, так как их свадьбу провел в краткой морской манере капитан корабля его величества королевы "Эдип", любезный молодой человек и прекрасный штурман, но не священник, а поскольку Стивен, будучи наполовину ирландского, наполовину каталонского происхождения, являлся папистом, то, по мнению церкви, оставался холостяком. Но никакие доводы, ни теплые слова (резкие он не решался употреблять) не могли тронуть Диану. Она ничего не объясняла, лишь с неизменным постоянством отказывалась. Бывали времена, когда его огорчало ее упрямство, ведь помимо собственных глубоких чувств в данном вопросе Стивен, кажется, уловил туманные суеверные опасения перед странным ритуалом, смешанные со свойственной англичанам неприязнью к католической церкви. Тем не менее, бывали времена, когда это вносило определенный, не насыщенный разногласиями оттенок интриги в их отношения.

Не то чтобы это когда-нибудь случалось с почтенной миссис Броуд из "Грейпса", домохозяйкой, которая любила свой дом таким, как есть, и которая отнеслась бы без всякого сочувствия ко всему связанному с «хождением налево» и незамедлительно указала бы на дверь человеку, заподозренному ею в связях с девицами легкого поведения. Миссис Броуд знала Стивена многие годы, полностью свыклась с ним, и, когда тот сообщил ей, что собирается остаться в гостинице, она лишь на мгновение пристально на него посмотрела, удивленная тем, что существует на свете мужчина, способный спать вдали от такой восхитительной женщины, и затем с завидным спокойствием приняла это, как одно из маленьких чудачеств доктора. В прошлом некоторые из небольших чудачеств доктора действительно казались из ряда вон выходящими, учитывая, что они варьировались от расчленения в ее угольном сарайчике спасенных от отравленной приманки барсуков, до знакомства с отсеченными конечностями и даже целыми телами сирот для дальнейшего препарирования, благо к концу зимы в них не испытывалось недостатка, но со временем хозяйка потихоньку к ним привыкла.

Гудевшая в ночи виолончель доктора и скелеты в каждом шкафу теперь уже ничего не значили для миссис Броуд, ничто не могло на долгое время ее поразить. Она также всецело одобряла Диану, которую хорошо узнала за время ее первого тревожного пребывания в гостинице, куда Стивен ее привел, после их прибытия в Англию. Миссис Броуд полюбила Диану за красоту, которой откровенно восхищалась, и за дружелюбие (она не жеманничала и не считала выше своего достоинства попросить у стойки бара стакан поссета) и за ее очевидную страсть к доктору.

Миссис Мэтьюрин была частым гостем в Грэйпс, принося рубашки, синие шерстяные чулки, пряжки туфель, оставляя записки, забегая за небольшими суммами денег, ведь хотя Диана и оказалась намного богаче Стивена, расточительней она была еще в большей мере. Их брак казался странным, но миссис Броуд однажды заметила миссис Мэтьюрин и леди Джерси [1], сидевших вместе в одной из дворцовых карет, на запятках которой стояли лакеи, и у нее осталось смутное впечатление, что Диана "хоть кем-то да являлась при дворе", что естественным образом ограждало ее от образа жизни простого смертного из плоти и крови.

В последние дни Диана бывала там еще чаще, потому что доктор опять отправлялся в море вместе со своим близким другом Джеком Обри, известным на флоте как Счастливчик Джек Обри за свою исключительную удачу в захвате трофеев, но теперь ставшему столь невезучим в делах, что с радостью принял незавидное временное командование семидесятичетырехпушечником 'Ворчестер', одним из оставшихся на плаву Сорока Воров [2], этой легендарной серии линейных кораблей, построенных по заказу с долей некого "воровства" в шпангоутах, кницах и креплениях - во всей конструкции - весьма необычное замечание даже для времен широко распространенной коррупции и весьма серьезное для тех, кто отправляется на них в море.

Корабль должен отвезти его в Средиземное море к эскадре адмирала Торнтона и бесконечной блокаде французского флота в Тулоне. А коль скоро Стивен должен отправиться в море, то, само собой разумеется, необходимо собрать его рундук. Он сам раньше не раз его паковал, и рундук всегда удовлетворял его скромным потребностям, даже когда доктор находился на значительном отдалении от берега, не говоря уж о Средиземном море, с Барселоной и Мальтой всего лишь в нескольких сотнях миль к подветренной стороне (в зависимости от ветра); но ни Диана, ни миссис Броуд не могли вынести способ Стивена забрасывать вещи в беспорядке, заворачивая хрупкие предметы в чулки, и обе то и дело вмешивались в процесс - оберточная бумага, в порядке разложенные стопки того и сего, чистота и порядок, даже ярлычки.

Сейчас отделанный медью рундук был открыт, и доктор Мэтьюрин рыбачил в нем, надеясь найти свой лучший шейный платок - белый, с оборками, размером со средний лисель, который он собирался надеть на прощальный обед Дианы. Рыбалка осуществлялась хирургическим ретрактором [3], одним из самых эффективных инструментов, известных науке, но ничего не нашел, и когда наконец стальные крючья заскрежетали по дну, закричал:

- Миссис Броуд, миссис Броуд, кто спрятал мой шейный платок?

Миссис Броуд вошла безо всяких церемоний, с перекинутым через руку шейным платком, хотя Стивен был в одной рубашке.

- Почему, ах, почему вы забрали его? - вскричал он. - Разве в вас нет сострадания, миссис Броуд?

- Миссис Мэтьюрин сказала, его следует перекрахмалить. Уверена, вам не понравится носить жабо помятым.

- Ничего более я бы так не желал, - пробормотал Стивен, наматывая на себя платок.

- И миссис Мэтьюрин сказала, вам следует надеть ваши прекрасные новые туфли, - добавила миссис Броуд. - Которым я натерла подошвы.

- Я не могу пойти пешком на Халф-Мун-Стрит в новых туфлях, - воскликнул Стивен.

- Нет, сэр, - терпеливо ответила миссис Броуд. - Вы отправитесь в портшезе, как и сказала миссис М. этим утром. Люди ждут в баре уже десять минут как, - ее взгляд скользнул по раскрытому рундуку, еще полчаса назад уложенному столь аккуратно, как только можно пожелать. - Ох, фи, доктор Мэтьюрин, - воскликнула она. – Ох, фи, доктор, фи.

- Ох, фи, Стивен, - сказала Диана, поправив ему шейный платок. - Как можешь ты так непозволительно опаздывать? Ягелло уже целую вечность околачивается в гостиной, а другие будут тут с минуты на минуту.

- В Смитфилде бык взбесился, - буркнул Стивен.

- Неужели необходимо пройти через Смитфилд, чтобы добраться до Мэйфера?

- Нет, как ты прекрасно знаешь, не надо. Но я неожиданно вспомнил, что мне нужно наведаться в Бартс [4]. И послушай, дорогая, уж я-то точно знаю, что всю свою жизнь ты никогда не приходила вовремя, так что прошу тебя, прибереги свою иронию для более подходящих случаев.

- Что ж, Стивен, ты сам подобен разъяренному быку, как я погляжу, - сказала Диана, поцеловав его. - Ты только подумай, какой прекрасный подарок я тебе прикупила. Пойдем наверх, взгляни на него. Ягелло сможет принять любых ранних пташек.

В гостиной она его окликнула:

- Ягелло, прошу, соблюди приличия вместо нас, на случай если кто-то появится, мы выйдем на минутку.

Ягелло, на редкость привлекательный молодой человек, сверх меры богатый литовец, в настоящее время прикрепленный к шведскому посольству, в доме на Халф-Мун-Стрит был почти своим. Он вместе со Стивеном и Джеком Обри находился в плену во Франции, откуда и сбежал вместе с ними - факт, оправдывающий близкую дружбу, в другом случае маловероятную.

- Вот, - гордо молвила Диана, указывая на свою кровать, где стоял позолоченный несессер, служивший в придачу ящиком для столовых принадлежностей и доской для игры в триктрак, небольшие выдвижные ящички, затейливые створки и складывающиеся ножки превращали его в рукомойник, письменный столик и пюпитр, а с обеих сторон появлялись зеркала и подсвечники.

- Милая, - промурлыкал он, притянув к себе супругу, - да это же роскошь, достойная короля - королевское великолепие. У флотского хирурга никогда не имелось ничего прекрасней. Я так признателен, моя дорогая.

И он был признателен, безгранично тронут, пока Диана проверяла сверкающий объект, поясняя, как тот работает, рассказывая Стивену, как стояла над душой у мастеров, угрозами заставляя их закончить его в срок - заверения, сладкие слова, обещания, пока она не охрипла, охрипла как чертова ворона, дорогой Стивен - тот размышлял о ее щедрости, расточительности (хотя Диана и богата, у нее никогда не имелось денег на расходы, и эта вещь намного превышала ее финансовые возможности), и о ее незнании морской жизни в сырой тесной каюте, где ютился на море флотский хирург, даже хирург семидесятичетырехпушечника и линейного корабля. Этот бесценный предмет - драгоценное творение введенных в заблуждение мастеров - мог сгодиться для полевого офицера - солдата с повозкой с вещами и дюжиной ординарцев, но в случае моряка, его следовало обернуть навощенной парусиной и спрятать в самой сухой части трюма. Или, возможно, его разрешат оставить в хлебной кладовой...

- Но сорочки, дорогой Стивен, - не умолкала Диана. - Я в полнейшем отчаянии из-за сорочек. Я не смогла заставить никчемную женщину их закончить. Тут лишь дюжина. Но я вышлю остальные почтовой каретой. Они могут нагнать тебя в срок.

- Во имя любви к Господу, - вскричал Стивен, - нет нужды, совсем никакой. Дюжина сорочек! Да у меня с самых пеленок никогда столько не было. И в любом случае, в этом рейсе больше двух мне и не понадобится. Будь покойна, плавание закончится прежде, чем начнется.

- Как бы я хотела, чтобы ты уже вернулся, - тихим голосом молвила Диана. - Я так буду по тебе скучать. - И затем, выглянув в окно, добавила. - Экипаж Анны Тревор. Ты не возражаешь против ее прихода, Стивен? Когда она узнала, что здесь обедает Ягелло, то упрашивала и молила ее пригласить, и я не смогла отказать.

- Да никогда в жизни, моя дорогая. Я целиком за удовлетворение естественных желаний, даже для мисс Тревор, даже для рыжеволосой как Иуда землевладелицы из графства Керри, которая дерет непомерные деньги за аренду, хоть с шотландским анабаптистом и стервятником, а по случаю и агентом или судебным приставом. В самом деле, мы могли бы зайти так далеко, чтобы оставить их на пару минут наедине.

- Этот вояж кажется мне до чертиков странным, - сказала Диана, нахмурившись и уставившись на груду сорочек. - Ты никогда не говорил мне, откуда это всплыло. Это все так неожиданно.

- В переломное военное время приказы имеют свойство быть неожиданными. Но я более чем доволен. Насколько ты знаешь, меня ждет дело в Барселоне, и в любом случае мне пришлось бы отправиться в Средиземное море, с Джеком или без.

В некоторой степени это было правдой, но Стивен не нашел уместным пояснить все детали своего дела в Барселоне, как и не сказал, что у него назначено рандеву с французскими роялистами неподалеку от Тулона, рандеву с джентльменами, до крайности уставшими от Бонапарта, рандеву, которое могло повлечь за собой великие события.

- Но ведь имелась договоренность, что Джек получит "Блэкуотэр" и отправится на североамериканскую станцию, как только тот окажется готов, - сказала Диана. - Его не должны были запихивать на временное командование этим гнилым старым "Ворчестером". Человека с его местом в капитанском списке и боевыми заслугами давно следовало посвятить в рыцари и дать достойный корабль, может даже и свою эскадру. Софи, несомненно, в бешенстве, как и адмирал Беркли, и Хинидж Дандас, и все его друзья по службе.

Диана прекрасно была осведомлена обо всех делах капитана Обри, женатого на ее кузине Софи, вдобавок еще и давней подруге. Но не столь осведомлена, как Стивен, который теперь спросил:

- Ты, конечно же, знаешь о затруднительных обстоятельствах Джека?

- Конечно знаю, Стивен. Умоляю, не будь таким болваном.

Конечно, знала. Все знакомые капитана Обри знали, что сойдя на берег с карманами, набитыми французским и испанским золотом, и будучи натурой доверчивой и сангвинической, Джек стал намного более легкой добычей для сухопутных акул, чем большинство моряков, и сделал роковой вклад в пасть не в меру прожорливой акулы и теперь по уши увяз в судебных дрязгах, которые могли с ним покончить.

- Я имею ввиду самые последние события. Похоже, Джек забыл об осмотрительности, которой просили придерживаться его адвокаты, и, на их взгляд, временный отъезд из страны представляется необходимым. Я забыл детали - драка, адвокаты, вылетающие из двустворчатых окон, разбитое стекло на сумму в несколько фунтов, угрозы жизням клерков, нарушение общественного порядка. Вот почему обстоятельства приняли столь внезапный оборот. И именно поэтому он согласился принять это командование. Это не более чем интермедия в его послужном списке.

- Капитан Обри вернется назад, чтобы получить "Блэкуотэр", когда тот будет готов? Софи будет так рада.

- Что ж, если говорить об этом, если говорить об этом... - Стивен замялся и затем, преодолев желание сдержаться, что помимо прочего делало его столь неподходящим супругом, сказал, - дело в том, что у него возникли большие трудности в получении даже этого назначения, его приятелям пришлось привести власть имущим самые убедительные доводы, напомнив об оказанным Джеком услугах и об обещаниях Первого лорда Адмиралтейства, и, несмотря на все это, он никогда не получил бы "Ворчестер", если бы капитан... - если бы один друг очень своевременно не отошел в сторону.

Существует некое напряжение, личные склоки в самом Адмиралтействе, и, невзирая на послужной список, его могут лишить "Блэкуотэра", хотя Джек и оснащал его так долго. Временное бездействие может найти его только на берегу, снедая душу, так же сильно, как и шлюпки под королевским флагом

- Подозреваю, что дело в его сумасбродном старике-отце, - протянула Диана.

Генерал Обри являлся представителем оппозиции в парламенте, неистовым энтузиастом и болтливым радикалом - прискорбная помеха для любого сына, служащего интересам короны, в руках чьих министров находилось назначение и повышение.

- Вне всяких сомнений, это имеет кой-какое отношение к делу, - сказал Стивен. - Но я уверен, существует и нечто большее. Ты знаешь человека по имени Эндрю Рэй?

- Рэй из Казначейства? О да. Его повсюду можно встретить. Я имела честь танцевать с ним на балу у Люси Керрингтон, в тот день, когда ты сбежал к своим приятелям, рептилиям, он также присутствовал на званом обеде у Тарлоу. Гляди, еще один экипаж - это, должно быть, адмирал Фэйторн, всегда пунктуальный, как часы. Стивен, мы ведем себя безобразно. Нам следует спуститься вниз. Почему ты интересуешься этим ничтожеством Рэем?

- Ты считаешь его ничтожеством?

- Вне всяких сомнений. Чересчур умен, как и большинство этих ребят из казначейства, к тому же и подлец - ты не поверишь, как подло он обошелся с Хэрриет Фэншоу. Ничтожество во всех своих поступках и хлыщ, я к нему даже фендерсом не притронусь.

- Сейчас Рэй исполняет обязанности второго секретаря Адмиралтейства на время болезни сэра Джона Бэрроу. Но до недавнего времени работал в казначействе, когда Джек заявил ему, что тот плутует в карты, заявил довольно открыто, в своей прямолинейной манере моряка, в заведении Уиллиса.

- Боже правый, Стивен! Ты никогда не говорил мне. Честное слово, ну и скрытная же ты натура.

- Ты никогда не спрашивала.

- Он вызвал Джека на дуэль?

- Нет. Полагаю, Рэй избрал более безопасный курс.

Его прервал громогласный стук в парадную дверь.

- Я доскажу тебе позже. Спасибо тебе, моя дорогая, за замечательный подарок.

Пока супруги спускались вниз в холл, Диана сказала:

- Ты все знаешь о кораблях и море, Стивен.

Стивен поклонился. Плавая с капитаном Обри с самого начала столетия, ему следовало бы знать предостаточно и о том, и о другом, но, в действительности, даже теперь не всегда отличал левый борт от правого и мог лишь похвалиться своим знакомством с носом и кормой и немногими более редкими морскими терминами.

- Скажи мне, что такое фендерс, который они столь часто упоминают?

- А что касается этого, друг мой - молвил Стивен, - ты должна понять, что гичка - это личная шлюпка капитана, или пиннаса, как мы ее называем, а фендерс - нечто вроде отсоединенной мачты.

Открыв перед ней дверь в гостиную, доктор обнаружил не одну молодую женщину, а двух, то и дело бросавших друг на друга презрительные, а на Ягелло, сидевшего между ними в своей роскошной гусарской форме и выглядевшего хоть и любезным, но отрешенным, - полные обожания взгляды. Увидев доктора, он подскочил, звякнув шпорами, и воскликнул:

- Дорогой мой доктор, как я рад вас видеть, - и заключил его в объятия, тепло улыбнувшись.

- Прибыл адмирал Фэйт, - торжественно провозгласил дворецкий, и часы пробили ровно час.

Прибывало все больше гостей, и, воспользовавшись тем, что дверь то и дело открывалась, кошка с кухни проскользнула, низко пригнувшись, в гостиную и влезла по спине Стивена на его левое плечо, где и уселась, хрипло мурлыча и потираясь ухом о его парик. А гости все прибывали, один из них — банкир, финансовый советник Дианы, пришелся Стивену по душе - он тоже полностью посвятил себя свержению Бонапарта и весьма эффективно использовал свое узкоспециализированное оружие.

Хотя торжественность момента оказалась подпорчена некрасивой сценой, когда дворецкий вышвырнул кошку, все, наконец, направились в столовую, где их уже ждали лучшие блюда, которые мог предложить Лондон, ведь, несмотря на свою грациозность, Диана любила поесть, и вдобавок к тому, что хорошо разбиралась в вине, у нее работал прекрасный повар. В этот раз его таланты были направлены на приготовление всех любимых блюд Стивена.

- Положить вам трюфелей, мэм? - спросил он соседку справа, вдову, чье влияние помогло восстановить репутацию Дианы, подпорченную необдуманными связями в Индии и Соединенных Штатах и лишь частично восстановленную браком.

- Увы, не смею, - ответила та. - Но мне доставит большое удовольствие видеть, как угощаетесь вы. Послушайтесь совета старой леди - съешьте все трюфели, что вам попадутся на глаза, пока ваш желудок еще может с ними справляться.

- Что ж, полагаю, мне стоит ему последовать, - ответил Стивен, погрузив ложку в пирамидку трюфелей. - Пройдет немало времени, прежде чем я увижу подобное. Завтра, с божьей милостью, я взойду на корабль, и тогда мне придется довольствоваться лишь сухарями, солониной, сушеным горохом и толикой пива, по крайней мере, до тех пор, пока не скинут Бонапарта.

- Так выпьем же за его посрамление, - предложила тост вдова, подняв свой бокал. Весь стол выпил за посрамление Бонапарта, а затем за возвращение доктора Мэтьюрина, благополучное возвращение, за Королевский Флот, за каждого из присутствовавших, и затем стоя - что создало небольшие осложнения для мисс Тревор, вынужденной ухватиться за руку Ягелло, - за короля.

В самый разгар этого веселья - замечательного кларета, бургундского и портвейна - Стивен обеспокоенно глянул на часы, красивый французский картель на стене позади головы мистера Натана. Мэтьюрин должен был отправиться портсмутской почтовой каретой и смертельно боялся ее пропустить.

На свою беду доктор увидел, что с момента подачи супа из омаров стрелки не сдвинулись с места. Картель, как и добрая половина часов в доме Дианы, остановился, а Стивен знал, что правилами приличия запрещался даже брошенный украдкой взгляд на карманные часы. Несмотря на то, что они с Дианой жили более вольной жизнью, чем большинство супружеских пар, но оставались очень-очень близки в других аспектах. Поймав его взгляд, она окликнула его с другого конца стола:

- Дорогой, спокойно ешь свой пудинг, Ягелло взял карету у своего посла и любезно согласился нас отвезти.

Вскоре после этого Диана вместе с другими дамами удалилась. Ягелло переместился в верхний конец стола, заняв место вдовы, и Стивен сказал ему:

- Ты человек с золотым сердцем, мой дорогой, да, так и есть. Теперь я смогу видеть Диану по меньшей мере еще двенадцать часов и могу не беспокоиться из-за этой треклятой почтовой кареты.

- Миссис Мэтьюрин пыталась взять у меня обещание, что править будет она, - ответил Ягелло, - и я дал слово, что с первыми же лучами солнца все так и будет, но лишь с твоего согласия, - его голос звучал тревожно.

- И она уступила твоему требованию? - с улыбкой спросил Стивен. - Мило с ее стороны. Но тебе не следует волноваться, Диана бодрой рысью проведет целый караван верблюдов сквозь игольное ушко

- Ах, - вскричал Ягелло, - как же я обожаю женщин, способных ездить верхом, править лошадьми, и находить с ними понимание!

И он пустился в дальнейшие восхваления достоинств миссис Мэтьюрин, которым не хватало лишь досконального знания лошадей, чтобы стать эталоном совершенства.

Стивен видел удивленное, добродушное и в то же время циничное лицо Натана на противоположной стороне стола, забавлявшегося горячностью Ягелло. В Ягелло имелось нечто, вызывавшее у людей улыбку, отметил Стивен. Его молодость, жизнерадостность, пышущее здоровье, привлекательность, возможно, простота. "Ни одним из этих качеств я не обладаю и никогда не обладал, - признался себе Стивен. - Осознают ли такие Ягеллы свое счастье? Наверное, нет. Счастливцы..." На него накатила волна острого желания выпить кофе, и, заметив, что графины, сделав последний круг, остались нетронутыми его порозовевшими и слегка осоловевшими гостями, он громко произнес:

- Джентльмены, возможно, нам следует присоединиться к дамам.

Предложение Ягелло своей кареты стало настоящим сюрпризом, остальным экипажам было приказано прибыть пораньше, чтобы доктор Мэтьюрин вполне успел попрощаться со всеми и добраться до портсмутской почтовой кареты, имея полчаса в запасе. Экипажи прибыли в половине одиннадцатого и разъехались, оставив Стивена, Диану и Ягелло с восхитительным ощущением праздника, неожиданной свободы и независимости от времени.

Натан также остался, частично потому, что жил неподалеку, буквально за углом, а частично из желания поговорить с Дианой о деньгах. Она привезла с собой из Индии и США удивительные драгоценности, многие из которых никогда не надевала; теперь же, во время войны, после удивительных и ужасающих побед Наполеона над Австрией и Пруссией, их стоимость возросла просто неимоверно.

Натан желал, чтобы Диана извлекла из этого факта выгоду, вложив часть рубинов (большие вульгарные такие вещицы, невероятно огромные, как пирожные с малиной) в отобранный им список сильно обесцененных британских акций, которыми оказался завален рынок - эта инвестиция могла бы принести отменную прибыль в случае долгожданной победы союзников. Тем не менее, отвесив поклон, она лишь улыбнулась, предложив захватить остатки bombe glacee [5] в бильярдную, где смогут полакомиться им во время игры.

- Ведь в любом случае Стивен еще должен попрощаться со своим оливковым деревом,- заметила Диана. На всей Халф-Мун-Стрит, пожалуй, только в ее бильярдной можно было увидеть оливу: комната нависала над садом позади дома, и Стивен, выломав одну плиту из пола, посадил черенок оливы из тех, что растут в его родной Каталонии и являются потомками растений из рощи Академа.

Стивен присел около ростка, показывая Натану пять новых листочков и уже почти проклюнувшийся шестой. С другим мужем Натан бы обсуждал акции и облигации, но Стивен совсем не интересовался финансовыми делами жены, предоставив ей самой этим заниматься.

- Давай, Стивен, - сказала она, положив кий. - Я оставила для тебя такую выгодную позицию.

Когда речь шла о покалеченной ноге, доктор Мэтьюрин с пилой в руках выглядел смелым, ловким и решительным хирургом: его движения быстры, уверенны, точны. Но бильярд явно не являлся "его игрой". Хотя в теории он и достаточно ее знал, но не имел почти никакой практики.

И теперь, изучив все варианты, Стивен нанес по шару неуверенный удар, посмотрел, как тот медленно покатился в правую верхнюю лузу, не задев другие шары, и вернулся к оливковому дереву. Остальные игроки прибыли из абсолютно другого мира: Натан длинной серией аккуратных карамболей почти без касаний, собрал шары в углу и разбил их, оставив противника в крайне неудобной позиции. Ягелло выполнил несколько искусных и точных ударов с руки из дома по прицельному шару, находящемуся на задней отметке, Диана же играла более лихо, наслаждаясь риском.

Она кружила вокруг стола с хищным блеском в глазах, с треском посылая шары в лузы. Как-то раз, уже достигнув серии в тридцать семь очков, когда для победы ей недоставало лишь трех, шары неудобно расположились в центре. Диана перекинула свою стройную фигуру через край стола и, вытянувшись в струнку на сукне, уже было достала шар, когда ее окликнул Стивен.

- Отдохни моя дорогая, ради всей нашей любви, сделай паузу.

Существовала большая вероятность того, что Диана могла забеременеть, и ему совсем не нравилась ее поза.

- Бах, - произнесла она, опустив кий на вытянутую руку: посмотрела вдоль него, ее глаза сузились, кончик языка высунулся из уголка рта; Диана замолчала, а потом сильным плавным движением направила красный шар прямо в нижнюю правую лузу, а биток - в левую. Диана соскользнула со стола с такой гибкостью, таким изяществом и такой неподдельной триумфальной радостью, что сердце Стивена на мгновение замерло, а другие мужчины посмотрели на нее с непередаваемой нежностью.

- Карета капитана Ягелло,- доложил дворецкий.

Насколько поля битвы похожи на клумбы роз, настолько и капитан Обри был знаком с первыми лучше, отчасти благодаря своей профессии, которая, с огромными перерывами, часто холодными и всегда мокрыми, сводила его в ожесточенных схватках с врагами короля, не говоря уже о схватках с Адмиралтейством, Советом военно-морского флота, кровожадным начальством и подчиненными, а отчасти потому, что он оказался никудышным садоводом.

Несмотря на всю его любовь и заботу, розы в Эшгроу-коттедж порождали больше тли, гусениц, мучнистой росы, ржавчины и серой гнили, чем цветов - которых никогда не вырастало достаточно даже для того, чтобы ими можно было выстлать ложе даже гному, не говоря уже о шестифутовом морском офицере весом в сто кило. Говоря в переносном смысле, его брак походил на розы больше, чем у других, Джек оказался гораздо счастливее, чем того заслуживал (он не был ни верной опорой для семьи, ни строгим однолюбом), и хотя не являлся абсолютно счастливым и мог втайне желать спутницу, более склонную к плотским утехам и не столь ревнивую, но оставался глубоко привязан к Софи, да и в любом случае, часто находился вдали от дома в течение многих лет подряд.

Вот и теперь он стоял на корме ЕВК "Ворчестер", собираясь отплыть снова. Его жена сидела немного позади, на несуразном стуле с подлокотниками, принесенном на палубу по такому случаю.

Корабль лежал на одном якоре в Спитхеде все эти долгие часы, Голубой Питер реял на фор-стеньге как прибитый, фор-марсель потравлен, вымбовки оснащены и закреплены вахту назад, готовые отправить корабль в путь: весь экипаж пребывал в состоянии гневного напряжения - офицеры раздражены, обед отложен, все взгляды возмущенно обращены в сторону берега.

"Ворчестер" размашисто покачивался на слабеющем отливе, капитан Обри подошел к поручням правого борта, подзорная труба все еще обшаривала Портсмут. Лицо его, обычно добродушное и жизнерадостное, казалось застывшим, мрачным и жестким: ветер по-прежнему дул в нужном направлении, но едва ли достаточный, и, как только начнется прилив, корабль может с тем же успехом вернуться к месту стоянки - ему никогда не вытянуть против течения. Джек ненавидел непунктуальность, а это именно тот случай, невероятная непунктуальность, что держала его здесь. Он уже просил о большой-большой отсрочке у адмирала порта, который чувствовал привязанность к миссис Обри, но это не могло продолжаться, и сейчас в любой момент на этом флагштоке мог вспыхнуть приказ "Ворчестеру" выйти в море, и тогда ему придется отплыть, с хирургом или без него, предоставив экипажу гички выбираться как сможет.

Морской рундук доктора Мэтьюрина прибыл на борт заблаговременно вместе с его хорошо известным футляром для виолончели, на портсмутской почтовой карете, но доктора там не оказалось. И напрасно Бонден, капитанский рулевой, тряс кучера и охранника: нет, они не видели маленького, невзрачного смуглого мужчину в длинном парике; нет, не оставили его случайно в Гилфорде, Годалминге или Петерсфилде, да и с какой стати?

Потому что его не было в долбаной карете с самого начала, простак. Бонден должен зарубить это себе на носу или забить себе в задницу, в зависимости от того, что предпочитает, а еще заплатить полтора шиллинга за гигантскую скрипку, как громоздкий багаж без сопровождения.

- Как же я ненавижу непунктуальность, - сказал капитан Обри. - Даже на суше. Эй, впереди, крепи этот шкентель, - последнее было сказано настолько громко, что отразилось от стен форта Ничья земля, и слова "этот шкентель" слегка смешались со следующей репликой, адресованной его жене.

- И в самом деле, Софи, ведь такой парень, как Стивен, выдающийся натурфилософ, может же понять природу отлива. Вот луна в перигее, в сизигии, возле экватора, как я показывал вчера вечером, и ты прекрасно поняла, не так ли?

- О да, прекрасно, мой дорогой, - отозвалась Софи, придя в замешательство: в конце концов, она четко припомнила бледный полумесяц над замком Порчестер.

- Или, по крайней мере, Мэтьюрин может понять его значимость для моряков, - сказал Джек. - И весеннего половодья. Иногда я в отчаянии... Моя дорогая, - снова глядя на часы, - боюсь, мы должны попрощаться. Если когда-нибудь доктор появится в Эшгроу-коттедж, вели ему следовать в Плимут. Мистер Пуллингс, боцманское кресло, будьте добры, гордень для багажа, и позовите детей. По кораблю пронесся крик: "Дети на корму - детям доложиться капитану - все дети на корму", и две дочурки Джека прибежали с камбуза, сжимая в руках огромные недоеденные куски холодного сливового пудинга, а следом и Джордж, их младший брат, в своих первых штанишках, верхом на волосатом старшине-рулевом.

На круглом личике Джорджа застыло тревожно-озабоченное выражение, малыш что-то шептал в волосатое ухо моряка.

- Подождать не можешь? - спросил тот.

Джордж покачал головой, моряк расстегнул ему штанишки, на вытянутых руках свесил мальчика через подветренный борт и крикнул принести пеньки подтереться.

А на корме Джек по-прежнему глядел сквозь бесчисленные мачты - половина флота Канала и бесчисленные транспортные корабли, мелкие суденышки всех форм и размеров курсировали между ними и берегом. Он четко видел в подзорную трубу Салли-Порт [6] со шлюпками с военных кораблей, снующими туда-сюда, его собственную ожидающую гичку - своего старшину-рулевого, сидящего на кормовой банке, поедающего хлеб с сыром и одновременно разглагольствующего перед сотоварищами, далее, за Салли-Порт - грубую немощеную треугольную площадь, на дальнем конце процветающую гостиницу Кеппеля с широким белым балконом. И пока Джек смотрел, экипаж, запряженный четверкой лошадей, с головокружительной скоростью обогнул угол, раскидывая офицеров, моряков, морских пехотинцев и сопровождающих их потаскух и, по-прежнему опасно кренясь, понесся вперед, на середину открытого пространства.

- Наш номер, сэр, - сказал сигнальный мичман, не отводя подзорной трубы от флагштока. - "Ворчестеру" выйти в море, - последовал еще букет флажков, и мичман начал лихорадочно копаться в своей книге, - без дальнейших... дальнейших...

- Задержек, - докончил Джек, даже не поднося к глазам трубу. - Подтвердите. Мистер Пуллингс, спустить Голубой Питер. Всем матросам на подъем якоря. Обри увидел, как женщина передала вожжи мужчине, спрыгнула с козел и побежала вниз к лодкам, преследуемая небольшой черной фигурой, вылезшей из недр повозки и сжимающей огромный сверток. - Софи, - громко позвал он сквозь свист боцманских дудок и стук ног, - разве это не Диана?

- Уверена, что так и есть, - ответила та, глядя в подзорную трубу. - Я могу отсюда узнать ее узорчатый муслин. А со свертком - бедняга Стивен.

- В последний момент, - сказал Джек. - В последний момент. Обычная чертова драма.

- Слава Богу, есть кому присматривать за ним, даже если это всего лишь Диана. Мистер Пуллингс, нашему сокращенному экипажу понадобится некоторое время, чтобы поднять якорь, хотя уверен, это будет проделано со всем рвением. Милая, тебе пора, увы.

Он помог ей спуститься на ют, где уже приготовили боцманское кресло, ожидающее, чтобы опустить ее в баркас с "Аретузы", одолженный у его друга Билли Харви.

- Прощай, мой дорогой, - сказала Софи, стараясь изо всех сил улыбаться, а в глазах наворачивались крупные слезы. - Спаси и сохрани тебя Господь!

- Благослови Господь и тебя, - сказал Джек и хриплым, неестественным голосом крикнул: - Гордень для детей. Одного за другим, как маленькие тюки, их опустили вниз, к матери: глаза закрыты, кулачки крепко стиснуты. - Мистер Уотсон, - обратился Джек к мичману, командующему шлюпкой, - будьте так добры, поговорите с моей гичкой, когда подплывете, и велите им поставить больше парусов, поставить все, что есть. Передайте мои приветствия и искреннюю благодарность капитану Харви.

Джек повернулся, чтобы отдать приказы, которые выведут "Ворчестер" в море на самом хвосте отлива: у него всего десять минут, которых едва достаточно при таком ветре. Бонден отлично управляется с мелкими суденышками, и эти десять минут нужно потратить, убедив самые острые глаза на флоте, что на самом деле "Ворчестер" со всем возможным рвением подчиняется приказам, а не топчется на месте.

Обычно он предоставил бы это Тому Пуллингсу, своему первому лейтенанту, старому и надежному товарищу, но знал, что нет на борту человека, который не был бы прекрасно осведомлен о его мотивах - на корабле находился только небольшой временный экипаж из старых опытных матросов, все - военные моряки, а поскольку моряки восторженно воспринимают идею обмана, особенно любого обмана, предназначенного втереть очки адмиралу порта, то Джек боялся, что они могут переигрывать. Щекотливое дельце - молчаливо попустительствовать неподчинению прямому приказу и в то же время сохранить репутацию умелого офицера, и, возможно, налицо слишком много оживленной беготни, чтобы все выглядело достаточно убедительно.

В какой-то момент от пушечного выстрела с берега у него сердце ушло в пятки, как и тогда, когда мальчишкой этот же адмирал, а тогда еще коммандер, застал его валяющим дурака, вместо того, чтобы точно брасопить бом-кливер, но сейчас этот великий человек настойчиво желал, чтобы "Андромаха" отправила лейтенанта к нему в офис - "Андромаха" потратила более сорока секунд, спуская шлюпку.

Тем не менее, Джек не смел получить выговор перед лицом всего флота, и, когда гичка, форсируя парусом, пересекла курс "Ворчестера" и метнулась к правому борту, тот уже набирал ход, правый становый якорь взят на кат, на марселях выбирали шкоты (хотя и слабо), брамсели взяты на гитовы. В этом месте отлив укрощал неприятные высокие и постоянно меняющие направление волны, а ветер дул в противоположную сторону, и чтобы зацепиться, требовался очень точный расчет. Тем не менее, Бонден был весьма ловок в подобных вещах: он мог бы решить подождать, пока корабль не обогнет остров Уайт, но, в любом случае, рядом с бортом корабля для шлюпки не существовало никакой опасности.

Джек все еще оставался зол, а еще замерз и чувствовал себя несчастным. Он взглянул на вздымающуюся шлюпку: баковый приготовил отпорный крюк, Бонден на руле ловил волну, поочередно понемногу наполняя и ослабляя парус, на жалко выглядящего Стивена, вжавшегося в кормовую банку и обхватившего свой сверток, фыркнул и молча спустился вниз. Когда Джек проходил мимо, морской пехотинец у дверей каюты стер с лица улыбку и надел маску почтительного деревянного истукана.

- Мистер Эпплби, бегом к казначею и попросите у него полпинты оливкового масла, - приказал на юте мистер Пуллингс мичману.

- Оливкового масла, сэр? - воскликнул мичман. - Да, сэр, ясно, - сказал он, видя, зарождающиеся гневные огоньки в глазах первого лейтенанта.

- Цепляйся, Джо, - произнес Бонден. Баковый зацепился за грот-руслени, большой люггерный парус мигом свернули.

- Теперь, сэр, если вам угодно, - официальным тоном отрывисто произнес Бонден. - Мы не можем торчать весь день с подветренной стороны посудины. Лучше я присмотрю за вашим старым свертком.

Борта "Ворчестера" обладали немалой крутизной, и в корабль вел ряд очень маленьких гладких влажных скользких ступенек, вертикально поднимавшихся от ватерлинии: ни удобного завала борта, ни наклона внутрь, чтобы помочь страннику на его пути. Тем не менее, по обе стороны имелись леера, но даже это делало подъем на борт едва возможным для ловких моряков, а доктор Мэтьюрин не был ни ловким, ни моряком.

- Давайте, сэр, - нетерпеливо сказал Бонден, когда Стивен нерешительно скрючился, стоя одной ногой на планшире. Разрыв между кораблем и гичкой снова начал увеличиваться, и, прежде чем он достиг размеров пропасти, Стивен совершил неожиданный прыжок, приземлившись на самую нижнюю ступень и изо всех сил вцепившись в леера. Здесь он и стоял, задыхаясь и обозревая вздымающуюся кручу борта: Стивен знал, что вел себя плохо и находится в опале: Бонден, старый друг, приветствовал его без тени улыбки, сказав:

- Вы прямо впритык, сэр. Знаете ли вы, что из-за вас мы почти пропустили отлив! И можем вообще упустить.

И все время, пока они удалялись от берега, доктор часто слышал об "упущенном отливе и большом ревущем весеннем половодье тоже", и об ужасной ярости капитана, который выглядел дурачком перед лицом всего флота, метался как огнедышащий лев на всем протяжении отлива, который если упустить, то станет жарко как в аду, да еще и с кипящей смолой.

Резкие слова Бондена, отсутствие удобного кормового трапа или даже боцманского кресла, чтобы поднять его на борт... И тут "Ворчестер" накренился на подветренную сторону, вознеся уродливый левый борт так, что показалась медь обшивки, в то время как правый, со Стивеном на нем, опустился на соответствующую глубину. Холодное море взметнулось вверх, промочив ноги и большую часть тела. Он снова сделал глубокий вдох и вцепился еще крепче.

Когда борт снова устремился вверх, энергичные, нетерпеливые руки схватили его за лодыжки, и Стивен обнаружил себя карабкающимся вверх. "Нужно не забыть правильно поприветствовать квартердек, - подумал он, приближаясь к нему. - Это может уменьшить мою вину". Но, волнуясь, позабыл, что ранее прикрепил шляпу к парику, чтобы уберечь её от ветра, и, когда достигнув священного места, приподнял её, оба предмета поднялись вместе, и его жест приобрел вид скорее несвоевременной шутки, чем уважения, тем более, что некоторые молодые джентльмены, двое корабельных мальчишек и морской пехотинец, не знающие его, взорвались искренним весельем, а те, кто знал, кажется, совсем не смягчились.

- Честное слово, доктор, - сказал Моуэт, вахтенный офицер, - вы почти опоздали, должен признать. Вы почти заставили нас пропустить отлив. О чем вы думали? И полностью промокли - мокрые насквозь. Как это случилось?

Мистер Пуллингс, стоявший у фальшборта, выглядел твердо и холодно.

- Встреча была назначена при полной воде два отлива назад, сэр, - даже не поприветствовав, произнес он.

Стивен знавал Моуэта и Пуллингса еще сопляками, от которых вообще ничего не зависело. В любое другое время доктор дал бы им резкую отповедь, но теперь, при их подавляющем моральном превосходстве, явном общем безмолвном осуждении экипажем "Ворчестера" и его собственном мокром уничижении, Стивен оставил их слова без ответа и, хотя в глубине души оставался наполовину уверен, что эта холодность, по крайней мере, частично, наигранная, часть флотского представления о юморе, от которого он так часто страдал, не смог заставить себя ответить.

Мрачное выражение лица Пуллингса немного смягчилось.

- Вижу, вы окунулись. Вам не следует стоять в мокрой одежде, - вы загнетесь от простуды. Часы промокли?

Очень, очень часто за всю карьеру доктора Мэтьюрина оно, то есть море, столь чуждая ему стихия, добиралось до его часов, когда доктор поднимался на борт, а иногда и смыкалось у него над головой, но каждый раз это удивляло и огорчало.

- Ох, - воскликнул он, нащупывая брелок, - полагаю, да.

Стивен вынул часы и потряс их, проливая еще больше воды на палубу.

- Давайте сюда, сэр, - сказал Пуллингс. - Мистер Эпплби, возьмите эти часы и положите в оливковое масло.

Дверь каюты открылась.

- Ну, доктор, - сказал Джек, выглядя даже выше обычного и гораздо более пугающим. - Доброе утро тебе, или, вернее, добрый день. Думаю, это довольно странный час, чтобы доложить о себе - прямо в последний момент - прямо на грани. Знаешь ли ты, что почти заставил нас пропустить отлив? Пропустить отлив прямо под окнами адмирала? Разве не видишь, что Голубой Питер реет с самой утренней вахты, вахту, черт её дери за вахтой? Должен сказать, сэр, я знал, как людей сажали в бочку и выбрасывали за борт за меньшее, гораздо меньшее. Мистер Моуэт, можете наконец-то выбирать якорь и установите кливер и фока-стаксель. Наконец-то, - повторил он с ударением, глядя на Стивена. - Почему ты весь мокрый? Только не говори, что свалился в море, как обычный увалень?

- Не свалился, - ответил Стивен, выведенный из смиренного состояния. - Волной захлестнуло.

- Ну, ты не должен стоять там, в капающей на палубу одежде, это не очень красивое зрелище, и ты можешь простудиться. Иди и переоденься. Твой рундук в моей каюте: по крайней мере, хоть у него есть какое-то представление о пунктуальности.

- Джек, - сказал Стивен, отжимая штаны на пол, - я прошу прощения. Я очень извиняюсь за опоздание. Крайне об этом сожалею.

- Пунктуальность, - произнес капитан Обри, но потом, чувствуя, что начинать проповедь о важнейшей военно-морской добродетели вряд ли гостеприимно, пожал Стивену свободную руку и продолжил, - проклятье, я был похож на кошку на раскаленной крыше на протяжении всего этого гнусного утра, потому говорил немного необдуманно. Присоединяйся ко мне на палубе, когда переоденешься, Стивен. Возьми другую трубу, и мы бросим последний взгляд на берег, прежде чем обогнем остров Уайт.

Стояла ясная солнечная погода, мощные подзорные трубы явили Салли-Порт - четкий и красочный, гостиницу с белым балконом, а на балконе - Софи и Диану бок о бок, рядом с Дианой - Ягелло с рукой на перевязи, а рядом с Софи - уменьшающийся ряд детских голов, трепыхание носовых платков время от времени.

- Там Ягелло, - сказал Стивен. - Я прибыл в его экипаже, который и явился источником неприятностей.

- Но, несомненно, Ягелло превосходно правит лошадьми?

- Конечно, правит как Иегу [7]: мы довольно шустро выкатились из Лондона, и Ягелло правил в литовской манере, стоя и склонившись над упряжкой, подбадривая лошадей улюлюканьем. И какое-то время все шло очень хорошо, и мы с Дианой могли спокойно поговорить, потому что Ягелло и его скотина разговаривали на одном языке, но когда мы стали менять лошадей, кое-что случилось.

Кроме того, Ягелло не привык к правилам езды в Англии: Литва страна аристократическая, где простые люди убираются с дороги, и когда медленно ползущая телега из Петерсфилда отказалась съехать на обочину, он так вознегодовал, что решил подрезать и высказать все, что думает. Но возница так ударил кнутом нашу левую переднюю лошадь, что мы свернули, задели мильный столб и потеряли колесо. Большого ущерба не случилось - мы не опрокинулись, и как только подняли кузнеца и тот запалил кузницу, то через пару часов все оказалось в порядке, кроме руки Ягелло, которую он сильно растянул.

Я редко видел кого-то столь же сильно раздосадованным. Наедине он сказал мне, что никогда бы не превысил скорости легкого галопа, если бы знал, что придется править лошадьми в позорной демократии. Это едва ли справедливо, но тогда парень пребывал в ужасном унынии, да на глазах у Дианы...

- Впечатлительные иностранцы, - произнес Джек. - Ягелло - отличный парень, иногда почти забываешь об этом, но на самом деле он всего лишь иностранец, бедняга. Полагаю, ты взял вожжи?

- Не я. Диана. К тому времени солнце уже поднялось. Она гораздо лучше управляется с четверкой, чем я.

Диана как раз четко виднелась в окуляре, солнце ярко ее освещало. Все годы, что Стивен ее знал, Диана боролась с неблагоприятными обстоятельствами: сначала дорогостоящий, фешенебельный образ жизни в девичестве без достаточного количества средств, чтобы его поддерживать, потом страшная бедность и зависимость, затем трудные, доставляющие неприятности, страстные и даже жестокие любовники. Все это подточило ее энергичный характер, сделав его колким и жестким, так что уже давно Мэтьюрин не ассоциировал Диану со смехом: красотой, порывистостью, стилем, даже остроумием, но не со смехом.

Сейчас это переменилось.

Стивен никогда не видел ее такой счастливой, как в последние несколько месяцев, и такой красивой. Он не был настолько самодоволен, чтобы полагать, что лишь их брак являлся тому причиной. Скорее, этому способствовало то, что Диана наконец-то обрела дом с обширными и разнообразными знакомствами, богатой легкой жизнью, которую вела - она обожала быть богатой. Даже вполне осязаемый муж мог этому поспособствовать, даже если и не обладал «правильной» национальностью, происхождением, наружностью, религией или вкусами. Даже если не являлся тем, кого ее друзья могли бы желать ей раньше.

Джек молчал, полностью сосредоточившись на Софи, находящейся далеко за водной гладью: теперь она склонилась к маленькому мальчику рядом с собой, подняла его высоко над ограждением, и оба вместе с сестрами опять замахали руками.

Джек уловил мелькание их носовых платков сквозь реи "Аякса" и "Беллерофона" и с нежностью улыбнулся по эту сторону подзорной трубы - чувство, которое его соплаватели редко могли наблюдать.

- Не думаю, - произнес Стивен, продолжая внутренний диалог, - что я создан для детей, - как будто его обвиняли в совершении преступления, - их слишком много, чудовищная избыточность, и у меня нет никакого желания, ни малейшего вообще, видеть своё увековечение. Но в случае Дианы, может, это даст ей счастье?

Как будто осознав его взгляд, Диана тоже помахала кораблю и, повернувшись к Ягелло, указала на море.

"Агамемнон", идущий из Пролива домой, пересек им обзор - великолепное облако белых парусов, а когда он прошел, Портсмут исчез, отрезанный мысом.

Джек выпрямился, сложил подзорную трубу и взглянул вверх на паруса: они были обрасоплены так, как только можно пожелать, что едва ли удивительно, поскольку он сам формировал у молодого Моуэта представление о том, как управлять кораблем, и паруса толкали тысяча восемьсот сорок две тонны "Ворчестера" по воде со степенной скоростью в пять узлов - все, что можно ожидать при таком ветре и течении.

- На довольно значительное время это последнее, что мы видим из удобств жизни на берегу, - заметил Стивен.

- Вовсе нет. Мы плывем только до Плимута на комплектование, - рассеянно заметил Джек, устремив глаза вверх: брам-стеньги "Ворчестера" были слишком высоки, избыточно высоки для его корпуса без завалов. Если в Плимуте останется время, он постарается заменить их на более короткие, а также поставить отдельные бом-брам-стеньги.

Джек намеренно обратил разум к проблеме установки этих гипотетических бом-брам-стеньг позади эзельгофта, и довольно низко, чтобы уменьшить нагрузку на корабль, печально известный плохими креплениями, в случае средиземноморской бури: он знал опасную силу мистраля в Лионском заливе и те убийственно короткие волны, что ветер мог поднять в течение часа, волны, совсем не похожие на длинные атлантические валы, для которых подобные корабли, по большей части, и предназначались. Он делал так, чтобы заглушить боль расставания, намного более сильную, чем ожидал, но, видя, что грусть не проходит, вскочил на коечную сетку, позвал боцмана и поднялся наверх, на самую высь, посмотреть, какие изменения придется сделать, когда доставят его укороченные брам-стеньги.

Джек все еще пребывал наверху, с легкостью и ловкостью орангутанга качаясь между морем и небом, глубоко погруженный в технический спор со своим упорствующим, упрямым, консервативным седобородым боцманом, когда в более чем ста футах под ним барабан протрещал "Ростбиф Старой Англии", приглашая офицеров на обед.

Стивен вошел в кают-компанию - великолепное, длинное помещение с превосходным длинным столом посередине, залитое светом из большого кормового окна во всю ширь, помещение, которое, несмотря на каюты лейтенантов по обе стороны, предоставляло много места для десятка офицеров, каждый - с вестовым за спинкой стула, и множества гостей, если бы их решили пригласить. Тем не менее, сейчас помещение оставалось малолюдным: три морских пехотинца в красных мундирах около окна, а в центре, положив руки на спинку стула, задумчиво стоит штурман, казначей смотрит на часы, Пуллингс и Моуэт у двери, попивают грог и явно ожидают Стивена.

- А вот и вы, доктор, - воскликнул Пуллингс, пожимая ему руку. - С точностью до секунды. - Он улыбнулся во все загорелое дружелюбное лицо, но в глазах явно проглядывала тревога, и тихо продолжил, - бедняга Моуэт боится, что расстроил вас, сэр, отпуская шуточки, когда вы прибыли на борт: всего лишь для забавы, знаете ли, сэр, но мы боялись, что вы, возможно, не поняли, будучи, я бы сказал, сильно промокшим.

- Никогда в жизни, мой дорогой, - сказал Стивен, - что вы пьете?

- Грог, на две трети разведенный водой.

- Тогда прошу, дайте и мне стаканчик. Уильям Моуэт, ваше здоровье. Скажите, когда появятся остальные джентльмены? Я остался без завтрака и голоден как волк. У них вообще есть чувство времени?

- Других джентльменов не будет, - ответил Пуллингс. - У нас еще только скелет экипажа и потому... только скелет кают-компании, ха-ха, - прибавил он, смеясь от души, поскольку сравнение только что пришло ему в голову. - Проходите, позвольте вас сразу представить остальным: у меня есть для вас сюрприз, и я жажду его показать. Прямо-таки распирает.

Мистер Адамс, казначей, встречал доктора в Галифаксе, Новая Шотландия, на балу у губернатора, и, казалось, очень рад видеть Стивена снова. Мистер Гилл, штурман, являвший собой грустный контраст полному, круглолицему, улыбчивому казначею, утверждал о знакомстве еще со времен, когда сам Гилл находился в должности помощника штурмана на "Ганнибале", и Стивен вылечил его после битвы при Альхесирасе.

- Хотя нас было слишком много, чтобы вы меня помнили, - подытожил он.

Капитан морской пехоты Харрис был очень рад плавать вместе с доктором Мэтьюрином: его двоюродный брат Джеймс Макдональд часто говорил о мастерстве доктора, ампутировавшего ему предплечье, а ничто так не успокаивает, как мысль, что если кого-то и разнесут на кусочки, то на борту есть действительно выдающийся мастер, который соберет пострадавшего заново. Его лейтенанты - совсем еще сопливые юнцы - только поклонились, некоторым образом благоговея перед Стивеном, поскольку у него сложилась отличная репутация воскресителя из мертвых и неизменного спутника одного из самых успешных капитанов фрегата на всем флоте.

Пуллингс поторопил всех к столу и занял свое место во главе, расплескав суп - обычный для кают-компании суп, отметил Стивен, весьма полезный в качестве припарок, хотя одновременно еще и унюхал в воздухе знакомый, изысканный, но пока безымянный аромат, а затем Пуллингс спросил стюарда:

- Джейкс, готово?

- Готово, сэр, в меру прожарено, - пришел ответ издалека, и мгновение спустя с камбуза прибежал стюард с золотистым пирогом.

Пуллингс воткнул в него нож, воткнул ложку, и его тревога сменилась триумфом.

- Вот, доктор, - сказал он, передавая Стивену тарелку. - Вот мой сюрприз, вот настоящее "Добро пожаловать на борт"!

- Боже мой, - воскликнул Стивен, глядя на гусиный пирог с трюфелями - больше трюфелей, чем гусятины, - мистер Пуллингс, какая радость, я поражен, поражен и восхищен.

- Надеюсь, что так и есть, - сказал Пуллингс и пояснил остальным, что давно, когда его только произвели в лейтенанты, он заметил, что доктор любит подземные грибы, поэтому сходил в лес, Нью-Форест, где у него поместье, и накопал корзинку в качестве приветствия, а Моуэт сочинил песню.

- Добро пожаловать на борт, добро пожаловать на борт, 

Трезвым как Адам или пьяным как черт, 

Пируй как Лукулл и пей как король, 

Дрыхни, пока не натрешь мозоль, 

Добро пожаловать, дорогой доктор, добро пожаловать на борт, 

добро пожаловать на борт, добро пожаловать на борт, - спел Моуэт.

Остальные грохнули стаканами по столу, подпевая:

- Добро пожаловать на борт, добро пожаловать на борт, - а затем выпили с ним мерзкую, разбавленную фиолетовую бурду, которая в кают-компании "Ворчестера" считалась кларетом.

Но, хотя и разбавленный, кларет не шел ни в какое сравнение с жидкостью, завершившей обед, которую называли портвейном. Вероятно, в основе лежала смесь уксуса и кошенили, но Ананий, виноторговец из Госпорта, добавил патоку, спирт и, возможно, немного свинцового сахара, а также ложь и фальшивую информацию на этикетку.

Стивен и Пуллингс задержались около графина, когда остальные уже ушли.

- Не хочу выглядеть недовольным, Том, - сказал Стивен, но, безусловно, этот корабль не просто сырой, тесный, нескладный и неуютный? Плесень на бимсе, проходящем через мою каюту, толщиной в два дюйма, и, хотя я и не Голиаф, но бьюсь об него головой. Несомненно, я знавал лучшие условия на фрегате, хотя это, если я не ошибаюсь, линейный корабль, не меньше.

- Тоже не хочу показаться недовольным, - отозвался Пуллингс, - и критиковать корабль, на котором служу, но только между нами, доктор, только между нами, это скорее то, что мы зовем плавучий гроб, чем корабль. А что касается сырости, что вы ждете? Его построили на верфи Сэнки, один из "сорока воров": доски двадцатилетней давности, плесень и заболонь, и все это кое-как сляпали вместе и скрепили медью - малой толикой меди, а затем поставили избыточно высокие мачты, чтобы порадовать сухопутных. Так что, когда дойдет до бури, мачты улетят за борт. «Ворчестер» построен в Британии, сэр, а большинство кораблей, на которых мы с вами плавали, были испанской или французской постройки. Может, эти нации и не слишком ловки в судовождении или в сражении, но Бог мой, они знают толк в кораблестроении, - Пуллингс опустил стакан и продолжил: - Я бы хотел бочонок пива «Маргэт». Но пиво - это неблагородно.

- Зато полезно, - сказал Стивен. - Таким образом, как я слышал, мы должны проследовать в Плимут?

- Верно, сэр, на комплектование. У вас будет два помощника, и не думаю, что им понравится, когда они увидят, в каких собачьих будках мы их разместим, и мы должны найти большую часть экипажа, триста матросов или около того. Господи, доктор, как же я надеюсь, что мы сможем заполучить немного хороших моряков!

Наш капитан всегда может полфрегата заполнить отличными матросами-волонтерами (но на линейный корабль не набрать достаточного количества - на линейном корабле, участвующем в блокаде, не получишь призовых денег). И, конечно, у нас должно быть еще три лейтенанта и, возможно, капеллан. Капитан против этого, но адмирал Торнтон любит священников на борту, и нам, возможно, придется отвезти с полдюжины для флота. Он, скорее, адмирал-проповедник, чем хороший флотоводец, и думает, что матросов воодушевляют достойные похороны, с молитвами, произнесенными настоящим священником.

Также у нас должны быть мичманы, и на этот раз капитан клянется, что не возьмет никого, кроме тех, кто рожден для моря, никого, кроме тех, кто может убирать паруса, брать рифы и вести корабль, дрейфовать на приливном течении, брать двойную высоту и понимает математику. Говорит, что не собирается устраивать плавучий детский сад. Поскольку, хотя вы и вряд ли можете поверить, доктор, но десяток хороших мичманов с морской практикой крайне полезен на борту - обучать новобранцев их обязанностям. Мы уверены, что будет довольно много салаг, и они должны довольно быстро научиться всему - французы осмелели, а американцы плавают прямо в Канале.

- Разве все французы не заперты в Рошфоре и Бресте?

- Их линейные корабли. Но когда дует сильный ветер с оста и нашим эскадрам приходится убираться в Торбей, их фрегаты выскальзывают и крепко цапают наших купцов. Смею заметить, мы увидим в Проливе конвой.

А потом есть еще приватиры, крайне самонадеянные рептилии Бискайского залива. Тем не менее, прибывающие корабли могут дать нам немного достойных моряков - у капитана хорошие друзья в Плимуте. Надеюсь, так и есть, потому что на флоте нет никого лучше нашего капитана, чтобы превратить их в умелый экипаж, а умелый экипаж компенсирует недостатки немореходного, кое-как сбитого старого корабля.

Кроме того, на нем, в конце концов, есть пушки, и я вижу, как наш капитан втыкает "Ворчестер" прямо во французскую линию, если только те выйдут из Тулона, прямо в центр, паля с обоих бортов.  - Портвейн, в дополнение к кошенили, содержал много неочищенного спирта, и Пуллингс, будучи немного навеселе, воскликнул, - с обоих бортов прямо в гущу, ломает линию, захватывает линейный корабль первого ранга, еще один, его производят в лорды, а Тома Пуллингса наконец-то в коммандеры! - Том повернул сияющее радостное лицо к открывающейся двери.

- Ну, сэр, я уверен, что так скоро и будет, - сказал Заботливейший Киллик, - капитанский стюард -грубый, непритязательный, уродливый матрос, все такой же неотесанный, несмотря на многолетний опыт в этой должности, но старый товарищ по плаваниям, и потому имеющий право на фамильярность в пустой кают-компании.

- Киллик, - сказал Стивен, пожимая ему руку, - рад тебя видеть. Выпей-ка это, - передавая ему стакан, - это пойдет тебе на пользу.

- Благодарю, сэр, - ответил Киллик, проглотив, не моргнув и глазом, и официальным тоном, хотя и не меняя неуклюжей позы, продолжил, - капитан шлет приветствия, и когда доктор M. будет не занят и склонен немного помузицировать, будет рад приветствовать его в своей каюте. Сейчас капитан настраивает свою старую скрипку, сэр.

 За широким столом на юте "Ворчестера" сидели первый лейтенант, капитанский писарь, хирург, казначей и боцман, а остальные офицеры стояли по обе стороны. У правого борта толпилась бесформенная кучка мужчин, большинство - плохо одетые, выглядящие потерянными и несчастными, и все - пахнущие мылом: их отмывали, пока те не засияют. Однако некоторые, казалось, чувствовали себя совсем как дома, и когда мистер Пуллингс крикнул "следующий", один из них подошел к столу, коснулся лба костяшками пальцев и стоял, легко покачиваясь. Это был мужчина средних лет в шароварах и рваной синей куртке с металлическими пуговицами и ярко-красным платком на шее. Он выглядел как после ужасного загула, и, несомненно, предыдущей ночью подрался. Пуллингс с большим удовлетворением посмотрел на него и сказал:

- Ну, Фелпс, пришёл присоединиться к нашему бремени?

- Так и есть, сэр, - ответил Фелпс, а затем клерку очень быстро проговорил, - Эбенизер Фелпс, родился в Доках в шестьдесят девятом, проживает в доходном доме Горама в Доках, тридцать четыре года в море, последний корабль "Уиллем Алонг", швартовщик.

- А до этого "Цирцея" и "Венерэйбл", - сказал Пуллингс. - И чертовски плохие характеристики с обоих. Пометь его умелым матросом. Фелпс, тебе лучше заныкаться пониже, прежде чем капитан тебя увидит. Следующий.

Мощно сложенный помощник боцмана подвел бледного человека с вывернутыми коленями, одетого в бриджи и часть того, что когда-то являлось кучерским сюртуком. Звали его Уильям Олд.

- Чем занимались, Олд? - доброжелательно спросил Пуллингс.

- Не люблю хвалиться, - доверительно сказал Олд, - но я был "бездельником".

Наступила мгновенная пауза, писарь, нахмурившись, оторвал взгляд от своего журнала.

- Полегче, приятель, - хрипло прорычал помощник боцмана.

- Я не по кастрюлям, сэр, - добавил Олд, - и не по оловянной посуде, я "бездельник", подмастерье "бездельника", делал всякие безделицы из олова. Но всё оловянное ремесло, посуда и прочее, пошло прахом и...

- В море раньше бывали? - спросил Пуллингс.

- Однажды побывал в Маргите, что в Кенте, сэр.

- Пометь его "салагой", если пройдёт доктора, - сказал Пуллингс. - Сгодится в команде оружейника. Следующий.

- О, сэр, - воскликнул подмастерье "бездельника", почти уведенный помощником боцмана, - о, сэр, позвольте, могу я теперь получить подъёмные, ваше благородие? Моя жена ждет там, на причале, с детьми.

- Разъясни ему, Джоблин, - приказал Пуллингс помощнику боцмана, - следующий.

Теперь настал черед насильно завербованных, среди них оказалось несколько достойных моряков, каких-то снял с торговых судов, возвращающихся домой, Моуэт, уходивший на баркасе далеко в море, других схватили вербовочные отряды на берегу. Первый из них, человек по имени Йетс, больше походил на преуспевающего садовника, каковым на самом деле и являлся. Владелец питомника, как он объяснил лейтенанту. У него пол акра под парниками, бизнес идет хорошо и будет разрушен, если его заберут - жена в деле ничего не понимает и ждет ребенка. Его сильнейшее расстройство, как и искренность, были очевидны.

- А что это якорь делает у тебя на руке? - спросил Пуллингс, указывая на сине-красную татуировку. - Бывал в море, не отрицай. 

Да, мальчишкой ушёл в море: пять месяцев на "Гермионе", почти все время страдал от морской болезни, и когда экипаж списали на берег здесь, в Хэмоазе, ушел как можно дальше вглубь страны и никогда снова не приближался к морю, пока в четверг вербовочный отряд не схватил его, когда он пересекал мост, чтобы навестить важного клиента в Салташе. Его дело рухнет, если он не вернется домой.

- Мне жаль, Йетс, - сказал Пуллингс. - Но закон есть закон: любой, кто ходил в море, может быть принудительно завербован. В подобных случаях некоторые офицеры прочитали бы сентенции о необходимости укомплектования флота, о службе для обороны страны, даже о патриотизме для общего назидания экипажу корабля. Другие скатились бы в резкость или грубость. Пуллингс же, качая головой, только сказал: "пройдите к доктору". 

Йетс бросил отчаянный взгляд на сидящих за столом, сцепил руки и без единого слова прошел дальше, слишком расстроенный, чтобы говорить.

За ширмой Стивен велел ему снять одежду, ткнул его в живот и пах, и сказал:

- В вашем деле вы поднимаете тяжести.

- О нет, сэр, - сказал Йетс тихим упавшим голосом, - только на тачке.

- И не вздумайте мне возражать, - резко оборвал Стивен. - Вы отвечаете на вопросы, когда вас спрашивают, и не раньше, слышите?

- Прошу прощения, сэр, - сказал Йетс, закрыв глаза.

- Вы поднимаете тяжести. Вот признаки зарождающейся грыжи. Боюсь, мы должны отказаться от вас. Это не очень серьезно, но вы должны умерить употребление эля и вина, и никаких крепких спиртных напитков, отказаться от табака, этого мерзкого порока, и трижды в год пускать кровь. 

Джек ходил взад и вперед по кормовой каюте: капитанской гостиной, мюзик-холлу, убежищу и источнику восторга, диктуя всезнающему, хранящему все секреты старому писарю, одолженному у своего друга, члена Адмиралтейского совета: «Капитан Обри шлёт свои наилучшие пожелания лорду Алтону и очень сожалеет, что "Ворчестер" - неподходящий корабль для молодого джентльмена в возрасте сына его светлости: на корабле нет учителя, а характер теперешних моих обязанностей препятствует - препятствует моей деятельности в качестве долбаной няньки, используйте это прекрасное выражение и подумайте о других, мистер Симпсон, если вам будет угодно. Но если мальчика отдать в хорошую математическую школу, то в двенадцать, после того как в течение года или около того он изучит основы тригонометрии, навигации, английской и французской грамматики, капитан Обри будет счастлив исполнить пожелание его светлости в случае своего назначения на какой-либо более подходящий корабль.

- У лорда Алтона куча связей в правительстве, сэр, - заметил писарь, - это знакомство дорого стоит.

- Уверен, так и есть, - ответил Джек, - и уверен, что Алтон вскоре найдёт более отзывчивого капитана. Теперь почти то же самое мистеру Джеймсону, но в его случае сын слишком стар. Мальчик может быть очень хорош в латыни и греческом, но не знает разницу между логарифмом и лагом, кроме того, мало кто из молодых людей хорошо переносит море в пятнадцать. Кто дальше? Вы что-нибудь знаете о племяннике адмирала Брауна?

- Что ж, сэр, мне он кажется туповатым молодым джентльменом: последний капитан списал его на берег, и мне сообщили, что он провалил экзамен на лейтенанта в Сомерсет-Хаусе.

- Позволю себе согласиться. Я оказался свидетелем прискорбного зрелища, как он в пьяном виде разворачивался на ялике. В то время этот мичман плавал на "Колоссе". Но я считаю, что должен взять его - дядя оказался очень добр ко мне, когда я был юнгой. Мы постараемся развить его ум, может тогда он сдаст экзамен в Гибралтаре, и, возможно, адмирал повысит его ради дяди - оба плавали вместе во времена испанской заварухи, насколько припоминаю, - сказал Джек, глядя в кормовое окно и видя Хэмоазу более чем двадцатилетней давности, так же переполненную военными кораблями, и себя, свежеиспеченного молодого лейтенанта, излучающего счастье подобно восходящему солнцу, и отвозящего в гичке двух упомянутых офицеров на берег. - Я сам напишу это письмо, - сказал Джек. - Что касается юных Сэвиджа и Мейтленда, они, конечно, могут приезжать. Но теперь есть еще очень деликатное конфиденциальное полуофициальное письмо адмиралу Бойеру в отношении оставшихся лейтенантов: мистера Коллинза и мистера Уайтинга. Я ничего о них не знаю, кроме того, что они очень молоды - в нижней части списка, но мистера Сомерса я не хочу, если смогу отказаться от него.

- Достопочтенного мистера Сомерса, - многозначительным тоном произнес Симпсон.

- Несомненно, но парень ленивый, да и вообще не моряк - слишком богат на свою беду и беду компании, в которой находится - не умеет пить и не обладает здравым смыслом, чтобы отказаться от вина. Представьте себе, что он заступает на ночную вахту в штормовую погоду у подветренного берега, представьте, как посылаете его в шлюпочную операцию - это превратится в забаву с человеческими жизнями, несомненно. Я не имею ни малейшего представления о людях, превративших службу лишь в удобство для себя, как будто это государственная богадельня для бездельников. Нет. Мы должны выразить это с большой осторожностью, указывая крайне уважительно, что будем прокляты, если заполучим на борт его, а не одного из двух других джентльменов, о которых ходатайствуем - Торнейкрофта и Паттерсона: оба на берегу, как я прекрасно знаю.

- Мистер Уиджери с верфи, желает вас видеть, сэр, - доложил Киллик.

- Ах, да, - сказал Джек, - это касается стеньг. Мистер Симпсон, вы можете счесть, что неплохо бы посоветоваться с членом Адмиралтейского совета по этому письму, и, возможно, позволите взглянуть на проект нынче вечером. Нельзя терять ни минуты: ищейки могут нагрянуть на борт в любой день, и тогда будет намного сложнее от него избавиться. И скажите, пожалуйста, миссис Фэншоу, со всеми соответствующими выражениями, что я буду счастлив отобедать с ней и членом Адмиралтейского совета в воскресенье. Вы выпьете по стаканчику с мистером Уиджером перед уходом?

- Вы очень добры, сэр. Но пока я не забыл, капитан Фэншоу просит вас внести внука своей сестры в судовую роль, прежде чем её закроют. Зовут Генри Мидоуз, почти восемь, неплохой парень.

- Конечно, - отозвался Джек. - Как пометить? Капитанский слуга звучит неплохо. Киллик, пригласи мистера Уиджера и принеси мадеры.

Над Хэмоазой, Катвотером и Зундом громыхнула вечерняя пушка, в Плимуте, в доках и на военных кораблях замерцал свет - каждый как отдельная деревня. Окна кормовой каюты "Ворчестера" светились ярче остальных, потому что капитану еще предстояло много бумажной работы, и он зажег патентованную лампу Аргана: на столе лежали бумаги с блокшивов вместе с заявками от плотника, отчетами старшего канонира и боцмана, огромными свитками с продовольственного склада и первыми набросками вахтенного расписания - результат нескольких часов тесного общения с первым лейтенантом, но поверх этих аккуратных куч рядом с его скрипкой лежали несколько рукописных листов с нотами, и именно их он и изучал, когда вошел Стивен.

- А вот и ты, Стивен, - сказал Джек. - Киллик, Киллик, сюда. Жареный сыр, слышишь меня? Стивен, рад тебя видеть.

- Ты, несомненно, выглядишь вполне счастливым. У тебя день прошёл хорошо?

- Терпимо, спасибо, терпимо. Должен сказать, член Адмиралтейского совета оказался щедр к нам: у нас почти укомплектованный экипаж, и он пообещал передать половину команды "Ската", когда тот завтра её спишет.

- Тот маленький кораблик, который приплыл после нас, с прибитым хвостом акулы на носу? При всей твоей жадности до матросов вряд ли можно многого ожидать от простого плавающего курятника.

- Если быть точным, брат, это бриг и, хотя команда такого корабля не столь велика, они вместе отслужили четыре года в Вест-Индии под командованием молодого Холла, прекрасного моряка; участвовали в смертельно опасных событиях, и, осмелюсь сказать, каждый матрос может быть вписан как умелый. Нам невероятно повезло иметь возможность схватить их, клянусь.

- Возможно, скатовцы могут посчитать, что им повезло меньше, когда их переведут на другой корабль, даже не дав повидаться с друзьями после четырех лет отсутствия.

- Это тяжело, - сказал Джек, - очень тяжело. Но война вообще очень жестокая и тяжелая штука. Он покачал головой, но, снова оживившись, сказал, - и верфь сделала весьма щедрый подарок касательно моих обрубков брам-стеньг и отдельных бом-брам стеньг - вполне согласилась со мной уменьшить их напряжение и отдать мне утром снятые со старого "Инвисибла".

- Жратва. Поставил её в столовой. Ни дюйма места на этом столе, - сердито сказал Киллик, глядя на бумаги.

- И вправду, - сказал Джек, - когда оба ели свой ужин, - не припомню лучшего и более удовлетворительного укомплектования. У нас добрая треть наших моряков, умелых и обычных, не считая скатовцев, да и многие другие выглядят крепким, многообещающим материалом.

- Среди тех, кого я осматривал, немало угрюмых, жестоких грубиянов, - сказал Стивен, который чувствовал себя неприятно и противоречиво: он ненавидел всю затею с принудительной вербовкой.

- Конечно, среди тех, кого присылают по квоте магистраты, попадаются странные экземпляры, но на сей раз у нас очень немного законченных воров, только один отцеубийца, которого сочли невозможным помиловать и отправили на флот, в конце концов, он вряд ли употребит здесь свои умения - едва ли на борту найдется еще один отец. И то же самое относится к браконьерам. В целом, я очень доволен: что старой закваской, что новой, как сказано в Библии, и не сомневаюсь, что ко времени, когда мы присоединимся к флоту, у нас будет сносный и оживленный экипаж. А чтобы подбодрить их, я запасся порохом - имущество недавно умершего изготовителя фейерверков, самая умопомрачительная сделка. Банковский клерк дал мне наводку - он намерен жениться на вдове, и, хотя этот порох немного смешан с красным пигментом и тому подобным, оружейный мастер клянется, что порох отличный. Единственное, что отделяет меня от идеального счастья, - сказал Джек, загоняя клубок юридических проблем поглубже на задворки сознания, - так это угроза этих священников и отсутствие других лейтенантов: укомплектование команды всегда означает колоссальный объем работы, и слишком многое из этого приходится на бедного Пуллингса. У нас сразу должно быть больше лейтенантов. Пуллингс сильно измотан, и в ближайшие несколько дней будет еще хуже, несомненно. 

- Так и есть, и становится странно раздражительными от недостатка отдыха - набросился на меня с непонятной жестокостью за то, что я завернул небольшую, ничтожную горстку людей. Его жадность до людей неизмерима, ненасытна, бесчеловечна. Я должен дать ему вечером дозу успокоительного. Семьдесят пять капель настойки лауданума, и завтра лейтенант снова будет покладистым, любезным и услужливым Томасом Пуллингсом, какого мы всегда знали, в противном случае, ему потребуется синяя пилюля. Синяя пилюля и слабительное.

- Если нам повезет, завтра появятся остальные лейтенанты, и это снимет часть нагрузки с его плеч, а член Адмиралтейского совета намерен отправить священников на торговом судне. Твои помощники поднялись на борт около полудня, полагаю. Надеюсь, ты доволен ими?

- Я не сомневаюсь, что они столь же компетентны, как указано в их свидетельствах, настолько компетентны, насколько мы имеем право ожидать от хирургов. Стивен был врачом, и хирурги (хотя довольно часто, и достойные души, если рассматривать по отдельности) все еще не изжили свою долгую-долгую связь с брадобреями. - Но даже если бы один из них оказался Подалирием, а второй - Махаоном, я все равно предпочёл бы работать один.

- Разве они не совсем то? - спросил Джек. - Я постараюсь организовать замену, если тебе оба не нравятся.

- Ты очень добр, не то чтобы я испытываю какое-то отвращение к молодым или старым. Все дело в том, что мне не нравится сама идея подчинения. Почти в каждой груди скрывается капрал, и каждый стремится использовать власть, если она у него есть, тем самым разрушая естественные отношения с товарищами, ужасное положение дел для обеих сторон. Покончите с подчинением, и вы покончите с тиранией: без подчинения у нас не будет ни Неронов, ни Тамерланов, ни Бонапартов.

- Ерунда, - сказал Джек. - Подчинение - естественный порядок вещей. Существует подчинение на небесах - Серафимы и Херувимы выше Господств и Архонтов, Архангелов и обычных ангелов. Так же и на флоте. Ты не в то место пришёл за анархией, брат.

- Как бы то ни было, - ответил Стивен, - я бы гораздо охотнее поплыл в одиночестве, чем с шестьюстами душами, ютящимися в этом небезопасном и заплесневелом деревянном корабле, где многие кишат паразитами, другие являются разносчиками сифилиса, а некоторые, возможно, несут в себе бациллы тюремной лихорадки, мне нужна помощь даже при повседневном осмотре, не говоря уже о сражении, не дай Бог. И в самом деле, поскольку я, вероятно, буду отсутствовать какое-то время, я предпринял особые усилия, чтобы опереться на исключительно хорошо квалифицированного, хорошо зарекомендовавшего себя старшего помощника. Но послушай, почему ты так против священнослужителей? Ты же, несомненно, уже не настолько слаб, чтобы поддаваться суевериям?

- Конечно же, нет, - быстро ответил Джек своей неизменной репликой, - это же всё только ради команды. Кроме того, - добавил он после паузы, - при священниках ты не можешь говорить непристойности, не пройдёт.

- Но ты никогда не говоришь непристойности, - сказал Стивен. И это было правдой, или, по крайней мере, почти правдой: хотя и не ханжа, Джек Обри разговорам предпочитал действия, фантазиям - факты, и, хотя и обладал небольшим запасом непристойных историй, к концу обеда, когда фантазии становились нескромными и, зачастую, похотливыми, обычно забывал о них или терял суть.

- Так и есть, - ответил Джек, а затем: - Ты когда-нибудь встречал Баха?

- Какого Баха?

- Лондонского Баха.

- Только не я.

- Я встречал. Он написал несколько пьес для моего дяди Фишера, а его помощник скопировал их начисто. Но они очень давно потеряны, поэтому, когда я в последний раз очутился в городе, то отправился проверить, смогу ли найти оригиналы: помощник теперь работал самостоятельно, унаследовав музыкальную библиотеку своего хозяина. Мы искали среди бумаг - ну и беспорядок, ты даже не представляешь, а я-то всегда предполагал, что издатели аккуратны, как пчелы. Мы искали несколько часов, но дядиных пьес так и не нашли. Но в чем все дело: у Баха имелся отец.

- Боже мой, Джек, ну и истории ты мне рассказываешь. Тем не менее, припоминая, я, кажется, знаю и других людей в похожей ситуации.

- А у этого отца, старого Баха, понимаешь ли, хранились груды нот в кладовой.

- Странное, пожалуй, место, чтобы творить, но ведь поют же птицы на деревьях. Почему бы старомодным немцам не делать это в кладовой?

- Я имею в виду, что груды нот держали в кладовке. Мыши и черные тараканы сыграли злую шутку с некоторыми кантатами и объемными "Страстями" по святому Марку на верхнеголландском, но всё, что ниже по тону, сохранилось отлично, и я взял несколько штук: виолончель для тебя, скрипка для меня, а некоторые вещи - для нас обоих. Это странные произведения: фуги и сюиты последней эпохи, иногда неразборчивые и запутанные и вовсе не в современном вкусе, но, уверяю тебя, Стивен, в них что-то есть. Я много раз пытался сыграть эту партитуру в до-миноре - основная тема звучит на таких басах, а темп такой быстрый, что я едва поспеваю, не говоря уже о том, чтобы заставить её зазвучать. Как бы я хотел услышать это и в хорошем исполнении - услышать, как Виотти уносится прочь.

Стивен изучал сюиту для виолончели, бумкая и напевая вполголоса.

- Туидли-туидли, туидли, туидли, диидли, диидли, пом-пом-пом. О, это потребует самой чуткой руки в мире, - сказал он, - в противном случае будет звучать как крестьянский танец. Ох, и одновременное зажимание двух струн... и как же взять это смычком?

- Попытаемся сыграть в ре-миноре двойную сонату? - спросил Джек, - и разрешить заботы все, омыть усталые члены? [8]

- Безусловно, - отозвался Стивен, - лучшего способа разрешить все заботы сложно и представить.

Ни один из них никогда не был более, чем достаточно опытным любителем: в последние годы ни у одного не имелось достаточно свободного времени для практики, а различные раны (американская мушкетная пуля в случае Джека, французский допрос у Стивена) настолько замедлили их пальцы, что местами приходилось обозначать ноты мычанием, и они раз за разом нащупывали путь через сложную сонату, сделав ночь такой отвратительной, что возмущение Киллика в конце концов прорвалось наружу, и он сказал капитанскому коку:

- И вот начинают заново, туидли-диидли, туидли-диидли, тошнит уже всю чертову ночь, и жареный сыр пристыл к их тарелкам как долбаный клей, и я не могу зайти и забрать посуду, а они никак не могут сыграть верно от начала до конца.

Возможно, там и не было верной ноты, но после особенно трудного, мучительного и малопонятного пассажа последние аккорды завершились торжествующим финалом и развязкой, которую оба могли сыграть не глядя, и которую повторяли снова и снова, и капитана Обри еще наполняло торжествующее счастье от музыки, когда солнечным утром он вышел на квартердек, чтобы увидеть, как поднимают на борт обрубки брам-стеньг и сопутствующих бом-брам-стеньг, а затем почти сразу к левому борту пристал баркас с "Тамера", полный мрачных, но смирившихся и, очевидно, компетентных скатовцев, и плимутский ялик с двумя розовощекими юношами, очень тщательно выбритыми, в своих лучших одинаковых мундирах, с торжественным выражением на лицах. Ялик зацепился за грот-руслени правого борта, молодые люди взбежали наверх в порядке старшинства - между ними лежало целых две недели - отсалютовали квартердеку и быстро огляделись в поисках вахтенного офицера. Первый юноша снял шляпу и почтительно произнёс:

- Коллинз, сэр, прибыл на борт, если вам угодно.

- Уайтинг, сэр, если вам угодно, прибыл на борт, - сообщил другой.

- Добро пожаловать, джентльмены, - поприветствовал их Пуллингс. - Не буду протягивать вам руку, она покрыта жиром, но мы вам очень рады. Предстоит сделать уйму работы, если мы намерены когда-нибудь выйти в море. Нельзя терять ни минуты.

Джек в это время разговаривал со старшим канониром, объясняя, что его личный порох в бочонках, отмеченных X, смешан с красным аурипигментом, в отмеченных XX - с сурьмой или медью, а остальные - с ликоподиумом, камфарой или стронцием, но с удовлетворением отметил, что ни один из молодых лейтенантов действительно не стал терять ни минуты. Едва подняли их рундуки, как они переодели парадные мундиры и активно включились в работу на фор-брам-стеньге, по уши в кухонном жире, как и любой из тех, кто занимался протискиванием её наконечника сквозь неудобно расположенные брусы лонг-салинга и эзельгофт.

- Может, этот порох и не годится для сражения, мистер Борелл, - сказал Джек, - но отлично подойдет для учебной стрельбы. Пусть наполнят по дюжине зарядов на каждую пушку. Хочу проверить подготовку экипажа, как только выйдем в море. Может, завтра, с вечерним отливом.

- Ясно, по дюжине зарядов, сэр, - с чувством глубокого одобрения подтвердил старший канонир. Капитан Обри принадлежал к школе Дугласа и Коллингвуда, людей, которые считали, что главная цель корабля - доставить пушки в радиус досягаемости противника, а затем стрелять с максимальной скоростью и точностью, и Борелл всем сердцем поддерживал эту точку зрения. Он ушел, чтобы в пороховом погребе со своими помощниками заполнять заряды, а Джек с улыбкой посмотрел на поднимающуюся фор-брам-стеньгу: в этом кажущемся хаосе людей, снастей и тросов чувствовался порядок, а Том Пуллингс держал всю ситуацию под контролем. Джек взглянул вниз, и его улыбка исчезла: к кораблю приближалась маленькая шлюпка, битком набитая священниками, а за ней - еще одна, с дамой в трауре и маленьким мальчиком.

- Я надеялся убедить её отправить мальчика в школу, - сообщил Джек Стивену после ужина, когда они приступили к сравнительно простой пьесе Скарлатти, которую оба хорошо знали. - Надеялся убедить ее, что плавание подобного рода - несколько месяцев блокады Тулона, бесконечные повороты без каких-либо перспектив, лишь рутина, как ты на днях сказал бы на следующий день - безо всякой пользы для её мальчика, и что есть много других капитанов, со школьными учителями и длинным плаванием впереди, назвал ей с полдюжины. И надеялся, что на корабле в этот раз не будет ни тех, кто первый раз идет в море, ни младенцев: мне они без надобности, да и я им тоже. Но отказать ей оказалось невозможно - плакала, честное слово, лила слезы. Никогда в жизни не оказывался в такой жалкой ситуации.

- Миссис Кэлэми, офицерская вдова, полагаю?

- Да. Мы с Эдвардом Кэлэми плавали вместе на "Тесее" прежде, чем его произвели в капитаны и назначили на "Аталант". Потом ему дали "Рочестер", семьдесят четыре пушки, такой же корабль, как этот: затонул со всем экипажем в сильный осенний шторм в восьмом году. Если бы я сказал ей, что мы вышли с той же верфи, она бы, возможно, забрала бы маленького несмышлёныша.

- Бедный маленький несмышлёныш. Пуллингс обнаружил его в слезах и утешил, а ребенок свел его вниз и дал большой кусок сливового пирога, что свидетельствует о благодарном сердце мистера Кэлэми. Надеюсь, малыш расцветет, хотя и тщедушный, такой тщедушный...

- Осмелюсь предположить, что так и будет, если он не утонет и не получит заряд в голову. Миссис Борелл приглядит за ним, в конце концов, военно-морской флот оснащен всем необходимым для взращивания сосунков. Но скажу тебе, Стивен, скажу вот что: военно-морской флот не оснащен необходимым, чтобы управиться с целым проклятым, нет, целым благословенным синодом. На борту даже не шесть священников, но семь. Семь, клянусь честью. Как я надеюсь, что этот ветер продержится еще три отлива, и мы сможем выйти в море, прежде чем нам пришлют половину от всех епископов страны.

Не продержался. "Ворчестер" едва установил свои новые стеньги, натянул ванты, получил воду и принял на борту адмирала порта, как установилась зловещая зыбь, заставив его вздыматься и крениться даже на защищенном рейде Хэмоазы и предсказывая огромные серые дождевые тучи, влекомые сильным юго-западным ветром, мощь которого неуклонно росла день ото дня, опустошив Зунд, прижав военные корабли к их якорным стоянкам в Хэмоазе, а торговые суда - в Катвотере, отогнав блокадную брестскую флотилию в Торбей и усеяв берега плавником, по большей части - древними обломками кораблей: английских, французских, испанских, голландских и нейтралов. Но некоторые казались свежими, и они-то, главным образом, были английскими, не только потому, что в море теперь находилось гораздо больше английских купцов, чем иностранных, но и потому, что Королевский флот, круглый год сторожа море в любую погоду, быстро изнашивался, и хотя постоянно строились новые корабли, настолько быстро, насколько позволяли ограниченная казна и припасы, многие другие приходилось оставлять на действительной службе, когда они уже утрачивали мореходность - тринадцать уже потеряно в этом году, не считая захваченных американцами или французами.

По крайней мере, эта задержка дала "Ворчестеру" время для пополнения запасов всевозможных приятных мелочей вроде мыла или промокательной бумаги, так часто забываемых даже на самых дисциплинированных кораблях, пока они не тонули вместе со всеми припасами. Это также позволило еще большему количеству людей обратиться с просьбами к капитану Обри загрузить на борт еще больше писем для эскадры адмирала Торнтона и для самого "Ворчестера". Некоторые из них адресовались капитану, длинные, запутанные и не особенно обнадеживающие письма от его адвоката, письма, от которых Джек выглядел озабоченным и старым.

- Как же я ненавижу эту болтанку, - сказал он. - Это своего рода насильственная непунктуальность. И чертовски неприятно, что Софи могла бы вполне приехать на неделю или около того, да и Диана тоже, осмелюсь сказать. По крайней мере, это позволило тебе познакомиться с новыми товарищами по кают-компании. У вас там должно быть довольно многолюдно, но надеюсь, ты нашел их компанию приятной, образованной и тому подобное.

Джек еще не обедал с кают-компанией и её новыми обитателями: он не только оказался очень занят повторной загрузкой трюма, чтобы улучшить осадку "Ворчестера", но отчасти и по традиции, а частично из желания забыть юридические неурядицы, Джек почти каждый день обедал с другими капитанами: по большей части отличные попойки, и довольно хороший способ на некоторое время забыть о заботах.

Обри также съездил довольно далеко вглубь страны, чтобы засвидетельствовать свое почтение леди Торнтон и спросить, не желает ли она передать адмиралу что-нибудь из дома.

- Сейчас я подумал об этом, - продолжил он, - один из них, шотландец, вообще не священник, а профессор моральной философии, которого нужно доставить в Порт-Маон, где предположительно нуждаются в его услугах. Моральная философия. Чем это отличается от твоих занятий, Стивен?

- Что ж, натурфилософия не связана с этикой, добродетелями и пороками или метафизикой. Тот факт, что у додо в грудине есть киль, в то время как у страуса и ему подобным его нет, не несет никакой морали, как и растворение золота в царской водке. Мы возводим гипотезы, чтобы убедиться, некоторые - просто невероятные, мы всегда надеемся сохранить их, продемонстрировав со временем факты: это не поле деятельности для моралиста. Можно сказать, что моральный философ скорее ищет мудрость, а не знания, и действительно, он имеет дело не столько с объектами познания, сколько с интуитивным восприятием - этим едва ли можно достичь известности. И все же, могут ли поиски мудрости быть привлекательнее поисков счастья - еще вопрос. Те несколько моральных философов, которых я знал, кажется, не особенном преуспели ни там, ни там, в то время как некоторые натурфилософы, такие как сэр Хэмфри Дэви... - Стивен подобрался к концу своего длинного-предлинного предложения, но, прежде чем закончил, ему стало очевидно, что капитан Обри обдумывает шутку.

- Поэтому я полагаю, - сказал Джек, улыбаясь так широко, что его голубые глаза превратились в не более чем в щелочки, поблескивающие на красном лице, - что тебя и сэра Хэмфри можно описать как аморальных философов?

- Безусловно, могут найтись некоторые бедные мелкие умишки, которые уловят в этом жалкий каламбур, - сказал Стивен. - Кабацкие остроумы могут, если их пивной гений взлетел настолько высоко, также назвать профессора Грэхэма ненатуральным философом.

Капитан Обри какое-то время тяжело помолчал - немногие ценили собственное остроумие больше, чем Джек, - а затем, все еще улыбаясь, сказал:

- Ну, во всяком случае, надеюсь, что он хорошая компания. Могу себе представить, как ненатуральный и аморальный философы часами спорят, к восхищению всей команды ха, ха, ха.

- Мы едва обменялись дюжиной слов, это, кажется, замкнутый джентльмен, и, возможно, немного глуховат. Я не успел составить какого-либо мнения о нем, хотя он должен быть начитан, чтобы занимать кресло в солидном университете. Полагаю, что видел его имя в последнем издании "Никомаховой этики".

- А что касается остальных, собственно, священников?

Обычно они не обсуждали товарищей Стивена по кают-компании. Джек, например, ни словом не обмолвился о своем крайнем неудовольствии в связи с прибытием мистера Сомерса, а не одного из лейтенантов, запрошенных им, ни о своем внутреннем убеждении, что молодой человек находился в Плимуте уже несколько дней и прибыл на борт только тогда, когда тяжелый труд по подготовке "Ворчестера" к выходу в море уже завершили. Но священники являлись не частью экипажа, а пассажирами, их можно было обсуждать, и Стивен вкратце описал. Один из них - приходской священник из западного графства, инвалид, надеющийся обрести здоровье в Средиземном море, где его двоюродный брат командовал "Андромахой".

- Надеюсь, что он вообще сможет добраться: такой пример перемежающейся кахексии я редко видел. Все остальные - священники, не имеющие приходов, двое работали младшими учителями в школах для юных джентльменов и думали, что любая другая жизнь лучше, чем та, даже на корабле. Двое пытались долго, упорно и безуспешно прожить пером - оба выглядели ужасно тощими и потрепанными, а один, из Вест-Индии, разорился, изобретая перегонную машину с двойным дном. Кажется, что машина, предназначенная для очистки сахара, требует немного инвестиций, чтобы добиться успеха, и любой джентльмен с несколькими сотнями, вложенными в дело, будет с прибыли иметь свой выезд за очень короткое время. Но давай нападём на беднягу Скарлатти или станем сидеть здесь до второго пришествия, задержанные противным ветром, как наши несчастные торговцы?

- Нельзя терять ни минуты, - заявил Джек, доставая смычок, - да грянет битва.

Ползли серые дни с постоянным проливным дождем и бурей, вздымающей море и заставляющей "Ворчестер" крениться и раскачиваться на якорной стоянке так, что большинство черносутанников сбежали из-за стола кают-компании, и даже посещения других кораблей прекратились. Но во вторник во второй половине дня ветер сменился на восточный, едва достаточный, чтобы позволить "Ворчестеру" отверповаться в Зунд и проложить курс на Пенли-Пойнт, поставив стаксели втугую, до треска, обрасопив марса-реи - вся команда на палубе, всем сухопутным приказано спуститься вниз. Затем, пройдя так близко к мысу, что на квартердеке дружно задержали дыхание, а Стивен тайком перекрестился, "Ворчестер" отошёл от мыса, поймал ветер в левую раковину, лег на курс и, распустив все паруса, выскочил прямо в Ла-Манш - первый после таможенного куттера, кто с момента начала бури покинул Плимут.

- Шкипер прямо-таки в адской спешке, - заметил Сомерс Моуэту, когда Джек бросил взгляд на Рэмхед, вырисовывающийся сквозь пелену дождя на правом траверзе, и сошел вниз.

- Подождите, пока не увидите его на учебных стрельбах, - сказал Моуэт. - Они пройдут сегодня вечером, и вы должны будете довольно бодро греметь своими пушками, чтобы угодить ему.

- Что до этого, - ответил Сомерс, - то я вовсе не боюсь. Полагаю, что знаю, как заставить моих люди скакать.

Джек и вправду адски спешил. И не только потому, что всегда скучал по морю, а в этот раз еще сильнее обычного, желая оказаться вне досягаемости юристов, и прежде чем его обременят конвоем, но также он очень хорошо знал, что брестскую эскадру снесло с позиции, и у него есть хороший шанс ухватить французского капера, который может воспользоваться отсутствием блокады и восточным ветром, чтобы отправиться в океан и захватить там британских купцов. Капера или, при большой удаче, даже фрегат. Хотя любой французский фрегат, что Джек когда-либо видел, конечно, быстро скроется от "Ворчестера", который вдобавок к неотзывчивому рулю и отсутствию красоты был медлительным, но его корабль бортовым залпом мог выбросить 721 фунт металла только из длинных пушек, чего достаточно, чтобы обездвижить любой фрегат с дальней дистанции, если только навести их точно и стрелять шустро.

Он спешил, но спешкой веселой: Джек вывел свой корабль в море после стоянки намного быстрее, чем многие, кого он знал, несмотря на время, затраченное на усечение мачт до чего-то более удовлетворяющего его вкусу. Благодаря доброте Фэншоу и усердию Моуэта, его экипаж составлял 613 душ, только двадцати семи не хватало до полного расписания, с гораздо более высокой долей моряков, чем он имел право ожидать, и, хотя благодаря слабости своего капитана "Ворчестер" нес обычный детский сад с очень юными джентльменами, нескольких бесполезных мичманов и лейтенанта, к которому капитан не питал никакой любви, Джек, в целом, чувствовал себя очень легко.

С первым лейтенантом и старшим канониром капитан погрузился вниз, в знакомый смрад нижней палубы: трюмной воды, канатной слизи, плесени, тяжело работающих немытых мужчин. Все же здесь спали более пятисот матросов, плотно утрамбованные, а поскольку всю прошлую неделю и даже больше оказалось невозможно открыть орудийные порты или просушить наверху гамаки, смрад чувствовался сильнее обычного, хотя длинное низкое пространство было теперь пустым, за исключением нескольких кучек сухопутных, безнадежно страдающих морской болезнью и почти мертвых, и нескольких увальней.

Но Джека они не беспокоили, как и вонь - это часть его жизни с самой юности: его заботило в основном вооружение корабля - два ряда массивных тридцатидвухфунтовых пушек, растянувшихся во мраке вдоль всего корабля, тесно притянутых к борту, издающих скрипы и стоны, когда волна сдвигала все их три тонны на дюйм или около того, несмотря на то, что их хорошо принайтовили.

При этом наклоняющем «Ворчестер» ветре Джек не мог стрелять пушками нижней палубы, но был уверен, что с улучшением погоды сделает это позже днем, и страстно хотел начать - артиллерийская подготовка являлась его страстью, и не мог отдыхать спокойно, пока, по крайней мере, не начал долгий и трудный процесс подготовки орудийных расчетов к своим собственным взыскательным стандартам быстрого и, прежде всего, прицельного огня. Держа фонарь, он шел, низко склонившись, вдоль рядов пушек: каждая вычищенная и аккуратная, с губкой, банником, прибойником, пороховым рожком, клиньями и гандшпугом, установленными как должно. Джек внимательно выслушал замечания Борелла о каждой и предварительные заметки Пуллингса по поводу орудийных расчетов и снова благословил удачу, давшую ему надежных офицеров, также как и достаточное количество хороших военных моряков, чтобы обеспечить, по крайней мере, опытных первых и вторых наводчиков для каждой пушки.

- Ну что же, - сказал он в конце осмотра, - полагаю, этим вечером можем позволить себе немного реальной практики. Надеюсь, что так. Можем позволить себе достаточно большое количество выстрелов: мой порох с дока - крайне удивительная сделка, и мы почти очистили магазин вдовы. У вас много наполнено, мистер Борелл?

- О да, сэр. Но мне пришлось заполнять их беспорядочно, потому что на некоторых бочонках не имелось никаких отметок, а на других - две или три, а некоторые пахли очень застарело, да и на вкус так же. Не то чтобы порох оказался не очень хорошо смолот, мощный и сухой, сэр: я не имею в виду какое-либо неодобрение.

- Уверен, что нет, старший канонир. Но, надеюсь, вы не пробовали слишком много порошка с сурьмой. Сурьма - вещь скользкая, как говорят. Здесь внизу крайне сыро, - добавил он, глубоко продавливая пальцем бимс над своей склоненной головой. - Мы, безусловно, нуждаемся в тщательной просушке, как вы можете заметить.

- Большая часть влаги из клюзов и решётчатого настила цепного ящика, сэр, - пояснил Пуллингс, готовый найти на своем корабле достоинства. - У боцмана там партия с дополнительными клюз-саками. Но в целом, сэр, корабль довольно крепкий - крепче, чем я ожидал, с таким-то волнением. С новыми брам-стеньгами, несомненно, лучше преодолевает волнение, и вертикальная качка вообще едва чувствуется под вант-путенсами.

- Такая зыбь ему нипочем, - сказал Джек, - поскольку его строили для Атлантики, но будет интересно узнать, как корабль справится с теми короткими крутыми средиземноморскими волнами, которые обрушиваются так быстро. И интересно увидеть эффект от сурьмы. Я имею в виду влияние на пушки, мистер Борелл, уверен, что вы должны съесть пуд, чтобы мужчине вашей комплекции ощутил какой-то вред.

- Доктор Мэтьюрин, - спросил он на квартердеке, - какой эффект от сурьмы?

- Это потогонное, отхаркивающее и умеренное желчегонное, но мы используем её, главным образом, в качестве рвотного. Вы, полагаю, слышали о вечной таблетке из сурьмы?

- Только не я.

- Это одно из наиболее экономичных лекарств, известных человеку, так как одна металлическая таблетка будет служить многочисленным хозяйствам, будучи принята внутрь, извергнута и таким образом сохранена. Знаю одну, служащую уже на протяжении поколений, может быть, со времен самого Парацельса. Тем не менее, её следует употреблять с осторожностью: Цвингер уподобляет её мечу Скандерберга, который хорош или плох, силён или слаб, в зависимости от того, кто описывает или использует его. Достойное лекарство, если выписано сильному человеку. В противном случае - может вызвать сильную рвоту. Действительно, говорят, что по-французски ее название означает "отрава для монахов".

- Так я всегда и думал, - сказал Джек, - но на самом деле я имел в виду ее влияние на пушки, - немного этого вещества смешано с порохом.

- Увы, в этих вопросах я полный профан, но если мы пойдем по аналогии, то ядро должно изрыгаться с большей, чем обычно, силой.

- Это мы вскоре узнаем, - сказал Джек, - мистер Пуллингс, полагаю, можно пробить "все по местам".

Всем на борту "Ворчестера" было известно, что что-то затевается, и никто из моряков особенно не удивился, когда после предварительного вкатывания и накатывания пушек капитан в тишине подготовленного к бою корабля прошел вперед по трапу: матросы молчаливо стояли на боевых постах, офицеры и мичманы в своих дивизионах, палуба за палубой, порошковые мартышки сидели на зарядах позади каждой пушки, фитили тлели в кадках, распространяя свой пьянящий аромат по палубе, пока напряженно инспектируемый "Ворчестер" лежал в сером и пустом Канале, высоко, но без труда вздымаясь на волнах. Они не особенно удивились, когда, достигнув погонной пушки по правому борту, чьим первым наводчиком являлся его собственный рулевой Баррет Бонден, капитан вынул часы и сказал:

- Три выстрела. Огонь на возвышении.

Привычный ревущий грохот, язык пламени и обычная кипучая деятельность расчета, в клубящемся дыму банящего и перезаряжающего пушку порохом для учений, ядро и пыж забиты в дуло, пушка выкачена и нацелена, всё - в течение нескольких секунд после выстрела, потому что этот расчет должен установить стандарт, на который будут равняться остальные. Никакого удивления, несмотря на высокую оценку их скорости, но весь корабль удивился и изумился, когда на пятьдесят первой секунде Бонден приложил пальник к запальному отверстию, второй заряд воспламенился, и пушка издала чрезвычайно громкий, пронзительный и неестественный визг, выбросив огромный язык яркого белого пламени, в котором фрагменты пыжа на мгновение показались черными.

Чудо, что никого из удивленного орудийного расчета не задавило при отдаче орудия, и Джеку пришлось выбрать тали, чтобы остановить пушку от выкатывания на нисходящей волне. На его лице застыло такое же бессмысленно-удивленное выражение, как и у окружающих, но Джек быстрее остальных сменил его на подобающее капитану олимпийское спокойствие, и, когда Бонден взял трос, пробормотав "Извините, сэр, я не ожидал...", Джек вернулся к отсчету секунд, заметив:

- Давай, Бонден, теряешь время.

Они сделали все возможное, старались изо всех сил, но их ритм и координация действий расстроились, и прошло две полных минуты, прежде чем пушку выкатили и навели, а Бонден склонился над ней с выражением нелепой опасливости на своем твердом, закаленном в боях лице, а его товарищи в атмосфере веселой напряженности отодвинулись настолько далеко, насколько сочли достойным, и даже дальше. Рука Бондена опустилась: на этот раз пушка изрыгнула пурпур, благородное и долгое пурпурное пламя и малиновый дым, вкупе с глубоким, торжественным, музыкальным бумканьем, и по всей палубе строгая дисциплина пушечных расчетов растворилась в радостном смехе.

- Тишина на корабле, - закричал Джек, шлепнув согнувшегося от смеха мальчишку, подносчика пороха, но голос его дрогнул, когда он продолжил: - Вставить дульную пробку, принайтовить орудие. На волне, третье орудие - огонь.

После первого скучного выстрела обычным порохом, которым пушка уже была заряжена, третий номер выдал прекрасный голубой и великолепный зеленый. И так продолжилось по всему кораблю, палуба за палубой: изысканные цвета, странные звуки выстрелов, бесконечное веселье (хотя и строго подавляемое) и полностью провальные показатели времени.

- Это самые веселые учения, что я когда-либо видел в своей жизни, - сказал Джек Стивену в капитанской каюте. - Видел бы ты лицо Бондена: как старая дева, держащая зажженную петарду. И для сплочения экипажа это оказалось почти столь же действенным, как и реальное сражение. Господи, как же они ржали на нижней палубе, развешивая гамаки. Мы еще сделаем из "Ворчестера" счастливый корабль, при всех его недостатках. Если ветер продержится, завтра вечером я подведу корабль ближе к берегу и позволю им разбить парочку стекол.

За свою долгую карьеру капитан Обри заметил, что из всех форм учений с большими пушками и близко ничего не сравнится со стрельбой по неподвижной цели на суше, особенно, если у нее имелись окна. Прежде, чем орудийные расчеты становились достаточно подготовленными, они, как правило, делали кучу выстрелов в полномасштабных сражениях, и, хотя стрельба по установленным со шлюпок бочкам своего рода неплохое упражнение (намного лучшее, чем просто тупое вкатывание и накатывание пушек, что являлось обычной практикой на многих кораблях), ему не доставало высшего удовольствия - чувства реальной опасности, уничтожения ценного охраняемого имущества, и всякий раз, когда позволят обстоятельства, Джек будет подводить корабль близко к вражескому берегу для бомбардировки какого-нибудь из многочисленных небольших постов и батарей, растянутых вдоль всего побережья, чтобы охранять порты, устья рек и места, где союзники могли бы высадиться. Теперь ветер все дальше заходил с норд-оста против часовой стрелки, Джек двумя точными лунными наблюдениями установил местоположение и изменил курс, чтобы незадолго до рассвета подняться к Иль-де-Груа. Хотя в ночную вахту темнота сгустилась и добавила тревог - ни луны, ни, тем более, звезд - он был уверен в своих расчетах, точно подтвержденных тремя хронометрами, и хотя его главной надеждой оставался какой-нибудь выскальзывающий из Бреста капер или даже фрегат, направляющийся для разрушения торговли, а если даже он их и упустит, то, по крайней мере, предоставит своей команде прекрасный выбор мишеней для разрушения.

Незадолго до двух склянок утренней вахты Джек вышел на палубу. "Бездельников" [9] еще не тревожили, и еще оставалось немного спокойствия ночного времени, прежде чем начнется помывка палуб и суета больших и малых полировочных камней. Волнение уменьшилось и здесь, с отдаленной, но надежно защищенной гаванью Уэссана далеко за кормой, ветер пел только устойчивую, повторяющуюся песню в снастях, заходя на три румба в левую раковину. "Ворчестер" шел под нижними парусами и марселями, не более того. Хотя с прибытием других лейтенантов Пуллингс больше не нес вахту, но он уже встал и разговаривал с Моуэтом у поручней левого борта. Оба направили ночные подзорные трубы на юго-восток.

- Доброе утро, джентльмены, - произнес Джек.

- Доброе утро, сэр, - ответил Пуллингс. - Мы только что говорили о вас. Плейс, баковый впередсмотрящий, считает, что видел свет. Моуэт направил наверх остроглазого матроса, но тот ничего не может подтвердить, но иногда, на подъеме, мы, кажется, улавливаем что-то, и думали, звать ли вас или нет. Что-то не так с маяком Груа.

Джек взял подзорную трубу и долго всматривался.

- Таааак, проклятая темнота, - пробормотал он, вытирая глаз и вглядываясь снова.

Тридцатиминутные песочные часы перевернули, раздались два удара колокола, часовые отозвались "Все хорошо", вахтенный мичман бросил лаг, сообщил: «Пять узлов одна сажень, сэр, если вам угодно" и записал данные на доске, помощник плотника, доложил о двух футах четырех дюймах в льяле - "Ворчестер" принимал немало воды, а Моуэт скомандовал:

- Сменить рулевого, баковым сменить ютовых на помпах и вызвать "бездельников".

- Там, сэр, - воскликнул Пуллингс. - Нет, гораздо ближе. И в это время впередсмотрящий на баке и топовый взревели:

-Парус слева на траверзе.

Сумрак умирающей ночи растворялся, явив не только кормовой фонарь и топовый огонь, но и весь призрачный корабль, идущий в бакштаг прямо на зюйд, не далее, чем в двух милях. Джеку хватило времени увидеть, что на нем убавляли фор-брамсель, прежде чем корабль исчез, исчез полностью.

- Свистать всех наверх, - сказал он. - Погасить свет. Грот- и фор-брамсели, фока-стаксель, бом-кливер. Позвать штурмана.

Он взял доску для записей показаний лага и шагнул в дневную штурманскую каюту, где лежали карты с отмеченным курсом "Ворчестера" до момента последнего наблюдения. Прибежал Гилл, задыхающийся и растрепанный: мрачный компаньон, но лоцман в Канале и прекрасный навигатор. Между собой они определили позицию корабля. Лорьян лежал на востоке, и днем Иль-де-Груа будет виден прямо на правой скуле. Если погода прояснится, то они увидят его свет задолго до истинного рассвета.

- Стоящий корабль, сэр? - спросил штурман.

- Надеюсь, что так, мистер Гилл, - сказал Джек, выходя из каюты.

На самом деле, он был в этом уверен, но не хотел спугнуть удачу, назвав увиденное тяжелым фрегатом или даже чем-то намного лучшим - линейным кораблем, крадущимся вдоль побережья в Рошфор. В любом случае - корабль военный, и именно французский, так как у "Ворчестера" имелась очень хорошая фора перед блокадной эскадрой.

Палубы быстро заполнялись отдыхавшей вахтой, нерасторопной, полуодетой и ничего не соображающей, выхваченной из кратких часов сна, но чудесно повеселевшей, услышав, что в поле зрения наличествует корабль.

- Двухпалубник, сэр, - с радостной ухмылкой доложил Пуллингс, - перед тем как скрылся из видимости, устанавливал грот-брам стеньгу.

- Отлично, мистер Пуллингс, - произнес Джек, - подготовить корабль к бою. Пусть матросы спокойно разойдутся по боевым постам: без боя барабана и криков.

Стало ясно, что незнакомец, теперь время от времени слабо маячивший сквозь дымку, убавил паруса, наблюдая за миганием маяка Груа: еще одно доказательство, что француз направляется в Рошфор или приток Бордо, так как, если бы местом назначения являлся Лорьян, то нужно было отвернуть к земле еще час назад.

Небо на востоке посветлело, и Джек стоял с подзорной трубой, обдумывая образ действий в странной тишине на палубе - матросы шептались, стоя около своих орудий, которые тихо выкатили, приказы отдавались вполголоса. Ниже он мог слышать, как разбирались и опускались вниз переборки кают, как команда плотника очистила пространство от носа до кормы. Крик несвоевременно разбуженного священника долетел сквозь люк, на который накладывали парусиновые экраны и смачивали их водой.

Существовала еще вероятность, что незнакомец окажется судном снабжения или транспортом, и в этом случае направится в Лорьян, как только увидит "Ворчестер". Джек также с глубокой обеспокоенностью отметил, что всего лишь под нижними парусами и марселями противник скользит с впечатляющей скоростью: несомненно, корабль с чистым днищем, который, вероятно, может дать гроту и брамселю "Ворчестера" форы, как только поставит все паруса. Но если он является тем, чем Джек надеялся, и если выкажет намерение сразиться, то ему следует увлечь корабль вниз и к югу от Лорьяна, прямо в подветренную сторону, так чтобы при этом ветре противник никогда не смог попасть в тот порт, под защиту огромных батарей. Несомненно, это означало поиграть с французами какое-то время в кегли, и, хотя они, может и не лучшие в мире моряки, но часто оказывались неплохими артиллеристами, а экипажу его корабля не хватало опыта. С внезапной дрожью в сердце Джек вспомнил, что забыл приказать зарядить боевой порох вместо учебного при последней перезарядке орудий: это категорически против его принципов, но на самом деле ничего не значило - Джек внимательно наблюдал за полетом ядер, и цветной порох метал их не хуже лучшего королевского. В любом случае, как только незнакомец окажется еще на милю с подветренной стороны, слишком далеко, чтобы попасть в Лорьян, Джек должен приблизиться. У него имелось огромное преимущество в готовности к сражению: все матросы на палубе, орудия выкачены, и Пуллингс уже установил гики для лиселей и бом-брам-стеньги. Было бы странно, если удивление, спешка и беспорядок на борту француза не продлятся в течение семи или восьми минут, необходимых, чтобы выиграть милю, очень странно, если бы ему не удалось лечь рядом с ним, предоставив ему остров с его неудобными мелями на пути.

- Мистер Уайтинг, - сказал Джек, - приготовьте французский флаг, номер семьдесят семь и подобие ответа на их частный сигнал. Пусть запутаются в фале.

Близлежащая дымка поднялась, и вот и он, семидесятичетырехпушечник: высокий, подтянутый и прекрасный. Вероятно, "Жемапе", во всяком случае, корабль, не отказывающийся от боя. Тем не менее, странно, но на борту не заметно активности: "Ворчестер" быстро приближался, нацелившись прямо на раковину правого борта, пробегая драгоценную дистанцию к югу от Лорьяна, но там даже не обеспокоились. Внезапно Джек понял, что каждый матрос на борту смотрит на маяк Груа. Внезапно четкая и резкая двойная вспышка - противник распустил брамсели, и, пока выбирали шкоты, кто-то заметил "Ворчестер" - Джек отчетливо услышал звук трубы на борту француза, трубы и быструю дробь барабана. Его глаза настолько привыкли к полутьме, что даже без подзорной трубы он мог разглядеть людей, спешащих по его палубам. Через несколько мгновений взвился флаг, и "Жемапе" повернул руль, чтобы пересечь курс "Ворчестера".

- Отклониться на два румба, - сказал Джек рулевому. Это унесет их еще дальше на юг. - Мистер Уайтинг, французский флаг, если вам будет угодно. Мистер Пуллингс, боевые фонари.

На борту француза тоже боевые фонари, свет в каждом порту, выдвигаются пушки. Французский позывной и частный сигнал, медленный и уклончивый ответ "Ворчестера", обманувший врага не более чем на несколько мгновений. Тем не менее, даже эти мгновения пронесли оба корабля на фарлонг [10] дальше на юг и за очень короткое время, и теперь у "Жемапе"- а это он и оказался - больше не имелось возможности привестись к ветру на Лорьян. Не то чтобы противник выказал малейшее желание так поступить, вовсе нет. Капитан "Жемапе" управлял самым решительным образом, очевидно решив разделаться с проблемой как можно скорее, как будто слышал максиму лорда Нельсона "забудьте о маневрах, всегда идите прямо на противника".

В прежние годы Джек продолжил бы в таком же благородном духе, как "Жемапе", но сейчас хотел получить двойную уверенность, хотел, чтобы враг испробовал преимущество наветренного положения, и увел "Ворчестер" еще на полтора румба, пристально наблюдая за противником, пока оба корабля мчались, каждый вспарывал море с прекрасным носовым буруном. На "Жемапе" гамаки бегом поднимались на палубу, мидель и бак представляли собой забавную сценку суматохи, и на месте того капитана, имея такое быстроходное судно с чистым днищем, Джек держался бы подальше, пока его люди не подготовятся. Но все не так, противник приближался быстро как пришпоренный, и Джек понял, что ошибся с оценкой его скорости на порядок. Это действительно ходок, и как только они пробегут жизненно важный отрезок в милю, ему придется приблизиться так быстро, как только сможет, поскольку у него все еще преимущество наветренного положения и готовности к бою. Приблизиться и на абордаж. Никогда не слышал, чтобы это не сработало. По всей длине палуб "Ворчестера" распахнули оружейные сундуки: пистолеты, сабли, опасные абордажные топоры.

Он увидел вспышку погонной пушки француза, клуб дыма унесло вперед, а прямо перед правой скулой "Ворчестера" из серого моря вырос белый столб воды.

- Поднять наш флаг, мистер Уайтинг, - сказал Джек, разглядывая вражеский квартердек в подзорную трубу, и громче, - эй, на грот-марсе, выкинуть короткий вымпел.

Он видел поворот руля, который явит бортовой залп "Жемапе": противник поворачивался, поворачивался и исчез в облаке дыма, поднявшегося до марселей: единовременный разрушающий корабельный набор залп, который могли себе позволить только крепкие новые корабли. Прицел хорош, но залп сделан чуть после того, как корабль находился на гребне волны, и отличный, кучный залп вздыбил широкий участок моря с недолетом всего в сто метров. Дюжина рикошетов попала в борт, один разбил синий катер, появилась дыра в гроте, и какие-то блоки посыпались на палубу позади Джека - не было времени натянуть сеть. Раздалось приглушенное улюлюканье с бака и миделя, и множество глаз уставилось на корму в ожидании приказа открыть огонь. Краем глаза он увидел Стивена, стоящего на юте в ночной сорочке и штанах: доктор Мэтьюрин редко появлялся на своем боевом посту в кокпите, пока не появлялись первые жертвы. Но мысли Джека Обри оставались слишком заняты тонкими расчетами предстоящей битвы, чтобы разговаривать. Он стоял, полностью поглощенный выработкой сходящихся курсов, возможных вариантов, бесчисленных тонкостей, которые должны предшествовать простой жестокой пальбе, когда все могли быть гораздо счастливее. В таких случаях, а Стивен знавал многие из них, Джек, как будто находился в другом месте: отстраненный, чужой, совсем не похож на веселого, не слишком премудрого компаньона, столь хорошо ему знакомого. Жесткое, властное выражение лица, спокойное, но оживленное, решительное и суровое, но каким-то образом все же выражающее свирепое и яркое счастье.

Прошла полная минута. Второй французский залп наверняка уже забит в пушки. Джеку придется выдержать два или три и на сокращенном расстоянии, прежде чем он сможет осуществить свой план, а недавно набранный экипаж ненавидел, когда в него стреляли безответно.

- Еще один, - сказал он своим сильным голосом. - Еще один, и потом вы ему всыплете. Ждите команды и стреляйте по мачтам. Стреляйте точно, не тратьте ни единого выстрела зазря. Отовсюду раздалось одобрительное ворчание, затем ревущий залп француза и почти одновременно как удар молотом ядро поразило корпус "Ворчестера", по палубе полетели щепки, сверху падали обломки.

- Не делайте этого, юноша, - сказал Джек маленькому Кэлэми, согнувшемуся в три погибели, когда ядро пролетело через квартердек. - Вы могли подставить голову на его пути. Джек осмотрел корабль. Большого вреда нет, и он собирался отдать приказ открыть огонь, когда разорвался грота-галс. - Взять на гитовы, взять на гитовы, - приказал Джек, и дикое хлопанье прекратилось. - Право руля, три румба.

- Есть три румба право руля, сэр, - отрапортовал старшина-рулевой, и длинным плавным скольжением "Ворчестер" развернул к противнику пушки. Нос находился на волне, хороший подъем, но крена нет.

- Ждать, - крикнул Джек. - По мачтам. Стреляйте точно, не тратьте ни единого выстрела. По команде, от носа к корме.

Ветер пел в снастях. Французы почти выкатили пушки снова, настал момент подловить их. Он должен дать залп первым, заставить их занервничать и скрыть свой корабль в дыму. - Носовым пушкам не стрелять. Огонь.

От носа до кормы прокатился залп, оглушительный всепроникающей рев, и порыв ветра бросил густой клубящийся дым назад - красный, зеленый, синий, малиновый и оранжевый, с неземными языками интенсивно-яркого разноцветного пламени. Джек вспрыгнул на коечную сетку, чтобы всмотреться сквозь облако, неестественное облако, но то еще держалось, и никакого ответа от "Жемапе".

- Боже правый, что не так? - произнес он вслух, в то время как под ним орудийные расчеты банили, заряжали, выкатывали и тащили как одержимые. Из погреба бегом несли новые заряды пороха.

Наконец дым рассеялся, и показался "Жемапе": развернут к ним кормой и быстро убегает, по-видимому, невредимый, за исключением небольшого зеленого огня, пылающего у него на корме, убегает в крутой бейдевинд в Лорьян, шокированный и потрясенный этим новым секретным оружием - распуская дополнительные паруса.

Орудия выкатили снова. С тремя градусами возвышения Джек дал вслед еще один залп, продольный залп в беззащитную корму, залп, исполненный с яростным, диким "ура". Но хотя несколько ядер поразили корпус, но не повлияли на скорость, как и теперь уже нормальные вспышки выстрелов "Ворчестера" не побудили противника лечь в дрейф, и к этому времени Джек скомандовал "право на борт", чтобы приступить к погоне, в которой противник выиграл четверть мили, а в это время дураки скакали на баке, улюлюкая и крича: "Он бежит, он бежит! Мы побили его!"

"Ворчестер" привелся к ветру, шкотовые бросились к брасам и взлетели наверх, чтобы постановить верхние стаксели, но не мог ни держать так круто к ветру как преследуемый - почти на румб, ни бежать без грота столь же быстро - на два узла и более. Когда "Жемапе" вырвался настолько далеко вперед, что едва его доставала погонная пушка, Джек зевнул, дал вслед последний неторопливый, сосредоточенный бортовой залп на пределе дальности и сказал:

- Принайтовить орудия, мистер Гилл, курс зюйд-зюйд-вест, распустить все паруса.

Джек понял, что настал день, солнце поднимается над Лорьяном, и добавил, - погасить боевые фонари.

Он увидел жестокое разочарование на лице Пуллингса, пока говорил: если бы Джек подождал с открытием огня еще пять минут, "Жемапе" никогда бы не попал в Лорьян. При этом ветре, Иль-де-Груа, его рифами и берегом все сложилось так, что ближний бой произошел бы независимо от того, остался бы "Жемапе" на своем курсе или нет: пять минут, и Пуллингс стал бы либо коммандером, либо трупом, поскольку успешное сражение примерно равных кораблей означало несомненное повышение для выжившего первого лейтенанта. Единственный шанс Пуллингса на повышение из длинного и переполненного лейтенантского списка, поскольку у него не имелось ни покровителя, ни связей, ни влияния, никакой надежды, кроме удачи или сверхспособностей его покровителя, а Джек Обри недооценил ситуацию, которая, возможно, никогда снова не повторится в карьере Тома Пуллингса. Джек почувствовал нарастающую печаль, гораздо более сильную, чем обычная депрессия после настоящего боя, и, глядя на висящий грота-галс, твердым голосом спросил:

- Каковы наши потери, мистер Пуллингс?

- Погибших нет. Трое ранено щепками и один сломал ногу, пушка номер семь на нижней палубе сбита с лафета. Но мне очень жаль сообщить вам, что доктора пришибло.

Хоть доктор Мэтьюрин и участвовал во множестве сражений на море, дважды попадал в плен и единожды терпел кораблекрушение, никогда еще он не получал ранений - как хирург большую часть своего времени Стивен проводил ниже ватерлинии, надежно укрывшись от осколков, ядер и картечи; в общем, в относительной безопасности и, можно даже сказать, комфорте. Теперь же, однако, его ранило в трех местах: сначала падающий блок с заплечиком сбил его с ног, затем отвалившийся кусок крюйс-стеньги содрал ему полскальпа, и, наконец, ливень полуметровых щепок, вырванных с квартердека "Ворчестера" 32-фунтовым ядром, обрушился на его раскинутые ноги, сдирая туфли и кожу со ступней. Раны казались весьма впечатляющими, и Мэтьюрин, пока его тащили вниз, оставлял за собой солидный кровавый след, но ранения были несерьезными, и помощники без проблем зашили их - старший из них, Льюис, чрезвычайно ловко управлялся с иголкой. Резкая боль по-прежнему донимала его, но любимая Стивеном настойка опиума облегчила страдания, и с чистой совестью, ставшей результатом долгого злоупотребления, он глотал ее пинтами. Подобное грехопадение было, однако, вызвано не ранами, не болью и даже не потерей крови - причиной служил непрерывный поток посетителей.

Помощники оставляли его в одиночестве, появляясь лишь для смены повязок, ибо сей опасный пациент проявлял редкостное упрямство и даже ярость, если его пытались лечить по любой системе, кроме его собственной. Вдобавок, он оставался выше их по званию - как военно-морскому, так и медицинскому, будучи доктором и автором нескольких признанных работ по свойственным морякам болезням. Его высоко ценил Комитет по больным и раненым, кроме того, Стивен оставался не более других последователен в своих взглядах и, несмотря на либеральные принципы и неприятие узаконенной власти, не чужд ему оказался и деспотизм, вызванный раздражением. Но над пассажирами "Ворчестера" доктор власти не имел, а социальный контакт с ними был обязателен. Они же чувствовали своим долгом навещать больного, если только не болели сами (несчастного же доктора Дэвиса укладывала лицом вниз малейшая качка), кроме того, им больше нечего было делать, поэтому на протяжении всего неспешного, почти безветренного и необычайно спокойного путешествия по Бискайскому заливу и вдоль португальского побережья они поочередно посещали капитанскую столовую, в которой разместили койку Стивена. Но пассажиры оказались не единственными - Мэтьюрин ежедневно радушно принимал своих старых приятелей, Пуллингса и Моуэта. Другие же обитатели кают-компании приходили к нему время от времени, заходя на цыпочках и на пониженных тонах деликатно предлагая различные лекарства. Те самые люди, что с уважением внимали каждому его слову, теперь весьма смело давали советы. Киллик стоял над душой с бульоном, поссетом, приготовленным женой канонира, и рецептами лекарств для укрепления крови. Не будь благословенного опиума, с помощью которого он мог уплыть от своей раздражительности, его доброжелатели имели все шансы свести Стивена в могилу - гамак с двумя ядрами у ног - еще до мыса Рока, что у Лиссабона. Мэтьюрин, умея терпеть боль, тем не менее, находил скуку фатальным явлением. Казначей, капитан морской пехоты (абсолютно ему незнакомые) и двое священников бубнили и бубнили у него над ухом. Историю изобретателя очистителя с двойным дном он выслушивал семь раз, а кроме этого им и рассказать было нечего. Казалось, посетители продолжали свой бубнеж часами, в то время как натянутая улыбка Стивена все больше и больше напоминала risus sardonicus [11].

Однако под тридцать восьмым градусом северной широты здоровье Стивена начало восстанавливаться. Лихорадочное раздражение покинуло его, доктор снова стал уравновешенным и спокойным. Он даже обнаружил весьма приятные стороны в двух священниках и профессоре Грэхэме. Когда на носу по левому борту в дымке показался мыс Святого Викентия, Мэтьюрин чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы его вынесли на палубу в похожем на паланкин кресле с двумя рукоятками от шпиля. Перед ним открылась пустыня - серые воды океана, в которых, в день святого Валентина 1797-го года лейтенант Обри, сэр Джон Джервис и коммодор Нельсон разбили многократно превосходящий их испанский флот. Позже "Ворчестер" покачивался на волнах Гибралтара рядом с Новым Молом, загружая на борт свежие припасы и ожидая, пока не утихнет левант - сильный восточный ветер, мешающий "Ворчестеру" пройти сквозь Пролив и попасть в Средиземное море; в это время Стивен в компании профессора Грэхэма нежился в лучах солнца, сидя в кормовом камбузе, взгромоздив забинтованную ногу на табуретку и держа в руке стакан свежего апельсинового сока. Несмотря на то, что шотландец был мрачен и без малейшего чувства юмора, он прочел множество книг, и, преодолев, хотя бы частично, свою нелюдимость, превратился в приятного, открытого и ни в коей мере не скучного собеседника. Стивена несколько раз посещали гости с побережья, и после последнего визита доктор обзавелся образцами четырех редких споровых, увидеть которые ему всегда хотелось; теперь же он рассматривал их с таким удовольствием, с такой жадностью, что даже не сразу ответил профессору, поинтересовавшемуся, на каком языке Мэтьюрин разговаривал с тем господином.

- На каком языке, сэр? - улыбаясь, переспросил Стивен: настроение у него было необычайно приподнятое, можно даже сказать, радостное. - На каталонском, - из чистого озорства он хотел ответить "на арамейском", но Грэхэм являлся слишком ученым лингвистом, чтобы клюнуть на подобное.

- Значит, доктор, вы говорите на каталонском, французском и испанском?

- Я провел многие годы на берегах Средиземного моря, - объяснил Стивен, - и во времена своей юности подучил некоторые языки его западной части. Однако, я не знаю арабского подобно вам и, Боже упаси, еще меньше турецкого.

- Возвращаясь к нашему сражению, - переварив сказанное, произнес Грэхэм, - чего я не понимаю, так это почему капитану Обри вообще пришла в голову мысль вести стрельбу необычайно окрашенными ядрами.

- Видите ли, - улыбаясь упомянутому Грэхэмом сражению, начал Стивен. С шикарного балкона им открывался вид на весь залив - Альхесирас на дальнем берегу, где ему доводилось принимать участие в настоящих боевых действиях - сто сорок два человека потерь на одном только ЕВК "Ганнибал" - кровь и гром на протяжении всего дня.

- Как вам должно быть известно, лорды Адмиралтейства в своей бесконечной мудрости решили, что в первые шесть месяцев службы ни один капитан не должен в месяц выстреливать ядер больше, чем на треть от количества орудий на борту, под страхом различных наказаний. А после этого - только половину от количества орудий. Уайтхолл полагает, что моряки научатся стрелять точно и быстро, пока судно бросает во все стороны на волнах. А капитанам, не желающим верить в столь радужные идеи, приходится покупать порох за свои деньги, если они, конечно, могут себе это позволить. Но порох дорог. Бортовой залп на судне, подобном нашему, требует порядка двух центнеров [12], если не ошибаюсь.

- Мама дорогая, - резюмировал глубоко пораженный Грэхэм.

- Именно, сэр, - согласился Стивен. - Один фунт пороха стоит шиллинг десять пенсов и еще фартинг, выходит солидная сумма.

- Двадцать, девятнадцать и пять, - произнес Грэхэм. - Двадцать английских фунтов, девятнадцать шиллингов и пять пенсов.

- Так что, как понимаете, капитаны стараются покупать порох отдельно по наилучшим ценам. Конкретно наш приобретен на фабрике фейерверков, потому и цвет необычный.

- Значит, никакого обмана не планировалось?

- Est summum nefas fallere. Обман - ужасное зло, дорогой сэр.

- Ваши слова весьма остроумны, это бесспорно, - Грэхэм пристально посмотрел на него, затем его мрачное лицо озарилось несколько искусственной улыбкой, - но использование подложных знамен, французского флага, определенно имело целью привлечь противника ближе, чтобы потом его легче уничтожить, и это почти удалось. Мне кажется, можно было поднять сигнал бедствия или притвориться, что мы сдаемся. Тогда враг подошел бы еще ближе.

- Для моряка некоторые ложные сигналы неприемлемее других. На море существуют совершенно четкие границы нечестного и обманного поведения. Морской офицер без зазрения совести может поднять ложный флаг, показывая, что он француз, но никогда и ни за что не должен поднимать флаг, показывая, что налетел на скалы, и не должен спускать флаг, а затем драться снова, ибо тогда ему грозит всеобщее осуждение. Против него будет весь мир - весь морской мир.

- В любом случае исход один, обман есть обман. Я бы с готовностью поднял флаги всех цветов, если бы это приблизило падение злодея хотя бы на пять минут. Я имею в виду самопровозглашенного императора Франции. В войне нужно предпринимать эффективные действия, а не выражать нежности или обсуждать относительные достоинства того или иного притворства.

- Согласен, нелогично, - ответил Стивен, - но таков моральный закон в восприятии моряка.

- Восприятие моряка, - повторил Грэхэм. - Мама дорогая.

- В этом есть своя логика, - заметил Стивен. - Конечно, некоторые статьи Военного устава нарушаются с чистой совестью. Например, брань строго запрещена, но мы ведь каждый день слышим страстную, ничем не сдерживаемую речь, иногда даже богохульства и непристойности. Сюда же относится спонтанное битье матросов, которые, как может показаться, слишком медлительны. Мы это называем побиванием камнями. Вы увидите достаточно подобных вещей даже на борту нашего судна, на котором вообще более гуманные порядки, чем на других кораблях. Как бы то ни было, все эти нарушения и многие другие вещи, например, воровство, то есть кража корабельных запасов, или пренебрежение церковными праздниками - все это имеет свои границы. Переступать эти границы смертельно опасно. Моральные нормы моряка могут казаться странными для сухопутного обитателя, временами даже причудливыми, но, как мы знаем, иногда одной только разумности недостаточно и, как бы нелогична ни была эта система, она позволяет морякам управлять их сложнейшими механизмами, элементы которых, сырые, капризные и буйные зачастую представляют опасность.

- Меня всегда удивляла скорость, с которой они управляются, - сказал Грэхэм. - Мне приходят на ум слова одного моего друга, который писал об этом. Он отметил, как вы правильно заметили, сложность всего механизма - бесконечные веревки и тросы, паруса, различные силы, влияющие на эти паруса, навык, необходимый, чтобы управлять всем этим и направлять судно туда, куда необходимо. Но какая жалость, по его словам, что столь важное, столь сложное и тесно связанное с постоянными законами механики искусство так рьяно защищается его обладателями, что это искусство, будучи не в состоянии развиваться дальше, должно погибать со смертью каждого из них. Ведь у них нет образования, следовательно, матросы не могут облечь свои навыки в мысли. Можно сказать, что само мышление едва ли им доступно. И, конечно, они просто не в состоянии выразить или передать другим свои интуитивные познания. Искусство, появившееся исключительно в силу привычки, мало отличается от инстинкта. В общем, мы можем ожидать дальнейшего развития этого искусства с тем же успехом, что и развития пчел или бобров. Этим видам недоступно развитие.

- Возможно, - улыбаясь, заметил Стивен, - вашему другу не повезло в его знакомстве с мореходством, как не повезло ему в опыте с пчелой. Конечно, все математики признают, что ее строение геометрически совершенно и, следовательно, невосприимчиво к улучшению. Но оставим пчелу в покое. Я сам встречал мореходов, которые не только активно улучшали свою машину и искусство управления ей, но и горели желанием передать другим свои знания. Я помню истории о капитане Бентинке и его вантах и треугольных курсах, о недавно изобретенном руле капитана Пекенхэма, о фальшивой мачте капитана Болтона, об улучшенных "железных конях", собаках, дельфинах, мышах, пудингах...

- Пудингах, сэр? - воскликнул Грэхэм.

- Пудингах. Мы протягиваем их перпендикулярно гамбрилям правого борта, когда плывем против попутного ветра.

- Гамбрили правого борта... против попутного ветра... - повторил за ним Грэхэм, и с неясной тревогой Стивен вспомнил, что у профессора необычайно хорошая память. Он мог цитировать длинные куски текста, называя соответствующий том, главу и даже страницу. - Моя безграмотность удручает. Конечно, вы, как старый опытный мореход, понимаете все эти вещи.

Стивен поклонился и перевел разговор в более безопасное русло:

- Не говоря уже о бесчисленных устройствах для определения скорости судна путем вращающегося флюгера или измерения давления океанских вод - такие же хитроумные приборы, как и перегонная машина с двойным дном. Кстати говоря, расскажите, какие требования предъявляются англиканскому священнослужителю? Обучение в семинарии, богословские уроки?

- Полагаю, ему нужно получить степень в одном из университетов и, разумеется, епископ должен посвятить его в духовный сан. Мне кажется, более от него ничего не требуется, ни семинарии, ни богословских уроков. Однако я уверен, что вы больше меня знаете об устройстве англиканской церкви, так как я, как и большинство моих соотечественников, пресвитерианин.

- Не больше вашего, ведь я, как и большинство моих соотечественников, католик.

- Неужели? Я думал, королевские офицеры должны отречься от Папы.

- Так и есть, но это касается офицеров с патентами, а врачей назначает Военно-морской комитет. А я не отрекался ни от кого, что меня вполне устраивает. С другой стороны, без отречения от Епископа Рима едва ли я когда-то стану адмиралом и подниму собственный флаг. Амбициозная карьера морского офицера мне не светит.

- Не понимаю, а разве джентльмен от медицины вообще может стать адмиралом? Ну, конечно, вы любите подшутить, понимаю, - шутки, однако, были не по нутру профессору Грэхэму. Казалось, он несколько обиделся, словно его не воспринимали всерьез, и немного погодя откланялся.

Однако на следующий день профессор вернулся и вместе со Стивеном рассматривал побережье вблизи мыса Рока. "Ворчестеру" пришлось потесниться, чтобы освободить место для "Брунсвика" и "Голиафа", затем Пуллингс накренил корабль для очистки и покраски правого борта. В один из таких дней какой-то особый свет, а не просто ярчайшее солнце, вызвал игру красок: на "Аламеде" играл военный оркестр, чьи медные инструменты сверкали золотом, а через сады во все стороны по Гранд-Парад двигались нескончаемые толпы красных и синих мундиров и одетые в самые разнообразные наряды гости из Европы, Марокко, турецких колоний в Африке, Греции, Леванта и дальних восточных земель. Белые тюрбаны, бледные, голубоватые одежды танжерских коптов, темно-красные, с широкими полями соломенные шляпы берберов, черные одеяния магрибских евреев - все они мелькали взад и вперед среди деревьев, смешиваясь с высокими маврами и неграми, греческими матросами в фустанеллах [13], каталонцами в традиционных красных шапочках и щуплыми, одетыми в зеленое малайцами.

У Бастиона Джампера [14] собралась группа юных джентльменов с "Ворчестера". Стивен заметил, что они собрались вокруг огромной собаки, но, когда компания отошла, стало понятно, что это не собака, а теленок - черный бычок. Другие же из экипажа "Ворчестера" заняли себя прогулкой среди гераней и зарослей касторового масла. Эти группы состояли исключительно из тщательно отобранных моряков, которым хватило времени и сообразительности обзавестись белыми или лакированными черными кепи с низкой тульей и ленточками с вышитым на них именем корабля, светло-голубыми куртками с медными пуговицами, идеально чистыми белыми брюками и башмаками. Каждый моряк прошел дотошную проверку главным старшиной корабельной полиции, ибо, хоть "Ворчестер" и не проявил себя образцовым кораблем (и даже отдаленно не напоминал таковой), Пуллингс крайне ревностно относился к репутации своего корабля, полагая, что внешнее проявление высоких моральных качеств вполне может эти самые качества превратить в реальность. Некоторые моряки уже успели напиться, а подавляющее большинство, как свидетельствовали слышимые в радиусе километра звуки, веселилось просто в силу приподнятого настроения. За ними и разношерстной толпой гуляк возвышалась сумрачная, рыжеватого оттенка Гибралтарская скала, покрытая зеленью лишь у подножия. Над гребнем Скалы странная дымка или, скорее, облачко, принесенное левантом, растворялось в сияющем свете на западе. Стивен ясно видел в подзорную трубу Маунт-Мизери [15] и обезьяну, чья фигура четко выделялась на фоне неба. Высоко над ее головой на ветру парил гриф. Стивен вместе с обезьяной таращился на птицу.

- Доктор Мэтьюрин, - кашлянув, произнес профессор Грэхэм, - у меня есть кузен, который занимает весьма секретную должность в правительстве. Его обязанностью является сбор информации, и информации более надежной, чем газетные вырезки или доклады от торговцев или даже консулов. Он попросил меня найти подходящего джентльмена, который согласится оказывать ему помощь. Я не очень хорошо разбираюсь в подобных вещах - это совершенно выходит за рамки моей компетенции - но мне кажется, что специалист в медицине, свободно говорящий на различных средиземноморских языках, с широким кругом знакомых по всему побережью, придется чрезвычайно кстати для подобных целей, особенно если еще является последователем Римской церкви. Большинство коллег моего кузена - протестанты, и, естественно, протестанту крайне нелегко войти в доверие к католикам, в отличие от их единоверцев. Позвольте добавить, что мой кузен чрезвычайно вольно распоряжается весьма значительными денежными суммами.

Обезьяна вдалеке погрозила грифу кулаком. Огромный хищник, даже не шевельнув крылом, наклонился и заскользил боком в воздухе в сторону Африки. Стивен с удовлетворением подметил желто-коричневую окраску, когда птица развернулась.

- Что касается вашего предложения, - произнес он, откладывая подзорную трубу, - боюсь, что из меня едва ли выйдет ценный источник информации. Даже в небольших городках... вы ведь наверняка уже заметили, насколько корабль похож на маленький, набитый людьми город, с его иерархией, знакомыми друг с другом людьми, прогулками, четко определенными для разных классов местами для отдыха, вечными пересудами. Даже в небольших городках медикам редко удается отлучиться. Корабль же - это город, который, куда бы он ни отправился, имеет свои стены. Хирург Королевского флота буквально привязан к своему рабочему месту. Даже в порту ему приходится сидеть со своими пациентами или заниматься бумажной работой, так что едва ли может близко познакомиться со страной и ее жителями. Какая жалость - путешествуя так много, видеть и узнавать так мало.

- Разумеется, сэр, вы все же сходите иногда на землю?

- Далеко не так часто, как мне бы хотелось, сэр, нет. Боюсь, вашему кузену пользы я не принесу. К тому же сопутствующее притворство, маскировка, даже обман, все, что сопровождает подобные дела, крайне неприятны. Знаете, если подумать, вам бы не подошел корабельный капеллан? У него гораздо больше свободного времени. Сами видите, наши духовные товарищи по плаванию на короткой ноге со своими коллегами. Вон там, у драконова дерева. Нет, нет, сэр, справа от финиковых пальм - драконово дерево.

Под отбрасываемой драконовым деревом тенью и впрямь прогуливались двенадцать священников - шестеро с "Ворчестера" и шестеро из гарнизона, все - гладковыбритые, но с восхищением, хоть и незаметно, рассматривавшие монументальные бороды арабов, иудеев и берберов, проходивших мимо.

- Скоро мы распрощаемся со всеми, кроме одного, - заметил профессор Грэхэм. - Думаю, кают-компания покажется нам необычно пустой.

- Неужели? - удивился Стивен. - Пятеро сразу? Я слышал, что господа Симпсон и Уэллс покинут нас, раз прибыли "Голиаф" и "Брунсвик", но что с остальными? И кто останется?

- Останется мистер Мартин.

- Мистер Мартин?

- Одноглазый джентльмен. А мистер Пауэлл и мистер Комфри отправляются прямо на Мальту вот на том корабле снабжения.

- На шебеке или полакре?

- Судно справа, - с нотками раздражения в голосе ответил Грэхэм, судно, над которым очень активно работают, забитое доверху матросами. А доктор Дэвис решил отправиться домой по суше, насколько это возможно. Его организм не слишком дружит с морем, поэтому он сейчас в поисках более подходящего транспорта.

- Дэвис прав, в общем-то. Для человека его здоровья и возраста было бы смертельно оказаться запертым в тесном, сыром, вечно качающемся помещении, в котором воздуха так мало, что человек оказывается окончательно разбит. Не говоря уже об испарениях, крайне опасных для пожилого человека. Нет, все же для путешествия морем нужна молодость, крепкое здоровье и желудок гиены. Я надеюсь, однако, что бедняга сможет присутствовать на прощальном ужине? Говорят, пир обещает быть великолепным. Будет присутствовать капитан, да я и сам с нетерпением жду этого пира, очень уж я устал от яиц и простокваши, а этот злодей, - сей эпитет сопровождался кивком в сторону капитанской каюты, где гремел стульями перед влажной уборкой Киллик, - ничего другого мне не приносит.

Доктор Дэвис на ужин не явился - восемь запряженных в дилижанс мулов увозили его как можно быстрее и как можно дальше от всего, что хоть как-то связано с морем, однако же прислал свои наилучшие пожелания, извинения и выразил искреннюю благодарность, место же его в кают-компании занял худощавый и весьма достойный помощник штурмана Джозеф Хоуни. Когда ударили часы гибралтарской церкви, капитан Обри вошел в набитую синими и красными мундирами и черными одеяниями священников кают-компанию. Капитана поприветствовал первый лейтенант, предложив стакан с пивом.

- Боюсь, собрались еще не все, сэр, - сообщил лейтенант и, повернувшись в сторону, что-то быстро пробормотал стюарду.

- Неужели доктор опаздывает? - спросил Джек. Как только он произнес эти слова, за дверью раздался приглушенный стук, несколько ругательств и появился Стивен - с перебинтованными ногами, поддерживаемый под локоть вестовым из морских пехотинцев - тугодумом, но добродушным и послушным парнем. Сопровождал их Киллик. Собравшиеся приветствовали Мэтьюрина - не бурно, в силу присутствия самого капитана, но с энтузиазмом. Как только новоприбывшие заняли места, Моуэт, улыбаясь, произнес:

- Отлично выглядите, доктор, мы вам рады.

Что и не удивительно, поскольку нет иной отрады,

Ведь даже беды, очищенные размышлением разящим,

Вдохновляют и украшают ум мыслящий.

- Не понимаю, с чего вы решили, будто моему уму требуется какое-то там украшение, мистер Моуэт, - заметил Стивен. - Снова щеголяете своим талантом, как я погляжу.

- Значит, вы о нем еще не забыли, сэр?

- Вовсе нет. И чтобы это доказать, повторю несколько строк, которые вы процитировали во время нашего первого совместного путешествия:

Ах, если бы умел я до конца

Искусством вечным открывать людей сердца,

Тогда бы перестал я целый век

С тоской взирать на тот далекий брег!

- Отлично, шикарно, браво! - воскликнули офицеры, каждый из которых не единожды тосковал по этим самым берегам.

- Вот это я понимаю - поэзия! - одобрил капитан Обри. - Не то, что эта ваша черто... эта ваша блаженная пустопорожняя болтовня о пастушках, да девицах, да цветочном меде [16]. Раз уж мы заговорили о бедах да подветренных берегах, Моэутт, исполните-ка нам отрывок о печали.

- Не уверен, что помню его, сэр, - ответил Моуэт, покраснев от внимания кают-компании, целиком направленного на него.

- Помните, конечно. Отрывок о том, что не стоит вечно ныть, о безропотном терпении, сами знаете. Мои девочки периодически повторяют этот отрывок.

- Если настаиваете, сэр, - Моуэт отложил суповую ложку. Его обычно живое, добродушное лицо теперь приобрело выражение зловещего предсказателя - взгляд остановился на стоящем на столе графине, и с удивительно громким мычанием лейтенант продекламировал:

- Так в битву душа желанную мчится,

С терпением безропотным в ней успешно кружится

На терпении же опыт благоразумный зиждится

А знаний багаж сам собою ложится

Успех здесь и стойкость, надежды крепчают,

Слава - вот что мужчины ждут и алкают.

Пока чтеца вознаграждали всеобщими аплодисментами, а суп уступал место внушительному блюду с лобстерами, мистер Симпсон, сидевший рядом со Стивеном, сказал:

- Я даже не подозревал, что джентльмены на флоте добиваются сердца Музы.

- Неужели? Тем не менее, мистер Моуэт исключителен лишь в рамках своего таланта, ограниченных расстоянием. Если вы посетите "Голиаф", то обнаружите, что казначей, мистер Коул, и один из лейтенантов, мистер Миллер, частенько публикуют свои вирши в "Навал Кроникл" и даже в "Джентлменс Мэгэзин". Мы, флотские, сэр, припадаем к Кастальскому источнику [17] так часто, как только можем.

Пили они, помимо вод Касталии, и кое-что покрепче. В силу того, что финансовое положение кают-компании "Ворчестера" оказалось весьма удручающим, офицеры могли позволить себе лишь крепкое местное вино, которого здесь имелось вдоволь. После бурного и веселого начала настроение начало опасно падать: те, кто прежде не ходил по морям с капитаном Обри, восторженно трепетали перед его репутацией, не говоря уж о звании, присутствие же большого количества священников требовало ото всех весьма строгого соблюдения приличий. Даже разговоры о "Брунсвике" и его устаревшей манере располагать стаксель на крюйс-стеньге под грот-мачтой звучали невпопад, ибо многие даже не могли отличить стаксель от бизани; младшие офицеры безмолвно ели; Сомерс целиком посвятил себя местному вину, хотя запах заставил его презрительно скривиться, словно он ожидал обнаружить шикарный кларет. Пил лейтенант много; капитан морской пехоты пустился было в повествование об одном любопытном приключении в Порт-оф-Спейне, но, осознав скабрезность истории, едва ли подходящую в данной ситуации, скомкал ее до бессмысленной, хоть и благопристойной, концовки; Гилл, парусный мастер, отчаянно пытался побороть свою обычную меланхолию, но результатом его героических усилий стали лишь внимательный, ясный взгляд и словно приклеенная к губам улыбка; Стивен и профессор Грэхэм погрузились в задумчивое созерцание собравшихся; пока те расправлялись с бараниной, услышать что-то, кроме звуков мощных челюстей, пары скупых фраз, брошенных Обри и призванных оживить атмосферу, и детального обсуждения перегонной машины с двойным дном, было невозможно.

Пуллингс отправил бутылки по кругу - поспешней, чем раньше, воскликнув:

- Профессор Грэхэм, позвольте разделить с вами бокал вина!.. Мистер Эддисон, за ваш новый водоплавающий приход!.. Мистер Уэллс, за "Брунсвик", сэр! До дна! - его примеру последовали Джек и Моуэт. К тому времени, как подали пудинг, настроение собравшегося общества подскочило почти настолько, насколько и надеялся Пуллингс.

Подали любимый пудинг Джека - вареный с изюмом, которого хватило бы на линейный корабль. В каюту блюдо внесли двое сильных мужчин.

- Господь всемогущий! - воскликнул Джек, с обожанием глядя на блестящие, слегка просвечивающие бока. – Вареный, с изюмом!

- Мы так и думали, что вам понравится, сэр, - произнес Пуллингс. - Позвольте отрезать вам кусок.

- Знаете, сэр, - обратился Джек к профессору Грэхэму, - а ведь это первый нормальный пудинг с того дня, как я отплыл из дома. Кто-то сплоховал, и нутряное сало на корабль не погрузили. Согласитесь, любой пудинг без нутряного сала - чистой воды издевательство. В изготовлении пудингов есть определенное искусство, но ведь не без нутряного сала!

- Действительно, - согласился Грэхэм. - Хотя пудинги ведь есть и в искусстве, то есть, в мореходном искусстве. Я только вчера, представьте, узнал к своему удивлению, что вы протягиваете пудинги перпендикулярно гамбрилям правого борта, когда плывете против попутного ветра.

Удивление Грэхэма не шло ни в какое сравнение с остолбеневшей кают-компанией.

- Против попутного ветра?.. - пробормотали офицеры. - Гамбрили? Гамбрили правого борта? - пока кусок пудинга путешествовал вниз по пищеводу Джека, капитан уже сообразил, что кое-кто подшутил над доверчивым профессором - древнейшая традиция военно-морского флота, жертвой которой пали многие и многие юные джентльмены, включая его самого давным-давно и Мэтьюрина в былые времена, на котором упражнялись Пуллингс и Моуэт. Но никогда еще жертвой моряцких шуток не становился кто-то вроде Грэхэма.

- У нас есть пудинги, сэр, - проглотив один из них, ответил Джек. - И довольно много. Мы крепим тросами мачты, чтобы те не упали во время боя, затем один пудинг располагается у кормы, вывешен за борт для защиты обшивки. Еще пудинги обматываются вокруг якорной скобы, чтобы предотвратить ее истирание. Но, боюсь, что касается гамбрилей, сэр - кто-то над вами подшутил. Их не существует, - и тут же остро пожалел о сказанных словах: Обри прекрасно знал Стивена, в особенности его отрешенное, мечтательное выражение лица, которое могло означать лишь пристыженную вину. - Если только, - быстро добавил он, - это не некий архаичный термин. Да, в общем-то, я полагаю...

Но оказалось уже поздно. Капитан морской пехоты Харрис уже объяснял понятие попутного ветра. Заручившись поддержкой куска свежего гибралтарского хлеба и нарисовав вином стрелки, он демонстрировал корабль под ветром:

- ... и вот так корабль идет против ветра или, как говорят моряки, круто к ветру, а попутный ветер - это когда дует, ну, не всегда прямо с кормы, а, скажем, с задней четверти, вот так.

- Так, чтобы можно было поставить лисели, - добавил Уайтинг.

- Так что, как видите, - продолжал Харрис, - плыть "против попутного ветра" нельзя, это взаимоисключающие понятия, - умное выражение пришлось ему по вкусу, и он повторил: - Взаимоисключающие понятия.

- Мы все же говорим так, - добавил Джек. - Когда судно держит круто к ветру при слабом ветре и быстро набирает скорость при сильном, не сомневаюсь, что именно об этом вам рассказали.

- Не думаю, - ответил Грэхэм. - Полагаю, ваше первое предположение правильней. Кто-то надо мной подшутил, довольствуюсь этим. Более ни слова.

Довольным, однако, профессор вовсе не выглядел. Вовсе наоборот - несмотря на показную учтивость, оставался крайне недоволен, но больше ничего не сказал, по крайней мере, доктору Мэтьюрину, не считая одного случая. Ужин шел своим чередом, вино исправно поднимало настроение, и, когда, наконец, наступил черед портвейна, кают-компания гудела в лучших традициях отличной вечеринки, с бесконечными разговорами и смехом, младшие офицеры преодолели смущение и вовсю болтали и отгадывали загадки, Моуэт доставил удовольствие собравшимся еще одним отрывком о слабом ветерке в бакштаг, начинавшемся так:

Паруса распуская, со скрипом реи развернув,

Подняв что можно, ухватить капризного ветра порыв.

Отдав лиселя по обоим бортам,

Стаксели развернуть согласно ветрам.

Стивен, понимая, что не только поступил не слишком хорошо, но и раскрыл всем свой поступок, воспользовался паузой и заметил, что, если только не подует сильный ветер, он сойдет на берег, чтобы приобрести ворона в магазинчике одного еврея из Могадора [18], известного тем, что торговал всякими разными птицами. Стивену хотелось купить ворона, "чтобы убедиться, что они действительно живут сто двадцать лет" - вялая шутка, которая, однако, уже две с половиной тысячи лет вызывает хохот. Вот и сейчас офицеры рассмеялись. Доктор Грэхэм, однако, заметил:

- Вряд ли вы сами столько проживете, доктор Мэтьюрин. Человек вашего возраста и с вашими привычками едва ли может рассчитывать на такой долгий срок. Подумать только, сто двадцать лет.

Это были последние слова Грэхэма, обращенные к Стивену, пока "Ворчестер" не бросил якорь недалеко от Маона на Менорке, покинув Гибралтар, как только позволил ветер. Попутный бриз позволял "Ворчестеру" подойти к городу, но ничто и никогда, включая уважение к учености и внимание к персоне Грэхэма, не могло заставить Джека ввести корабль в эту длинную гавань, в которую очень легко попасть, но чертовски сложно покинуть, если только не дует северный ветер. Много раз в былые времена видел он линейные корабли, прикованные ветром к этим берегам, когда даже Джек на своем маленьком бриге едва мог выбраться. Сейчас же - когда эскадра адмирала Торнтона находилась едва ли в двух днях плавания - Обри не собирался терять ни минуты, даже если его на коленях станет умолять хор девственниц. "Ворчестер", таким образом, лежал в дрейфе недалеко от мыса Мола. Мистера Грэхэма спустили в баркас, и, по крайней мере, отплыл профессор в относительном комфорте, холодно пожелав Стивену доброго дня.

Стивен наблюдал, как баркас поднял паруса и быстро заскользил по неспокойным волнам, окатывая своих пассажиров морской водой. Он сожалел о нанесенной Грэхэму - сильному, умному человеку, не какому-нибудь забитому и скучному ученому - обиде. Но подобная обидчивость симпатии тоже не вызывала, и Стивен не жалел об отъезде Грэхэма. "В любом случае как агента разведки он меня больше рассматривать не будет. Даже и того меньше, пресвятая Дева Мария".

- Буревестники! - раздался позади возглас, - откуда здесь могут быть буревестники?

Стивен обернулся и увидел мистера Мартина - единственного оставшегося на борту священника.

- Это определенно буревестники, - согласился он. - Разве не они гнездятся в расщелинах мыса Мола? Конечно, у них не так резко выражена темная окраска, как у атлантических, но это все же буревестники - такие же крики по ночам, такие же белые яйца, такие же жирные птенцы. Только посмотрите, как птицы поворачивают вместе с волной! Определенно буревестники. Вы изучали птиц, сэр?

- Насколько меня хватало, сэр. Пернатые всегда доставляли мне огромное удовольствие, но, окончив университет, я не мог уделять достаточно времени чтению, и за рубежом я тоже никогда не бывал.

Получив душевную рану и будучи по горло сыт священниками всех мастей, Стивен почти не общался с мистером Мартином, но его сердце оттаяло при виде молодого человека, который разделял его страсть, очень много знал и за знания свои отплатил продолжительными пешими прогулками, ночевками в коровниках, стогах сена, даже в тюрьмах, когда его принимали за браконьера, и потерял глаз после инцидента с совой.

- Бедняжка хотела лишь защитить свое потомство, она-то не знала, что я бы их и пальцем не тронул. Я просто оказался слишком резок в движениях, кроме того, удобно, глядя в подзорную трубу, не закрывать другой глаз.

Они обсудили дроф, ходулочников, скоп, бегунков кремового окраса. Стивен с энтузиазмом описывал альбатроса, когда услышал голос капитана Обри, в котором слышалось сильное раздражение:

- Спустите же фор-марсели.

Причиной тому явилось поведение возвращающегося баркаса. Стивену казалось, что шлюпка идет вполне неплохо, изредка лавируя, но по взглядам собравшихся на квартердеке офицеров стало ясно, что то, как мистер Сомерс управляет суденышком, им не по нраву. В какой-то момент они, нахмурившись, дружно покачали головой, и через мгновение рейк унесло. Его можно заменить на Мальте, но сейчас это было невозможно. Когда с резким треском баркас стукнулся о борт "Ворчестера", капитан Обри произнес:

- Мистер Пуллингс, будьте так любезны пригласить мистера Сомерса в мою каюту, - развернулся и ушел.

Покрасневший и подавленный Сомерс вернулся из капитанской каюты десятью минутами позже. Квартердек был переполнен офицерами и молодыми джентльменами, глядящими на Менорку по левому борту, пока корабль направлялся к норд-осту на место встречи с адмиралом. Короткого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять состояние Сомерса, и все старательно избегали смотреть ему в глаза, пока тот нервно шагал взад и вперед, прежде чем, наконец, спустился вниз.

Он все еще пребывал в мрачном, угрюмом настроении, когда кают-компания собралась на ужин. Офицеры пытались его подбодрить, хотя всем присутствующим стало ясно, что моряка из него не выйдет. Но все понимали необходимость в сплоченности маленького коллектива, члены которого теснились буквально друг на друге без всякой возможности разойтись. Но Сомерс предпочел остаться в своем подавленном настроении. Никто не знал, где он раньше служил, но, должно быть, это был какой-то корабль, на котором не соблюдали известных обычаев: например, забывать - или хотя бы делать вид - за столом обо всех неприятностях, произошедших на палубе. Сомерс становился все более и более разговорчивым, общаясь с мистером Мартином и Джексоном, молодым лейтенантом морской пехоты, которые восхищались его лоском, относительной состоятельностью и связями. Не называя имен, Сомерс объяснил им разницу, как он ее видел, между капитанами-боцманами и капитанами-джентльменами. Первыми были те, кто уделял огромное внимание техническим аспектам, простейшим обязанностям моряков, тогда как капитаны второго типа являлись душой Королевского флота - они оставляли подобные мелочи подчиненным, приберегая энергию для общего командования и для битвы, в которую вели за собой людей (которые своего капитана уважали и почти боготворили) и делали это лучше всех. Энтузиазм Сомерса был сравним с таковым у Мэтьюрина, когда тот столкнулся с альбатросами: простые люди непременно распознавали особую кровь и признавали ее превосходство, они знали, что человек знатного происхождения словно бы другой, различим сразу, как будто у него над головой светит нимб. Юный Джексон горячо поддерживал его аплодисментами, пока не бросил взгляд через стол и не заметил мрачные лица своих спутников. Тень сомнения набежала на него, и он замолк.

К тому времени Сомерс уже порядочно набрался, чтобы что-то заметить или присоединиться к громким разговорам, заглушавшим его голос. В сущности, лейтенант был настолько пьян (даже по флотским стандартам), что ему пришлось отправиться в койку. Ничего удивительного в этом не было, и никто не ворчал, потому что ему не нужно отстаивать вахту (казначей к отбою валялся мертвецки пьяным, хотя никто не назвал бы "Ворчестер" кораблем с пьянствующим экипажем). Но на следующее утро ему оказалось настолько плохо, что Стивен, прописав пять граммов сиропа из оливкового масла, скипидара и воска, сообщил ему, что он может отклонить приглашение капитана к обеду на основании плохого самочувствия. Сомерс преисполнился к доктору Мэтьюрину благодарности за проявленное внимание, и, уходя, Стивен подметил, что ему приходилось встречать людей, на публике зачастую хвастливых и заносчивых, которым не хватало такта в обществе, но производивших благоприятное впечатление в беседе один на один. Мэтьюрин в общих чертах поделился своими мыслями с мистером Мартином, сидя на юте под безоблачным небом после обеда, устроенного капитаном, глядя на отсвечивающее белым синее море и резвящихся с утра чаек. Мартин, однако, оставался слишком увлечен андалусской дрофой, купленной в Гибралтаре и оказавшейся главным блюдом на обеде, чтобы после согласия со Стивеном не вернуться к этой благородной птице.

- Подумать только, провести три ночи в хижине пастуха на равнине в Солсбери, в хижине на колесах, надеясь увидеть ее на рассвете, не говоря уже о постоянных бдениях в Линкольншире, и внезапно обнаружить ее в своей тарелке посреди океана! Прямо мечта.

Он также оказался весьма воодушевлен Королевским флотом: такой обходительный и любезный капитан, гостеприимство и сердечность - ни капли холодного официоза или высокомерия, о котором ему говорили - такие дружелюбные и внимательные офицеры кают-компании, его комплименты доброжелательности мистера Пуллингса и мистера Моуэта казались нескончаемыми. Остальные офицеры тоже хорошо к нему относились, тогда как его маленькая, но комфортная каюта - несмотря на присутствие огромного орудия - и, можно даже сказать, роскошное проживание (вино каждый день), изумляли его.

Стивен покосился на него, проверяя, не с иронией ли тот говорит, но не заметил ничего, кроме искреннего удовольствия - и слабого света, исходящего из каюты капитана Обри.

- Конечно, нам повезло с товарищами, - заметил Стивен. - И я заметил, что многие флотские офицеры, можно даже сказать, большинство - одинаково радушные, добродушные и свободные от всяких предрассудков люди. Редко кто окажется фатом, есть и люди читающие. Однако с бытовой точки зрения жизнь моряка обычно представляется сложной, полной неудобств и лишений.

- Все в жизни относительно, - заметил Мартин. - Возможно, несколько лет жизни на чердаке или в погребе и работа на книготорговцев неплохо подготавливают человека к условиям на флоте. Во всяком случае, это настоящая жизнь для меня. Как натуралист и существо социальное я...

- С вашего позволения, сэр, - произнес старшина ютовых, поднимаясь по трапу с толпой уборщиков.

- К чему готовитесь, Миллер? - поинтересовался Стивен.

- Надеемся вскорости поднять флаг, - ответил Миллер, - не хотелось бы, чтобы адмирал увидел палубу по колено в грязи, сэр, как считаете? Да еще чтобы потом половина флота это обсуждала?

Глазу сухопутного человека грязь и вовсе не была заметна, если не считать нескольких истрепавшихся кусочков пеньки, упавших со снастей и скопившихся с подветренной стороны поручней. Тем не менее, Стивена и священника настойчиво выпроводили на квартердек. Через несколько минут волна уборщиков снова смела их, заставив переместиться в проход.

- Возможно, вам будет уютней внизу? - предложил Уайтинг, вахтенный офицер. - В кают-компании уже почти сухо.

- Премного благодарен, - ответил Стивен, - но я хочу показать мистеру Мартину средиземноморскую чайку. Думаю, мы пройдем на бак.

- Я распоряжусь насчет кресла, - произнес Пуллингс. - Но ничего не трогайте, доктор, хорошо? Там чистота, как раз для адмиральской проверки.

- Вы необычайно добры, мистер Пуллингс, - ответил Стивен, - но я вполне способен ходить и стоять, так что кресло не понадобится, хотя ваша забота меня трогает.

- Главное, вы ничего не трогайте, доктор, хорошо? - сказал Пуллингс.

На баке мичман и двое матросов, ответственных за якорные работы, тоже выразили пожелание, чтобы гости ничего не трогали. Моряки были весьма недружелюбны, но чуть позже баковый матрос Джозеф Плейс, старый знакомый Стивена, принес им по мешку, набитому пыжами для носового орудия - и так они сидели в относительном комфорте, ничего не трогая - ни аккуратнейшим образом свернутых фалов, ни начищенных до блеска орудийных прицелов.

- Флот для меня - вся жизнь, - повторил Мартин. - Не говоря даже о замечательной компании. И, должен сказать по своему опыту, обычные матросы так же обходительны, как и офицеры.

- Я частенько тоже это замечал. Как говорил лорд Нельсон, "чем больше чести на корме - тем лучше те, что на носу", - процитировал Стивен. - "На корме" - имеются в виду офицеры и юные джентльмены, а "на носу" - моряки. Упаковка для содержимого, понимаете ли. Хотя все же я думаю, что под "на носу" он больше подразумевал настоящих матросов. В экипажах, подобных нашему, полно всяких отбросов, грязных, упрямых, грубых, бесполезных, распущенных сорвиголов и башибузуков.

Мартин, поклонившись, продолжил:

- Несмотря на все это, присутствует еще и материальный аспект. Прошу прощения, сэр, за упоминание, но едва ли человек оценит содержание в сто пятьдесят фунтов в год, если только не зарабатывал себе на хлеб трудом, в котором нет никакой поддержки, в котором надо рассчитывать только на себя и когда любая неудача, любая болезнь фатальна. Подумать только, сто пятьдесят фунтов в год, святые угодники! Мне говорили, что если я соглашусь стать наставником для юных джентльменов, то в год за каждого будут платить надбавку в пять фунтов.

- Заклинаю вас, не надо. Смотрите, вон там средиземноморская чайка, присела на ту длинную жердь. Видите ее тяжелый темно-красный клюв, черную голову? Весьма отличается от черноголовой чайки, однако.

- Весьма. С близкого расстояния точно не перепутать. Однако же поведайте, сэр, почему это мне не стоит преподавать юным джентльменам?

- Потому что, сэр, их обучение оказывает негативное влияние на душу. Оно являет собой наглядный пример, насколько испорчена установившаяся система искусственной власти. Педагог обладает почти неограниченной властью над учениками, зачастую бьет их и неосознанно может утратить уважение к ним. Он наносит им вред, да, но вред, который ученики наносят ему, не в пример сильнее. Он запросто может стать всезнающим тираном, который всегда прав и добродетелен. Во всем педагог постоянно ассоциирует себя с воспитанниками и становится королем в их компании. И в конечном итоге удивительно быстро получает печать Каина. Вы когда-нибудь встречали педагога, который ассоциирует себя с взрослыми? Видит Бог, я никогда такого не встречал. Они действительно ужасно испорчены. Правда, что любопытно, к репетиторам это не относится. С другой стороны, отцы...

- Мистер Пуллингс шлет наилучшие пожелания, сэр, - произнес подошедший мичман, - и не будет ли доктор Мэтьюрин так любезен убрать ноги со свежей краски.

Стивен посмотрел сначала на него, затем опустил взгляд вниз. Действительно, сверкающая поверхность карронады, на которую он взгромоздил ноги, приняв за блеск отполированного металла, оказалась покрыта свежей, черной, как смоль, краской.

- Мои наилучшие пожелания мистеру Пуллингсу, - ответил доктор, - и не будете ли вы так любезны узнать у него, каким образом мне предлагается убрать ноги со свежей краски, не оставив палубу в черных пятнах от каждого своего шага. Эти повязки так просто не снимешь. Так вот, сэр, в любом случае, - повернулся он обратно к мистеру Мартину, - едва ли данный вопрос встает, ибо, как вы сами заметили, теорему Пифагора понять невозможно, а образование юных джентльменов практически целиком состоит из тригонометрии и даже алгебры, убереги нас Господь.

- Тогда мне придется покинуть своих мичманов, полагаю, - улыбаясь, ответил Мартин. - Но все же я считаю, что флот - это настоящая жизнь для меня, идеальная для натуралиста.

- Конечно, для молодого человека без связей на суше и с крепким организмом, не слишком требовательным к потребностям желудка, это прекрасная работа. И я целиком разделяю ваше мнение, считая, что хорошие офицеры составляют прекрасную компанию. Хотя есть и другие. А яд власти может отравить и капитана, что приводит к самым печальным последствиям и затрагивает всех на корабле. Опять же, вам не повезет, окажись с вами на борту скучный или излишне раздражительный фат, с которым вы будете видеться месяцами или даже годами, чьи недостатки, в конце концов, станут невыносимы, а первые же фразы вечно пересказываемых историй будут доставлять вам адские муки. Что же касается идеальной для натуралиста жизни, отчего же, разумеется, есть и определенные преимущества. Но учитывайте, что главная задача военно-морского флота - захватывать, сжигать или уничтожать врага, а не размышлять о высоком. Никакой язык не в состоянии описать разочарование натуралиста, вынужденного наблюдать за удовлетворением банальных политических, вещественных амбиций. К примеру, будь нам разрешено провести несколько дней на берегу Минорки, я бы мог показать вам не только черную каменку, не только любопытных чеканов Минорки, но и сокола Элеоноры!

- Не сомневаюсь, что вы абсолютно правы, - ответил Мартин, - и я признаю ваш опыт. И все же, сэр, вы повидали альбатроса, южных буревестников, пингвинов во всем их многообразии, казуаров, эму знойных равнин, голубоглазых бакланов. Вы даже видели Левиафана!

- А еще я повидал трехпалого ленивца, - добавил доктор Мэтьюрин.

- Парус на горизонте! - сообщил наблюдатель. - Три, четыре паруса, шесть парусов. Эскадра, на носу по левому борту.

- Похоже на флот сэра Джона Торнтона, - заметил Стивен. - Нам следует привести себя в порядок. Может быть, стоит позвать цирюльника.

Капитан Обри, подтянутый и аккуратный, в вычищенном мундире, с медалью за Абукир в петлице и с саблей на боку (адмирал Торнтон являлся редкостным приверженцем традиций), спустился в баркас в сопровождении мичмана с несколькими пакетами. Джек оставался мрачным и немногословным, пока баркас шел по волнам, лавируя между возвышающимися линейными кораблями, выстроившимися впереди и позади "Океана", и каждый на своей позиции, на расстоянии двух кабельтовых друг от друга. Несмотря на то, что это всего лишь один из этапов его карьеры, каждодневная рутина в бесконечной осаде Тулона, где вероятность сражения оставалась крайне низкой, приходилось всегда быть настороже с водами и внезапными, жестокими ветрами Лионского залива. Адмирал Торнтон (сам великолепный моряк), и от своих капитанов требовал того же. Он никогда не колебался, если требовалось пожертвовать одним человеком, как он считал, по долгу службы. Многих офицеров вообще навсегда списал на берег. Хоть Джек и считал, что едва ли сможет отличиться, но понимал, что может произойти и его падение - особенно учитывая неприязнь, которую к нему испытывал адмирал Харт, заместитель Торнтона. Мрачные думы отражало и его лицо, гораздо менее веселое, чем обычно.

После первых недель, во время которых "Ворчестер" очень активно приводили в форму, а Джек, наконец, довел орудийные расчеты до удовлетворительного уровня, жизнь на корабле, экипаж которого, в целом, был счастлив, вошла в привычный военно-морской уклад. Учитывая наличие отличного первого лейтенанта в лице Тома Пуллингса, Джек находил достаточно свободного времени, чтобы волноваться о личных делах - крайне неприятных и опасных делах касаемо закона. От его знания латыни мало что осталось со времен школы - коротких, далеких и, в целом, бесполезных времен, но одну поговорку по-прежнему помнил, и она утверждала, что ни один корабль не в состоянии перегнать чувство тревоги. "Ворчестер" прошел около двух тысяч миль так быстро, как только мог, но тревога по-прежнему донимала капитана, исчезая лишь во время учений и вечерами со Стивеном, Скарлатти, Бахом и Моцартом.

Бонден мягко подвел баркас к борту флагмана. Джека встречали с большими почестями - завывали боцманские дудки, морские пехотинцы четко взяли на караул. Он отсалютовал квартердеку, заметив отсутствие адмирала, отсалютовал флаг-капитану, пожал руку капитану "Океана", принял пакеты от своего мичмана и повернулся к одетому в черное помощнику адмирала, который повел его вниз.

Адмирал поднял глаза от бесчисленных бумаг, разложенных на широком столе:

- Присаживайтесь, Обри. Извините меня на минуту, - и продолжил писать, поскрипывая пером. Джек мрачно разглядывал его, и неудивительно - сидящий перед ним человек, на которого через кормовое окно отсвечивало средиземноморское солнце, казался бледной, обрюзгшей и облысевшей тенью того адмирала Торнтона, которого Джек когда-то знал - офицера, хоть не покрывшего себя славой флотоводца, но с отличной репутацией боевого капитана и еще лучшего организатора и педанта, человека, чья личность по силе не уступала Сент-Винсенту и во многом на него походила, за исключением полнейшего неприятия порки, проявления особого внимания к религии и счастливого супружества. Джек прежде служил с ним и, несмотря на знакомство со многими адмиралами, по-прежнему находил Торнтона внушающим уважение, хотя тот постарел и выглядел больным. Джек сидел молча, размышляя над тем, как время может менять и калечить человека. Смотрел на лысую голову адмирала с лишь несколькими жидковатыми прядями седых волос, пока престарелый мопс, внезапно проснувшись, не поднял шум: переваливаясь с лапы на лапу, он подошел к креслу и укусил капитана за ногу, если укусом можно назвать такой беззубый щипок.

- Тише, Табби, тише, - продолжая писать, произнес адмирал.

Мопс вернулся на свое место под столом, пофыркивая и ворча, закатывая глаза и сверля взглядом Джека. Адмирал подписал письмо, отложил перо, снял очки и пошевелился, словно собираясь встать, но уселся обратно. Джек резко поднялся, и адмирал протянул руку, глядя на него без особого интереса.

- Ну что ж, Обри, - произнес он, - добро пожаловать в Средиземное море. Учитывая левант, вы неплохо сюда добрались. Я рад, что в этот раз мне послали настоящего моряка, а не полоумных идиотов, как случается. И я рад, что вы смогли убедить их позволить укоротить мачты: высокие корабли с тяжелым рангоутом, особенно с прямыми бортами, никогда не переживут зиму в здешних водах. В каком состоянии "Ворчестер"?

- У меня с собой доклад о его состоянии, сэр, - беря в руки один из пакетов, ответил Джек. - Но, возможно, вы позволите мне сперва вручить это: перед отплытием я обещал леди Торнтон, что в первую очередь передам вам это.

- Господи помилуй, письма из дома, - воскликнул адмирал, и его тусклые глаза, сверкнув, вновь наполнились жизнью. - И пара писем от моих девочек, я не получал от них новостей с тех пор, как пришел "Великолепный". Господи помилуй. Я очень вам благодарен, Обри, клянусь Богом, очень благодарен, - на этот раз Торнтон все же поднялся со своего места, оперев мощное тело на тонкие, похожие на палки, ноги, чтобы пожать Джеку руку. И заметил порванный шелковый чулок и пятнышко крови.

- Она вас укусила? - воскликнул адмирал. - Ох, извините меня. Табби, злобная дворняжка, как не стыдно, - он наклонился, чтобы шлепнуть собачку, и та тут же гавкнула, даже не пошевелившись на своей подушке.

- С возрастом начинает капризничать, - объяснил адмирал. - Боюсь, в этом она похожа на своего хозяина. И еще по дому тоскует. Обри, я вам говорил, что уже тринадцать месяцев не сходил на сушу?

Когда адмирал наконец пролистал несколько писем и кратко взглянул на официальную корреспонденцию, чтобы проверить, нет ли для него дел особой срочности, они вернулись к обсуждению "Ворчестера" и царапины Джека. Много времени это не заняло: оба знакомы с этим и другими Сорока Ворами, и Джек понимал, что адмиралу не терпится остаться наедине с письмами. Но Торнтон беспрестанно выражал свою озабоченность порванным чулком и укусом.

- По крайней мере, уверяю вас, у Табиты нет бешенства. Не хватает, конечно, мозгов и такта. Будь у нее бешенство, едва ли в эскадре остался бы хоть один адмирал - она ведь уже успела укусить адмирала Харта, адмирала Митчелла и флаг-капитана, причем неоднократно. Особенно повезло Харту. И, насколько я знаю, пока еще ни один не рухнул на палубу в конвульсиях. Но, повторюсь, Табита капризна, как и ее хозяин. Хорошая драка с французами нас обоих бы подбодрила. Мы бы мигом помолодели. И, может быть, наконец-то отправились бы домой.

- Есть вероятность, что они объявятся, сэр?

- Возможно, возможно. Не прямо сейчас, разумеется - не с таким южным ветром. Но прибрежная эскадра доложила о большой активности за последние несколько недель. Господи, как же я надеюсь, что французы объявятся, - воскликнул адмирал, стиснув кулаки.

- Даст Бог, так и будет, - поднимаясь, сказал Джек. - Даст Бог, так и будет.

- Аминь, - добавил адмирал, поднимаясь одновременно с подъемом корабля на волне. Прощаясь с Джеком, Торнтон заметил: - Боюсь, завтра нам предстоит трибунал. Вы будете присутствовать, разумеется. Там будет одно особо неприятное дело, которое я не хотел бы откладывать до Мальты. Заодно и с другими разберемся. Хочется поскорее со всем этим разобраться. И я полагаю, у вас на борту присутствует некий доктор Мэтьюрин. Я бы хотел увидеться с ним в полдень. И главный врач флота тоже.

Джек Обри обедал со своим лучшим другом Хиниджем Дандасом, капитаном "Экселента". Оба плавали вместе мичманами и лейтенантами, могли говорить совершенно откровенно, и когда с жалкой едой было покончено - последняя тощая курица на "Экселенте" и после варки осталась жесткой - и они остались одни, Джек сказал:

- Я просто шокирован, увидев, в каком состоянии адмирал.

- Охотно верю, - отозвался Дандас. - Как и я, когда впервые поднялся на борт флагмана. С тех пор я его почти не видел, но говорят, что ему стало гораздо хуже - едва появляется на палубе на полчаса или около того на вечерней прохладе и почти никого не приглашает. Каким он тебе показался?

- Измученным, полностью вымотанным: едва смог встать со стула - ноги тонкие, как палки. Что с ним такое случилось?

- Охрана морских просторов, вот что. Управление этой чертовой блокадой настолько четко, насколько это возможно со старыми изношенными кораблями, по большей части с недоукомплектованной командой, и на всех нехватка припасов. Изношенная эскадра с чертовски неуклюжими и проблемными капитанами и некомпетентным заместителем. Я говорю тебе, Джек, это сведет его в могилу. Я здесь только три месяца, а я вдвое моложе его, но ты знаешь, что такое строгая блокада - другой мир, совершенно отрезанный от всего, нехватка самого необходимого, коричневые рубахи, ненастье, люди скучают и замордованы необходимостью сохранять точные места в строю перед глазами адмирала, и корабль уже как тюрьма. А он в этом годами, больше, чем любой другой командующий.

- Тогда почему командующий не отправится домой? Почему его не отпускают?

- Кто смог бы его заменить? Харт?

Оба презрительно рассмеялись.

- Франклин? - предположил Джек. - Ломбард? Даже Митчелл. Все они моряки и справятся с блокадой. Франклин и Ломбард отлично это проделали с Брестом и Рошфором.

- Но дело ведь не только в блокаде, болван ты этакий, - воскликнул Дандас. - Адмирал мог бы управлять блокадой одной рукой, привязанной за спину. Если бы только блокада, он оставался бы таким же пухлым и румяным, как ты или я. Хотя, могу сказать мимоходом, Джек, ты, кажется, потерял много жира с нашей последней встречи. Сомневаюсь, что весишь тринадцать или четырнадцать стоунов. Если бы только блокада, его могла бы заменить куча людей. Но в отличие от французов, у него в руках все Средиземноморье и все, что к нему относится: Каталония, Италия, Сицилия, Адриатика, Ионическое море и турки, Египет, Берберские государства, а могу сказать тебе, Джек, что с Берберскими государствами дьявольски трудно вести дела. Меня послали, чтобы вразумить дея, и я очень хорошо справился, хотя наш консул пытался вставлять мне палки в колеса. Я остался очень доволен собой, пока не столкнулся через несколько недель с некоторыми христианскими рабами и не обнаружил, что моего дея убили солдаты, и во дворце новый дей, желающий нового соглашения и новых подарков. Не знаю, консул или его люди организовали дельце, но у Министерства иностранных дел есть там некоторые люди: Нед Берни узнал кузена консула, скрывавшегося под накидкой.

- Несомненно, гражданские не могут хозяйничать на нашей земле - в заповедниках командующего, а?

- Не должны, но хозяйничают. Так же поступает и армия, по крайней мере, на Сицилии. И это делает дела еще запутаннее, хотя, по совести, те были достаточно запутанными изначально, с дюжинами правителей, больших и малых. Никогда не знаешь, как у тебя все обстоит с Берберскими государствами, а они имеют большое значение для нашего снабжения, в то время как беи и паши в Греции и до Адриатического моря почти никогда не подчиняются турецкому султану. Правители эти практически независимые князья - и некоторые вполне готовы сыграть на стороне французов, чтобы получить их милости. На сицилийцев нельзя полагаться, и, кроме того, что мы любой ценой не должны провоцировать сицилийцев из-за боязни французов, я не знаю, в каком состоянии мы с турками. А адмирал знает. Он как паук в центре паутины, - ты должен был заметить фелюги, хуарио и полугалеры, швартующиеся к флагману - и любому новому человеку будет нелегко разобраться в этом, особенно, когда указания идут так долго. Мы часто месяцами живем без приказов Адмиралтейства, да и без почты, а адмирал должен играть роль посла и дипломата на правом фланге, на левом и по центру, сохраняя устойчивые отношения с этими правителями, а также присматривать за эскадрой.

- Будет трудно заменить его, несомненно. Но не могут же и в самом деле оставить его здесь, пока он уработается до смерти? Если Торнтон умрет, придется посылать нового человека, и поскольку никто не сможет облегчить его вступление в должность, он обречен на провал. В любом случае, люди говорят, что адмирал несколько раз просил об отставке. Леди Торнтон сама мне говорила.

- Да, просил, - подтвердил Дандас и заколебался. Его старший брат занимал должность Первого лорда Адмиралтейства, и Хинидж задавался вопросом, сколько конфиденциальной информации он сейчас может выдать. - Просил. Но между нами, Джек, только между нами, адмирал всегда оставлял лазейку - всегда просил освободить его таким образом, чтобы на него могли надавить, попросили остаться, а он бы уступил - никогда не ставил ультиматум, и я не думаю, что Адмиралтейство знает, насколько сильно Торнтон болен. Ему посылают подкрепления, продвигают его офицеров, сделали его генерал-майором морской пехоты и думают, что ситуация урегулирована.

- Тем не менее, он жаждет вернуться домой, - сказал Джек, - странное дельце.

- Думаю, объяснение следующее, - сказал Дандас. - Адмирал жаждет вернуться домой и должен вернуться домой, но еще больше жаждет битвы с французским флотом. Пока есть такая вероятность, а она есть и вполне реальная, поскольку мы в меньшинстве, то мое убеждение, что командующий останется. Он либо получит своё сражение, либо умрет на борту своего корабля.

- Ну, - сказал Джек, - за это я им восхищаюсь. Господи, пусть же французы выйдут. После паузы гость поднялся, - спасибо за обед, Хин, я редко пил такой отличный портвейн.

- Хорошо, что ты зашел, - сказал Дандас. - Я сильно истосковался по возможности поговорить - мрачен как кастрированный кот и устал от своего окружения. Во время блокады очень мало визитов с корабля на корабль. Иногда я играю в шахматы, правая рука против левой, но удовольствия в этом немного.

- На что похожа твоя кают-компания?

- О, очень достойное сборище, в общем и целом. В основном люди молодые, конечно, кроме первого лейтенанта, который достаточно стар, чтобы годиться мне в отцы. Я приглашаю их по очереди, и обедаю с ними по воскресеньям, но это не те люди, с которыми я могу расслабиться, и не те, с кем хотелось бы поговорить, и вечера тянутся и тянутся, недружелюбные, тоскливые, медленные, - со смехом сказал Дандас. - Это люди, перед которыми ты должен представать как полубог от одного полуденного наблюдения до другого. Я очень устал от этого, и сомневаюсь, что играю свою роль убедительно. Тебе редкостно повезло с Мэтьюрином. Передай ему от меня привет, ладно? Надеюсь, он найдет время, чтобы встретиться.

Мэтьюрин действительно намеревался встретиться - капитан Дандас ему нравился, но сначала ему пришлось ждать адмирала и главного хирурга флота. Стивен был готов с раннего утра: тщательно просмотренный и вычищенный Килликом мундир Джек передал ему за завтраком, и теперь Стивен стоял на юте, разговаривая с мистером Мартином.

- Вымпел в верхней части средней мачты означает, что сэр Джон Торнтон - адмирал белого флага, и, как вы понимаете, сам вымпел тоже белого цвета, а на задней мачте или бизани, как мы говорим, большого корабля слева - красный, из которого мы должны понимать, что мистер Харт является контр-адмиралом красной эскадры. Опять же, если мы бы могли видеть флагман мистера Митчелла, командующего прибрежной эскадрой, то обнаружили бы, что там голубой флаг и тоже на задней мачте, из чего должны заключить, что он контр-адмирал голубого флага и поэтому подчиненный как сэра Джона Торнтона, так и мистера Харта. Очередность эскадр следующая: красная, белая, голубая.

- Троекратное ура красному, белому и голубому, - сказал мистер Мартин, чьё настроение поднялось от зрелища многих славных военных кораблей, собранных под блестящим утренним небом: не менее восьми башнеподобных трехпалубников и еще четыре линейных, не считая небольших кораблей. Идеально выровненные реи, свежая краска и блестящая бронза скрывали тот факт, что многие из них быстро изнашивались под непрерывным действием непогоды, некоторые, на самом деле, уже превысили срок службы, и хотя моряк заметил бы фиши на мачтах и снасти, переделанные из старых, сухопутный глаз видел в залатанных парусах и истрепанных ветром вымпелах не более чем намёк на истинное положение дел. - А Юнион Джек на корабле адмирала, несомненно, означает верховное командование?

- Полагаю, что нет, сэр, - сказал Стивен. - Мне сказали, что это, скорее, свидетельствует о трибунале, который состоится в первой половине дня. Может, вы хотите присутствовать? Любой может послушать разбирательства, и это может дать вам более полное представление о королевском флоте.

- Было бы очень интересно, уверен, - отрезвлённо сказал Мартин.

- Капитан Обри достаточно добр, чтобы взять меня в своей шлюпке: её сейчас спускают, как видите, вместительная посудина. Уверен, он найдет местечко и для вас, и вы обнаружите, что на флагман попасть несложно. Это то, что мы называем трехпалубник, и у него удобная дверь в серединке, называемая входной порт. Если хотите, я спрошу капитана, когда тот появится.

- Это оказалось бы очень любезно, если вы уверены, что я не слишком назойлив. Мартин замолчал и, кивнув туда, где неподалеку от куриных клеток проветривались овцы и мрачная гончая, сказал, - то дитя с теленком, я вижу его каждое утро, когда встаю достаточно рано, прошу, скажите, это еще один морской обычай?

- Боюсь, что да, в каком-то смысле. Щупленький юный джентльмен - это мистер Кэлэми. Он жаждет вырасти сильным, необыкновенно мощным, и какой-то нечестивец из старших мичманов сказал ему, что если мальчик будет каждый день носить на плечах теленка на определенное расстояние, его тело незаметно привыкнет к постепенно возрастающей нагрузке, и ко времени, когда теленок превратится в матерого быка, Кэлэми сам станет вторым Милоном Кротонским. Должен с сожалением заметить, что первым это начал сын епископа. Видите, мальчик снова падает, с какой готовностью он несет свою ношу, а остальные подбадривают его, банда Иуд, позор так издеваться над бедным малым, теленок лягнул его, мальчик пытается совладать с теленком - идет, пошатываясь. И с горечью должен признать, что офицеры поощряют это, даже капитан. А вот и он, готовый к визиту.

Капитан Обри на самом деле был не совсем готов. Ночью крысы добрались до его лучшей шляпы - на "Ворчестере" грызуны оказались очень хлопотливыми и предприимчивыми, но несколько месяцев блокады покончат с ними, фор-марсовые и мичманы их съедят - и Киллик занялся золотой тесьмой. Джек непроизвольно взглянул вверх, оценивая состояние неба, парусов и такелажа, потом окинул взглядом весь корабль: его взгляд упал на маленькую группу в проходе левого борта, Джек улыбнулся и крикнул своим зычным веселым голосом:

- Давайте, мистер Кэлэми. Никогда не сдавайтесь. Настойчивость преодолеет все.

Появилась шляпа, Джек нахлобучил её и в ответ на запрос Стивена сказал, - конечно, конечно. Смит, помогите мистеру Мартину спуститься вниз. Давайте же, доктор.

Баркас отчалил, один из многих, направляющихся на флагман в связи с трибуналом. Капитаны собрались вместе, и Джек встретил несколько старых знакомых, некоторых он искренне любил, но ненавидел сам повод для встречи, и когда суд собрался, капитан флота занял место председателя, вокруг него - заместитель председателя и члены трибунала, а клерк вручил каждому список рассматриваемых дел, его лицо помрачнело: обычный список преступлений, слишком серьезных, чтобы капитан решил их сам, поскольку большинство предусматривало смертную казнь - дезертирство, реальное или попытка, нападение на вышестоящих, убийства, содомия, воровство в большом масштабе - неизбежность, когда около десяти тысяч человек собирались вместе в таких обстоятельствах и многие - против своей воли. Но имелся также ряд обвинений, выдвинутых офицерами против офицеров же: одного члена кают-компании против другого, капитанов против лейтенантов или штурманов за халатность, непослушание или неуважение, лейтенантов против капитанов за угнетение и тиранию, или оскорбления и поведение, неподобающее офицеру, или пьянство, или все три проступка сразу.

Джек ненавидел подобные случаи - доказательство неприязни и вражды на службе, где достойные отношения имели большое значение для повышения эффективности, не говоря уже о счастье самих людей. Он очень хорошо знал, что за долгую блокаду люди, практически полностью отрезанные от контакта с домом и внешним миром, почти забытые, плохо снабжаемые, плохо накормленные, остающиеся в море в любую погоду, по всей вероятности, становились раздражительными, а мелкие обиды копились и могли разрастаться до чудовищных размеров, но даже с учетом этого Джек огорчился, увидев длину второй части списка. Все проблемы шли с трех кораблей: "Сандерера" - флагмана Харта, "Суперба" и "Дефендера". Их офицеры, должно быть, пребывали в ссоре друг с другом и со своими капитанами в течение многих месяцев. "По крайней мере", - подумал он, - у нас не будет времени, чтобы разобрать больше парочки дел, а затем, после походов в гости, все остынут и от большей части небольших обвинений откажутся".

В целом, Обри оказался прав, военно-морской трибунал - дело исключительное, совершенно не подходящее для обычно неторопливых процедур в порту, но даже при этом, они рассмотрели больше дел, чем Джек ожидал, поскольку заместитель председателя (в этом случае секретарь адмирала мистер Аллен) оказался сообразительным, энергичным, методичным и быстро соображающим человеком дела.

Сквозь первые, обыденные случаи, промчались с поразительной скоростью, и приговоры: смертная казнь или порка (на всех кораблях флота двумя, тремя и даже четырьмя сотнями плетей, в том или ином случае) погрузили сердце Джека в печаль. Затем выяснилось, что писарь, обвиняемый в оказании помощи врагам короля, один из самых необычных случаев и, несомненно, причина этого крайне необычного заседания, покончил жизнь самоубийством, и трибунал перешел к неприятным склокам в кают-компаниях. В некотором смысле Джек почувствовал облегчение: он ничего не знал о деле писаря, которое могло оказаться таким же чудовищным, как и случай, о котором ранее слышал в Бомбее, когда хирурга, способного, уважаемого, но свободно мыслящего человека, повесили за то, что выразил одобрение некоторых аспектов революции во Франции, и Джек не хотел более слышать ужасную торжественность, с которой заместитель председателя рассказывал о жалком подсудимом, что его следует предать смерти - тем более что знал: командующий, человек, требовательный к другим так же, как и к себе, скорее всего, утвердит каждый приговор.

Недовольные офицеры следовали один за другим с крайне неприятным прилюдным выворачиванием весьма грязного белья. Феллоуз, капитан "Сандерера": большой, злой на вид, краснолицый и черноволосый мужчина появлялся не менее трех раз, в качестве обвиняемого либо обвинителя, Чарльтон с "Суперба" и Мэриотт с "Дефендера" - дважды. С этими случаями трибунал разделался мягко: часто рассмотрение возобновлялось после совещания судей, заместитель председателя говорил "Суд, тщательно и беспристрастно рассмотрев дело, находит эти обвинения частично доказанными, приговором суда вам объявляется выговор за дерзость и рекомендуется быть более осмотрительным и не высказываться подобным оскорбительным образом в будущем, а вам, соответственно, настоящим объявляется выговор и рекомендовано... Но одного молодого человека списали с корабля, а другому, которого спровоцировали дать Феллоузу крайне опрометчивый ответ, сломали карьеру - уволили со службы.

Оба оказались с "Сандерера", и заключительное доказательство, интерпретация поведения лейтенантов и неразумного жеста, поступило от Харта, который говорил с явной неприязнью. Судьи стали рассматривать еще один случай, на этот раз - обыденное пьяное убийство на нижней палубе, и Джек, печально слушая знакомые доказательства, увидел Мартина с напряженным, шокированным выражением на бледном лице. "Если он хотел видеть грязную сторону военно-морского флота, то не мог прийти в лучшее место", - подумал Джек, когда моряк-свидетель молол чепуху: "И я услышал, как погибший оскорблял обвиняемого самыми страшными ругательствами - первым назвал его содомитом с кормой как у голландского галиота, проклял его и спросил, как он попал на корабль или кто привел его, затем проклял того человека, кто его привел. Потом я не разобрал, что еще сказал умерший, поскольку тот жутко ярился, но Джозеф Бейтс, парусный старшина, велел ему поцеловать свою задницу, сказал, что он вообще не моряк... "

Время, пока рассматривались ранние дела, Стивен провел с доктором Харрингтоном, главным врачом флота, старым и уважаемым знакомым, ученым человеком с очень здравыми идеями в части гигиены и профилактической медицины но, к сожалению, немного нерешительным и робким, чтобы эффективно работать на флоте. Они говорили об удивительно хорошем состоянии здоровья в эскадре: цинга отсутствует - Сицилия и ее апельсиновые рощи под рукой, совсем немного венерических заболеваний - корабли редко бывают в порту, и адмирал запрещает всем, кроме самых безупречных женщин, подниматься на борт, да и тех очень немного, конечно, никаких боевых ранений, и на удивление мало недугов, свойственных морякам, за исключением "Сандерера", "Суперба" и "Дефендера".

- Я полагаю, это в основном от использования виндзелей, несущих хоть какой-то свежий воздух вниз, - сказал Харрингтон, - постоянных доз противоцинготного и употребления полезного вина вместо пагубного рома, хотя надо признать, что счастье, сравнительное счастье - самый важный фактор. На этом корабле, где часто танцуют на баке, ставят пьесы и есть отличный оркестр, нет почти никаких болезней, а на трех кораблях, что я уже упоминал, где диета, виндзели и противоцинготные точно такие же, у хирургов работы непочатый край.

- Действительно, влияние ума на тело необычайно велико, - заметил Стивен. - Я наблюдал это снова и снова, и бесчисленные авторитеты от Гиппократа до доктора Чейни подтверждают то же самое. Как бы мне хотелось прописать счастье.

- А я хотел бы прописать здравый смысл, - проворчал Харрингтон. - Это могло бы стать, по крайней мере, первым шагом к счастью. Но в умах государственных деятелей сопротивление изменениям настолько сильно, с таким упрямством и упорством они цепляются за традиции, и того хуже, и сами моряки, что иногда я обескуражен. Тем не менее, должен признать, что адмирал, хотя сам и трудный пациент, поддерживает меня во всех реформах, что я пытаюсь ввести.

- Трудный пациент?

- Я вряд ли преувеличу, если скажу - несносный пациент. Непослушный, всезнающий, сам назначает дозы. Я приказывал ему отправляться домой бог знает сколько раз. С тем же успехом я мог обращаться к носовой фигуре корабля. Мне очень его жаль. Но Торнтон говорит, что прежде консультировался у вас, вы должны знать, что это за пациент.

- И каково его состояние сейчас?

- Когда я сказал, что наличествует сухотка нижних конечностей, - безнадежно махнул рукой Харрингтон, - и общее тяжелое и прогрессивное ухудшение состояния всего организма, то сообщил все, что мог.

Тем не менее, Харрингтон продолжил и дал более подробную картину разрушений: большая потеря физической силы, несмотря на адекватную работу пищеварительных и выделительных функций, истощение ног, недостаток физической активности или вообще ее отсутствие, иногда морская болезнь - внушает беспокойство после стольких-то лет в море и опасна при таком ухудшениисостояния: недостаток сна, крайняя раздражительность.

- Есть ли признаки слабоумия?

- Боже, нет! Его ум четок и ясен как никогда. Но стоящие перед ним задачи выходят за рамки возможностей человека его возраста - это не по силам человеку любого возраста, если он не в полном здравии. Можете ли вы себе представить, что адмирал заправляет не только большим и зачастую беспокойным флотом, но и всеми делами в Средиземном море? Особенно в восточном Средиземноморье с его хитрой, изменчивой политикой. Командующий в этом по четырнадцать-пятнадцать часов в день, едва находя время, чтобы поесть, еще меньше, чтобы переварить. И все это требуется от человека, у которого образование моряка, не более. Ему понадобятся многие годы, чтобы закончить. Удивляюсь, что напряжение не прикончило его раньше. Мои предписания, моё ворчание и стальная воля могут чуть поправить дело, но, пока он не имеет возможности уехать домой, есть только одна вещь, которая поставит его на ноги.

- И что это?

Битва с французами, победоносное сражение флотов. Недавно вы говорили о влиянии ума на материю: я убежден, что если бы французы вышли из Тулона, если бы им можно было навязать сражение, сэр Джон отбросил бы свою слабость, снова бы ел, занимался бы спортом, стал бы счастливым, энергичным и молодым. Я помню, как изменился Лорд Хоу после битвы Первого июня. Ему было около семидесяти, и выглядел он старше своих лет, в начале боя сидел в кресле с подлокотниками на юте старой "Шарлотты", смертельно усталый от нехватки сна. А в конце битвы пребывал в расцвете сил, следя за каждым движением, отдавая четкие точные приказы, которые принесли победу. Так Хоу и продолжил многие-многие годы. Черный Дик, так мы его прозвали... Доктор Харрингтон посмотрел на часы. - Тем не менее, вы увидите нашего пациента через некоторое время, и, возможно, укажете на какой-то грешный орган, который я пропустил. Но перед этим я хотел бы показать вам очень странный случай, случай или, скорее, труп, который меня озадачивает.

Он повел его вниз, и там, в маленькой треугольной каюте, освещенной светом из люка, лежал предмет разговора: молодой человек, выгнувшийся назад так, что только голова и пятки касались палубы, на лице застыла агонизирующая ухмылка, рот растянулся почти до ушей. Заключенный все еще оставался в кандалах, а поскольку корабль стоял на ровном киле, широкие ножные кандалы удерживали его в этом положении.

- Это клерк, мальтиец, - сказал Харрингтон, - лингвист, нанятый секретарем адмирала для документов на арабском и тому подобного. Возникли какие-то вопросы, что он как-то неправильно их использовал. Я не знаю подробностей, но те бы выплыли на трибунале, если бы писарь остался жив, чтобы предстать перед судом. Что вы об этом думаете?

- Я бы безо всяких колебаний сказал, что это столбняк, - произнес Стивен, исследуя труп. - Вот самый характерный опистотонус, какой только можно желать, тоническая судорога жевательной мускулатуры, спазм лицевых мышц, напоминающий ухмылку, раннее окоченение. Если это только не дикая передозировка бобов Святого Игнатия или отвара из их компонентов.

- Именно так, - сказал Харрингтон. - Но как он мог добраться до них с руками в кандалах? Это меня озадачивает.

- Позовите доктора Мэтьюрина, позовите доктора Мэтьюрина, - призыв пробежал вдоль палубы от каюты адмирала и достиг докторов, когда те стояли, глядя на труп.

В предыдущие годы Стивен часто видел адмирала, когда сэр Джон являлся членом Адмиралтейского совета, ответственным за разведку младшим лордом. Адмирал знал причину присутствия Стивена в Средиземном море и сказал:

- Я понимаю, что ваши возможные встречи на французском побережье - дело не самого ближайшего будущего, и что вы хотите до этого посетить Барселону. Что касается Барселоны - ничего сложного, любое из наших судов снабжения может высадить вас и вернуть обратно в Маон, когда пожелаете. Но французское побережье, очевидно, дело для военного корабля, и, поскольку мне очень не хватает шлюпов и aвизо, я подумываю, чтобы возвращение одного из линейных кораблей в Маон совпало с вашим визитом. Вероятно, "Сандерер" в этом больше всего нуждается.

- Если только эта потребность не особенно срочная, сэр, - сказал Стивен, - было бы неизмеримо лучше послать "Ворчестер". Действительно, с моей точки зрения, это оказалось бы идеальным решением. Принимая во внимание меня и тех, кого я, возможно, захвачу с этого побережья, вероятно, дело предстоит тонкое, а капитан Обри уже привык к экспедициям такого рода: мы почти всегда плавали вместе. Он также человек очень осторожный, что является делом немаловажным для любых будущих предприятий подобного рода.

Мопс смотрел на Стивена с самого его появления, нюхал идущий от него воздух, а теперь протопал по палубе, покачиваясь и размахивая, тем, что у него считалось хвостом, тяжело вспрыгнул ему на колени и сел там, дыша со свистом, глядя в лицо и источая зловоние.

- Я знаю, что он хороший моряк, и, возможно, никто не поставит под сомнение его мужество, - сказал адмирал с чем-то вроде улыбки, озарившей серое лицо, - но не думаю, что слышал, как его называли осторожным.

- Возможно, я должен прибавить уточнение - в море. Капитан Обри очень осторожен в море.

- Хорошо, - сказал адмирал, - я посмотрю, что можно сделать. Он надел очки, сделал пометку, держа её на расстоянии вытянутой руки, и положил в одну из многочисленных куч аккуратно выровненных документов. Затем, вытирая очки, сказал, - вижу, Табби вы понравились - она разбирается в людях. Я очень рад, что вы приехали, Мэтьюрин. Я сильно нуждаюсь в разведке, хотя мистер Аллен, мой секретарь, и набрал определенное число местных талантов, и у нас был коллега сэра Джозефа - мистер Уотерхаус, пока французы не поймали его на берегу и не расстреляли. Ужасная потеря.

- Он знал о моём приезде?

- Знал, что кто-то приедет, не более. Но если бы даже и знал, что этот кто-то - доктор Мэтьюрин, то не думаю, что вы должны опасаться разоблачения: Уотерхаус являлся самым скрытным человеком, что я когда-либо знал, хотя и казался таким открытым - volte sciolto, pensieri stretti [19] действительно. Мы с Алленом многому у него научились. Но даже несмотря на это, мы часто бродим в потемках, а у французов имеется несколько очень толковых ребят в Константинополе и Египте и даже, боюсь, на Мальте. У Аллена работал клерк-мальтиец, который, должно быть, в течение многих месяцев продавал им копии наших документов, прежде чем мы его поймали. Его будут сегодня судить, - сказал он, взглянув вверх, на большую капитанскую каюту, где заседал военно-морской трибунал, - и, должен признать, что я с тяжелым сердцем ожидаю итогов. Мы не можем просить собрание английских морских офицеров принять саму суть raison d'Etat [20], мы не можем повесить его без их приговора. С другой стороны, мы не можем предъявить документы - уже и так слишком много ненужной болтовни, и не можем заткнуть парню рот, чтобы предотвратить дачу показаний, которые слишком много раскроют. Как я надеюсь, Аллен умно урегулирует этот вопрос, он выучился на удивление многому от господина Уотерхауса.

- Уверен, что так и есть, - сказал Стивен. - Я знаю мистера Аллена как человека способного и решительного.

- Он именно такой, слава Богу, и делает все возможное против нарушителей, которые превращают трудную ситуацию в плохую.

- Вы намекаете на господ из Министерства иностранных дел, я полагаю?

- Да. И еще некоторые из службы лорда Уэймонта. Армия тоже доставляет мне некоторые неприятности странными несанкционированными союзами и обещаниями, но это только на Сицилии и в Италии, в то время как консулов и работников консульств можно найти повсюду, каждый со своим собственным маленьким заговором и своим местным союзником пытается поставить собственного правителя, особенно в небольших Берберских государствах... Боже мой, вы можете подумать, что мы преследуем полдюжины различных стратегий сразу, без центрального руководства или направления. Во Франции подобные вещи организованы лучше.

Стивен подавил сильное желание возразить и сказал:

- Теперь, сэр, еще одна не менее важная причина моего присутствия на борту этого корабля - проконсультироваться с доктором Харрингтоном по поводу вашего здоровья. Я услышал его мнение, теперь я должен вас осмотреть.

- В другой раз, - сказал адмирал. - Я пока вполне в норме: старость и слишком много бумажной работы - мои единственные беды, у меня нет и получаса для себя. Но сердечные капли Мунго поддерживают меня в приличном виде. Я осознаю собственное состояние.

- Пожалуйста, снимите сюртук и штаны, - сказал Стивен нетерпеливо. - Личные склонности значения не имеют: здоровье командующего имеет большое значение для всего флота, всей нации. Также не годится, чтобы его оставляли в некомпетентных руках. Давайте забудем о сердечных каплях Мунго.

После долгого и тщательного обследования не нашлось ни одного грешного органа, но обнаружилась общая дисфункция всего организма, перегруженного донельзя.

- Когда я проконсультируюсь с доктором Харрингтоном, - сказал он, наконец, - то принесу кой-какие лекарства, и посмотрю, как вы их примите. Но должен вам сказать, сэр, французы - вот лекарство от болезни.

- Вы правы, доктор, - воскликнул адмирал. - Я уверен, вы совершенно правы.

- Есть ли вероятность, что они выйдут из Тулона в ближайшие два-три месяца? Я говорю два или три месяца умышленно, сэр.

- Думаю, есть. Но мне не дает покоя мысль, что французы могут выскользнуть без нашего ведома. Господа в Лондоне не могут понять, что блокада такого порта, как Тулон, - вещь очень рискованная. Французы разместили наблюдателей с подзорными трубами на высотах за городом, чтобы увидеть, когда ветер задует с севера, и нас сдует с наших позиций, куда нас отнесет и, таким образом, смогут избежать встречи с нами. При северном ветре видимость почти всегда ясная, и оттуда они могут смотреть на пятьдесят миль. Я знаю, что в прошлом месяце выскользнули два их корабля, а может быть, и больше. Если их флот от меня ускользнет, это разобьёт мне сердце, а что гораздо хуже - может склонить чашу весов всей войны. И время работает против меня: эскадра быстро ветшает. Каждый раз, когда задувает мистраль, мы теряем некоторые детали рангоута, наши драгоценные мачты расшатываются, а корабли изнашиваются все сильнее, в то время как французы отсиживаются в порту, занимаясь строительством, быстро, как никогда. Если нас одолеют не французы, так погода. Одеваясь, адмирал кивнул на палубу наверху и сказал: - Там дьявольски долго об этом болтают.

Он снова сел за свой стол, собираясь с мыслями.

- Я управлюсь с этим, пока мы ждем господина Аллена, - произнес Торнтон, вскрывая письмо. Посмотрев на него, он сказал: - Мне следует взять очки посильнее. Прочтёте мне это, Мэтьюрин? Если это то, на что я надеюсь, то нужно немедленно начать готовить ответ.

- Это от Мохаммеда Али, египетского паши, - сказал Стивен, взяв письмо и помогая мопсу снова улечься на колени. - Датировано: Каир, второе число этого месяца, и начинается так "Лучшему из начальников христианских держав, Арбитру князей религии Иисуса, Обладателю мудрости и яркого таланта, толкователю истины, Образцу любезности и нашему истинному и настоящему другу, Торнтону, адмиралу английского флота. Пусть его кончина будет счастливой, а путь отмечен блестящими и великими событиями. С большой благодарностью, ваше Превосходительство, мы информируем Вас, самого прославленного друга, что получили ваши любезные письма, переведенные на арабский, прочитали их и поняли Ваш совет (выраженный настолько изящно, насколько же и мудро) в отношении управления и защиты наших портов. Ваши гарантии того, что вы сохраните уважение к старым и искренним друзьям, и Ваши мудрые советы наполнили нас бесконечным удовольствием и радостью. Вы всегда будете иметь доказательства нашей плодотворной дружбы и нашего почтительного внимания, и мы просим Аллаха содействовать этому и хранить вас вечно в почтении и уважении.

- Любезности, - проворчал адмирал. - Но, конечно, он уклоняется от вопроса: ни слова о реальной цели моего обращения.

- Вижу, паша говорит о письмах на арабском.

- Да. В основном, военный флот пишет иностранцам на английском, но когда я хочу, чтобы все происходило быстро, то посылаю им неофициальные копии на языке, который они могут понять, даже если я не могу. Даже без того несчастного мальтийца у нас есть клерки для арабского и греческого. С французским мы и сами справимся, и его достаточно для большинства других целей, но нам крайне не хватает турецкого. Я бы многое отдал за действительно надежного турецкого переводчика. А теперь вот это, если вы будете столь любезны.

- От паши Барки. Дата отсутствует, но начинается так: "Благодарение Аллаху единому! Адмиралу английского флота, да пребудет с вами мир, и т.д. Нам говорили, что вы хорошо относитесь к нашему народу, и нам сообщили, что так и есть, и что вы дружелюбно обходитесь с маврами. Мы с большим удовольствием послужим вам в чем угодно. До сего дня распоряжался другой паша, который теперь мертв, а я правитель, засим прошу Вас, обращайтесь за всем, в чем нуждаетесь. Ваш консул, живущий здесь, дурно обращается с нами, и мы хотим, чтобы он вел себя и говорил с нами более любезно, и мы будем действовать соответственно, как всегда и делали. По обычаю, когда назначается новый паша, отправляют кого-нибудь с поздравлениями. Мохаммед, паша Барки.

- Да, - сказал адмирал, - я ожидал этого. Мохаммед обращался к нам какое-то время назад, чтобы узнать, поможем ли мы ему свергнуть его брата Джафара. Но это нас не устраивало, Джафар являлся нашим хорошим другом, а как мы очень хорошо знаем из его репутации и перехваченных писем, Мухаммед состоял в сговоре с французами, которые обещали поставить его на место брата. Вполне вероятно, что корабли, которые выскользнули из Тулона, вышли оттуда с этой целью, - адмирал немного поразмыслил. - Я должен выяснить, там ли еще французы, что весьма вероятно. Тогда я склонен считать, что смогу спутать мошеннические уловки паши, спровоцировав французов заставить его нарушить нейтралитет. После того, как они выстрелят хоть раз, - паша виновен, и я могу отправить мощный отряд, чтобы восстановить в правах Джафара, который находится в Алжире, и, возможно, одновременно поймать французов. Да, да. Следующее, пожалуйста.

- Далее, сэр, от императора Марокко, и оно адресовано королю Англии через адмирала его славного флота. Начинается так - "Во имя Аллаха, аминь. Он наш отец, и вся наша вера покоится на нем. От раба Божия, единственно уверенного в Нем, главы своего народа, Сулимана, потомка последних императоров - Магомета, Абдаллы и Исмаила, шерифов из поколения верных, императора Великой Африки, во имя Бога и по его воле, господина своего Царства, императора Марокко, Феса, Тафелата, Драа, Суэца и т.д. Его Величеству Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии королю Георгу третьему, Защитнику Веры и т.д., и т.д., и достойнейшему и лучшему из королей, царствующему в Великобритании, Ирландии, и т.д. и т.д., и т.д., Да славится страна его, герцогу Брауншвейгскому и т.д., и т.п.

Да дарует Господь ему долгие годы жизни и счастье на протяжении всех его дней. Мы имели честь получить письмо Вашего величества, которое было зачитано перед нами, и счастливы уверениям в вашей дружбе, о которой перед этим узнали от ваших милостей, и внимании к нашим пожеланиям касательно наших агентов и подданных, за что соблаговолите принять нашу самую теплую и искреннюю благодарность. Ваше величество может положиться на то, что мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь вашим подданным в наших владениях, а также вашим войскам и кораблям, которые могут заходить в наши порты. Мы молим Всемогущего никогда не растворять дружбу, существовавшую между нашими предками на протяжении многих лет, и продлить её до конца дней, и мы всегда готовы по требованию Вашего величества сделать что угодно, чтобы способствовать вашему счастью или счастью ваших подданных. Прежде чем написать сие послание, мы немедля приказали, чтобы все британские корабли, которые могут зайти в любой из наших портов, были снабжены двойным запасом провизии и всем, в чем могут нуждаться, и мы всегда готовы, как мы уже говорили, исполнять ваши указания. Сим завершаем с нашими самыми горячими молитвами за здоровье Вашего величества, мир и счастье.

- Я искренне этому рад, - сказал адмирал, - эти источники снабжения имеют для нас первостепенное значение, а император - человек, на которого можно положиться. Как бы я хотел сказать то же самое о беях и пашах Адриатики, не говоря уже о некоторых европейских правителях - ах, Аллен, вот и ты здесь, наконец-то. Доктор Мэтьюрин, позвольте мне представить мистера Аллена, моего секретаря, доктор Мэтьюрин.

Они поклонились, внимательно глядя друг на друга.

- Как прошел суд? - спросил адмирал.

- Очень хорошо, сэр, - ответил Аллен. - Мы разобрались с удивительным количеством дел, и у меня с собой пара смертных приговоров на ваше утверждение. Нет нужды допытываться у мальтийца: он умер прежде, чем дошли до его дела. Полагают, что отравился.

- Отравился? - воскликнул адмирал, уставившись на Аллена строгим всепроникающим взглядом. Затем взгляд потух, Торнтон пробормотал: - Что, в конце концов, значит один человек? - и склонил серое лицо над приговорами, утверждая их один за другим аккуратной подписью.

Штиль продолжался всю ночь, а утром, несмотря на угрожающее небо, падающий барометр и пророческую зыбь с зюйд-оста, приговоры привели в исполнение. Корабль мистера Мартина по-прежнему отсутствовал, и он провел ночь с двумя смертниками на борту "Дефендера", на котором священника не имелось, а потом в тяжелой тишине прошел рядом с каждым из осуждённых через собранный экипаж всего корабля, в присутствии шлюпок со всей эскадры, к точке, где под ноком фока-реи каждому выдали последнюю чарку рома, прежде чем связать руки, завязать глаза и накинуть петлю на шею. Вернувшись на "Ворчестер", Мартин пребывал в потрясенном состоянии, но когда команду созвали на палубу, чтобы посмотреть на наказание, взял себя в руки и занял место среди них, рядом со Стивеном, чтобы наблюдать устрашающее шествие вооруженных катеров, сопровождающих тех, кого должны были пороть на каждом корабле флота.

- Не думаю, что смогу это вынести, - сказал он тихо, когда к их кораблю пришвартовалась третья шлюпка, и начальник военной полиции зачитал приговор в седьмой раз - правовое обоснование, предшествующее еще двадцати плетям, на этот раз наносимым помощниками боцмана "Ворчестера".

- Это долго не продлится, - сказал Стивен. - В лодке сидит хирург, который может остановить избиение, когда посчитает нужным. Если у него есть милосердие, он остановит его после этой порции.

- У этой безжалостной службы нет милосердия, - сказал Мартин. - Как эти люди вообще могли когда-либо надеяться на прощение? Варварство, варварство, варварство: лодка уже полна крови, - добавил он, как бы про себя.

- В любом случае, это будет последнее, полагаю. Ветер поднимается: смотрите, как капитан и мистер Пуллингс поглядывают на паруса.

- Бог нашлет и ураган, - сказал мистер Мартин.

Ветер дул и дул: не ураган все же, но влажные потоки из Африки, пришедшие сначала тяжелыми порывами, срывающими пену с верхушек волн и грязь со шлюпок, используемых для наказания. Флагман выбросил сигнал "поднять все шлюпки, поднять паруса, занять позиции в линии, курс вест-норд-вест", и эскадра направилась в сторону Франции и через два часа увидела марсели прибрежной эскадры, холмы позади Тулона, маячащие сквозь дождь на горизонте, по виду - чуть плотнее облаков, и здесь-то флагмана нашла турецкая плоскодонка из Адриатики, завалившая перегруженный стол адмирала еще большим количеством писем.

Обнадеживающие новости даже от прибрежной эскадры: фрегаты, что постоянно, когда позволял ветер, метались между мысом Сиде и Поркеролем прямо на границе дальности стрельбы орудий на склоне холма, сообщали, что французы передвинули еще три линейных корабля на наружный рейд, которые теперь присоединились к остальным, со скрещенными реями и готовые к выходу в море. С другой стороны, подтверждали, что один из семидесятичетырехпушечников, "Архимед", и один тяжелый фрегат, вероятно, "Юнона", выскользнули с последним штормом в неизвестном направлении. Все это теоретически еще оставляло Эмеро, французскому адмиралу, двадцать шесть линейных кораблей, из них шесть трехпалубников и шесть сорокапушечных фрегатов, против тринадцати линейных кораблей Торнтона и некоего количества фрегатов, число которых варьировалось, исходя из потребностей адмирала в отдаленных частях Средиземноморья, и редко превышало семь в любой промежуток времени. Правда, некоторые французские корабли спустили на воду недавно, и их экипажи не имели достаточного опыта, за исключением осторожного маневрирования между мысом Брун и мысом Каркеран, а на других имелся некомплект команды, но даже с этим враг, безусловно, мог бы вывести превосходящие силы, что-то около семнадцати эффективных линейных кораблей. А поскольку Эмеро недавно прислали способного и предприимчивого заместителя, Космао-Керьюлена, весьма вероятно, что они так и сделают.

Но они не сделали этого с блокадной эскадрой в поле зрения, и не сделали, когда командующий отошел за горизонт, забрав с собой флагман адмирала Митчелла, чтобы курсировать в этих срединных водах, которые Торнтон называл "морем отложенных надежд".

Эскадра курсировала в четком строю под надзором крайне строгого начальника штаба флота и гораздо более страшным оком невидимого адмирала. Это было похоже на бесконечный парад с полной выкладкой, и малейшая ошибка вела к прилюдному выговору, сигнал с флагмана с требованием заблудшему кораблю держать позицию, сообщение, которое, конечно, могли читать все остальные. А поскольку у каждого корабля имелась собственная манера плавания, скорость и снос, то это требовало непрестанного внимания к рулю, кливерам и брасам и неустанной бдительности день и ночь, эти поиски Эмеро в боевом строю. Для ворчестерцев все оказалось не настолько плохо, как для тех, кто участвовал в блокаде в течение нескольких месяцев и даже лет. Чувствовался эффект новизны, и на борту имелось вполне достаточно военных моряков, чтобы не позорить корабль. Все время обнаруживалось немало необходимых работ, чтобы держать команду занятой: для большинства это еще не стало рутинными задачами, выполнявшимися так часто, что стали второй натурой, и, в отличие от экипажей других кораблей, "Ворчестер" не пробыл в море так долго, что отсутствие женского общества приняло форму навязчивой озабоченности. И хотя жена старшего канонира - простая, спокойная дама средних лет - получила ряд предложений, которые отвергла твердо, но без удивления или злости, будучи привычной к военным морякам, эта идея субституции едва ли распространялась на всех. Кораблю повезло с долгим периодом хорошей погоды, чтобы облегчить привыкание, и в удивительно короткое время это точно организованное, несколько беспокойное, но никогда не дающее разлениться существование стало казаться естественным образом жизни, предопределенным и, возможно, вечным. Сейчас Джек уже знал большую часть из шестисот матросов и юнг, их лица и возможности, если и не имена, и в целом они с Пуллингсом сочли экипаж весьма приличным: среди команды имелась парочка заключивших жесткие сделки с королевским правосудием и много тех, кто не мог удержаться от грога, но гораздо больше хороших моряков, чем плохих, и даже "сухопутные" начали впитывать дух моря.

Своей мичманской берлогой Джек был менее доволен - самая слабая часть корабля. На "Ворчестере" имелись места для двенадцати мичманов. Джек оставил три места вакантными, а из девяти молодых людей на борту только у четырех или, возможно, пяти имелись явные задатки офицера. Остальные выглядели достаточно любезно: крутились, никому не причиняя никакого вреда, учтивые молодые люди, но не моряки, и не предпринимали никаких реальных усилий, чтобы познать профессию. Эльфинстон, протеже адмирала Брауна, и его близкий друг Гриммонд - грузные туповатые невежи лет двадцати с небольшим. Оба провалили экзамен на лейтенанта и являлись ярыми поклонниками Сомерса, третьего лейтенанта. Эльфинстона Джек решил оставить ради его дяди, а от другого избавиться, как только сможет. Что касается младших мичманов, юношей между одиннадцатью и четырнадцатью, то сформировать мнение оказалось труднее, поскольку они оставались крайне изменчивыми: труднее сформировать мнение об их способностях, то есть разом суммировать их достижения, а еще юнцы оказались самым невежественным выводком мальцов, что Обри когда либо видел. Некоторые могли до посинения делать синтаксический разбор или склонять латинское существительное, но это никогда не уведет корабль с подветренного берега. Немногие понимали вычисление процентов, мало кто мог с уверенностью умножать или делить, никто не знал сущность логарифмов, секущей, синуса. Несмотря на свою решимость не разводить детский сад, Джек предпринял усилия, чтобы показать им зачатки навигации, в то время как мистер Холлар, боцман, оказался гораздо более успешным учителем, дав им понятие о такелаже, а Бонден - об управлении шлюпкой.

Его занятия оставались крайне утомительными, поскольку ни один из этих приятных маленьких существ, казалось, не имел ни малейшей склонности к математике, а от благоговения перед капитаном мальчишки глупели еще сильнее, но занятия, по крайней мере, отвлекали Джека от мыслей о том, что адвокаты могли вытворять дома. Последние недели его ум, как правило, выходил из-под контроля, снова и снова обдумывая запутанные проблемы: пустая, тревожная, бесполезная деятельность в лучшие времена и гораздо хуже - в состоянии между сном и бодрствованием, когда это превращалось в повторяющийся кошмар, длящийся часами.

После одного из таких занятий таблицей умножения с молодежью, Джек вышел на ют и несколько раз прошелся с доктором Мэтьюрином, пока спускали гичку.

- Ты в последнее время взвешивался? - спросил Стивен.

- Нет, - ответил Джек, - не взвешивался. Он говорил довольно резко, чувствительно относясь к своему весу: временами близкие друзья острили на этот счет, а Стивен, казалось, приготовился отпустить шутку. Но на этот раз вопрос не являлся прелюдией к сатире.

- Я должен тебя осмотреть, - сказал Стивен. - Нам всем, возможно, придется устраивать званый обед, и я не удивлюсь, если ты потерял два стоуна.

- Чем больше, тем лучше, - ответил Джек. - Я сегодня обедаю с адмиралом Митчеллом: надел две пары старых чулок, как видишь. К грот-русленям левого борта, - крикнул он своему рулевому, и почти сразу после этого сбежал вниз, в ожидающую гичку, оставив Стивена в странном недоумении.

- И какая связь между потерей двух стоунов и ношением двух пар старых чулок? - вопросил Стивен коечную сетку.

Если бы Стивен отправился с Джеком на "Сан-Иосиф", то эта связь стала бы понятной. На его квартердеке толпилось большое количество офицеров, что вполне естественно на флагмане: офицеров высоких, средних и низких, но все - худощавые и атлетического телосложения - ни висящего брюшка, ни двойного подбородка. Из их рядов выступил адмирал - невысокий плотный мужчина с веселым лицом и плечами фор-марсового. Седые волосы коротко подстрижены по новой моде и зачесаны вперед, что придавало ему немного комический вид, пока не встретишься с взглядом, способным стать пугающим, хотя сейчас и выражал радушие. Адмирал разговаривал с приятным шипением западных графств, и редко произносил букву "Х".

Они поговорили об улучшении марсов, появлении нового вида вертлюжных пушек с небольшой отдачей или вообще без нее, и, как Джек и ожидал, адмирал заявил:

- Вот, что я скажу, Обри, мы взглянем на них, а потом, когда закончим, пробежимся до брам-салинга: нет ничего лучше, чтобы возбудить аппетит. Последний, кто спустится, выставляет дюжину шампанского.

- Договорились, сэр, - ответил Джек, отстегивая саблю, - я с вами.

- Как гость, вы возьмете выбленки правого борта, - сказал адмирал. - Эй, на реях.

Старшина грот-марса и его помощники встретили их спокойно и показали работу вертлюжных пушек. Они полностью привыкли к внезапным появлениям адмирала, на всем флоте известному в качестве "марсового" и того, кто верит в силу тренировок для всего экипажа, и украдкой поглядывали на лицо капитана Обри в поисках признаков апоплексического удара, свалившего последнего посетившего их коммандера, и были рады видеть, что ранее просто румяное лицо Джека уже побагровело от попыток угнаться за адмиралом. Но Джек был тертым калачом: ослабил воротник и задавал вопросы касательно пушек - оружие интересовало его чрезвычайно - пока не почувствовал, что пришло второе дыхание и сердце успокоилось, а когда адмирал закричал "пошел", Джек прыгнул на стень-ванты так ловко, как одна из крупных обезьян. Обладая более широким размахом рук и ног, к середине верхней части стеньги он оказался далеко впереди, когда с ним поравнялся адмирал, который перелетел через флагшток-штаг бизани и начал карабкаться по хрупкой паутине, поддерживающей высоченные брам-стеньги "Сан-Иосифа" с брам-салингом на вершине, выше и выше, подтягиваясь на руках - выбленок для ног здесь не имелось.

Митчелл был, по меньшей мере, на двадцать лет старше Джека, но опережал его на целый рей, когда достиг салинга, изогнулся вокруг него и занял стратегическую позицию, действенно остановившую продвижение Джека.

- Вы должны встать на него обеими ногами, Обри, - сказал он, даже не сбив дыхания, - честь по чести, - и на легком крене вскочил наружу. На долю секунды адмирал завис в воздухе, паря как птица, в двухстах футах над уровнем моря, потом его сильные руки ухватились за фордун и длиннющий трос, идущий прямо от мачты к борту корабля около квартердека под углом около восьмидесяти градусов, и, когда адмирал изогнулся, чтобы обхватить его ногами, Джек встал обеими ногами на салинг. Будучи гораздо выше, он мог достать фордун на своей стороне без этого ужасающего прыжка, без этого раскачивания, и теперь дело за весом. Пятнадцать стоунов могут скользить вниз по тросу быстрее девяти, и когда оба просвистели мимо грот-марса, Джеку стало ясно, что он победит, если не притормозит. Джек усилил хватку руками и ногами, почувствовал яростное жжение в ладонях, услышал, как рвутся чулки, точно рассчитал приземление и, когда палуба приблизилась, ослабил хватку, приземлившись одновременно со своим оппонентом.

- Обошел в самом конце, - воскликнул адмирал. - Бедный Обри, опередили на волосок. Но ничего, вы справились очень хорошо для человека таких немалых габаритов. И это выдрало немного жирка со спины, а? Прибавило аппетита, а? Пойдемте, выпьем немного вашего шампанского. Я одолжу вам ящик, пока не сможете отдать.

Они распили шампанское Джека, дюжину бутылок на восьмерых, пили портвейн и то, что адмирал назвал редким древнеегипетским бренди, травили истории, и, помедлив, Джек выдал единственную приличную, что смог вспомнить.

- Я не создан для остроумия, - начал он.

- Не думаю, - сказал капитан "Сан-Иосифа", смеясь от души.

- Не слышу вас, сэр, - сказал Джек, смутно вспоминая судебное разбирательство, - но у меня есть удивительно остроумный хирург и весьма ученый, и как-то раз он сказал лучшее, что я когда-либо слышал в своей жизни. Господи... как же мы смеялись! Это случилось, когда я командовал "Лайвли", согревая местечко для Уильяма Хэммонда. С нами ужинал священник, который ничего не знал о море, и кто-то только что сказал ему, что собачья вахта короче остальных. Джек остановился, все выжидающе улыбались. "Клянусь Богом, на этот раз я должен все сказать в точности", - про себя пробормотал он и уперся взглядом в широкий графин.

- Не так давно, если вы меня понимаете, сэр, - продолжил он, обращаясь к адмиралу.

- Полагаю, что понимаю, Обри, - ответил адмирал.

- "Итак, собачьи вахты короче остальных, - говорит священник, - очень хорошо, но где тут связь с собакой?" Как вы можете себе представить, мы не нашлись, что ответить, и тогда, в тишине доктор выдал: "Наверное, сэр, оттого, что они бывают укороченными".

Бесконечное веселье, гораздо сильнее, чем тогда, давным-давно, когда шутку пришлось объяснять. Теперь компания знала, что грядет нечто веселое, была подготовлена, ждала наизготовку и взорвалась ревом искреннего восторга. Слезы текли по алому лицу адмирала: он выпил с Джеком, когда смог, наконец, отдышаться, повторил шутку дважды, выпил за здоровье доктора Мэтьюрина три раза по три и на раз-два еще и рому, а Бонден, вернувшийся на гичке полчаса назад и любезно развлекаемый адмиральским рулевым, сказал своим приятелям:

- На этот раз будет галерейная лестница, попомните мои слова.

И правда, устроили галерейную лестницу - незаметно опущенное гуманное устройство, чтобы капитаны, которые решили избежать официальной церемонии приветствия, могли покидать корабль незаметно, не давая порочного примера тем, кого, возможно, придется пороть завтра за пьянство. И по ней же капитан Обри попал в свою каюту, иногда улыбаясь, иногда глядя строго, жестко и официально. Но у него всегда была крепкая голова, и он мало пьянел - хотя и потерял некоторый вес, но все еще обладал солидной массой, в которой вино рассосется: после дневного сна Джек проснулся трезвым как раз ко времени учений. Трезвым, но мрачным, скорее даже меланхоличным - у него болела голова, а слух, казалось, приобрел неестественную остроту.

Артиллерийские учения на несущем блокаду и плывущем в строю корабле вряд ли могли сравниться с тем, что "Ворчестер" проделывал в пустынном океане. Но Джек и старший канонир придумали рамки из планок с отметками, вывешенные на миделе с помощью сетки с ячейками меньше, чем двенадцатифунтовые ядра, так что можно было проследить точность выстрела и откорректировать угол. Все это вывешивалось на ноке фока-реи и разные расчеты каждый вечер тренировались по ним из двенадцатифунтовок на квартердеке. Они до сих пор использовали необычный порох из личных запасов Джека, вызвавший немало фривольных замечаний в эскадре - с выверенными намеками на Гая Фокса, и все ли в порядке на "Ворчестере"? Но Джек упорствовал, и теперь стало редкостью, что какой-то расчет не смог перебить планки вблизи от отметки, причем частенько попадая в яблочко и вызывая общее восхищение.

- Полагаю, сэр, мы можем сегодня обойтись без стрельбы, - сказал Пуллингс тихим, задумчивым голосом.

- Не представляю, почему вы должны предполагать что-либо подобное, мистер Пуллингс, - ответил Джек. - Этим вечером мы выполним шесть дополнительных залпов.

По неудачному стечению обстоятельств, вышло так, что забитый в заряды на эти учения порох давал ослепительно белую вспышку и чрезвычайно громкий пронзительный грохот. При первом же выстреле Джек крепко сцепил руки за спиной, чтобы не обхватить ими голову, и задолго до последнего дополнительного залпа всем сердцем пожалел о своей непреклонности. Он также пожалел, что столь крепко стискивал руки, поскольку из-за ребяческого скольжения по оттяжкам флагмана обжег ладони, а за время сна правая ладонь распухла и покрылась красными рубцами. Тем не менее, меткая стрельба оказалась необычно хороша, все выглядели довольными, и с вымученной, искусственной улыбкой Джек сказал:

- Великолепная стрельба, мистер Пуллингс. Можете бить отбой.

После короткого промежутка времени, пока его каюту восстанавливали обратно - "Ворчестер" был одним из немногих кораблей, которые полностью очищали для боя каждый вечер, все убирая от носа до кормы, Джек сам получил отдых.

Перво-наперво его недовольное обоняние встретил запах кофе, его любимого напитка.

- Что здесь делает кофейник? - суровым, подозрительным тоном спросил он. - Не думаешь ли ты, что мне нужен кофе в это время суток, а?

- Доктор идет осмотреть ваши руки, - сказал Киллик с угрюмым, агрессивным и наглым видом, всегда сопровождавшим его ложь. - Мы должны угостить его чем-то, чтобы промочить глотку, не так ли? Сэр, - добавил он, подумав.

- Как ты его приготовил? Огни на камбузе потушили более получаса назад.

- Спиртовка, конечно. Вот и доктор, сэр.

Мазь Стивена успокоила боль в руке, а кофе успокоил звенящую душу, и сейчас стало проглядывать прирожденное добродушие его характера, хотя Джек еще оставался необычайно мрачным.

- Ваш мистер Мартин беспокоится о суровости службы, - заметил Джек после четвертой чашки, - и хотя должен признаться, что порка перед лицом всего флота - зрелище малопривлекательное, полагаю, что, возможно, он немного преувеличивает.

- Зрелище неприятное, несомненно, но не обязательно приводящее к смерти и бесконечным страданиям.

- Я бы предпочел, чтобы меня повесили, - сказал Стивен.

- Вы с Мартином можете говорить, что угодно, - ответил Джек, - но у каждой сосиски два конца.

- Я последний, кто отрицал бы это. Если у сосиски есть начало, очевидно, что должен быть и конец - человеческий разум не в состоянии охватить бесконечность, а бесконечная сосиска не входит в нашу концепцию.

- Например, сегодня я обедал с человеком, прошедшим через порку перед лицом всего флота, и все же поднявшим свой флаг.

- Адмирал Митчелл? Ты меня удивляешь, я просто поражен. Это редкое, возможно, слишком редкое явление, чтобы адмирала подвергли порке перед лицом всего флота. Я не могу вспомнить за все свое время на море, хотя видит Бог, я наблюдал ужасно много наказаний.

- В то время он еще не был адмиралом. Конечно, нет, Стивен, ну что ты за человек. Это случилось очень давно, в дни Родни, полагаю, когда Митчелл еще был молодым фор-марсовым. Завербовали его принудительно. Я не знаю подробностей, но слышал, что у него осталась на берегу возлюбленная, и поэтому он снова и снова дезертировал. А последний раз отверг капитанское наказание и обратился в трибунал. Как раз в самый неподходящий момент. В те времена имелась куча неприятностей с дезертирами, и трибунал решил устроить показательный суд над беднягой Митчеллом - пять сотен плетей. Но, тем не менее, тот выжил. Пережил и желтую лихорадку, когда его корабль отправили в испанской Мейн, от которой менее чем за месяц умерло полкоманды и капитан. Новый же капитан проникся к нему симпатией, и, испытывая дикую нехватку младших офицеров, назначил его мичманом. Чтобы не утомлять тебя, скажу, что Митчелл аккуратно вел журнал, сдал экзамен на лейтенанта и его сразу же назначили на "Бланш", и исполнял обязанности второго лейтенанта, когда они захватили "Пике", а капитан "Бланша" погиб.

Так он получил продвижение, и, не прокомандовав своим шлюпом и полугода, на рассвете налетел на французский корвет, взял его на абордаж и отвел в Плимут, и его произвели в капитаны первого ранга на двенадцать лет раньше меня. Удача не покинула его, и еще не пожелтев от старости, Митчелл не так давно поднял свой флаг. Все это время ему сопутствовала удача. Он отличный моряк, конечно, и это были времена, когда не требовалось походить на джентльмена, как сейчас говорят, но удача тоже необходима. Я заметил, - продолжил Джек, наливая остатки кофе Стивену, - что в целом удача, похоже, играет честно. Поначалу фортуна дала Митчеллу чертовски подлый удар, а затем повернулась к нему лицом, но, видишь ли, я оказался удивительно удачлив в молодости, захватив "Какафуэго" и "Фанчуллу" и женившись на Софи, не говоря уже о трофеях, и иногда задаюсь вопросом: Митчелл начал с порки перед лицом всего флота, а я, возможно, так закончу.

"Сан-Иосиф" отплыл, унося гостеприимного Митчелла обратно к прибрежной эскадре, долгий период хорошей погоды, сопутствовавшей «Ворчестеру», подошел к концу, сменившись пронзительным, несущимся над белыми вздымающимися волнами, девятидневным мистралем, сдувшим флот на половину пути к Менорке и причинившим почти такой же ущерб, как небольшое сражение. И, хотя это кропотливое продвижение против ветра до 43' с.ш. и не положило конец сообщению между кораблями, Джек все равно вел довольно изолированное существование.

Эта эскадра общительностью не отличалась. Адмирал Торнтон обедов не устраивал, а флаг-капитан предпочитал, чтобы все капитаны оставались на своих кораблях, пока в них не возникало необходимости, и также не поощрял визиты с корабля на корабль других офицеров, опасаясь ослабления дисциплины, поскольку расценивал это как вероятную прелюдию, если даже не прямые призывы к мятежу, и хотя, когда позволила погода, контр-адмирал Харт дал по случаю званый обед, то не пригласил капитана Обри.

Присоединившись к эскадре, Джек нанес контр-адмиралу визит вежливости, и его любезно приняли, он даже услышал изъявление радости по случаю своего пребывания в составе эскадры, но, хотя Харт был умелым лицемером, эти слова не ввели в заблуждение ни Джека, ни кого-либо еще. Большинство капитанов знали о неприязни, существовавшей между ними еще со времен связи Джека с миссис Харт, задолго до его женитьбы, а те, кто не знал, скоро узнали.

Светская жизнь Джека могла быть еще более скудной, чем у остальных капитанов, если бы он не имел близких друзей в эскадре, таких как Хинидж Дандас с "Экселента" или лорд Гаррон с "Бойна", которые могли позволить себе пренебречь недоброжелательностью Харта, и, конечно же, если бы на борту не было Стивена.

Но в любом случае его дни оставались довольно насыщены: повседневное управление кораблем можно было с полной уверенностью оставить на Пуллингса, но Джек и в самом деле надеялся улучшить управляемость "Ворчестера", а также артиллерийскую подготовку. С болью он отметил, что "Помпеи" могут спустить брам-стеньги за одну минуту пятьдесят пять секунд и спустить все шлюпки за десять минут сорок секунд, хотя тот никак не являлся первоклассным кораблём, в то время как "Бойн", который обычно брал риф на марселях после команды "все по местам", в хорошую погоду делал это за одну минуту и пять секунд. Джек указал на эти факты своим офицерам и немногим умелым матросам - старшинам бака, марсов и юта, и с этого времени жизнь менее проворных членов экипажа превратилась в сплошные страдания.

Страдания, если можно так выразиться, в виде чрезвычайно загруженного дня: многие из них, с исцарапанными от тросов руками, уставшими, болящими спинами, начинали ненавидеть капитана Обри и мерзкие часы у него в руке. "Мерзкий ублюдок, жирный содомит, чтоб ему свалиться замертво", - говорили некоторые, хотя и очень осторожно, пока ставили или убирали утлегарь или в шестой раз убирали брам-стеньги. Но после учений долгожданный барабан пробил отбой, напряжение ослабевало, и ненависть угасала, так что ко времени, когда стреляла вечерняя пушка на борту флагмана, возвращалось нечто вроде доброжелательности, а когда теплыми, тихими, лунными ночами Джек приходил на бак - посмотреть танцы на форкастле или послушать, как сыгрывается оркестр, матросы приветствовали его очень доброжелательно.

На борту обнаружилось удивительное количество музыкальных талантов. Совершенно независимо от скрипача и флейтиста морских пехотинцев, обычно играющих, чтобы ободрить матросов на шпиле днем, и хорнпайп вечером, по крайней мере человек сорок умели играть на каком-либо инструменте, а еще больше могли петь, зачастую - очень хорошо. Опустившийся изготовитель волынок из Камберленда, а теперь уборщик в вахте правого борта, помог восполнить недостаток инструментов, но, хотя и он, и его приятели из северных графств издавали энергичный визг, оркестр не принес кораблю достойную репутацию, пока одно из судов снабжения не привезло заказ Джека из музыкального магазина в Валетте, и настоящее наслаждение "Ворчестера" открылось в хоре.

Корабль мистера Мартина, "Бервик", до сих пор не вернулся из Палермо, где, как стало известно, его капитан оказался крайне привязан - пришвартован носом и кормой - к молодой сицилийской леди с яркими каштановыми волосами, поэтому капеллан остался на "Ворчестере", проводя службы каждое воскресенье, когда оснащали церковь, и заметил, что псалмы поются во весь голос. Наиболее голосистым он предложил предпринять попытку оратории. Никогда ранее на "Ворчестере" не бывало подобного, но Мартин подумал, что с прилежанием, репетициями и, возможно, некоторыми стихами мистера Моуэта можно чего-то достичь.

Более того, едва весть об этом распространилась по нижней палубе, как первому лейтенанту доложили, что на корабле есть пятеро из Ланкашира, наизусть знающие "Мессию" Генделя - неоднократно исполняли в родном захолустье. Это были тощие, маленькие, страдающие от недоедания бедняги - всего с парой посиневших зубов на всех, несмотря на молодость. Их схватили вместе с прочими, за то, что сговаривались выступить за повышение заработной платы, и приговорили к высылке, но поскольку они казались несколько менее виновны, чем те, кто действительно выступил, то вместо этого им позволили вступить в военно-морской флот. На самом деле, они выиграли от своего выбора, так как "Ворчестер" являлся довольно гуманным кораблем, хотя вначале едва ли осознавали свое счастье.

Рацион был обильнее, чем любой из тех, что бедолаги когда-либо имели. Шесть фунтов мяса в неделю (правда засоленного давно, полного костей и хрящей), семь фунтов сухарей (хотя и подпорченных) уже вполне насытили бы их молодые организмы, не говоря уже о семи галлонах пива в Ла-Манше или семи пинтах вина в Средиземноморье, но они так долго питались одними хлебом, картошкой и чаем, что едва могли оценить все это, тем более что их почти беззубые рты с трудом могли мусолить твердую солонину и сухари.

Более того, заморыши являлись низшей формой жизни на борту, сухопутными крысами низшего разряда, которые и пруда не видели в своей жизни, абсолютно невежественные и едва признаваемые опытными военными моряками за людей - жалкие личности, до конца дней своих приставленные к метле или швабре, и лишь изредка, и под строгим надзором, их со своими скудными силенками допускали выбирать шкоты. Однако после первого шока и ужаснейших приступов морской болезни они научились мелко нарезать говядину складным ножом и толочь ее свайкой, узнали кое-что о корабле и неимоверно воодушевлялись, когда начинали петь.

Музыкальные таланты обнаружились в самых неожиданных местах: помощник боцмана, двое помощников старшего канонира, парусный мастер, фельдшер, пожилой бондарь, мистер Парфит и еще парочка обнаружили способность к пению нот с листа. Остальные музыкальной азбуке обучены не были, но обладали завидным слухом, цепкой памятью, природной способностью петь на несколько голосов и редко фальшивили, хоть раз услышав мелодию. Единственной, но, как позже выяснилось, непреодолимой проблемой стала их манера считать, что чем громче - тем лучше, а потому пассажи, которые должны исполняться даже не пианиссимо, а практически неслышно, брались во весь голос.

Пение стирало всякую разницу между мистером Парфитом с его двумя фунтами, пятью шиллингами и шестью пенсами в месяц (плюс надбавки) и неопытным моряком (один фунт, два шиллинга и шесть пенсов минус расходы на одежду). Так или иначе, в вокальном исполнении оратория "Мессия" Генделя звучала превосходно. Особое наслаждение им доставлял хор "Аллилуйя": зачастую, когда Джек помогал своим мощным басом, они исполняли этот отрывок дважды. Палуба дрожала вновь и вновь, и Джек с трепещущим сердцем распевал среди прочих.

Но большее наслаждение от музыки он получал при не столь впечатляющем исполнении, гораздо дальше на корме, в своей каюте со Стивеном, когда пение виолончели глубоко сливалось в беседе со скрипкой, иногда прямой и простой, иногда чрезвычайно запутанной, но всегда приносящей удовлетворение в произведениях Скарлатти, Гуммеля и Керубини, которые оба хорошо знали, и более осторожно и неуверенно, поскольку все еще пытались сыграться, в отрывках из рукописи, купленной Джеком у помощника лондонского Баха.

- Прошу прощения, - сказал Стивен, когда из-за качки случайно сфальшивил, сыграв до диез, на четверть тона ниже мрачного си бемоля. Они играли заключительную часть, и после короткой торжественной тишины, когда напряжение ушло, Стивен положил смычок на стол, виолончель на шкафчик и заметил: - Боюсь, я сыграл хуже, чем обычно, из-за этой непредсказуемой и беспокойной качки. Полагаю, мы повернули и теперь идем навстречу волнам.

- Возможно, - ответил Джек. - Как тебе известно, эскадра поочередно разворачивается в конце каждой вахты, а сейчас уже за полночь. Прикончим портвейн?

- Обжорство или ненасытность - есть страшный грех, - заметил Стивен. - Но, полагаю, без греха не может быть и прощения. Кстати, от грецких орехов ничего не осталось?

- Должно быть полным полно в шкафчике Киллика, если только он не запускал с ними своего воздушного змея. Ага, полмешка... прощение, - задумчиво произнес Джек, раскалывая в своем огромном кулаке сразу шесть штук. - Надеюсь, Беннет обретет прощение, когда вернется. Если повезет, то присоединится к флоту завтра. Адмирал вряд ли устроит ему выволочку в воскресенье, к тому же из Палермо по-прежнему дует знатный попутный ветер.

- Это тот джентльмен, на чьем корабле служит мистер Мартин?

- Да, Гарри Беннет, до "Далтона" командовал "Тесеем". Ты ведь прекрасно знаком с ним, Стивен: он приезжал в Эшгроу-коттедж, когда ты там гостил. Образованный малый, еще читал Софи отрывок об Итонской школе и обучал мальчиков стрельбе, пока та вязала тебе чулки.

- Я помню. Беннет особенно удачно процитировал Лукреция: "suave mare magno" [21] и все такое. Так и за что ему могут устроить выволочку?

- Всем известно, что он проводит в Палермо гораздо, гораздо больше времени, чем следует, из-за девчонки. Рыжей девчонки. С "Проворного" и двух продовольственных судов в понедельник видели "Бервик" стоящим на одном якоре, с поднятыми реями, готовым к отплытию. И, тем не менее, Беннет, довольный, как сам Понтий Пилат, по-прежнему разъезжает по гавани туда-сюда, в открытом экипаже с этой своей нимфой и, для приличия, какой-то древней дамой.

Пылающие волосы этой красотки ни с чем не спутать. Говорю откровенно, Стивен, мне совсем не по душе мысль о том, что хороший офицер вроде Беннета может загубить свою карьеру, зависнув в порту из-за женщины. Когда он вернется, приглашу его на ужин. Может быть, получится ему тонко намекнуть. Может быть, ты ему что-нибудь в духе классики выдашь, например, историю о том пареньке, которому так хотелось послушать пение сирен, что он привязал себя к грот-мачте, а остальным на борту пришлось заткнуть уши воском. По-моему, это как раз и произошло в здешних водах. У тебя не получится связать как-нибудь эту историю с Мессиной, с Мессинским проливом?

- Сомневаюсь, - ответил Стивен.

- Нет. Полагаю, не сможешь, - сказал Джек. - Весьма деликатная задача, сказать нечто подобное, даже человеку, которого хорошо знаешь.

Он подумал о том времени, когда они со Стивеном боролись за достаточно непредсказуемое расположение Дианы: Джек вел себя почти так же, как сейчас ведет себя Гарри Беннет, и его дико возмущали тогда любые тактичные намеки со стороны друзей. Его глаза остановились на дорожном несессере, который она подарила Стивену: вещица уже давно была вверена Киллику, для хранения в сухости и порядке, и теперь лежала в каюте, где использовалась в качестве пюпитра, невероятно отполированного пюпитра. Свет от свечей отражался на золотых креплениях и полированном дереве с потрясающим сиянием.

- Все же, надеюсь, он прибудет завтра. Псалмы, возможно, утишат резкость адмирала.

Стивен вышел на кормовой балкон, где располагалась уборная, а вернувшись, заметил:

- Большие стаи мигрирующих перепелов летят на север, я видел на фоне луны. Боже, пошли им попутный ветер.

Воскресное утро выдалось ясным и безоблачным, и «Бервик» был виден за много миль, левым галсом идущий к эскадре на всех парусах. Но задолго до того, как оснастили церковь, и как мистер Мартин осмотрел свой стихарь, ветер начал отклоняться к норду, и стало непонятно, стоит ли «Бервику» двигаться в том же направлении или лучше отклониться в подветренную сторону. Что же касается перепелов, то на их счет не возникло никаких сомнений. Теперь на своем неизменном пути миграции они оказались прямо против ветра, и бедные птицы, измученные ночным полетом, сотнями буквально падали на палубу корабля, настолько уставшие, что их можно было легко взять руками.

Однако чуть раньше помощник боцмана вызвал всю команду на палубу, проревев:

- Подготовиться к смотру в пять склянок - чистая рубашка и побриться к смотру в пять склянок - белая куртка и штаны - проверка одежды по подразделениям.

И только несколько человек, благоразумно посетивших корабельного цирюльника сразу же, когда в этот серый предрассветный час подняли всех свободных от вахты, и убедившихся, что их вещевые мешки, койки и они сами готовы к проверке, проявили беспокойство о перепелах.

Также мало кто оказался настолько предусмотрительным, чтобы побриться пемзой с Этны и расчесать косицы в потаенных уголках во время ночной или утренней вахты, но даже этой малости оказалось слишком много для мистера Мартина - с тревогой в единственном глазу он прыгал по верхней палубе, перемещая перепелов в безопасные места, запрещая матросам прикасаться к ним. "Да, сэр. Нет, сэр," - уважительно отвечали те, и, как только тот спешил прочь, набивали за пазуху еще больше птиц.

Мартин прибежал к Стивену в лазарет и попросил его поговорить с капитаном, штурманом, первым лейтенантом:

- Птицы обратились к нам за защитой. Неуважительно, бесчеловечно уничтожить их, - воскликнул он, на бегу подталкивая доктора Мэтьюрина вверх по трапу. Но когда они достигли квартердека, протолкнувшись через плотную красную массу морских пехотинцев, спешащих построиться на юте, вахтенный офицер, мистер Коллинз, велел помощнику по вахте подать сигнал построения по подразделениям, помощник повернулся к барабанщику, стоящему в трех футах от него с поднятыми наготове палочками, и скомандовал:

- Построиться по подразделениям.

Знакомый грохот заглушил их слова и прекратил всякий сбор перепелов. Воодушевляемая криками "Встать в шеренгу, туда", а иногда толчками и даже пинками особо тупым, вся команда "Ворчестера" построилась организованными шеренгами, держа вещевые мешки - все чистые, насколько возможно при наличии только морской воды, выбритые, в белых куртках и брюках. Мичманы осмотрели матросов своих подразделений, офицеры подразделений проинспектировали и матросов и мичманов, а затем, осторожно шагая через все увеличивающиеся стаи перепелов, доложили мистеру Пуллингсу, что "все присутствуют, вымыты и одеты подобающим образом", а мистер Пуллингс повернулся к капитану, снял шляпу и сообщил:

- Все офицеры доложились, сэр, если вам будет угодно.

Джек снял перепела с эполета, с рассеянным видом усадил его на нактоуз правого борта и ответил:

- Тогда пройдемся по кораблю.

Оба бросили неодобрительный взгляд на Стивена и мистера Мартина, ни один из которых не был ни одет надлежащим образом, ни находился на своем месте, и отправились в длительную, сопровождаемую неспешным непрекращающимся потоком утомленных птиц, инспекцию, которая проведет капитана мимо каждого матроса, юнги и даже женщины на корабле.

- Пошли, - прошептал Стивен, таща Мартина за рукав, когда Джек, покончив с морскими пехотинцами, подошел к первому подразделению - команде ютовых, которые обнажили головы. - Пошли, мы должны спуститься в лазарет. Птицам сейчас не причинят никакого вреда.

Джек продолжал инспекцию: матросы со шкафута, канониры, марсовые, юнги, баковые. Вынужденный пробираться сквозь попадавшихся на каждому шагу маленьких упитанных птичек, он продвигался медленнее обычного. Работы предстоял непочатый край: слишком много нерях, юный валлиец из числа шкафутных, говоривший лишь на своем языке и про себя называемый Джеком "Серой унылостью", по-прежнему был не состоянии вспомнить собственное имя и всем своим видом выражал невыносимость дальнейшего бытия, еще три идиота выглядели не лучше, хотя на этот раз оказались вымыты, и, наконец, юный мистер Кэлэми, казавшийся еще меньше, чем прежде, несмотря на похвальное упорство в деле с теленком. Впрочем, возможно, такое впечатление производила его лучшая отделанная золотой тесьмой шляпа, натянутая на уши. И все же почти все матросы выглядели довольными и сытыми, а по приказу "Вещи к досмотру" явили надлежащий ворох обмундирования и постельных принадлежностей.

- Что ни говори, а из перепела выходит очень даже вкусное блюдо, - говорил Стивен своему помощнику. - Но, мистер Льюис, настоятельно советую не пробовать их во время сезонной миграции на север. Не говоря уже о моральной стороне вопроса и неуважении, по поводу которого вполне справедливо негодует мистер Мартин, следует заметить, что перепела поедают ядовитые семена, растущие на африканском континенте, а значит, и сами могут быть ядовиты. Вспомните слова Диоскорида: "помните печальную участь иудеев".

- Перепела спускаются по воздуховоду, - сообщил второй помощник.

- Аккуратно накройте их тканью, - ответил Мартин.

Джек дошел до камбуза, проверил котлы, бочки с солониной, бачки с жиром, три центнера пудинга с изюмом, приготовленного для воскресного обеда. С удовольствием он отметил и "утонувшего младенца", [22] специально для него тушащегося в высоком котле. Но удовольствие это было таким же личным, как и собственно пудинг: долгая привычка командования кораблем и необходимая для этого сдержанность, наложившись на его высокую, прямую фигуру, создавала впечатление человека грозного, и впечатление это только усиливалось шрамом на лице, который под определенным углом освещения придавал его обычно добродушной физиономии свирепое выражение.

Отбрасываемый свет как раз явил именно это выражение. И хотя кок пребывал в уверенности, что сегодня на камбузе и самому Вельзевулу не к чему придраться, он слишком волновался, чтобы внятно отвечать на замечания капитана. Его ответы приходилось переводить первому лейтенанту, и, когда, наконец, офицеры удалились, кок повернулся к помощникам, утер со лба воображаемый пот и выжал платок.

Вдоль нижней палубы горели свечи, поставленные между 32-фунтовыми орудиями. Их специально зажгли, чтобы стали видны банники, шнеки, прибойники, ведра с водой, уложенные ряды ядер, как и их абсолютная чистота. Наконец, подошла очередь лазарета, где доктор Мэтьюрин, официально поприветствовав капитана, доложил о нескольких заболеваниях (две грыжи, перелом ключицы и два случая воспаления мочеиспускательного канала):

- Сэр, меня беспокоят курочки.

- Цыпочки? - переспросил Джек.

- Ну как же, сэр, курочки - упитанные, коричневые птицы, - воскликнул мистер Мартин. - Они садятся сотнями, даже тысячами...

- Капитан шутит, - объяснил Стивен. - Сэр, птицы меня беспокоят, потому что представляют угрозу здоровью экипажа. Они могут быть ядовиты, и мне хотелось бы, чтобы вы отдали соответствующие распоряжения.

- Хорошо, доктор, - ответил Джек. - Мистер Пуллингс, распорядитесь, будьте так любезны. А теперь, полагаю, пора поднять сигнал "проведение богослужения", если этого еще не сделали.

Вымпел уже, и в самом деле, реял над флагом, и, когда капитан "Ворчестера" вернулся на корму, её уже превратили в место проведения богослужения: то есть составили три стула с подлокотниками, накрытых Юнион Джеком, так, чтобы получился аналой и кафедра для капеллана, расставили для офицеров стулья, а для матросов - табуретки и скамьи, сооруженные из вымбовок, положенных поверх кадок для фитилей, а мистер Мартин надел стихарь.

Джек никоим образом не являлся капитаном-проповедником - не пронес ни единого трактата на борт, не был и тем, кого обычно называют религиозным человеком: его единственным способом прикоснуться к мистическому, единственным способом постичь абсолютное, оказалась музыка, но также у него имелось и сильное чувство благочестия и Обри серьезно относился к столь знакомому англиканскому богослужению, проведенному с пристойным благолепием, несмотря на бесчисленное количество перепелов. Но в то же время моряцкая сущность Джека оставалась настороже, и он заметил, что ветер не только стихает, но и быстро меняет направление на прежнее.

Птицы перестали приземляться, однако, на палубе их и так уже было полно. «Бервик» теперь шел в бейдевинд и буквально мчался под трюмселями и верхними летучими парусами, демонстрируя, на что способны паруса и рвение.

- Он не щадит парусины, - заметил Джек, нахмурился и покачал головой, глядя как Мистер Эпплби пытался заставить перепела сесть на его блестящий, украшенный кисточками ботфорт, а за его спиной увидел, что на борту флагмана взвился позывной «Бервика».

Они пели псалом, который причудливо сливался с другими, идущими с кораблей в пределах слышимости - а затем сели слушать проповедь. Мистер Мартин не высоко себя оценивал как проповедника и обычно читал проповедь Саута или Тиллотсона, но в этот раз готовился изложить свою собственную. Пока он искал ее - закладки сдуло в то время, как звучал предпоследний псалм - Джек заметил на баке Стивена, руководящего оставшимися "ворчестерцами": католиками, двумя евреями и индийцами, унаследованными от "Ската" - они собирали перепелов в корзины и выпускали их в небо с подветренной стороны. Некоторые из птиц довольно быстро улетали, другие возвращались обратно.

- Это цитата, - наконец произнес Мартин, - из одиннадцатой главы Книги Чисел, стихи с тридцать первого по тридцать четвертый:

И поднялся ветер от Господа, и принес от моря перепелов, и набросал их около стана, на день пути по одну сторону и на день пути по другую сторону стана, и почти на два локтя от земли.

И встал народ, и весь тот день, и всю ночь, и весь следующий день собирали перепелов; и кто мало собирал, тот собрал десять хомеров; и разложили их для себя вокруг стана. Мясо еще было в зубах их и не было еще съедено, как гнев Господень возгорелся на народ, и поразил Господь народ весьма великой язвой.

И нарекли имя месту этому Киброт-Гаттаава, ибо там похоронили народ вожделеющий. Киброт-Гаттаава на иврите означает могилы тех, кто возжелал, и из этого мы должны сделать вывод, что вожделение - это прямой путь в могилу...

Служба закончилась. На оставшихся перепелов теперь смотрели с подозрением, словно на Ион, которым предлагалось покинуть корабль, и народ на "Ворчестере" стал с нетерпением ожидать воскресной свинины и пудинга с изюмом. От флагмана отвалила шлюпка с «Бервика», капитан которого выглядел слишком уж мрачно, и как только она подплыла на расстояние оклика, Джек пригласил Беннета на ужин, наблюдая, как его гость по-простому поднялся по левому борту, избежав церемонии встречи.

- Я представлю тебе твоего нового священника, он у нас на борту. Позовите мистера Мартина. Мистер Мартин - капитан Беннет. Капитан Беннет - мистер Мартин. Мистер Мартин только что прочел нам впечатляющую проповедь.

- Вовсе нет, - отозвался польщенный Мартин.

- О да, да, меня весьма поразили последствия похоти, могилы тех, кто возжелал, - сказал Джек, и ему пришло в голову, что не найти лучшего начала для более-менее завуалированного предостережения Гарри Беннету, которое он как друг просто обязан был сделать.

Начало прекрасное, но самого предостережения так и не последовало. Беннет провел крайне неприятные четверть часа, но только у флаг-капитана - адмирал оказался занят с какими-то восточными господами, и настроение гостя поднялось, только когда тот выпил стакан джина. За столом оно поднялось еще выше, и с самого начала трапезы до своего веселого отъезда с побагровевшим от выпитого лицом, Беннет развлекал Джека подробным отчетом о прелестях мисс Серракаприола: физических, интеллектуальных и духовных, показал прядь её крайне необычных волос, говорил о своем прогрессе в итальянском, необыкновенной красоте её голоса, умении играть на мандолине, фортепиано, арфе.

- Нельсон поцеловал ее, когда она была еще ребенком, - сказал Беннет, прощаясь, - и ты сможешь, как только мы поженимся.

Джек обычно спал очень хорошо, если только тревоги юридического характера не заполняли его разум, но, раскачиваясь в койке на волнах с зюйд-оста и глядя на стрелку компаса над головой, освещенную небольшим постоянно горящим фонарем, произнес: "Давно уже я никого не целовал". Великолепный рассказ Беннета о его сицилийке странно взбудоражил Джека - он представлял ее гибкую фигуру, особую теплоту южной красоты, вспомнил запах женских волос, и его мысли блуждали вокруг знакомых ему испанских девушек. "Давно уже я никого не целовал", - повторил он, услышав, как ударили три склянки ночной вахты, и тихий отклик ближайших вахтенных, - "ют, правый борт - проход правого борта..." и пройдет еще больше времени, прежде чем поцелую снова. Нет на земле жизни скучнее, чем блокада".

Иногда эскадра поворачивала каждый час, иногда каждые два, в зависимости от ветра, пока корабли ходили галсами туда-сюда на вероятных путях тулонского флота, а далеко на флангах держались фрегаты или бриги, смотря что удавалось наскрести адмиралу. Иногда они вытягивались в направлении Сардинии, когда ветер мог позволить Эмеро выйти в направлении оста, иногда, выстроившись в линию, растягивались почти до Маона, когда дул мистраль, а иногда дрейфовали, чтобы переговорить с прибрежной эскадрой. День за днем одни и те же маневры, постоянно вглядываясь, но никого не видя, ни паруса, за исключением странных посудин, плывущих со всего Средиземноморья к адмиралу, в противном случае - только море и небо, постоянно меняющиеся, но по сути все те же море и небо. Ни судна снабжения, ни весточки с внешнего мира.

Не по сезону моросящая погода с зюйда дала им пресную воду, чтобы постирать одежду, но прекратила танцы на баке, и, хотя между палубами гремела оратория (более глубокие проходы отдавались эхом как орган), Джек почувствовал, что общий дух корабля упал на полтона.

Некоторые переносили монотонность лучше других. В мичманской берлоге её, казалось, не замечали: там готовили спектакль с участием некоторых молодых офицеров, и Джек, вспомнив молодость, рекомендовал "Гамлета". "Нет трагиков, равных Шекспиру", - сказал он. Но мистер Гилл, штурман, сделался еще печальнее - мертвый груз за столом кают-компании, а капитан морской пехоты Харрис, у которого обязанностей было гораздо меньше, чем у Гилла, стал больше пить: не допьяна - ничего кроме дружелюбного состояния навеселе, но и полностью трезвым никогда не оставался. Сомерс, с другой стороны, часто терял равновесие, бессвязно бормотал и раздражался. Пуллингс делал все возможное, чтобы контролировать его, но никто не мог изъять личные запасы спиртного из его каюты.

Сомерс нес послеобеденную вахту в то время, как Джек, Пуллингс и казначей занимались судовыми книгами и счетами в кормовом салоне. Дул умеренный ветер с норд-веста, корабли эскадры, выстроившись в линию, шли под всеми незарифленными парусами в бакштаг, когда поступил приказ всем одновременно поворачивать на другой галс, что являлось весьма необычным, поскольку адмирал, заботясь о старых, уже потрепанных кораблях и стараясь быть бережливым везде, где только можно, всегда требовал поворачивать через фордевинд, смена же галса подвергала снасти риску, чего при повороте через фордевинд не происходило.

Джек слышал крик "Все на палубу", но мысли его были тем, стоит ли выдавать людям вместо вина грог, и он не обращал на это внимания, пока яростный рев и топот ног не вытолкнули его из кресла. В три шага Обри выскочил на квартердек, и ему хватило лишь взгляда, чтобы понять - "Ворчестер" не лег вовремя на другой галс.

Перед ним еще оставалось немало места, и хотя фор-марсель обрасопили, "Ворчестер" собирался воткнуть бушприт прямо в середину "Помпеи". В громоподобном полоскании парусов матросы вопросительно смотрели на корму в ожидании приказов. Сомерс же ошеломленно озирался.

- Обстенить фор-марсель - крикнул Джек. - Право руля. Вынести шкоты на ветер. Курс корабля скорректировали, но даже сейчас разрыв сокращался, ужасающе сокращался, но не совсем катастрофически. Бушприт "Ворчестера" прошел в шести дюймах от кормового гакаборта "Помпеи".

- Толкучка, как на Варфоломеевой ярмарке, - крикнул капитан "Помпеи", когда корабли разминулись и "Ворчестер" дал задний ход.

Джек повернул корабль через фордевинд на левый галс, распустил брамсели и вернул его на законное место в строю, потом повернулся к явно нетвердо стоящему на ногах Сомерсу, побагровевшему и угрюмому.

- Как произошла подобная несуразица? - спросил Джек.

- Кто угодно может не удержаться на курсе при смене галса, - глухо прохрипел Сомерс.

- Что это за ответ? - возмутился Джек. - Вы пренебрегаете своими обязанностями сэр.

Джек и в самом деле сильно разозлился: "Ворчестер" превратился в посмешище на глазах у десяти тысяч моряков.

- Вы круто переложили руль под ветер. Вы обрасопили фор-марсель слишком втугую. Конечно, так и было, не отрицайте. Это не куттер, сэр, а линейный корабль, и к тому же немореходный линейный корабль, который нужно приводить к ветру аккуратно, чтобы не потерять управляемость, как я уже говорил сотню раз. Позорное дельце.

- Всегда я во всем виноват, что бы я ни делал - все неправильно, - взвыл враз побледневший Сомерс, а затем, вспыхнув, прокричал уже громче, - тирания и угнетение, вот что это такое. Черт вас подери, вы еще увидите, на что я способен.

Он потянулся к кофель-нагелю в кофель-планке, но Моуэт успел схватить его за руку. В гробовой тишине Джек произнес:

- Мистер Пуллингс, выпроводите мистера Сомерса вон с палубы.

Немного позже Пуллингс вошел в каюту и достаточно неловко спросил, находится ли Сомерс под арестом.

- Нет, - ответил Джек, - я не собираюсь отправлять его под трибунал. Если он решит просить об этом, это его дело, но когда протрезвеет, то сам увидит, что ни один суд не оправдает его, вне зависимости от того, кем является его отец. Признает виновным, а, может, и того хуже. В любом случае, на моем корабле ему теперь точно никогда не стоять на вахте. Может списаться на берег или перевестись на другой корабль, как сам пожелает, но у меня ему больше не служить.

Поведение мистера Сомерса на протяжении девятнадцати дней оставалось предметом для обсуждения на "Ворчестере", даже когда стало понятно, что его ни повесят, ни запорют до смерти, как это с уверенностью предсказывали. Ужасающую сцену пересказывали снова и снова, комментировали и повсеместно осуждали. Её обсуждали даже после того, как фелюга с Мальты привезла трубы, тромбоны, флейты, гобои и фагот, и оратории начали принимать истинный размах; даже после того, как на "Ворчестере" закончилось вино, и матросы перешли на более крепкий и гораздо более популярный грог, с его привычными последствиями в виде намного более частых драк, неповиновения, глупых выходок, несчастных случаев, флотских преступлений и флотских наказаний.

Часть этого времени в кают-компании сохранялась чрезвычайно неприятная атмосфера. Придя в себя на следующий день после своей выходки, несчастный Сомерс чрезвычайно встревожился - написал Джеку униженное письмо с извинениями и просил Стивена походатайствовать за него, пообещав оставить службу, если "этому несчастному случаю" не дадут хода.

Затем, обнаружив, что не предстанет перед трибуналом, Сомерс начал обижаться: говорил своим невольным слушателям, что не потерпит подобного обращения, и его отец тоже не станет, что его семья контролирует семь голосов в Палате Общин, а еще два в Палате Лордов, и что никто не может безнаказанно его третировать. Некоторые его смутные угрозы, казалось, намекали на намерение просить у капитана Обри удовлетворения, вызвав его на дуэль, но слушателей было мало, как и уделяемого ими внимания, и даже его бывшие почитатели искренне обрадовались, когда Сомерс исчез, договорившись об обмене с мистером Роуэном с "Колосса", лейтенантом с тем же старшинством.

Его исчезновение страшно разочаровало тех матросов, что готовились дать свои показания на трибунале. Некоторые из них - старые соплаватели Джека, были совершенно готовы клясться, лоб расшибить о доску, пока их показания не поведут в правильном направлении: суд услышал бы яркое описание яростной атаки высокородного ублюдка на капитана с парочкой пистолетов, абордажным топором, обнаженной саблей, мачтовым клином, вкупе с всевозможными теплыми или патетическими выражениями, использованными сторонами, как Сомерсово ''Чтоб твоё брюхо сгнило, чертов мудило" и Джеково "Прошу, мистер Сомерс, думайте, что говорите".

Теперь, пока не будет готова оратория, все, что им оставалось, чтобы разорвать неизменную монотонность дней, это с нетерпением ждать приближающуюся постановку "Гамлета", хотя, конечно, спектакль, как говорили, был хорош, как медвежья травля в Хокли, с весьма впечатляющей концовкой под сияние бенгальских огней, сколько бы те не стоили.

Отряды добровольцев под командованием трюмного старшины глубоко-глубоко внизу доставали щебень из балласта "Ворчестера" (трудная и очень вонючая задача) для сцены с гробокопателями, а корабельный мясник уже отставил свои бочки в сторону, понимая, что какая бы трагедия не разыгрывалась на одном из кораблей Его Величества, потребуется впечатляющее количество крови.

Роль Гамлета по праву получил старший помощник штурмана, а роль Офелии, очевидно, досталась мистеру Уильямсону, единственному молодому человеку с приемлемым лицом, который мог петь и чей голос еще не сломался, но остальные роли разыграли по жребию, и Полоний достался мистеру Кэлэми.

Он часто приходил к Стивену, чтобы тот его послушал, и убеждал его «не занимать и не давать взаймы, одеваться пышно, но не смешно, богато – не пестро, и не марать руки, со всяким встречным заключая братство" декламируя высоким напряженным монотонным голосом, когда сигнальный мичман сошел вниз с капитанскими приветствиями доктору Мэтьюрину, и если тот не занят, хотел бы показать ему сюрприз на палубе.

Стоял хмурый день с низким серым небом, с зюйд-зюйд-веста налетал дождь, эскадра шла в бейдевинд с тремя рифами на марселях, меняя галсы, чтобы удержаться мористее, но все же на юте царило необычное оживление. Лица Пуллингса, Моуэта и Бондена, стоящих с подветренной стороны, сияли, и тараторили они, будто находились в таверне. С наветренной стороны стоял Джек, заложив руки за спину, покачиваясь на неприятной качке "Ворчестера", глаза устремлены на корабль, находящийся милях в пяти.

- Вот мой сюрприз, - произнес капитан, - иди, посмотрим, что ты о нем скажешь.

На протяжении многих лет Джек, Пуллингс и Моуэт часто дурачили доктора Мэтьюрина по морской части, то же самое, но более осторожно, делали Бонден, Киллик, Джозеф Плейс и множество других моряков, марсовых, мичманов и офицеров. Стивен стал осторожен и теперь, долго вглядываясь, сказал:

- Я не опозорюсь, но при беглом взгляде, скажу, что это корабль. Предположительно корабль военный.

- Я полностью с вами согласен, доктор. А ты не взглянешь в подзорную трубу, может мы узнаем больше?

- Несомненно, корабль военный, но не стоит бояться, когда вокруг тебя весь наш мощный флот, и, в любом случае, вижу, что у него только один ряд пушек - фрегат. Но, когда он это произнес, что-то знакомое показалось в этом далеком корабле, мчавшемся к ним с широким белым носовым буруном по обе стороны, и увеличивавшемся с каждой минутой.

- Стивен, - счастливым голосом тихо произнес Джек, - это же наш дорогой "Сюрприз".

- Так и есть - воскликнул Стивен. - Я узнаю это нагромождение поручней спереди, узнаю то самое место, где спал летними ночами. Боже храни его, достойный кораблик.

- Сердце радуется, видя его, - сказал Джек: этот корабль он любил больше всего после "Софи" - своего первого командования. Джек служил на нем мичманом в Вест-Индии, времена, которые он вспоминал с живейшим удовольствием, а спустя годы командовал им в Индийском океане. Джек знал его насквозь - превосходный образец кораблестроения, как и все, что сходило с французских верфей. Чистокровный, очень быстрый в умелых руках, мореходный, сухой, великолепный ходок в крутой бейдевинд - корабль, который почти плыл сам, как только ты понимал его суть.

Несомненно, фрегат уже стар и время его потрепало, а так же мал - двадцативосьмипушечный фрегат водоизмещением менее шестисот тонн - чуть больше половины водоизмещения тридцатишести- и тридцативосемипушечных кораблей, распространенных сейчас, не говоря уже о последних тяжелых фрегатах, построенных, чтобы потягаться с американцами: действительно, по современным меркам его едва ли можно было назвать фрегатом.

Но зубы у него все же имелись, а с его скоростью и маневренностью "Сюрприз" мог нападать на корабли гораздо большего размера: у него даже произошла одна опасная стычка с французским линейным кораблем, и он давал сдачи почти так же хорошо, как и получал. Если Джек когда-нибудь станет чрезвычайно богат, и если "Сюрприз" выставят на продажу, то не существовало никакого иного корабля в королевском флоте, что он купил бы, это самая лучшая яхта из существующих.

Командующий им сейчас капитан, Фрэнсис Латам, не произвел никаких важных изменений: на нем все еще возвышалась башнеподобная грот-мачта от тридцатишестипушечного фрегата и двойные бегущие бакштаги, которыми Джек её наделил. И хотя Латам обладал крайне печальной репутацией человека, который не мог поддерживать дисциплину, кораблем управлял он хорошо. "Сюрприз" плыл под брамселями, незарифленными марселями и лиселями с наветренной стороны на грот- и фок-мачте: выглядело опасно, но эта комбинация отлично подходила "Сюрпризу", который мчался со скоростью десяти или даже одиннадцати узлов без малейшего риска для рангоута.

Сложившиеся скорости эскадры и фрегата сближали их в прекрасном темпе, но для тех, кто так жаждал почты и новостей о доме и о войне на суше, формальности типа: поднять свой номер, тайный сигнал, лечь в дрейф, чтобы поприветствовать адмирала семнадцатипушечным салютом, казались чрезвычайно затянутыми. Флагман быстро отсалютовал тринадцать раз в ответ и сразу выбросил сигнал, требуя спустить брам-стеньги: известно, что адмирал предпочел бы потерять пинту крови, чем рангоут, и, конечно, ненавидел, когда какой-либо корабль подвергался риску потерять мачты, реи, снасти или парус, когда те могут потребоваться для величайшего усилия в какой-то неизвестный момент, возможно, завтра.

Выглядя странно коренастым со снятыми брам-стеньгами, "Сюрприз" прошел под кормой адмирала. Капитана фрегата заметили поднимающимся на борт флагмана, а в баркасе - пять мешков, предположительно с письмами, - депеши содержались в конверте из парусины, который Латам держал в руке. Теперь время тянулось еще болезненнее, несмотря на то, что отвлекал вид другого паруса на размытом южном горизонте, загадочного паруса, пока прояснившаяся погода не показала, что их два - шлюп и испанское судно снабжения.

Кто обладал часами, посматривал на них, другие под различными предлогами приходили на корму взглянуть на песочные часы. Морской пехотинец исподтишка подтолкнул их, чтобы ускорить падение песка. Бесконечные догадки, пустые домыслы относительно причины задержки: общее мнение сошлось на том, что капитану Латаму говорили, что он офицер того рода, который никогда не должен плавать без корабля снабжения в сопровождении, и знает о мореходстве столько же, сколько королевский генеральный прокурор, и что адмирал не доверил бы ему и лодки на утином пруду.

А в то мгновение, когда сигнальный мичман отвел глаза от нока бизани флагмана, на двадцать голосов вокруг него раздалось многозначное покашливание, и, повернувшись, он увидел выброшенный сигнал: "Бойн" - шлюпка и лейтенант с докладом на флагман. "Дефендер" - шлюпка и лейтенант с докладом на флагман. Так и продолжалось: сигнал за сигналом, пока, наконец, не подошла очередь "Ворчестера". На всей эскадре шлюпки падали в воду и на гоночной скорости (по два гребца на каждой банке) неслись к адмиралу, возвращаясь с невероятно благословенной почтой и едва ли менее желанными газетами из дома.

Все на "Ворчестере", кроме несущих вахту, старались, насколько это вообще возможно на военном корабле, найти для себя уединенное местечко, где те, кто умел читать, узнавали что-то новое о мире, который покинули, и пересказывали все не имевшим такой возможности. В этом отношении, как и во многих других, Джек имел огромное преимущество по сравнению с остальными, и, пригласив Стивена разделить с ним эти минуты уединения, он проследовал в свою просторную кормовую каюту, где оба с легкостью могли найти себе уголок и кресло.

У него имелась внушительная пачка писем от Софи: дома все хорошо, не считая ветрянки и зубов Каролины, из-за проблем с которыми ей пришлось обратиться к врачу в Винчестере. Странная болезнь поразила розы, но зато его недавно высаженные дубы росли просто с поразительной скоростью. Софи постоянно виделась с Дианой, часто ездившей на прогулки с капитаном Ягелло, к которому миссис Уильямс, мать Софи, испытывала самые нежные чувства, заявляя, что он красивейший мужчина из всех когда-либо виденных ею, да к тому же имеющий неплохое состояние. А их новый сосед, адмирал Сондерс, оказался весьма добрым и заботливым человеком - все их соседи были добрыми и заботливыми. Здесь же оказались и старательно написанные письма от детей, которые очень надеялись, что у него все хорошо. У них все хорошо: и каждый сообщал ему, что дома шел дождь, а Каролине пришлось ехать к зубному врачу в Винчестере.

Все без исключения письма, однако, оказались семейными. Никаких новостей - ни хороших, ни плохих - от его адвокатов.

Джек, улыбаясь, еще раз перечитал письма из дома и задумался о странном молчании: хороший это знак или нет? Вытащив из кармана гинею, он подбросил ее в воздух, но не поймал, и монета отлетела к столу, за которым Стивен разбирал собственную почту: кривые каракули от Дианы, с радостью описывавшей очень активную светскую жизнь, протекавшую в Лондоне, и как бы между прочим сообщавшей о том, что ошиблась касательно своей беременности; несколько писем самого разного, в основном научного, характера, записку от адмирала, к которой было приложено, вместе с двумя докладами и зашифрованной передачей, дружеское, явно выражающее симпатию письмо "моему дорогому Мэтьюрину" от сэра Джозефа Блейна, начальника разведки.

Он переварил содержимое двух докладов и как раз читал одно из писем ненаучного характера, когда гинея приземлилась на зашифрованное сообщение. Напротив, письмо в его руке никакой расшифровки не требовало: анонимный автор, явно изменив почерк, прямо сообщал об измене его жены со шведским атташе, капитаном Ягелло.

Тем не менее, Стивен надеялся раскрыть личность автора, так сказать, расшифровать код. Немногие англичане назвали бы его "Стефаном", однако во Франции это был самый распространенный вариант. Кроме того, он подметил и другие важные детали. Загадочное письмо позабавило его: зло, прикрытое праведным гневом, изложено мастерски и, не обладай он врожденной скрытностью, Стивен показал бы письмо Джеку, но в данном случае ограничился улыбкой, возвращая монету обратно.

Обменявшись с Джеком семейными новостями, Стивен сказал, что намеревается утром отправиться в Испанию:

- Адмирал сказал, как только продовольственное судно разгрузит свою капусту, лук и табак, я смогу отправиться на нем в Барселону.

- Господи, Стивен, - расстроенно воскликнул Джек, - так скоро? Черт возьми, буду по тебе скучать.

- Даст бог, скоро встретимся, - ответил Стивен. - Я рассчитываю вскорости оказаться в Маоне.

В наступившей тишине друзья услышали, как часовой окликнул приближавшуюся шлюпку, и последовавший ответ "Дриада", означавший, что сам капитан "Дриады" собирается подняться на борт.

- Чтоб его, - пробормотал Джек и пояснил вопросительно посмотревшему на него Стивену: - Это капитан того шлюпа, который прибыл вместе с продовольственным транспортом, пока мы читали письма. Кошмарная, старая, мелкая, неуклюжая голландская посудина с закругленной кормой, которую захватили во времена Непобедимой армады. На ней просто сумасшедшее количество пушек - четырнадцать 12-фунтовиков. Не знаю, кто сейчас ей командует, - он поднялся на ноги. - Однако, полагаю, придется проявлять гостеприимство. Только не суетись, Стивен, умоляю.

Через несколько секунд Джек вернулся, сияя от удовольствия и следуя за маленьким, субтильным круглоголовым офицером, довольным не меньше его: джентльмен, служившим под командованием Джека волонтером, мичманом и лейтенантом и ставшим теперь, во многом благодаря Джеку, коммандером - капитаном той самой неуклюжей посудины "Дриады".

- Уильям Баббингтон, дорогой мой, - сказал Стивен, - я очень рад видеть вас, дружище. Как поживаете?

Капитан "Дриады" ответил с легкостью и непринужденностью, обусловленной долгим и близким знакомством, дружбой, насколько могла позволить разница в возрасте, значение которой с течением лет все уменьшалось и уменьшалось. Одолев полпинты мадеры, поинтересовавшись, как и полагалось, новостями о миссис Обри, детях и миссис Мэтьюрин, и пообещав отужинать на борту "Ворчестера" на следующий день, ежели позволит погода, в компании старых приятелей Пуллингса и Моуэта, Баббингтон поднялся на ноги при звуках трех склянок.

- "Дриада" находится в составе эскадры, - пояснил он, - так что придется посетить адмирала Харта. Не стоит лишний раз его злить, я и так уже достаточно намозолил ему глаза.

- Что случилось, Уильям? - спросил Джек. - Едва ли ты мог досадить ему, находясь в Проливе?

- Нет, сэр, - ответил Баббингтон, - дело тут, на самом деле, не служебное. Помните его дочь Фанни?

Джек и Стивен смутно припомнили коренастую, смуглую, заросшую волосами и покрытую оспинами девушку и пали духом.

С самого юного возраста, практически с пеленок, Баббингтон питал страсть к прекрасному полу, что, конечно, абсолютно соответствовало традициям военно-морского флота, но, Баббингтон, хоть и являлся великолепным моряком, был начисто лишен разборчивости на суше. В его глазах красавицей считалось любое существо, лишь бы оно носило юбку.

Иногда его покушения на красавиц, пусть и окруженных соперниками, заканчивались успехом: несмотря на комплекцию, женщин покоряли его очарование, жизнерадостность и неугасающая страсть. Но иногда он бросался и на угловатых девиц лет под сорок. Во время короткой остановки в Австралии Уильям покорил сердце аборигенки, а у острова Ява в Индонезии - китаянки весом в девяносто килограмм.

Густо покрытая волосами и прыщами смуглая мисс Харт смутить его никак не могла.

- ... и вот адмирал застал нас в таком положении, вы понимаете, пришел в такую ярость и выгнал меня из дома, запретив там появляться. Еще больше он разозлился, когда узнал, что Фанни восприняла все весьма близко к сердцу, и мы переписываемся. Заявил, мол, если хочу получить целое состояние, мне лучше попытать счастья с французскими призами. Ну и добавил, что могу поцеловать его в зад, и рылом не вышел. Сэр, вам не кажется, что это весьма низко так говорить?

- Про поцелуй в зад или рыло?

- Нет, про поцелуй в зад он каждый день говорит, это нормально. Но вот про рыло... по-моему, это крайне низко.

- Только полный грубиян так мог сказать, - заметил Стивен. - Позор ему.

- Точно, - согласился Джек. - Вроде конюха, - после некоторого раздумья он продолжил: - Погоди-ка, Уильям, разве тебя можно обвинять в погоне за чужими деньгами? Тебе не надо жить только на жалованье, у тебя хорошие перспективы. Да и леди едва ли может стать наследницей?

- Еще как может, сэр - самое малое двадцать тысяч фунтов. Сама мне сказала. Ее отец получил наследство от старика Дилки, богача с Ломбард-стрит. Харт метит очень высоко и планирует брак Фанни с мистером Рэем.

- Мистером Рэем, секретарем Адмиралтейства?

- Именно, сэр. Если сэр Джон Бэрроу не оправится - а все говорят, что бедный старый джентльмен уже на последнем издыхании - Рэй станет полноправным секретарем Адмиралтейства. Только представьте, какое влияние окажется у человека в звании контр-адмирала! Я думаю, через него он и отослал "Дриаду" в Средиземноморье, чтобы избавиться от меня и следить за мной, пока сами торгуются о приданом. Как только достигнут соглашения, сразу будет свадьба.

Что касается благ земных, у Джека Обри их имелось гораздо, гораздо больше, чем у кого-либо на "Ворчестере". Он обладал личным пространством и уединением: наряду с кормовой каютой, где отдыхал или развлекался, или играл на скрипке, еще и кормовой галереей, на которой капитан мог гулять, когда вздумается, в одиночестве, а не на густонаселенном квартердеке. Также имелся обеденный салон и спальное помещение, капитанский салон, где Джек учил недорослей и занимался бумажной работой, и кормовые балконы как место для умывания и уборная. У него имелся личный стюард и собственный кок, много места для личного скота, припасов и вина и достаточно денежного содержания и пособий для бережливого одиночки, чтобы обеспечить достойное пропитание.

Было бы неблагодарно с его стороны выражать недовольство, как он признался, в длинном бессистемном письме, что писал каждый день Софи - письме, или, скорее, его продолжении, в котором Джек обрисовал отъезд Стивена. Неблагодарно и нелогично: он всегда знал, что флот подвержен крайностям, и большинство из них испытал лично, начиная с действительно невероятного отсутствия пространства, с которым столкнулся в начале своей карьеры, когда сердитый капитан разжаловал его, так что на следующий день Джек стал не мичманом, а марсовым, простым матросом, вынужденным повесить свой гамак на нижней палубе "Резолюшн" на расстоянии положенных четырнадцати дюймов от соседей.

Поскольку на "Резолюшне" команда была разбита на две вахты и половина экипажа находилась на палубе, пока другая половина отдыхала внизу, на практике эти четырнадцать дюймов увеличивались до двадцати восьми, но даже в этом случае массивные соседи Джека касались его с обеих сторон при качке - человеческий ковер из нескольких сотен немытых тел (за исключением рук и лица) в непроветриваемом помещении, храпящих, скрипящих зубами, вскрикивающих в своем коротком беспокойном сне, редко когда длившемся четыре часа кряду.

Разжалование далось с трудом и казалось вечным, но имело большое значение, научив его многому, что касается матросов и их отношения к офицерам, работе и друг другу, больше, чем он мог когда-либо узнать, стоя на квартердеке, научив огромному количеству вещей, а среди них - значимости личного пространства.

Здесь же Джек располагал пространством, которое можно измерить в родах, полях или перчах [23], а не в квадратных дюймах мичманской берлоги или квадратных футах лейтенантских дней - пространством и даже запасом высоты, что крайне важно для человека его роста и редкостная привилегия на кораблях, спроектированных для людей ростом пять футов шесть дюймов. Пространства он имел в избытке, но не ценил его, как следовало бы. Одна из бед заключалась в том, что это было необитаемое пространство, поскольку по другому правилу флотских крайностей Джек теперь ел и жил совсем один, в то время как на нижней палубе обедал в компании пятисот хороших едоков, и даже в различных кают-компаниях находилось с дюжину человек или около того. Джек никогда не ел в одиночку, пока не стал капитаном, но с тех пор - всегда трапеза в одиночестве, за исключением случаев, когда он кого-то приглашал.

Он, конечно, довольно часто приглашал своих офицеров, и хотя в теперешнем тревожном состоянии неурегулированных дел Джек не осмеливался держать щедрый стол, как в прежние времена достатка, редко случалось, чтобы Пуллингс и какой-нибудь мичман не завтракали с ним, в то время как офицер утренней вахты и кто-то из молодых джентльменов или морских пехотинцев частенько разделяли с ним обед, да и кают-компания раз в неделю приглашала его. Таким образом, завтрак и обед становились достаточно компанейскими, но обедал Джек в три, а поскольку он не из тех, кто ложится рано, то оставалось много времени, гораздо больше, чем могли заполнить заботы на корабле, участвующем в блокаде, на корабле с крайне ревностным первым лейтенантом, корабле, курсирующем туда-сюда рядом с Тулоном, и все решения принимал флагман.

Знакомая скука блокады делала эти пустые, одинокие вечера еще более пустыми и одинокими, но в той или иной мере они были общими для всех капитанов, которые уважали традиции и хотели сохранить свой авторитет. Некоторые, несмотря на правила, справлялись с ситуацией, беря на борт жен, особенно при длинных, спокойных переходах, а некоторые - любовниц, но ни то, ни другое невыполнимо в эскадре под командованием адмирала Торнтона.

Иные плавали вместе с друзьями, и хотя Джек прекрасно знал об этом средстве, по правде говоря, казалось, что не так много друзей могли оставаться в хороших отношениях, находясь в тесноте корабля многие недели, не говоря уж о месяцах или годах. Кто-то начинал много пить, а некоторые становились нелюдимыми, раздражительными и деспотичными. Но, хотя большинство капитанов все-таки не превращались в пьянчуг или чудаков, этот пост практически на каждом, кто пробыл на нем больше нескольких лет, оставлял глубокие отметины.

До сих пор Джеку несказанно везло в этом отношении. С самого начала своего командования он практически всегда плавал вместе со Стивеном Мэтьюрином, что оказалось для него счастливейшим обстоятельством. Будучи хирургом, доктор Мэтьюрин являлся важной частью экипажа, но в своей работе ни от кого не зависел и лишь номинально подчинялся капитану. Но поскольку строевым офицером Стивен не являлся, их тесные дружеские отношения не вызывали в кают-компании ни зависти, ни неприязни. И хотя они с Джеком Обри различались практически во всем, что касается национальности, религии, образования, телосложения, наружности, профессии и склада ума, их объединяла сильная любовь к музыке, и много-много вечеров они играли вместе, до глубокой ночи скрипка и виолончель то перекликались друг с другом, то сливались в одной мелодии.

Теперь если скрипка и пела, то пела в одиночестве. С отбытием Стивена музыкальное настроение редко посещало его и, в любом случае, увлекшая его теперь партита из купленной в Лондоне рукописи становилась все более необычной, чем больше Джек ею занимался. Вступление оказалось полным технических сложностей, и он сомневался, что когда-нибудь сможет сыграть его достойно, но далее шла великолепная чакона, не дававшая ему покоя.

На первый взгляд уже в самом начале отчетливо выделялись несколько тем, тесно переплетенные вариации которых, хотя и непростые, полностью прослеживались и не представляли особых затруднений для воспроизведения. Однако в определенный момент, после особенно настойчивого повторения второй темы, ритм изменялся, а с ним и вся логика партии. Что-то опасное слышалось в ее дальнейшем течении, что-то очень близкое к грани безумия или, по меньшей мере, кошмара, и хотя Джек признавал, что соната в целом и чакона, в частности, представляли собой удивительное по своей выразительности произведение, но чувствовал: если продолжит играть ее, вкладывая сердце, это заведет его в поистине очень странные закоулки души.

Позже, продолжая свое ежевечернее письмо, Джек подумывал поделиться с Софи тем пониманием, что пришло к нему, чувством, раскрывающим саму суть чаконы. Во время исполнения этой мелодии ему казалось, что он участвует в лисьей охоте, скачет на могучем, разгоряченном коне, казалось, что перепрыгивая препятствия, животное, находясь полностью под его контролем, сменило ход. И со сменой хода изменилась суть происходящего, теперь он сидел уже верхом не на коне, а на гораздо более диком, более мощном звере, мчащемся вперед на огромной скорости по неизведанным просторам в поисках добычи - какой именно сказать не мог, но уж точно не обыкновенной лисы.

Но все это плохо поддавалось описанию, к тому же Софи мало интересовалась музыкой и испытывала явную неприязнь к лошадям. Зато очень любила представления, так что Джек решил рассказать ей о выступлениях на "Ворчестере":

"Ни оратория, ни "Гамлет" пока у нас не получаются, и мне кажется, мы несколько погорячились, взявшись за них, будучи еще новичками, поскольку и то, и другое требует основательной подготовки. Но я не сомневаюсь, что, в конце концов, сыграем и их, а пока мы ограничиваемся гораздо менее амбициозными представлениями, проходящими раз в неделю в свободные вечера, если погода позволяет - на удивление хорошая музыкальная группа из десяти исполнителей, несколько танцоров достаточно талантливых, чтобы танцевать и в Садлерз-Уэллз, небольшие драматические произведения и легкий фарс, продолжающийся каждую неделю - очень популярный - в нем два старых матроса из команды баковых показывают толстому, глупому обывателю, ни разу не бывавшему в море, как исполнять обязанности моряка и флотские традиции и бьют его надувными пузырями каждый раз, как тот сделает что-то не так".

Он вновь улыбнулся, вспомнив грохочущий смех пятисот сгрудившихся мужчин, вызванный очередным падением избиваемого с обеих сторон дурака, уже седьмого по счету. К тому времени, когда Джек дописал абзац, все его мысли вновь перенеслись к сонате. Не такую музыку он бы выбрал, будучи одиноким и павшим духом, но, уже взявшись, не мог как-либо изменить или вовсе забросить ее. Так что, когда Джек брался за скрипку, то отрабатывал именно эту партиту, играя медленно и главным образом концентрируясь на технической стороне исполнения.

- По крайней мере, к возвращению Стивена я выучу ее наизусть, - проговорил он. - И спрошу его мнение.

В целом Джек Обри не был склонен к унынию, и в гораздо худших ситуациях не терял присутствия духа. Но сейчас медленно наступающий холод, однообразие блокады, неизменный вид "Помпеи" впереди и "Бойна" за кормой на правом галсе, и наоборот – на левом, долгий и нехарактерный для этого времени года период не по-средиземноморски пасмурной погоды в сочетании с одиночеством и уединением окончательно его доконали. Он позволил своим мыслям устремиться от всех трудноразрешимых проблем к дому - крайне бесполезное занятие, учитывая, что юридические вопросы совершенно смутили экспертов, не говоря уж о матросах, все права которых содержались в тридцати шести статьях Свода законов военного времени - а затем вернулся к насущным делам.

Принимая командование "Ворчестером" Обри знал, что тот направляется в Средиземное море, и Харт являлся заместителем адмирала Торнтона на этой станции, но и Джек, и все его друзья знали, что адмирал Торнтон известен как очень сильная и доминирующая личность, и его заместитель будет значить крайне мало, особенно, когда это такое ничтожество как Харт. Если бы Джек знал, насколько велика вероятность, что Харт может унаследовать командование, то надавил бы сильнее, требуя другой корабль.

Эти мысли проносились у него в голове несколько дней спустя, когда он наклонился над поручнем кормовой галереи, прикладывая платок к хлюпающему носу, иногда глядя на серый и мутный кильватерный след "Ворчестера", иногда - на нос "Помпеи" в кабельтове за кормой, а иногда и на "Дриаду", неуклюжую посудину Баббингтона, расположенную с подветренной стороны, чтобы повторять сигналы от головы линии к концу. Уменьшившейся линии, поскольку адмирал на несколько дней отплыл в Палермо, а также усилил прибрежную эскадру, но даже в этом случае эскадра растянулась на целую милю, плывя во мраке на восток, и повторение сигналов не являлось синекурой, особенно, когда они шли круто к ветру - злополучный угол для сигнального лейтенанта, и когда Харт постоянно игрался с флагами.

К этому времени Джек прекрасно ознакомился с номерами всех кораблей в эскадре, и, хотя со своего места в плотно выстроенной линии за "Помпей" мог разглядеть лишь немногое и смутные проблески "Ахилла", следующего за тем в кильватере, он видел всю болтовню Харта, повторяемую "Дриадой", видел, что от "Каллодена" требуют прибавить парусов, "Борею"- не выкатываться из линии, а далекому фрегату - "Клио" - неоднократно приказывали изменить курс.

И, пока Джек смотрел, утирая красный нос платком в красную клетку, то увидел незнакомый позывной, вместе с приказом этому кораблю занять позицию за кормой "Тетиса". К флоту присоединился какой-то новичок. На мгновение он испытал дикую надежду, что корабль может быть из дома и несет письма и новости, но потом понял, что в таком случае Пуллингс, конечно же, послал бы ему весточку. Тем не менее, он почувствовал любопытство и повернулся, чтобы выйти на палубу, но в тот же миг из каюты на кормовую галерею вышел Киллик с корзинкой, полной носовых платков для просушки.

- Сэр, что же это такое? - сердито воскликнул вестовой. - Ни пальто, ни плаща, ни даже долбаного шарфа?

Обычно капитан Обри мог урезонить своего стюарда жестким взглядом, но моральное превосходство Киллика было настолько велико, что Джек только пробормотал что-то вроде "выставил нос на мгновение, не более", и вошел в каюту, где висела без нужды раскаленная до вишневого цвета подвесная печь.

- Кто присоединился к флоту?

- Что сказал бы доктор, окажись он здесь, я не знаю, - ответил Киллик. - Сказал бы что-то жесткое о людях, рискующих заболеть пульмонией, сказал бы, что вам следует лежать в кровати.

- Принеси мне стакан горячего рома с лимонным соком, - попросил Джек. - Кто присоединился к флоту? Узнай, а?

- Я сначала повешу платки, хорошо? - попросил Киллик. - Всего лишь "Ниоба" из Александрии - говорила с адмиралом недалеко от Сицилии - отправил её сюда.

Потягивая горячий ром с лимоном, Джек размышлял о моральном превосходстве, его чудовищной силе во всех человеческих отношениях, но в большей степени между мужем и женой - борьба за него даже в любящих парах - признание поражения в менее искренних, когда услышал, как с юта окликнули шлюпку.

Ответ "так точно" дал понять, что на борт поднимается офицер, и Джеку пришло в голову, что это может быть мистер Питт, хирург "Ниобы", большой друг Стивена, который, возможно, приплыл его проведать, не зная, что тот отсутствует - человек, встрече с которым он бы обрадовался, но выйдя на квартердек, Джек по выражению лица Пуллингса понял, что это ни мистер Питт, ни что-либо еще приятное.

- Это снова Дэвис, сэр, - произнес Пуллингс.

- Все верно, сэр, - прокричал огромный смуглый моряк в в потрепанной куртке. - Снова старина Дэвис. Верный и честный. Веселый и умный. Вечно в добром здравии.

Он двинулся вперед неловкой, раскачивающейся походкой, отпихнул в сторону радостного молодого лейтенанта с "Ниобы" и, прикладывая костяшки левой руки ко лбу, протянул вперед правую. Для флота ситуация, когда кто-то чином ниже адмирала обращался к капитану, стоящему на своем квартердеке, а тем более пожимал ему руку, выглядела крайне необычно. Но капитан Обри, прекрасный пловец, много лет назад к своему несчастью вытащил Дэвиса из моря, возможно, не позволив тому стать кормом для акул, и уж точно не дав утонуть.

Дэвис никогда не выказывал особой благодарности, но сам факт спасения предоставлял ему своего рода право собственности на спасителя. Спасши его, Джек взял на себя обязательство отныне заботиться о нем, и, похоже, все на корабле неявно это признавали, даже сам Джек в такой ситуации видел некую подспудную справедливость. Он жалел о случившемся, тем не менее, Дэвис - не являвшийся моряком, хотя и провел почти всю жизнь в море: недалекий, неуклюжий, очень сильный и очень опасный, когда зол или пьян, легко выходящий из себя и быстро пьянеющий - всегда попадал в команду на кораблях Джека либо добровольцем, либо переводясь с другого корабля, остальные капитаны только рады были отделаться от столь проблемного, невежественного и неуправляемого типа.

- Ну, Дэвис, - сказал Джек, принимая рукопожатие и стискивая руку в ответ, сопротивляясь костедробящей хватке, - рад тебя видеть.

Меньшего он сказать не мог, отношения оставались такими как есть, но в слабой надежде уклониться от подарка, Джек сообщил лейтенанту с "Ниобы", что на "Ворчестере" такой некомплект, что он не может никого дать взамен, никого, даже одноногого юнгу, когда "Дриада" повторила сигнал Ворчестеру": капитан с докладом на флагман.

- Мой катер, если вам угодно, мистер Пуллингс, - сказал Джек, и, задержавшись, чтобы соблюсти приличия, переговорить с офицером "Ниобы" и поинтересоваться делами мистера Питта, увидел, как Дэвис ворвался в партию матросов, готовящихся спустить шлюпку, грубо отбросил одного из них в сторону, ревностно утверждая свое право снова стать одним из команды капитанского катера. Джек оставил Бондена и Пуллингса самих справляться с этой ситуацией и шагнул на корму, сделать последний глоток горячего лимонного напитка.

Как они это проделали без скандала, Обри не знал, но, садясь в катер: завернутый в штормовку, с запасом теплых сухих носовых платков на коленях и смешным шерстяным шарфом на шее, заметил, что Дэвис сидит на месте гребца номер три, гребя в своей обычной очень мощной, отрывистой манере невпопад с остальными, с видом угрюмого торжества на недобром и даже зловещем лице. Смотрел ли он прямо на своего капитана, Джек не мог понять, заметив в одном глазу Дэвиса опасный блеск.

Капитан Обри, пройдя со всей возможной поспешностью три четверти мили по холодному и неспокойному морю против ветра, доложился на борту флагмана, но адмирал не оказался готов его принять. Однако флаг-капитан, гостеприимная душа, сразу утащил его вместе с начальником снабжения флота в свою каюту и распорядился о напитках.

- Хотя сейчас я прихожу к мысли, Обри, - сказал он, рассматривая лицо Джека, его красный, бутылкообразный нос и опухшие глаза, - что вы, кажется, простудились. Вам следует заботиться о таких вещах. Бейкер, - крикнул он стюарду, - смешай-ка пару бокалов моей обжигающей настойки и принести её с пылу с жару.

- Видел, как вы плавали в один из дней, - сказал начальник снабжения. - Плавали в море. И я сказал себе - это безумие, неприкрытое, бросающееся в глаза безумие, парень всенепременно простудится, а потом отправится бродить по эскадре как сумасшедший лунатик, распространяя инфекцию вокруг себя, как чумная телега. Плавание, помилуй Боже! В защищенной бухте, под надлежащим наблюдением, в теплый безветренный день, с легкой дымкой на небе, затеняющей солнце, и на пустой желудок, но и не слишком пустой - я ничего не имею против этого, но в открытом море... это просто напрашиваться на простуду. Единственное лекарство - сырой лук.

Прибыл первый стакан обжигающей настойки.

- Пейте, пока горячий, - сказал флаг-капитан.

- Ох, ох! - воскликнул Джек, когда та провалилась в желудок. - Боже, помоги нам.

- Я узнал этот способ в Финляндии, - сказал флаг-капитан. - Быстро, второй стакан, иначе первый смертелен.

- Это все чепуха, - заявил начальник снабжения. - Ничто не может быть для вас хуже, чем кипящий алкоголь, перец и шпанская мушка. Больному ни в коем случае нельзя прикасаться ни к алкоголю, ни к шпанской мушке. Все, что нужно - сырой лук.

- Капитан Обри, сэр, если вам будет угодно, - произнес почтительный молодой человек.

Адмирал Харт сидел вместе со своим секретарем и клерком.

- Капитан Обри, необходимо выполнить задачу большой важности, - внушительным тоном сказал он, - которая требует надежного, благоразумного офицера.

Джек чихнул.

- Если у вас простуда, Обри, - продолжил Харт более естественным голосом, - я был бы признателен, если вы отсядете подальше. Мистер Пол, откройте люк. Задача большой значимости... вы примете под свое командование "Дриаду" и проследуете вместе с ней к Палермо, где найдете вооруженный транспорт "Полифем" с подарками для паши Барки и новым посланником, мистером Консулом Гамильтоном.

Вы доставите этого господина и подарки в Барку с максимальной быстротой. Как вам, несомненно, известно, доброжелательный нейтралитет правителей берберских государств имеет для нас первостепенную важность, и не должно случиться ничего, что могло бы обидеть пашу, с другой стороны, в не меньшей степени, вы не должны поддаваться ни на какие неправомерные требования, ни уронить достоинство этой страны, и вы должны настаивать на удовлетворении в деле христианских рабов. Вы также отвезете эти депеши нашему консулу в Медине. Их следует передать на борт "Дриады", а вы будете находиться на расстоянии дня плавания от Медины. Капитан Баббингтон войдет в порт, доставит их консулу и воссоединится с вами и транспортом на вашем пути на восток. Понятно или нет, что "Дриада" должна отделиться на расстоянии дня плавания от Медины?

- Полагаю, что так, сэр, но, в любом случае, я снова и снова буду читать свои приказы, пока не выучу их наизусть.

Как и многие другие капитаны, Джек знал, что с адмиралом Хартом лучше все иметь в письменной форме, и поскольку это один из немногих моментов, по которому капитан имел право пойти вразрез с пожеланиями адмирала, то это сражение он выиграл, хотя и не без пререканий.

Харт оказался в неудобном положении, поскольку присутствующие оказались прекрасно знакомы с правилами службы, и после парочки замечаний о ненужных задержках и потере хорошего ветра, срочности задачи и глупых формальностях, клерку было приказано составить резюме распоряжений капитану Обри так быстро, насколько возможно.

- Кровопускание помогло бы при простуде. Даже двенадцать-четырнадцать унций сделали бы многое, а больше действительно поставило бы на ноги. Излечило бы раз и навсегда, - сказал Харт, подписав приказы. Выражение ему понравилось, - излечило бы раз и навсегда, - повторил он тихим голосом себе под нос.

"Ворчестер" и "Дриада" едва потеряли из виду за западным горизонтом марсели эскадры, когда выглянуло солнце и ветер усилился настолько, что на игристой синеве волн повсюду появились белые барашки.

- Пуговицы, вот как их называют французы, - заметил капитан Обри глухим простуженным голосом.

- В самом деле, сэр? - спросил капитан Баббингтон. - Никогда не знал. Очень любопытное понятие.

Ты мог бы в равной степени назвать их конями, как и барашками, – сказал Джек, сморкаясь. И кони даже поэтичнее барашков.

- В самом деле, сэр? Я не знал.

- Конечно, Уильям. Ничего более поэтического за исключением, может быть, голубей. Пегасы и так далее. Подумай о парне из того спектакля, который воскликнул "Царство за коня" - что это была бы за поэзия, если бы он сказал "за барашка". Так, вот приказы: прочитай их, пока я закончу своё письмо, и заучи кусок, который обеспокоит тебя до глубины души. Или скопируй его, если хочешь.

- Что ж, сэр, - произнес Баббингтон, когда Джек отложил перо, - моя часть выглядит простым плаванием: я отделяюсь на расстоянии дня пути до Медины, вхожу в порт, доставляю депеши консулу и возвращаюсь. Да, все плавание выглядит довольно простым: Палермо, Медина, Барка и обратно.

- Да, - подтвердил Джек. - Так и мне кажется, и в то же время я удивляюсь словам контр-адмирала, что это важная задача, требующая благоразумного офицера, на которого можно положиться, и тому многозначительному взгляду, с которым он это произнес.

Наступило короткое молчание. Джек и Баббингтон придерживались одинакового мнения в отношении адмирала Харта, и каждый знал, что у другого на уме, но ни один не показал это даже взглядом.

- Великолепное плавание, какое только можно пожелать, - сказал Баббингтон. - От нас ожидают, что мы сможем забрать немного маринованного тунца в Барке, не говоря уже о других припасах, а, кроме того, всегда есть возможность захватить приз - жирного купца из Леванта, крадущегося на рассвете между Пантиллерией и материком, а мы на ветре!

- Я почти уже забыл, как выглядит приз, - сказал Джек, но затем пиратский блеск в его глазах погас, и он продолжил, - но, боюсь, эти дни уже довольно давно закончилось, за исключением, может быть, Адриатического моря или дальше на восток. В этой части моря те немногие корабли, что являются честными призами, мчатся на всех парусах к африканскому побережью, лишь только завидят один из наших крейсеров, а приблизившись к побережью - они в безопасности.

Эти беки и паши обидчивы, как бог знает кто, когда дело касается их нейтралитета, а их доброе расположение важно для нас на данном этапе, и адмирал уничтожит любого, кто вырвет приз у их берегов, даже если тот будет ломиться от шелка, жемчуга, золота, мирра и ладана. Знаю, что Харви на "Антиопе" загнал очень богатое судно в бухту к западу от Алжира, в бухту с ничтожной башенкой, и оставил его там из страха огорчить дея. Контр-адмирал говорил об этом сегодня утром, и, как я вижу, клерк перенес кое-что в приказы: бедняга, его так травили со всех сторон, что он записал суть всего сказанного. В конце второй страницы.

- Законам нейтралитета должно быть уделено скрупулезное внимание.

- Жратва будет через десять минут, - объявил Киллик, из-за сильного крена в подветренную сторону задом как краб вползая с подносом напитков. - За которой джентльмены идут сейчас в корму. Толкните дверь коленом, - крикнул он в своей изысканной манере.

Приглушенный стук, дверь распахнулась, вошли Пуллингс и Моуэт, отлично выглядящие в полных парадных мундирах, приятно было лицезреть их искреннее, открытое восхищение при встрече со своим старым товарищем Баббингтоном.

Все трое плавали мичманами на первом корабле под командованием Джека, плавали вместе на некоторых его более поздних кораблях, и хотя Баббингтон, будучи самым младшим, уже стал коммандером и, вероятно, станет пост-капитаном через год или два, в то время как другие оставались только лейтенантами, и, вероятно, останутся в этом звании до конца жизни, если только им не посчастливится принять участие в успешной схватке, не наблюдалось ни малейшего намека на ревность, ни какого-либо ропота на систему, которая, при примерно равных способностях, вероятно, в конце карьеры сделает Баббингтона живущим в комфорте адмиралом, а они будут прозябать на половинное жалование в сто девять фунтов и десять шиллингов в год.

Единственное предложение, выказавшее какую-то осведомленность, прозвучало в конце веселой трапезы, когда Джек заметил, что если этот ветер удержится и транспорт не заставит их болтаться в Палермо, они сделают удивительно резвый переход:

- Кто сейчас командует "Полифемом"?

Никто не знал. Обычно капитан транспорта - лейтенант или даже коммандер - являлся отчаянно затертым человеком без связей, безо всякой надежды на продвижение по службе, где-то на её периферии.

- Осмелюсь предположить, какой-нибудь усталый старый лейтенант, - сказал Пуллингс, а затем с кривой усмешкой добавил, - хотя, может, недалек тот день, когда я сам буду очень рад поднять простой синий вымпел и самому командовать транспортом.

Транспорт болтаться их не заставил. Они обнаружили его лежащим в море хорошо к северу от мыса Галло, очевидно, в ожидании «Ворчестера», с таким же остроглазым наблюдателем, как и на военном корабле. Корабли обменялись позывными, и Джек, идя под малыми парусами, просигналил "Полифему" присоединиться к нему. Транспорт распустил брамсели и выбросил кливер и стаксели в очень недурной манере, но, поскольку ему пришлось идти против ветра галс за галсом, чтобы пристроиться "Ворчестеру" в корму, то имелось достаточно времени, чтобы за ним понаблюдать.

Так он и сделал, поначалу совершенно случайно, поскольку сидел, попивая горячий лаймовый сок, в кормовой каюте. Подзорная труба лежала на тумбочке рядом, и довольно скоро Джек узнал капитана транспорта - пожилого лейтенанта по фамилии Паттерсон, потерявшего руку в неудачной шлюпочной операции в начале войны.

А теперь с большим мастерством он командовал "Полифемом" - мореходным гладкопалубным кораблем, удерживая его как можно круче к ветру, насколько вообще возможно, на последнем длинном галсе, чтобы пересечь курс "Ворчестера", но не поблескивание стального протеза Паттерсона и не его точный расчет усиливающегося ветра заставили Джека всматриваться всё сильнее и сильнее, а скорее нечто чрезвычайно странное, происходящее в средней части судна.

Было похоже, будто команда транспорта катала пушку взад-вперед, но пушку серого цвета и гораздо большего размера, чем мог нести даже на нижней палубе любой корабль первого ранга. Джек не мог разобрать что это, ни из каюты, ни с кормовой галереи, ни с кормы.

- Передайте на транспорт пройти на расстоянии оклика, мистер Сеймур, - приказал он сигнальному мичману, выйдя на квартердек, а вахтенному офицеру добавил: - Мы на мгновение ляжем в дрейф, мистер Коллинз, если вам будет угодно.

"Полифем" пересек кильватерный след "Ворчестера", подскочил к подветренному борту, обстенил фор-марсель и лег в дрейф, поднимаясь и опускаясь на резвых волнах. Его капитан стоял, зацепившись крюком за ближайшие к корме грот-ванты и внимательно глядя вверх на линейный корабль.

Это был худой, пожилой мужчина в поношенном старомодном мундире, его ярко-желтый парик, прикрывавший часть головы, странно контрастировал с хмурым, неулыбчивым, загорелым лицом, но, опять-таки, не мистер Паттерсон привлек пристальный взгляд Джека и взоры всех ворчестерцев, что смогли пристойно заглянуть через борта, а носорог, стоящий позади фок-мачты. Неподвижный посреди своей неподвижной обслуги. Оба корабля застыли в почтительном молчании, а их капитаны беседовали через разрыв между кораблями как пара воспитанных быков.

Ради приличия Джек сначала спросил новости об адмирале - тот отплыл в четверг вечером в компании с "Мелампусом", поинтересовался мистером консулом Гамильтоном – тот находился на борту и ожидает капитана Обри, как только сможет стоять: сейчас он испытывал определенные затруднения при движениях, и потом спросил:

- Мистер Паттерсон, что это за существо позади фок-мачты?

- Это носорог, сэр, носорог серой разновидности. Подарок для паши Барки.

- Что он делает?

- Гуляет, сэр. Его нужно выгуливать два часа в день, чтобы не становился злым.

- Тогда продолжайте, мистер Паттерсон, не нужно церемоний, прошу.

- Хорошо, сэр, - сказал Паттерсон, а моряку во главе группы: - Продолжай, Клементс.

В носороге и его сопровождающих как будто распрямилась какая-то пружина, и все пришло в движение. Животное сделало три или четыре проворных маленьких шага и бросилось Клементсу в живот, тот схватился за рог и поднялся с ним, взывая:

- Спокойно, спокойно, старый петух, - и в этот же момент остальные потянули за фалы хват-талей, оторвав носорога от палубы.

Он висел на проходящем под брюхом широком поясе и некоторое время проворно перебирал ногами, а Клементс увещевал ему в ухо подходящим для такого огромного объема голосом и доброжелательно похлопывал по шкуре, и когда носорога снова опустили, отвел его вперед к подножию фок-мачты, удерживая за ухо и советуя "идти резво, наблюдать за подъемом на волне, смотреть куда идешь и не давить людей большой жирной задницей".

Здесь его подняли вверх, развернули, опустили и повели в корму. Носорог шел теперь довольно безропотно, лишь изредка спотыкаясь и тыкая рогом или бессмысленно крутя задом. Его снова подняли, повернули и повели вперед: туда-сюда под зачарованными взглядами ворчестерцев, пока, наконец, не отвели к главному люку.

Там он выжидающе стоял, насторожив уши, тусклые глазки бегали из стороны в сторону, цепкая верхняя губа двигалась туда-сюда. Клементс угостил его сухарем, который носорог деликатно взял и с большим аппетитом съел. Но потом откинули люки, и поведение существа изменилось: Клементс завязал ему глаза своим черным шейным платком.

- Очень труслив, - пояснил мистер Паттерсон, - боится темноты, или, возможно, глубины.

- Теперь потихонечку, - произнес Клементс. Они вместе с носорогом подняли ноги, шагнули в люк и исчезли внизу, одна рука моряка на веревке, другая - на холке животного. Все четыре ноги носорога напряжены, уши обвисли - само серое воплощение беспокойства.

- Господи, как бы я хотел, чтобы доктор оказался здесь, - сказал Джек Пуллингсу и громче, - мистер Паттерсон, поздравляю, вы ловко управляетесь с носорогом. Отобедаете со мной завтра, если позволит погода?

Мистер Паттерсон заявил, что если позволит погода, то он будет счастлив встретиться с капитаном Обри, но проревел это сомневающимся тоном, кивнув головой в наветренную сторону, где налицо были признаки надвигающегося сильного ветра.

Поэтому Джек обедал один. Все три корабля под гротом и зарифленными марселями бежали курсом ост-зюйд-ост по морю, слишком бурному, чтобы спустить шлюпку, но Джек порадовался этому, ибо хотя ветер держался отличный, а вдали от эскадры чувствовалась общая атмосфера праздника, его простуда настолько усилилась, что он едва ли подходил для совместного застолья.

- Как бы я хотел, чтобы здесь оказался доктор, - снова сказал Джек Пуллингсу за завтраком.

Он ощущал, что вызывать мистера Льюиса будет нелояльно по отношению к Стивену, и перед обедом попробовал некоторые из предложенных средств. То ли они, то ли выпитое вино, видимо, подействовали, поскольку, когда корабли подошли к проливу Пантиллерия и Джек раскинул свои силы как сеть в слабой надежде на приз, то обнаружил, что его настроение поднялось на высшую ступень жизнерадостности.

Надежда действительно слабая, но имела право на обоснованное существование: все еще встречались корабли, которые рисковали плыть на восток ради огромных барышей, и хотя они были быстры и знали своё ремесло (часто как каперы или контрабандисты), это был один из немногих морских путей, на котором они встречались не так редко, как на других, и на этом участке моря, при таком ветре с зюйд-веста, корабль, прорывающий блокаду, идя против ветра домой, окажется в невыгодном положении.

Он настолько охрип, что Пуллингсу приходилось повторять его распоряжения, но Джек с неподдельным удовлетворением отметил, как "Дриада" направилась на зюйд, а "Полифем" - на норд, пока все три корабля не вытянулись в шеренгу так, что смогли обозревать большую часть канала. Стоял сияющий день, теплый, несмотря на ветер, наконец-то настоящий средиземноморский день с великолепной видимостью. Белые облака неслись по голубому небу, их тени казались фиолетовыми на васильковом море, где ни капли белого: абсурдный день, чтобы болеть.

- Вы не опуститесь вниз на некоторое время, сэр? - тихо сказал Джеку Пуллингс. - Становится, пожалуй, немного сыро.

- Ерунда, - отозвался Джек. - Если бы все обращали внимание на простуду, боже мой, где бы мы оказались? Война может подойти к концу. В любом случае мы можем прочесывать залив еще очень недолго: отпустим "Дриаду", как только окажемся в дне плавания от Медины, скажем, на высоте мыса Кармо.

Весь день они плыли, оглядывая море с салингов, и ничего не нашли, кроме кучки ловцов тунца из Лампедузы, продавших им рыбу и сообщивших, что французский купец из Смирны, "Аврора", проследовал накануне, тяжело груженый и несколько побитый - помяли греческие пираты с Тенедоса.

Они восприняли это философски, как и положено морякам, если не хотят сойти с ума, будучи столь подвержены ветрам, приливам и течениям. Когда солнце опускалось за кормой, а впереди вставала полная луна, "Ворчестер" отправил "Дриаду" в Медину, подозвал "Полифема" и отправился с ним на восток. С завершением дня ветер стихал.

Корабль шёл под малыми парусами и потравленными шкотами, и в то время как Джек утешал себя Глюком и жареным сыром, матросы собрались на баке и танцевали в теплом лунном свете до смены вахты, а с позволения Пуллингса и позже.

С тех пор как Джек открыл люк, моряки танцевали все упоеннее, а ветер тащил вперед, но это был бодрящий звук, из тех, что он любил слушать, означающих счастливый корабль. Глухой далекий шум, знакомые мелодии, смех, хлопки рук и ритмичный топот ног пробудили и в нем множество воспоминаний, когда бродил взад и вперед по просторному, одинокому своему владению, уловив крик "Хо денди малыш-о", выкинул пару тяжеловесных коленец, несмотря на простуду.

Лежа в кровати, раскачиваясь при подъемах и спусках с волны, Джек мысленно уплывал к тем временам, когда он тоже принадлежал баку, тоже танцевал под скрипку и флейту: верхняя половина тела неподвижна, а нижняя - летает: с пятки на носок, двойной оборот, взмах и обратно, кентская чечетка, пьяные коленца и их вариации в быстрой последовательности и (если погода оставалась достаточно спокойной) с превосходной скоростью.

Несомненно, эти времена заслоняла золотая дымка, и часть того золота явно была фальшивой, в лучшем случае - подделкой, но, даже при этом в них имелись и собственные незаменимые черты - идеальное здоровье, о котором не нужно думать, в целом, хорошая компания, никакой ответственности кроме немедленных непосредственных задач - и он думал о редких, шумных, энергичных, добродушных забавах, что у них случались, когда матросы свистели в дудки ради развлечения, когда заснул, по-прежнему улыбаясь.

Погруженный в сон мозг часто уносился далеко-далеко: иногда домой к жене и саду, иногда в ложа менее священные, но едва ли связанные с кораблем, и проснулся со словом "четверг" звучащим в ушах, таким четким, как если бы его выкрикнули.

Конечно же, сегодня четверг: команда убрать гамаки прозвучала рано, задолго до восхода солнца, в конце ночной вахты, и он неосознанно, безо всяких сомнений, зафиксировал факт. Давным-давно Джек тоже был бы обязан проснуться, спустить ноги и встать, там в темноте, неважно, холодно или нет. Теперь же и мог понежиться.

По четвергам "Ворчестер" являл собой менее славное, менее военное и более домашнее зрелище. Если только не стояла необычайно пасмурная погода или корабль не участвовал в схватке, таким утром матросы стирали одежду в огромных кадках и натягивали на носу и корме бельевые веревки, а во второй половине дня им предоставлялось время на починку одежды.

Также в этот день Джека приглашали на обед в кают-компанию, и когда он отправился туда в назначенный час через ют и по сходному трапу, перед его взором предстало зрелище постирушки, какое только можно пожелать: более тысячи рубах, пятьсот пар парусиновых штанов, бесчисленные носовые платки и всякая мелочевка, и все это трепетало и развевалось на ветру.

Правда, все выстирано в морской воде - на корабле ощущалась нехватка пресной, и поскольку мыло не мылилось, то одежда не отстирывалась и становилась грубой и соленой на ощупь, но создавала превосходное разноцветное представление, жизнерадостное зрелище.

В самой кают-компании его присутствие вызывало менее сковывающий эффект, чем обычно: у нескольких офицеров не только имелось лекарство от простуды, но и истории, касающиеся необычайно длительного приступа болезни, полученной при каких-либо конкретных и четко определенных обстоятельствах, таких как: ненадетый жилет, надетый шерстяной плащ с капюшоном на вахту в одну ночь, и не надетый в следующую, разговор с женщиной со шляпой в руках, во время льющегося на голову дождя, сидение на сквозняке, несвоевременное потение - эти темы придали трапезе более неформальный вид.

Джек говорил мало: больше и не смог бы, почти потеряв голос, но выглядел и, разумеется, вел себя дружелюбно, и его все время заклинали "покормите простуду, сэр, и заставьте голодать лихорадку", и гость съел много свежего тунца, что украшал собой полстола, столь радостно приветствуемая замена соленой свинине.

Одновременно он слушал разговоры на своем конце стола: носороги, как их лучше размещать, возможный вес, рацион для разновидностей с одним рогом и двумя, забавную историю о носороге с Суматры, принадлежавшем ЕВК "Ариэль", его пристрастие к грогу и несчастный конец, втихомолку обсуждаемые свойства порошка из его рога, сожаление в связи с отсутствием доктора Мэтьюрина (здоровья ему), Барка и возможность возобновить запасы живого скота (по крайней мере, овец и птицы), вероятность, что паша любезно пришлет стадо бычков в обмен на носорога и груз, несомненно, не менее ценных подарков.

На дальнем конце, однако, Моуэт и Роуэн, заменивший бестолкового Сомерса, казалось, похоже, поспорили, громко и даже зло.

Джек достаточно понаблюдал за Роуэном, круглолицым молодым человеком с горящими глазами и решительной наружностью, чтобы понять, что, хотя классического образования у него и мало - сын корабела из западного графства, но офицер это компетентный и являет огромную разницу по сравнению с Сомерсом, однако вне профессии знает мало, и сейчас, во время кратковременного затишья в разговоре, с удивлением услышал, как Роуэн сказал:

- Я не знаю, что такое "дактиль" [24], но знаю, что

Возьмете ли вы

кусочек халвы

- поэзия, чтобы вы не говорили. Это рифмуется? А если то, что рифмуется не поэзия, то что же тогда?

Джек вполне согласился, и внутренне остался уверен, что Моуэт тоже не знает, что такое дактиль, хотя и крепко любил лейтенанта.

- Сказать вам, что такое поэзия, - вскричал Моуэт, - поэзия - это...

В кают-компанию ворвался вахтенный мичман.

- Прошу прощения, сэр, - произнес он, остановившись около локтя Джека, - вахта мистера Уайтинга, и с салинга виднеется "Дриада", сэр, два румба справа на скуле. По крайней мере, мы думаем, что это "Дриада", - прибавил посыльный, почти разрушив весь эффект.

Было бы странно ошибиться по поводу "Дриады" с ее вымпелом военного корабля и отличительной оснасткой, но также странно, поскольку с таким ветром "Дриада" могла достичь своего теперешнего местоположения, только поставив все возможные паруса.

- Какие паруса на ней стоят?

- Трюмсели, сэр.

Это имело решающее значение. Ни один военный корабль не станет лететь со стороны суши с таким опасным напряжением всех сил, если только это не "Дриада".

- Очень хорошо, мистер Сеймур, - сказал Джек. - Мои приветствия мистеру Уайтингу, и он может прибавить парусов, чтобы сблизиться с "Дриадой", если это она. Я выйду на палубу после обеда, - а Пуллингсу тихонько сказал, - было бы жаль потерять хоть малую толику этой славной каши с патокой.

Это оказалась "Дриада", приближавшаяся так быстро, насколько позволяли ее нелепые формы: с прекрасным ветром в галфвинд под всеми парусами, что могла нести, шлюп делал около девяти узлов, дрожа от усилий и еще на границе видимости выбросив сигнал о наличии сообщения.

Сам же «Ворчестер» помчался на противоположном галсе со скоростью чистых десяти узлов, как только свернул остатки прачечной. Они сближались по пустому сверкающему морю так быстро, что не прошло и получаса с того момента, как обитатели кают-компании вышли переваривать обед на палубу, когда корабли подошли на расстояние оклика.

Впервые со времени прихода в Средиземное море (за исключением учений), когда на "Ворчестере" распустили бом-брамсели и верхние стаксели. Первый раз, когда этот экипаж ставил названные паруса не при легких порывах ветра, и хотя крутой крен в подветренную сторону, быстро проносящаяся вдоль борта вода и широко отбрасываемый носовой бурун радовали Джека, он выглядел крайне задумчивым, глядя как исполняются некоторые приказы.

Многие мичманы, да и некоторые из фор-марсовых не знали своих обязанностей, а постановка брам-стакселя на бизани чуть не закончилась падением одного недоросля со страшной высоты, если даже не гибелью, но старшина марсовых поймал его за волосы.

А когда корабль складывал свои крылья, многочисленные крылья, чтобы лечь в дрейф и Баббингтон мог подняться на борт, Джек увидел некоторые странности: как два ведущих голоса хора "Аллилуйя" добросовестно и с огромным усердием тянули канат не в том направлении, пока рассерженный помощник боцмана на врезал им - они лучше разбирались в Генделе, чем в тонкостях морского дела.

Проблема была в том, что на борту не хватало настоящих моряков - эти сухопутные парни, расставленные в подходящих местах, уже могли справляться с повседневной работой достаточно хорошо, или, по крайней мере, не позорясь, но будут потерянно озираться в случае чего-то неординарного: например, если корабль ночью неуправляемо приведется против ветра или ляжет на борт в шквал, или в близком бою с решительным врагом, когда рангоут, блоки и даже мачты падают на головы.

Команду из опытных или хотя бы обычных моряков за несколько месяцев не подготовишь, и единственный способ приспособиться к битвам и штормам это пройти через то и другое. Джек задавался вопросом, как поведут себя некоторые при первом же знакомстве с тем либо другим, потому что не считал чрезвычайными ситуациями те несколько шквалов, что имели место, или парочку выстрелов, а тем более не считал их штормом или сражением.

Эти мысли были отчасти вызваны отличной морской выучкой, выказанной экипажем "Дриады", но мгновенно развеялись при виде её капитана, поднимающегося на борт "Ворчестера" и выглядящего так, будто нельзя терять ни минуты. И, судя по сияющему лицу, когда Баббингтон перебирался через борт, он принес хорошие новости.

- Французы в Медине, сэр, - сообщил молодой коммандер, когда они оказались в капитанской каюте.

- В самом деле, ей-богу? - воскликнул Джек, остановившись.

- Да, сэр. Семидесятичетырехпушечник и тридцатишестипушечный фрегат.

Баббингтон свалился на них внезапно, зигзагом протиснувшись через Голетту - длинный канал, ведущий в порт Медины. Там французы и лежали, пришвартованные под защитой большей из двух батарей, охранявших вход в канал, и если бы он не привелся сразу к ветру, то "Дриаду" пронесло бы мимо них в канал, и пути к бегству оказались бы отрезаны.

- Французы открыли огонь? - спросил Джек.

- Нет, сэр. Мне кажется, мы их застигли врасплох, как и я сам, и я не дал им много времени, чтобы опомниться. Я лавировал против ветра так быстро, как только мог: "Дриада" отлично справилась, хотя у нас был только один риф на марселях - мы обогнули мыс в десяти ярдах, чтобы сэкономить, а затем рванули несмотря ни на что, чтобы присоединиться к вам, чтобы мы могли вернуться вместе и уничтожить их.

Баббингтон, казалось, не питал никаких сомнений в уничтожении французских кораблей: ничего о правильности своего поведения. Вероятно, свои депеши он доставит консулу в Медине сразу после уничтожения французов.

- Господи, сэр, сказал Баббингтон, - как же я надеюсь, что они все еще там!

- Что ж, Уильям, - сказал Джек, - мы скоро узнаем.

Со своей стороны он надеялся, что французы вышли в море.

Даже не касаясь непростого вопроса нейтралитета, сражение против кораблей, стоящих на якоре, похоже на сражение солдат, в котором нет непредсказуемых морских перемен. Они не могли воспользоваться своими превосходными мореходными умениями, чтобы превратить в решающее преимущество дуновение ветерка, приливное течение или мель, им приходилось сражаться с неподвижным противником, который не зависит от ветра или его отсутствия, а все матросы могут стрелять из пушек или отражать попытку абордажа.

В море есть место для маневра, место для удачи, а Джек очень верил в удачу. Если, как он надеялся, французы вышли в море, их курс почти наверняка будет в сторону Пролива, но с таким ветром они еще не смогут выбраться к наветренной стороне мыса Хамад, и есть большая вероятность, что плывя курсом вест-зюйд-вест, утром Джек обнаружит их с подветренной стороны.

У него будет преимущество наветренного положения и инициатива, возможность выбора времени и дистанции битвы: любые возможности станут ему открыты, а чтобы уравнять шансы, потребуется каждая удачная возможность.

Хотя "Ворчестер", вероятно, мог управиться со средним французским семидесятичетырехпушечником после краткой перестрелки, а затем абордажа, "Дриада" и "Полифем", скорее всего, не смогут совладать с хорошо управляемым фрегатом без умелого маневрирования, чтобы, по меньшей мере, один его обстреливал, пока "Ворчестер" палит с другого борта. Это возможно: битва, хотя и неравная, может закончиться успешно при наличии удачи и менее искусных противниках.

В битве удача почти всегда была на стороне Джека, или, по крайней мере, редко против него, но нет никаких гарантий, что эти французы окажутся менее искусны или позволят себя перехитрить и дать уничтожить по отдельности. Неумелые французские моряки встречались, но все же далеко не так часто, как полагали в Лондоне. И Джек помнил, что французские морские офицеры, с которыми ему уже доводилось сражаться, как правило, оказывались весьма способными, хитрыми и смелыми.

Пока три корабля бежали курсом вест-зюйд-вест под всеми парусами, что мог нести самый медлительный, Джек, чихая и тяжело дыша, корпел над картами, пил горячий ром с лимоном и вспоминал тех французских капитанов, которых знал: грозного Линуа, захватившего его в Средиземном море и почти потопившего в Индийском океане, Луку, столь доблестно сражавшегося на "Редутабле" при Трафальгаре, Кристи-Пальера... многих других.

С другой стороны, эти корабли наверняка вырвались из Тулона во время одного из предыдущих штормов, и хотя офицеры на них, возможно, достаточно умелые, команды, скорее всего, неопытны - но намного ли лучше его собственные люди?

Встреться ему французы в открытом море и сложись все в соответствии с его надеждами, когда "Ворчестер" оказывался между семидесятичетырехпушечником и фрегатом, он бы, безусловно, открыл огонь с обоих бортов одновременно, в этом и заключался весь маневр. Но до сих пор на "Ворчестере" практически не проводились тренировки столь необычных операций.

- Тем не менее, это можно исправить, по крайней мере, отчасти, - вслух прохрипел Джек и до конца дня стирка, глажка и починка обмундирования оказались отложены в сторону, а вся команда тренировалась вести бой с обоих бортов одновременно. Канониры, потея под полуденным солнцем, распираемые энергией, изо всех сил носились от правого борта к левому, вкатывая и накатывая пушки.

Впрочем, напрасные усилия: от алжирской галеры, старого и надежного знакомого, на "Полифеме" стало известно, что французы не отплывали из Медины и даже не намеревались этого делать, но приблизились к молу Голетта.

Мистер Паттерсон лично доставил эту информацию. Джек заметил, что глаза у него сверкали не меньше его крюка, а все его неуклюжее тело, казалось, наполнено свежестью юности. Такой же восторг царил на квартердеке "Ворчестера", да и на всем корабле, и Джек удивился собственному безразличию.

Впервые в жизни перспектива схватки не гнала его вперед словно звуки трубы. Не то чтобы Обри страшился последствий, хотя эта битва и принадлежала к тому неудобному типу, что принято называть боем чести, при котором, с одной стороны, имеется слишком много сил, чтобы позволить себе достойно, без порицаний отступить, а с другой - недостаточно для хоть сколь-нибудь обоснованных надежд на победу. Но основная причина – он ждал этого сражения без присущего ему энтузиазма.

Его сердце билось сильнее обычного, но ненамного, разум занимали мысли о различных материальных заботах, касающихся корабля, о ведении подобного рода схваток и о предполагаемом отношении бека Медины, возможности добиться большего его расположения в будущем.

- Все будет хорошо, как только заварится вся эта каша, - сказал Джек себе и отдал приказ отправиться трем кораблям в Медину настолько быстро, насколько позволит сила ветра.

Рассвет осветил мыс Мальбек, едва показавшийся справа на скуле, и к тому времени как палубу вымыли и отдраили насухо, корабли вошли в длинный залив, в основании которого располагалась Медина. С восходом солнца ветер ослаб, но все еще дул так сильно, как можно было только желать, и корабли приближались к отдаленному городу, держась западного берега, скользили по длинной линии соляных лагун настолько близко, что можно было видеть ряды верблюдов, идущих со своей блестящей ношей.

В одно мгновение порхающее облако фламинго накрыло море, ставшее алым, как только все они собрались вместе, десять или двенадцать тысяч птиц.

- Как бы я хотел, чтобы доктор сейчас оказался здесь, - вновь промолвил Джек, но Пуллингс откликнулся лишь формальным "Да, сэр". Джек знал, что сейчас на него смотрит множество глаз с переполненного квартердека и более осторожно с кормы, проходов, грот-марса, и устремил свой взор вперед.

Последние участки палубы вымыли и высушили, последние капли стекали вниз, каких-то действий в ближайшее время не предвиделось, и корабль необычайно притих - ни звука, только извечное пение ветра в снастях и шипение воды, проносящейся вдоль борта.

Джек знал, что матросы жаждут подготовить корабль к сражению, их чувства были столь же осязаемы, как и тепло солнца, и, на секунду прислушавшись к внезапному гоготу фламинго, сказал:

- Мистер Пуллингс, матросам сигнал завтракать, а когда закончат - сигнал "все по местам". И мы должны сами успеть воспользоваться камбузом, прежде чем...

Он хотел добавить "его потушат", если бы не расчихался, однако пропущенные слова были и так поняты, и, в любом случае, помощники боцмана уже засвистели в дудки.

Обычно Джек приглашал Пуллингса и мичмана-другого позавтракать с ним, но сегодня, после бессонной ночи, проведенной по большей части на палубе, чувствовал себя слишком измученным даже для разговора с Пуллингсом и ушел отдыхать в одиночестве, на ходу утирая покрасневший нос и бормоча в носовой платок:

- Ах, боже мой. Проклятье.

Он взял за правило всегда хорошенько поесть перед сражением или вероятным сражением, и Киллик постановил на стол блюдо с беконом и яичницей из четырех яиц, извиняющимся тоном пробормотав, что это "все, что есть этим утром, но пеструшка может отложить яйцо в любую минуту."

Джек съел их механически, но ни яйца, ни даже кофе не имели привычного аромата, и, когда Киллик торжественно вошел, держа пятое яйцо, Джек не испытал ни малейшего удовольствия и втихаря выбросил его в люк кормовой галереи, и, следя за его полетом, четко увидел, как море побурело, а затем снова посветлело - в стремлении поскорее очистить корабль и высвободить пушки, матросы опустошали кружки с какао за борт.

- Плотники, - возвестил Киллик, тыча пальцем через плечо, и мгновение спустя зашел плотник в сопровождении своих помощников и капитанского столяра. Плотник гораздо вежливее стюарда спросил, можно ли начинать.

- Просто дайте мне допить чашку, мистер Уотсон, - сказал Джек, прихлебывая остатки своего отвратительного кофе, - и каюта в вашем распоряжении. Особенно позаботьтесь о докторском... докторской штуковине, - добавил он, указывая на несессер Стивена, исполнявший сейчас роль пюпитра.

- Не беспокойтесь, сэр, - ответил плотник, в той же манере указывая на столяра, - Понд сделал для него особый ящик, выстланный тряпьем.

- Это не та вещь, которую вообще стоит брать в море, - недовольно сказал пожилой столяр. - Тем более в сражение.

Выйдя из каюты, Джек услышал, как они набросились на переборки, с энтузиазмом выбивая клинья и скатывая клетчатый ковер, и, прежде чем он сделал с полдюжины поворотов на квартердеке, кофр Стивена и всю мебель из каюты, посуду и приборы спустили в трюм, переборки исчезли, а с ними и все его апартаменты, образовав единое пространство, и нетерпеливые орудийные расчеты смогли добраться до своих подопечных: пары 32-фунтовых карронад, установленных Джеком в каюте.

Рано, еще слишком рано: впереди еще мили вдоль соляных озер. Гавань в дальнем конце залива по-прежнему тонула в туманной дымке в тени холмов, расположенных за городом. Джек не имел ни малейшего желания заплывать в замкнутые воды без полной разведки: он приказал подтянуть гитовы на нижних парусах, и теперь "Ворчестер" и его консорты поплыли медленнее, под боевыми парусами - только марселями.

Немало местных суденышек уже сновало туда-сюда в утреннем свете - ловцы тунца, собиратели кораллов - и две низко сидящие в воде корсарские шебеки под огромными черными латинскими парусами, которые на контрагалсе очень быстро прошли рядом с "Ворчестером".

На них оказалось полно народу и, когда они проносились мимо, можно было различить множество лиц: смуглых, блестящих темных, обгоревших белых, одни бородатые, другие - гладко выбритые, в тюрбанах или ермолках, но все настороженные и хищные. Джек с крайней неприязнью взглянул на них и отвернулся.

- Давайте осмотрим корабль, - предложил он Пуллингсу.

Как и ожидалось от столь ревностного первого лейтенанта, все оказалось в порядке - люки задраены, недавно тщательно вымытая палуба увлажнена и посыпана песком, посередине корабля приготовлена бочка со свежей водой для питья, ячейки для ядер заполнены, пушечные порты открыты - поскольку не прозвучало команды "Все по местам", пушки пока не выкатили, но фитили тлели в своих небольших кадках в ожидании, когда откроют огонь, и их резкий хорошо знакомый запах плыл по палубе, а абордажная партия уже разобрала сабли или абордажные топоры, которым некоторые отдавали предпочтение в рукопашной схватке.

В нее входили как моряки, так и сухопутные, и все выглядели обеспокоенными, некоторые перевозбужденными, но большинство находилось в состоянии мрачного веселья, спокойствия и сосредоточенности. В это время чувствовалась необычайная свобода, и, когда Джек пошел на обход, те, кто ранее участвовал вместе с ним в битвах, заводили разговор:

- Помните "Сюрприз", ваша честь, и ужин, что устроили нам в Калькутте?

- Как только мы захватили большого испанца, ветер стих.

А Джозеф Плейс сказал что-то столь остроумное о "Софи", но его собственный смех сделал концовку шутки абсолютно невразумительной. Да и Джек не уловил ее смысл с самого начала, поскольку простуда сказалась на слухе, однако на зрение не повлияла, так что, когда он, завершив осмотр, забрался на грот-мачту с подзорной трубой, то отчетливо увидел Медину.

Солнце сияло над Золотой мечетью, ее куполом и минаретом, и над внутренней гаванью, слишком мелкой для кораблей, но фор-марсель закрыл ему вид на Голетту.

- Один румб лево руля, - приказал он, и, когда корабль повернул, ему открылся вид на канал с разгружающимися на верфях купцами и огромным количеством мелких суденышек.

Со стороны моря две башни, по одной с каждой стороны от входа, обозначали концы двух длинных молов или волнорезов, что защищали нижнюю часть залива: две изогнутые каменные линии колоссальной финикийской и римской постройки, на протяжении мили в обе стороны соединяющие рифы и крутые острова.

И сейчас, когда "Ворчестер" устойчиво держал курс, Джек отчетливо увидел французов: линейный корабль и фрегат, переместившиеся после визита "Дриады" и теперь стоящие на якоре на расстоянии кабельтова от дальней башни, где мол изгибался внутрь между двумя небольшими островами, и притертые так близко, что между ними и камень не втиснется.

Французский командующий, очевидно, решил, что трагедия Нила не должна повториться, и сделал так, что ни один враг не мог напасть на него с двух сторон, поставив между двух огней, заняв такую позицию в своей маленькой бухточке, что стало невозможно лечь ему поперек клюзов и обстрелять, поскольку с носа его защищала сплошная каменная стена.

Фрегат также уютно устроился в этом углублении, и в этом случае внешний изгиб защищал ему корму. Оба корабля были пришвартованы, обратив правый борт в сторону моря, и между ними имелась щель около сорока ярдов.

В этой щели сновали французские шлюпки, и какое-то время Джек не мог разобрать, чем там заняты. Он перегнулся через баррикаду плотно натянутых гамаков и вгляделся пристальнее: выгружали пушки на мол, вот что они делали, собаки.

Снятые с их левых бортов пушки образовывали батарею, защищающую разрыв между кораблями. Пушки, а также бочки, рангоут и гамаки для их защиты. Даже если они перевезли только пушки, до которых легко добраться, судя по их энергичности, у них в распоряжении скоро окажется эквивалент бортового залпа еще одного фрегата. А поскольку корабли стояли на якоре, то в их распоряжении имелись все матросы, чтобы стрелять из пушек, и еще столько же: невероятное увеличение огневой мощи.

- Расправить фок, - крикнул Джек, и, сложив подзорную трубу, спустился на палубу. - Спустить баркас и оба катера, - приказал он, а сигнальному мичману: - "Дриаде" и "Полифему". Капитанам прибыть на борт.

Ворчестерцы все еще возились со спуском тяжеловесного баркаса, когда бегом прибыли Баббингтон и Паттерсон.

- Диспозицию вы видите, господа, - сказал Джек. - Они выгружают пушки на берег со всей возможной скоростью: шесть уже на позиции. Через час это место превратится во второй чертов Гибралтар, и бессмысленно будет даже пытаться. Я намерен атаковать семидесятичетырехпушечник в упор и после пятиминутной перестрелки под прикрытием дыма взять его на абордаж.

Я хочу, чтобы вы поставили свои корабли у меня под кормой и по сигналу помогли мне, взяв его на абордаж с носа или через мою корму, если не сможете добраться до носа. Во время обмена залпами из пушек обстреливайте ему нос и бак из стрелкового оружия - я сомневаюсь, что ваши пушки смогут достать, но внимание, господа, внимание: ни мушкетов, ни пистолетов, не говоря уже о пушках, пока французы не откроют по нам огонь, и я не подам сигнал громко и четко.

Распределите всех своих офицеров и мичманов среди матросов со строжайшим приказом на сей счет. Скажите им, что любой, кто выстрелит до команды, получит пять сотен плетей, Богом клянусь, пять сотен плетей, а карьера офицера, командующего этим подразделением, пойдет прахом. Это понятно?

- Так точно, сэр, - ответил Баббингтон.

Паттерсон улыбнулся - что было редкостью, заверив, что прекрасно все понял, но едва ли им стоит волноваться - он еще не встречал француза, который бы уважал портовый нейтралитет, если шансы в его пользу.

- Надеюсь, вы правы, мистер Паттерсон, - заметил Джек. - Но так это или нет, таковы мои приказы. А теперь займемся делом, пока их шансы не выросли еще больше.

Они обменялись рукопожатием, Обри проводил их к борту, затем обернулся к Пуллингсу:

- Все по местам, - и, перекрывая мощным голосом мгновенно ударившую барабанную дробь: - Капитана Харриса ко мне.

Морской пехотинец бегом приблизился к нему.

- Капитан Харрис, - сказал Джек, - я планирую взять семидесятичетырехпушечник на абордаж после очень короткой перестрелки. Вам же тем временем предстоит на шлюпках с отрядом обогнуть вражескую корму, выбить противника с батареи на моле и повернуть орудия против фрегата. Вопросы есть?

- Никак нет, сэр, кроме того, что это будет весьма необычный ход.

- Тогда берите столько людей, сколько посчитаете нужным. Для короткого боя нам их потребуется меньше. Они должны быть в шлюпках и вне поля зрения, когда мы подойдем борт о борт к французу, и готовы обогнуть его, как только я подам сигнал.

Краткий разговор со старшим канониром: орудия выкатить из портов и зарядить цепными книппелями, чтобы первым же залпом разорвать вражеские абордажные сети. Разговор с боцманом: приготовить абордажные крюки, чтобы зацепиться за француза, лучших моряков - на марсовые площадки, чтобы связать корабли ноками реев.

Указания штурману - курс, привестись к ветру в момент, когда пройдут мимо острова, образующего ближайший угол залива. Пуллингсу - о лотовых, чтобы держаться как можно ближе к берегу, диспозиции морских пехотинцев, дюжина других указаний. Джек остался крайне удовлетворен количеством разумных приготовлений: большая часть отданных приказов уже выполнялась, основные меры приняты.

Он наслаждался этим моментом, наблюдая, как приближается мол - его башни находились в тысяче ярдов, а французы - чуть дальше, и ждал, когда установят цепной борг, чтобы предотвратить возможное падение рея. Было и многое другое, о чем хотелось бы распорядиться, но с французами, выгружающими пушки с такой скоростью, нападать нужно немедленно и, в любом случае, все необходимое уже сделано.

Реи скрепили цепями - грохот прекратился.

- Ворчестерцы, - хрипло прокаркал Джек, так громко, как только смог, - я собираюсь подвести корабль вплотную к этому французскому семидесятичетырехпушечнику. Мы не откроем огонь, пока я не дам сигнала - они должны выстрелить первыми. Это закон. Потом, по моей команде, мы дадим четыре шустрых залпа и в дыму возьмем его на абордаж. Те, кто раньше участвовал в абордаже, не ошибется, если даст по голове ближайшему французу. Но помните: любой, кто выстрелит до команды, получит пять сотен плетей.

Речь, наверное, не сильно вдохновляющая, но капитан Обри оратором и не являлся, и редко говорил лучше. В любом случае, речь, казалось, понравилась ворчестерцам, и Джек ушел с палубы под одобрительное бормотание "четыре шустрых залпа, затем на абордаж".

Он шагнул ниже, на шканцы, где ждал Киллик со вторым лучшим мундиром Джека и его тяжелой боевой кавалерийской саблей. Многие моряки сворачивали свои косички на время боя, но свою Киллик скатал в плотный шар, и это, в сочетании с неодобрительным прищуром, придавало ему большую, чем когда-либо, схожесть с отвратительной мегерой.

Киллик ненавидел, когда хорошую одежду подвергали риску и, помогая Джеку с сюртуком, бормотал что-то похожее на "берегите эполеты - дороже, чем чертовы глаза у вас в голове". Сам же сменил парусиновые штаны и синюю куртку, которые носил как капитанский стюард, на крайне грязную старую рубаху и широкие, но короткие и похожие на юбку бриджи, которые лишь усиливали сходство. Пристегивая Джеку саблю, Киллик сказал:

- В обоих карманах куча свежих платков, одним можете воспользоваться прямо сейчас.

- Благодарю, Киллик, - сказал Джек, сморкаясь. До этого напоминания он позабыл о простуде, и забыл о ней снова, когда вернулся на квартердек. Враг теперь находился менее, чем в полумиле, частично скрытый островом и внешним изгибом мола.

Под марселями "Ворчестер" делал пять узлов, баркас и катера, полные морских пехотинцев, запросто буксировались по левому борту, вне поля зрения французов. "Дриада" и "Полифем" находились точно на своих позициях. Ни звука, только показания лотового:

- Глубже одиннадцати.

- Глубже одиннадцати. Десять.

Примерно через три минуты они пройдут устье Голетты, обрасопив грот- и бизань реи на фордевинд, чтобы погасить скорость, а еще примерно через две минуты начнется заварушка. Удар довольно опасный, и многое будет зависеть от того, насколько серьезно французы отнесутся к "Полифему".

Потому что это был большой транспортный корабль, способный перевозить большую часть полка, и, если подумают, что на нем полно солдат, то вероятность сопротивления первому решительному удару в полную силу снизится. Но, опасный или нет, это единственный возможный на данном этапе вариант атаки. В любом случае, жребий брошен, и что выпало, станет понятно после схватки.

А сейчас он больше всего опасался, чтобы усердствующие матросы не произвели первый выстрел и не поставили "Ворчестер" вне закона. Джек не забывал о важности благожелательного нейтралитета Берберских государств и четко помнил текст своего приказа: "Законам нейтралитета должно быть уделено скрупулезное внимание", пристально взглянув на палубу. На каждые два орудия приходилось по мичману - он оголил квартердек - и по офицеру - на каждые семь. Все командиры расчетов - опытные моряки. Сложно придумать что-то более безопасное.

Джек отбросил свои опасения - его внимание мгновенно привлекло кое-что еще. Корабль быстро приближался к входу в Голетту, обе башни прямо на правой скуле. И сейчас, именно в этот момент, между башнями вылетел рой лодок - ловцов креветок, спешащих и будто исполняющих какой-то ритуал, дудя в бесчисленные раковины.

Они явно не ожидали, что "Ворчестер" повернет направо, в канал, но так или иначе, лодки неслись на всех парусах прямо поперек его курса, и у Джека хватало времени, только чтобы обстенить фор-марсель и избежать столкновения с ближайшим суденышком. Его хриплый, еле слышный голос явно не соответствовал случаю, и он просипел юному Кэлэми, своему единственному оставшемуся мичману-адъютанту:

- Мигом вперед, скажите мистеру Холларду крикнуть им спускаться по ветру, мы не станем менять курс.

Со своего места на баке боцман во весь голос окликнул их в меру своих познаний на лингво-франка, активно жестикулируя при этом руками. Они, похоже, поняли его и, повернув направо, неуправляемой беспорядочной грудой поплыли примерно в том же направлении, что и "Ворчестер", по диагонали пересекая его курс, чтобы выйти в открытое море, пока линейный корабль двигался вдоль мола.

Ветер наполнил фор-марсель, и "Ворчестер" помчался вперед. Голетта осталась за кормой, а заливчик с французами, изгибаясь, приближался, и Джек всей душой был готов к тому, что корабль обогнет остров и вплотную подойдет к вражеским кораблям - и он, и каждый моряк стояли наготове, когда ловцы креветок неожиданно направились к берегу.

По совершенно непонятной причине они двинулись к берегу и медленно прошли мимо острова вдоль мола. До острова осталось рукой подать, грота-рей практически касался его. Штурман сказал:

- Лево руля.

И здесь в заливе трепыхалось множество треугольных коричневых парусов ловцов креветок, а за ними стоял линейный французский корабль с развивающимися флагами и открытыми пушечными портами.

Захватить его, не раздавив лодчонки ловцов креветок, казалось невозможно.

- Мне давить их, сэр? - спросил штурман из-за штурвала.

- Нет, - откликнулся Джек, - приводитесь к ветру.

За эти несколько секунд "Ворчестер" безвозвратно прошел расстояние до семидесятичетырехпушечника и оказался у него за кормой, а с таким ветром даже самому искусному мореплавателю на Земле было бы не по силам что-либо исправить.

- Распустить паруса, - скомандовал Джек, и "Ворчестер" вслед за "Дриадой" и "Полифемом" двинулся прежним курсом, готовясь к одновременной атаке береговой батареи и фрегата, находящегося теперь прямо по борту.

Но ее не последовало, и, набирая скорость, они прошли второй остров, выйдя за пределы досягаемости французских пушек. Царящее напряжение наконец спало.

Никаких случайных выстрелов ни с "Ворчестера", ни с его консортов. Молчали и пушки французов. Хотя лодки рыбаков частично закрывали батарею, фрегат и линейный корабль, Джек все равно заметил стрелков на марсах - видел мушкеты, наставленные на него, блеск стволов, следящих за каждым его движением - и все же ни одного выстрела не прозвучало.

Хотя о неожиданности теперь не могло быть и речи, безобидность "Полифема" полностью раскрылась, а абордажная партия морских пехотинцев стала отчетливо видна, три корабля сменили галс, как только отошли на приличное расстояние от суши.

Ветер, дувший так хорошо, начал ослабевать и заходить с юга на восток, так что повторение курса являлось достаточно сложной задачей. Да и вряд ли вообще возможно повторить данный маневр, отметил Джек, наблюдая за французами в подзорную трубу. Он смотрел на кипучую деятельность, сильно отличающуюся от полнейшей неподвижности, о которой помнил в тот момент, когда они разминулись.

Возможно, память его подводила - это частенько происходило в чрезвычайно насыщенные минуты жизни - может, там что-то происходило и помимо зловещего поблескивания мушкетных стволов (эта часть ближнего боя, когда офицеров просто расстреливали как сидящих птиц, нравилась ему меньше всего), но, в любом случае, сейчас французы были очень заняты, верпуя семидесятичетырехпушечник так близко к острову, что бушприт нависал над скалой, и у "Дриады" и "Полифема" больше не будет возможности взять его на абордаж с носа. Также французы торопливо выгружали на берег еще больше пушек.

И дело даже не в том, что "Ворчестер" плыл медленно, пока морские пехотинцы возвращались на борт, а матросы выбрасывали канат из кормового порта по левому борту, чтобы стало возможно бросить якорь с носа и с кормы, и, возможно, снова подойти вплотную. А в том, что маневр, чтобы снова вернуть корабль обратно в точку, откуда тот уплыл, был слишком очевиден.

- Сэр, - произнес Харрис, - могу я предложить высадить моих людей на стороне мола, обращенной к суше, и подойти к батарее с тыла? Было бы странно, если бы французы не выпалили, увидев, как мы бегом приближаемся с примкнутыми штыками.

Джек на мгновение задумался, посмотрел на толпы, спешащие на мол, чтобы не пропустить зрелище, и мысленно представил среди них своих морских пехотинцев, двигающихся повзводно.

Мог ли такой спектакль сочетаться с соблюдением нейтралитета? Харриса он не знал, и хотя тот явно выглядел человеком мужественным, лицо у него довольно глупое. Можно ли довериться, что Харрис не выстрелит первым или не атакует кого-нибудь в пределах видимости? Например, войска бея, если те вмешаются.

И к тому же какая-либо непредвиденная задержка с любой стороны, что угодно, кроме идеальной координации, могло подставить морских пехотинцев под огонь оставшихся пушек левого борта обоих кораблей. Это храброе предложение, но без удачи, грамотного маневра и точного расчета времени приведет лишь к бесконечным осложнениям.

- Отличное предложение, капитан Харрис, - сказал Джек, - но на этот раз я думаю обстрелять его сзади, бросив кормовой якорь, чтобы ветер развернул корабль борт о борт с французом. На корабле не хватит места для абордажа.

- Круче к ветру, - прокричал Пуллингс, и мол с французами исчез за фоком, когда "Ворчестер" начал свой второй заход. Теперь корабль двигался медленнее, круто к ветру, как только возможно, пожилые старшины-рулевые поглядывали вверх на шкаторины парусов, которые вот-вот захлопают. Джек высморкался и подошел к правому борту.

Снова открывается вход в Голетту, и, когда корабль проплывал мимо дальней башни, человек в великолепном тюрбане помахал ему древком с закрепленным конским хвостом. Что это означало, он не знал, но не мог и думать об этом, потому что вот уже наружный изгиб мола, остров, угол, который нужно обогнуть, чтобы обрушиться на врага. А вот и отряд французов тащит тяжелую карронаду, чтобы прикрыть линию подхода: еще мгновение, и они могут накрыть его градом картечи.

- На носу и на корме приготовиться, - приказал Джек. - Приготовиться с топорами, приготовиться.

- Круто на борт, - пробормотал в тишине штурман.

- Есть круто на борт, сэр, - ответил рулевой, и "Ворчестер" привелся к ветру в бухте.

И застыл: обстененный грот-марсель компенсировал тягу других парусов, в ожидании первого выстрела и приказа, который бросит корабль вперед, чтобы обрубить канаты, удерживающие якоря и развернуться напротив борта противника там, в его защищенном уголке.

Первого выстрела так и не последовало; не последовало и приказа. Все то же ощущение тишины и неподвижности: борт француза был выше "Ворчестера", и, даже стоя на орудии, Джек не мог разглядеть квартердек поверх разложенных матросских коек. Все это придавало странное ощущение безликости.

Все порты открыты, все орудия - выкачены. Забаррикадированный шкафут набит выстроившимися в линию солдатами - виднелись их шляпы и мушкеты. От нижних портов поднимался дымок. Помимо этого - никакого движения, если не считать марсов, с которых на него смотрели, мягко покачиваясь в такт волнам, мушкетные стволы. Спустя несколько секунд Джек понял, что приказы французского командира касательно не открытия огня первым столь же жесткие и неукоснительно выполняющиеся, как и его собственные.

Шли минуты. С недюжинным мастерством штурман неподвижно удерживал "Ворчестер", пока внезапный порыв ветра не двинул корабль очень медленно вперед. Матросы у якорей занесли топоры, ожидая команды, но Джек лишь покачал головой.

- Наполнить парус, - прохрипел он.

"Ворчестер", набирая скорость, пошел вперед, пройдя перед батареей, теперь гораздо более мощной, но столь же безмолвной и неподвижной, как и семидесятичетырехпушечник, и мимо столь же молчаливого фрегата. В этом случае Джек хотя бы мог посмотреть сверху вниз на его квартердек, на котором увидел капитана - низкорослого, умного, мрачного на вид человека, стоявшего, заведя руки за спину, и смотревшего вверх. Их взгляды встретились, и одновременно оба капитана коснулись своих шляп.

Джек был абсолютно убежден: французский командир не собирается первым открывать огонь. Но среди тысячи человек на пришвартованных у мола кораблей мог оказаться хоть один дурак, и в расчете на это Джек снова провел корабли - туда и обратно. Дураков там могло хватать с избытком, но явно ни один из них не командовал орудием или не держал в руке хотя бы мушкет. Французы на провокацию не поддались.

- Может быть, пройдем еще раз, сэр, поприветствовав их на обратном пути? - шепотом предложил Пуллингс.

- Нет, Том. Не сработает, - ответил Джек. - Останемся здесь еще на полчаса, с этим изменчивым ветром - и уже не выберемся из этой Богом забытой бухты. Застрянем на несколько недель в компании с этими жалкими скотами, - не обращая внимания на явное разочарование Пуллингса, он повернулся к штурману и повысил голос: - Мистер Гилл, будьте любезны, курс на мыс Меро, затем на Барку.

Он несколько раз прошелся по квартердеку, не желая избегать разочарованных взглядов команды, возвращавших на места орудия, угрюмой, безрадостной атмосферы и глухого ощущения упадка духа. Команда была в нем глубоко разочарована. Он сам был в себе глубоко разочарован.

- Итак, сэр, - сказал Джек, - я оставил их там и взял курс на Барку, сперва послав "Дриаду" уведомить вас об их присутствии.

- Понимаю, - ответил адмирал Торнтон, откинувшись назад в кресле, и, нацепив очки, с холодной объективностью взглянул на него. - Тогда прежде чем мы вернемся к делу Медины, дайте мне короткий отчет о событиях в Барке, - добавил он после неприятной паузы.

- Что ж, сэр, боюсь, что и Барка тоже не дала всецело удовлетворительный результат. Когда мы прибыли, Эсмина-пашу осадил его же сын Мюлей, и паша попросил у нас и пушек, и подношений. От чего я счел себя обязанным отказаться, не имея на то вашего согласия, но после консультации с консулом Хамильтоном я отправил на берег своего плотника, старшего канонира и дюжину матросов, чтобы установить его пушку. Большинство лафетов пришло в такую негодность от времени, что оказалось невозможно даже попытаться произвести выстрел.

Однако укрепления едва ли успели привести в удовлетворительное состояние до прибытия из Константинополя эскадры, которая привезла нового пашу с приказом об отзыве Эсмина-паши, который не счел нужным последовать приказу и ночью с большей частью подношений и пушек присоединился к сыну, намереваясь осадить нового пашу, как только отбудет эскадра. Тем временем новый вельможа уведомил нас, что согласно обычаю новоизбранного правителя Барки следует поздравить музыкой, фейерверками и подношениями.

- С музыкой и фейерверками я справился, - сказал Джек с нервной вымученной улыбкой. Но эта вымученная улыбка не нашла никакого отклика у тех, кому адресовалась - ни у адмирала, ни у его секретаря. Первый не изменился в лице, второй уткнулся в свои бумаги. К адмиралу Харту эта улыбка обращена не была, но, тем не менее, последний счел уместным неодобрительно фыркнуть.

Курьезное зрелище - представительный Джек Обри, здоровый малый в расцвете сил, привыкший властвовать, здесь сидел на краешке стула с обеспокоенным почтительным выражением лица перед низеньким, толстым, чванливым стариком, которого мог стереть в порошок одним ударом.

Служба во флоте имела страшные огрехи - в доках царили коррупция и некомпетентность, набор членов команды нижней палубы стал национальным позором, а офицеров - делом чисто случайным, в то время как их назначение и продвижение зависели от влияния и фаворитизма. Но все же флоту удавалось взрастить адмиралов, способных заставить людей вроде Джека Обри трепетать. Сент-Винсент, Кейт, Данкан, из их числа был и адмирал Торнтон, если даже не превосходил их.

- Со времени вашего возвращения к эскадре, - выдержав очередную паузу, спросил Торнтон, - видели ли вы капитана Баббингтона?

- Так точно, сэр.

Он и в самом деле видел его, Уильяма Баббингтона, плывущего на катере с двумя гребцами на каждой банке, переложившего руль в то самое мгновение, когда на горизонте показался "Ворчестер", так что казалось чудом, что шлюпка может держаться на плаву.

- Тогда вам, несомненно, известно, что я рассматриваю возможность предать вас военному трибуналу за несоблюдение приказов.

- Да, Баббингтон дал мне понять, сэр, и я сразу сказал ему, что хотя я и чрезвычайно озабочен тем, что вызвал ваше неудовольствие, я успокаиваю себя тем, что смогу доказать, что выполнил приказы, согласно моему пониманию, наилучшим образом. И я могу добавить, сэр, что капитан Баббингтон постоянно действовал согласно моим распоряжениям. Если они оказались ошибочны, сэр, то ответственность полностью лежит на мне.

- Вы приказали ему вернуться из Медины, не доставив депеши для консула?

- Образно говоря, да, приказал. Я особенно подчеркнул ему необходимость чтить нейтралитет Медины, а он не смог бы его придерживаться, вступи Баббингтон в конфликт с французами. Я всецело одобряю его возвращение - войди он в Голетту, его бы непременно захватили.

- Ведь вы дали свое согласие на захват "Дриады" как на тщательно спланированную уловку? Разве вы не знаете, сэр, что "Дриаде" или другому подобному кораблю предназначено быть захваченным? И что в течение пяти минут с момента получения известий о ее захвате и нарушения французами нейтралитета мне следовало послать эскадру, сместить бея и водворить нашего друга, в то же самое время очистив каждую гавань в стране от французских кораблей? Неужели вы и понятия об этом не имели?

- Никак нет, сэр, клянусь честью.

- Полная ерунда, - возмутился Харт. - Я совершенно четко все обозначил.

- Нет, сэр, не обозначили, - возразил Джек. - Вы выразили в общих словах "дело чрезвычайной важности, требующее особенной осторожности", что меня удивило, поскольку миссия по передаче подношений и дипломатической почты не кажется мне задачей, требующей проявления исключительных способностей.

Вы также заметили о необходимости соблюдать нейтралитет Берберских государств. Когда я обратился к своим приказам, я не нашел там ничего подобного. Даже ни малейшего намека, что их следует понимать с особой подоплекой - что мне следовало направить корабль под моим командованием в западню и заставить его сдаться, возможно, с тяжелыми потерями.

И меня это нисколько не удивляет, сэр, - гремел Джек, его затрясло от гнева от одной лишь мысли, что Баббингтон спускает свой флаг под натиском сокрушительного огня. - Меня не удивляет, что вы не дали мне четких прямых приказов, обязывающих меня поставить друга в подобное положение. С другой стороны, мои письменные приказы, как и ваши устные наставления, требовали уважения нейтралитета, вследствие чего нетрудно будет догадаться, где именно возникла необходимость в свободе действий. И могу добавить, сэр, - сказал он, взглянув в глаза адмиралу Торнтону, - я придерживался нейтралитета с терпением, делающим честь любому из смертных.

В какой-то момент этой тирады, по мере того, как та набирала силу, моральный перевес оказался на другой стороне, и теперь уже Джек Обри, выпрямившись на стуле, раскрыл свои приказы на нужной странице и передал их адмиралу Торнтону, добавив:

- Вот. Я взываю к вашей непредвзятости, сэр. Разве любой смертный не истолкует это место как ключ ко всему делу?

- Законам нейтралитета должно быть уделено скрупулезное внимание.

Пока сэр Джон вновь нацепил очки и просматривал приказы, Харт ввернул, что приказы писались в большой спешке, так как нельзя было терять ни минуты, что у него не оставалось времени перечитать их, и возможно, клерк ошибочно передал его намерения. Что слепой лошади, хочешь кивай, хочешь мигай, один черт, и что несмотря на все это, у него нет и тени сомнения - его устные наставления четко обозначили его намерения. Любой мог заявить, что нечто наклевывается, когда семидесятичетырехпушечнику приказано держаться на расстоянии дневного перехода, любой может заявить, что следует буквально понимать приказы. Ему не в чем себя упрекнуть.

Это было сказано бессвязно, гневно, неумело и несколько запутанно. Адмирал Торнтон ничего не ответил, но Джеку заметил:

- Несомненно, международное право должно соблюдаться, но даже римские добродетели можно раздуть, и есть еще такая вещь, как быть слишком щепетильным наполовину, особенно в войне такого рода, с врагом, который не останавливается ни перед чем. Дать бортовой залп первым в присутствии свидетелей - это одно, а драка на берегу, где первый удар может прилететь от кого угодно - это совсем другое. Неужели вам не пришло в голову десантировать отряд морских пехотинцев?

- Да, сэр. Капитан Харрис учтиво предложил высадить десант. В делах подобного рода я не святее вас, сэр. И я так бы и поступил, не настаивай мои приказы на соблюдении нейтралитета.

- Ничего подобного в них не сказано, - упорствовал Харт. - Ничего подобного в них не сказано, трактуй вы их надлежащим образом.

Никто не счел нужным прокомментировать его реплику, и спустя некоторое время адмирал Торнтон произнес:

- Хорошо, капитан Обри. Несмотря на то, что исход этого дела крайне неудачен, не думаю, чтобы мы могли добавить что-нибудь существенное. Всего доброго.

"Боже святый, любимая", - написал Джек в своем непрерывном письме: - "никогда в жизни я не чувствовал большего облегчения. Весь обратный путь в шлюпке я едва осмеливался улыбнуться или даже поздравить себя. А на борту меня ждал Уильям Баббингтон с выражением такой смертной тревоги на лице, каковая, видимо, была, когда он узрел адмирала при первой яростной вспышке гнева.

Я отвел его на кормовую галерею - стоял тихий вечер с легким бризом с зюйд-зюйд-веста, эскадра под брамселями плыла курсом ост, так что вокруг нас разливался великолепный закат, и дал Уильяму точное описание того, что прошло. Мы веселились как парочка школьников, которым удалось избежать умопомрачительнейшей порки и отчисления, и позвали Пуллингса и Моуэта поужинать с нами.

Я не мог благопристойно рассказать им, что думаю о контр-адмирале - не мог даже описать, насколько больно было слышать и видеть человека его ранга и возраста звучащим и выглядящим настолько жалким, словно какое-то ничтожество - но мы и так прекрасно понимали друг друга, и Моуэт спросил меня, помню ли я ту грубую песенку, которую матросы сочинили о нем, когда я еще командовал дорогой "Софи". Как признался Моуэт, он не имел ничего против того мнения, что в ней выражалось, но ее ритм нарушал все законы стихосложения".

При этом и назвать ее безобидной нельзя, ведь даже в весьма сдержанном припеве пелось, как Джек прекрасно помнил:

Есть мудак у нас один,

Краснорожий сучий сын.

"Вышел прекрасный званый ужин, для полного счастья не хватало только Стивена, и даже он присоединится к нам через два дня, если будет благоприятный ветер и хорошая погода. Этим утром адмирал вызвал меня к себе, принял доброжелательно - никаких холодных взглядов и проклятой ледяной отстраненности, никаких "капитан Обри" или "вы, сэр" - и отдал долгожданный приказ направиться в порт Маон и там взять на борт припасы и моего хирурга, находящегося в тех краях в отпуске.

По правде, приказ имел и продолжение:

- Итак, Обри, как мне известно от доктора Мэтьюрина, вы осведомлены о некоторых его тайных экспедициях: он также сказал, что всецело доверяет вам и предпочитает плавать именно с вами, а не с каким-либо другим капитаном.

В настоящее время ему необходимо попасть на французское побережье, немного западнее Вильнева, как я полагаю. Вы высадите его в наиболее удобном для этого месте, а позже заберете оттуда. Когда и как сделать это - решать вам. И я искренне надеюсь, что вы вернете его целым и невредимым, и с наименьшей задержкой.

Но, естественно, в письме писать об этом было нельзя. Как и о тех мыслях, что практически не покидали его голову.

Он избегал их, как мог, говоря себе "Я надеюсь, скоро мы столкнемся с противником и сможем отыграться за то поражение у Медины. Офицеры и матросы, плававшие со мной раньше, знают, что я не боюсь сражений и, полагаю, могу так выразиться, не чураюсь обычного мужества. Но большая часть команды мало со мной знакома, и, думаю, считает, что я намеренно увильнул от сражения.

Очень плохо, когда матросы плавают под командованием человека, которого подозревают в робости. Несомненно, они не могут его уважать, а без уважения дисциплина идет за борт..."

Дисциплина, как суть боевого корабля, конечно, крайне мила сердцу Джека Обри, но некоторые вещи все же дороже - и репутация одна из них. Он не имел ни малейшего понятия о том, как ценил ее, пока Харрис и Паттерсон не стали относиться к нему нельзя сказать, что неуважительно, но со значительно меньшим почтением, чем раньше.

Это случилось не сразу после его крайне непопулярного приказа оставить французов и уйти, когда он очень хорошо знал, что при этом первом разочаровании и обманутых надеждах, падении сильнейшего воодушевления, на корабле с радостью увидели бы, как его выпорют, а через несколько дней после Медины. Инцидент, во всяком случае, если подобную еле осязаемую мелочь можно назвать инцидентом, сопровождался рядом неоспоримых фактов - появлением пары имен в списке первого лейтенанта - виновных в драках (половина из них бывшие скатовцы, а половина - те, кто плавал с Джеком раньше).

Флотское правосудие жестоко и непрофессионально - без доказывания и соблюдения процедур, но на уровне квартердека с решеткой, оснащенной для немедленного исполнения наказания, оно не рассчитано на какие-либо проволочки, а еще меньше на сокрытие истинных причин дела, и довольно часто правда сразу выходила наружу, ничем не прикрытая, а иногда и неудобная.

На этот раз выяснилось, что скатовец, сравнивая Джека с капитаном Алленом, их последним командиром, утверждал, что капитан Обри намного менее предприимчив. "Капитан Аллен просто атаковал бы их, законно это или нет. Капитан Аллен и близко бы не обеспокоился своим здоровьем или покраской. Так что я немного толкнул его или пихнул локтем, как вы могли бы назвать это, чтобы напомнить о манерах".

Это свидетельство объясняло потрепанный вид многих моряков, которые вообще ни в чем не обвинялись - Бондена, Дэвиса, Мартенса и еще нескольких друзей Джека с нижней палубы, даже спокойного старого Джо Плейса, и столь же потрепанный вид как некоторых морских пехотинцев, так и бывших скатовцев, и усилившуюся вражду между морскими пехотинцами и моряками.

Это также позволило Джеку заметить или вообразить, что он заметил изменения в отношении некоторых своих офицеров: отсутствие, пожалуй, несколько преувеличенного благоговения и уважения перед, по их мнению, его репутацией настоящей саламандры, репутацией, что окружала его в течение многих лет и сильно облегчала ему работу, и которую он принимал как нечто само собой разумеющееся.

Все это Джек мог бы описать в своем письме, и, возможно, даже добавить размышления о том, как мужчина теряет репутацию, а женщина теряет свою красоту, и каждый из них почти одинаково оглядывается вокруг в поисках признаков этой потери, но это ничего не сказало бы Софи о настоящем опасении её мужа - страхе, что он и в самом деле мог повести себя малодушно.

Он был глубоко убежден в мнении нижней палубы. Там, может, и довольно много дураков и сухопутных крыс, но преобладали моряки и не только в моральном плане, но и числом, и, как он знал, в вопросах такого рода матросы ошибались редко.

Сердце к этой схватке у него не лежало: ничего подобного тем бушующим эмоциям, радости и яркому предвкушению, как при охоте на лис, но лишь одна сотая чувств от той охоты, что и предопределило последовавшие действия. Ни то, ни сё: человек, может быть, не в форме, но не трусливый, и он, несомненно, искал встречи с врагом со всем рвением, явно вызывая его на бой при соотношении сил не в свою пользу и даже пытаясь спровоцировать.

С другой стороны, Джек помнил свое облегчение, когда понял, что французы не намерены драться: позорное облегчение. Или бесславное - вот нужное слово? Вовсе нет: это было вполне разумное облегчение, что не нужно бросать плохо подготовленный, неслаженный экипаж в отчаянное сражение, в котором столь многие из них, несомненно, погибли бы, оказались ранены, искалечены, изувечены.

В стычках такого рода всегда крайне шокирующий счет мясника, а с такой командой и того хуже, не говоря уже о большой вероятности поражения.

Что же касается его отказа в высадке морских пехотинцев, на первый взгляд он казался ему совершенно невинным. Добросовестное решение, учитывая приказы и то, как Джек их понял.

Но слова адмирала сильно его потрясли, и теперь он настолько часто дискутировал по этому вопросу с самим собой, что больше не мог сказать с ответным обвинением и гневным протестом, в чем же была истинная природа его намерений: ее скрыл спор.

Тем не менее, в этом вопросе намерения - ключ ко всему, и не имело смысла рассказывать об этом никому на свете. Софи, например, безусловно, скажет ему, что муж поступил правильно, но слова эти, хоть и приятные, не возымели бы никакого облегчающего эффекта, поскольку даже она не могла проникнуть внутрь его головы или сердца, или жизненно важных органов, чтобы проверить его намерения. Намерения, что преобладали в тот момент.

Не сможет и Стивен, если на то пошло, но Джек по-прежнему сильно ожидал их встречи, и менее, чем через два дня, когда "Ворчестер" обогнул мыс Мола, неспособный зайти в порт Маона из-за ветра с норд-веста, Джек взял баркас, на веслах протиснулся через узкую горловину, а потом галсами прошел по всей длине залива, борт за бортом, хотя обмен сигналами с офицером, ответственным за Королевские военно-морские склады, показал ему, что ничего, кроме маленькой толики стокгольмской смолы, для эскадры пока не прибыло.

Эти воды он, его рулевой и, по крайней мере, четверо из команды баркаса, знали также же хорошо, как воды Спитхеда или Хэмоазы, и они плыли вверх с какой-то небрежной легкостью - срезав у Лазаретто, поймав отраженное течение около Кукушечьей бухты (распространенная разновидность в этих теплых широтах), скользнув мимо Госпитального канала, обсуждая изменения, произошедшие с тех времен.

Не то чтобы их оказалось много: на различных общественных зданиях вместо Юнион Джека развивался испанский флаг, испанские военные корабли в гавани теперь являлись не трофеями, а союзниками королевского флота, но в целом мало что изменилось.

Здесь все еще ощущался воздух английского торгового города времен короля Георга, а морской порт выглядел неуместным посреди пейзажа с виноградниками, оливковыми деревьями, редкими пальмами и ярким Средиземноморским небом над всем этим.

Когда они проплывали вдоль берега, Джек указывал на различные места, которые могли заинтересовать юношу рядом с ним: Сент-Филипп, пороховой завод, артиллерийский парк, склад рангоута. Но долговязый парнишка, прыщавый новичок-первогодок по имени Уиллет, чересчур волновался в его компании, слишком сильно стремился на берег и, возможно, был слишком глуп, чтобы усвоить столько информации, так что, когда баркас подошел ближе к городу, Джек замолчал.

"Выпью пинту хереса в "Хоселито", как в старые добрые времена, - сказал он про себя, - закажу отличный обед в "Короне" - бифштекс, пудинг, маринованную рыбу с крекерами и те треугольные миндальные пирожные на десерт, а затем погуляю, осматривая все знакомые местечки, пока обед не приготовят". - В контору капитана порта, - вслух сказал он Бондену.

Баркас скользил вдоль высокой стены на противоположной стороне гавани, стены с потаенной зеленой дверью, ведущей к голубятне, где Джек впервые занялся любовью с Молли Харт.

Стена была усеяна дикорастущими каперсами в расщелинах между камнями, которые теперь покрылись странными мохнатыми цветами. Как и тогда. И мысли Джека все еще оставались в прошлом - смесь похотливости, нежности и смутного сожаления, когда баркас привелся к ветру и уткнулся в пристань около капитанской лестницы.

- Сбегайте-ка, мистер Уиллет, к капитану порта. - сказал Джек. - Передайте ему мои наилучшие пожелания и спросите, где стоит продовольственное судно Стивена, "Эльс Сет Долорс".

- Есть, сэр, - отчеканил Уиллет с перепуганным выражением лица. - "Эльс Сэт Долорс", сэр. На каком языке мне следует к ним обратиться?

- На испанском или французском, а если ответа не последует, можете попытаться на латыни. С вами пойдет Бонден.

- С наилучшими пожеланиями от капитана порта, сэр, - вернувшись, доложил Уиллет, - "Сэт Долорс" взяла курс на ля...

- Догану, - подсказал Бонден.

- Но доктор Мэтьюрин отправился в...

- Сьюдаделлу, верхом на муле.

- И его не ждут раньше воскресного вечера.

- Прошу прощения, сэр, - вмешался Бонден, - субботнего, скорее всего.

- Он сказал "сабат", - вскричал Виллет.

- Да, сэр, но в этих краях сабат - суббота. Воскресенье они зовут димонш или чем-то в этом роде.

- Спасибо, мистер Уиллет, - сказал глубоко разочарованный Джек. - Впрочем, думаю, мы также можем здесь отобедать, прежде чем вернемся на корабль, - на мгновение он задержал взгляд на одиноких дамах, толпившихся у морского берега. До отплытия с "Ворчестера" Джек выдал мальчишке полгинеи из его жалованья, и хотя Уиллет не отличался ни приятными манерами, ни особым интеллектом, Джек не хотел, чтобы на эти деньги он подцепил сифилис.

- Элдон, - позвал Обри седого бакового гребца с обветренным лицом, - мистер Уиллет отобедает у Банса, а затем покажите ему достопримечательности Маона - артиллерийский парк, сухой док для кренгования, испытательный полигон и протестантскую церковь, пирсы, если там что-то строится, а если останется время до шести часов, то и больницу для умалишенных.

С Бонденом он условился об обеде для команды баркаса, приказал им выбрать дневального и в одиночестве удалился.

Любовные похождения редко заканчивались благополучно для Джека Обри. Те немногие, на которые Джек отваживался, почти всегда завершались тем, что отравляли ему не только настоящее, но и прошлое. И все же сегодняшняя вылазка могла оказаться исключением.

День выдался солнечным, как это часто бывало, когда Джек служил на Менорке лейтенантом и коммандером, и теплым, так что, взбираясь по лестнице в верхний город, он расстегнул мундир, теперь куда лучше пошитый, чем тот, что он носил десять лет назад, но не помешавший тому, чтобы его узнали и поприветствовали в "Хоселито" и других местах, куда Обри заглядывал по пути к "Короне".

Порт-Маон все еще носил множество признаков длительного английского владычества: совершенно независимо от находящихся в гавани солдат и офицеров с трех кораблей Королевского флота - двух шлюпов и брига-канонерки на конвойной службе - на улицах попадались розовые лица и соломенные, как у Джека Обри, волосы. Продавался чай и даже булочки, а также английское пиво и табак, а в "Хоселито" наличествовали экземпляры лондонских газет не более чем двух-трехмесячной давности.

Но тучные годы миновали, дни, когда весь Средиземноморский флот базировался в Порт-Маоне и мощные гарнизоны заполняли Сан-Филипп и цитадель. Сейчас Королевский флот больше опирался на Мальту и Гибралтар, а испанский флот держал в Маоне лишь парочку бригов, и гарнизон составляли всего несколько рот местной милиции. Поэтому стало понятно, почему город в целом казался довольно сонным, а места, ранее, главным образом, обслуживавшие матросов и солдат, имели несколько заброшенный вид.

В "Корону" Джек вошел с черного входа - через заросший апельсиновыми деревьями двор. Там он и сел на каменное ограждение фонтана в центре дворика, чтобы перевести дыхание и охладиться после прогулки. Простуда давно прошла, но Джек еще оставался не в форме, и в любом случае, прогулка по твердой, устойчивой земле после недель и месяцев качающейся под ногами палубы всегда заставляла его тяжело дышать.

Из окна верхнего этажа донесся голос напевающей себе под нос женщины - длинная песня в стиле фламенко со странными интервалами и мавританскими напевами, часто прерываемая выбиванием подушки или переворачиванием матраса.

Гортанное контральто напомнило Джеку о Мерседес: очень, очень красивой девушке с Менорки, с которой он познакомился в этой самой гостинице еще до своего продвижения по службе. Что с ней? Наверняка ее умыкнул какой-то солдат. Многодетная мать, растолстевшая. Но, как он надеялся, по-прежнему жизнерадостная.

Песня продолжалась, превосходная угасающая каденция, и Джек слушал все более и более внимательно: не так много вещей трогало его столь же глубоко, как музыка. Тем не менее, он не весь обратился в слух, и в длинную паузу, пока подушки запихивали в слишком маленький сундук, его приземленный живот издал такое урчание, что Джек встал и прошел в таверну - широкое, низкое, прохладное и затененное помещение с огромными, встроенными в стены бочками и посыпанным песком полом.

- Долбаный старый придурок, - в тишине спокойно произнес попугай, но без особой убежденности. Джек знавал это место с атмосферой настолько густой от табачного дыма, что было трудно отличить один мундир от другого, и настолько оживленным, что заказы приходилось буквально реветь, как будто кричишь на фор-марс.

Теперь он как будто ходил во сне, до мельчайших деталей отражающем материальное окружение, но лишенном жизни, и дабы разрушить чары, Джек позвал:

- Есть кто дома? Ау.

Ответа не последовало, но Джек был рад увидеть, как из прихожей вышел огромный бульмастиф, оставляя первые следы на недавно посыпанном песком полу. В "Короне" всегда жили прекрасные английские мастифы, и эта собака - молодая пятнистая сука со спиной настолько широкой, что за ней можно было пообедать, должно быть, являлась внучкой тех, что он хорошо знал.

Сука, конечно, никогда его раньше не видела. Она с отстраненной вежливостью понюхала руку, очевидно, не впечатлилась, и ушла в патио. Джек вошел в прихожую - квадратную залу с двумя лестницами и двумя английскими напольными часами, всю залитую ярким солнцем. Он позвал еще раз, и, когда эхо его голоса затихло, услышал отдаленный возглас "Иду" и цокот ног этажом выше.

Он разглядывал часы, сделанные В. Тимминсом из Госпорта и украшенные впечатляющим кораблем последней эпохи, все еще несущим латинский рей на бизани, когда топот достиг правой лестницы, и, глядя наверх, Джек увидел спускающуюся Мерседес, ничуть не изменившуюся: все еще пышногрудая, но не раздавшаяся фигура, ни усов, ни огрубевшей кожи.

- Мерси, дорогая моя, ты ли это, - воскликнул он. - Как я счастлив тебя видеть!

И подойдя к подножию лестницы, встал там с распростертыми объятиями.

Мерседес на секунду сбилась с шага и с криком:

- Безумный капитан! - бросила себя в объятия Джека. Хорошо еще, что он человек крепкий и хорошо приготовился, поскольку Мерседес, хотя и обладала тонкий талией, девушкой была пышной и имела преимущество в высоте. Джек выстоял, несмотря на удар. Мягкий, душистый удар, и, крепко обняв, он поднял Мерседес и посмотрел ей в лицо с большим удовлетворением.

На нем Джек заметил удовольствие, свежесть, веселость - она вся прямо как цветущий персик, и Джек от всего сердца поцеловал её восторженным, откровенно любовным поцелуем, который также страстно вернули. "Корона" уже повидала поцелуи, Джек и Мерседес обменивались ими и раньше, так что крыша сейчас не рухнула, но их череду прервала ужасная суета.

Обе пары часов пробили час дня. Входную дверь и два окна с грохотом захлопнул внезапный порыв ветра, четыре или пять бульмастифов залились лаем, и одновременно прихожая заполнилась людьми, зашедшими с улицы или со двора или спустившимися по другой лестнице: все с сообщениями, вопросами или заказами, которые приходилось выкрикивать сквозь глухое гавкание собак.

Мерседес отпихнула и отшлепала мастифов, управилась с вопросами на английском, испанском и каталонском и между делом велела мальчишке отвести капитана в "Русалку" - особенно комфортабельную маленькую комнату парой лестничных пролетов выше.

И в этой маленькой зале, когда в "Короне" все снова успокоилось, они весьма компанейски сидели вместе, поедая обед за небольшим круглым столом. Блюда подымались с пылу с жару прямо с кухни с помощью встроенного в стену подъемника.

Мерседес ела гораздо меньше Джека, но говорила намного больше, намного-намного больше: ее английский никогда не был идеален: а с годами подзабылся, и теперь ее довольно своеобразные ремарки прерывались булькающим смехом и возгласами:

- Кошачий английский, просто безумный, кухонный кошачий английский.

Тем не менее, Джек прекрасно понял суть: Мерседес вышла замуж за хозяина "Короны" - человека намного старше, ничтожного, худого, жалкого, слабого, неуклюжего и скупого как барсук, сделавшего ей предложение, только чтобы насолить своей семье и сэкономить на её жаловании.

Ни разу муж не сделал ей ни единого подарка. Даже кольцо её было бронзовым и потому не имело ни стоимости, ни обязательств - в отличие от подарка, который когда-то давно преподнес ей Джек, хотя нет, не так давно, и который располагался у ее сердца в это самое мгновение - она надела по случаю новый передник и теперь, расстегивая его, наклонилась над столом, показывая ему бриллиантовый кулон, что Джек купил ей во втором году - один из многих прелестных плодов захвата ценного приза - низко угнездившийся у нее на груди.

И этот муж, эта грязная тварь, уехала на несколько дней в Барселону. Джек, несомненно, может занять свою старую комнату - её заново оклеили обоями и снабдили малиновыми занавесками!

- О, будь я проклят, Мерси, дорогая, - воскликнул он, - я уже капитан, знаешь ли, и не должен спать вне своего корабля.

- Неужели даже нельзя позволить немного сиесты после этого утиного пирога и в такой жаркий день? - спросила Мерси, глядя на него широко распахнутыми невинными глазами.

Лицо Джека, несколько румянее обычного (после ухи, омаров, отбивных из ягнятины, утиного пирога, меноркского сыра и трех бутылок вина), расплылось в счастливой улыбке, настолько широкой, что ярко-голубые глаза превратились в щелочки, и Мерседес поняла, что он собирался сказать что-то забавное. Так бы Джек и сделал, как только бы подобрал нечто среднее между «не спать» и вульгарностью, если бы Стивен не нанес самый несвоевременный в своей жизни визит.

Они услышали его резкий, скрипучий голос на лестнице, и Мерседес успела вскочить и принять позу ожидания у стола, когда ворвался Стивен, воняющий разгоряченным мулом.

- Доброго вам дня, молодая леди, - сказал он на каталонском, а затем без малейшей паузы, - ну, братец, допивай свой кофе. Нельзя терять ни минуты. Мы должны бежать к шлюпке.

Он схватил кувшин с водой, осушил его, узнал Мерседес и заявил:

- Матерь Божья, это вы, дитя мое, я рад вас видеть. Прошу вас, моя дорогая, принесите счет - капитан должен немедленно уехать. У тебя, что гость? - спросил он Джека, заметив два прибора.

- Нет, сказал Джек. - То есть, да, наверняка, конечно. Стивен, давай встретимся около шлюпки через пару часов, раньше не стоит - я дал увольнительную молодому джентльмену и не могу бросить его здесь.

- Джек, я почти загнал своего бедного мула. Ты, вне всякого сомнения, можешь бросить мичмана. Десять мичманов.

- Скажу еще раз, здесь у меня некие важные переговоры с другом.

- Скажи, а эти переговоры имеют самую крайнюю важность в интересах службы?

- Они скорее личного характера, но...

- Тогда давай больше о них не услышим, прошу. Стал бы я трястись по невыносимо долгой дороге от Сьюдаделлы в самый солнцепек, отрывал бы я тебя от кофе и компании, и не стал бы отказываться от него сам, если бы не ради важной спешки? Если бы это не было важнее тесного общения или даже нарушения супружеских уз, ради Бога? Давай, дитя, треуголку капитана, мундир и саблю, прошу. Долг зовет его прочь.

Зову долга Джек повиновался, но выглядел угрюмым и недовольным, что не осталось незамеченным ни рулевым, ни командой баркаса, поспешно вызванными из кегельбана Флорио, и они держали ухо востро.

Взглянули на угрюмое и грозное лицо своего капитана, переглянулись, почти незаметно кивнув или подмигнув, и всё поняли: расселись по своим банкам - чопорные, безмолвные, прямо как паиньки в воскресной школе, а Бонден с сильным благоприятным ветром направил баркас прямо вдоль гавани. Офицеры молча сидели на кормовой банке.

Молчание Джека проистекало из крайнего разочарования и раздражения, Стивен же молчал, поскольку мысли его блуждали где-то далеко, озабоченный мотивами и вероятностями, в первую очередь, а затем уже вопросами расстояний, которые нужно преодолеть различным людям, и временем, необходимым для этих поездок.

Этим утром Стивен получил известие о встрече, над которой он и его коллеги трудились - встрече с высокопоставленными людьми на французской службе и их союзниками. Встреча могла привести к крайне значительным последствиям. Саму встречу подтвердили, но для того, чтобы важный офицер из Рошфора принял в ней участие, её перенесли на три дня вперед.

Все факторы, которые Стивен мог проверить, говорили, что встреча могла быть проведена теми, кто доберется по земле, но остались еще способность "Ворчестера" перевезти его на эту неясную встречу в болотах, и как только они оказались в капитанском салоне, Стивен спросил:

- Джек, скажи, ты можешь высадить меня в устье Эгюии к вечеру вторника?

- А где эта Эгюии? - холодно спросил Джек.

Стивен повернулся к столу с картами и провел пальцем по низкой плоской береговой линии Лангедока с его соляными лагунами и солеными болотами, каналами и мелкими несудоходными реками, задушенными отмелями, извивающимися сквозь малярийные болота, и сказал:

- Здесь.

- Так далеко? - воскликнул Джек, посмотрев на карту и присвистнув. - Я полагал, ты имел в виду что-нибудь в этих краях. Как я могу отвечать за такое расстояние, если не могу предсказать направление и силу ветра? Особенно направление. Сейчас оно не то чтобы неблагоприятное, но ветер может начать заходить, пока в любую минуту не задует нам прямо в лицо, прямо в лоб, как говорят.

Поражаюсь, что ты задал такой простой вопрос: ты должен знать уже, что даже с самыми благими намерениями в мире корабль не может лежать к ветру круче шести румбов, а "Ворчестер" и близко не столько. Ты, наверное, слыхал о сносе - кто-то должен был, конечно, рассказать тебе о нем и...

- Ради Бога, Джек, просто направь корабль как можно ближе к нужному месту, а потом расскажешь мне о сносе. Нельзя терять ни минуты.

За время пребывания на флоте эти слова так часто адресовались ему, что даже в состоянии этой спешки Стивен радовался, что именно он их произнес и повторил:

- Нельзя терять ни минуты.

- Хочешь ли ты, чтобы я обрубил канат? - серьезно спросил Джек и пояснил: - Обрубил канат, бросив и его, и якорь?

- Это сэкономит много времени?

- Не более пары минут при таком чистом грунте.

- Тогда, возможно, лучше сохранить наш якорь, - сказал Стивен, - это бесценное орудие драгоценного ожидания.

Джек ничего на это не ответил, а вышел на палубу.

"Боюсь, что огорчил его, беднягу", - сказал Стивен сам себе, а затем снова погрузился в прежний поток мыслей. Полуосознанно он услышал скрипку на шпиле, "навались и упрись" матросов на вымбовках, мощный крик "навались и тащи", скрипка ускорила темп, а затем еще более сильный крик "навались, якорь встал".

Через две минуты якорь взяли на кат, "Ворчестер" под марселями, косой бизанью и кливером в бейдевинд тяжеловесно пробирался в сторону мыса Мола, попутно устанавливая брам-стеньги. Когда корабль отошел подальше от мыса, паруса поймали истинный, не отраженный от берега ветер - умеренную трамонтану, и Джек, стоя со штурманом около рулевого, сказал:

- Круче к ветру, пока не заполощет.

Спица за спицей поворачивая штурвал, корабль приводили к ветру, пока наветренная шкаторина грот-марселя не начала заполаскивать.

- Подтянуть булини, - приказал Джек.

- Раз-два, взяли. Одерживай! - донеслась от фор-, грот- и бизань партий традиционная приговорка в точном порядке и с огромным воодушевлением.

- Булини подтянуты, сэр, - с не меньшим рвением проревел с бака Моуэт, который, как и все, кто плавал с Джеком Обри на "Софи", привык к подобным внезапным отплытиям из Маона.

В те времена Джек имел личные источники информации о перемещении неприятельских купцов, и "Софи" выскакивала, мгновенно учиняя хаос франко-испанской торговле и отсылая призы в таких масштабах, что одно время у Холборнского причала не осталось мест и добыче приходилось швартоваться в фарватере.

Именно тогда капитан "Софи" и получил прозвище Счастливчик Джек Обри, и его смелость, удача и точная разведка принесли всему экипажу кучу денег, что им весьма понравилось.

Но даже без призовых денег или с меньшим их количеством, они все равно любили эти плавания, долгие погони на грани возможного, а затем захват - пиратство с чистой совестью. И теперь с обычной молниеносной скоростью от бывших матросов "Софи" среди ворчестерцев разлетелся слух, и матросы с удвоенной энергией тянули булини и круто брасопили.

Джек это, конечно, заметил, так же, как заметил и нетерпеливый, вопрошающий взгляд Пуллингса, и с болью понял, что собирается разочаровать их всех еще раз.

- Круче к ветру, пока не заполощет, - повторил он снова, и "Ворчестер", обрасопленный насколько позволяла его сущность и даже больше, так что стал похож на корабль с косым парусным вооружением, выиграл почти полрумба круче к ветру. Джек изучил наклон колдунчика и приказал принести азимут-компас, чтобы произвести измерения сноса и мыса Мола, долго вглядывался в небо: знакомое чистое небо трамонтаны с высокими белыми облаками, непрерывно движущимися в сторону Африки, и методично начал распускать паруса, приказав бросать лаг каждые пять минут.

- Если ветер удержится, а тому есть определенная вероятность, я смогу доставить тебя в устье твоей реки вовремя, сделав три галса, на последнем воспользовавшись прибрежным течением, - напоследок сообщил Джек Стивену, возвращаясь в каюту.

- Но ты должен понимать - ни в чем нельзя быть абсолютно уверенным, если дело касается моря.

Он по-прежнему говорил несколько официальным тоном и выглядел выше и строже, чем обычно. Даже когда Стивен выказал свою признательность, Джек продолжил все тем же голосом.

- Я не уверен, правильно ли понял, что ты имел в виду, говоря сейчас в "Короне" о нарушении супружеских уз, но если это именно то, о чем я думаю, позволь сказать тебе: я чрезвычайно возмущен этим обвинением.

У Стивена на языке вертелось отрицание всего и вся, отрицание или быстрое, хотя абсолютно лживое, объяснение своим словам, но оказалось, что правдоподобно врать самому близкому другу - неимоверно сложная задача. В итоге он только и успел, что раз или два провести языком по губам, словно смущенный виноватый пес, перед тем, как капитан Обри вышел из каюты.

- Как грубо, - пробурчал Стивен сам себе. - Боже мой, как грубо.

Еще некоторое время он продолжал стоять, склонившись над картами, изучая путь к тайному месту встречи, которым его коллеги и шпионы пользовались намного чаще, чем теми, что находились в южных областях. Но сам уже много лет здесь не бывал.

Он прекрасно все помнил: лагуну в устье реки, большую дамбу за ней, что отделяла пресную воду от соленой; далеко слева от дамбы находились пастушья хижина - одно из этих просторных зданий, где зимующие овцы размещаются по ночам - и почти всегда пустующие охотничьи домики; справа вдали располагалась деревня Мандьярг, практически опустошенная малярией, мальтийской лихорадкой и воинским призывом, но к ней все еще вела разбитая дорога. Уже в нескольких шагах от поселения, глубоко в зарослях тростника, начинался рай для уток, множества различных видов болотных птиц, комаров и бородатых синиц.

- Выпи, должно быть, уже прилетели, - сказал Стивен, отчасти, чтобы умерить ту неловкость, что продолжала нарастать в глубине сознания, и вернулся на свою половину корабля.

Здесь он обнаружил своих помощников, и вместе они сделали обход почти безлюдного лазарета (верблюжий укус, парочка переломов), проверили свои записи и запасы лекарств.

Мистер Льюис отлично справлялся с обязанностями медика в отсутствие Стивена, но осталось крайне прискорбное количество супового концентрата и портвейна, предназначенных для больных. На них, как и на две винчестерские кварты настойки ацетата аммония, соблазнившись надписью "Спиртовая настойка" на ярлычке, посягнули чьи-то преступные руки, все еще не пойманные.

- Мы сразу же поймем, когда они примутся за настойку аммония [25], - сказал мистер Льюис, - и, несомненно, реквизируем то, что грабитель и его друзья не допьют, но портвейн и суп пропали навсегда. В том, что их не принайтовили к палубе, повинен я, и мне придется восполнить потерю из собственного кармана.

Единственным моим утешением служат слухи о непомерно больших призовых, ожидающих нас, что позволит мне восполнить потерю, не доводя себя и миссис Льюис до нищеты, и даже, возможно, предоставит нам возможность обзавестись каретой, ха-ха-ха! А вы что скажете, сэр?

- Будущее мне неведомо, - ответил Стивен. - И еще в меньшей степени известны события прошлых дней. Что за место эта Барка, где юного Уильямса укусил верблюд?

Льюис в деталях поведал ему о Барке и Медине, закончив такими словами:

- В конечном счете, сэр, принимая во внимание все обстоятельства, я, наверное, могу заключить, что никогда не видел экипаж корабля столь... столь подавленным, возможно, именно это слово применимо к текущему состоянию дел, когда весь боевой задор экипажа исчез.

Столь недовольным офицерами и, несомненно, существующим положением дел, столь разделимся на разные лагеря и не склонным к компромиссу - два перелома и выбитые зубы, безусловно, результат именно этого, что бы там ни утверждали сами стороны, и столь склонным к мелким кражам. Но не сомневаюсь, что этот приз унесет ощущение неудач прочь, и все встанет на свои места.

Наш младший фельдшер столуется с двумя бывшими матросами "Софи", и те говорят, что капитан Обри никогда не покидал Маон в спешке, чтобы не вернуться с призом - никогда, клянутся они, такого не бывало. И если он это проделывал на четырнадцатипушечном бриге, то что он сделает на линейном корабле? Полагаю, ни больше, ни меньше, чем галеон, а, скорее, даже два.

- Мистер Льюис, - ответил Стивен, подняв фонарь, чтобы яснее увидеть блеск алчности, - не забывайте, что мы больше не воюем с испанцами.

Блеск померк, чтобы потом упрямо вернуться вместе с замечанием, что огромные богатства по-прежнему перевозят морем, даже если галеонов больше нет.

- Вспомните "Гермиону", - воскликнул Льюис. Только доля хирурга превышала четыре тысячи фунтов!?

Стивен в задумчивости пошел спать. То есть мозг его пребывал в состоянии задумчивости, да и лицо выражало то же самое, но на самом деле он так устал после яростной утренней скачки на муле - злее обычного - что не мог собрать мысли в кучу.

Понятия, идеи и образы беспорядочно представали перед внутренним взором безо всякой видимой связи. Это дельце в Медине, конечно, объяснило некую резкость Джека. Что же это был за носорог с цепкой верхней губой, описанный Льюисом? Насколько можно доверять Ла Рейньеру (помощнику агента в Монпелье)? Как пришло ему, Стивену, в голову в "Короне" сказать "нарушение супружеских уз"?

Обвинение, несомненно, справедливое: оно также, бесспорно, являлось дерзкой, неуместной, невоспитанной, непростительной вольностью. Было ли это нетерпение и усталость с его стороны или скрытая ревность при виде этой прекрасной, податливой, любвеобильной девки? В любом случае это оказалось некорректно, а поскольку Мерседес теперь замужем, то это оказалось бы двойным нарушением супружеских уз. Его глаза закрылись, когда он повторил это трижды, как заклинание.

Он спал долго-предолго, проснувшись с восхитительным ощущением легкости, его почти бесплотное тело размазалось по кровати. Стивен лежал, потягиваясь и наслаждаясь, пока внезапное воспоминание о том, куда "Ворчестер" нес Стивена, не стерло выражение теплого, добродушного и дремотного довольства с его лица.

Одновременно он увидел, как его дверь осторожно приоткрылась, и Киллик просунул в щель свой длинный красный нос. Стивен знал, что Киллик делает так уже в шестой или седьмой раз - точнее сказать не мог, но был абсолютно уверен в этом, как уверен и в словах, что Киллик произнес: если доктор уже проснулся, то капитан будет рад разделить с ним завтрак, а затем неожиданное дополнение о том, что на палубе есть нечто, на что Стивену стоит взглянуть.

Джек оставался на палубе в ночную вахту и еще раз - перед рассветом, когда посвежел ветер. Те немногие урывки сна (а к подобному он привык), оказались глубокими и освежающими. Пронизывающий ветер (ночью холодный) и летящие брызги покончили с большей частью его плохого настроения, и, хотя Джек задерживал свой завтрак до того, как проснется Стивен, ранняя кружка кофе и кусок хлеба с медом восстановили большую часть его обычной добродушия.

- Доброе утро, доктор, - сказал он, когда Стивен, щурясь, вышел на залитый солнцем квартердек. - Взгляни вот на это. Разве не восхитительно? Я не поверю, что ты, при всем твоем морском опыте, видел подобное.

Квартердек оказался переполнен: все офицеры и молодые джентльмены находились там: атмосфера всеобщего азарта, и Стивен заметил, что его близкие друзья выжидательно поглядывали на него с благодушным триумфом, как будто он мог в любой момент рухнуть от изумления.

Он посмотрел на бледно-голубое утреннее небо, чуть более темное море с белыми кружевами пены, число поставленных парусов. Стивен крайне не желал выставлять себя в неблагоприятном свете перед таким количеством сравнительно незнакомых людей, не хотел и разочаровывать своих друзей, и со всей убежденностью и изумлением, какие мог изобразить на пустой желудок, возопил:

- Не думаю, что когда-либо видел. Самое замечательное зрелище, клянусь.

- Ты можешь разглядеть получше вот отсюда, - сказал Джек, подводя его к борту, и, внимательно сопровождаемый восхищенными взорами всех присутствующих на квартердеке, Стивен обозрел массу перекрывающихся треугольных парусов вдоль всего бушприта и за его пределами.

- Вот, - произнес Джек.

- Вот, теперь ты видишь все великолепие. Фока- и фор-стень-стаксель, разумеется, мидель-кливер, наружный кливер, бом-кливер, кливер и летучий кливер! - Джек детально объяснил Стивену, что после долгих экспериментов он нашел, что это - наилучшая комбинация при нынешнем дифференте "Ворчестера" и этих слабых ветрах, назвал огромное количество других стакселей, указал на бизань и контр-бизань, указал на полное отсутствие прямых парусов на грот-мачте и их малочисленность вообще, и искренне заверил Стивена, что, сместив таким образом центр вращения, теперь держал настолько круто к ветру - аж на шесть полных румбов, так что сейчас, при наличии умелых рулевых у штурвала и первоклассного старшины-рулевого, мог забрать ветер у любого семидесятичетырехпушечника своего класса.

- Когда насмотришься досыта, приходи, вместе позавтракаем - у меня есть умопомрачительный бекон с Менорки - и выстроим все по порядку.

Джек поспешил прочь, а Пуллингс подошел пожелать доктору доброго утра и поздравить его, что довелось увидеть подобное.

- Теперь у вас действительно есть, что рассказать своим внукам, - заметил Моуэт, и, указывая наверх, добавил, - и не забудьте о крюйс-брам-стакселе.

- Я восемь лет прослужил с сэром Аланом Ховартом, и, полагаю, он величайший приверженец верхних летучих парусов во флоте, - сказал Коллинз, - но за все время я ни разу не видел весь набор, только не все одновременно.

Стивен подумал, как долго ему следует пялиться на "весь этот набор", дабы соблюсти приличия - он чуял запах бекона и кофе и истекал слюной.

- Мистер Пуллингс, дорогой, - начал было доктор, но в этот момент летучий кливер счел нужным оторваться от шкота, и в суматохе Стивен ускользнул.

Друзья все еще завтракали в роскошном флотском стиле, когда вошел помощник вахтенного, даже не дождавшись разрешения Джека.

- Вахта мистера Моуэта, сэр, - воскликнул он, - и прямо на левой скуле паруса четырех купцов.

- Не военные корабли, мистер Хани?

- О нет, сэр. Большие жирные-прежирные купцы - все сбились в кучу, ха-ха-ха! - мистер Хани от всего сердца громко рассмеялся и закашлялся, встретив холодный взгляд своего капитана. Джек отпустил его, заметив Стивену:

- Боюсь, что буду вынужден их снова жестоко разочаровывать. Но если мы хотим оказаться в устье Эгюии завтра вечером, то времени гоняться за призами нет.

- Прошу прощения, сэр, - произнес Моуэт, показавшись в дверях, - но боюсь, что Хани доложил не совсем точно. Прямо по левой скуле четыре паруса купцов, один из них велик, и если мы не сменим курс, то через пол-склянки они окажутся с наветренной от нас стороны. Разрешите положить корабль на другой галс?

- Вы в точности уверены, что это купцы?

- Сама уверенность, сэр, - ответил Моуэт, широко ухмыльнувшись, прямо-таки дружелюбный волк.

- Тогда наш курс должен оставаться ост-норд-ост тень ост.

- Есть, сэр, - с похвальной стойкостью подтвердил Моуэт, - курс ост-норд-ост тень ост. - Лицо его потускнело, и он вышел из каюты.

- Вот, - сказал Джек, - этого я и боялся. Превосходная двенадцатичасовая погоня, весь экипаж на палубе, расправлен каждый клочок паруса, погонные пушки играют в кегли - все это отлично бы сплотило матросов после провала в Медине. Ты слышал об этом, Стивен?

- Пришлось, и в невыносимых подробностях.

- Мне пришлось их разочаровать там... или мне так показалось. С тех пор их как подменили. И сам я с тех пор почти все время был адски зол - просыпался утром уже сердитым и легко раздражался в течение дня. Скажи мне, Стивен, есть ли таблетки или микстуры против хандры и дурного нрава? Я в последнее время в ужасном унынии, и, боюсь, ты это заметил.

На мгновение он подумал сообщить Стивену о подозрениях, что крутились у него в голове, но, вспомнив, какие встречи приходилось проводить его другу, сказал только:

- Если ты закончил, Стивен, можешь покурить. Уверен, ты прикупил в Маоне самого зловонного табака.

- Если ты уверен, что и в самом деле это не станет тебя раздражать, - ответил Стивен, мгновенно ощупывая карманы, - то могу. Для меня табак - венец еды, лучшее начало дня, превосходный усилитель радостей жизни.

Потрескивание и продукт горения этого маленького бумажного цилиндра, - продолжил он, подняв сигару, - дает мне чувственное наслаждение, о чьих глубоких корнях я стыжусь и размышлять, а медленное тление, в целом, дает удовлетворение, от которого я не должен запросто отказываться, даже если это причиняло мне вред, которого и нет.

И близко не так. Напротив, табак очищает мозг от лишнего, обостряет ум, вознаграждает благоразумных курильщиков бодрым и жизнерадостным настроением. А скоро мне потребуется вся моя жизнерадостность и бодрость.

- Как бы я хотел, чтобы ты туда не ходил, - тихо произнес Джек.

- Выбора нет, - отозвался Стивен.

Джек кивнул: в высадке Стивена около удаленного ручья было столь же мало возможности выбора, как и у Джека, ведущего корабль в схватку, но присутствовало еще что-то ужасно хладнокровное в деле с этим ручьём, хладнокровное, темное и одинокое.

Сама эта идея ему была противна, но все же он гнал "Ворчестер" туда, где идея воплотится в реальность, со всем мастерством, приобретенным за время, проведенное в море. Джек безжалостно гнал корабль и экипаж, кливеры и стаксели постоянно убирались и расправлялись с предельной четкостью относительно стремления корабля привестись к ветру, и сам он вахту за вахтой стоял за штурвалом.

Ворчестерцы озадачились: те, кто понимал мореходное искусство - глубоко впечатлены, а те, кто нет - столь же сильно поражены ощущением неимоверной срочности, что тоже мгновенно выполняли все приказы.

Джек гнал корабль так сильно, что когда выполнил подход к берегу, еще оставалось в запасе время - невыносимо тянущиеся часы, в которые "Ворчестер" крейсировал туда-сюда, а на ярком западном склоне неба солнце клонилось к закату.

Оно, наконец, зашло, полыхая долгим золотым пламенем, пока корабль бежал под неустойчивым ветром, неся с собой тьму. И всё же прошел еще час, прежде чем они подошли достаточно близко, чтобы послать шлюпку к этому плоскому, пустынному берегу, и этот час тянулся как десять.

Все приготовления сделаны, письма написаны, указания повторены несколько раз. Джек возился с потайным фонарем, голубым сигнальным фальшфейером, пистолетами, и патентованным устройством добывания огня, что Стивен брал с собой. Джек также добавил складной нож и несколько саженей крепкого троса.

- Я сменил кремни на пистолетах, - еще раз сказал он.

Стивен снова поблагодарил его и взглянул на часы: прошло только семь минут.

- Давай, - произнес он, подойдя к футляру виолончели, - сымпровизируем.

Несколько минут они пиликали и гоняли канифоль туда-сюда. Затем Стивен наиграл строчку из симфонии Гайдна, которую когда-то вместе слышали - странную навязчивую незавершенную фразу, слабый вопрошающий голос из другого мира. Джек подхватил. Они сыграли в унисон раз или два, а затем повторяли мелодию на все лады с бесконечными вариациями, иногда играя согласованно, а временами вразнобой.

Ни один не являлся великолепным музыкантом, но каждый был достаточно компетентным, чтобы выразить многое из того, что хотел выразить, и так они и перекликались без остановки до тех пор, пока не пришел Пуллингс, чтобы сообщить, что корабль на глубине десяти саженей, и катер спущен.

После залитой светом каюты палуба показалось непроницаемо тёмной - только свечение нактоуза. Невидимые руки провели Стивена по трапу. "Ворчестер" не нес топовых огней, огромные кормовые фонари тоже оставались холодны и темны, иллюминаторы и окна кормовой каюты тщательно затемнены. Корабль тихо крался к еще более темному берегу по невидимому морю: над головой призрачные паруса, разговоры вполголоса.

Стивен тяжело облокотился на поручень: кто-то внизу трапа поставил его ищущую опору ногу на первую ступеньку. Он почувствовал, как рука Джека нащупала его руку, пожал ее и спустился вниз в шлюпку.

- Отваливай, - мгновение спустя скомандовал Моуэт. Высокая, темнее ночи корма "Ворчестера", закрывающая большой участок звездного неба, начала медленно удаляться. - Весла на воду, - приказал Моуэт, и шлюпка моментально оказалась в одиночестве.

С берега дул бриз, наполненный ароматами суши: вонь болота, запах росы на камыше, запах растений вообще.

Гребли долго, но все прошло легко - луна не взойдет еще час. Никто не разговаривал, и Стивен обнаружил, что сидение в темноте, с ритмичным плеском весел, толчками, ощущением движения, но движения невидимого, было похоже на сон, или, точнее, на иное состояние сознания, но теперь глаза привыкли к темноте, и он мог достаточно четко разглядеть землю.

Сияние звезд, казалось, становилось сильнее, хотя облака и плыли по Млечному Пути, и Стивен узнал некоторых матросов - хотя признал скорее по общему ощущению, чем по лицам, а Финтрума Спелдина - по истлевшей старой шерстяной шапке, с которой тот никогда не расставался. Все трезвые, надежные и крепкие. Бондена он, конечно, узнал с самого начала.

- У вас есть плащ, доктор? - неожиданно спросил Моуэт.

- Нет, - ответил Стивен, - и не чувствую в нем нужды. Уверен, впереди теплая, даже душная ночь.

- Так и есть, сэр, но у меня такое чувство, что ветер зайдет с зюйда - взгляните на эти облака, как их повернуло и разорвало. А если так случится, то пойдет дождь.

- Доктор сидит на своем плаще, - вмешался Бонден, - я сам положил его сюда.

- Теперь вы можете довольно четко увидеть башню, - через некоторое время заметил Моуэт. Стивен посмотрел в указанном им направлении, и там, и в самом деле, на фоне неба выделялась темная квадратная башня, построенная римлянами, во времена, когда море вдавалось вглубь суши на пять или даже десять миль.

Больше никто ничего не сказал, пока не услышали, как небольшие волны разбиваются о берег, и не увидели слабую линию белого прибоя по обе стороны.

- Мы почти на четверть мили к югу от отмели, сэр, - тихо произнес Моуэт, стоя в лодке, в то время как остальные отдыхали на веслах. - Это подходит?

- Превосходно, благодарю вас.

Моуэт произнес:

- Прибавить ходу, - и шлюпка пришла в движение, набирая скорость, пока с шорохом не коснулась песка. Баковый с мостиком в руках выпрыгнул из лодки, и Бонден провел Стивена через банки шлюпки, предупредив:

- Смотрите под ноги, сэр.

И доктор очутился во Франции.

В пять минут Бонден запалил свечу, зажег потайной фонарь Стивена и закрыл его стенки, затем накинул ему на шею остальное снаряжение, уложенное в маленький тканевый мешочек, и заставил накинуть на себя морской плащ. Моуэт тихо произнес:

- В половину пятого завтрашним утром на этом же месте, сэр. Если не получится завтра - голубой фальшфейер в полночь и следующим днем на рассвете.

- Договорились, - рассеяно ответил Стивен. - Доброй вам ночи.

Он зашагал вверх по мягкому песку, и позади него задребезжал шлюпочный мостик, затем снова раздался шорох шлюпки по песку и скрип весел. Добравшись до дюн, он остановился и присел, обернувшись к воде.

Волны набегали на берег, вода отражала небо, усыпанное звездами. На горизонте не видно ни корабля, ни даже шлюпки. Тишину нарушал только шелест ветра над дюнами и шумящий внизу прибой. В каком-то смысле так выглядел мир в самом начале - только стихии и звездное небо.

Двигаться ему не хотелось совершенно. Чувство собственной неуязвимости, выручавшее его в начале войны, давным-давно пропало. В последнее свое посещение Франции он оказался в заключении, и, несмотря на то, что выбрался в целости и сохранности, по крайней мере две французские разведслужбы раскрыли его, так что никаких сомнений не будет.

Попади он в их руки сейчас, то может не ждать от них никакой милости: избежать пыток и выбраться живым не выйдет. В былые времена его ожидала примерно та же участь, но тогда всегда оставался шанс обмануть своих противников. К тому же, тогда Мэтьюрин еще не женился, оставался целиком предан своему делу и, в любом случае, меньше беспокоился о своей жизни.

Прямо перед ним на горизонте что-то засверкало, все ярче и ярче, и, наконец, показался краешек луны, сверкнувшей и почти ослепившей его привыкшие к темноте глаза. Когда крупный полумесяц навис над морем, Стивен прижал к уху часы, нажал на головку репетира и прислушался к бою стрелок.

Луна и часы подсказывали, что пора идти. Поднявшись на ноги, он зашагал к краю воды - туда, где влажный песок не только облегчал ходьбу, но и не оставлял никаких следов ног.

Дважды он останавливался, вынужденный пересиливать свое нежелание продолжать, и оба раза оглядывался на вытянутое в воде отражение луны. На море было пусто, как вблизи, так и вдали.

Наконец, перед ним раскинулась отмель в устье Эгюии - широкая полоса песка, усеянная побелевшими стволами деревьев: за исключением паводков большая часть реки оставалась в пределах лагун и болот, а моря достигал лишь ручеек, который человек мог запросто перепрыгнуть.

Когда Стивен подошел к нему, то спугнул ночную цаплю, промышлявшую под крутым берегом и почему-то знакомый ему громкий и резкий крик улетающей цапли - черной и белой в лунном свете, принес ему успокоение. Он успешно перепрыгнул ручей, хотя перед этим боялся, что его неуклюжесть, так часто сопровождаемая страхом, может заставить его оступиться. Достигнув дальнего берега реки, Стивен увидел искомые два огня. Два огня - один над другим, где-то далеко в направлении охотничьего домика.

Тот, кого он искал, находился там и точно в срок, но, чтобы добраться до него, Стивену придется обойти лагуну, следуя по рыбацкой тропке через поросший лесом холм, а затем продраться через заросли камыша к дамбе, перейдя на своем пути через три небольших озерца.

Этот конец тропинки был достаточно протоптан и тверд и провел его вокруг выступающего языка суши к мелкому заливу, полному болотных птиц, улетевших прочь с отчаянными свистящими криками.

И действительно, хотя болото и производило впечатление тишины - тихая, блестящая под молчаливой луной вода - на самом деле помимо посвистывания ветра в камышах, там раздавалось немало звуков: слева он слышал сонное бормотание фламинго, похожее на гусиное, но более низкое, частенько над головой пролетала утка - ее крылья шелестели, а на дальнем краю зарослей камыша, которые ему требовалось пройти, чтобы достичь дамбы, возможно, в миле от него, выпь затянула свою песню, похожую на сигналы в тумане - бум, бум, бум. Регулярно, как ежеминутная пушка.

Стивен достиг холма (когда-то острова) с полуразрушенной хижиной и развешанными на иве ловушками для угрей. Здесь водились кролики, и пока он искал метки, то услышал, как одного из них схватил горностай.

Вперед, в заросли камыша, где снова настала темнота - луна почти не пробивалась сквозь длинные листья над головой.

Это оказалась та еще прогулка - его фонарь, теперь открытый, являл ему срезанный то там, то сям камыш, но большую часть пути приходилось продираться, иногда высоко перешагивая через сухие или упавшие стебли, часто по щиколотку в пахнущей древностью жиже, парясь в плаще, и, к сожалению, страдая от комаров, потревоженных по пути, да и в любом случае, в самом выборе пути определенности тоже оказалось немного - его пересекали другие тропки, вливались или ответвлялись, путая направление.

Несомненно, их проделали дикие кабаны, и в какой-то момент он услышал шум двигающегося стада. Но кабаны его не сильно интересовали: что крайне легкомысленно занимало большую часть его разума, который унесся прочь от предвкушения встречи и её успешности, и глубокого, а иногда почти парализующего чувства страха, так это выпь.

Он шел прямо к ней - сейчас звук казался удивительно громким, и Стивен думал, что птица, должно быть, на краю камышей, окаймляющих следующее озерце, чей дальний край образовывала сама дамба. Если бы он только мог двигаться достаточно тихо, то при удаче увидел бы её стоящей в лунном свете.

Хотя луна скоро зайдет: каждый раз, когда он смотрел из-под своей плотной крыши, то видел на небе все больше и больше облаков, и хотя Стивен не был уверен в направлении их движения, похоже, те бежали с юга.

Что касается удачи, казалось, она с ним. Определенно, до сих пор с ним, ибо, хотя оказалось невозможно двигаться хотя бы без шороха, Стивен подбирался все ближе и ближе, так близко, что сейчас мог расслышать приглушенное птичье клекотание и негромкие короткие звуки, предшествующие оглушительному "бум".

Выпь не обращала внимания на производимый им шум и, возможно, приняла его за кабана - даже не испугалась, когда неверный шаг привел к тому, что доктор с брызгами погрузился по колено в грязь. Но когда тонкий, нервный голос из камышей впереди крикнул "Стой! Кто идет?", птица мгновенно замолчала, хотя и набрала полную грудь воздуха.

- Доктор Ральф, - ответил Стивен.

Голос дал нужный отзыв, утверждая, что он Вольтер, хотя Стивену стало понятно, что тот принадлежит агенту по фамилии Леклерк.

- Я ожидал обнаружить вас на дамбе, - произнес Мэтьюрин, рассматривая Леклерка, когда луна залила все ярким светом через разрыв в облаках. Леклерк объяснил, что слышал звук движения на дальнем болоте, и чувствовал бы себя слишком приметным, расположись он там.

Только коровы, возможно, но могут быть и браконьеры или контрабандисты - это прекрасное место для контрабандистов, и разумнее всего не привлекать к себе внимание. Он оставил лошадей около охотничьего домика - не хотели запрягаться, слишком нервничали сегодня.

"Я вовсе не удивлен", - сказал про себя Стивен.

"Если они уловили хоть половину твоего состояния, то способны были и взлететь". Леклерк весьма умен, но Стивен никогда бы не выбрал его для этого задания - горожанин до мозга костей, а те частенько чувствуют себя не в своей тарелке на болоте или в горах ночью. Кроме того, у него абсолютно неподходящий характер.

Они стояли на дамбе, откуда можно было увидеть дальнее болото: в основном грубое пастбище, перекрещенное поблескивающими канавами, но с зарослями тамариска, высокими деревьями тут и сям, большими пучками камыша, а местами можно разглядеть изгибы дороги к Мандьярге и одноименный канал.

Пока они шли, Леклерк назвал людей, которые прибыли на встречу к тому времени, как он уехал, и говорил о тех, кто все еще ожидал, когда две большие чистые белоснежные фигуры поднялись в воздух прямо рядом с дамбой.

- О Боже, - вскрикнул француз, сжав локоть Стивена, - что это было?

- Белые цапли, - ответил Стивен, - а кто еще, кроме Панглосса?

- Мартино и Эгмонт, а также Дюрур. Это слишком. Я с самого начала выступал против подобного. Всегда существует возможность опрометчивости, случайности, а собирая столь многих, где некоторых мы едва знаем, в таком месте, как это... Тише, - встревоженно прошептал он, толкая Стивена за скопление камыша, - что это?

- Где?

- На углу, где плотина поворачивает влево. Оно шевелится.

В изменчивом свете луны ни в чем нельзя было быть уверенным, но через какое-то время Стивен сказал:

- Полагаю, это стойка ворот с совой на ней. Вот: сова пролетела. Прошу, уберите пистолет.

Они продолжили путь, Леклерк с колючей язвительностью испуганного человека говорил об организаторах этой встречи. Стойка ворот на самом деле оказалась ивой, пораженной ударом молнии. Но едва они прошли её, едва обогнули угол, как на болоте впереди послышались выстрелы - в нескольких сотнях ярдов справа.

Обмен выстрелами из двух мест, оранжевые всполохи в темноте, разрывающие камышовые заросли в направлении дороги. Секундное замешательство.

- Нас продали и предали, - воскликнул Леклерк и резко побежал в сторону охотничьего домика.

Стивен соскользнул с дамбы в камыши, где и стоял, прислушиваясь. Услышанное, озадачивало: скорее шум перестрелки двух убегающих друг от друга сторон, чем решительная схватка или погоня. Беспорядочная стрельба, а затем - тишина.

Приглушенный грохот, возможно, скачущих вдали лошадей, и больше ничего. Облака, наконец, победили луну, и ночь стала почти полностью темной.

Южный ветер, дувший уже какое-то время в верхних слоях воздуха, теперь задувал порывами через болото, издавая в высоких камышах звук, похожий на прибой, и принеся с собой первые мелкие заряды дождя. Выпь опять начала свою песнь, ей вторила другая где-то вдали. Стивен накинул капюшон плаща на голову, спасаясь от капель.

Когда он прождал так долго, что уверился в том, что Леклерк не вернется ни на лошади, ни пешком, то снова взобрался на дамбу. Теперь ему приходилось идти, склонившись против сильного южного ветра, но даже так ветер задувал, и Стивен хотел убраться отсюда как можно скорее обратно в дюны, до того, как станет возможно какое-либо организованное преследование.

Хотя его и беспокоила мысль, что подобный ветер может очень скоро поднять такой прибой, что никакая шлюпка не сможет его забрать, глубокий и порой почти парализующий волю страх, что он испытывал ранее, исчез. Стивен чувствовал уже больше гнев, чем страх, когда шел вдоль дамбы с водой по обе стороны от нее и увидел впереди слабый свет, но свет, движущийся слишком уверенно для блуждающего огонька и слишком четко определяемый: почти наверняка такой же фонарь, как и у него - слегка приоткрытый потайной фонарь.

Он не хотел соскальзывать в воду неопределенной глубины, а на расстоянии нескольких сотен ярдов не имелось никаких зарослей камыша: и в самом деле, пустынный отрезок пути - единственным укрытием являлись несколько чахлых тамарисков. Вместо того, чтобы отступить, потеряв пройденное расстояние, он нырнул в них, и, накинув капюшон, закрывающий лицо, чтобы скрыть его белизну, Стивен присел там, ожидая, когда источник света пройдет мимо.

По мере его приближения, Стивен все больше и больше убеждался, что фонарь несет один-единственный человек, а не отряд, и что этот единственный человек не солдат. Его походка была неуверенной и медленной, а иногда он останавливался совсем, хотя, казалось, не оглядывался и ничего не искал в болоте.

Человек оказался еще ближе, и Стивен опустил глаза. Мощный порыв ветра, шквал сильного дождя, и, прижимая шляпу рукой, владелец фонаря вышел с подветренной стороны тамарисков и сел. Незнакомец находился в трех ярдах от Стивена и немного позади него, и, сгорбившись, сидел спиной к ветру, пока дождь не прекратился также внезапно, как и начался.

Потом человек встал, и они вполне могли бы разойтись, если бы тот вдруг не сел, широко открыв фонарь, чтобы осмотреть покрытую грязью голую ногу, но, когда стер грязь платком, на белую кожу хлынул красный поток: он пытался остановить кровотечение шейным платком, и в отраженном свете Стивен увидел лицо профессора Грэхэма, искаженное от боли, но безошибочно узнаваемое.

И снова флагман выбросил приближающемуся "Ворчестеру" сигнал, требуя капитана с докладом на борт. И снова Джек Обри чинно сидел на стуле с высокой спинкой напротив стола адмирала.

Но в этот раз он не сидел на самом краю: его совесть была чиста как средиземноморское небо - Джек привез почту из Маона, а также припасы, и в адмиральском салоне не чувствовалось никакого намека на холодность.

- Итак, узнав, что большая часть рангоута еще не прибыла, сэр, - продолжал он, - меня не сильно стеснило исполнение просьбы доктора Мэтьюрина незамедлительно проследовать к французскому побережью.

К счастью ветер оказался подходящим, и я смог высадить его на берег в назначенное место и время и забрать на следующее утро вместе с раненым джентльменом, мистером Грэхэмом, которого мы отвезли в Порт-Маон.

- Хм? Ну, я от всей души рад, что вы вернули Мэтьюрина так скоро: я очень за него беспокоился. Он на борту? Очень хорошо, очень хорошо: я сам с ним повидаюсь. Но сначала скажите мне, что нам послали из рангоута. Я бы отдал свои зубы за приличный запас.

Джек дал адмиралу точный, подробный отчет о рангоуте, а адмирал поделился с Джеком своими взглядами по вопросу кораблей с избыточным рангоутом, особенно, кораблей без завала борта на Средиземноморье или где угодно, если уж на то пошло. Пока они об этом говорили, доктор Мэтьюрин и мистер Аллен сидели в каюте секретаря, пили марсалу и ели палермское печенье.

Стивен, однако, не докладывал мистеру Аллену - вовсе нет, а, скорее, комментировал неудачные результаты разобщенности ведомств на примере своей недавней экспедиции.

- Лучшего примера и пожелать трудно, - сказал он, - потому что тут у нас темное болото со сложными, запутанными тропинками - подходящая местность для такого рода войны - и на этих трудных и неясных тропках есть две группы людей, столкнувшихся друг с другом темной ночью, обе направляются на одно и то же рандеву, обе движимы почти одними и теми же мотивами, но не знают о существовании другой - врезаются друг в друга - взаимный ужас, глупый страх, бегство - и полное расстройство, по крайней мере, одного тщательно разработанного плана, не говоря уже о подозрениях в беспечности, если и не о прямой измене, что делает возобновление контактов практически невозможным.

- Грэхэм, должно быть, большой дурак, - заметил Аллен, - опасный дурак, потому как дурак с инициативой.

- Полагаю, я выразился неточно, - сказал Стивен, - я говорю не об отдельной личности, только в отношении системы, что все еще позволяла одному правительственному департаменту создать самостоятельную разведслужбу, работая независимо от других, а иногда, в своем невежестве, даже прямо против них.

Нет, нет, у профессора Грэхэма есть свои достоинства. Это тот самый джентльмен, что несет ответственность за капитуляцию Коломбо, в свое время наделавшей столько шума.

Аллен был новичком в разведке в узком смысле этого слова и выглядел на удивление малознающим для такого умного человека: его губы беззвучно дважды произнесли "Коломбо", и Стивен произнес:

- Позвольте мне освежить вашу память. Когда Бонапарт захватил Голландию, мы захватили или попытались захватить, голландские владения за рубежом, в том числе, конечно, те, что на Цейлоне.

Укрепления Коломбо, ключ ко всей позиции, угрожали доставить непреодолимые трудности, особенно, поскольку гарнизоном стояли швейцарцы, а, как в мире хорошо известно, швейцарцев, если им должным образом платят, тяжело как выбить с позиции, так и подкупить, уговорить или запугать. Кроме того, гарнизоном командовал швейцарский офицер Эркюль де Меро - выдающийся военный гений.

Но он также оказался знакомым мистера Грэхэма, близким знакомым, как я понимаю, даже другом.

Грэхэм приплывает в Коломбо, замаскировавшись под турка, при помощи тайного сообщения входит в контакт с Меро (элегантный ход - в голландском сыре) - говорит с ним - убеждает его - швейцарцы уходят, англичане заходят, а Бонапарт лишается ресурсов Цейлона. Чем урезонивал Грэхэм - не знаю, но внутренне убежден, что это не деньги.

- Должно быть, красноречивый джентльмен.

- Несомненно. Но хочу также указать, что этот джентльмен равно красноречив на турецком – серьезно его изучал, вот почему я прихватил его, чтобы можно было представить его адмиралу.

- Надежному человеку, владеющему турецким, будут несказанно рады - просто манна небесная. В настоящее время нам приходится иметь дело с жалким древним одноглазым греческим евнухом и хрестоматией Дюпена. Но согласится ли мистер Грэхэм на службу?

- У мистера Грэхэма нет выбора. Он вполне осознает, что согласно естественной справедливости, он теперь моя собственность, мой законный приз, и когда я попросил его остаться на борту, а не покидать корабль в Маоне, Грэхэм подчинился безропотно.

В конце концов, охотясь в моих владениях, на вражеском берегу, он раскрыл всю мою тщательно законспирированную сеть, и я прихватил его с того берега с крайне большими неудобствами для себя, поскольку пришлось тащить его многие километры через чертово болото, и с действительно серьезной опасностью для тех преданных душ, что приплыли через прибой - и какой прибой! - в назначенное время, минута в минуту, когда конные патрули уже обшаривали дюны - всю округу взбудоражили всей этой глупой беготней и шумом в ночное время.

Девять раз матросы пытались, туда-сюда, при непрекращающейся опасности, прежде чем смогли его забрать, и Грэхэм бросился на решетку люка, на три четверти вымокший во всепоглощающей ревущей пене.

Профессор Грэхэм все еще выглядел если не придушенным, то, по меньшей мере, очень скромным и очень почтительным, когда впервые прихромал на борт флагмана.

Он немного воспрял духом, пока находился вдали от Стивена, которому нанес такой вред и задолжал огромную кучу​​ благодарностей, но, хотя и занимал кафедру в неком незаурядном университете, еще долго не мог восстановить свою академическую гордость и самодостаточность, поскольку каждый раз, когда снимал или надевал чулки, вспоминал о своей позорной ране - споткнувшись с взведенным пистолетом в руке, отстрелил себе мизинец на ноге.

Тем не менее, на борту флагмана он снова стал душой компании, когда дело касалось моральной философии, не говоря уже о турецком, арабском и современном греческом, и снова оказался окружен, возможно, несколько чрезмерным флотским уважением к эрудиции, особенно классической эрудиции, и Стивен, столкнувшись с ним на "Ворчестере", вернувшемся к однообразной рутине блокады, обнаружил, что профессор Грэхэм вернул себе, по крайней мере, внешнее проявление своей обычной самооценки.

- Я пришел от имени кают-компании "Ворчестера" пригласить вас завтра на обед, - сказал он.

- Честные ребята, - сказал Грэхэм. - Буду счастлив видеть их снова так скоро. Я и не думал посещать корабль до представления.

- "Гамлета", к сожалению, снова перенесли, но оратория горит рвением - мистер Мартин несколько раз уже прошелся, чтобы навести финальный глянец на выразительные части, и, полагаю, что мы, возможно, услышим её в воскресенье. Ожидаем многочисленных зрителей - мистер Торнтон подтвердил согласие.

- Отлично, отлично, буду счастлив присоединиться. И счастлив снова отобедать с кают-компанией "Ворчестера" - там чувствуешь себя как дома. Это все еще то же самое гнездо благородной гармонии, не сомневаюсь?

- Нет, сэр. Как знает каждый школьник, в одной роще не уживаются два соловья, так и в одной кают-компании не уживутся два поэта. К сожалению, кажется, что мистер Роуэн, которого вы помните, как джентльмена, привязавшего вас к решетке, посчитал нужным начать соперничать с мистером Моуэтом, и, может, мистер Роуэн и не столь талантлив, но выигрывает легкостью композиции и бесстрашием декламации.

У него немало почитателей, и молодые джентльмены чаще повторяют его стихи, чем мистера Моуэта. Тем не менее, он недоволен, и сегодня утром показал мне эти строки, - сказал Стивен, доставая пачку бумаги из кармана, - желая, чтобы я их поправил, а если еще и украшу их некоторыми учеными выражениями, он будет крайне обязан.

Под различными предлогами я отказался от этой чести, но, увидев искреннее простодушное разочарование, сказал, что на эскадре нет более учёного человека, чем профессор Грэхэм, и если ему угодно, я возьму его стихи с собой на флагман. Роуэн оказался в восторге и полностью полагается на ваш суд, и просит вычеркнуть все, что вас не удовлетворит.

Мистер Грэхэм поджал губы, взял пачку и начал читать:

Но по прибытии флота на стоянку якорную, 

Услышали мы историю плакальную,

Что в Буэнос-Айресе база отбита, 

А наша маленькая армия крепко побита. 

Но с Мыса небольшое подкрепление, 

Сподвигло коммодора рискнуть везением,

Разрушить Монтевидео он намеревался, 

Но неудачей этот рывок оказался.

- Вы начали с конца, - заметил Стивен.

- Начало той же природы? - спросил Грэхэм.

- Скорее всего, той же, полагаю, - ответил Стивен.

- Очевидно, я в большом долгу перед мистером Роуэном, - сказал Грэхэм, с меланхолическим видом просматривая остальные страницы. - Но стыдно сказать, что когда меня тащили через прибой, я не разглядел его, как должен был бы: это и в самом деле тот веселый круглолицый черноглазый джентльмен, несколько самоуверенный и категоричный за столом, часто смеющийся и резвящийся в снастях с мичманами?

- Именно.

- Ага. Что ж, я сделаю для него, что смогу, конечно, хотя правка стихов - дело неблагодарное, - Грэхэм покачал головой и вполголоса присвистнул, сообразив, что, возможно, спасение окажется удовольствием дорогим. Затем улыбнулся и добавил: - Кстати, о мичманах. Это напомнило мне о молодом Милоне Кротонском и его ежедневном упражнении с бычком, и его близком друге, белобрысом мальчике Уильямсоне. Прошу, расскажите, как они и что с бычком?

- Бычок сейчас нежится в той части корабля, каковую сочтет нужной, поедает в праздности хлеб, поскольку стал настолько привычной частью повседневной жизни, что не может быть и речи о его забое или даже кастрации. Так что со временем у нас в недрах "Ворчестера", несомненно, появится очень своенравный гость.

Тем не менее, именно мистер Уильямсон меня серьезно беспокоит. Как вы, возможно, слышали, на корабль с мальтийского продовольственного судна занесли свинку, и мистер Уильямсон оказался первым и наиболее сложным случаем.

Мистера Грэхэма ни в коем случае нельзя было назвать веселым компаньоном: мало что его веселило, и еще меньше вызывало явный смех, но именно свинка оказалась одним из этих раритетов, и теперь он разразился лающим смехом.

- Это не повод для смеха, - заметил Стивен, незаметно вытирая слюну Грэхэма со своего шейного платка. - Не только наш "Гамлет" задерживается из-за нехватки Офелии, поскольку мистер Уильямсон - единственный молодой джентльмен с подходящим голосом, так еще и бедный мальчик находится на верном пути к тому, чтобы стать альтом или контр-тенором на всю жизнь.

- Ах ты, господи, - сказал Грэхэм, все еще ухмыляясь. - Опухоль влияет на голосовые связки?

- Голосовые связки я знаю, как свои пять пальцев, - сказал Стивен, - разве вы не слышали об орхите? Опухоли мошонки - одном из осложнений свинки?

- Не знал, - ответил Грэхэм, его улыбка померкла.

- И мои помощники тоже не знали, - сказал Стивен, - хотя, Бог мой, это одно из далеко не редких осложнений эпидемического паротита, и представляет реальную опасность для мужчин. Тем не менее, чтобы хоть что-то доброе сказать в его защиту, это наиболее гуманный способ поставки кастратов в наши хоры и оперы.

- Значит, это и в самом деле оскопляет? - воскликнул Грэхэм.

- Несомненно. Но будьте уверены - это предел ее зловредности. Не думаю, что в истории медицины есть хоть один смертельный случай - милосердная чума по сравнению со многими, что я мог бы назвать. Тем не менее, Господи, как же обеспокоились мои товарищи, когда я сказал им, ибо на удивление небольшое число переболели в юности.

- Я не болел, - еле слышно пробормотал профессор.

- Какое беспокойство! - продолжил Стивен, улыбаясь воспоминаниям. - Такое волнение умов! Можно подумать, что речь о бубонной чуме. Я призвал их подумать, как мало времени тратится на соития, но это не возымело никакого эффекта.

Я говорил о спокойствии евнуха и умиротворении, о его не слабеющих интеллектуальных способностях. Цитировал Нарзеса и Хермина. Призвал их задуматься, что соединение умов гораздо более значимо, чем просто плотское совокупление. Мне следовало поберечь дыхание: создалось такое впечатление, что моряки живут только ради акта любви.

- Свинка - заразная болезнь, если не ошибаюсь? - спросил Грэхэм.

- О, в наивысшей степени, - рассеянно сказал Стивен, вспоминая мрачное, обеспокоенное лицо Джека, мрачные, обеспокоенные выражения лиц в кают-компании, и делегации уорент-офицеров, ждущих от него указаний, что же они могут сделать, чтобы спастись, и, снова улыбнувшись, добавил: - Если бы прием пищи был бы столь тайным, как деяния ночи, или трах, как говорят на морском жаргоне, стал бы он таким навязчивым, таким вездесущим, источником почти всех шуток и острот?

Профессор Грэхэм, однако, перешел почти в самый конец пустой кают-компании "Океана", где встал около открытого люка, а когда Стивен к нему приблизился, шустро уковылял к двери, задержавшись на секунду, чтобы сказать:

- Подумав, я вынужден отклонить крайне любезное и учтивое приглашение кают-компании "Ворчестера", потому что имею более раннее приглашение. Передайте мои наилучшие пожелания и сообщите джентльменам, как я сожалею, что не увижу их завтра.

- Они будут разочарованы, уверен, - сказал Стивен. - Но есть еще оратория. Вы увидите их всех на оратории в воскресенье вечером.

- В воскресенье вечером? - воскликнул Грэхэм. – Хех, как печально. Боюсь, я не смогу согласовать со своей совестью присутствие на публичной выставке или экспозиции в день отдыха Господа нашего, ни даже на представлении далеко не светском, и должен просить меня извинить.

Воскресный вечер приближался. Четверг, пятница... А в субботу мистраль, дувший в течение трех дней и отнесший эскадру далеко на юг с её обычной позиции, вдруг повернул на несколько румбов и обернулся ненастьем, принеся с ост-норд-оста черные тучи и ливни.

- Скоро задует, - слаженно сказали ворчестерцы, в силу необходимости собравшись под крышками люков для генеральной репетиции. Им не говорили, что в оратории не приняты ни костюмы, ни действо, но, как заявил парусный мастер:

- Раз уж у нас нет женской партии, то должны быть костюмы. Это само собой разумеется.

Конечно, женской партии не было, поскольку трех или четырех имевшихся уорент-офицерских жен явно оказалось ничтожно мало (потому оратория казалась странно усеченной), и костюмы стали предметом серьезного беспокойства для всего экипажа "Ворчестера".

Хотя визиты с корабля на корабль в блокадной эскадре не поощрялись, на самом деле, общение имело место, и в немалом количестве: было, например, прекрасно известно, что "Орион", насильно завербовавший мужскую часть обанкротившегося бродячего цирка, оказался обладателем факира и двух жонглеров, просто потрясающих в безветренную погоду, в то время как еженедельные развлечения на "Канопусе" всегда открывали и закрывали танцоры, ранее выступавшие на лондонской сцене.

"Ворчестер" страстно желал утереть нос как "Ориону", так и "Канопусу", а поскольку ожидалось немало гостей, и адмирал публично и решительно выразил своё одобрение оратории, то просто абсолютно необходимо поразить эту аудиторию, а потому элегантно-изысканные костюмы должны внести свой вклад в общий ошеломляющий эффект.

К сожалению, судно снабжения, везущее с Алеппо заказанный на Мальте муслин, оказалось перехвачено французским капером, и теперь этот муслин украшал потаскушек в Марселе, а Гибралтар не прислал вообще ничего. День представления приближался, и никаких изящно-утонченных костюмов на тысячи километров вокруг, а все казначейские запасы тонкой парусины давно и безвозвратно превратились в матросскую одежду.

Парусный мастер и его помощники, да и вся команда, начали завистливо посматривать на редко используемые верхние и летучие паруса, трюмсели, фор-бом-брам- и фор-брам-лисели, но "Ворчестер" корабль со строгой дисциплиной, очень строгой, его капитан уже доказал, что знает все о каппабаре [26] и незаконном присвоении государственных запасов, а с эскадрой, на которой недоставало всего и столь далекой от источников снабжения, невозможно было представить, что он потерпит даже умеренно-невинную кражу.

Тем не менее, эту озвучили мысль мистеру Пуллингсу, который явно беспокоился успехом представления и честью корабля, и одновременно делали хитрые подходы к капитану через Бондена и Киллика, к доктору Мэтьюрину через юного чернокожего мальчишку, выступавшего в качестве слуги последнего, и к мистеру Моуэту с «гениальными» просьбами дать совет относительно того, как действовать.

Вопрос крутился у Джека в голове - преподнесенный в нужной атмосфере и с благоприятной предвзятостью - задолго до того, как от него потребовалось принять решение, и решение было принято со всей прямотой, которую ждали матросы: любой чертов ублюдок, любой, кто предполагает похимичить с любым парусом, каким бы истончившимся, каким бы потрепанным на пузе или истертым на бантах тот ни оказался, окажется за бортом с полуфунтом сыра в зубах и ушами, прибитыми к четырехдюймовой доске.

С другой стороны, есть семь нетронутых свертков парусины номер восемь, и если Сэйлс и его команда сможет нарезать куски для верхних парусов для благоприятной погоды, это может стать выходом. Сэйлс, похоже, не понял - выглядел унылым и непонимающим.

- Ну же, Сэйлс, - сказал Джек, - сколько двухфутовых кусков вам нужно для грот-бом-брамселя?

- Семнадцать вверху и двадцать два внизу.

- Какой длины?

- Семь с четвертью ярдов, не считая соединений или клиньев, это все как придется.

- Что ж, вот и все. Вы складываете ткань в четыре раза, делаете пару стежков с каждой стороны на открытых концах, накидываете на плечи спереди и сзади, и вот - вы находитесь в элегантном, изысканном костюме в классическом вкусе - вроде тоги, и все это без кромсания парусов или нанесения ущерба кораблю.

Именно в этих костюмах оратория и собралась на генеральной репетиции, но хотя не прошло еще и недели, тоги уже потеряли свою классическую простоту. Многие уже оказались с вышивкой, у всех в швы аккуратно вшиты ленты, и по общему впечатлению казалось, скоро превзойдут перья и блестки "Ориона" - бондарь и его приятели вышли в позолоченных обручах от бочонков на манер корон.

Тем не менее, хотя хор выглядел немного странно и будет выглядеть еще более странным по прошествии времени, они выдали мощнейший звук во время пения, все вместе сгрудившись внизу, корона бондаря и головы самых высоких касались бимса, но настолько погрузились в музыку, что на дискомфорт никто не обращал внимания.

Несмотря на ненастную погоду, капитан Обри слушал их на продуваемом, исхлестанном дождём и брызгами квартердеке.

Джек не был чрезмерно любвеобильным: часы или даже дни мог вообще не думать о женщинах. Но даже в этом случае речь о полном спокойствии евнуха не шла, и хотя он исполнял свой долг, ежедневно посещая лазарет и упорно выстаивал три полных минуты около больных свинкой, но, как правило, избегал своего друга Мэтьюрина, бродящего по кораблю самым невнимательнейшим образом, как если бы не озаботился распространением инфекции - как будто ему все равно, если вся команда запищит как мальчишки из хора, а не станет мощно реветь в самой что ни на есть мужественной манере, так что бимсы "Ворчестера" вибрировали под ногами.

Джек стоял у поручня - спиной к дождю, частично защищенный срезом полуюта, в плаще с натянутым капюшоном, и в тусклом послеполуденном свете смотрел вдаль - на "Орион", идущий впереди на левом галсе: вся эскадра следовала курсом вест в галфвинд под сильно зарифленными марселями.. Часть его разума обдумывала влияние резонанса и гармонических колебаний корпуса корабля: певцы находились как будто в музыкальной шкатулке, а часть мыслей крутилась вокруг грот-мачты "Ворчестера".

Этот массивный ствол сто двенадцати футов в длину и более ярда в ширину у основания скрипел каждый раз, когда корабль с левым креном взбирался на короткие крутые волны. К счастью, брам-стеньги были опущены и не увеличивали рычаг маятника, большое количество парусов также не давило на мачту, но даже в этом случае она жалобно стонала.

Он хотел установить еще один временный дополнительный бакштаг, а если это не поможет - обратиться к своему старому трюку заведения легких канатов на салинги, как бы грубо это не выглядело.

Но от этих волн страдал весь корабль, не только мачты: "Ворчестеру" не по нутру такие средиземноморские волны, что ловили его посередине, так что корабль не мог мчаться ни рысью, ни галопом, и приходилось тащиться по морю, имея на один риф на марселях меньше, чем её лучше построенные спутники, многие из которых сошли с французских или испанских верфей.

Тем не менее, если канаты могут укрепить мачты, сильнее удерживая их в корпусе, при условии, что "Ворчестеру" все равно, что он выглядит неуклюжим и неопрятным, то что может укрепить сам корпус?

Пока Джек слушал, опускаясь ниже оратории, ниже скрипа мачты, ниже многоголосья моря и ветра - прямо к низкому беспорядочному стону набора корабля, печального и в разлад, то подумал, что если бы корабль не снабдили новыми кницами в ходе тщательного ремонта, то он мог бы, в конце концов, обернуть весь корпус канатом, пока тот не стал бы похож на огромную куколку.

Идея выдавила из него улыбку, которая все ширилась и ширилась, поскольку хор подобрался к своим любимым куплетам, и теперь превосходил всю мощь Ковент-Гардена и Джек получал нескончаемое наслаждение.

- Аллилуйя, - пел капитан вместе с ними, когда свежий заряд дождя налетел на корабль, барабаня по капюшону, - аллилуйя, - до тех пор, пока его резко не оборвал безошибочно определенный выстрел с подветренной стороны, и одновременно с этим впередсмотрящий крикнул:

- Ахой, парус! Парус на левой раковине.

Джек промчался по палубе к поручню левого борта, в чем ему помогли крен и качка: в этот дождливый день команды поднять гамаки не давали, и между ним и южной частью моря не оказалось никаких барьеров. Тем не менее, Джек ничего не смог разглядеть: они с Моуэтом (была его вахта) стояли, вглядываясь в плотный серый дождевой шквал.

- Сразу позади крюйс-брам-стень-фордуна, сэр, - крикнул Пуллингс с грот-марса, где укрывался от доктора Мэтьюрина, и когда завеса дождя разорвалась, Джек и Моуэт разом воскликнули:

- "Сюрприз"!

Так и есть. "Сюрприз" находился далеко с подветренной стороны, настолько далеко и прямо с подветренной стороны, что при всех своих прекрасных мореходных качествах еще долгое время не мог и надеяться присоединиться к эскадре: но уже ясно, что он направляется прямо к ней, поскольку, пока за ним наблюдали, фрегат еще раз выпалил из пушки и раздернул шкоты на марселях.

На таком расстоянии, при этом освещении и ветре Джек не мог разобрать сигнал, развевающийся на топе, но у него не имелось никаких сомнений в его значении.

Вышел французский флот - весь облик фрегата, все его поведение просто кричало об этом во весь голос - впечатляющая громада парусов (брамсели при таком ветре, когда зарифлены марсели!). Сумасбродное поведение - с парусами и пушками, а теперь и синим сигнальным огнём, горящим по ветру, могло означать только одно.

Враг вышел в море, и, когда сигнал достиг адмирала, эскадра легла на правый галс и направилась к "Сюрпризу", чтобы узнать, какие у него еще могут быть новости.

- Все наверх, к повороту через фордевинд, - воскликнул Джек, и сигнальный мичман, которому хватило сообразительности не отрывать взгляд от брига, находящегося вне строя кораблей, чтобы повторить сигналы от почти невидимого "Океана", перекрывая рев боцмана, закричал:

- Флагман - эскадре, сэр: поворот через фордевинд "все вдруг", курс зюйд-ост.

Холлар и его старший помощник, оба ненавидящие Генделя, оказались на трапе юта, когда Джек отдавал приказ: теперь они мчались вперед, к ничего не осознающему хору, к мощному крещендо.

- Все наверх, соловьишки, - кричал один из них, а второй высвистывал "Все наверх поворачивать через фордевинд" с такой силой, как будто намеревался разорвать свою серебряную дудку.

Через несколько секунд, в странном, мертвом молчании "соловьи" хлынули на корму на свои посты. Все настоящие моряки уже избавились от тог, но некоторые "сухопутные"еще нет, а у бондаря на голове все еще нацеплена корона.

Случилось так, что он оказался около фока-шкота, а две фигуры в тогах распускали парус позади него: они относились к разряду тугодумов и выглядели удивленными, ошарашенными и настолько смешными, что Джек громко расхохотался - увальни находились в его поле зрения, когда Джек высматривал сквозь них малейшее движение штурвала "Океана". Сердце горячо стучало: хорошо знакомое, великолепное чувство, столь отличающееся от обыденной жизни.

По пути распуская все больше парусов, корабли с наветренной стороны устремились к далекому фрегату, и когда "Ворчестер" лег на новый курс, Джек послал за боцманом, чтобы тот подготовил давно не используемые брам-стеньги:

- Они нам скоро понадобятся, мистер Холлар, ха-ха-ха, - и объяснил своё пожелание по поводу тросов на топы мачт.

На флоте подобные желания чем-то новым не являлись: давно известно, что лорд Кохрейн, капитан Обри и еще один-два капитана достигали поразительных результатов с этими тросами: но в целом флот выступал категорически против подобных новшеств: уродливых, неопрятных новшеств, достойных разве что приватиров или, Боже упаси, пиратов.

Требовался огромный авторитет или пэрство, а лучше все сразу, чтобы навязать это старому опытному боцману, и "Сюрприз" находился уже почти рядом, прежде чем Холлар ушел, по крайней мере, внешне убежденный, что "Ворчестер" опозорит свой внешний вид, если даже и не опозорится во время вероятной погони за французским флотом.

С боцманом покончено. Джек взглянул на "Сюрприз" и с удовлетворением отметил, что при таком волнении шлюпку спускать не станут, а ветер делает сигналы флагами делом медленным и трудным, так что, несомненно, состоятся переговоры между фрегатом и флагманом, которые без зазрения совести можно подслушать.

Эскадра легла в дрейф, "Сюрприз" подобрался к "Океану" так близко, насколько только осмелился, и проревел сообщение так, что его можно было услышать на впереди и позади находящихся кораблях, открыто подслушивающих. У Латама с "Сюрприза" громогласный голос, у флаг-капитана, говорящего от имени адмирала, даже еще громче, но их краткая беседа не вполне достигла "Ворчестера".

Тем не менее, в этой атмосфере крайнего возбуждения, формализм и обиды отправились за борт, и как только флагман просигналил новый курс вместе с приказом поднять все паруса, что не повредят мачтам, Вудхауз с "Ориона" появился у гакаборта своего корабля и окликнул Джека, балансирующего на правой кран-балке "Ворчестера": французы вышли на семнадцати линейных кораблях, шесть из которых - трехпалубники, и с пятью фрегатами.

Они преспокойно направлялись на юг, когда адмирал Митчелл отправил "Сюрприз" на поиски эскадры, в то время как сам продолжил преследовать их на "Сан-Иосифе", время от времени посылая другие сообщения.

Судя по огромному рвению, с которым французские фрегаты преследовали "Сюрприз" в восточном направлении, Латам считал, что французский флот намеревался плыть на Сицилию или прямо через все Средиземное море в Египет или Турцию, но потом признался, что это не более, чем предположение.

- Что там я слышу о французском флоте, который вышел? - воскликнул Стивен, внезапно появившись на переполненном квартердеке в разгар подъема брам-стеньг и заведения тросов на топы: двух тонких, сложных, опасных операций, требующих внимания всех умелых матросов корабля, огромного количества толстых и тонких тросов, а при этом сильном ветре и бушующем море еще четкой синхронизации и мгновенного исполнения приказов.

Стивен не адресовал свой вопрос непосредственно к капитану Обри, стоящему у наветренного среза полуюта не отрывая взгляда от грот-мачты, поскольку это было бы некорректно, но у капитана Обри таких запретов не существовало, и он тут же проревел:

- Идите вниз, доктор. Идите вниз немедленно.

Весьма шокированный резкостью окрика, Стивен развернулся, но пока поворачивался, группа моряков протащила жесткий конец перлиня в его сторону, оттолкнув доктора к поручню полуюта и выкрикивая "с вашего позволения, сэр, с вашего позволения", проделывая эти манипуляции.

И пока он отцеплялся от кофель-нагеля, то случайно запутался ступней в ганапути и убрел вместе с ним, пока его старый товарищ Том Пуллингс не заорал:

- Прекратите забавляться с ганапутью и идите вниз, - с такой свирепостью, которая могла напугать и Вельзевула.

Уже начинало темнеть, прежде чем Мэтьюрин снова рискнул подняться наверх, да и то лишь благодаря любезному приглашению: «капитан шлет свои приветствия, и если доктор желает подышать свежим воздухом, то все уже прибрали и уложили в бухты".

Воздуха на палубе имелось в избытке, поскольку сейчас он уже не смешивался с дождем и задувал через поручень правого борта даже быстрее и в большем количестве, чем раньше.

Джек разделял общее мнение, что на открытом пространстве инфекции следует опасаться меньше, чем между палубами, и пригласил Стивена к наветренной стороне: в любом случае его мозг оказался настолько поглощен вкусом к жизни и ожиданием битвы - величественного и решительного сражения флотов - что для болезни места не осталось.

- Французы вышли на семнадцати линейных кораблях, - сообщил Джек. - Так порадуемся же нашим перспективам.

- Есть ли реальная вероятность, что мы их обнаружим? Мы плывем на восток, как я вижу, - усомнился Стивен, кивнув в сторону кровавых клочьев заката справа на раковине.

- На запад, полагаю, - поправил Джек. - Кажется, в Средиземном море солнце, как правило, садится западнее.

Стивен редко терпеливо сносил несерьезное отношение к себе, но теперь сказал лишь:

- Я имел в виду запад. Ты убежден, что они отправились на запад?

- Надеюсь, что так. Если бы намеревались плыть в противоположном направлении, то, полагаю, прихватили бы некоторое количество транспортов, но по сообщению "Сюрприза", там только военные корабли, а я уверен, что Латам подошел достаточно близко, чтобы убедиться в этом.

Если же мы ошиблись, и если они атакуют Сицилию и наши позиции на востоке, пока мы несемся на запад, то мы попадем в серьезную переделку, но я уверен в адмирале. Он думает, что противник идет в Атлантику, и проложил курс, чтобы перехватить их где-то к северу от мыса Кавалериа.

- Ты думаешь, так и нужно? И если мы так и сделаем, то можем ли атаковать семнадцать кораблей всего лишь двенадцатью?

- Полагаю, мы увидим их утром. Любая эскадра, направляющаяся к Проливу при этом ветре, скорее всего, пройдет в десяти или пятнадцати лигах от Кавалериа.

А что касается шансов, - продолжил Джек, смеясь, - то я уверен, что адмиралу наплевать, даже если их было вдвое больше. Кроме того, там будет висящий у Эмеро на хвосте Митчелл на "Сан-Иосифе" вместе с тем, что осталось от прибрежной эскадры. Если все пойдет так, как я надеюсь, мы завтра принудим их к сражению.

- С Божьей помощью, - ответил Стивен.

- Решительное сражение очистит Средиземное море. Мы сможем отправиться в Америку, а адмирал - домой. Господи, как же это поднимет ему дух. Он станет совсем другим человеком! Как и я. Решительное сражение, Стивен! Невероятно способствует подъему духа.

- Это может покончить с войной, - сказал Стивен. - Решительная победа на данном этапе может прекратить войну. Скажи, почему ты не...

- Перевернуть часы и отбить склянки, - крикнул старшина-рулевой от штурвала.

- Есть перевернуть часы и отбить склянки, - ответил морской пехотинец, делая шаг вперед к судовому колоколу.

На втором ударе мичман, мокрый от подъема лага, сообщил скорость корабля вахтенному офицеру, за ним последовал плотник, доложивший уровень воды в льяле, и каждый раз мистер Коллинз, вахтенный офицер, направлялся к Джеку, снимал треуголку и повторял информацию:

- Восемь узлов и один фатом, сэр, если вам угодно. Два фута одиннадцать дюймов в льяле, сэр, если вам угодно, и прибывает быстро.

- Спасибо, мистер Коллинз, - ответил Джек. Пусть оснастят носовые помпы.

Уже почти три фута воды. Это на восемнадцать дюймов больше, чем он ожидал, хотя и знал, что давление моря на корпус в последнюю склянку просто огромное.

Они уже приняли все меры, которые могли принять в море, и единственное, что теперь оставалось - это молиться, что цепные помпы не откажут, хотя, вероятно, можно расширить входное отверстие помпы...

- Прошу прощения? - переспросил он.

- Почему мы не плывем быстрее? Конечно, это достойная скорость для обычного вояжа, но при такой цели разве мы не должны мчаться, обгоняя ветер? Распустив все паруса, что есть?

- Ну, адмирал может неправильно понять, если мы оставим его позади: он поддерживает скорость на таком уровне, чтобы даже тихоходы могли удерживать темп. Но, что намного важнее, каким сборищем придурков мы окажемся, если достигнем Кавалериа прежде французов. При условии, что они следуют этим курсом, - прибавил Джек, отдавая дань фортуне.

- Но все же, - воскликнул Стивен, - если хочешь остановить врага, разве не лучше броситься поперек его пути - оказаться там первыми?

- О боже мой, нет, - сказал Джек. - Только не на море. На море это не работает. Почему? Потому, что если ветер не изменится, и мы доберемся мыса Кавалериа первыми, то потеряем все преимущество наветренного положения. Мистер Коллинз, можно потравить фока-шкот на полфатома, если изволите.

Джек прошел по правому проходу на бак, глядя на паруса, пробуя такелаж. Холлар, хотя и отличный во многих отношениях боцман, имел страсть к показухе - идеально прямым вантам и оттяжкам, и, что бы Джек ни говорил, будет натягивать стоячий такелаж втугую до стальной твердости, что грозило мачтам опасностью отправиться за борт.

Тем не менее, сейчас все находилось в порядке. От заведения тросов на салинги гордость бедного Холлара пала так низко, что он не выбрал тайком, как обычно, втугую талрепы, и ванты оставались достаточно гибкими.

Тросы и разлохмаченные перлини действительно выглядели тяжеловесными, неуклюжими и неопрятными - с неаккуратно болтающимися концами повсюду - не то чтобы зрелище неподобающее, но вовсе не то, что на корабле типа плюнь-и-разотри-до-блеска могли бы вынести хоть на секунду.

Тем не менее, они позволяли "Ворчестеру" установить брам-стеньги без опаски отправить их за борт, и, прежде всего, нести впечатляющую груду парусов.

Ветер дул в раковину правого борта, что подходило этому кораблю наилучшим образом, и с этой парусностью "Ворчестер" несся вперед довольно легко, но на самом деле все еще был стянут цепями - швы открывались при восходе на волну и закрывались при сходе с нее - и принимал гораздо больше воды, чем следовало.

Основные и носовые помпы постоянно откачивали воду, выдавая две отличные толстые струи с подветренной стороны: на "Ворчестере" обычно откачивали воду, по крайней мере, час в день даже в тихую погоду, и все матросы привыкли к этому действу.

На палубе сейчас находилась вахта левого борта, и, проделав свой тур, Джек увидел, что матросы не простили ему Барку. Не то чтобы имело место какое-либо преднамеренное неуважение или малейшее недовольство.

Вовсе нет: экипаж воодушевился в ожидании встречи с французским флотом, казался полон веселья, несмотря на разочарование из-за оратории. Но, насколько Джек ощутил, наличествовала некоторая отстраненность.

Общение между капитаном и нижней палубой было ограниченным даже на неранговых кораблях со столь малым экипажем, что командир близко знал каждого человека - никакой свободы общения, еще меньше сердечных откровений, а на линейном корабле, где более шестисот душ, вероятность общения становилась еще меньше.

Тем не менее, для тех, кто это понимал, язык взглядов, выражений лиц и жестов являлся достаточно выразительным, и Джек знал очень хорошо, каково отношение тех ворчестерцев, что не плавали с ним прежде, а это - большая часть вахты левого борта.

Жаль, поскольку затронута эффективность корабля как боевой машины, но на данном этапе он с этим ничего не мог поделать, и, вернувшись назад к Стивену, сказал:

- Иногда я задаюсь вопросом: ясно ли я выразился. Иногда удивляюсь: доступно ли я объяснил. Я вовсе не уверен, что даже сейчас ты понимаешь, что есть наветренное положение.

- Ты часто его упоминал.

- Ну, что ж, - сказал Джек, - рассмотрим одну линию кораблей с наветренной стороны, а другую - с подветренной. Понятно, что корабли с наветренной стороны, те, что имеют наветренное положение, могут начать сражение и решить, когда именно начать.

Они могут спуститься по ветру, когда захотят, а к тому же их дым, плывя перед ними с подветренной стороны, скрывает их, что весьма существенно, когда подходишь на мушкетный выстрел.

Можешь сказать, что при сильном волнении и ветре, допускающем только зарифленные марсели, наветренные корабли не смогут так запросто открыть свои нижние орудийные порты, когда двинутся на противника из-за сильного крена, и это очень верное замечание, но, с другой стороны, эскадра в наветренном положении может разорвать линию противника!

- Уверен, что может.

- Например, адмирал может приказать всем кораблям пройти через линию противника и таким образом вдвое превзойти авангард французов - по два наших корабля, атакующих один их с обоих бортов, уничтожив или захватив их, прежде чем сможет подойти их задний дивизион, а затем проделать с ним то же самое - не оставив ни одного француза не потопленным, не сгоревшим, не захваченным! И ты бы отбросил все это прочь, просто ради удовольствия приплыть туда первым? Это называется измена.

- Я только высказал замечание, - сказал Стивен. - Я не большой военно-морской стратег.

- Иногда я задаюсь вопросом, ухватил ли ты на самом деле, что нас движет только ветер. Ты часто предлагал, что нам следует атаковать направо или налево, когда предоставлялся случай, как если бы мы были какой-нибудь там кавалерией и могли направляться куда пожелаем. Я удивляюсь, почему ты не улучшил свои знания за время, проведенное на море. В конце концов, ты оказался свидетелем определенного количества сражений.

- Может быть, мой разум, хотя и свободомыслящий, скорее сухопутного рода. Но ты также должен учесть, что всякий раз, когда случалось сражение, мне приходилось оставаться внизу.

- Да, - согласился Джек, качая головой, - и это очень печально, действительно очень печально, - и более мягким тоном спросил, не желает ли Стивен услышать о сражении, идеальном на всех этапах - постепенное сближение, начало, преследование и уничтожение - вид сражения, в котором эскадра может поучаствовать завтра, если адмирал угадал направление движения французов, и если ветер не переменится, - ибо ты должен понимать, что все, все на свете в море зависит от ветра.

- Я полностью убежден в этом, мой дорогой, и буду счастлив узнать о нашей идеальной встрече с монсеньором Эмеро.

- Ну, что ж, давай предположим, что ветер удержится, и мы правильно рассчитали наш курс и скорость - могу сказать, что и мистер Гилл, и я независимо пришли к одному и тому же результату, туда-сюда в пределах двух миль - и проделали то же самое для французов, что возможно, так как с ними два-три тихохода - "Робуст", "Борэ" и, возможно, "Лион", чьи возможности мы очень хорошо знаем, и их эскадра не может плыть быстрее самых медленных.

Поэтому мы простоим всю ночь в разомкнутом строю, не отрывая взгляда от топовых огней адмирала, когда он поднимет их, затем, с первыми лучами солнца, один из наших фрегатов пойдет впереди, и я надеюсь, что это будет наш дорогой "Сюрприз" - смотри, он движется, чтобы занять свою позицию. Его перебрали в Кадисе и сотворили чудо - совершенно новые кницы, стрингеры [27], фиши... как же он летает.

- Кажется, "Сюрприз" пройдет в опасной близости от нас, - заметил Стивен, вглядываясь.

- Осмелюсь предположить, Латам намерен сказать нечто остроумное о наших канатах и болтающихся концах. Он весь последний час и даже больше вглядывался в нас через подзорную трубу и кудахтал со своими офицерами, - сказал Джек. - Господи, как же фрегат летит! Должно быть, с ходу делает верных тринадцать узлов - посмотри на их бурун, Стивен.

Джек с нежностью смотрел на свой старый корабль, когда тот на гоночной скорости несся сквозь сумрак - весь в белых парусах, белый носовой бурун - белый на фоне серого, но взгляд любовного восхищения исчез, когда тот подплыл борт о борт, забрал ветер из парусов "Ворчестера" и, потравив парус, уравнял скорость на время, достаточное, чтобы капитан Латам предложил услуги своего боцмана, если "Ворчестер" вдруг пожелает управиться со всеми этими "ирландскими вымпелами".

- А глядя на твои снасти, никогда бы не подумал, что у вас на борту есть хоть один настоящий моряк, не говоря уж о боцмане, - ответил Джек во всю мощь своих легких.

При этих словах ворчестерцы издали победный рев, а неизвестные голоса из открытых нижних портов умоляли дать знать, не нужно ли одолжить "Сюрпризу" парочку овец - явный и жалящий намек на недавний трибунал, приговоривший цирюльника фрегата к смертной казни за скотоложство.

- Полагаю, это проучит Латама, - удовлетворенно заметил Джек, когда "Сюрприз", исчерпав запасы остроумия, наполнил паруса и рванул вперед.

- Что он имел в виду, говоря "ирландские вымпелы"? - спросил Стивен.

- Вот эти неопрятные растрепанные куски и волокна конопли на тросах. Они выглядят крайне неряшливо на такелаже, вот тут, видишь, и там. Мы зовем их "ирландские вымпелы".

- В самом деле? Тем не менее, они совершенно неизвестны на ирландских кораблях, а когда встречаются на любых других, их повсеместно называют "саксонские флаги".

- Зови их как угодно, но это проклятые неряшливые и уродливые штуки, и я очень хорошо знаю, что на эскадре станут смеяться и подшучивать, но будь я проклят, если у меня снесет стеньгу и я пропущу все самое интересное, и я буду проклят, если адмирал выбросит наш позывной с приказом прибавить парусов.

А на корабле без завала бортов, малахольном, что сделаешь... А вот и топовый огонь, кстати.

Джек склонил голову в сторону кормы - он услышал, как голос надежнейшего Пуллингса произнес:

- Навались, утрем нос "Ориону", - и золотой блеск трех кормовых фонарей "Ворчестера" осветил крюйсель и грот на несколько секунд раньше любого другого корабля эскадры.

- Ты говорил мне об идеальной битве с целью проиллюстрировать военно-морскую стратегию, - сказал Стивен.

- Да. Фрегаты сообщают нам, что враг вот здесь, под ветром - если ветер удержится, видишь - желательно разбросан по морю на протяжении пары миль двумя-тремя сбившимися кучками, как это обычно у иностранцев, и суша неподалеку, чтобы помешать их маневрам и помочь адмиралу Торнтону определить время начала схватки.

Я ставлю на то, что он мгновенно кинется на противника, прежде чем тот сможет сформировать свою линию - немедленно спустится по ветру, попутно формируя нашу собственную линию, окружит его слабейшую часть с двойным превосходством по кораблям и так и продолжит: топя, захватывая и сжигая по мере продвижения. Французам потребуется намного больше времени, чтобы создать свой четкий строй, в то время как мы делаем это каждый день и отрабатываем этот маневр из разбросанных позиций, по крайней мере, дважды в неделю.

Каждый займет своё место, а поскольку адмирал объяснял свои планы в зависимости от полудюжины разных ситуаций, каждый будет знать, что нужно делать. Сигналов будет мало. Адмирал не любит их, кроме как в случае чрезвычайной ситуации, и, когда он в последний раз говорил с капитанами, то сказал, что если кто-нибудь из нас потеряется или не сможет понять боевой порядок из-за дыма, то ему следует схватиться рей к рее с ближайшим французом.

Но нас меньше, и поскольку мы должны заставить возможно уклоняющегося от боя врага принять его, когда и где нам удобно, все это, как ты понимаешь, зависит от того, есть ли у нас наветренное положение - то есть, что ветер, дует от нас к противнику. Боже, Стивен, я не удовольствуюсь меньшим, чем захватом двадцати призов и герцогством адмиралу.

- Тогда, конечно, я беру своё замечание о ветре обратно, - сказал мрачно Стивен. Хотя он и жаждал окончательного свержения и уничтожения Бонапарта и всей его системы, близкая перспектива ужасающей бойни угнетала его чрезвычайно - кроме всего прочего, его обязанности во время боя и после него приводили к близкому знакомству с наиболее отвратительной стороной войны: покалеченными молодыми людьми, но не стал упоминать это, однако после паузы спросил: - Двадцати? Это больше, чем есть сейчас у господина Эмеро.

Джек назвал невероятное число в шутку: на самом деле он действительно ожидал крайне ожесточенного сражения, поскольку, даже желая сохранить пространство для маневров, французы частенько с этим медлили, их залпы иногда оказывались смертельно точными, а корабли - добротными, хорошо снабженными и новыми, но также и знал, что на душе его друга, и уже собирался объяснить эти двадцать оговоркой, когда "Ринаун", находящийся в четверти мили впереди "Ворчестера", набором цветных фонарей сигнализировал адмиралу об избыточном давлении парусов.

- Избыточное давление парусов, - сказал Джек. - И он окажется не единственным. А поутру мы увидим, что нет большого количества брам-стеньг, если ветер продолжит свежеть, вздымая сильное волнение.

- И вправду, море неспокойное. Мне даже приходится цепляться обеими руками, - сказал Стивен, и пока он это говорил, заряд воды и пены прилетел ему в лицо, затекая под рубашку. Доктор подумал немного и прибавил, - бедняге Грэхэму еще хуже: он пока не научился раскачивающейся походке моряка, не научился предвидеть удары больших волн.

- Может, тебе лучше спуститься, Стивен? Завтра могут понадобиться все твои силы. Я позову тебя, когда покажется французский флот, не бойся - обещаю, ты ничего не пропустишь.

Тем не менее, взошло солнце, и никто не разбудил доктора Мэтьюрина. Слабый, серый, влажный свет пробивался вниз в каюту, где доктор покачивался в своей влажной койке, орошаемый каплями или даже струйками воды каждый раз, когда "Ворчестер" взбирался на волну, а он все еще лежал - почти в коматозном состоянии после восьми бессонных часов качки, а затем, наконец, небольшого стаканчика лауданума.

Внезапный крен на подветренный борт - сильнее обычного - послал приличный заряд воды сквозь борт, когда доски разошлись и сошлись под напором, и струя ударила Стивену прямо в лицо, вырвав его из сна о китах в реальность, и доктор проснулся со смутным чувством крайней спешки.

Сев и вцепившись в длинные покрытые сукном фалрепы, любезно натянутые, чтобы он мог залезть и вылезти из койки, Стивен повысил голос до скрипучего вопля - его имитации всепроникающего вызова своего слуги морским офицером. Ничего не произошло. Возможно, этот оклик утонул во всеохватном шуме трущихся досок, ударов волн и реве ветра.

Сказав «ну и черт с ним, с придурком», он поспешно натянул влажные бриджи, заправив в них влажную ночную сорочку, а затем ощупью пробрался в пустую кают-компанию и там позвал стюарда, но снова напрасно.

Она оказалась пуста - длинный стол молчаливо вытянулся - в штормовых сетках лежало несколько пустых чаш, а хлебница елозила туда-сюда, когда "Ворчестер" зарывался в волну.

В кают-компании хранился бочонок слабого пива, подвешенный позади бимсов для тех, кто его любил, и Стивен, иссушенный внутри, хотя и влажный снаружи, размышлял, стоило ли того путешествие, когда "Ворчестер" глубоко погрузился кормой в свой собственный кильватерный след, так что Стивену пришлось присесть, чтобы сохранить равновесие.

Затем последовала вибрирующая пауза, во время которой он подумывал о пиве, а потом передняя часть корабля рухнула между волнами с такой необычайной и неожиданной силой, что Стивен совершил двойное сальто назад, чудом приземлившись на ноги совершенно невредимым.

"Вот почему мне снились киты, вне всякого сомнения, - корабль нырял вместе с китами", - подумал он, взбираясь по сходному трапу, и высунул голову над краем квартердека.

Он увидел хмурый, ветреный, пасмурный день: заряды пены и брызг проносились по воздуху. Мрачный квартердек - на нем почти все офицеры и молодые джентльмены и вид у них серьезный, значительная партия матросов быстро качает помпу у грот-мачты, а рядом стоит смена. Джек и Пуллингс у наветренного борта, явно обсуждают что-то в вышине среди парусов.

Даже если бы Джек не был так явно занят, Стивен не подошел бы к нему: капитан "Ворчестера" никогда не позволял молодым джентльменам появляться одетыми не по форме и ожидал, что офицеры подадут хороший пример. Капитан порозовел после недавнего бритья, хотя его утомленное лицо свидетельствовало, что он, несомненно, вообще не спал.

Как и множество остальных, кого Стивен мог видеть. Их посеревший, утомленный вид свидетельствовал, что они всю ночь провели на палубе.

Налицо явно какая-то мрачная спешка, поскольку одно из старейших, наиболее строго соблюдаемых флотских правил требовало, чтобы те, кто задействован в обеспечении офицерского уюта, никогда, никогда не отрывались от своих обязанностей, если только нет угрозы немедленной гибели, а теперь перед ним, налегая на рукоятки помпы или ожидая своей очереди, стояли его собственный слуга, стюард кают-компании, Киллик собственной персоной и капитанский кок.

Стремясь разузнать побольше, Стивен засунул ночной колпак в карман, пытаясь придать себе более презентабельный вид, провел рукой по ежику волос и поднялся по оставшимся ступенькам, желая за спинами мичманов просочиться на подветренную часть юта, где казначей (великий тактик), видимо, объяснял ситуацию двум помощникам Стивена и капитанскому клерку.

Но Мэтьюрин снова не учел внезапные трюки "Ворчестера": Стивен находился уже на комингсе, наклонившись вперед, когда нос корабля развернулся лагом к волне, совершив точно такой же, как и две минуты назад, чудовищный рывок вкупе с креном, и Стивен по диагонали кубарем покатился по палубе, растянувшись прямо у ног капитана.

- Браво, доктор, - воскликнул Джек. - Вы с успехом сможете заменить циркового акробата, если во всем остальном потерпите неудачу. Но на вас нет шляпы. Вижу, вы ее забыли. Мистер Сеймур, - позвал он мичмана,- сбегайте-ка в капитанский салон за запасной зюйдвесткой, она лежит около барометра, и заодно взгляните на его показания.

- Двадцать восемь дюймов и одна шестнадцатая, сэр, если вам угодно, - доложил мистер Сеймур, передавая зюйдвестку, - и быстро падает.

Джек нахлобучил шапку Стивену на голову, Пуллингс завязал ее под подбородком, и вместе они сопроводили его до поручня.

- А вот и французы, - выпалил Джек надтреснутым от волнения голосом. - Вот и они, Бог мой.

Там они на самом деле и находились - длинная линия французских линейных кораблей, растянувшихся на милю в неспокойном, белом от пены море. Арьергард несколько отдален от остальной массы кораблей и на расстоянии около двух миль от английских кораблей.

- Возрадуемся же твоему пророчеству, Джек, - воскликнул Стивен, но едва эти слова вырвались, как тут же пожалел о них. Ибо суть пророчества не сбылась: сильный, порывистый ветер дул от неприятеля, а не к нему. Это и являлось причиной жесткого выражения на вытянувшемся от разочарования лице его друга. Именно Эмеро обладал наветренным положением и использовал его, чтобы отправиться домой, отказавшись от боя.

Ветер непрерывно отходил в течение всей ночи, ослабев почти до состояния штиля в ночную вахту, а потом вдруг задул снова и задул сильнее с северо-запада, так что, хотя они и обнаружили французский флот у мыса Кавалериа, как и надеялись, ситуация изменилась с точностью до наоборот.

Противник теперь держал курс домой, почти в галфвинд, в то время как английская линия в бейдевинд поставила все паруса в надежде, очень слабой надежде, отсечь арьергард противника.

- Беда в том, что будучи новыми и с чистыми днищами, французы плывут гораздо быстрее, чем мы - с нашими-то старыми корытами и заросшими днищами, - сказал Джек. - Но у нас еще есть шанс: ветер может зайти и поддержать нас - он часто менялся за эти последние часы, а против них - втягивающее течение и вдобавок течение около мыса Кавалериа.

- А что это за пугающий шум, этот мощный гулкий треск?

- Мы называем это "удар волны". Некоторые из наших северных кораблей издают его, когда продираются по этим коротким крутым волнам. Средиземноморские корабелы лопаются со смеху.

- Это опасно?

- Ну отчего же, - Джек присвистнул, - если не вылетят стыковые болты, мы, вероятно, не затонем. Но это добавляет немного влаги между палубами и снижает нашу скорость. А теперь, извини. У тебя будет лучший обзор с кормы: мистер Гриммонд, мистер Сэвидж, сопроводите доктора на корму. Лучше его усадить на комингс, чтобы он мог схватиться за поручень полуюта, если качка усилится. Эй, на форкастле: рейковый топсель проложен вдоль?

Джек вернулся к задаче управления тяжелым, набравшим воды и, возможно, разваливающимся кораблем через дикое хаотичное разнонаправленное волнение, Средиземное море в его худшем проявлении, и все это время пытался убедить себя, что замыкающие строй французы не отдаляются.

Английский строй сильно изменился с того момента первоначального формирования на рассвете, и "Ворчестер" переместился вперед на две позиции - "Орион" остался за кормой за неимением фор-брам-стеньги, а затем и "Ринаун", бушприт которого потерял ватер-вулинги [28]. Сейчас эскадра шла строем фронта в пол-оборота, рванув вперед со всей возможной скоростью - все тщательно сберегаемые запасы, снасти, парусина и рангоут теперь с безрассудной расточительностью приносились в жертву.

На квартердеке "Океана" Джек видел адмирала, примотанного к креслу с подлокотниками, с подзорной трубой постоянно направленной на флагман Эмеро.

Но особо наблюдать за адмиралом было некогда: подобное продирание через бурное море в бейдевинд при сильном, капризном и меняющем направлении ветре, который внезапным яростным порывом мог положить "Ворчестер" на бок, требовало самого пристального внимания. И все это время четверо опытных рулевых старались уберечь корабль от смертельных ударов и не потерять скорость.

Со своего одинокого, продуваемого всеми ветрами и неуютного наблюдательного пункта позади бизань-мачты Стивен мало что мог разобрать: полный хаос, высокие, остроконечные волны, бегущие в разных направлениях - бурное море, по поверхности которого ветер разбросал большое количество желтоватой пены, водовороты то там, то сям, и все это - под низким желтовато-серым небом, на западе которого сверкают молнии.

Он знавал и более впечатляющие зрелища: огромные валы южных широт, ураганы вблизи Маврикия. Но еще не видел более опасного и злобного моря - с крутыми, близко бегущими волнами - моря, которое не угрожало мгновенным потоплением, как великие антарктические монстры, но могло закусать до самой смерти.

Глядя вдоль строя кораблей, Стивен увидел, что некоторые уже в какой-то степени пострадали - на многих отсутствовали брам-стеньги, и даже его непрофессиональному взгляду казались странными некоторый временный рангоут, паруса и такелаж, в то время как далеко за кормой виднелся совсем уж пострадавший корабль, на котором устанавливали временную бизань и одновременно делали все возможное, чтобы сохранить скорость.

Тем не менее, не было корабля, который бы не спешил, не мчался вперед с использованием всех умений, изобретательности и настойчивости, как будто вступление в битву сулило только счастье: битву, которая, казалось все менее и менее вероятной по мере того, как шло время, измеряемое для Стивена регулярными склянками, а для моряков - одной чрезвычайной ситуацией за другой - засорилась главная помпа, на нижней палубе сорвалась пушка, на фор-марселе вырвало ветром ликтросы.

В четыре склянки доктор Мэтьюрин, переодевшись в старый черный сюртук, покрытый пятнами засохшей крови, спустился вниз, чтобы сделать обход лазарета: раньше обычного, но редко так случалось, чтобы сильный, продолжительный шквал не приводил к значительному количеству пострадавших. Лазарет, и в самом деле, оказался загруженнее, чем он ожидал.

Его помощники управились со многими растяжениями, ушибами и переломами, но кое-что оставили и для него, в том числе и недавно поступивший поразительно сложный множественный перелом.

- Это займет нас до конца обеда, господа, - произнес Стивен, - но намного лучше оперировать, пока пациент находится в бессознательном состоянии - мышцы расслаблены, и нас не будут отвлекать крики этого бедняги.

- В любом случае, на обед не будет ничего горячего, - сказал мистер Льюис, - печки на камбузе потушены.

- Говорят, в трюме четыре фута воды, - заметил мистер Данбар.

- Они любят, чтобы наша плоть страдала, - сказал Стивен. - Давайте, тампоны, лигатуры, обернутую кожей цепь и мой большой двуручный ретрактор, и встанем устойчиво, насколько это возможно, прислонясь к этим подпоркам.

Этот сложный перелом потребовал еще больше времени, чем они ожидали, но, в конце концов, пострадавшего зашили, закрепили шину, перевязали и уложили в койку, качаться, пока не выздоровеет. Стивен повесил окровавленный сюртук сохнуть на гвоздь и вышел.

Он заглянул в кают-компанию, увидев там только казначея и двух офицеров морской пехоты, тесно сгрудившихся вокруг бутылки, и вернулся на свое место на юте, неся куртку из просмоленной парусины.

Насколько он разглядел, мало что изменилось. "Ворчестер" и все корабли, что Стивен видел впереди и сзади, все еще мчались с той же гоночной скоростью, неся огромную шапку парусов и далеко отбрасывая белые буруны. Впечатляющее зрелище мощи, силы и крайней спешки.

На палубах под ним все еще царило напряжение - матросы бегом исполняли бесчисленные мельчайшие изменения, которые Джек выкрикивал со своего места у поручней с наветренной стороны, которые с момента начала погони покидал разве что минут на пять, и где теперь поедал кусок холодного мяса. Помпы все еще быстро клацали, и где-то в средней части корабля к ним присоединилась еще одна, по крутой дуге послав струю далеко с подветренной стороны.

Французская линия по-прежнему тянулась в сторону горизонта, направляясь курсом норд-ост в Тулон: похоже, они не намного удалились, если удалились вообще. И Стивену казалось, что это может длиться бесконечно.

"Ворчестер" неустанно и тяжело прокладывал путь, но это продолжалось уже так долго, что, казалось, нет уважительной причины, почему бы ему не делать это дальше.

Стивен внимательно наблюдал, не без надежды, что какое-нибудь происшествие среди французских кораблей позволит эскадре выиграть эти несколько важных миль. Он смотрел, завороженный зрелищем, которое назвал бы неподвижным - относительно неподвижным - спешка с привкусом неизменного застывшего настоящего, не желая упустить хоть что-нибудь, пока далеко после полудня к нему не присоединился Моуэт.

- Что ж, доктор, - сказал он, утомленно садясь на комингс, - мы сделали все, что могли.

- Итак, все кончилось, - вскричал Стивен, - я поражен, поражен.

- А я поражен, что это продолжалось так долго. Никогда бы не подумал, что "Ворчестер" выдержит такое давление волн и до сих пор останется на плаву. Взгляните на это, - сказал он, указывая на кусок пакли, которой вылез из шва палубы. - Боже, какое зрелище. Корабль выдавливает паклю из бортов уже давно, как можно было ожидать при таком напряжении, но видеть, что это происходит на шве мидель шпангоута...

- Поэтому мы должны отказаться от погони?

- О нет, нас подводит этот ветер.

- Тем не менее, кажется, дело еще не пропало, - сказал Стивен, глядя на полоску пакли и дегтя, которая моталась туда-сюда на ветру - кончик истрепался на мелкие фрагменты, что исчезали за бортом.

- Но, конечно, вы, заметили, как менялся ветер последний час? Мы не сможем двигаться в подветренную сторону. Вот почему адмирал использовал свой последний шанс. Полагаю, вы заметили, что "Дорис" повторяет его сигнал?

- Нет. И что он означает?

- Адмирал посылает наших лучших ходоков, чтобы атаковать их арьергард.

Если они смогут добраться до него до того, как ветер ударит им в лоб, и если Эмеро повернет, чтобы поддержать свои корабли, то адмирал надеется, что мы сможем подойти вовремя, чтобы спасти наших от избиения.

- Отчаянный удар, мистер Моуэт?

- Что ж, сэр, возможно, возможно. Но, возможно, это приведет к весьма славному дельцу еще до захода солнца. Смотрите: вот они: "Сан-Иосиф", "Бервик", "Султан", "Левиафан" и еще два фрегата с наветренной стороны - да, сэр, с наветренной стороны - "Помона" и, конечно же, наш старый добрый "Сюрприз".

Все они французской или испанской постройки, видите ли, и у всех отличный завал борта. У некоторых парней вся удача в кармане. Я принесу вам подзорную трубу, так что вы ничего не пропустите.

Теперь, когда больше не приходилось выдерживать общую скорость эскадры, четыре быстроходных линейных корабля прямо-таки рванули вперед, продолжая на ходу распускать паруса.

Они прошли мимо, формируя строй, и каждый стихийно и непринужденно их поприветствовал: Стивен видел веселого контр-адмирала Митчелла на "Сан-Иосифе", хирурга "Левиафана", и, возможно, с дюжину других знакомых ему людей, и все выглядели так, будто направляются на пикник.

Стивен помахал Мартину, стоящему на квартердеке "Бервика", но тот, наполовину ослепленный брызгами, щедро летящими с носа в сторону кормы, не заметил сигнала.

Теперь корабли уже вырвались далеко вперед. "Сан-Иосиф" впереди, остальные - за ним в кильватере, и все направлялись прямо в разрыв между задней и центральной эскадрами французов.

Стивен внимательно наблюдал за ними в подзорную трубу: тонкости мореплавания, несомненно, от него ускользали, но видел, что в течение первого часа они не только вырвались далеко вперед, но и, несомненно, догоняли своих врагов.

В течение первого часа. Но затем между тремя и четыре склянками диспозиция вряд ли изменилась. Все эти хорошо вооруженные, переполненные людьми корабли быстро мчались по морю в неустанном движении, не отставая, но и не приближаясь.

Было ли это действительно поражением, ослаблением напряжения, первым сигналом тошнотворного разочарования? Стивен посмотрел через кормовой поручень вниз, на квартердек, где Джек Обри стоял на своем месте, как будто являлся частью корабля, но мрачное, отстраненное и сосредоточенное выражение капитанского лица мало что ему сообщило.

В этот момент капитан "Ворчестера" сильнее обычного олицетворял собой часть корабля: доклады штурмана, плотника и первого лейтенанта давали ему довольно четкую картину того, что происходит внизу, а интуиция дополняла все остальное.

Он чувствовал каждый из чудовищных рывков, как будто недра корабля были его собственными. Кроме того, Джек знал, что огромные лопари, с помощью которых он до сих пор передавал давление мачт "Ворчестера" на корпус, зависели главным образом от механической прочности блоков и висячих книц, которая уже достигла предела прочности, и если они слетят, то корабль не сможет нести и половину имеющихся сейчас парусов - не сможет удерживаться в строю эскадры, а присоединится к остальным хромым уткам с подветренной стороны.

Долгое время Джек молился, чтобы они выдержали достаточно долго - до начала схватки с французским арьергардом, чтобы "Ворчестер" успел к ним подойти. Теперь же, обладая более острым зрением, чем его друг, Джек понял, что никакой схватки не будет.

Задолго до Стивена Джек увидел, как на "Сан-Иосифе" внезапно обстенило паруса, корабль потерял грот-брам-стеньгу, и, шокированный, Джек понял, что корабли Митчелла попали прямо в глаз ветру: он видел дрожащие шкаторины с подветренной стороны, догадался о яростном давлении на мачты и выбирании булиней, осознал всё увеличивающийся разрыв между англичанами и французами, и ему стало ясно, что перехватывающий маневр кораблей авангарда успехом не увенчается, что долгая погоня закончится медленным разочарованием и упадком духа.

Но она еще не окончилась.

- Взгляните на "Сюрприз" и "Помону", сэр, - воскликнул Пуллингс и, оторвав подзорную трубу от "Сан-Иосифа", Джек увидел, что оба фрегата под грудой парусов летят вперед прямо на замыкающего француза - восьмидесятипушечный "Робуст".

Они двигались быстрее любого линейного корабля, и как только оказались в пределах радиуса выстрела, открыли огонь из носовых погонных орудий, а затем добавили бортовые залпы, целясь высоко в надежде сбить какой-нибудь важный элемент рангоута.

- Ближе, ради Бога, ближе, - громко произнес Джек, наблюдая за их опасным курсом вдоль борта "Робуста": короткая дистанция в подобном дельце значила все.

Но ни "Сюрприз", ни "Помона" на достаточное расстояние не приблизились. Обе стороны на расстоянии обменивались залпами - никому очевидный ущерб не нанесен, и, видя подобный неблагополучный исход, адмирал Торнтон поднял сигнал отступления, подкрепив его двумя выстрелами из пушки: перестрелка с такой дистанции - плевки издалека - ничего не даст, в то время как тяжелые ядра "Робуста" выведут из строя или даже потопят меньшие корабли.

И эти два выстрела из пушки, вкупе с отдаленными и безрезультатными бортовыми залпами где-то под облаками на норд-осте, и явились всей пальбой, что слышала эскадра.

Почти сразу же после второго выстрела, произведенного адмиралом, как бы в ответ на него, особенно сильный порыв ветра в облаке пены накренил "Ворчестер": корабль тяжело выровнялся, матросы вцепились за все, что под рукой, но когда паруса поймали давление ветра, Джек услышал изнутри глухой треск, которого так боялся.

Они с Пуллингсом переглянулись, Джек подошел к тросам левого борта, почувствовал их ужасающую податливость и крикнул сигнальному мичману:

- Мистер Сэвидж, подготовьте сигнал "избыточное давление парусов".

Когда Джек Обри присоединил свой корабль к флоту в точке сбора к зюйд-осту от Тулона, "Ворчестер" был трижды обмотан двенадцатидюймовым канатом, а под днище подведен запасной лисель-спирт, густо обмазанный дегтем и паклей.

"Ворчестер" стал похож, как однажды в беспечном настроении представилось Джеку, на куколку бабочки, но, по крайней мере, сохранил все мачты и все пушки, хотя это и стоило экипажу парочки дней зверской работы на помпах, и, по крайней мере, выглядел чистым и опрятным, когда осторожно скользил по идеальному морю - синему-синему, с легкой рябью от ласкового легкого южного ветерка.

Все еще непрестанно хлестали струи откачиваемой воды, но опасности затопления больше не существовало. "Ворчестер" двигался в таком неспешном темпе, что у Джека оказалось достаточно времени рассмотреть эскадру.

Некоторые корабли отсутствовали, потому что их послали на Мальту на ремонт или потому что еще не присоединились к эскадре, но, с другой стороны, из Кадиса прибыли два семидесятичетырехпушечника и один восьмидесятипушечник, и, по крайней мере, какие-то припасы должны были достичь флота, поскольку сейчас виднелось всего с полдюжины временных мачт.

В этот тихий, солнечный день на всех кораблях открыты орудийные порты, чтобы проветрить нижние палубы, и за этими портами Джек ряд за рядом видел пушки, которые надраивали матросы.

Эскадра, хотя и побитая штормом и несколько уменьшившаяся, по-прежнему представляла собой мощную блокирующую силу. Джек уже издалека увидел достаточно, и когда, по вызову флагмана, плыл на баркасе вдоль линии кораблей, увидел еще яснее.

Это зрелище прибывающей мощи и ее точное соединение с эскадрой доставили ему удовольствие, но большая часть его мозга оставалась занята нехорошими предчувствиями и беспокойством.

Пока баркас скользил мимо великолепной позолоченной кормы "Океана", он услышал вой адмиральской собаки, а, когда Бонден зацепился за руслени (впервые в своей карьере капитанского рулевого промахнувшись), Джек был вынужден взять себя в руки перед тем, как подняться на борт.

Церемония приветствия прошла в молчании - со всех сторон он увидел лица столь же мрачные, как и его собственное, и секретарь адмирала, сопровождая его в адмиральский салон, тихо сказал:

- Когда я вас приглашу, пожалуйста, пусть ваш доклад будет максимально кратким и гладким. У адмирала был длинный тяжелый день - с ним сейчас доктор Харрингтон.

Они немного постояли, глядя через темный прямоугольник полупортика на сияющий солнечный день, от темного обрамления казавшийся еще ярче и ослепительнее, а собака продолжала выть.

"С ним доктор", - размышлял Джек. - "Значит, мопса посадили в загон: некоторые собаки терпеть не могут, когда к их хозяевам прикасаются".

"Океан" повернулся на четверть румба, и теперь они увидели корабль, скользящий по перламутровой поверхности моря где-то далеко-далеко.

Как и все моряки, Джек откинул голову назад, а потом наклонил из стороны в сторону, чтобы рассмотреть его: это был "Сюрприз", несомненно, который, вероятно, направлялся от прибрежной эскадры, но его борта окрашены в синий цвет и все, что он разобрал, так это то, что вымпел опущен до салинга: корабль находился в трауре.

- Что случилось с капитаном Латамом?

- Вы действительно видите так далеко? - проследив за его взглядом, спросил Аллен. - Боюсь, что погиб. Он и его первый лейтенант сражены одним и тем же ядром, когда "Сюрприз" бросился в атаку на "Робуст".

Из адмиральского салона вышел доктор Харрингтон, сутулый и мрачный, на ходу открыл дверцу загона, и пес, метнувшись по палубе перед Джеком и секретарем, бросился под стол адмирала.

Джек ожидал увидеть адмирала глубоко опечаленным и даже ослабевшим. Возможно, адмирал пребывал в ярости (иногда он превращался в сущего варвара), и, определенно, выбитым из колеи. Но Джек не ожидал увидеть адмирала, лишенного всяких признаков человечности. Это его обескуражило.

Адмирал Торнтон был чрезвычайно любезен и абсолютно сосредоточен. Поздравив Обри с прибытием "Ворчестера" и выслушав доклад о состоянии готовности корабля, который Джек в письменном виде выложил ему на стол, командующий добавил, что "Ворчестеру" совершенно определенно придется идти на Мальту для полной переоснастки: как от военного корабля от "Ворчестера" еще долго не будет толку, если вообще будет. Но на Мальте его орудия наверняка пригодятся.

Разум его все еще жив - решая насущные проблемы, он едва ли колебался, но того же нельзя сказать о самом адмирале. На Джека Торнтон глядел словно издалека - не холодно и не сурово, но словно бы из другого мира. Джек все сильнее чувствовал смущение, вызванное чувством стыда за то, что он все еще жив - тогда как человек напротив уже уходил.

- Тем временем, Обри, - произнес адмирал, - без дела вам сидеть не придется. Как вы, возможно, слышали, бедный Латам погиб в бою с "Робустом", так что вы проследуете к Семи островам на "Сюрпризе".

Смерть одного из турецких правителей на ионическом побережье привела к сложному положению, которое, возможно, позволит нам вытеснить французов из Марги или даже Паксоса и Корфу. Нам там нужен хотя бы один фрегат.

В подробности вдаваться я не буду - как вам известно, я очень скоро оставлю это место. Но мистер Аллен все подробно объяснит, а от контр-адмирала вы получите приказы. Доктор Мэтьюрин и мистер Грэхэм помогут советом. Не возражаете?

- Никак нет, сэр.

- Тогда всего вам наилучшего, Обри, - сказал адмирал, протягивая руку.

И все же это было не нормальное человеческое прощание, скорее любезность, направленная на существо из другого мира, очень маленькое и далекое, находящееся словно бы на другом конце подзорной трубы, незначительное и мелкое, но с которым, тем не менее, приходится разбираться.

Лишь дважды Джек ощутил связь адмирала с этим миром - когда тот мягко прижал ступней громко скулящего мопса и когда обронил фразу "оставлю это место".

Всем уже известно, что "Океан" отплывает в сторону Маона и Гибралтара утром, но смысл адмиральских слов был бы ясен и человеку даже менее суеверному, чем Джек Обри, и тон непритворного смирения и покорности глубоко его потряс.

Возвратившись из кабинета в салон, Джек обнаружил там Стивена вместе с мистером Алленом и профессором Грэхэмом.

- Капитан Обри, - произнес Стивен, - я говорил как раз мистеру Аллену, что должен отклонить поход вместе с тобой к адмиралу Харту. Есть обстоятельства, которые в настоящее время делают мой официальный визит по данному вопросу или любому другому, связанному с разведкой, абсолютно неподобающим.

- Я совершенно согласен, - подтвердил Грэхэм.

- Кроме того, - прибавил Стивен, - я должен навестить доктора Харрингтона и нашего пациента через пятнадцать минут.

- Очень хорошо, - сказал Аллен. - Тогда я пошлю доктору Харрингтону сообщение, что вы здесь. Господа, мы будем ждать контр-адмирала?

Контр-адмирал Харт никогда ранее не назначался на какие-либо командные должности, требующие личных решений, и перспектива выполнения непомерных обязанностей главнокомандующего в Средиземном море его ошеломила.

Хотя было понятно, что Адмиралтейство не оставит Харта в должности, настолько превосходящей его способности, а пришлет замену, как только новость о болезни адмирала Торнтона достигнет Лондона, манеры контр-адмирала и даже его внешний вид изменились почти до неузнаваемости.

Его малопривлекательное, покрытое пятнами лицо с узкими глазками походило на маску, которую Джек никогда ранее на нем не видывал, хотя они и были старыми-старыми знакомыми - маску неподдельной важности.

С Джеком он вел себя любезно, с Алленом и Грэхемом - довольно почтительно, а те, со своей стороны, обращались с ним без особого уважения. Харта никогда не допускали до секретной деятельности адмирала Торнтона - только к вопросам чисто флотского характера: он почти ничего не знал о глубоком влиянии политической ситуации и абсолютно ничего - о хрупкой разведывательной сети.

Харт с видимым усилием пытался понять Аллена, кратко описывавшего положение на Семи островах.

- Итак, сэр, - продолжал Аллен, - я бы хотел обратить внимание не столько на сами Острова, сколько на их бывших союзников и подчиненные территории на материке, в частности, Кутали и Маргу.

Как вам известно, в Марге до сих пор присутствуют французы, и, судя по всему, засели они там так же прочно, как и на Корфу. И все же недавно главнокомандующему доложили о том, что тот, кто владеет Кутали, мог бы перерезать водоснабжение Марги и захватить город с тыла. Для атаки Паксо и Корфу база в Кутали оказалась бы очень кстати, а ведь эти города даже Бонапарт называет ключами к Адриатическому морю.

- Значит, надо захватить Кутали? - спросил Харт.

- Нет, сэр, - терпеливо ответил Аллен. - Кутали принадлежит туркам, а обижать их правительство нам категорически нельзя. Любой явный, необоснованный акт агрессии даст в руки нашим противникам в Константинополе отличные карты. Не стоит забывать, что французы располагают там очень умными людьми, мать султана - француженка, а недавние успехи Наполеона чрезвычайно усилили позиции французской партии.

Однако, так вышло, что этот город, бывший до подписания Пресбургского мира независимой христианской республикой, расположен между тремя бейликами с размытыми границами, поэтому его статус до сих пор четко не определен Константинополем.

Бывший правитель, смерть которого и вызвала этот кризис, должен был занимать свою должность только на время, необходимое, чтобы определиться с положением города – привилегиями и так далее. Это очень важная точка, ее желают захватить соседствующие правители, двое из которых, Исмаил и Мустафа, уже обратились к нам за помощью, а агент третьего правителя, как полагают, на данный момент находится на Мальте.

- Какой помощи они просят? - спросил Харт.

- Орудия, сэр, и порох.

- Орудия! - воскликнул Харт, поглядев на остальных, но ничего не добавил, а когда сначала Аллен, а затем и Грэхэм пояснили, что в отдаленных провинциях Турецкой империи вали, паши, аги и беи, хотя, в принципе, и подчиняясь султану, часто вели себя как независимые правители, увеличивая свою территорию захватом власти или путем открытой войны друг с другом, то приобрел недовольный вид.

- Не так давно Али Арслан из Янины нанес поражение и убил пашу Скутари, - сказал Грэхэм. - Правда, Скутари взбунтовалось, но то же нельзя сказать про Дервед-пашу Румелии или бея Меноглу.

- Независимость от Константинополя пропорциональна удалению от него, - сказал Аллен. - В Алжире, например, подчинение фактически эфемерное, здесь же, как правило, подчиняются, но с определенными вольностями.

Они частенько воюют друг с другом, но обычно делают это с воплями о лояльности султану, ибо, хотя Порта согласится со свершившимся, если это будет сопровождаться соответствующими подношениями, нужно сделать еще кое-что - поверженного противника нужно выставить таким образом, будто у него имелись предательские намерения, или он состоял в переписке с врагом.

- И кроме случаев, когда паша или вали отбрасывают свою преданность и идут на то, чтобы превратиться в полностью независимое государство, как сделали недавно Скутари и Пасанвоглу и как почти наверняка сделает Али-паша, как только уверится в Морее, так что, за исключением случаев полного мятежа, прямое назначение султаном в этих местах уважают, когда наконец оно приходит в виде его письменного указа или фирмана, - дополнил Грэхэм. - Письменный указ священен для всех. За исключением мятежников.

- Именно поэтому все три бея также задействовали своих агентов в Константинополе, борясь за назначение, - сказал Аллен. - Хотя, точнее сказать, они ожидают, что гораздо быстрее все уладят самостоятельно, так что сам факт владения и увеличившееся богатство сами скажут в их пользу.

К сожалению, один из них также счел нужным связаться с нашим посольством, что может осложнить нашу задачу, ибо, хотя адмирал Торнтон благоволит Мустафе как моряку и давнему приятелю - они познакомились, когда Мустафа находился в Дарданеллах - посольство продвигает Исмаила.

- Кто там сейчас правит? - спросил Джек.

- Третий - старый бей Шиахан, который спокойно сидит в нижней части города и пригородах. А христиане - жители Кутали беспрепятственно удерживают цитадель.

На какое-то время воцарилось шаткое перемирие. Ни один из трех турок не осмеливается напасть из-за страха столкнуться с коалицией двух оставшихся, а христиане ждут своего часа, но положение изменится, как только прибудут пушки.

- Так они собираются биться друг с другом, - поразмыслив, сказал Харт, - а мы должны дать им пушки. Что же стороны предлагают взамен?

- Всё то же: повернуть оружие против французов в Марге. Управившись в Кутали, они присоединятся к нашей атаке на Маргу, захватив её до того, как вмешается французская партия в Константинополе.

- Понятно. Есть ли пушки в наличии?

- Да, сэр. Два небольших транспорта уже подготовлены и находятся в Валетте. Беда в том, что мы не знаем, кому из претендентов довериться. Исмаил открыто заявляет, что генерал Донцелот, командующий силами на Корфу, сделал ему предложение, но это, может, и просто способ набить себе цену.

Мустафа ничего подобного не заявляет, но у нас есть определенные разведывательные возможности, чтобы понять, что он тоже мог вступить в контакт с французами.

Так что, учитывая все это, сэр, и принимая во внимание необходимость действовать быстро, решено отправить капитана Обри вкупе с политическим советником, чтобы понаблюдать на месте, встретиться с беями, вникнуть в обстановку, и, если возможно, выполнить операцию.

- Так и нужно, - согласился Харт.

- Возможно, также будет разумно приказы изложить в самом общем виде, оставив место для маневра?

- Несомненно: просто написать "приложить все усилия" вместе с указанием общей цели операции, и на этом остановиться. Не связывать ему руки. Вас это устраивает, Обри? Если нет, просто скажите, и приказы перепишут под вашу диктовку. Ничего лучше я предложить не могу.

Джек кивнул, и воцарилось короткое молчание.

- Тогда есть еще вопрос экипажа, сэр, - сказал Аллен. - В связи со смертью капитана Латам и его первого лейтенанта, командующий думает, вы согласитесь, что лучший способ справиться с ситуацией - раскидать команду корабля небольшими группами по всей эскадре и укомплектовать фрегат с кораблей, которые идут на переоснащение.

- Черт подери, - сказал Харт, - я бы повесил мятежных ублюдков, если бы решал я. Всех до последнего. Но поскольку оба основных свидетеля мертвы, то, думаю, пусть будет так.

- Так как "Ворчестер" пойдет на переоснащение, - сказал Джек, - то я могу собрать отличную команду на фрегат только из его экипажа, людей, которые привыкли работать вместе, и среди них парочка старых сюрпризовцев.

- Так и сделайте, Обри, так и сделайте, - сказал Харт, и тем же тоном неловкой доброжелательности продолжил, - вам, конечно, следует предоставить какой-нибудь шлюп в помощь для такого рода экспедиции. Если хотите, я постараюсь, чтобы это оказался Баббингтон на "Дриаде".

- Благодарю вас, сэр, - ответил Джек. - Я бы предпочел именно это.

"Я бы предпочел именно это - сказал я, обаятельно ухмыльнувшись и кивнув", - написал Джек Обри в своем письме домой. В письме, начинавшемся: "Сюрприз", открытое море.

"Но я надеюсь, дорогая, ты не думаешь, что я неблагодарен или подл, когда говорю, что не доверяю ему. Я не верю в постоянство его доброжелательности. Если я изберу не того человека среди этих беев, или если операция пойдет не так, думаю, он без малейших колебаний спустит на меня всех собак, а после меня - на Уильяма Баббингтона.

Стивен тоже ему не доверяет".

Джек остановился, сообразив, что не сможет хорошо передать бурный отказ своего друга появляться в качестве агента разведки перед человеком "настолько слабовольным, несдержанным, настолько слабо владеющим своими страстями, и, весьма вероятно, болтливым как Харт, даже если контр-адмирал и мог в данный момент исполнять обязанности командующего, к чему прибавил: "это очень печально".

Но как только эти слова были написаны, они показались ему смешными, а его состояние так отличалось от прежней печали, что Джек громко рассмеялся.

- Ну, что теперь? - спросил сердито Киллик из спальни - один из немногих, кому не понравилось перемещение на "Сюрприз", и пребывавший в самом отвратительном настроении с тех пор, как покинули Мальту. Его предшественник - стюард капитана Латама, блудливый содомит по фамилии Хогг, поменял все - ничто не осталось как прежде. Шкафчик, где Киллик всегда держал иголку и нитку для мелкой починки одежды, оказался перенесен с правого борта на левый, а лючок, под которым он всегда работал, оказался заделан и закрашен. Киллик не мог ни найти что-либо, ни разглядеть свое шитье.

- Я просто смеялся, - ответил Джек.

- Окажись только этот Хогг сейчас у меня под иголкой, - пробормотал Киллик, сделав на лучшем шейном платке капитана Обри неверный стежок, - стал бы я учить его смеяться? Вот уж дудки...

Бормотание Киллика затихло, но у его гнусавого скулежа имелось любопытное всепроникающее свойство, и Джек, продолжая своё письмо, вполуха слышал продолжающийся поток недовольства: ...несчастливый корабль, и неудивительно... все изменили... акры гребаной бронзы... заделали мой лючок... как только этот несчастный содомит видел без света, когда шил черным по черному?

Это последнее оказалось настолько пронзительным, что ворвалось в ход мыслей Джека.

- Если ты не видишь там, шей на кормовой галерее, - крикнул он, забыв на мгновение, что это больше не "Ворчестер".

- Только кормовой галереи-то нет, сэр, теперь, когда мы деградировали до шестого ранга, - воскликнул Киллик со злорадным триумфом. - Кормовая галерея для самых лучших, а я теперь должен трудиться в поте лица во тьме.

"Киллик находится в ужасном настроении, к сожалению" - написал Джек, - "и никак не может утешиться, пока мы снова не вернемся на линейный корабль. Со своей стороны, меня абсолютно не волнует, если я никогда больше не увижу линейного корабля: после этих месяцев блокады хорошо оборудованный фрегат кажется мне идеальным кораблем, и то же самое я могу сказать обо всех моих офицерах.

Я отобедаю с ними сегодня, и у нас будет грандиозное поэтическое состязание, своего рода скачки, результаты которых решит тайное голосование".

- Киллик, - окликнул он, - налей мне рюмку битнера, будь добр. И себе одну, раз уж ты там. - Обед в кают-компании начинался раньше, чем у Джека, и он хотел почтить их пир.

- Его не осталось, сэр, - впервые за день довольным голосом отозвался Киллик, - разве вы не помните, что шкафчик упал в трюм, потому что люк в орлоп оказался сдвинут, о чем нам не сказали, и разбился. Так что ничего не осталось - все профукано, даже не понюхано, все ухнуло в трюм.

Всё профукано,

даже не понюхано,

Все ухнуло в трюм, - напел то же самое он грустным голосом.

- Ну что ж, - решил Джек, - я прогуляюсь по квартердеку - эффект будет тот же самый.

Эффект оказался даже лучше. Матросы уже расправились со своим обедом и выпили грог, но мичманская берлога все еще поедала гороховое пюре и свиные ножки с поджаренной копченой селедкой, закупленной в Валетте, и запах с камбуза плыл на корму, вызывая слюноотделение.

Тем не менее, копченая селедка действительно не была так уж необходима: счастье всегда придавало Джеку Обри аппетит, а в настоящее время его наполняло бессмысленное ликование, которое удвоилось от того, что он стоял на этом знакомом ему квартердеке, гораздо ближе к поверхности моря, чем на "Ворчестере", наблюдал впечатляющий набор парусов, толкающий "Сюрприз" к осту на встречу с "Дриадой" со скоростью почти в три узла при ветре настолько слабом, что многие корабли даже не набрали бы скорости, достаточной, чтобы слушаться руля, в то же время, Джек чувствовал гибкий подъем и спуск корабля на волнах с зюйда - более пластичное движение, чем у любого другого корабля из тех, что он знал.

Это было, в основном, бессмысленное и абсолютно поверхностное счастье: стоило только мысленно сдвинуться вниз на один слой, чтобы столкнуться с крайне сильным разочарованием в адмирале Торнтоне, еще на один - с шокирующим расстройством от битвы, ускользнувшей от них - битвы, которая, возможно, стала бы в один ряд с Сент-Винсентом и битвой на Ниле, и которая почти наверняка бы сделала Тома Пуллингса коммандером (продвижение, особенно близкое сердцу Обри), еще один слой - с его собственной глубокой озабоченностью провалом в Барке, а если нырнуть глубже - там всегда таились личные юридические и финансовые проблемы и беспокойство об отце.

Газеты на Мальте сообщали, что генерал Обри прошел сразу не менее чем в двух округах, и, казалось, что старый джентльмен теперь стал в два раза говорливее.

Он выступал против министерства чуть ли не каждый день, и теперь делал это исключительно в интересах крайне радикальных сил, увы, к вящему смущению министерства.

И глядя вперед, не так уж много возможностей для разумной радости видел Джек, а, скорее, перспективу чрезвычайно сложной ситуации, в которой потребуется скорее дипломатия, чем ожесточенная битва, ситуации, в которой он был точно уверен в отсутствии какой-либо поддержки от своего командующего, ситуации, в которой ошибочный выбор может привести к краху его карьеры на флоте.

Тем не менее, Джек пребывал в радостном настроении. Скука блокады на урезанном рационе на тяжелом, плохо построенном корабле, который мог публично опозориться в любую минуту, осталась позади, по крайней мере, на ближайшее будущее, утомительная и в некоторой степени болезненная передача дел, возня с бумажками и споры с властями Мальты закончились. "Ворчестер", этот ходячий труп, стал общей головной болью уже верфи, а не его, и, хотя он оставил там ораторию, там же оставил и больных ветрянкой, этой смертельной болезнью.

Джек разогнал самых бесполезных мичманов и всю молодежь, кроме двоих - Кэлэми и Уильямсона, за которых чувствовал особую ответственность и находился на борту породистого фрегата, корабля, насквозь ему знакомого и который он искренне любил, не только за его выдающиеся качества, но и потому, что корабль являлся частью его юности, совершенно независимо от его командования в Индийском океане, где "Сюрприз" проявил себя весьма похвально. Джек служил на нем давным-давно, и даже запах тесной и неудобной мичманской берлоги снова возвращал ему молодость.

Фрегат был довольно небольшим (на флоте всего парочка еще меньше) и довольно старым, и хотя его значительно укрепили, почти перестроили на верфи в Кадисе, Обри никогда, никогда не поставил бы "Сюрприз" на пути тяжелых американских фрегатов, но, к своему удовольствию, обнаружил, что ремонт ни в коей мере не ухудшил мореходных качеств - корабль остался удивительно быстрым для тех, кто знал, как с ним обращаться, и мог скользить как куттер и забрать ветер у любого корабля в Средиземном море.

Для миссии подобного рода и для восточного Средиземноморья в целом, "Сюрприз" оказался именно тем, что он только мог желать (за исключением веса бортового залпа), а прежде всего, ему необычайно повезло собрать команду отборных моряков, где даже ютовые могли убирать паруса, брать рифы и стоять у штурвала.

Все еще оставалось много таких, кто не плавал с ним до "Ворчестера", но удивительно большая часть из двухсот человек экипажа фрегата плавала с ним - например, все первые и вторые наводчики орудий и почти все старшины, и куда бы он ни посмотрел, то видел знакомые лица.

Даже если это и не старые товарищи, Обри мог назвать имя и дать характеристику, в то время как на "Ворчестере" слишком многие оставались неизученными. И Джек заметил, что матросы выглядели невероятно веселыми, как будто на них распространилось его собственное хорошее настроение. Конечно, они только что получили свой грог, погода стояла хорошая, и объявлено каболкино воскресенье, но даже с учетом этого, редко он видел более жизнерадостный экипаж, особенно старых сюрпризовцев.

- Удивительное соотношение старых сюрпризовцев, - пробормотал Джек про себя и хохотнул.

- Удача капитана снова при нем, - пробормотал Бонден, сидя на трапе и вышивая "Сюрприз" на ленте своей парадной шляпы.

- Ну, надеюсь на это, и уверен в ней, - отозвался его двоюродный брат - тугодум Джо. - Её не видно уже достаточно долго. Убери свою толстую задницу с моей новой рубахи, шлюхино отродье, - обратился он негромко к другому своему соседу - морскому пехотинцу.

- Надеюсь только, что не даст по голове, вот и все, - сказал Бонден, вытянув руки и коснувшись деревянной станины орудия номер восемь.

Джо кивнул. Хотя и тугодум, он прекрасно понял смысл бонденовской "удачи". Это не случай, банальная удача, вовсе нет, но другое понятие вообще, почти мистического свойства, как милость какого-то божества или, в крайнем случае, как нечто вещественное, и если она привалит слишком большой, это может оказаться фатальным - слишком жаркая благодать. В любом случае, к ней следовало относиться с большим уважением, почти не называя, с помощью намеков или иносказаний, никогда не объясняя.

Не имелось какой-либо явной связи удачи с моральными качествами или с красотой, но её обладатели, как правило, бывали всеми любимы и довольно привлекательны и частенько замечали, что удача сопутствует определенного рода счастью. Именно это качество, гораздо больше, чем захваченные им призы, являлось причиной, а не следствием, заставившей нижнюю палубу заговорить о Счастливчике Джеке Обри в начале его карьеры. И именно благочестие на этом древнем языческом уровне заставило сейчас Бондена возражать против «излишков».

Капитан Обри, глядя поверх поручня наветренного борта, улыбался, вспомнив незамысловатую забаву, что была у него на этом самом корабле еще юнгой, когда услышал скрип сапог барабанщика морской пехоты, поднимающегося на корму.

- Так держать, Дайс, - сказал он рулевому, бросил последний машинальный взгляд на колдунчик и пошел вниз за своим лучшим шейным платком и завязывал его, когда барабан пробил "Ростбиф старой Англии", затем, низко пригнувшись под бимсами, вошел в кают-компанию, едва только Пуллингс занял свою позицию у двери, чтобы его поприветствовать.

- Что ж, это намного уютнее и по-домашнему, - сказал Джек, улыбаясь дружелюбным лицам, числом восемь, плотно сгрудившимся вокруг кают-компанейского стола. Хотя "по-домашнему" это было для тех, кто воспитывался в морских трущобах, и, возможно, намного уютнее, чем хотелось бы, поскольку у каждого за спинкой стула стоял вестовой, а день выдался необыкновенно теплым и тихим, и воздух вниз не поступал.

Пища тоже оказалась домашней: как главное блюдо - жареная говядина из Калабрии, здоровенный кусок одного из итальянских буйволов, известных на флоте как серые монахи, и отправлявшихся на Мальту, когда уже не годились для работы. Говядина сопровождалась пудингом на свином сале с изюмом и смородиной.

- Вот это то, что я называю действительно хорошей основой для литературы, - заявил Джек, когда убрали скатерть, выпили за короля и поставили на стол новые графины. - Когда начнем состязание?

- Немедленно, - ответил Пуллингс. - Томпсон, раздай бюллетени, поставь урну, собери ставки и передай песочные часы. Мы договорились, сэр, чтобы каждый джентльмен ограничил себя четырьмя с половиной минутами, но может дополнительно по-быстрому пересказать оставшуюся часть поэмы в прозе. И мы договорились, сэр: никаких аплодисментов, никаких возгласов, чтобы они не могли повлиять на исход голосования. Все должно быть честно, как в Хабеас корпус[29].

- Или "Ныне отпущаеши..." - вставил казначей. Но, хотя мистер Адамс и проявил себя крайне активно в разработке правил, и он, и остальные в последний момент как-то застеснялись, и флотские перлы в качестве ставок собрали только пол-гинеи, кучку английского серебра и три песо - вклад остальных участников, Моуэта, Роуэна и Драйвера - нового офицера морской пехоты, присоединившегося на Мальте (весьма обеспеченного, румяного и любезного молодого человека с неважным зрением, подшучивающим над собой). Его способности оставались пока еще неизвестны кают-компании.

Они бросили жребий.

- А сейчас, господа, - начал Роуэн, - часть поэмы о "Кораджесе", капитан Уилкинсон, налетевшем ночью на риф Анхольт, ветер с зюйд-веста, двойные рифы на марселях и фоке, скорость восемь узлов.

- Переверните часы, - Пуллингс перевернул песочные часы, и ни капельки не изменив тон, темп или хотя бы интонацию, Роуэн начал декламировать, его веселое круглое лицо прямо-таки сияло.

Уныние наступило, и многих отчаяние вмиг охватило, 

Поскольку затопление уж где-то рядом было, 

Корабль крепко сел и мачты закачались,

И следом за форштевнем за борт намеревались.

Скрежет ужасный от клотика до киля и резкий рывок,

Команде дал мощнейший пинок,

От давления и качки руль перекосился,

Но вскоре ко дну пошел, поскольку отвалился.

Чтобы корабль через риф протащить, парус поставленный, 

Тягу дал сильную, но силы - неравные,

Мгновенно был порван, и заново поднят со звуком шипящим,

Командой доблестной, рвением горящей,

Но отдан приказ горький приготовиться

Бросать пушку за борт. Как тут не отчаяться!

Офицер, по счету третий, рискнул возопить,

О благородный вождь, молю, не надо торопить!

(- Мне посчастливилось нести ту вахту, сэр, - мимоходом пояснил он Джеку.)

Этот третий сказал, - попомните, сэр,

С должным почтением, прошу, послушайте мой пример,

И ваш собственный опыт подобных шагов

Ведет к крушениям у крутых берегов.

Ведь на песке лежащие пушки тверды как скала,

И днище корпуса пробьют "на ура",

И вот задувает ветра порыв,

Что сделает невозможным "все к шлюпкам" призыв.

"Всем стоять" - отважный капитан команду отдал, 

"Ветер в лоб", - и экипаж марсели вновь распускал,

Паруса обстенили в ожидании ветра дуновения,

Узри ж поразительный знак Провидения!

Несмотря на правила, послышался гул одобрения, что корабль снялся с рифа, потому что из стихов Роуэна, да и его личного присутствия среди них, следовало, что "Кораджес" снялся с рифа, но также отчетливее прозвучал скептицизм по поводу слов, сказанных третьим лейтенантом своему капитану, поскольку Уилкинсон слыл джентльменом вспыльчивым, и Роуэн это почувствовал.

- Слова о "благородном вожде" - дань поэзии, ну, вы понимаете, - заметил он.

- Не думал я, что ты уложишься в срок, - удивился Пуллингс, - осталось не более трех песчинок. Следующий.

Моуэт глотнул портвейна и слегка побледнел.

- Я прочту фрагмент кое-чего эпического в трех песнях, о людях, плывущих в этих водах, или, если точнее, несколько к осту, около мыса Спадо.

Их настигло ненастье, марсели свернуты, брам-реи спущены на палубу, нижние паруса зарифлены - вот какова ситуация. Но этому предшествует сравнение, польщу себе, сравнение, которое лучше даст описание места:

Теперь на север от Африки берегов знойных,

Где курс пересекла их стая дельфинов свободных, 

но, сомневаюсь, что мне это удалось, и может показаться немного странноватым без объяснения, но, так или иначе, начну отсюда. - Он кивком дал Пуллингсу знак перевернуть часы и, не отрывая взгляда от падающего песка, глухим стенающим голосом начал.

Подброшенный на волне, корабль принимает бури удар,

Страшится мести и врага давнего чар,

Как гордый конь в дорогостоящей сбруе во мраке,

Ликуя, дыбится в кровавой драке,

От земли оттолкнувшись, славой блистает,

Он в хороводе битвы кружится и пылает,

Так окутанный гордыней кричащей,

На волне танцует корабль дрожащий.

Моуэт быстро окинул аудиторию взглядом, ища реакцию на своё сравнение, но не увидел ничего, кроме выражения глубокой, вселенской тупости, но это могла быть и маска сдержанности, оговоренная правилами. В любом случае, он поспешил перейти к части, где все ощутили бы себя в своей тарелке.

Все свирепей и свирепей южные демоны ревут,

Все яростнее дыбящиеся волны растут.

Корабль больше не может марсели сохранить,

А надежды на ясное небо давно бегут во всю прыть.

Фалы и булини снова провисли,

Гитовы отданы, и паруса трепещут так быстро,

Марсели на гитовы взяты, и реи брасопят прямо:

Матросы наверх лезут упрямо.

По ветру встали и паруса свернули,

Рей-талями рей затем подтянули.

А по кораблю в это время боцман лихой мчит,

Как хриплый дог сквозь шторм он рычит,

Салаг он быстро поправляет,

Умелых хвалит, а робких ободряет.

Теперь спускать брам-рей принялись:

А также к наветренным бакштагам отправились,

Другие на салингах топрепы закрепляют.

Ловкие моряки из верхних реях бейфуты, стрелы, и брасы убирают,

Затем заводят наверх и к шкивам привязывают,

Занятые парусами вниз по бакштагам соскальзывают.

Вот паруса свернуты, и такелаж убран,

Теперь экипаж может отдохнуть от трудов бранных.

- Но потом становится хуже, - сказал Моуэт, - солнце заходит, - я закат пропускаю, какой позор - я пропускаю луну и звезды -

Но корабль больше не может паруса нижние нести,

Зарифить их - капитана обязанности:

Моряков на палубу зовут - бесстрашных отряд!

Держать, а затем вязать гитовы ждут его команд.

Но он, стремясь бурю разоружить быстрее,

Никогда не возьмет первыми гитовы на подветренном рее.

Матросам к наветренной стороне и приказа ждать,

Они наготове стоят, чтобы галс отдать, 

У паруса и наветренного браса напряженно взывают,

На подветренные гитовы и бык-гордень налегают.

И вот все готово - распускай - он кричит...

- Время, - проговорил Пуллингс.

- Ох, Том, - огорчился Моуэт, падая в кресло, вдохновение покинуло его.

- Мне жаль, приятель, - ответил Пуллингс, - но правила есть правила, да и у морской пехоты должен быть шанс.

Мистер Драйвер, всегда румяный, под стать цвету своего мундира, но непонятно, была ли в том вина портвейна, смущения или духоты - неизвестно. Он дал собравшимся понять, что его стихотворение - не фрагмент, о нет, не кусок чего-либо большего, если они правильно его поняли, но нечто завершенное, так сказать.

Внимательным слушателям, стало понятно, что произведение о парне, подумывающем о женитьбе, советах этому парню от опытного друга, тертого калача, кое-что повидавшего в свое время, но мистер Драйвер так часто смеялся и говорил настолько тихо и невнятно, опустив голову, что они почти ничего не поняли, пока тот не произнес:

Черты ее лица прекрасны и добродетельны,

Изъянов врожденных в них нет.

Пусть года её твои не превысят или будут равны - 

Привлекательность женская быстро угаснет.

Ее состояние пристойно и, если это возможно

Удостоверься, что оно праведно.

Если ж достаточно и твоего, ее может быть уменьшено:

Не стремись сам к богатству избыточному,

Ибо то, что делает нашу жизнь уверенной,

Так это любовь и достаток умеренный.

- Очень хорошо, - воскликнул казначей, чиркая в своем бюллетене для голосования. - Скажите, сэр, что бы вы посчитали умеренным достатком? Я имею в виду человека, у которого есть только его жалованье?

Мистер Драйвер засмеялся и прохрипел под конец:

- Две сотни в год в казначейских билетах в ее собственном распоряжении.

- Никаких замечаний, господа, если позволите, - произнес Пуллингс, кивнув в сторону профессора Грэхэма, который, очевидно, намеревался что-то сказать.- Никаких замечаний до голосования, - он пустил урну для голосования по кругу (её роль исполнял футляр из-под секстанта), поставил её перед Джеком и обратился к Грэхэму, - я перебил вас, сэр, и прошу прощения.

- Я только хотел заметить, что стихотворение капитана Драйвера напомнило мне стих Помфре "К другу, намеревающемуся жениться".

- Но это так и есть, - удивленно сказал Драйвер: и среди общего протеста заявил, чтобы все слышали, - мой опекун заставил выучить его наизусть.

Осаждаемый со всех сторон, он обратился к Джеку:

- Как можно ожидать, что это будут собственноручно написанные стихи? Собственноручно написанные стихи, ради Бога! - Драйвер считал, что приз полагается за лучшее прочтение.

- Если бы приз полагался за лучшее прочтение, - сказал Джек, - то, осмелюсь сказать, мистер Драйвер сорвал бы первый приз, но, поскольку условия совсем другие, его следует вычеркнуть из списка соревнующихся и вернуть его ставку, а бюллетени в его пользу не учитывать.

Что касается остальных конкурсантов, - сказал он, изучая бюллетени, - то считаю, что мистер Роуэн победил в номинации "поэзия в классической манере", в то время как мистер Моуэт победил в номинации "поэзия в современной манере".

Посему призовой фонд следует разделить на две равные половинки или доли. И думаю, что не искажу чувства собравшихся, если настоятельно рекомендую обоим господам вступить в переписку с каким-либо уважаемым книготорговцем с целью публикации своих произведений, как для удовольствия своих друзей, так и на благо службы.

- Внемлите ему, внемлите, - воскликнули остальные, стуча по столу.

- Мюррей, вот тот, кто нужен, - сказал Грэхэм со значительным видом, - Джон Мюррей с Альбемарль-стрит. У него отличная репутация, и, могу заметить к его чести, что отец его, основавший магазин, был сыном, законным сыном, лейтенанта морской пехоты.

Мистер Драйвер же довольным не выглядел. Он заявил, что если у сына этого парня нет особых талантов или личной привлекательности, тогда парень вполне прав, запихав сына в магазин: семье не пришлось возиться с ним после того, как он вырос, пока тот не сделает себе состояние или, по крайней мере, более чем пристойный джентльмену достаток.

И вообще книготорговец - это не обычный лавочник - многие, кого знал Драйвер, умели читать и писать, а некоторые и изъяснялись довольно гладко.

- Именно так, - подтвердил Грэхэм, - и этот мистер Мюррей особенно хорошо воспитанный экземпляр, более того, даже сравнительно не подвержен омерзительной скупости, привнесенной в Дело, как его подчеркнуто называют, этой незавидной репутации. Мне сказали, он дал пять сотен фунтов, Пять Сотен Фунтов, господа, за первую часть "Чайльд-Гарольда» лорда Байрона.

- Боже, - произнес Стивен, - а что бы принес в совокупности весь Гарольд?

- Чайльд - это архаичный термин для обозначения молодого человека из хорошей семьи, - вмешался Грэхэм.

- Я и не ожидаю столь многого, - сказал Роуэн, - я не лорд, но хотел бы видеть свои труды напечатанными.

Вечером, когда фрегат очень медленно скользил в тумане, поднимающемся от теплой поверхности моря, тумане с глубоким розовым оттенком от заходящего солнца, Джек произнес:

- Даже не могу выразить, насколько я счастлив вновь оказаться на дорогом мне "Сюрпризе".

- Вижу, - согласился Стивен, - и рад за тебя.

Он говорил немного отрывисто - кончик смычка виолончели недавно развалился на куски прямо в руке, и раздражение все еще кипело внутри. На Мальте он спал на берегу, и мальтийские клопы, блохи и комары так сильно его искусали, что даже сейчас Стивен чесался с головы до ног, и погода оказалась намного жарче, чтобы считать её приятной.

Однако Стивен не вредничал и размышлял над поведением друга. Имелись ли у него любовные похождения в Валетте, или (Джек не столь предприимчив, как Баббингтон) какая-то гнусная потаскуха хитростью завлекла его, нежно подталкивая, на языческий алтарь, убедив, что он - герой-завоеватель?

Нет, Джек так не выглядел: не видно в нем ничего от мужского самодовольства. Тем не менее, налицо какое-то языческое состояние благодати, в этом Стивен был уверен, а когда Джек, зажав скрипку под подбородком, извлек странный дерганный аккорд, а затем начал импровизировать дальше, уверился в этом еще сильнее.

С его техникой самоучки и разнообразными ранами, Джек никогда не являлся приличным скрипачом, но в этот вечер прямо-таки заставлял скрипку петь, и слушать его доставляло истинное наслаждение.

Это была дикая, отрывистая песня, выражающая скорее ликование, чем соблюдающая правила, но ликование, весьма и весьма далекое от легкомысленности, и, созерцая Джека, пока тот играл у кормового окна, Стивен задумался, как покрытый шрамами и побитый жизнью пост-капитан весом в шестнадцать стоунов, джентльмен с зарождающимся вторым подбородком, может играть с таким изяществом, такой веселостью, выдавать такие удивительно блестящие и оригинальные вариации и выражать их настолько хорошо.

Застольный Джек Обри, находящий удовольствие в остром словце, являлся другим существом, но все же оба уживались в одном теле.

Смычок для виолончели починен, скрипичная импровизация завершилась эльфийской трелью почти за гранью человеческого слуха, и они перешли к своему старому, размеренному Скарлатти до-мажор, играя до ночной вахты.

- Помнит ли Уильям Баббингтон о моей мастике, вопрошаю я себя, - сказал Стивен, когда уходил. - Он достойный молодой человек, но при виде юбки все остальные соображения вылетают у него из головы, а Аргостоли славится не только мастикой, но и красивыми женщинами.

- Уверен, что помнит, - отозвался Джек, - но, сомневаюсь, что мы встретимся с ним в первой половине дня. Даже мы едва делаем два узла, а эта жалкая, позорная посудина, голландское корыто по прозвищу "Дриада", вообще бесполезна при слабом ветре. Кроме того, если этот туман завтра не разойдется, мы тоже можем вообще заштилеть.

Стивен истово верил в мастерство Джека как предсказателя погоды, моряка и высшего морского божества, но случилось так, что укусы и нехватка воздуха (роскошные двадцать квадратных футов "Ворчестера" заставили его позабыть о промозглой, непроветриваемой конуре под ватерлинией "Сюрприза") помешали заснуть, и Стивен находился на палубе с первыми проблесками рассвета, когда бледный туман истончался, а ручные помпы качали наверх воду для ритуального мытья палубы.

- Ахой, парус! Парус слева на скуле, - раздался окрик впередсмотрящего.

Стивен посмотрел в указанном направлении, увидел смутно маячивший упомянутый парус, но не настолько смутно, чтобы не смог различить, что это бриг.

- Ошибся, ошибся ты, Джек Обри, - проговорил он.

- Я получу свою мастику в конце концов, - с этими словами, почесываясь, прошел вперед, пробрался среди песка и струй воды и подошел к помощнику вахтенного офицера, который, расположившись на карронаде, и закатав брюки от брызг, смотрел на призрачный бриг.

- А вот и мистер Баббингтон, возможно, он придет к завтраку, - произнес Стивен, но молодой человек, по-прежнему глядя на бриг, ответил рассеянным смешком. Стивен прошел до вант-путенсов правого борта, снял колпак и ночную рубашку, засунул их под юферс и какое-то время усердно почесывался, опершись о выступающий привальный брус, затем, зажав нос левой рукой и перекрестившись правой, с плотно закрытыми глазами нырнул в море, бесконечно бодрящее море.

Пловец из него так себе, на самом деле, по обычным стандартам, его вряд ли вообще можно назвать пловцом, но путем бесконечных мучений Джек научил его держаться на воде и барахтаться, проплывая за раз пятьдесят или даже шестьдесят ярдов.

Плавание вдоль борта корабля от вант-путенсов до лодки, буксируемой за кормой, было вполне в пределах его сил, особенно, поскольку корабль еще и сам понемногу двигался вперед, что делало относительное продвижение в сторону лодки немного быстрее.

Поэтому он без малейших опасений нырнул, хотя прежде никогда не делал этого в одиночку, и когда пузыри поднялись мимо его ушей, подумал: "Я скажу Джеку "Ха-ха, я поплавал сегодня утром" и увижу его изумление".

Но, когда Стивен вынырнул на поверхность, задыхаясь и мигая от воды, то увидел, что борт корабля от него странно далеко. Почти сразу же он понял, что "Сюрприз" поворачивает влево, и Стивен изо всех сил заколотил по воде, крича всякий раз, когда волна поднимала его голову над водой.

Но всех матросов вызвали на палубу, постоянно свистели дудки боцманов, раздавались крики и беготня по палубе, пока "Сюрприз", распуская парус за парусом, продолжал разворот, а поскольку все, у кого имелось время отвлечься от немедленных задач, смотрели в сторону левого борта, ему невероятно повезло, что Джон Нюбай, обернулся плюнуть через поручни правого борта и увидел его страдальческое лицо.

Начиная примерно с этого момента, точная последовательность событий ускользнула от него: Стивен пребывал в уверенности, что наглотался морской воды, а также что на какое-то время погрузился под воду, а затем обнаружил, что потерял ориентацию, все силы и ту небольшую плавучесть, которой обладал, но вскоре он, казалось, очутился в постоянно меняющемся настоящем, в котором события происходили не последовательно, а словно бы наблюдал их с разных точек зрения.

Громоподобный голос, кричащий где-то высоко над головой "обстенить фор-марсель", новое ​​погружение в глубины, теперь потемневшие из-за тени, создаваемой корпусом корабля; руки, грубо схватившие его за ухо, локоть и левую голень и перекидывающие через планширь шлюпки, беспокойство мичмана "Вы в порядке, сэр?", всё это могло происходить и одновременно.

Это продолжалось до тех пор, пока он не задумался над происходящим, хватая воздух на кормовой банке - что произошедшие события, такие как "навались, навались, ради Бога" предшествующее удару шлюпки о борт, и просьба подать вниз конец, следовали друг за другом, но вполне пришел в себя, не без тревоги, когда услышал тихий шепот носового загребающего своему соседу "Ну и всыплют же ему, если капитан упустит этот приз, из-за того, что доктор упал за борт. Тот еще дельфин."

Бонден, почти потерявший дар речи от негодования, привязал его и поднял на борт, накинулся на него как сердитая нянька, призывая спуститься вниз, но Стивен проскользнул у него под рукой и прошел вперед, где капитан Обри стоял вместе с Пуллингсом и старшим канониром у погонного орудия левого борта, в то время как расчет наводил эту прекрасную бронзовую девятифунтовку на летящий по волнам бриг, теперь уже в полумиле от них и под впечатляющей грудой парусов.

Все, кроме Джека, быстро отвели взгляд, приняв застывшие, отсутствующие выражения лиц, когда Стивен подошел и сказал:

- Доброе утро, сэр. Прошу прощения за причиненное неудобство. Я плавал.

- Доброе утро, доктор, - холодно взглянув, ответил Джек. - Я и не знал, что вы в воде, пока шлюпка не оказалась рядом с вами, благодаря хладнокровию мистера Кэлэми. Но должен напомнить вам, что никто не имеет права покидать корабль без разрешения: более того, вы не в той форме одежды, в которой надлежит появляться на палубе.

Мы поговорим об этом в более подходящее время. В данный момент я хочу, чтобы вы отправились в свою каюту. Старший канонир, одолжите доктору ваш фартук, найдите мне самое округлое ядро, зарядите три с четвертью фунта пороха и два пыжа, и давайте попробуем зону досягаемости.

В своей каюте Стивен услышал, как орудие открыло расчетливую, тщательно выверенную стрельбу. Он чувствовал себя замерзшим и опустошенным: по пути вниз он не встретил ничего, кроме неодобрительных взглядов, а когда позвал вестового, не последовало никакого ответа. Если бы не этот несчастный приз - возможность этого несчастного приза - если бы не их жадность, их пресмыкающаяся алчность, его бы окружала любовь и забота, все бы его обласкали и поздравили со спасением.

Кутаясь в одеяло, Стивен провалился в неправдоподобную дремоту, затем глубже, глубже, в полную отрешенность, из которой его выдернул (и весьма грубо) Питер Кэлэми, пронзительно проревевший, что "старый Боррелл на тысяче ярдов им срезал фалы грот-марселя - все разом упало - Боже, как они ревели от восторга! Сейчас приз находился рядом, и капитан думает, что доктор захочет на него взглянуть".

С тех пор, как доктор Мэтьюрин вылечил его от свинки, Кэлэми очень к нему привязался: эта любовь выражалась странными личными обращениями - когда, например, мистера Кэлэми приглашали отобедать в кают-компании, он мог с утра пораньше отозвать Стивена в сторонку и спросить: "Из чего будет пудинг, сэр? Ой, да ладно, сэр, уверен, вы знаете, что на пудинг", и предположением, что во многом он старше из них двоих, предположением, существенно усиленным событиями этого утра. Теперь же мичман вынуждал Стивена одеться подобающим образом.

- Нет, сэр, наденьте бриджи. Только капитан может носить брюки, но после сегодняшнего утра бриджи и рубашка с оборками - наименьшее из возможного.

Поэтому, когда доктор Мэтьюрин снова появился на палубе, то оказался облачен фактически в соответствии с требованиями службы, и сейчас палуба полнилась доброжелательными, улыбающимися лицами

- Вот и вы, доктор, - сказал Джек, пожимая ему руку. - Думаю, вы бы хотели увидеть наш приз прежде, чем я отошлю его прочь.

Он отвел его к борту, и они смотрели на захваченный бриг, конечно, не "Дриаду", даже отдаленно не похожий на нее, за исключением наличия двух мачт, но истинный ходок - длинный и узкий, с отличным профилем корпуса, высоченными мачтами и бушпритом необычайной длины с тройным мартин-гиком - "Боном Ричард", хорошо известный прорыватель блокады.

- Не знаю, захватили бы мы его до конца дня при свежеющем ветре, - сказал Джек, - но мистер Боррелл решил дело, с тысячи ярдов срезав ядром фалы марселя. Великолепный выстрел.

- Больше, удачливый, сэр, - сказал старший канонир, смеясь от радости.

- Как ты помнишь, - сказал Джек, - фалы - это веревки, что поднимают реи вверх, поэтому, когда они перебиты, реи падают. Если только, конечно, не укреплены надлежащим образом канатами или цепями, но здесь не тот случай.

- На палубе многовато крови, - изрек Стивен. - Разве падение рея многих задело?

- Вовсе нет. Его уже взяли на абордаж греческие пираты: их лодки подкрались в мертвый штиль и убили большую часть команды, отсюда и кровь, только капитана и парочку других оставили ради выкупа.

- Греческие пираты? - удивился Стивен. Он питал бесконечное уважение к древней Греции, греческая независимость была крайне близка его сердцу, и, несмотря на все доказательства обратного, предпочитал думать о современных греках в благожелательном свете. - Осмелюсь сказать, что это очень редкое явление.

- О Господи, вовсе не так: в этих водах и восточнее любая плоскодонка, увидев суденышко поменьше, сразу превращается в пирата, если только она не из той же деревни или острова, прямо как на Берберском побережье - все превращаются в корсаров всякий раз, когда подворачивается случай. Несмотря на турок, греки часто наведываются в этот пролив, поскольку через него идут все перевозки из Леванта в порты Адриатики.

Эти ребята прошли мимо француза на фелуке без каких-либо признаков враждебности - поприветствовали друг друга, это было в дневное время (так мне сообщил капитан брига), а затем, ночью, в мертвый штиль, атаковали его на шлюпках, как я уже сказал.

И когда упал рей, греки снова погрузились в те же шлюпки и с дикой скоростью угребли прочь, держа француза между нашими пушками и собой. Ты не перешагнешь? Зрелище интересное.

Окровавленная палуба - зрелище не новое и малоинтересное, как и разграбленные каюты и помещения внизу, но Джек вел его все ниже и ниже - в трюм, сумрачный, несмотря на открытые люки, и необычайно ароматный, так что почти невозможно дышать.

- Они начали грабить груз, проклятые идиоты, - сказал Джек, когда его глаза привыкли к полутьме.

Стивен увидел, что они шагают по мускатным орехам, корице, гвоздике и куркуме, просыпавшимся из рваных тюков.

- Это все специи? - спросил Стивен, остановившись из-за сильнейшего по остроте запаху мускуса из треснутого кувшина.

- Нет, - ответил Джек. - Капитан сказал мне, что специи - это только последний груз, взятый в Скандеруне: основной груз - индиго и несколько бочек кошенили. Но то, за чем охотились эти паразиты, - сказал он, имея в виду греков и ведя Стивена по темному трюму мимо косых столбов душистого солнечного света, в которых кружилась пыль, - и то, что у них не хватило времени отнести в свои чертовы шлюпки, как я рад сообщить, это вот что.

Пригибаясь под пиллерсами, они завернули за угол стены из тщательно уложенных тюков индиго, и там, в нише, лежала куча серебра, большая горка талеров и песо, просыпавшихся из открытого накренившегося сундука.

При свете фонарей два юнги покрепче под присмотром сержанта морской пехоты и мастера-оружейника лопатой сгребали эту кучу в парусиновые мешки. Лица мальчишек сияли от пота и радостного удовлетворения. Они и их опекуны потеснились, давая проход капитану.

- Это даст нам небольшую приятную премию, - заметил Джек и повел Стивена обратно на "Сюрприз", аккуратно ступая по узкому проходу, оставленному для сумок с серебром, а затем указал на улепетывающих греков - их лодки достигли фелуки, и та плыла на ост под двумя латинскими парусами, помогая себе длинными тяжелыми веслами.

- Должен ли ты их преследовать? - спросил Стивен.

- Нет. Если я их поймаю, мне придется сопровождать их обратно на Мальту для суда, а я не могу терять на это время. Если бы я мог расправиться с ними в быстрой турецкой манере - это другой вопрос. И, в любом случае, я угощу их парой пушечных выстрелов, если когда-нибудь они окажутся в пределах досягаемости, что крайне маловероятно, - сказал Джек и приказал, - позовите мистера Роуэна.

На протяжении большей части вахты Джек занимался призом и крайне серьезными советами Роуэну (приз-мастеру) о его курсе и действиях в различных ситуациях.

- Где именно? - спросил Джек сразу после восьми склянок, в ответ на крик впередсмотрящего о замеченном парусе.

- Справа на траверзе, сэр. Бриг, ха-ха-ха.

Веселый смех - редкое явление при ответе на кораблях под командованием капитана Обри, но этот день выдался необычным, и, в любом случае, по сатирическому тону впередсмотрящего, его смеху при взгляде на бриг, оказавшийся несчастной «Дриадой» – несчастной, потому как, появись она чуть раньше, то заработала бы долю в этом прекрасном сочном призе.

Если бы она хотя бы находилась на горизонте во время погони, то с ней следовало поделиться, и сюрпризовцы, все до последнего, были искренне рады, что "Дриада" опоздала.

- Ты наконец-то получишь свою мастику, - сказал Джек, тоже смеясь. - А бедняга Баббингтон посинеет как та берберская обезьяна. Но ему некого винить кроме самого себя: я всегда говорил ему, еще почти с пеленок - нельзя терять ни минуты, ха-ха-ха. Мистер Пуллингс, когда клерк будет готов, мы объявим общий сбор.

День для общего сбора непривычный: у сюрпризовцев нет ни чистых рубах, ни выбритых лиц, и, хотя некоторые приложили усилия, чтобы выглядеть опрятно, заплетя свои косички и надев лучшие синие куртки, большинство явилось прямо с работ на поврежденном такелаже приза.

Впрочем, матросы выглядели весьма веселыми и по свистку боцмана построились привычной бесформенной массой слева на квартердеке и вдоль прохода, пребывая в состоянии предвкушения и жадности, потому что было видно, что мистер Уорд, капитанский клерк, занял свое место у шпиля, а не впереди штурвала, и у его ног покоилось несколько парусиновых сумок, и все те, кто прежде плавал с капитаном Обри, знали о его привычке обходить Адмиралтейские суды и их длинные бесконечные проволочки.

- Тишина на корабле, - крикнул Пуллингс, и, повернувшись к Джеку, доложил: - Все присутствуют, чистые и трезвые, сэр, если вам будет угодно.

- Благодарю вас, мистер Пуллингс, - ответил Джек. - Тогда перекличку произведем по алфавиту. Слушайте, - повысил он голос, - на французе оказалось некоторое количество серебра, так что, чем ждать шесть месяцев призового суда, мы выдадим аванс сейчас. Начинайте, мистер Уорд.

- Авраам Уитсовер, - огласил клерк, и Авраам Уитсовер протиснулся сквозь толпу, пересек палубу, поприветствовал капитана, расписался в ведомости и получил двадцать пять долларов (эквивалент трехмесячного жалования), выложенных на барабан шпиля. Монеты он сложил в шляпу и двинулся к правому трапу, усмехаясь про себя.

Этот сбор выдался крайне продолжительным, хотя и приносящим удовлетворение, и еще до того, как он закончился, "Дриада" при усилившемся ветре приблизилась настолько, что Джек даже без подзорной трубы мог разглядеть на её корме нечто, очень напоминающее группку женщин. А с её помощью увидел, что это определенно женщины, сбившиеся в кучку вокруг капитана "Дриады". Другая кучка, побольше, стояла возле грот-мачты, по-видимому, окружив офицеров "Дриады", а еще толпа женщин вперемежку с матросами выстроилась вдоль поручней аж до носа.

Джек знал, что в порту женщины в таких количествах прибывали на борт военных кораблей, что корабль мог осесть на целую доску под их тяжестью, но в таких масштабах - больше женщин, чем матросов - он никогда их не видывал, даже на чрезвычайно распущенных кораблях Вест-Индской станции, и это-то в море, во время несения службы!

Последний матрос пересек палубу: позвякивающую монетами команду распустили.

- "Дриаде": капитану немедленно прибыть на борт с докладом, - сказал Джек сигнальному мичману.

Затем повернулся к Роуэну:

- Можете отплыть, как только я услышу от капитана Баббингтона, прибыли транспорты в Кефалонию или нет. В дальнейшем не теряйте ни минуты этого прекрасного попутного ветра. Вот и он. Капитан Баббингтон, доброго вам дня. Транспорты в Кефалонии? Все хорошо?

- Да, сэр.

- Мистер Роуэн, доложите командующему, что транспорты в Кефалонии, и все в порядке. Вам не следует упоминать тот факт, что вы видели один из кораблей эскадры, до отказа забитым женщинами, вы не должны сообщать об этом открытом и, я бы сказал, бесстыдном нарушении "Свода законов военного времени", поскольку это неприятная задача падает на плечи вашему начальству, не нужны и никакие замечания о плавающих борделях и падении дисциплины в теплых восточных водах, ибо они достигнут ушей командующего и без вашей помощи.

Теперь прошу подняться на борт нашего приза и, не теряя ни минуты, проследовать на Мальту: не все мы можем высвободить время, чтобы тешить свою похоть.

- Сэр, - воскликнул Баббингтон, когда Роуэн исчез за бортом, - позвольте мне заявить протест!.. То есть, отрицать...

- Вы же не будете отрицать, что здесь присутствуют женщины? Уж я-то вижу разницу между Адамом и Евой не хуже любого другого, даже если сия разница неведома вам. А еще я вижу разницу между усердным офицером и лентяем, который предается утехам в порту. И не надо пытаться на меня давить.

- Нет, сэр, но это все добропорядочные женщины.

- Тогда почему они так ухмыляются и жестикулируют?

- Но это только их манеры - они все с Лесбоса.

- И, конечно, у каждой папа - священник, а сами девушки - ваши сестры в третьем колене, как и та девушка с Цейлона?

- А жительницы Лесбоса всегда соединяют руки подобным образом в знак уважения.

- Кажется, вы становитесь знатоком в мотивах поведения гречанок.

- Сэр, - еще жарче воскликнул Баббингтон, - я знаю, что вам не по душе женщины на борту...

- Да, думаю, что упоминал что-то такое, раз эдак пятьдесят-шестьдесят за последние десять лет.

- Но если вы позволите объяснить...

- Я бы с интересом послушал, каким образом вы объясните присутствие тридцати семи - позвольте, тридцати восьми девушек на борту шлюпа его величества, но раз уж так вышло, что хоть какое-то приличие должно быть соблюдено на моем квартердеке, лучше спуститься ко мне в каюту, - а оказавшись в каюте, Джек произнес: - клянусь Богом, Уильям, это зашло слишком далеко. Тридцать восемь девок на борту - это действительно слишком.

- Было бы слишком, сэр, если бы за этим стояли хоть какие-то греховные или пусть даже игривые намерения, но, клянусь честью, я невинен в мыслях, словах и делах! Ну, по крайней мере, в словах и делах.

- Думаю, тебе лучше начать объясняться.

- Что ж, сэр, как только я увидел транспорты в Аргостоли, то проложил курс к Строфадесу, и к концу дня мы увидели парус далеко с подветренной стороны, несущий сигнал бедствия.

Это оказался тунисский пират, на котором в шторм сбило мачты и теперь закончилась вода, а при этом на борту много пленниц. Они совершали набеги на острова за женщинами и нахватали гораздо больше, чем ожидали - трудились как пчелки на берегах Наксоса, а затем захватили всех молодых женщин со свадьбы на Лесбосе, когда те на лодках пересекали гавань Перамо.

- Вот собаки, - произнес Джек. - Так это те самые женщины?

- Не все, сэр, - ответил Баббингтон. - Мы сказали маврам, конечно, что христиан следует отпустить, само собой разумеется, и сказали женщинам, что их доставят обратно в Грецию.

Но тогда оказалось, что те, что с Наксоса, уже находились на борту довольно долгое время, не захотели расставаться со своими корсарами, в то время как те, что с Лесбоса - хотели уплыть, страстно желали уплыть домой.

Мы не могли сначала разобраться, но и те и другие стали выкрикивать имена и рвать друг другу волосы, и все стало ясно.

Так что мы разделили их настолько мягко, насколько смогли - моего боцмана прокусили до кости, а нескольких матросов жестоко исцарапали - помогли маврам установить временную мачту, дали им сухарей и воды достаточно, чтобы те доплыли до дома, и сделали все возможное, чтобы поспеть на рандеву с вами.

И вот я здесь, сэр, вполне счастлив тем, что мне публично сделали выговор, упрекнули, изругали до невозможности, в то время как я просто исполнял свой долг.

- Ну, будь я проклят, Уильям, я извиняюсь, конечно, очень извиняюсь. Но несправедливость - бич нашей службы, как ты знаешь очень хорошо, и хотя ты и получил несправедливый выговор, то, по крайней мере от твоих же друзей.

- Несомненно, сэр. А теперь, сэр, что мне делать?

- Ты должен выпить несколько стаканов мадеры, а затем развернуться, пока позволяет ветер, и доставить всех своих милых созданий, твоих, я уверен, virgoes intactoes [30], в Кефалонию и доверить их майору де Боссе, губернатору.

Он на редкость энергичный, надежный офицер и понимает греческий и позаботится о них, снабдит продовольствием, пока не найдет хорошего надежного купца, плывущего на Лесбос. Киллик, - позвал он, по привычке повысив голос, хотя слышал, как его стюард тяжело дышал по ту сторону переборки, подслушивая, как обычно. - Киллик, принеси немного мадеры и пригласи доктора и мистера Пуллингса присоединиться к нам, если они пожелают.

- Я должен рассказать доктору о невероятном виде пеликана, что пролетел над нами неподалеку от Занте, - сказал Баббингтон. - И я не должен забывать о турецком фрегате, что мы видели незадолго до встречи с вами. Он любезно поприветствовал нас выстрелом из пушки, когда мы показали наш флаг, и я отсалютовал в ответ, но мы не говорили, потому что тот преследовал фелуку с подветренной стороны, несясь с весьма удивительной для турка скоростью - лиселя сверху и снизу по обоим бортам.

- Турецкий фрегат, - сказал профессор Грэхэм, у которого имелся свежий список военных кораблей султана, - это "Торгуд", тридцать орудий. Он и двадцатипушечный "Китаби" вместе с некоторыми мелкими кораблями составляют морские силы Мустафы, правителя Карии и капитан-бея или старшего морского офицера в этих водах. На самом деле, корабли, можно сказать, принадлежат самому Мустафе, поскольку он использует их так, как посчитает нужным, без каких-либо согласований с Константинополем.

И это вполне справедливо, так как Константинополь никогда не платил жалования матросам, и Мустафе пришлось кормить и платить им лично.

Говорили, однако, что он деятельный и ревностный офицер, и после того как они проплыли с час или два - материковая часть Эпира высилась впереди, а "Боном Ричард" и "Дриада" давно пропали из виду - то увидели следы его деятельности и рвения: обугленные останки фелуки, измочаленные ядрами, но все еще плавающие на поверхности и все еще узнаваемые.

Затем хорошо узнаваемые двадцать или тридцать трупов, дрейфующих по течению: все греки, все раздетые, некоторые - обезглавленные, некоторые - с перерезанным горлом, некоторые - посаженные на кол, а трое - наскоро распятые на манер святого Андрея Первозванного [31] на сломанных веслах фелуки.

"Сюрприз" мягко покачивался вблизи Мизентерона, бросив якорь на пятнадцатисажневой глубине на входе в бухту, давно заилившуюся и сейчас полную стволов деревьев из-за последнего наводнения, причиненного рекой, которая извивалась сквозь лежащий в низменности и неблагоприятный для здоровья город,

Две крепости охраняли эти стволы вместе с множеством мелких суденышек внутри гавани. Когда-то крепости принадлежали Венеции, и рельефное изображение крылатого льва Святого Марка все еще оставалось на их внешних стенах, но сейчас над ними реял турецкий полумесяц.

Бросив якорь, фрегат отсалютовал, и они ответили, рев пушек поднял тучи пеликанов из невидимой лагуны.

Но с тех пор ничего не произошло: ничего значительного, так сказать. Пеликаны пришли в себя, длинными цепочками вернувшись обратно в свою солоноватую грязь, рыбацкие лодки продолжали мельтешить в гавани, поражая гарпунами кальмаров, когда те поднимались на поверхность в экстазе десятируких совокуплений, но никакая крытая балдахином официальная посудина не отчалила от пристани крепости, никакой паша не показал своё знамя в виде конского хвоста, и на борту фрегата отчетливо ощущалось разочарование.

Глаз моряка отметил бы, что "Сюрприз" выглядел опрятнее обычного: свернутые паруса подтянуты наверх, а брасы уложены в идеальные бухты, но даже сухопутные заметили бы, что офицеры отказались от своей обычной повседневной одежды, состоявшей из свободных нанковых панталон и легких курток, в пользу полного мундира и ботфортов, в то время как команда баркаса уже надела белоснежные брюки, ярко-синие куртки и лучшие соломенные шляпы, приготовившись отвезти своего капитана на берег, как только того пригласят.

Тем не менее, приглашения не последовало. Крепость не подавала никаких признаков жизни, и капитан Обри, конечно же, не собирался делать первый шаг: он сидел в своей каюте, элегантно и даже роскошно одетый, но для точности нужно заметить, что его сюртук с золотым позументом лежал на кресле, а рядышком - шпага от Патриотического фонда ценой в сто гиней, шейный же платок оставался пока не завязан, а бриджи не застегнуты на коленях.

Он невозмутимо попивал очередной кофейник с кофе и ел печенье, полностью готовый как увидеть Исмаил-бея, если этот джентльмен появится или пришлет соответствующее сообщение, или отплыть на север, на встречу с Мустафой.

А если и не с Мустафой, то с Шиахан-беем в самом Кутали. Джек желал бы увидеть этих трех турок в такой последовательности, идя вдоль побережья от Мизентерона Исмаила к Карии Мустафы, мимо Марги и ее французов к Кутали, соответственно, затратив наименьшее возможное время на предварительные переговоры.

Но с такой деликатной миссией как эта, он, конечно, не собирался позволить себе беспокоиться о мелочах, и если его туркам не посчастливилось оказаться дома, когда «Сюрприз» проплывал мимо, то Джек посетит их в другом порядке: в любом случае, он намеревался оказаться в море, далеко от берега, еще до вечера.

Вчерашние артиллерийские учения разочаровали его, и, хотя приподнятое настроение матросов после захвата приза и должно было что-то поделать с их преступным легкомыслием и небрежной стрельбой, верно и то, что они еще не вполне освоились с пушками фрегата.

Пара часов непрерывной практики, реальной практики, сотворит чудеса, даже если это означает сжигание значительного количества пороха, взятого с приза.

Поэтому Джека не сильно огорчило отсутствие Исмаила, но заинтриговало: в сложившихся обстоятельствах, когда пушки, которые он мог предоставить, весьма вероятно означали победу одной из трех сторон, Обри ожидал горячий прием - янычары играют турецкий марш, фейерверки, возможно, расстеленный восточный ковер. Является ли это напускным безразличием турецкой политики, обычным способом ведения дел на Востоке?

Он хотел было спросить профессора Грэхэма: но в начале дня, как только в восточной части неба вырисовались горы Эпира, профессор и доктор Мэтьюрин с помощью и под наблюдением Хани и Мейтленда (оба - помощники штурмана, крепкие юноши) забрались на грот-марс, чтобы оттуда обследовать родину античности.

Это не Аттика, даже не Беотия, но уже Греция, и бедные молодые люди моментально заскучали, просто невыносимо заскучали от бессчетных упоминаний Феопомпа и молоссов [32], Агафокла и молоссов, Фемистокла и молоссов, полного выступления Фемистокла, Акцийских игр и даже самого сражения при Акциуме, хотя ни Грэхэм, ни Мэтьюрин не могли вспомнить, какая из сторон обладала наветренным положением.

Их единственная отдушина от скуки пришла, когда Грэхэм, в пылу декламации (Плутарх о Пирре) чуть не провалился в собачий лаз, и когда их послали вниз за картами и азимутальным компасом, чтобы определить, какая из гор на горизонте скрывает Додону и её говорящий дуб - "Додона, молодые господа, которую Гомер описывает как прибежище селлов, спящих на земле и не моющих ног".

"Возможно, это Грэхэм", - подумал Джек, услышав, как кто-то говорит с часовым у дверей каюты. Но нет, это оказался Стивен, привлеченный разносящимся запахом кофе, и, возможно, немного уставший от цепкой, как у слона, памяти Грэхэма (который теперь терзал штурманских помощников Полибием, Дионисием Галикарнасским и Павсанием, всё на тему Пирра, родившегося и воспитывавшегося где-то в этих серо-голубых горах впереди).

- Я думал о Грэхэме, - произнес Джек.

- Я тоже, - ответил Стивен. - На днях он сказал мне, будто флот учит трусости. Мне бы хотелось узнать твое мнение. Вот только что снова вспомнил о своих словах - слышал, как мичман устраивал выволочку одному матросу.

- И как Грэхэм пришел к этому выводу? - поинтересовался Джек. - Киллик, свари еще кофе.

- Он начал с того, что видел, как адмирал бросил чернильницу в пост-капитана, и что потом этот капитан, холерик и весьма властный человек, огромным усилием воли подавил свое желание ответить, объяснив впоследствии, что если бы поднял руку на вышестоящего офицера, это стало бы концом его карьеры - даже жизни.

Грэхэм отметил, что адмирал может поносить и даже безнаказанно ударить капитана, как и капитан может ругать и даже бить своих лейтенантов, а те - своих подчиненных и так далее до предпоследнего члена команды.

Сказал также, что этот адмирал, будучи с ранних лет на флоте, видел трусливую практику злоупотребления и избиения людей, которые не могли ответить, поскольку у них связаны руки, и его ум привык к трусости, и с надетой неуязвимой броней представителя короля, ему теперь кажется вполне естественным поступать именно так.

Я ответил уклончиво, желая спросить сначала твоё мнение: я вспомнил об этом, услышав, как этот мальчишка ругает моряка и угрожает ему линьком, когда при нормальном положении дел этот человек заставил бы его замолчать. Даже в нынешних неестественных условиях моряк был достаточно смел и имел неосторожность ответить.

- Что за мичман? - с видимым неудовольствием спросил Джек.

- Мой дорогой, мне жаль, что мое лицо выглядит как у доносчика, - ответил Стивен. - Но скажи, как мне лучше всего опровергнуть доводы профессора Грэхэма?

- Что касается этого, - ответил Джек, дуя на кофе и глядя в кормовое окно на гавань, - что касается этого... если ты не хочешь назвать его прагматичным тупым идиотом и дать ему пинка под зад, что ты можешь счесть несколько грубым, думаю, ты можешь сказать ему, что пудинг познается по плодам.

- Ты имеешь в виду, что дерево познается по плодам?

- Нет, нет, Стивен, вовсе не так: хоть все дерево слопай, оно ни о чем не скажет. И потом можешь спросить его, много ли Грэхэм видел на флоте трусов.

- Я не вполне уверен, кого ты подразумеваешь.

- Ты мог бы описать их как нечто, что нетерпимо на флоте - как вомбаты, - добавил он, внезапно вспомнив существ, которых Стивен взял на борт в одно из прежних плаваний. - Подлые, никчемные, несчастные трусы, если выразить словами.

- Ты несправедлив к вомбатам, Джек, и был несправедлив к моему трехпалому ленивцу - какие недостойные суждения. Но оставив вомбатов в стороне и ограничившись твоими трусами, Грэхэм мог бы ответить, что повидал на флоте немало тех, кто притесняет, а для него, пожалуй, это то же самое.

- Но это не так, ты же знаешь. Это далеко не одно и то же. Я думал так, когда еще мальчишкой плавал на "Королеве" и встретился с грубым тираном, вполне уверен, что он показал бы себя не храбрее курицы и превратился бы в саму застенчивость. Господи, как же он меня колотил, - Джек от души рассмеялся, вспоминая, - а когда я больше не мог видеть, слышать или держаться на ногах, то стоял надо мной с палкой для колотушек...

Потом в течение нескольких минут Джек наблюдал всплеск активности вдалеке - у подножия ближайшей крепости между привратной башней и берегом, и теперь прервал молчание:

- Они наконец-то готовят шлюпку - каик с тентом, - Джек потянулся за подзорной трубой, - да, это что-то официальное - вижу, как пожилому бородатому джентльмену помогают двое чернокожих. Киллик, позови профессора Грэхэма.

А также передай наилучшие пожелания мистеру Гиллу и скажи, что профессора нужно спустить сразу, с двумя помощниками штурмана. Господи, что за сборище увальней, - кивая в сторону далекой шлюпки - врезались в ствол дерева. Теперь у них перекинуло парус. Боже, помоги им. У нас куча времени, прежде чем придется надевать сюртуки.

На квартердеке господствовало такое же мнение. Все офицеры, что не несли вахты, вернулись в кают-компанию, к игре в пеннибол: великое состязание продолжалось с Мальты, и хотя приз в двенадцать с половиной шиллингов после захвата "Боном Ричард" казался пустяком, до сих пор играли с большим энтузиазмом, безразличные к чудесному небу, совершенному морю, впечатляющему Ионическому побережью и даже Пирру и далматинским пеликанам, как будто плыли в пасмурном конвое, где-то далеко в моросящем Северном море.

Пуллингс взглянул на идеальные палубы, белые перчатки фалрепных, заново обмотанные леера, готовые принять посетителя на борт, напудренных морских пехотинцев с начищенными белой глиной ремнями, готовых маршировать и отдавать воинское приветствие, боцмана и его помощников, ждущих наготове с блестящими серебряными дудками, а затем поспешил вниз, чтобы сделать свой ход в игре, появившись, только когда каик приблизился на расстояние окрика.

На палубе Гилл, вахтенный офицер, все держал под контролем, в каюте внизу Киллик под руководством профессора Грэхэма разложил подушки в восточном стиле и зажег кальян, приобретенный по случаю в Валетте - табачный дым поднимался из светового люка, и ютовые жадно его вдыхали.

Каик расстроил все естественные расчеты, в последний момент внезапно метнувшись к грот-русленям левого борта, но флот, привыкший к капризам диких иностранцев, моментально справился с ситуацией, развернувшись и проведя зеркальное отображение соответствующих церемоний, в результате чего старый джентльмен поднялся на борт так, что ни единое перышко великолепного плюмажа на его тюрбане даже не колыхнулось.

Его сопроводили в каюту, где Джек поприветствовал его, а Грэхэм выступил в качестве переводчика, но единственной функцией визитера явилось приглашение капитана Обри на обед с беем и извинение за опоздание с этим - бей охотился в болотах, и новость о прибытии фрегата долго не могла до него добраться - бей в отчаянии, полном отчаянии.

- На кого же охотился бей? - спросил Джек, который интересовался подобными вещами, и в любом случае считал, что вежливая беседа может компенсировать теплый шербет Киллика и простоватый флотский кальян, ни что из этого, похоже, не пришлось компании собравшихся по вкусу.

- На евреев, - ответил Грэхэм, передавая и вопрос, и ответ.

- Прошу, спросите эфенди, гнездятся ли здесь пеликаны, - спросил Стивен после мимолетной паузы, - я знаю, что турки питают большое уважение к аистам и никогда не причиняют им вреда, возможно, их доброе отношение распространяется на пеликанов - между ними есть внешнее сходство.

- Прошу прощения, сэр, - сказал Пуллингс, входя в каюту, - но каик затонул у борта. Мы привязали его шкентелями за нос и корму. Команда каика у нас на борту.

- Очень хорошо, мистер Пуллингс. Осмелюсь сказать, они хотели бы что-нибудь поесть - что угодно, кроме свинины. Скажите им, что это не свинина. И пусть спустят баркас - я собираюсь на берег. Мистер Грэхэм, пожалуйста, передайте печальную новость эфенди и скажите ему, что наши плотники, вероятно, будут в состоянии исправить повреждения.

Старый джентльмен казался не сильно обеспокоенным: сказал, что на то явно была воля Аллаха, и что он, со своей стороны, никогда не выходил в море без какого-либо происшествия. На самом деле, его удивило бы обратное.

- Тогда давайте надеяться, что эфенди будет удивлен на обратном пути, - сказал Джек, - ибо ясно, что он проделает его в моем баркасе.

Четверг, в море

"...так что я отвез старого джентльмена на берег, велев своим гребцам грести аккуратно, и нам повезло не обрызгаться ни каплей за весь путь", - написал Джек в письме домой, - "хотя навигация в этой стесненной гавани, полной плавающих и затопленных деревьев, далеко не праздное развлечение.

Но Бонден знал, что на кону наша честь, и с шиком причалил к пристани, а там я с удовольствием увидел расстеленный великолепный голубой ковер с узором из тесно переплетенных розовых цветов и размером как раз с утреннюю столовую у нас дома.

В центре ковра стоял Исмаил-бей, правитель этих земель, который очень любезно меня поприветствовал и подвел к необыкновенно прекрасной лошади - огненно-гнедому жеребцу высотой свыше шестнадцати ладоней, чтобы тот провез меня триста ярдов до крепости.

Мы прошли через несколько двориков, и в последнем, полном аккуратно подстриженных апельсиновых деревьев, оказался натянут полог и установлен стол - дорогой низкий столик, но никаких стульев, только подушки на низкой скамейке, все довольно удобно, и весьма приятно, что через пустую пушечную амбразуру напротив моего места я мог видеть обожаемый "Сюрприз", как будто в рамке.

Мы сели вшестером: бей, и я, его визирь и профессор Грэхэм, его астролог со Стивеном. Привели булбулибаши - хранителя соловьев, и турналибаши - хранителя журавлей, чтобы рассказать Стивену о пеликанах, но к столу их не допустили.

У нас не было ни тарелок, ни ножей, ни вилок (хотя у каждого имелась черепаховая ложка), и ужин оказался совсем не как у нас, так как не было никакой общей перемены блюд - они следовали друг за другом раздельно, общим числом тридцать шесть, не считая сладостей.

Каждое подавалось под звук литавр чернокожими мужчинами, которые ставили их на чудовищного размера золотой поднос тонкой работы, лежащий на вышитой подушке в середине стола, тогда мы все тянулись и брали куски пальцами, если только кушанье не было слишком мягким, тогда мы использовали ложки.

Одним из блюд оказался жареный барашек, начиненный пудингом из ярко-желтого риса, и бей схватил его за ноги, разрывая очень аккуратно на кусочки для нас. Грэхэм оказался большим подспорьем, непрерывно поддерживая беседу на турецком и рассказывая о том, как себя вести: ты бы посмеялась, услышав, как он время от времени говорил, не глядя на Стивена: "Покормите хранителя соловьев, покормите хранителя журавлей", и Стивен с серьезным видом клал кусочек в ждущий позади рот.

А иногда говорил как Киллик: "Капитан О., ваш рукав в тарелке", и, боюсь, это бывало частенько - форменный сюртук не предназначен, чтобы нырять на глубину ладони вглубь общего блюда.

Но, не считая этого, трапеза оказалась неприятно мрачной и торжественной: едва ли хоть одна улыбка с начала и до завершения. До самого конца мы пили только воду, потом её сменил кофе, разливаемый в странные маленькие фарфоровые чашки без ручек, вставленные в золотые подставки, украшенные бриллиантами, рубинами и изумрудами.

Моя оказалась вся усыпана изумрудами, и я имел неосторожность восхититься ей, а Исмаил сразу приказал, чтобы её положили в коробку и отправили на баркас, и только твердое и неоднократное заявление Грэхэма, что для англичан этот день крайне неблагоприятен ​​для вручения или получения подарков, спасло ситуацию.

Поскольку никоим образом не следовало принимать на себя какие-либо обязательства перед беем (хотя ему и так благоволит наше посольство в Константинополе). Его манеры, несомненно, благородные, учтивые и обходительные, но я обнаружил, что он неприятно-скользкий господин - не мой идеал турка однозначно.. И точно, Грэхэм сказал мне, что это внук греческого отступника, а его мать - египтянка, но это ничего не значило до конца пира, пока большую часть компании не распустили, а мы не начали говорить о настоящей цели встречи.

Я не буду утомлять тебя деталями наших переговоров, но только замечу, что, хотя моя профессия и требует от меня нести лишения за короля и отечество, агония сидения по-турецки, когда застежки бриджей врезаются до самой кости, после первых трех часов есть нечто весьма далеко выходящее за пределы служебных обязанностей.

В любом случае, я должен описать состоявшийся разговор командующему и писать о нем дважды будет и в самом деле утомительно, особенно, поскольку он оказался весьма неудовлетворительным".

Это была только вторая часть нового письма, так как предыдущее уже отправлено с Мальты, и Джек пробежал его от начала до конца: необыкновенная удача - командовать "Сюрпризом": отборный экипаж (даже если только в этом плавании), восхитительный маленький приз - не плавучая Голконда, не "Санта-Бригитта", словом, не та добыча, что покончила бы со всеми трудностями дома, но, по крайней мере, то, что даст ему возможность развернуться: пусть Софи купит себе новую мантилью и прекрасный новый палантин; Баббингтон и гречанки, благородное побережье Эпира.

И он почувствовал некоторые угрызения совести, когда перечитывал строки, в которых желал, чтобы его дочери нашли Эпир на карте, а сын прочитал о Пирре в "Классическом образовании" Грегори, "ибо очень стыдно, если Джордж останется в неведении о Пирре, когда вырастет": Джек никогда не был лицемером, пока не стал отцом, и даже сейчас это давалось ему нелегко.

Затем обдумал документ, который следовало написать - меморандум о своей беседе с Исмаил-беем. Написать вывод оказалось достаточно просто: если британские пушки являлись платой за эффективные действия против французов в Марге, то, по мнению Джека, он мог найти им лучшего покупателя.

Исмаил, как показалось ему и его советникам, больше политик, чем воин: у него не имелось связного плана военных действий для захвата Кутали, еще меньше - Марги, но, казалось, бей думал, что город должен сам упасть ему в руки, как только у него появится пушка.

Не мог он и указать точное число войск, которые мог привлечь к исполнению двух операций: "будет очень много, гораздо больше, чем нужно", бей был бы рад показать их на параде на площади, но два полка и большая часть его лучших офицеров находились далеко, подавляя повстанцев на севере, а тысячи воинов рассредоточились вдоль границ.

Но если капитан Обри даст ему знать заранее, прежде чем приплывет в Мизентерон в следующий раз, то увидит великолепное зрелище. Капитан Обри увидит могучий отряд, преданных Британии воинов, жаждущих увидеть падение французов и прекрасно экипированных во всем, за исключением орудий.

Многое из этого звучало лживо, и еще фальшивее из-за перевода, отделенного от многозначительных взглядов и жестов, сопутствовавших оригиналу: единственное, в чем Джек остался уверен, так это в том, что понимание срочности и даже само понятие времени у бея сильно отличалось от его собственного.

Но еще большая часть монолога Исмаила была связана с его прекрасными взаимоотношениями с британским посольством и с характеристиками Мустафы и Шиахана - его соперниками в обладании Кутали.

Казалось, те являют собой печальный пример, в котором зло и жадность борются за первенство с глупостью и трусостью. Они, несомненно, будут стремиться обмануть капитана Обри, но капитан Обри мгновенно почувствует, что первый - не более чем неграмотный корсар, едва ли лучше пирата, человек, на чье слово никто бы не стал полагаться, в то время как второй - человек сомнительной лояльности султану, полностью под влиянием пользующегося дурной славой Али-паши из Янины и полный импотент как на поле боя, так и в гареме, и оба преданы Наполеону.

Грэхэм предупредил Джека о неспешности переговоров на Востоке и различных стандартах приемлемой двуличности, сказал также, что визирь Исмаила приходил спросить, какой подарок капитан Обри ожидает за свое доброе отношение в этом деле, и предложил профессору личную комиссию в восемьсот сорок пиастров за каждое предоставленное орудие.

Начало совсем не обнадеживающее, и, возможно, другие беи окажутся не лучше. Не исключено, что посольство право, и этот Исмаил - меньшее из зол.

- Входите, - произнес он тихим, унылым голосом, и вошел Эльфинстоун, мичман, подтянутый и сияющий.

- Доброе утро, сэр. Вы хотели меня видеть?

- А, мистер Эльфинстоун, да. Трое ваших подчиненных в списке провинившихся. Два дела - ничтожные, и пятикратно разведенный грог на пару дней решит вопрос, но вы выдвигаете против Дэвиса серьезное обвинение. Цена - порка. Если никто не выскажется в его пользу и если он не сможет убедительно отрицать обвинение, я должен приговорить его, по крайней мере, к дюжине ударов, хотя мне очень не нравится наблюдать, как порют матросов. Нравится ли это вам?

- Вовсе нет, сэр, но разве это не является необходимым для поддержания дисциплины?

- Некоторые думают, что да, и с некоторыми людьми, возможно, так и есть, но мне известны капитаны, которые не прибегают к порке свыше года. Суровые командиры успешных кораблей.

- Дэвис ответил, сэр, и ответил очень грубо, когда я сказал ему остропить блок заново, назвал меня "все еще писающийся желторотик", от чего другие засмеялись.

- Дэвис - особый случай. Он немного странный, и ему всегда позволялось немного больше, чем другим. Дэвис ходил в море, прежде чем вы родились, и, хотя он по-прежнему не очень хорошо остропливает блоки или клетнюет канаты, у него есть другие качества моряка, которые, несомненно, приходили вам на ум.

Во-первых, он чрезвычайно силён - всегда первый прыгает на абордаж и представляет собой весьма устрашающее зрелище на палубе противника: прямо-таки безумный бык. Но я запамятовал, вы еще не видели подобного. Это все, что я хотел сказать в данный момент, мистер Эльфинстон. Доброго вам дня. Прошу, позовите моего стюарда, когда будете уходить.

- Ничего хорошего не вышло, сэр, - заходя, сердито прогнусавил Киллик, с лучшим мундиром Джека, перекинутым через руку. - Эта мерзкая иностранная жратва не отходит, и не отойдет, раз этого не случилось до сих пор, и теперь я пытался скрыть это шафраном поверх золотого позумента, но стало еще хуже. Снова и снова я говорил "Ваш рукав в вашем обеде, сэр", тогда это были всего лишь только говядина и пудинг или подобное, что уже достаточно плохо. Эта же иностранная жратва...

- Полегче, Киллик, и подай мне мундир, - велел Джек. - Нельзя терять ни минуты.

- Под вашу ответственность, - сказал Киллик, помогая ему облачиться в тяжелый парадный мундир, и добавил что-то о "посмешище" себе под нос.

Тем не менее, ничего особо смешного не встретило капитана Обри, когда он ступил на квартердек: была среда, а по средам в шесть склянок утренней вахты был принят общий сбор «смотреть наказание», торжественное событие.

Пробило шесть склянок, наличествовали все офицеры и молодые джентльмены. Все в парадной форме, решетка оснащена, помощники боцмана стояли рядом, готовые схватить любого виновного по приказу капитана и пороть его кошкoй-девятихвосткой, которую мистер Голлар держал наготове в суконном чехле.

Для предшествующих случаев кошка не потребовалась - все это оказались легкие случаи богохульства, сквернословия, проклятий, позорных или провоцирующих речей или жестов, нечистоплотности или пьянства, и с ними управились приостановкой выдачи грога или его разбавлением, или дополнительными нарядами, но когда прозвучало имя Дэвиса и выдвинули обвинение, которое он признавал или, по крайней мере, не отрицал, боцман начал развязывать завязки чехла.

- Плохи твои дела, Дэвис, - сказал Джек. - Ты уже больше двадцати лет как первоклассный матрос, но грубишь офицерам. При тебе ведь сотни раз зачитывали "Свод Законов военного времени", но ты все же грубишь офицерам. Мистер Уорд, будьте добры, процитируйте статью двадцать два Устава, часть вторую.

- Часть вторая, сэр, двадцать второй статьи "Свода Законов военного времени", - забубнил писарь, - если моряк или иное лицо на флоте вступит в конфликт с вышестоящим офицером в отношении исполнения его должностных обязанностей или откажется подчиниться законному приказу любого вышестоящего офицера, данный моряк или иное лицо, обвиненное военным трибуналом, приговаривается к смерти.

Писарь выдержал паузу и, повторив слова "приговаривается к смерти...", бесцветным тоном продолжил:

- ...или иному наказанию в соответствии с природой и тяжестью данного преступления решением военного трибунала.

- Вот, пожалуйста, - обратился Джек к Дэвису, чей взгляд упорно не отрывался от палубы. - Надеешься избежать порки? Может быть, хочешь что-то сказать в свое оправдание? - в ответ Дэвис начал молча стягивать с себя рубаху. - Кто-нибудь желает высказаться в его оправдание?

- Если позволите, сэр, - Эльфинстоун сдернул с головы надетую по такому случаю двууголку. - Дэвис служит под моим командованием и всегда отличался прилежанием, внимателен, исполнителен и уважителен, - после подобного пассажа один из приятелей Дэвиса в толпе зашелся в хриплом ухающем хохоте, но Эльфинстоун, мучительно покраснев, продолжил, - я считаю, что произошла случайность, сэр, и прошу освободить его от наказания.

- Ну что же, неплохо сказано, - произнес Джек. - Ты слышишь, Дэвис? Мистер Эльфинстоун просит освободить тебя от порки.

Затем Джек выступил с особо тоскливой проповедью о добре и зле, единственное достоинство которой заключалось в её относительной краткости, и которая втайне его позабавила.

А когда со сварливым видом вошел Стивен, Джек улыбался уже открыто. Как и многие крупные, добродушные люди в расцвете сил, Джек Обри сильно страдал от значительной доли мелких, бледных, тощих друзей сварливого нрава в его окружении.

Один из его самых старых и близких друзей, Хинидж Дандас, уже заработал себе кличку "Кислый Джо", известную на флоте. Стюард Джека являлся конченым ворчуном, а порой даже Софи... Поэтому Джек был особенно чувствителен к ворчливости, и даже еще до того, как Стивен открыл рот, Джек знал, что он собирается сказать что-то неприятное.

- Я прошу только объективной информации, - сказал Стивен, - без каких-либо малейших личных мнений, скажи мне, когда капитаны воображают себя судьями и определяют как мораль, так и военные законы, превознося достоинства, которые редко, если вообще существуют, часто ли они чувствуют духовное убожество своего поведения?

- Думаю, да, - ответил Джек, все еще улыбаясь. - Я знаю и часто задавался вопросом, почему меня еще не поразило молнией. А тут и ты. Но ни на одном корабле нет человека, которого можно бы назвать безупречным христианским образцом, поэтому капитан должен делать все, что может, ради дисциплины.

- Ясно, - прокомментировал Стивен. - Так это не ради возвеличивания его самомнения, не ради демонстрации своих взглядов перед аудиторией, которая не смеет перебить или не согласиться, не ради глубоко позорного, нет, злорадного удовольствия демонстрации своей почти неограниченной власти: и не потому, что наш джентльмен не осознаёт истинной природы своего поступка. Нет-нет, все это ради дисциплины, для блага страны. Отлично. Я удовлетворен, - Стивен фыркнул и продолжил: - Скажи, что это я слышу об экзамене на джентльмена?

Внезапно Джек догадался, что Стивен говорил с Драйвером, новым офицером морской пехоты, который присоединился к ним на Мальте - большим поклонником королей, почетных званий, древних родов, гербов, наследственных должностей и привилегий в целом.

- Ну, что ж, ты знаешь, что мы имеем в виду, говоря об экзамене на лейтенанта? Когда мичман отслужил свои шесть лет, он обращается в Совет со своими сертификатами и журналами, капитаны экзаменуют его, и если находят, что он понимает морское дело, то его назначают лейтенантом.

- Конечно, я слышал много, много раз. И помню трепетное беспокойство бедняги Баббингтона. Но я успокоил его тремя каплями эссенции морозника в куске сахара, и он прошел под боевыми парусами.

- Полными парусами.

- Ради Бога, не будь педантом.

- Однако, - продолжил Джек, - с начала войны лейтенантское звание получило столько людей, что их список превышает количество свободных назначений, не говоря уже о повышении. Несколько лет назад офицеров, не принадлежащих ни к одному из известных семейств, просто оставляли на берегу. У них не имелось ни благородного происхождения, ни друзей или связей, которые могли им помочь, хотя среди них иногда попадались первоклассные моряки.

Том Пуллингс долгое время не мог получить корабль. А нет корабля - нет и повышения. Понятное дело, я пытался ему помочь по мере сил, но большую часть времени я сам провел вдали от берега, тем более, что ни одна попытка не принесла успеха. Незадолго до моего назначения на "Ворчестер" я пригласил его отобедать в "Слотере" с Роулендсом, капитаном "Гебы". Он как раз потерял своего лейтенанта за бортом.

Они неплохо поладили, но потом Роулендс сказал, что на его квартердеке не будет тех, кто говорит "галерея", а бедняга Том как раз ляпнул это несчастное "галерея". В общем, старая история о капитанах-джентльменах и "солёных куртках".

- И что ты об этом думаешь?

- Ничего определенного. Множество всего надо учитывать. Многое зависит от того, что понимать под "джентльменом". Мне кажется, это не более чем обозначение человека, чья семья на протяжении двух-трех поколений была достаточно богата, который имеет более-менее приличные манеры и хоть каплю образования. В таком случае - почему бы и нет? - при равных способностях к мореходству я бы предпочел джентльмена - частично потому, что офицерам проще жить вместе, если они разделяют общие представления о приличествующем поведении. К тому же, что важнее, матросы придают огромное значение происхождению - возможно, даже больше, чем следует.

- Твой идеал - это джентльмен, который к тому же еще и моряк?

- Думаю, да. Правда, тогда исключаются Кук и многие другие первоклассные моряки. В целом, в отношении большинства можно применить это правило, но мне кажется, что по-настоящему хороший флотский офицер является исключением, к которому и правила-то не всегда можно применить. Взять Тома Пуллингса, например: да, он не Хоу и не Нельсон, но из него бы вышел капитан получше многих - не часто, в конце концов, поговоришь в море о галереях.

Я снова и снова пытался добиться для него капитанского эполета, ты сам это знаешь. Но давлением не всего можно добиться, а злоупотребление им может и навредить. Почитай, - Джек протянул Стивену письмо, лежавшее среди прочей корреспонденции на столе.

"Сэр, - прочел Стивен, - Совет, рассмотрев служебные достижения лейтенанта Пуллингса, упомянутые в Вашем письме от 14-го числа, не счел их в достаточной степени заслуживающими повышения в звании. Должен выразить свое удивление стилем Вашей рекомендации к рассмотрению сего вопроса. Искренне ваш покорный слуга Мелвилл".

- Это ответ, полученный несколько лет назад, - сказал Джек. - Шлюпочная операция у Росы. Но и сейчас ситуация не лучше, скорее даже хуже, с моим стариком-папашей, выкидывающим фортели в Палате Общин и дискредитирующим любые мои рекомендации, и единственная надежда Тома - это успешное сражение.

Именно поэтому мы так огорчились, когда Эмеро ускользнул, и почему я так надеюсь, что следующий турок, этот Мустафа, может оказаться более перспективным, чем последний.

Выкидывание французов с Марги почти наверняка могут счесть как успешное сражение с фрегатом с соответствующим продвижением первого лейтенанта. С этим ветром мы доберемся до Карии завтра и составим некоторое представление о капитан-бее.

На самом деле, они сформировали своё представление о нем значительно раньше. "Сюрприз" шел курсом норд, в окружении им же созданной тучи брызг, когда впередсмотрящий сообщил о двух кораблях на правой раковине, двух кораблях недалеко от побережья.

Он бы сообщил об этом раньше, если бы жадно не засмотрелся на соревнование между вахтами в точности стрельбы, и теперь его окрик звучал тревожно, поскольку уже виднелись корпуса кораблей, а это было одно из тех преступлений, что капитан Обри редко забывал.

- Это турецкий фрегат, - впередсмотрящий добавил подробности, чтобы как-то оправдаться, - выбирают лиселя. Второй, вероятно, двадцатипушечный корабль, тоже турок - паруса незарифлены - держит курс вдоль берега, очень трудно разглядеть.

Вахта правого борта только что поразила плавающую бочку на четырехстах ярдах - уже в конце учений, в которых достигли довольно удовлетворительного темпа ведения точной стрельбы.

- Принайтовить орудия. Вахта правого борта выиграла два очка. Весьма похвальная стрельба, мистер Пуллингс.

Затем, подойдя к гакаборту, Джек направил подзорную трубу на вновь прибывшего и его далекого консорта.

- Удача с нами, - улыбнувшись, сообщил Джек стоявшим около кормового фонаря Грэхэму и Стивену, - у нас под боком весь турецкий флот по эту сторону архипелага: это приближается "Торгуд", а там, у берега, "Китаби", и я не сомневаюсь, что капитан-бей на борту фрегата.

Повысив голос, Джек отдал приказ, который привел "Сюрприз" к ветру на правом галсе, курсом на пересечение курса "Торгуда".

Когда корабль развернулся, Джек перешел на бак и пристально изучал фрегат, построенный в европейском стиле, вероятно, на французской или венецианской верфи, и, хотя люди на палубе носили чалму или алые тюбетейки, управлялся корабль тоже на европейский манер.

И управлялся довольно хорошо - намного лучше, чем корабль-консорт, который, едва только Джек перевел на него трубу, самым позорным образом привёлся к ветру, огибая мыс.

"Торгуд" же, идя под грудой парусов, вспенивал впечатляющий носовой бурун - очевидно, довольно хороший ходок в бакштаг, а поскольку и "Сюрприз" всегда приветствовал такой ветер, два фрегата стремительно сближались.

Какое-то время корабли шли почти лоб в лоб, но потом угол сближения изменился, когда "Торгуд" изменил курс, чтобы широко развернуться и пересечь кильватерную струю "Сюрприза". Турок повернул, и вдоль всего борта ярко сверкнули бронзовые пушки, и теперь впервые Джек мог видеть, что он собой представляет: порядочно тяжелее "Сюрприза", а еще и дополнительная пара пушек - чертовски странные орудийные порты на миделе, но у Джека сложилось впечатление, что корабль перегружен, не будет так легко управляться и медленно совершает повороты: из буруна его кильватерного следа следовало, что "Торгуд" скорее всего склонен сильно приводиться к ветру.

Но оставалось мало времени, чтобы просто пялиться.

- Сэр, - произнес Пуллингс, - я считаю, они намерены пройти у нас под кормой.

- Ну, это любезность, - ответил Джек, - профессор Грэхэм, вы разбираетесь в турецком военно-морском этикете?

- Нет, сэр, не разбираюсь. Но, в основном, следуют французскому.

- Глупые шавки, - прокомментировал Джек, - тем не менее, вознамерился быть вежливым. Мистер Борелл, будьте наготове, чтобы поприветствовать его тринадцатикратным салютом, когда он уберет кливер.

Турецкий фрегат промчался мимо, резко положил руль на борт и развернулся, очутившись с подветренной стороны от "Сюрприза". Отлично проделано, почти как на флоте его величества - только лиселя сворачивали слишком неаккуратно, да и налицо недостаток координации при смене галсов, небрежность в целом, но мало кто из купцов или приватиров мог бы превзойти показатели "Торгуда".

И никто не мог бы сравниться со скоростью спуска шлюпки, которая с оглушительным всплеском упала с кормовых шлюпбалок, и экипаж перемахнул за борт в крайне удивительной манере, а затем почти так же быстро за ним последовали люди в халатах, видимо, офицеры. Джек ожидал долгий громкий обмен любезностями с корабля на корабль, но едва успел вернуться на квартердек, как турецкая шлюпка уже проделала половину пути.

Гребцы шлюпки одеты небрежно (на одном - ничего кроме пары рваных ситцевых панталон), да и гребли не очень и аккуратно, но с таким рвением и настолько мощно, как будто мчались за призом. Лицом к гребцам, действуя вместо собственного рулевого, сидел человек в фиолетовом тюрбане и фиолетовых шароварах, к его выпирающему животу спускалась красная борода - настолько крупный, что удивительно, как это лодка не осела в корму.

Джек молча нахлобучил треуголку, переданную ему Килликом, оглядел корабль и увидел, что Пуллингс, соображавший быстрее своего командира, уже построил морских пехотинцев и организовал требуемый церемониал встречи.

До Джека донесся стук ударившейся о борт шлюпки. Бросив взгляд вниз, он увидел, как этот великан ухватился за фалреп - "Сюрприз" при этом ощутимо накренился - и с проворством юноши взобрался на борт.

Приблизившись к квартердеку, мужчина коснулся лба, затем, положив руку на сердце, поклонился с достоинством, которое в исполнении менее внушительной персоны могло показаться чрезмерным. Величие Мустафы, однако, проявлялось как во внешности, так и в личности.

Будучи ниже Джека, он, однако, несколько превосходил его вширь, а из-за широких, пурпурного цвета штанов казался еще больше.

- Капитан-бей Мустафа, - гулко пробасил он. Следовавший за ним щуплый офицер повторил сказанное на греческом и на языке, отдаленно напоминавшем английский:

- Командующий турецким флотом в этих водах, владыка Карии.

- Добро пожаловать на борт, сэр, - приветствовал капитана Джек, выступая вперед с протянутой рукой. - Профессор Грэхэм, передайте, пожалуйста, джентльменам, что мы приветствуем их на борту, и предложите пройти в каюту на чашку кофе.

- Так вы говорите по-турецки, - Мустафа слегка потрепал Грэхэма по щеке. - Хорошо, очень хорошо, тогда Улусан спустится в шлюпку.

- Может быть, он не против чем-нибудь освежиться в кают-компании? - предложил Джек, глядя на Улусана, который с поклоном повернулся назад.

- Капитан-бей говорит, что он может налечь на вино и даже крепкий алкоголь, а мусульманам это запрещено, - объяснил Грэхэм. - Ему лучше остаться в шлюпке.

Оказавшись в каюте, Джек с облегчением выяснил, что капитан-бей умеет улыбаться и даже смеяться. В Мизентероне чрезвычайная мрачность хозяев удручающе влияла на его настроение, придавая и без того серьезной встрече прямо-таки траурный оттенок. А турецкий этикет, в силу которого Исмаил и его советники, обращаясь к нему, всегда смотрели в стол, и вовсе приводил его в замешательство. Сейчас же, ощущая на себе проницательный, понимающий и зачастую смеющийся взгляд Мустафы, который смотрел на него, не отводя глаз, Джек чувствовал себя превосходно.

Любопытные орехово-медовые глаза казались маленькими на огромном лице. Еще меньше они становились, когда Мустафа улыбался: окрашенная в красный борода разделялась, обнажая ряд сверкающих зубов, и глаза почти исчезали за пышной растительностью.

Ближе к вечеру подобная ситуация повторялась все чаще, и стало ясно, что Мустафа с легкостью налегает на вино и даже крепкий алкоголь.

Они проделали обзорную экскурсию по фрегату, в ходе которой стало ясно, что Мустафа, хотя прирожденный моряк, еще больше тяготел к пушкам. Его поразили улучшения, которые Джек позаимствовал у Филиппа Броука с "Шеннона", по крайней мере, для погонных пушек, и турок с неподдельным восхищением обозрел тяжелые карронады, подлинные разрушители, которые выстроились на квартердеке "Сюрприза", поскольку идеальным сражением в его понимании была яростная пальба на сближающихся курсах, а потом абордаж.

- Я люблю пушки, - сказал Мустафа, когда они вернулись в каюту курить кальян и пить пунш. - Их нет сейчас, когда Венеция ушла из региона, а мне нужно все, что я могу собрать, чтобы захватить Кутали. Я рад, что вы привезли мне так много.

- И я был бы рад передать их собрату-моряку, - сказал Джек, улыбаясь. - Но это пушки моего хозяина, и я должен отдать их союзнику, лучше всего подходящему для того, чтобы помочь нам выкинуть французов из Марги. Как я полагаю, вы знаете, что два других джентльмена тоже предложили свои услуги, и, по справедливости, я должен услышать, что все заинтересованные лица могут предложить.

- Могу угадать, что вам сказал Исмаил, - воскликнул Мустафа. - Он сказал, что я - неграмотный корсар, ручкаюсь с французами, и мне ни на секунду не следует доверять. А Шиахан скажет вам, что я в сговоре с Али-пашой, замышляю бунтовать против султана, и мне ни на секунду не следует доверять, ха-ха-ха! Но никто из них не сможет сказать, что это не я завоевал Джербу, ​​или не я успокоил Морею в двухлетней кампании - сотня городов и деревень в огне!

И ни один из них не сможет быть вам хоть как-то полезен, чтобы выбить французов из Марги. Исмаил - просто египетский евнух, напуганный грохотом и видом битвы, а Шиахан слишком стар для чего-либо похожего на войну, его стезя - переговоры, а с французами это не пройдет.

В то время если я овладею Кутали, то дело сделано! Мы атакуем с суши и с моря, а в это время в городе восстанут все мусульмане. Ничто не сможет справиться с внезапной угрозой - поверьте мне, капитан, ничто не сможет выдержать такой удар. Прошу, взгляните на мой корабль, и вы увидите, на что он способен, поймете, что за люди у меня на борту.

- Волосатые педерасты, - пробормотал Бонден, глядя в сторону, когда его капитан отправился на борт "Торгуда", приветствуемый звоном цимбал, и под этим он подразумевал не только бородатых, но диких, свирепых, темнокожих, страстных, грубых, яростных, порочных, свирепых и кровожадных.

У Джека создалось такое же впечатление, и он еще больше уверился в этом, когда увидел весь экипаж, весьма многочисленный экипаж: все имели определенную схожесть, хотя и были разных рас и цветов кожи - от сияющего черного до бледно-серого цвета бессарабцев, вероятно, их объединяла религия, и, несомненно, страх перед капитан-беем - провинившихся на "Торгуде" разрезали на куски для приманки - и заметно дрожали перед ним.

Все офицеры - турки, и, судя по умелому рвению, с которым они показывали свои большие пушки и стрелковое оружие, они понимали боевую часть своей профессии, в то время как способ, которым корабль развернулся, служил доказательством, что, по крайней мере, некоторые из них - компетентные моряки, но никто, казалось, не имел ни малейшего представления о порядке, дисциплине или чистоте, за исключением того, что касалось пушек.

Все пушки были бронзовыми и благородно сияли в лучах заходящего солнца. За исключением этого на "Торгуде", казалось, не имелось ни первого лейтенанта, ни боцмана, ни старшины уборщиков.

Такелаж чаще завязан узлом, чем сплеснен, когда требовалась его починка, обшивку палубы за грязью вообще не различить, а между орудиями лежали кучки человеческих испражнений.

Тем не менее, несмотря на это, "Торгуд" являлся грозным кораблем, как более крупная, более опасная разновидность пиратских кораблей, которые Джек видел в Вест-Индиях, но он не располагал временем для размышлений, потому что, показывая корабль, Мустафа также изложил свой план атаки Кутали, объяснив его с буйной жизнерадостностью. План требовал пристального внимания, особенно поскольку в морских терминах Грэхэм был не силен.

По сути, атака представляла собой бомбардировку с мелкосидящих канонерских лодок, вооруженных доставленными Джеком пушками, и сопровождаемую общим штурмом.

У Мустафы имелось почти сорок подходящих каиков вдоль побережья. Они пробьют с полдюжины проломов в стене, и его люди штурмом захватят крепость.

Турок внимательно посмотрел на Джека, но Джек ничего не мог сказать о штурме города, чьё побережье не знал, а защитников и укрепления никогда не видел, поэтому лишь вежливо склонил голову. В любом случае, большая часть его мыслей относилась к необычному зрелищу полускрытой пушки на миделе.

Средняя пушка в длинном ряду бронзовых восемнадцатифунтовок, казалось, весьма необычно возвышалась над своими товарищами, но необыкновенно большая крышка порта была сейчас закрыта, а парусный мастер набросил свою работу на большую часть орудия.

- Вот отрада моего сердца, - сказал Мустафа, сбрасывая парус, и, к своему удивлению, Джек увидел тридцатишестифунтовку - неслыханное, нелепое для фрегата оружие - даже линейные корабли первого ранга несли не более чем тридцатидвухфунтовки, и то лишь на нижней палубе. На её фоне остальные пушки казались карликами. А напротив, по левому борту, располагался её товарищ, необходимый противовес.

- Никогда не видел столь красивого орудия, - воскликнул Джек, разглядывая дельфинов, что обвивали клеймо короля Португалии и сильно изношенное запальное отверстие. - Но вы действительно считаете, что корабль выдержит нагрузку и отдачу? - спросил он, внимательно глядя на усиленную палубу, борт и тройные рым-болты, и пока шли до каюты, они обсуждали преимущества и недостатки данного калибра, неудобство разных калибров на одной палубе, дополнительный вес, расположенный так высоко на корабле, его влияние на качку в штормовую погоду, а над всем этим - смертоносный эффект тридцатишестифунтового ядра, поражающего противника на расстоянии.

В самой каюте - особенно великолепном помещении, завешенном пурпурными плотными шторами, появление кофе прервало дискуссию. Да и в любом случае, было очевидно, что Джек собирается уходить: Мустафа не смог убедить его остаться дольше или посетить находящийся рядом порт Карии, потому что у Джека уже назначено рандеву со своим консортом - "Дриадой".

Это побудило Мустафу еще раз пройтись по плану атаки, с достаточно убедительным учетом сил в его распоряжении, и снова высказать свое мнение о Шиахан-бее и Исмаиле.

Главным недостатком Шиахана, помимо жадности и скупости, являлся возраст. Возраст равнодушия и некомпетентности, и у Джека сложилось впечатление, что, хотя Мустафа, конечно, прогонит Шиахана из Кутали и, если сможет, вероятно, попутно убьет его, но на самом деле относится к нему без неприязни.

С Исмаилом - совсем другое дело: здесь раздались подробные, убедительные обвинения в вероломстве, лицемерии и предательстве - голос Мустафа поднялся еще выше, в глазах появилось устрашающее выражение: он призывал Бога проклясть детей своих детей, если он когда-нибудь позволит этому подлому женоподобному предателю превзойти в чем-либо его, Мустафу.

Джек видал эмоциональных людей, но ни одного, кто бы так разъярился, чьи огромные кулаки так дрожали бы от ярости, чьи глаза так налились бы кровью. Очевидно, между Мустафой и Исмаилом лежало нечто намного большее, чем схватка за спорный город, хотя, с другой стороны, Мустафа, несомненно, тоже жаждал обладать Кутали.

Капитан-бей громыхал как орган, а в баркасе у борта "Торгуда" Бонден произнес:

- Их капитан - прямо как слон в посудной лавке.

При этих словах крышка порта тридцатишестифунтовки правого борта откинулась, и высунулась волосатая рожа в тюрбане

- Ха, ты узнал что ли меня, приятель? - заметил Бонден, когда та на целую минуту уставилась на него немигающим взглядом.

- Баррет Бонден, - произнесла бородатая рожа, - ты меня не узнаёшь.

- Не могу сказать, что узнаю, приятель, за этими бакенбардами.

- Иезекиль Эдвардс, наводчик погонного орудия на "Исиде", когда ты был старшиной марсовых. Зек Эдвардс, бежал, когда мы стояли неподалеку от Тиберона.

- Зек Эдвардс, - произнес Бонден, кивая головой. - Ага. Что ты делаешь на этой посудине? Тебя захватили? Ты пленник?

- Нет. Служу на ней. Помощником старшего канонира.

Бонден обдумал его слова и сказал:

- Так ты превратился в полного турка и обернул тюрбан вокруг головы.

- Точно, приятель. Никогда не отличался религиозностью, а поскольку мне уже сделали обрезание, то какая разница.

Ранее остальные члены команды баркаса с открытыми ртами уставились на Эдвардса. Теперь же рты закрыли, и сейчас с неодобрительным выражением на окаменевших лицах уставились в море. Но Эдвардс говорил таким неловким, поспешным, умоляющим тоном, как будто невыразимо жаждал слышать и произносить звуки христианской речи, и Бонден ответил и довольно строго спросил, что Эдвардс делает с этими тридцатишестифунтовками, и что тридцатишестифунтовки делают на фрегате, о Господи, длинные тридцатишестифунтовки?

Это вызвало поток слов, запинающийся доверительный натиск с вкраплениями греческого, турецкого и лингва-франка, замешанного на диалекте западных графств Англии, и все это – в ухо Бондена, которое тот почти что отвернул в неодобрении.

Пушки были с Корфу, от французского генерала на Корфу. А почему он дал их капитану? Потому что пушки португальские и французские тридцатишестифунтовые ядра к ним не подходят, как и любые другие долбаные ядра, что делают теперь. Вот почему. Но капитан-бея это не заботило: у него имелись мраморные ядра, сделанное греками с острова Парос, гладкие, как стекло.

Беда в том, что они часто давали трещины, если не хранить их крайне бережно, и стоили кучу денег. Ты не мог выпалить с полдюжины раз, только чтобы не потерять навык - нельзя разбрасывать мраморные ядра, только не мраморные ядра по девятнадцать пиастров за штуку.

- Мраморные ядра, - проговорил Бонден, размышляя о "Сюрпризе" и его простых железных ядрах. - Мраморные ядра, лопни моя задница.

- Даже на баржах, болтающихся у мелководья, такой грязи не сыщешь, никогда в жизни, - заметил баковый гребец, сплевывая под ветер. - Они что, никогда не чистят гальюны?

Эдвардс мгновенно ухватил подтекст, и смиренно воскликнул, что не собирался ни фамильярничать, ни строить из себя важного барина, ни заставить их поверить, что снарядный ящик набит мраморными ядрами. Нет, нет, совсем не так - всего пять для правого орудия и четыре для другого, одно из них сколото.

Более он не смог сказать, потому что громыхнули цимбалы, пронзительно застучали барабаны и громко взревели раковины - капитан Обри простился и вместе с профессором Грэхэмом спустился в баркас, и сидел в нем задумчивый и молчаливый все время, пока матросы гребли в сумерках.

На рассвете, будучи на квартердеке, он оставался задумчивым и молчаливым - на правой раковине Марга почти исчезла. Джек навел подзорную трубу, бросил последний взгляд на цитадель на скале, мощный венецианский мол, и возобновил хождение.

Молчаливый - отчасти потому, что у него уже давно превратилось в привычку ходить взад-вперед с наветренной стороны любого корабля, которым командовал, до тех пор, пока это не нарушало рутину повседневной корабельной жизни, а отчасти потому, что ни один из его советников еще не проснулся - они обсуждали Мустафу и Исмаила еще долго после начала ночной вахты.

Задумчивый, потому что, хотя Мустафа в некоторых аспектах и отличный парень, он, вероятно, не станет выказывать много рвения в выкидывании французов с Марги, раз в таких дружеских отношениях с генералом Донцелотом на Корфу: сообщение Бондена настигло Джека через Киллика во время первой чашки кофе, а затем Бонден подтвердил это и сам.

Когда Джек повернулся, глаза уловили вспышку паруса в море - слишком далеко для "Дриады": она присоединилась к ним ночью, и теперь держала позицию вровень с "Сюрпризом" (они разделились в слабой надежде схватить какое-нибудь судно с грузом для французов на Корфу, или, еще лучше, одного из французов, отправленного с острова Корфу своим друзьям в Марге).

Автоматически Джек навел подзорную трубу, но, понимая, что не в состоянии выкроить время, чтобы преследовать кого-либо на таком расстоянии - в любом случае, это оказалась всего лишь маленькая трабаколла - перевел взгляд на "Дриаду" и обнаружил, что смотрит прямо на Баббингтона, который облокотился на кормовой поручень рядом с очень красивой молодой женщиной в розовой кружевной одежде. Уильям показывал ей что-то за бортом, и оба очень весело смеялись.

Джек с треском сложил подзорную трубу. Он помнил, что Баббингтон, прибыв на борт для доклада, пробормотал что-то о необходимости подвезти уважаемую итальянскую матрону, офицерскую вдову, из Кефалонии в Санта-Мауру - и оказался вынужден оставить её на борту - ветер не способствовал идти к Санта-Мауре, а Уильям не желал откладывать рандеву с капитаном Обри.

Матроне, конечно, могло быть не более двадцати, а вдова вполне могла быть веселой: но так не пойдет, так и в самом деле не пойдет.

Повернувшись, он столкнулся нос к носу еще кое с чем неподобающим. Молодой Уильямсон, вахтенный мичман, снова выглядел ужасно осунувшимся и больным: мальчик не обладал достаточной выносливостью для жизни в море, и Джек никогда бы не взял его, если бы тот не был сыном Дика Уильямсона.

Он не хотел брать ни тех, кто идет в море впервые, ни детей, которых на четвереньках по утрам выворачивает еще на пустой желудок, и все же, по-прежнему отвечает перед их матерями за двоих таких, в то время, когда ему нужны все свои силы для намного более важных проблем, чем моральное и физическое благополучие парочки молокососов.

Он пригласит мальчишку на завтрак и одновременно с этим попросит Стивена взглянуть на него. В любом случае Стивен к этому времени должен уже подняться: Мыс Старво уже маячил по правому борту, и он просто не мог пропустить входа в бухту Кутали.

- Мистер Уильямсон, - окликнул Обри мальчика, заставив того вздрогнуть, - спуститесь, пожалуйста, в каюту доктора Мэтьюрина, и, если он не спит, передайте ему от моего имени, что мы собираемся входить в бухту Кутали, зрелище поистине изумительное. И, возможно, вы порадуете нас, присоединившись к нашей компании за завтраком.

В ожидании Стивена, а ждать пришлось долго (доктор Мэтьюрин, наконец, получил возможность поспать), Джек смотрел на берег, мимо которого проплывали, уже сам по себе представлявший великолепный вид, а теперь они еще и приблизились к земле - на крутых склонах берега возвышались светло-серые утесы, которые росли прямо из глубин моря. Позади них стояли горы, обрывистые, зубчатые горы, устремлявшие свои вершины в небо. И утренний свет пронизывал их чуть южнее востока, так что четко, одна за другой вырисовывались семь широких, покрытых бескрайними лесами скал, зеленых на солнечной стороне, и с ярко-серыми лысыми вершинами.

Обычно Джек не любил находиться рядом с любыми берегами; он, как моряк дальнего плавания, предпочитал иметь пространство для маневра с подветренной стороны, лиг пятьдесят или около того; но здесь, на расстоянии пушечного выстрела от берега, в его распоряжении имелось всего сто саженей под килем, но, по крайней мере, погода стояла необычайно хорошая.

Легкий брамсельный ветерок, дувший фактически круто в бакштаг, как будто специально появился, чтобы пронести их вокруг мыса и прямо в залив, но вряд ли понесет их снова курсом ост в направлении Кутали – ветер слабел, даже умирал, и скорее всего, им придется дожидаться морского бриза, который позволит завершить путешествие вокруг огромного полуострова.

На самом деле, пока они завтракали, ветер стих совсем. Но это оказалась необычайно долгая трапеза, за время которой не только "Сюрприз" смог обогнуть мыс и достичь середины бухты, но и к доктору Мэтьюрину вернулось присущее ему хорошее расположение духа.

С самого утра он находился в по-настоящему сердитом, упрямом и неблагодарном расположении духа и был враждебно настроен к красоте любого типа. Но теперь, прогулявшись по палубе, сытно позавтракав, выпив кофе, выкурив утреннюю сигару и насладившись видом, Стивен оказался полностью готов признать, что лишь несколько мест, где ему довелось побывать, являлись большей усладой для глаз, чем Кутали и его окружение.

Воды залива кое-где покрывала легкая рябь, а где-то она стояла гладкая, как стекло, и в чистоте этих природных зеркал они могли увидеть удивительные пики, выросшие из моря, а у их ног - целый город, и все это - перевернутое и накладывающееся на изображение стоящих кораблей и лодок, по большей части - зависших, подвешенных в неподвижности, в то время как некоторые медленно ползли по поверхности при помощи кормовых весел.

Абсолютный штиль, безоблачное небо, неподвижность корабля и, возможно, такое чувство, будто смотришь на зеркальное отражение или даже из него, создавали необычайное ощущение тишины, так что люди, разговаривая, неестественно приглушали голоса.

Сам плотно застроенный город имел вид двойного конуса - серые зубцы, красные крыши, белые стены повторялись в зеркальном отражении, пока дуновение ветра вдруг его не уничтожало.

Это никак не повлияло на стены верхнего города, а вот вал нижнего неожиданно стал в два раза меньше. Теперь городские укрепления не выглядели такими уж грозными, и Джек осознал: план Мустафы разгромить здесь все при помощи канонерок являлся вполне осуществимым.

Хотя на первый взгляд Кутали выглядел компактным, словно весь высечен из единой трехгранной каменной глыбы, которая расширялась от моря и вверх по склону горы, на самом деле, он состоял из трех частей: нижняя простиралась по обе стороны укрепленной гавани. Здесь стены сильно расходились, оставляя между собой широкой зазор, делая эту часть уязвимой. И насколько Джек мог рассмотреть, пристально глядя в подзорную трубу, укрепления среднего города также не выдержали бы сколь-нибудь серьезной осады.

Но, отметил он, разглядывая сильно укрепленный верхний, Христианский город с его церковными башнями, выглядывающими над зубцами стен, даже небольшая артиллерийская батарея, даже три или четыре двенадцатифунтовые пушки, при хорошей наводке сделают атаку невозможной, потопив все канонерки сразу, как только те окажутся в пределах досягаемости.

Пока артиллерия господствовала над морем и низменностью, в массивных укреплениях нет необходимости.

Мустафа клялся, что у христиан есть только две пушки, старые и изъеденные ржавчиной, да несколько баллист, но будь у них и с десяток орудий, он все равно атаковал бы Шиахана, потому что христиане не вмешаются в распри мусульман. И это похоже на правду, подумал Джек, рассматривая гавань как военно-морскую базу, хорошую, просторную базу с источником пресной воды под боком, глубоководными морскими доками и превосходной древесиной валонских дубов в любом необходимом количестве.

- Верхний город полностью христианский,- отметил Грэхэм в свою очередь, - здесь не найти ни одной мечети в пределах его стен. Средний заняли разношерстные торговцы, а моряки, кораблестроители и им подобные расположились на берегу.

Турки же живут в основном в пригороде справа, на дальней стороне реки. Здесь можно заметить шатер правителя - стоит позади, как я полагаю, разрушенного храма Зевса пеласгов. Да: я вижу флаг Шиахана. Он алай-бей, что соответствует нашему званию бригадира, и имеет право на бунчук с одним лошадиным хвостом.

- Галера отходит от берега, - собрался уже сказать Стивен, но поскольку Джек, Грэхэм и Пуллингс вместе с ним стояли на полубаке, устремив пристальные взоры в том направлении, промолчал.

- Тринадцатикратный салют бригадиру? - спросил Пуллингс.

Джек промолчал, крайне сосредоточенно настраивая подзорную трубу.

- Это не бригадир, - сказал он наконец. - Я не вижу бригадира ни однобунчужного, ни двубунчужного. Полагаю, это греческий священник, в этих краях их называют пресвитерами.

Церемонию встречи пресвитера, в одеянии с черным прямоугольным капюшоном, на "Сюрпризе" исполнили менее уверенно, чем встречу паши, но достаточно хорошо, а в кормовой каюте, те, чьей, основной задачей было развлекать его, очень скоро утратили постные выражения лиц, когда оказалось, что отец Андрос - не только представитель христиан Кутали, но и один из политических советников бея, а сейчас и его эмиссар.

Бей нездоров, и, хотя он будет крайне рад видеть капитана Обри, как только поправится, необходимость в депеше оказалась настолько велика, что бей попросил отца Андроса нанести визит капитану, передать наилучшие пожелания, изложить ситуацию, и, одновременно, передать специальные пожелания бея и его соответствующие предложения.

В качестве полномочий отец Андрос передал Джеку красиво написанный документ с печатью, сказав потихоньку Грэхэму:

- Я предаю вам привет от Османа из Смирны.

- Он в Кутали?

- Нет, его вызвали в Янину к Али-паше, в тот день, когда вы встречались с Исмаилом.

- Весьма изящное письмо, - сказал Джек, передавая документ Грэхэму. - Но, прошу, скажите этому джентльмену, что нет лучших полномочий, чем само его облачение и одобрение происходящего.

Киллик тоже разделял крайне благоприятное впечатление своего капитана от отца Андроса (который, и в самом деле, проявил себя весьма мужественным священником), потому что принес графин лучшей мадеры Джека, той, что с желтой пробкой.

Отец Андрос тоже испытывал соблазн выпить вина, но даже если намного позже в тот день это и случилось, предлагать ему спиртное сейчас смысла не имело, не действовали на него улыбки или смех - его дело было слишком серьезно, и он выложил его прямо, последовательно, и, Джек мог бы поклясться, довольно искренне.

Притязания Шиахана на Кутали отлично оправдывались турецкими законами и обычаями, и, несомненно, по прошествии времени будут подтверждены письменным указом султана, но отцу Андросу этот вариант не подходит: он приверженец немедленных практических шагов.

Известно, что английский адмирал желает использовать Кутали как базу для атаки на французов в Марге и как место стоянки и снабжения своих кораблей в Ионическом море; и что в обмен на базу предложил определенное количество пушек, при условии, что эти пушки также будут использованы против французов.

Маргу можно атаковать только с высот за городом, а чтобы добраться до этих высот нужно пройти мимо Кутали, и только в Кутали можно перерезать акведук, идущий в Маргу.

Обоим - и Исмаил-бею, и Мустафе - придется сильно постараться, чтобы захватить Кутали, потому что кроме своих войск у Шиахана будет поддержка христиан, которые очень бы не хотели в правители ни Мустафу, ни Исмаила, поскольку оба не только известные хищники, но и фанатичные мусульмане, в то время как Мустафа, который на самом деле мало отличался от обычного пирата, был неприемлем для всех купцов, судовладельцев и моряков, мусульман и христиан, так что в маловероятном случае победы от немногочисленных выживших победителей будет мало проку против французов, даже если Исмаил или Мустафа вообще сдержат свое слово и присоединятся к атаке, в чем отец Андрос очень сильно сомневался.

Из этого также следовало, что ни Исмаил, ни Мустафа не могут рассчитывать на поддержку христиан Марги - важный момент, если нужно, чтобы нападение увенчалось немедленным успехом, без долгой осады, которая даст французской партии в Константинополе время вмешаться.

Большинство жителей Марги являлись христианами. Шиахан-бей, с другой стороны, уже правил Кутали и продолжал мягкое, почти незаметное правление бывшего вали, оставив христианам собственные суды и обладание цитаделью. Он также пребывал в таких хороших отношениях с различными общинами - албанцами, валахами и греками, что те гарантировали ему шестьсот восемьдесят воинов, многие из них - геги-мирдиты.

Несомненно, Шиахан является идеальным союзником английскому адмиралу: его военная репутация подтверждена в двадцати трёх различных кампаниях, две из которых прошли в Сирии и Египте во взаимодействии с англичанами, которых он почитал, французов же, напротив, ненавидел.

Он истинный турок, человек слова, а не потомок египетских рабов или алжирских ренегатов, не тот человек, который получив пушки, затем заявит о новых потребностях или причинах, чтобы не атаковать французов.

Бей пригласил капитана Обри сойти на берег, осмотреть его войска и совершить с отцом Андросом прогулку по городу, лично увидеть его сильные и слабые стороны.

- Сказать прямее он и не мог, - заметил Джек. - Киллик, мой баркас.

- Полагаю, это побережье вам знакомо, - сказал Стивен Грэхэму, когда они следом за капитаном Обри и отцом Андросом поднимались сквозь суетливый город.

- Именно здесь я раньше не бывал, - ответил Грэхэм, - но посещал Рагузу и Катарро, которые похожи, и некоторые области в глубине суши.

- Тогда, несомненно, вы можете сказать, кто эти жизнерадостные ребята в коротких белых сборчатых юбках, красных шапках и с таким количеством оружия.

- Это тоски, южные албанцы. Мой добрый друг, Али-паша - тоск. Он мусульманин, конечно; но многие тоски, пожалуй, большинство в этих краях, православные христиане. Смотри, с каким уважением они относятся к этому достойному священнику.

Это оказалось именно так: покуда достойный священник вел их упругой походкой вверх по крутой и переполненной центральной улице или, скорее, лестнице, люди расходились в стороны, кланяясь, улыбаясь, подталкивая мулов, ослов и детей к стенам.

- Но не все так уважительны, - заметил Стивен чуть позже. - Человек в дверях - вон там, с огромными усами, парой пистолетов, любопытной саблей и двумя кинжалами на поясе - в малиновых штанах и короткой жилетке, расшитой золотой канителью, втайне покусывает палец, в жесте презрения или насмешки.

- Это гег, с севера, - сообщил Грэхэм. - Те еще ребята, крайне подверженные убийствам и грабежам. Осмелюсь сказать, он католик или мусульманин, а любопытная сабля - это ятаган. Теперь есть геги-католики - тот, например, парень в длинной белой тунике с красным поясом и белых штанах.

Не смотрите слишком демонстративно: они весьма склонны к обидам, и, как вы видите, при нем великолепный арсенал. Это мирдит - полностью католическая народность гегов: поблизости их большая колония, хотя их родина находится в северных горах.

- Тогда они должны чувствовать себя здесь как дома, - заметил Стивен. - Этот город просто создан для серн или настоящих горных козлов.

Улица, становясь все круче, резко повернулся влево, так что теперь, когда они поднимались, палящее солнце жгло им спины, а отец Андрос все шагал и шагал, его черная ряса вздымалась, когда он указывал на различные кварталы: венецианский, греческий, еврейский, армянский и валахский, каждый из которых был укреплен еще во времена республики.

Помимо нескольких часов на Мальте и в Мизентероне, Джек не ступал на землю в течение нескольких месяцев, и сапоги убивали его. Как и мундир, надетый по случаю смотра войск на Майдане далеко внизу, бриджи, портупея и шейный платок.

В молодости Джек карабкался бы, стиснув зубы и задыхаясь, пока не взорвался. Сейчас же, после долгих страданий, теперешний капитан Обри взмолился:

- Обождите, обождите минутку - вы убьете ваших союзников.

Андрос привел их на площадь с фонтаном под огромным каменным деревом с гладким серым стволом. Они сидели, отдыхая в его зеленой тени и пили ледяную рецину [33], принесенную из соседнего дома. Джек размышлял о своем использовании этого слова «союзники».

Это оказалась оживленная площадь с рынком в дальнем конце, около церкви, и люди полудюжины рас сновали туда-сюда. Большинство мужчин - вооруженные, многие женщины в чадре.

Все они испытывали сильное любопытно, но все, даже дети, оставались удивительно сдержанными, но в один момент Стивен заметил высокого, воинственного вида мужчину, отколовшегося от группы гегов-католиков и неторопливо направившегося к ним, крутя усы рукой, украшенной великолепным аметистом. И-за пояса одеяния, напоминающего подрясник, торчали два посеребренных пистолета, а на плече - мушкет или, скорее, дробовик - нет, все же мушкет, из-под приклада выглядывал наперсный крест.

Стивен знал о существующей напряженности и заметил, что Андрос и незнакомец поприветствовали друг друга с предельной точностью, никто не опередил другого даже на полсекунды.

- Это католический епископ Призрена, который сопровождает часть своей мирдитской паствы, - пояснил отец Андрос.

Джек и Грэхэм встали и поклонились, Стивен поцеловал кольцо епископа, и они какое-то время общались на латыни - епископ очень хотел знать, правда ли, что король Англии собирается перейти в другую веру, и может ли британский адмирал гарантировать независимость республики Кутали.

Стивен не мог дать удовлетворительный ответ ни по одному из вопросов, но они расстались по-доброму, и стало заметно, что угрюмые геги теперь взирали на них более благосклонно, когда узнали, что, по крайней мере, один из них правильной веры.

Это стало особенно заметно, когда достигли цитадели, которую в это время суток охраняли только геги - гордое, надменное, мрачное и угрюмое сборище, расцветшее в благосклонных улыбках, когда один из сопровождавших процессию детей сообщил им новости.

Но ни детей, ни других сопровождающих не допустили за ворота, и за ними оживленная беседа отца Андроса стихла. Его лицо стало серьезнее, чем когда-либо, когда он повел их по извилистой дорожке к высеченной прямо в скале батарее в форме полумесяца на господствующей платформе, которая, изгибаясь, возвышалась над морем, нижним городом и подходами к нему.

По мере следования дорожка обвивалась вокруг отвесной скалы, и Джек считал амбразуры: двадцать одна, все заполнены - более чем достаточно пушек, чтобы управиться с мощной эскадрой, если расчеты достаточно хороши.

Тем не менее, на последнем повороте, у последней железной калитки, отец Андрос заколебался.

- Мы совершенно откровенны, как вы видите, - сказал он, открывая, наконец, ворота. - Шиахан-бей неоднократно заявлял, что полностью полагается на честь офицера английского флота.

Замечание пришлось не по вкусу.

"Если он так в этом уверен, то вряд ли ему нужно об этом говорить даже один раз, не говоря уж о том, чтобы постоянно напирать на эту тему" - подумал Джек.

- Это неуклюжая форма шантажа, - заметил вполголоса Стивен, в то время как весь тон перевода Грэхэма выразил его неодобрение.

Андрос, однако, был слишком взволнован, чтобы обратить на это внимание: он ввел их на батарею, и, как только небольшая группа канониров отошла в сторону, Джек увидел причину его волнения: все пушки, кроме трех - просто окрашенные деревянные макеты, а у двух оставшихся отбиты цапфы, так что навести их с какой-либо точностью невозможно вообще, в то время как третья - архаичная бронзовая штуковина, когда-то уже заклёпанная, и тот, кто рассверливал запальное отверстие, проделал огромную дыру.

Мустафа мог ввести свои канонерки в бухту прямо в полдень, если так пожелает, и всласть разнести нижние стены - в Кутали не имелось ничего, чтобы его остановить.

- Эти две мы используем для салютов, - сказал Андрос, - чтобы всех одурачить, а к третьей вообще не осмеливаемся прикасаться.

- У бея что, нет полевой артиллерии? - спросил Джек.

- Единственная пушка, что стреляет всего лишь трехфунтовыми ядрами. Бей держит её в своём лагере. Если притащить её сюда, люди могут заподозрить реальное положение дел.

Джек кивнул и, свесившись через парапет, просчитал возможность поднять пушку прямо с берега, используя четыре сплесненных каната и лебедку вкупе с хорошо смазанными шкивами.

Если уж на то пошло, восемнадцатифунтовки весят не больше, чем его носовой якорь, а полдюжины сделают это место вообще неприступным, но доставка даже одной или двух вверх по этим невозможно узким, извилистым, похожим на лестницы улочкам займет недели.

Крепко удержать конец наверху и, конечно, огромное напряжение - вот основные трудности, но они справятся с этой проблемой, когда столкнутся с ней: на Тома Пуллингса всегда можно положиться в плане чудес по линии мореплавания.

- Романтический вид, не так ли? - спросил отец Андрос. Его беспокойство, казалось, уменьшилась, как будто он прочитал мысли Джека, и говорил довольно непринужденно, улыбнувшись, пожалуй, впервые с тех пор, как они сошли на берег.

- А? - переспросил Джек. - Что ж, полагаю, так и есть. Джек выпрямился и взялся за вычисления: на зюйд-весте в море уходил мыс Ставро, длинный мыс с Маргой на его южном основании и Кутали - на северном, разделенными тридцатью милями по морю, но только тремя по суше. Тем не менее, эти три мили такие гористые, что сложно предвидеть, чем это путешествие окончится. - Где акведук, который идет в Маргу?

- Отсюда его не увидеть, - ответил Андрос, - но я могу легко показать, где это. Это недалеко, а со скалы над ним открывается романтический вид на дикую природу. Я уверен, что английские путешественники привержены романтическим видам на дикую природу.

- Прошу, спроси его, что он подразумевает под "неподалеку", - попросил Джек.

- Не более часа по козьей тропке, - ответил Грэхэм, выслушав перевод. - Но он говорит, что мы могли бы взять лошадь и проехать по ровной дороге, если вам все равно, что вы пропустите романтический вид на дикую природу.

- Боюсь, что мы не можем позволить себе романтических видов на дикую природу, - произнес Джек. - Долг призывает воспользоваться лошадью.

Гладкая дорога повела их между горами по твердой пружинистой дернине. Вверх-вниз и снова вниз к поросшей травой седловине, где священник спешился и сказал:

- Здесь.

- Где? - вскричал Джек, глядя на впечатляющий ряд арок, пересекающих пейзаж.

- Здесь, - снова сказал священник, ударив по плите из известняка, наполовину погрузившейся в дерн. - Слушайте.

И, склонив в молчании головы, они услышали шум бегущей под землей воды.

Источник находился на горе Шкрель, а закрытый канал с небольшим уклоном нес воду к высотам за Маргой.

- Вот, глядите сами: акведук как зеленая дорога следует изгибам рельефа, потом резко сбегает вниз по холму, и я покажу вам много мест, где его можно с легкостью перерезать.

Глядя на Маргу, Джек хотел было сказать, что не желал бы очутиться на месте командующего её гарнизоном, когда перекрыли воду, а на высотах впереди расположилась батарея, поскольку не сомневался, что, хотя пушки и даже карронады - штуковины весьма неудобные, чтобы тащить их по сельской местности, более того, весьма гористой местности, по этому упругому дерну он может передвинуть их в достаточном количестве, держась канала или поблизости от него, придерживаясь линии высот, если только сможет поднять их в цитадель.

Но Джек никогда не любил искушать судьбу ни по суше, ни на море, а потому заметил только, что, возможно, им следует возвращаться назад, потому что он столь зверски проголодался, что мог бы съесть быка, а затем попросить добавки.

Они ехали обратно в быстром темпе: лошади рвались в конюшню, мужчины - в обеденную залу, когда повстречали турецкого офицера.

Тот перекинулся с отцом Андросом парой слов с глазу на глаз - слов не разобрать, но не без тени удовлетворения, и священник насколько мог непринужденно сообщил, что бей, оправившись от недомогания, с радостью приглашает капитана Обри на...

- Это необычный термин, албанского происхождения... я полагаю, - сказал Грэхэм, - вероятно, можно перевести его как "простая, легкая или приготовленная на скорую руку трапеза".

Более точным переводом стало бы: курдючная овца, тушенная с шафраном, которой предшествовало три блюда и за которой последовало тоже еще три. В течение части обеда, так, чтобы у Грэхэма тоже осталось время поесть, Шиахан говорил через молдавского драгомана, рассказывая Джеку о Сирийской кампании 1799 года, когда бей и сэр Сидней Смит отбросили Бонапарта от Акры, а потом о своих маневрах с военно-морским сводным отрядом в те дни, что привели к битве при Абукире.

Джек не испытывал особого восторга от разговоров о сэре Сиднее, слишком уж тот блистал на публике, а вот чистосердечные и аргументированные похвалы военно-морскому флоту, да еще от такого бывалого воина, как бей, получившего не один шрам в битвах, совсем другое дело, и Джек смотрел на него с все большим одобрением.

По правде сказать, их сегодняшний хозяин - невысокий, худощавый человек с седой бородой - понравился бы Обри в любом случае, даже не учитывая его дипломатичного недомогания и того факта, что он подослал отца Андроса, чтобы ситуацию Обри обрисовал брат-христианин, которого не заподозришь в хитрости.

Джек и представить себе не мог, что бей, будучи турком, окажется простым человеком, которому можно полностью доверять. По окончании трапезы Шиахан сказал:

- Я рад узнать от отца Андроса, что вы уже видели, в каком состоянии находится Кутали. Я так понимаю, ваш адмирал хочет использовать порт для своих кораблей и ожидает получить от нас поддержку при изгнании французов из Марги. Если он даст мне пушки, я и жители Кутали выполним свою часть договоренности.

- Отлично, - сказал Джек, - я пошлю свой второй корабль за пушками в Кефалонию, как только ветер отойдет к северу.

Утрени и заутрени, службы в три, шесть и девять, всенощные и ночные: в каждую литургию, а часто и между ними, молитвы о северном ветре возносились из церквей Кутали, молитвы гораздо более пылкие, чем Джек или его советники предполагали вначале.

Куталиоты ненавидели и боялись Исмаил-бея, но ненавидели и страшились Мустафу еще сильнее - кто-то знал его лично, остальные же слышали о его репутации чрезвычайно жестокого и склонного к насилию человека с неистовыми и неуправляемыми вспышками гнева; и лишь немногие греки не потеряли родственников в горящих деревнях или опустошенных полях Мореи и ожидали, что вероятнее всего нападет именно Мустафа: он прирожденный моряк и крайне активен. Одним из признаков их страхов - доброта к матросам на берегу, и охотная помощь, когда стало понятно, что офицеры желают натянуть длиннющий канат, идущий от мола до цитадели, канат, который непременно провиснет, но, тем не менее, должен обеспечить четкий путь между опорами.

Офицер, чьей основной заботой это являлось - мистер Пуллингс или "Девушка", как куталиоты назвали его из-за кроткого лица и благородных манер, едва только намекал, что стена, флигель, дымоход или голубятня могут оказаться на пути, как они исчезали, разрушенные если не владельцами, так их соседями и остальными жителями общины.

Молитвы о северном ветре не получили немедленного отклика, что тоже ка неплохо, поскольку это дало капитану Обри время написать депешу, которую "Дриада" доставит командующему - длинный и подробный рассказ о его действиях вместе с просьбой об отправке морских пехотинцев для главного штурма, по крайней мере, двух шлюпов для диверсионных действий и предотвращения подвоза подкреплений и припасов в Маргу с Корфу, и денег, чтобы нанять на три недели три отряда гегов-мирдитов и один отряд гегов-мусульман по девять аргирокастрийских пиастров за календарный месяц (оружие и пропитание за их счет). Джек не сильно надеялся на шлюпы, но полагал, что может рассчитывать на деньги, так же как мог быть уверен, что "Дриада" привезет офицеров и матросов призовой команды, возможно, с новостями о решении призового суда и продаже "Боном Ричард" и письмами из дома, что, возможно, прибыли в его отсутствие.

Это также дало время его яростной ссоре с профессором Грэхэмом если не умереть и не утихнуть (поскольку каждый остался при своем первоначальном мнении), то, по крайней мере, достичь стадии, когда оба могли выражать несогласие, внешне соблюдая приличия.

Ссора началась за столом у Шиахана, когда Грэхэм поперхнулся тушеными виноградными листьями, услышав, как Джек сказал: "Очень хорошо. Я пошлю за пушками".

- Но этому мерзкому прагматическому молдавскому драгоману никогда такого говорить не следовало, - воскликнул Грэхэм, как только они остались наедине. - Я бы отказался переводить такую ​​крайнюю неосмотрительность, - гневно и яростно сопя и продолжил: - Вы имели все преимущества на переговорах, какие только можно пожелать. И, не посоветовавшись, более того, по-видимому, бездумно, взяли на себя ответственность отбросить их. Просто отбросить.

Грэхэм еще долго продолжал в том же духе: даже если капитан Обри не счел нужным обратиться к своим советникам по поводу отношений с Шиахан-беем, то он, несомненно, должен был заметить, что его позиция позволяла настаивать на самых выгодных условиях.

Прежде чем связывать себя обязательствами, Обри мог бы и настоять на заключении детального договора с гарантией соблюдения его условий. Бею определенно следовало предоставить одного из своих племянников в качестве заложника, как и остальным общинам Кутали.

Во всех переговорах, а в особенности переговорах восточных, следовало ожидать, что каждая сторона попытается извлечь для себя максимальную выгоду при равновесии сил. Если какая-либо сторона не делала этого, то лишь по причине скрытых слабостей. Явные и безоговорочные уступки при выдвижении своих требований обязательно будут восприняты как неопровержимое доказательство слабости.

Кроме вопроса о заложниках и гарантиях безвозмездного использования порта, существовало множество других аспектов, которые следовало обсудить, прежде чем заключать соглашение. Так, например, Шиахан и его советники, люди не глупые и с практичной хваткой, вне всяких сомнений рассмотрели возможность разоружения Мустафы, предложив тому в качестве компенсации за потерю Кутали часть территории Марги, которой они могли управлять совместно согласно наступательно-оборонительному союзу, который укрепит их против Исмаила.

К счастью еще не все потеряно. Необдуманная фраза капитана Обри не связывала никакими обязательствами. Её легко можно перефразировать в акт учтивости во время обеда, и обе стороны могли засесть за настоящие переговоры.

Джек же холодно ответил, что не собирается отрекаться от своих слов, и убежден, что они с Шиаханом прекрасно поняли друг друга, и как бы ни сложились обстоятельства, вся ответственность лежит на капитане "Сюрприза".

Это была последняя спокойная фраза в дискуссии, страсти в которой не только накалились, но и перешли на личности. Грэхэм заявил, что больше не желает слышать нескончаемых фраз об ответственности. Если по вине упрямства и невежества для страны утеряна бесценная возможность, то ущемленным гражданам не станет легче, если один из её служителей взвалит всю ответственность на себя.

Одной из главных обязанностей людей, вовлеченных в военные действия, особенно в политическую часть военных действий, является оценка положения дел с беспристрастностью прирожденного философа, наблюдающего воздействие соляной кислоты на карбонат аммония или электрического разряда на мышцы мертвой лягушки. Все сантименты и личные предпочтения следует отбросить в сторону и принять объективное, осознанное решение.

Однако в течение всего этого злополучного дня капитаном Обри определенно руководили его собственные предпочтения и тот факт, что эти люди называют себя христианами. Решение капитана было продиктовано сантиментами. Это стало ясно с первой же минуты на берегу и вплоть до конца переговоров, так что нечего капитану Обри нести чушь о каком-то уважении и субординации.

Профессор Грэхэм не находится в подчинении у капитана Обри, и не подлежит беспощадной и кровавой порке, которую, к его величайшему сожалению, столь бесстыдно практикуют на этом судне. Даже будь он его подчиненным, то это бы не удержало его от официального и резкого протеста против столь необдуманных действий.

И не стоит капитану Обри напускать на себя грозный вид и громогласно выражаться; профессор Грэхэм не из числа тех, кого легко запугать. Если капитан Обри, как и другие другие человеческие существа в военной форме, личность, которая принимает высшую власть за высшую причину, то это его проблема. Ничто не помешает профессору Грэхэму говорить правду, спокойно и не повышая голоса. Сила голоса никоим образом не связана с силой правды. Капитан Обри может выражаться на повышенных тонах, если так пожелает, правду этим не изменишь.

А если капитан наставит на профессора Грэхэма пушку - этот последний довод королей и прочих притеснителей - правда от этого не станет краше. Нет, сказал профессор Грэхэм, уже осипшим от крика голосом, он даже и не подозревал, что является здесь единственной кладезью мудрости. Эта фраза, брошенная им мимоходом, оказалась совершенно неуместна и столь же неуважительна, как если бы он сделал замечание по поводу внушительной комплекции капитана Обри или недостатка его образования. Однако в данном случае, если принять во внимание немалые познания профессора Грэхэма в области турецкой истории, языка, литературы, политики и обычаев в сравнении с полным невежеством и заносчивостью возражавших ему моряков, беспристрастный наблюдатель мог вынести именно подобное суждение.

Более того... Но в этот критический момент вмешался Стивен и повел неспешный скучный разговор, отказываясь умолкать до спасительной трескотни зовущего к обеду барабана, позволившей ему увести непобежденного Грэхэма в кают-компанию, где посреди всеобщего оцепенения (обоих спорщиков прекрасно слышали, поскольку переборки кают-компании не толще шпунтованных досок, но даже девятидюймовые доски едва ли могли сохранить столь страстные препирательства в тайне) Стивен с ожесточением принялся расчленять пару куталиотских пернатых.

Во время сей перебранки Джек страдал не только от недостатка красноречия (в отличие от него тщательно подобранные слова так и лились из Грэхэма), но и оттого, что не получил ожидаемой поддержки от Стивена.

- Думается мне, ты мог бы получше заступиться за меня, Стивен, - сказал он. - Я был бы совсем не против, выдай ты что-нибудь на латыни или греческом, когда Грэхэм прощупывал мой багаж знаний.

- Что ж, дружище, ты уже отпустил пару замечаний по поводу бледных немочей и книжных червей, и к тому же вы оба перешли на личности. На этом любому спору конец. Поначалу, когда вы спорили, как мирные христиане, а не горланили как турки, я не вмешивался оттого, что считал точку зрения Грэхэма небезосновательной.

- Ты думаешь, я поступил неправильно? В переговорах подобного рода, тем более с людьми вроде Шиахана, искренние слова могут преуспеть почище всяких подковырок и формальностей.

- Думаю, тебе стоило заранее посоветоваться с Грэхэмом. Ведь как бы то ни было, он признанный специалист по турецким делам, а своим решением ты смертельно его задел. И боюсь, он прав насчет Мустафы.

Чем больше я узнаю о капитан-бее и вникаю в положение дел, тем больше убеждаюсь в том, что его больше волнует не обладание Кутали, а скорее, как не допустить туда Исмаила, или, как бы выразились моряки, затянуть ему петлю на шее.

Куда ни глянь, везде слышны слухи о его ненависти к людям. Думаю, не будь ты столь привязан к Шиахану, то принял бы это во внимание. В конце концов, не зря ведь говорят, что в войне нет ни турок, ни христиан, ни моральных принципов.

- В подобной войне не стоит сражаться, - произнес Джек.

- Но, Боже мой, война - это не игра, - сказал Стивен.

- Нет, не игра, - ответил Джек. - Наверное, мне стоило сказать, что такая война не стоит того, чтобы победить.

Вскоре ветер зашел к северу. "Дриада" взяла курс на Кефалонию и Мальту. Бей наложил запрет на судоходство, чтобы новости не достигли Марги, прежде чем не прогремит первый пушечный выстрел и не раздастся первый призыв сдаваться. Сюрпризовцы же принялись за протяжку канатной дороги.

Поначалу они надеялись закончить работу к приходу транспортов из Кефалонии, что составляло от четырех до пяти дней, в зависимости от обычных для этого времени года переменчивых ветров. Но вскоре обнаружили, что их оценки слишком оптимистичны, и понадобится по крайней мере неделя, так как добрая воля куталиoтов не распространялась на снос трех особо значимых церквей и кладбища на возвышенности, где усопшие лежали, как в ящичках письменного стола. Единственным способом обойти препятствия было протянуть канатку с дальнего угла мола, что, конечно же, задача серьезная.

Тем не менее, начало выдалось весьма резвым. Купцы и судовладельцы Кутали с готовностью предоставили им огромные лебедки и большое количество снастей (хотя флот вряд ли бы счел что-либо из этого канатами), и работа закипела, легкие тросы постепенно натягивались от подножия к вершине.

Это, конечно, оказалось только начало. Легкие тросы смениться семнадцатидюймовыми тросами, каждый длиной в сто двадцать саженей, сплесненный так искусно, насколько позволяла человеческая изобретательность.

В ответ на неистовые молитвы албанцев-католиков, греков-ортодоксов и множества остальных религиозных меньшинств (таких как мелхиты, копты, евреи и несторианцы) о северном ветре, тот поднялся столь же неистовым. И, хотя он и погнал "Дриаду" прямиком к Кефалонии, но также и задержал стоявшие там транспорты. И вскоре море так разбушевалось, что невозможно было оставаться на этом незащищенном углу мола.

Пуллингса, боцмана и их людей прикрепили к работе на вершине и промежуточных этапах. День за днем они прохаживались вверх-вниз по солнечному городу, постепенно знакомясь с его географией и жителями, с которыми без стеснения общались при помощи албано-греческого морского жаргона.

Поначалу Джек распределял свое время между канаткой и дорогой, по которой пушки доставят для обстрела Марги. Сопровождали его канонир с офицером морской пехоты, чтобы присмотреть места для батарей. Но оставаться там подолгу было неблагоразумно. Джек боялся возбудить лишние подозрения, и поэтому с радостью согласился на приглашение Шиахан-бея поучаствовать в охоте на волка.

Он взял с собой болезненного мичмана Уильямсона, полагая, что мальчику на прогулке полегчает, и заклинал его держаться рядом с племянниками бея, которые покажут, что делать, и, возможно, уберегут от съедения преследуемой ими добычей.

Они провели приятный день, несмотря на тот факт, что лошадь Джека, хотя и известной эпирской породы, не выдерживала веса своего всадника. К вечеру волк ушел в мрачный лес, прибежище многих его сородичей, и здесь, на прогалине, лошадь отказалась идти дальше.

Они остались одни: бей, его племянники, мистер Уильямсон и свора разномастных собак не так давно исчезли среди деревьев, и Джек, сидя на дрожащей, вспотевшей лошади, в свете уходящего дня понял, что понукать ее бесполезно - животное не могло больше сделать и шага.

Он спешился, услышав облегченный вздох, намотал поводья себе на руку, и они медленно пошли назад, намереваясь выйти из леса там же, где и вошли - на полностью покрытой травой поляне у ручья.

Время от времени лошадь смотрела ему в лицо блестящими и умными (для лошади) глазами, в которых будто что-то читалось - возможно, сомнения в правильности выбранного пути под деревьями, где сгущалась тьма, и не было видно никаких полян.

Пока Джек пытался рассмотреть сквозь листву хотя бы кусочек неба, чтобы сориентироваться, справа, вдалеке от них, раздался волчий вой, а затем еще раз, уже ближе.

Лошадь тут же начала пританцовывать, к тому времени полностью восстановив силы. И хотя Джек твердо держал ее за голову, но залезть на нее не мог. Они крутились вокруг друг друга все быстрее и быстрее, пока Джеку не удалось припереть животное к дереву. Это дало ему достаточно времени, чтобы по-лягушачьи запрыгнуть в седло и ускакать.

Когда он вдел обе ноги в стремена, что заняло немало времени, и с трудом восстановил контроль над животным, они уже выбрались из-под деревьев, с трудом карабкаясь по покрытому папоротником склону, уши лошади повернулись в сторону смутно видневшейся далеко впереди лощины.

Вновь слева и справа раздался волчий вой, и опять - уже из той самой лощины, и сразу же после него - раздалось "Ахой, капитан Обри". На горизонте вырисовывались фигуры Уильямсона и одного из юных племянников бея, выходящих из лощины. Они еще раз поприветствовали Джека, приблизившись к нему, на что тот сказал:

- Ну и к чему эти чертовы крики, юноша?

- Мы подражаем волчьему вою, сэр. Сулейман настолько хорош, что те почти всегда ему отвечают. Разве не здорово? Остальные парни нам обзавидуются.

Стивен также нашел себе развлечение, пока северный ветер удерживал пушки в Кефалонии. За свою жизнь он ни разу не видел пятнистого орла, чего жаждал всею душой. И теперь, находясь в стране, где эти птицы встречались часто, изъявил желание понаблюдать за ними.

Отец Андрос ничего не знал об орлах, ни о пятнистых, ни об одноцветных, но за Востицей жила семья пастухов, которая, как говорили, знала о птицах все, как их подзывать и как общаться с ними. Они собирали еще не покинувших гнезда соколят и тренировали их для охоты.

Мать этих молодых людей, когда ее позвали, утверждала, что хорошо знакома с пятнистым орлом, очень хорошо - ее муж часто показывал его, когда они вместе ходили в горы, и что её мальчики, несомненно, найдут джентльмену самого пятнистого.

Стивен верил её готовности помочь, но не более того: женщина соглашалась с каждым предложенным им описанием, и в своем желании угодить священнику могла пообещать ему и казуара.

Так что без каких-либо больших надежд Стивен отправился в семнадцатимильную поездку в горы, но когда он, одеревеневший, на подгибающихся ногах, шатаясь, ввалился в каюту к Джеку, то пребывал в состоянии невероятного счастья и полного удовлетворения.

- Джек! Порадуйся за меня - я видел пять пятнистых орлов: двух старых и трех молодых.

Профессор же Грэхэм проводил свои дни, общаясь с епископом мирдитов, отцом Андросом и другими христианскими лидерами, турецкими советниками бея и некоторыми путешествующими чиновниками - старыми знакомыми со времен Константинополя.

Когда профессор говорил на турецком или греческом, его менторское высокомерие имело тенденцию к уменьшению: он становился более любезным человеком и более эффективным разведчиком, и за указанный период собрал удивительный объем информации об отношениях Исмаила с французами, запутанных предательствах континентальных пашей, обращении египетского вице-короля к англичанам с просьбой поддержки его мятежа против султана, и истории дружбы, ссоры, и примирения между Мустафой и Али-пашой из Янины.

Итог всего этого он сообщил Стивену, ибо, хотя, как Грэхэм сказал, его советы не требуются и не ценятся, у него все же есть совесть; и, вполне возможно, голос доктора M. будет услышан там, где не слышат его собственный.

Грэхэм много времени уделял этой задаче, гораздо больше, чем ожидал, потому что, хотя сильное волнение и утихло, позволив продолжить работы на моле, ветер упрямо продолжал дуть на север.

И в итоге канатную дорогу завершили прежде, чем можно было учуять хотя бы запах транспортов. Вся мичманская берлога, все юнги под тем или иным предлогом шли, ползли, и, наконец, взбирались по этой величественной канатной дороге от низа до верха, и одна тридцатидвухфунтовая карронада и одна длинная двенадцатифунтовка уже успешно проделали пробное путешествие - туда и обратно.

Одним словом, все уже готово, кроме самих пушек, и шпионы, посланные в Маргу по горным тропам, сообщили, что там никто не имеет ни малейшего понятия о готовящейся атаке.

А северный ветер не прекращался и дул день за днем. И сейчас, когда время ожидания уже достигло не только утомительных, но прямо-таки нетерпимых пределов, когда время вышло и, возможно, даже слишком затянулось, а Джека преследовало чувство, что его отличное начинание находится в крайней опасности - если и нет других причин, то новости просочатся и эффект внезапности будет потерян, поскольку из-за эмбарго Шиахана оживленный порт все сильнее и сильнее заполнялся кораблями, и причина скоро должна стать очевидной. И вот сейчас, когда он вместе со Стивеном в тишине между двумя музыкальными произведениями сидел в каюте, в то время как фрегат лежал, покачиваясь, около мола Кутали, на борт поднялся Грэхэм, в необычайно позднее время.

Они услышали оклик часового, услышали привычно резкий и грубый ответ Грэхэма, и спустя пару секунд заглянул Киллик, чтобы сообщить, что профессор хотел бы видеть капитана.

- Имею честь доложить, сэр, - произнес он ледяным, официальным тоном. - В турецком стане прошел слух, что Исмаил назначен губернатором Кутали, что султан подписал фирман, и документ уже добрался до Никополиса.

Мысль "О Боже, неужели я поддержал не того человека?" промелькнула в сознании Джека вместе с целой вереницей других горьких мыслей, пока он клал скрипку на шкафчик.

- Насколько достоверны эти слухи, как вы полагаете?

- Не знаю, - ответил Грэхэм. - Не в обычаях Порты разрешать дела подобного рода столь скоро. Хотя, боюсь, наше посольство действовало не в меру активно, возможно, даже фатально активно.

- Почему вы думаете, что фатально активно?

- Потому что если губернатором назначен Исмаил, то нашему нападению на Маргу пришел конец. Возможно, доктор Мэтьюрин вам сообщил, у меня имеются неопровержимые свидетельства его сношений с французами. От них он имеет большую выгоду.

- Вам известен источник этих слухов?

- Наиболее вероятный источник - это курьер, проезжавший через город к Али-Паше. Слухи, конечно, могут быть преувеличены, но, скорее всего, небезосновательны. Не вижу причины, чтобы кто-нибудь выдумал столь неприятные вести.

- Если это правда, то как мы должны, на ваш взгляд, поступить?

- Вы спрашиваете моего совета, сэр?

- Да, сэр.

- Я не могу вам дать внятного ответа. Я лишь сам краем уха уловил новость из третьих рук, и то - преувеличенную. Я должен повидаться с беем на рассвете, по счастью, он ранняя пташка.

Еще до рассвета старый турок вышел из своего шатра, чтобы оседлать лошадь. Но капитана Обри не опередил, поскольку Джек не ложился. Почти всю ночь Джек провел на палубе, меряя ее шагами, наблюдая за игрой облаков, раздражая якорную вахту и к тому же до ужаса напугав Моуэта, который медленно брел к себе после любовного свидания. И пока он прохаживался, упреки в сознании подвели Джека к весьма невыгодному заключению о том, как ему следовало поступить, начертав ему несколько вариантов действий, которые, непременно, могли привести его к успеху.

Ему следовало, например, сразу сблизиться с Мустафой и послать за транспортами с тем же приливом - ветер тогда превосходно подходил, Мустафа с ходу захватил бы Кутали, и теперь они бы уже вместе громили Маргу, поскольку капитан-бей, хотя и являлся запальчивым и непредсказуемым головорезом, но, по крайней мере, человеком действия.

"Ерунда," - отвечал от сам себе, в Кутали пришлось бы зачищать улицу за улицей, если вообще удалось бы захватить, даже с учетом пушек, громящих его стены и дома.

И Мустафе не вполне можно доверять, когда дело касалось Марги. Когда это внутреннее нытьё порядком ему надоело, и даже более, чем надоело, Джек спустился вниз и какое-то время рассматривал карты прохода к северу от Кефалонии - их он знал наизусть, а потом вернулся к своему неоконченному письму домой.

"...так что, моя дорогая, с публичной, служебной стороны дела, я упустил время, возможности и деньги, если все это окажется правдой. А теперь, поскольку мне нечего скрывать от тебя, скажу о том, как это коснется меня лично: если экспедиция вернется на Мальту с грузом пушек, ничего не добившись, изъявления Харта в добром отношении и поддержке не будут стоить ничего.

Его доброжелательность не помешает ему утопить меня. Он может заявить, что я поддержал не того человека, и я не смогу этого отрицать. Вся ответственность и вина лягут целиком на меня, и никакие оправдания (хоть предоставить их я смогу немало) не окажут ни малейшего влияния на исход.

В руках человека недоброжелательного дело может принять весьма дурной оборот, и даже будь рапорт благоприятным (на что я не могу рассчитывать) это ляжет черным пятном на мое имя. И этот очередной провал после фиаско в Медине отнюдь не сослужит мне доброй службы в Уайтхолле.

В особенности меня огорчает, что после этого я окажусь совершенно бессилен чем-либо помочь Тому Пуллингсу. Если ему и суждено получить повышение до коммандера и корабль, то только в ближайшем будущем. Никому на военном шлюпе не нужны ни седобородые старики, ни даже тридцатипятилетние.

Но с другой стороны, теперь я знаю, что жители Кутали оказали бы Мустафе сопротивление, как бы тот ни бомбардировал город. И стоит мне только подумать, что могли сотворить в городе его люди, я рад, что не содействовал этому."

Мысли Джека перешли к Эндрю Рэю, к нечестивому союзу Харта и Рэя, тому огромному количеству влиятельных людей, которым он так или иначе досадил, к своему отцу...

Отбили восемь склянок, и в его мысли ворвался пронзительный свист дудки "Подъем" и сиплые окрики боцмана "Вахта правого борта, подъём, парни, подъём. Проснись и пой, проснись и пой.

Вот я иду с острым ножом и чистой совестью. А ну, подъём. Вываливайтесь. Пошевеливайтесь, псы ленивые." Почти тут же раздался приглушенный хохот, когда соне Парслоу и правда подрезали гамак.

Пробило восемь склянок, и Киллик убрал глухие ставни с кормовых иллюминаторов, впустив серое утро и явив взору пытливую мину на своем пройдошистом лице. Но хоть и пытливое, и пройдошистое, лицо это сияло чистотой. Как ему это удавалось, Джек не мог понять, помня проведенное им время на нижней палубе при полном отсутствии возможности помыться до утренней вахты, а потом и того меньше.

Сегодня Киллик был чист и в хорошем расположении духа, поскольку явно следовало, что Джек не в настроении. Поведение Киллика походило на качели, отличаясь особенной сварливостью, когда Джек находился в отличном расположении духа, и наоборот.

Киллик доложил состояние ветра, по-прежнему дувшего с норд-норд-оста, погоду, переменно-облачную, и затем пошел за кофе.

- Профессор сошел на берег, сэр, - доверительным голосом произнес он, внося кофе. - На удивление рано.

- Неужели? - произнес Джек. - Пожалуй, мне стоит повидать его по возвращении. Будь добр, доложи, когда профессор взойдет на борт.

После долгого, ничем не занятого перерыва, когда с обычным грохотом полировочных камней, шарканьем швабр и плеском льющийся воды делалась приборка палуб, прозвучал сигнал поднять гамаки, с бешеным топотом и воплями пронеслись свыше двухсот человек, почти сразу же топот повторился - орде скомандовали завтракать. Пришел Стивен, и они вмести стали дожидаться Грэхэма, без малейшего аппетита поедая тосты с маслом.

- По крайней мере, барометр падает, - сообщил Джек.

- А что это означает?

- Перемену погоды, и ветер почти наверняка сместится к осту или даже зюйд-осту. Господи, как же я надеюсь на это. Даже пара румбов к осту позволит транспортам сюда добраться. Я знаю, что и Вэнэйбл, и Аллен - целеустремленные и предприимчивые капитаны, и не сомневаюсь, что будь у них малейшая возможность, они отплывут. Тут не более двух дней плавания при свежем ветре в марсели, даже в крутой бейдевинд. Доброе утро, Том, - произнес он, удивленно взглянув. - Присаживайся, угостись.

- Прошу прощения за вторжение, сэр, - произнес Пуллингс, - но я только что с мола, и весь город - как растревоженный улей. Насколько я понял, Исмаила назначают губернатором, и горожане хотят, чтобы мы переправили на сушу пушки, защитить от него. К вам направляется делегация, сэр. Они в столь подавленном состоянии, что я пообещал им, что вы, несомненно, их примете.

- Иисусе, Пуллингс, - взмолился было Джек, но уже слишком поздно - делегация взошла на борт, и ничто не могло её оттуда изгнать. В основном делегация состояла из священников разных санов - хотя отец Андрос отсутствовал - но присутствовали и миряне, пожилые и преклонного возраста торговцы, сенаторы времен республики. Они заявили капитану Обри, что в его обязанности входит защищать собратьев-христиан и гарантировать если не независимость, то, по крайней мере, привилегированный статус Кутали.

Город был турецким, номинально турецким, а не частью республики Семи Островов, лишь по ошибке, которую Провидение вскорости исправит. Джек отвечал, что связан приказами, что не может скомпрометировать своего адмирала и тем более правительство своего короля.

Куталиоты же напомнили ему об особом статусе Кутали, который в первую очередь обусловливался тем, что они владели цитаделью, и это положение вещей Шиахан-бей соблюдал. Исмаил же не выкажет подобного почтения, а теперь известно, что цитадель безоружна - пустая угроза.

Всего лишь двадцать пушек позволят им диктовать условия Исмаилу. Они сильно настаивали на том, чтобы капитан Обри, по крайней мере, послал пушки с верхней палубы в цитадель, а себе забрал пушки, которые привезут транспорты. Один из прежних сенаторов, судовладелец, многое повидавший на своем веку, сказал, что к югу от Кефалонии уже должен дуть ветер с оста - при такой облачности ему доводилось видеть это не раз.

Джек возразил, что они требуют от него невозможного. Его корабль, как и все на нем, принадлежит королю. Тогда делегация описала захват христианского города турецкими солдатами, в основном нерегулярными частями, совершенно неуправляемыми башибузуками, состоящими на службе у Исмаила. Они не только насиловали женщин, надругались над мужчинами и детьми, но и зверским образом оскверняли церкви, могилы и все святое.

Джек испытывал самые мучительные чувства при виде убеленных сединами благородных мужчин, упавших перед ним на колени в кормовой каюте.

- Джентльмены, джентльмены, - вскричал Стивен. - Мы забегаем слишком далеко вперед. Все это пока лишь слухи, дуновение ветра. Молю вас, прежде чем вы предпримете какие-либо меры, которые могут дать туркам повод к негодованию, подождать, пока Шиахан-бей не узнает всей правды и не решит, что предпринять дальше.

- Вы когда-нибудь видели, чтобы дурные вести не подтверждались? - спросил высокий белобородый старик.

- Господи, помоги им, беднягам, - пробормотал Джек, наблюдая, как делегация спускается по трапу. Затем уже вслух произнес: - Мистер Гилл, прикажите отверповать корабль в фарватер на всю длину якорной цепи, - поскольку на молу быстро набухала толпа закутанных в шали причитающих женщин. Джек бы просто не вынес, взойди они на борт с мольбами к нему.

Матросы, заводящие верп и отдающие швартовы, хорошо знали, к чему все идет. И они, и их офицеры, и капитан выглядели поникшими, виноватыми и пристыженными, когда их фрегат, эта мощная артиллерийская батарея, отплывал прочь от молчаливой переполненной пристани.

Уже наступил полдень, когда вернулся Грэхэм. Он был одет в турецкий костюм, сидевший на нем так естественно, что ни Джек, ни Стивен не заметили перемен в его одежде. Грэхэм сказал:

- Я докопался до сути. Полагаю, я понял, что лежит в основе всего происходящего.

Ситуация такова: царфетим - что-то вроде предварительного назначения, сделан в пользу Исмаила, но султан не подписал ираде, и никакой ираде в Никополисе или где-либо еще не получали.

В отправке же царфетима, если он есть, нет ничего необычного - подобные извещения отсылают в регионы с целью увидеть, как на них отреагируют. Это чем-то похоже на объявление о предстоящей свадьбе.

Я предлагаю отправить по суше послание в Константинополь с требованием рассмотреть данное дело в посольстве. Когда я выступлю против них с доказательствами тесной связи Исмаила с французами, уверен: они не только отзовут свою поддержку, но и потребуют отмены царфетима.

Более того, Шиахан с куталиотами выдали мне бумаги, с помощью которых мы добьемся не только отмены царфетима, но и немедленного назначения Шиахана. Они также выделили мне охрану из албанской кавалерии.

- Не могу выразить, какую тяжесть вы сняли с моих плеч, профессор, - произнес Джек. - Возможно, нам все-таки удастся произвести атаку на Маргу.

- Уверен, все так и будет, - произнес Грэхэм. - Но Шиахана все еще обуревают суеверные сомнения насчет ираде, и к тому же, он не может сделать и шага, не обострив отношений, пока царфетим не отменят. Однако, как только дело будет улажено, заверяет нас, что выполнит свою часть соглашения. А к этому времени пушки уже наверняка прибудут в Кутали.

- Полагаю, при установившемся ветре следует ждать их через день, - произнес Джек. - Но скажите мне, профессор, разве не слишком утомительно затеянное вами путешествие? Не лучше ли вам отправиться на одном из этих изящных каиков? Они могут плыть невероятно круто к ветру, и я слышал, что могут даже покрыть двести миль за одни сутки. А этот ветер для них хорош как по пути туда, так и обратно.

- Не сомневаюсь, - произнес Грэхэм, - но море весьма переменчивая и капризная девица во власти луны. Ты проходишь на море милю, а на поверку оказывается, что течение оттащило тебя обратно на лигу.

Я предпочитаю твердую землю, где путешествуешь хоть медленно, зато верно. К тому же моряк из меня не лучше турка или кошки. Что ж, джентльмены, есть ли пожелания для Константинополя? Если нет, то позвольте откланяться.

Вместе с ним на берег сошел Стивен, и пока они шли к майдану, где их ждали лошади, Грэхэм сказал:

- Я поеду через Янину, где Али-паша поведает мне о положении дел в серале, и где я проведу совещание с советниками из греков-ортодоксов, а также с Османом Смирнским, который как никто другой разбирается в политике, проводимой Портой. Именно его перу принадлежат доклады, которыми вы так восхищаетесь.

- Вы в хороших отношениях с Али-пашой?

- Мне довелось оказать ему услугу, и хоть человек он кровожадный, неблагодарным его не назовешь. Он предложит мне солидную охрану, но я откажусь.

- Почему так, коллега?

- Потому что Али сильно подозревают в нелояльности, желании стать независимым правителем, как уже многие паши сделали или попытались сделать, и если бы он только мог избавиться от Мустафы, который в состоянии помешать ему с моря, я убежден, что Али-паша так и поступит. Чем меньше меня видят с ним или его людьми, тем лучше. Вот и мои геги. Доброго вам дня, Мэтьюрин.

Капитан Обри намеревался выйти в море до времени вероятного возвращения Грэхэма. Джек хотел собрать свои транспорты и вместе с ними заглянуть на остров Пакси, Корфу и в другие порты, удерживаемые французами, отчасти ради того, чтобы потревожить неприятеля, если такая возможность выдастся, отчасти потому, что долгая стоянка в столь гостеприимном порту плохо сказывалась на здоровье и дисциплине экипажа. Ну и в гораздо большей степени потому, что продолжительной стоянкой в Кутали он мог встревожить французского коменданта Марги.

Несмотря на запрет судоходства, вести, словно на крыльях, облетели всю провинцию, и отец Андрос, передав Джеку оленя в подарок от Шиахан-бея, сообщил ему, что в отдаленных горных селениях уже поползли различные слухи про Исмаила.

Тем не менее, капитан Обри, его первый лейтенант, а прежде всего боцман, крайне не желали выходить в море, когда так много канатов, самых лучших, натянуты между молом и цитаделью: на корабле часто требовалось потравить длинный канат, а если дело дойдет до шторма, два или даже три за раз; и какими недоумками они будут выглядеть, перетаскивая якоря вблизи подветренного берега, оставив полмили лучшего семнадцатидюймового каната болтающимися на склоне горы.

С другой же стороны, несмотря на то, что население Кутали волновалось уже меньше, чем прежде, к церквям все еще тянулись нескончаемые процессии, и Джек не решался отдать приказ разобрать канатную дорогу.

Не в его правилах было обсуждать с кем-либо свои приказы, поскольку в понимании Джека, корабль, а уж тем более военный, не есть ни чертово общество любителей подискутировать, ни проклятая Палатa Общин. Однако на этот раз он доверительно спросил Пуллингса:

- Что думаешь обо всем этом, Том?

- Я думаю, начнутся волнения, сэр, - произнес Пуллингс. - Они наверняка решат, что мы их бросаем. Я ведь знаю, коснись я только пальцем портовой шлюхи, Энни взъерепенится не хуже моей матери.

- Энни? - удивился Джек.

- Ах, сэр, - покраснев, произнес Пуллингс, - это всего лишь юная особа, к которой я иногда заглядываю на чашечку кофе, совсем небольшую, и чтобы выучить язык и обычаи местных.

Стивен спросил мнение отца Андроса. Тот, мгновение пощипав себя за бороду, с обеспокоенным выражением лица признал, что лучше будет повременить день-другой, пока население не поймет, что их страхи преувеличены, и что исход может оказаться благоприятным, а уход корабля - еще не конец света.

- Можно извлечь немалую выгоду из сплетен, если направить их в нужное русло, - произнес он с выражением лица, поразившим Стивена. - Спроси вы мой совет, я бы еще раньше обернул бы это нам на пользу.

Таким образом, пятничной ночью "Сюрприз" стоял на одном якоре, мягко покачиваясь носом к умеренному юго-восточному ветру и надеясь вернуть завтра на рассвете свои тросы. Капитан с хирургом играли отрывок фортиссимо, подводя к бурному концу Корелли в до мажоре, когда дверь внезапно распахнулась, и на пороге показался Грэхэм.

Лицо его было столь встревоженным, что никто не произнес ни слова, просто уставившись на него. В комнате воцарилось молчание, и тут гость выпалил:

- Мустафа вышел в море и захватил транспорты. Вы можете перехватить его, если поспешите.

- Куда он направился? - спросил Джек.

- Он ведет их в Антипакси, а уже оттуда пойдет на рандеву с Али-пашой в Макени, отплыв на рассвете.

Джек пересек кормовую каюту и по лестнице поднялся на темный квартердек. Его так и подмывало перерезать якорный канат, но сама мысль о плавании без средств зацепиться за дно морское казалась столь неприятной, столь противоречащей всем его понятиям о здравомыслии и почти что безбожной, что он изменил свой приказ на "Все наверх, с якоря сниматься", и когда оставил палубу, вымбовки уже вернули на место, а барабан шпиля завертелся с мелодичным пощелкиванием палов.

Видимость на корабле ограничивалась тремя топовыми фонарями и несколькими боевыми фонарями между палубами, однако отрадно было видеть, как работал сплоченный экипаж военного корабля - быстро, четко, без лишних криков и шума, хотя половина из них всего пять минут назад мирно дремала в своих койках.

Когда он вернулся в салон, Стивен снял Грэхэму сапоги и массировал ему натертые до мяса места.

- Поездка выдалась у вас тяжелая, профессор, - сказал он. - Откуда вы приехали?

- Только из Янины.

- Признаюсь, далеко вы забрались. Не хотите ли стакан бренди и подкрепиться? Киллик, Киллик, пойди сюда.

- Премного благодарен. Пожалуй, не откажусь от кружечки какао с молоком и сваренного всмятку яйца, но это уже для меня готовят.

- Когда слегка отойдете, то, может, расскажете нам, что сподвигло Мустафу на столь неожиданный поступок.

Принесли какао, но руки Грэхэма так дрожали, что он едва мог пить из кружки. Впрочем, корабль не качало, и он поставил кружку на пюпитр, подаренный Дианой, и прихлебывал какао.

- Отменно бодрит, - произнес профессор, протянув кружку за добавкой. - А теперь я все расскажу. Мустафа поднял восстание, отрекся от султана и поднял свое знамя. Ему нужны были пушки, вот он их и забрал.

- Между ними произошло сражение? Много наших парней он покалечил?

- Нет. Он завлек их в ловушку. Мустафа хорошо с ними обращается в надежде на соглашение.

- И он отправится из Антипакси в Макени, отплыв на рассвете? Вы уверены в этом?

- Уверен, как ни в чем другом в этом изменчивом мире, - произнес Грэхэм. - У него рандеву с Али-пашой в Макени завтрашним вечером, и отплывет он туда на своем флагмане "Торгуде".

- С вашего разрешения, отлучусь на минутку, - сказал Джек. На палубе размеренно вращался кабестан, корабль скользил по спокойным темным водам, и когда Джек заглянул в дневную каюту штурмана, попросив фонарь, раздался окрик боцмана с бака: "Вышел и стоит на грунте, сэр", на что Пуллингс ответил: "Высушить и свернуть кат".

При свете мерцающей лампы Джек принялся изучать карты. От Антипакси до Макени ветер устойчивый, брамсельный. Он проложил курс Мустафы и другой - на перехват у подходов к проливу Корфу, где сужающиеся берега ограничивали непредсказуемые маневры турецких капитанов.

Он проложил оба курса дважды, с учетом характеристик обоих кораблей, и заключил, что шанс разминуться ничтожен. Мистер Гилл, позевывавший и небритый, но, тем не менее, точный и аккуратный в своих расчетах, независимо пришел к тому же заключению.

Дважды проложив в уме курс, Джек пошел посмотреть, как поднимают якорь, и, пока он там стоял, ему передалось настроение корабля - неуемное волнение в ожидании схватки, страстный интерес к противнику и радостное предвкушение приказов ночной вахте - иногда, когда у всех матросов наступало свободное время, наиболее гуманные капитаны, и Обри в том числе, отпускали с вахты на отдых пораньше, в частности и с якорной вахты.

Джек прошел обратно по проходу правого борта, наблюдая, как за кормой медленно проплывают немногочисленные огоньки Кутали. Выйдя на квартердек, он сказал вахтенному офицеру:

- Курс норд, чтобы миновать мыс - прошу, мистер Моуэт, обойдите его по широкой дуге - а затем зюйд-вест-тень-вест: марселя и кливер.

- Есть на норд и по широкой дуге, сэр. Затем зюйд-вест-тень-вест. Марселя и кливер.

Профессор Грэхэм сидел перед несъеденным яйцом, держа в руке ненадкушенный ломоть хлеба с маслом. Он выглядел старым, удивительно хрупким и нездоровым.

- Сейчас, сэр, - сказал ему Джек, - мы выходим в море. Если информация в отношении Мустафы верна, и ветер не изменится, мы можем рассчитывать на встречу с ним завтра днем.

- Полагаю, вы правы, - отозвался Грэхэм, - Позвольте описать вам ситуацию.

Наступила тишина, нарушаемая лишь звуками плывущего корабля, тихим поскрипыванием бесчисленных тросов, блоков и рангоута, шелестом воды, бегущей вдоль борта, все более и более настойчивыми хлопками наполняемых ветром обрасопленных парусов. Затем Грэхэм продолжил:

- Я слишком устал, и поглупел, чтобы рассказывать вам что-либо кроме самого очевидного, так что я могу упустить что-нибудь важное.

Так вот: вся эта история об Исмаиле - ложь, которую от начала и до конца придумал Али-паша. Он обманул всех, в том числе меня, в чем мне стыдно признаваться, и Мустафу, ради которого все и затевалось.

- Почему Мустафу?

- Чтобы подтолкнуть его к восстанию, которое он и так готов был поднять. Новость об успехе Исмаила идеально подходила для этого. Она ввергла Мустафу в неистовство от злобы и зависти. Да еще у Али здесь имелся тайный союзник - вместе они планировали объединить силы и разделить между собой западные провинции - который подстрекал Мустафу, уговаривал нанести первый решительный удар сейчас же: захватить транспортные суда, пока те находились в его досягаемости, а затем идти договариваться к Али о начале общей кампании против Исмаила.

- Но зачем это все нужно Али?

Он хотел и сам восстать, а преданный Мустафа являлся одним из немногих, кто мог помешать этому. Если Али пошлет голову Мустафы в Константинополь, это не только снимет все подозрения в его преданности султану, но и расчистит ему дорогу. К тому же между ними старая вражда, которая время от времени затихает, но Али-паша никогда не забывает о ней.

- Так Али собирается отрубить его голову при встрече?

- Да, если Мустафа еще туда доберется. Но я думаю, Али на самом деле ждет, что вы разберетесь с этой ситуацией, в то время как он от имени султана займется принадлежащими Мустафе богатствами, гаремом и землями. Поэтому его советники и снабдили меня столь точной информацией о передвижениях Мустафы.

- Просто не верится.

- Нет... нет, - ответил Грэхэм растерянным, бессмысленным голосом, а затем стал умолять простить его - большего он рассказать не может.

В десятитысячный раз Джек проснулся от скрежета песка на палубе. Возможно, позже, сегодня днем, "Сюрприз" ввяжется в бой, но вступит в него вычищенным до блеска, и сейчас слышались необычно настойчивые приказы первого лейтенанта отчистить три смоляных пятна.

Все мощное тело Джека оказалось полностью расслабленным от медленного и легкого покачивания на волнах. За время ночной вахты он дважды выходил на палубу, но после забылся глубоким преглубоким сладким сном, и чувствовал себя прекрасно отдохнувшим, полным сил, словом, просто отлично.

Напряженность ожидания транспортных судов исчезла, а с ней - его неуверенность, огорчение по поводу Кутали и всей лживости и двуличности на берегу. Теперь, наконец, Джеку предстояло действовать абсолютно открыто и честно, в операции, к которой он полностью подготовлен благодаря тренировкам, склонностям характера и превосходным инструментам, имеющимся в его распоряжении, в одной из тех, что не требуют подсказок со стороны.

Но хотя Джек проделал огромный путь, мысли о возможной встрече с "Торгудом" никогда его не покидали. Он лёг спать, просчитывая мощь его бортового залпа, и сейчас проснулся с готовым ответом в голове.

Но стоит ли учитывать ужасающие тридцатишестифунтовки? Можно ли верить словам ренегата о том, что на оба орудия - всего девять ядер? И насколько хороши турки в артиллерийском деле?

Очень многое зависело от этого. Если в этом они не лучше, чем в мореходстве - все достаточно просто, но не обязательно одно следует из другого.

Что же до цифр, то на "Торгуде", когда он его видел, команда, вероятно, человек на сто пятьдесят больше, чем на "Сюрпризе", но многие перешли на захваченные призы - более чем достаточно, чтобы компенсировать тех сюрпризовцев, что сейчас на Мальте или на пути назад на "Дриаде".

Он был готов воскликнуть "Слава Богу, здесь нет "Дриады"", ибо даже неуклюжая масленка ее размера нарушила бы довольно неплохое соотношение и уничтожила бы всю славу, когда понял, что не может быть ничего более самонадеянного и несчастливого, и, поперхнувшись самой мыслью, вскочил с кровати, напевая своим мощным басом: "Лилию, лилию, розу я положил, уносит ветер звон колоколов".

Как чертик из табакерки выскочил Киллик, неся воду для бритья.

- Сегодня бриджи, Киллик, - сказал ему Джек, намыливаясь, - есть шанс, что мы сразимся.

Дай волю Киллику, Джек никогда не носил бы ничего, кроме застиранных нанковых панталон и потертого сюртука с оторванным позументом, а его парадные мундиры так бы себе и лежали, завернутые в оберточную бумагу, там, где до них не могли добраться сырость или солнце.

Он и теперь возражал против любых изменений на том основании, что турку, а прежде всего, мятежному турку бриджи или нет - безразлично.

- Достань бриджи и притихни, - твердо сказал Джек, когда нытье затянулось.

Но когда он снял ночную рубашку и обернулся, то обнаружил, что, хотя буква приказа исполнена в точности, дух его, как обычно, нет - перед ним лежали пара едва ли достойных заштопанных бриджей, поношенные чулки, вчерашняя рубашка и сюртук, рукав которого он запачкал на обеде у Исмаила.

Собственноручно Джек открыл шкафчик и достал великолепный парадный мундир, в котором наносил визиты адмиралам, пашам и губернаторам. В нем и вышел на уже переполненный квартердек и после взаимного пожелания доброго утра обозрел окрестности.

Занимался солнечный день - солнце поднялось за кормой на ширину ладони - высокий купол неба пятнали облачка, ветер устойчивый, волны рябили белым там, где ветер ловил остатки умирающей северной зыби.

Из ходовой доски и показаний лага было ясно, что "Сюрприз" находится почти точно там, где Джек и хотел: мыс Доро будет лежать за горизонтом немного позади траверза правого борта, а прямо впереди через час-другой замаячит Фанари.

Джек пару раз прошелся из конца в конец корабля, после духоты спальни глубоко вдыхая морской воздух, а вместе с ним и влажный свежий аромат недавно вымытых досок. Большая часть команды толпилась на палубе, и Джек проходил мимо отлично знакомых ему лиц.

Команда завтракала и весело посматривала на капитана: выжидающе, с пониманием, некоторой долей одобрения и сопричастности. Некоторые занимались украшением длинных пазов прохода левого борта сияющим черным составом, изобретенным мистером Пуллингсом, но большинство занято с креплениями больших пушек или обкалыванием ядер, чтобы придать им более совершенную сферическую форму, сделать более точными и более смертоносными.

На баке у точильного камня стоял оружейник с группой моряков вокруг него, вертящих по очереди ручку и дающих советы. У его ног лежали ряды сияющих абордажных сабель, топоров и офицерских сабель, а его помощники проверяли бессчетное количество пистолетов, в то время как в другой группке немного поодаль к корме, морские пехотинцы, выглядевшие без мундиров вполне человечно, полировали свои уже и без того чистые мушкеты и штыки.

Еще пара поворотов туда-сюда, и Джек сказал вахтенному офицеру:

- Мистер Гилл, прошу, одолжите мне свою подзорную трубу.

Джек перескочил через плотно упакованные в сетки гамаки и полез все выше и выше, чувствуя удовольствие от подъема и легкость движений.

Впередсмотрящий, предупрежденный скрипом вант, как обезьяна перебрался на брам-рей, чтобы освободить пространство, и Джек устроился на салинге, обозревая смыкающийся с небом огромный синий круг, раскинувшийся внизу. Справа по борту лежал мыс Доро - там, где и должен быть в пределах полурумба, и, вероятно, он разглядел впереди Фанари.

- Симмс, - обратился он к матросу на рее, - смотри внимательно, слышишь меня? Наш джентльмен, вероятно, приплывет с зюйда, но поскольку он турок, то может прибыть откуда угодно.

На этом он и вернулся на палубу, где обнаружил Стивена и Грэхэма. Джек пригласил их на завтрак вместе с Пуллингсом и двумя младшими - Кэлэми и Уильямсоном, а пока его готовили, Джек разговаривал со старшим канониром о количестве заполненных зарядов и плотником - о наличии пробок для затыкания пробоин от сорокафунтовых ядер.

- Ибо, - сказал он, - наш возможный противник - и я говорю, только возможный, мистер Уотсон...

- Или гипотетический, как вы могли бы заметить, сэр.

- Именно так, "Торгуд" несет две португальские тридцатишестифунтовки, которые равны нашим сорокафунтовкам, более или менее.

- Гипотетический, - презрительно пробормотал Киллик, а потом очень громко, заглушая ответ плотника проорал: - Жратва подана, сэр, если вам угодно.

Трапеза выдалась жизнерадостной. Джек был гостеприимным хозяином, и когда располагал временем, то приглашал любимчиков из числа маленьких негодяев мичманской берлоги, кроме того, капитан пребывал в удивительно хорошем настроении и забавлял молодых джентльменов подробными размышлениями о том, что страна, которую они только что посетили, практически такая же, как и Далмация - прямо-таки продолжение Далмации, известной своими пятнистыми собаками.

Он сам видел множество пятнистых собак - даже охотился с ними - пятнистые собаки в стае гончих, Господи! В то время как город Кутали положительно кишит пятнистыми юношами и девушками, а теперь еще доктор клянется, что видел пятнистых орлов...

Джек хохотал, пока из глаз не потекли слезы.

- В гостинице в Далмации, - поведал он, - вы можете заказать на десерт пятнистый пудинг с изюмом, скормить его пятнистой собаке и бросить остатки пятнистым орлам.

- Что за пятнистый орел? Это шутка? - тихонько спросил Грэхэм Стивена, в то время как другие забавлялись, придумывая этот ряд дальше.

- Aquila Maculosa или "бесцветный" у некоторых авторов, у Линнея - Aquila clanga. Капитан порадовал нас шуткой. Он часто шутит по утрам.

- Прошу прощения, сэр, - врываясь, выдохнул вахтенный мичман, - вахта мистера Моуэта, и слева по борту два паруса - с салинга видны марсели

- Два? - переспросил Джек, - это корабли?

- Он пока еще не может разглядеть точнее.

- Сэр, разрешите мне, - попросил Пуллингс, подавшись вперед со стула - его лицо прямо-таки светилось энтузиазмом.

- Не возражаю, - согласился Джек, - мы съедим твой бекон.

Корабли, так и есть. Турецкие корабли, хотя еще слишком рано и корабли военные - "Торгуд" и "Китаби". Мустафа отплыл гораздо раньше, чем ожидалось, и, будучи, возможно, не вполне уверенным в добросовестности Али, взял с собой консорта.

- Ну что за проклятие! - воскликнул Грэхэм, когда все стало ясно безо всяких сомнений. - Что за горькое, горькое разочарование. И в тоже время, я уверен, Осман поделился со мной всей информацией, которой располагал.

Он явно сильно переживал, и Джек ответил:

- Не волнуйтесь так, сэр: будет немного сложнее, это точно, но мы не должны терять веры в Республику.

- Вы не сможете атаковать оба корабля, - гневно сказал Грэхэм, - На "Торгуде" тридцать две пушки и четыре сотни человек, а на "Китаби" – двадцать пушек и сто восемьдесят человек. Они превосходят вас больше, чем на сто восемьдесят человек. Нет позора в отступлении перед настолько превосходящими силами.

Когда он это сказал, некоторые из стоящих на квартердеке кивнули, у других же на лицах появилось отчужденное и холодное выражение. Только Пуллингс и Моуэт нахмурились с очевидным неодобрением. Стивен подумал, что обнаружил преобладающее чувство согласия с замечанием Грэхэма: со своей стороны, он не чувствовал себя достаточным знатоком, чтобы сформулировать мнение военного, но знал, как страстно Джек хочет стереть впечатления о том жалком деле в Медине, и подозревал, что это желание может повлиять на его суждения.

- Что ж, профессор, - любезно сказал Джек, - я полагаю, что вы рискуете влезть в мой монастырь.

И Грэхэм, спохватившись, извинился и ушел.

Склонившись над гамаками по правому борту, Джек через сверкающее море наблюдал за противником: фрегат и двадцатипушечный корабль теперь находились на расстоянии не более двух миль, идя под всеми парусами и неизменно сохраняя свой первоначальный курс, в то время как при ветре с зюйд-оста "Сюрприз" двигался в их направлении в крутой бакштаг на левом галсе.

"Господи, как я рад, что мы все точно рассчитали" - сказал про себя Джек и улыбнулся при мысли о чувстве невыносимого бессилия, прибудь они слишком поздно из-за канатов и тросов, оставшихся на берегу. Он улыбнулся и даже хохотнул вслух.

Теперь уже на квартердеке присутствовали все офицеры и молодые джентльмены, все марсовые, сигнальщики, посыльные и рулевые, вместе со всеми остальными, кто имел право передвигаться по кораблю, а Стивен и профессор Грэхэм приткнулись у среза полубака, позади капитанского клерка и казначея.

- Кажется, еще невероятно долго ждать, прежде чем хоть что-нибудь произойдет, - вполголоса сказал Грэхэм. - Осмелюсь спросить, вы видели много морских сражений?

- Я видел начало нескольких, - ответил Стивен, - но как только становится жарко, я ухожу вниз, в безопасное место.

- Вы невероятно склонны подшучивать и острить сегодня утром, - сказал недовольно Грэхэм. Затем, кивнув в сторону другого борта, где Джек и Пуллингс что-то обсуждали и от души рассмеялись, когда закончили, спросил: - Вам знакомо слово "фей", которое мы используем на севере?

- Нет, - ответил Стивен. Он прекрасно знал это слово, но не хотел обсуждать с Грэхэмом опасно-приподнятое настроение своего друга.

- Я не суеверный человек, но если эти джентльмены в браке, и если их жены...

- Все на корму, - приказал Джек, и свист дудок и топот сотен ног заглушили слова Грэхэма.

- Я не собираюсь выступать с речью, - обратился капитан Обри к команде. - Мы знаем друг друга слишком хорошо, чтобы упоминать о долге. Когда мы были в Медине, мне пришлось приказать вам не стрелять в противника первыми, а поскольку он так и не начал, нам пришлось отплыть несолоно хлебавши. Некоторые из вас остались недовольны. На этот раз все будет по-другому. Эти два турецких военных корабля восстали против своего султана.

Страдания турецкого султана не впечатлили сюрпризовцев: выражение их лиц не изменилось ни на йоту - они внимательно смотрели на своего капитана, который продолжил:

- А что еще хуже, захватили наши транспорты.

Так что, очевидно, нужно немного вправить им мозги и заполучить обратно наших пленников, корабли и пушки. Как я осмелюсь упомянуть, вы знаете, что на них немалая команда, так что, вероятно, сразу мы не пойдем на абордаж, а поколошматим их издалека.

Стреляйте по корпусам, прямо по корпусам, помните: целить низко и точно, методичная стрельба с точностью "оплаченной почты" на каждом ядре. Мистер Пуллингс, очистить корабль к сражению и сигнал "все по местам".

Но делать оказалось почти нечего - уоррент-офицеры и старшины получили кучу предупреждений и уже все приняли меры: мистер Холлар, например, завел кранцы и палы на верхушки мачт еще пару часов назад. Киллик уже убрал в трюм лучшую одежду и имущество Джека, а подаренный Дианой несессер, весь в ужасных отпечатках и потеках от какао Грэхэма, лежал тщательно упакованный в двойном ящике в хлебной кладовой.

Все, что оставалось, так это погасить огонь на камбузе, плотникам - сбить переборки кают Джека и штурмана, а орудийным расчетам - заняться массивными восемнадцатифунтовыми зверюгами, которые составляли компанию Джеку в его каюте, что и было сделано.

Офицеры доложились Пуллингсу, а Пуллингс подошел к Джеку, отсалютовал шляпой и сказал:

- Корабль подготовлен к сражению, сэр, если вам будет так угодно.

- Благодарю вас, мистер Пуллингс, - сказал Джек, и они встали бок о бок, улыбаясь и глядя вперед в сторону правой скулы на своё приближающееся будущее.

На "Сюрпризе" воцарилась тишина, большая часть матросов хранила молчание, как и обычно перед битвой: молчание, но не очень обеспокоенное, поскольку мало на борту находилось тех, кто не налетал на врага, подобного этому, уже много раз.

С другой стороны, не столь многие налетали на врага при таких ставках, и некоторые думали, что их капитан откусил больше, чем мог прожевать. Большинство матросов очень хорошо знали, что Медина оставила занозу у него в сердце, о чем несколько глупых людишек вскоре и заявили.

- Это все отлично и здорово, - сказал Уильям Пол, услышав эту новость, - отлично и здорово, пока мне за это не нужно платить своей шкурой.

- Постыдился бы, Билл Пол, - заявила остальная часть орудийного расчета.

"Сюрприз" под боевыми парусами спускался с наветренной стороны, капитан стоял у штурвала, пушки выкачены, пороховые мартышки сидят позади них на кожаных сумках для зарядов, ячейки для ядер полны, сетки от щепок натянуты, лагуны с водой повсюду, палубы смочены и посыпаны песком, влажные войлочные экраны наложены поверх люков, ведущих к пороховому складу далеко внизу, где старший канонир сидел посреди своих маленьких смертоносных бочонков.

Моуэт командовал носовым плутонгом пушек главной палубы, Хани, старший штурманский помощник, следующим, с тремя мичманами у каждого, все - старшие мичманы, а младших, завтракавших с ним, Джек оставил у себя на квартердеке в качестве адъютантов.

Морские пехотинцы, не задействованные на пушках, выстроились вдоль прохода, выглядя невероятно аккуратными, их красные мундиры резко выделялись на фоне белых гамаков и ярко-синего моря, залитого слепящими солнечными лучами.

Их лейтенант стоял теперь на миделе, вместе с казначеем и капитанским клерком. Все молчали и неотрывно смотрели вперед, на турок.

В этой тишине Грэхэм обратился к Стивену, который пока не ушел вниз на свой боевой пост, и на ухо ему сказал:

- Что имел в виду мистер Обри, желая матросам стрелять с точностью "оплаченной почты" на каждом ядре?

- В английском праве является преступлением препятствовать почте Его Величества. Более того, воспрепятствование любой посылке с пометкой "оплаченная почта" приводит к вынесению смертного приговора. И, разумеется, человек, который остановит пушечное ядро, вряд ли выживет.

- То есть, это была шутка?

- Именно так.

- Шутка в такое-то время, Боже упаси. Такой человек будет шутить и на отцовских похоронах.

За последние несколько минут корабли сблизились на расстояние выстрела. Турки на правой скуле "Сюрприза" держали курс без малейших отклонений: "Китаби" вровень с "Торгудом" в четверти мили с подветренной стороны. Бонден, командир орудия, удерживал правую погонную пушку постоянно наведенной на нос "Торгуда", все время подправляя её ганшпугом.

Они сближались с общей скоростью в десять миль в час, и, прежде чем подошли на дальность прямого выстрела, тишину разорвал дикий рев турецких труб, резкий и пронзительный.

- Боже, как это бодрит, - сказал Джек и отдал приказ "Флаги на фок и грот". Через подзорную трубу он смотрел на переполненную турецкую палубу: увидел человека у фалов, проследил за поднимающимися в ответ флагами и, увидев, как развернулся обычный турецкий вымпел, подумал: "Он считает, что мы еще не знаем: может, надеется проскользнуть мимо. Но люди у пушек стоят", а вслух крикнул, - профессор Грэхэм, прошу, подойдите и встаньте рядом со мной. Мистер Гилл, поворот через фордевинд на правый галс и подойдите на пистолетный выстрел со стороны его правого борта.

Теперь отличная морская выучка явила себя во всей красе: шкоты буквально вылетели из талей, фок, стакселя и кливер взметнулись, фрегат рванул вперед, как пришпоренная лошадь, мгновенно совершил крутой поворот, как Джек того и хотел, наведя орудия левого борта на тот борт турка, откуда противник его не ожидал.

- Заполаскать фор-марсель, - скомандовал Джек, глядя на квартердек "Торгуда" и его мощного капитана прямо напротив, - мистер Грэхэм, крикните, что он должен немедленно сдаться. Пушкам левого борта приготовиться.

Грэхем выкрикнул громко и четко. Джек увидел красную бороду, разделенную белой вспышкой зубов, когда Мустафа проревел свой ответ, длинный ответ.

- Он отказывается, - перевел Грэхем.

- Пли!

Все пушки "Сюрприза" взревели единым залпом, который сотряс оба корабля от клотика до киля и на секунду заглушил все звуки, а теперь в густом дыму, накатываясь с подветренной стороны, "Торгуд" начал ответное избиение - красные вспышки в сумраке, ядра врезаются в корпуса с обеих сторон или завывают над головой, дикий всепроникающий грохот, тросы рвутся, блоки падают, с поручней, фальшбортов и палуб срываются и повсюду со свистом разлетаются зазубренные щепки.

После нерешительного начала, когда их застигли врасплох, турки стреляли быстро и точно, хотя и вразнобой, и первый выстрел их правой тридцатишестифунтовки проделал огромную дыру в коечной сетке, восемнадцатидюймовую дыру в грот-мачте и чудом никого не убил.

Но если "Торгуд" стрелял довольно хорошо или, по крайней мере, довольно быстро, "Сюрприз" превзошел сам себя: теперь бортовые залпы больше не раздавались одновременно, пушки после третьего или четвертого залпа стреляли вразнобой, так что трудно сказать, но судя по пушке номер семь, как раз под Джеком, они достигли чего-то похожего на выстрел в семьдесят секунд, в то время как на квартердеке карронады стреляли и того быстрее, и Джек пребывал в уверенности, что они целят намного точнее турок.

Взглянув в наветренную сторону, он увидел как морскую гладь на большом протяжении разорвало турецкой картечью и ядрами, промахнувшимися всего на двадцать или тридцать ярдов, а затем, когда ходил взад-вперед, Джек посмотрел в подветренную сторону, стараясь что-нибудь разглядеть сквозь дым.

- Я удивлен, что турки выдержали так долго, - сказал Джек, и, когда это проговорил, то увидел как перебрасапливают марселя на "Торгуде", и он удаляется, чтобы присоединиться к "Китаби" с подветренной стороны. Джек поймал взгляд штурмана: Гилл кивнул - он уже повторял маневр.

Через несколько минут этого постепенного поворота дым сдует вперед, и у метких стрелков появится шанс. Джек нагнулся к своим адъютантам, и громко крича сквозь шум и общую глухоту, что коснулась всех, приказал:

- Мистер Кэлэми, бегом на марсы, и велите заняться турецкой тридцатишестифунтовкой. Мистер Уильямсон, скажите мистеру Моуэту и мистеру Хани, что мы сокращаем заряды на треть. Мистер Пуллингс, проследите.

При этом бешеном темпе стрельбы пушки чрезмерно нагревались, и отдача их усилилась. И в самом деле, когда он перешел к гакаборту, пытаясь рассмотреть происходящее сквозь дым, одна из карронад на юте и в самом деле порвала брюки и перевернулась.

Когда Джек наклонился, чтобы закрепить болтающиеся бортовые тали, завихрение воздуха от пронесшегося над палубой в футе от его головы тридцатишестифунтового ядра, заставило его пошатнуться, и теперь, когда стальной град яростно молотил по "Сюрпризу", в непрерывном грохоте пролетающих ядер, картечи и книппелей, треске мушкетов появилась новая нота.

"Торгуд" вместе с преследующим его "Сюрпризом" значительно приблизились к "Китаби", который теперь открыл огонь из своих пронзительно визжащих двенадцатифунтовок.

До этого момента "Сюрпризу" не нанесли серьезных повреждений, за исключением, возможно, корпуса, но этот залп угодил в одно из передних орудий, поразив его как раз во время отдачи и изувечив трех матросов расчета, и снова проревела тридцатишестифунтовка: за громким треском последовали крики внизу, на две минуты перекрывшие даже всеобщую пальбу. А теперь кровавый след на палубе показывал, где раненых протащили в орлоп.

Тем не менее, стрельба "Сюрприза" едва ли замедлилась с того взятого шустрого темпа: порох и ядра постоянно текли вверх из трюма, орудийные расчеты накатывали массивные пушки туда-сюда с похвальным рвением, баня, заряжая, прибивая, выталкивая и стреляя с потрясающим взаимодействием, что любо-дорого посмотреть.

Хотя еще невозможно все ясно рассмотреть, Джек пребывал в уверенности, что они уже весьма серьезно повредили "Торгуд", который уже, несомненно, не так быстро стрелял и не из всех орудий, и Джек ожидал, что тот повернет в дыму через фордевинд, чтобы сбежать или повернуться неповрежденным левым бортом, когда услышал, что снова взревели резкие пронзительные трубы. "Торгуд" собирался пойти на абордаж.

- Картечь, - приказал он Пуллингсу и своим посыльным и громко добавил: - Приготовиться у шкотов.

"Торгуд" прекратил стрельбу, за исключением своих носовых орудий, дым рассеялся, и вот он, поворачивает на ветер, правя прямо на "Сюрприз", бушприт и даже утлегарь переполнены матросами, готовыми подвергнуться риску залпа в упор ради абордажа.

- Ждать, - крикнул Джек. Нужно лечь на другой галс до того, как турок ляжет борт о борт, лечь на другой галс так быстро и так резко, будто это куттер. Невероятно опасно, но он знал корабль от и до, и, рассчитав силу ветра, движение корабля и силу сопротивления воды, Джек снова крикнул: - Ждать. Ждать. Пли!

А потом послышался второй его приказ:

- Матросы...

"Сюрприз" кое-как повернул на другой галс, а "Торгуд" - нет. Весь на виду, застигнутый врасплох, и когда они прошли мимо, сюрпризовцы орали как ненормальные. Джек увидел, что град картечи расчистил бак от турок - крайне шокирующая бойня.

- Жаркое дельце, профессор, - сказал он Грэхэму в секундной паузе.

- В самом деле? Это моя первая морская битва такого значения.

- Довольно жаркое, уверяю вас, но турки не смогут выдержать. Это недостаток бронзовых пушек - если стрелять из них с такой интенсивностью, их разрывает. Это отличные пушки, будьте уверены, но высокой интенсивности стрельбы не выдерживают. Мистер Гилл, мы расположимся у "Торгуда" на раковине левого борта, если угодно, и угостим его оттуда.

"Торгуд" уваливался под ветер, на фордевинд, и теперь "Сюрприз" привёлся под ветер и распустил паруса, преследуя его, можно было повернуть для стрельбы только погонные орудия, и на всем корабле матросы разогнулись и отошли от орудий.

Некоторые пошли пить к бочкам с водой или умыться - большинство разделись до пояса и блестели от пота, все в приподнятом настроении. На одной из карронад квартердека молодой матрос показывал своим товарищей оторванный палец.

- Я и не замечал, - говорил он. - И не замечал, что его оторвало.

Но теперь, вопреки всем ожиданиям, быстро приближался "Китаби" с явным намерением пройти между "Сюрпризом" и "Торгудом", а затем, предположительно, привестись к ветру, чтобы поставить "Сюрприз" между двух огней.

- Так не пойдет, мой друг, - произнес Джек, наблюдая за его приближением. - Очень любезно, но и в самом деле не пойдет. Ядра, - приказал он, - стрелять поочередно, начиная с носовой пушки. Огонь по команде.

Несколько минут спустя, когда относительные позиции трех кораблей стали таковы, что "Торгуд" очутился прямо с подветренной стороны у своего консорта и оказался не в состоянии как-то поддержать его, Джек заполоскал марсели на бизани и гроте, и по касательной скользнул к "Китаби", не отвечая на его поспешную, нервную и слишком высоко нацеленную и абсолютно безрезультатную пальбу, пока они не оказались на расстоянии кабельтова друг от друга, не больше.

Они выпустили по нему шесть тщательно нацеленных перекатывающихся бортовых залпов, пробив дыру, соединившую пять орудийных портов на миделе в один, и полностью подавив ответный огонь. При шестом залпе на "Китаби" произошел сильный взрыв, и начался пожар: "Сюрприз" прошел мимо, оставив корабль дрейфовать по ветру, турки носились с ведрами и шлангами.

Ветер стих, возможно, его съела канонада, и "Сюрприз" установил брамсели, чтобы преследовать "Торгуд". Не то чтобы турок явно убегал - на нем не поставили достаточно парусов - но сохранял свой первоначальный курс, возможно, в надежде достичь Али-паши - теперь прямо впереди виднелся материк, горные пики вонзались в горизонт, в то время как низкие острова Морали должны лежать еще ближе.

Наступила на удивление тихая пауза, пока боцман и его помощники ползали по снастям, связывая и сплеснивая. Джек на мгновение уставился на "Торгуд", наблюдая, как с него выбрасывают за борт погибших - вереницу трупов в кильватерном следе - а затем совершил быстрый обход корабля.

Он обнаружил, что ущерб меньше, чем он боялся: одна пушка сбита с лафета, борт пробит тремя тридцатишестифунтовыми ядрами и некоторыми другими, но ни одна из пробоин не располагалась в опасной близости к воде, в то время как в руках Стивена побывало не более шести тяжело раненых, а троих зашили в гамаки. Удивительно мало для такой яростной схватки.

Выйдя снова на палубу, он увидел, что ветер поднялся, и "Сюрприз" быстро нагоняет "Торгуд". Они уже находились на расстоянии пушечного выстрела, но, с землей в поле зрения, Джеку казалось, что нужно избегать ближнего боя, пока это возможно, и так оно и было, пока корабли не поравнялись, находясь достаточно близко, чтобы четко различать лица, Джек убавил паруса и снова начал молотить противника ядрами.

Это был левый борт "Торгуда", до сих пор не принимавший участия в схватке и не поврежденный, и турки палили с той же прытью, что и раньше: еще раз тридцатишестифунтовое ядро пролетело так близко с головой Джека, что он покачнулся - даже увидел темный пролетевший метеор.

- Пусть ваши люди на миделе сосредоточат стрельбу на заряжающем этой чертовой тяжелой пушки, - сказал он Драйверу, лейтенанту морской пехоты.

- Могу ли я взять мушкет, сэр? - спросил стоящий рядом Грэхэм, - я могу пригодиться, стоя здесь, я чувствую себя неловко, бесполезно и брошенным на произвол судьбы.

Обоим кораблям ветер теперь дул в корму, и дым уносило вперед. "Торгуд" стрелял точнее, чем раньше, и когда ядра попадали, то приходились в фальшборт или верхнюю часть корпуса "Сюрприза", по палубе разлетался ливень щепок. Некоторые причиняли пустяковые ранения, некоторые - смертельные. Грэхэма уже дважды сбивало с ног, а большинство находящихся на палубе уже были перевязаны.

«Торгуд» все еще горел желанием сражаться, и на нем пока оставалось на удивление много людей. После особенно жестокого залпа он круто положил руль на борт, снова намереваясь пойти на абордаж, и снова турки густо столпились на носу и вдоль бушприта.

На этот раз у «Сюрприза» не оказалось места, чтобы лечь на другой галс, но его фок взяли на гитовы именно на такой чрезвычайный случай, и, теперь распустив его, фрегат рванулся вперед, хотя не слишком быстро, так как утлегарь «Торгуда» запутался в фордуне брам-стеньги.

Тем не менее, "Сюрприз" вырвался вперед, его ретирадные пушки плюнули картечью в плотную толпу турок - вышла кровавая бойня, от которой даже расчеты пушек поперхнулись своим "ура" - а когда места оказалось достаточно, то зашли «Торгуду» в корму и обстреляли продольным огнем.

На «Сюрпризе» отдали снасти, и «Торгуд» снова оказался повернут правым бортом, сильно пострадавшим еще после первой схватки: по крайней мере, семь пушек сбили с лафетов, порты почернели и разбиты, по шпигатам и даже бортам густо текла кровь.

Сильно поврежденный, но по-прежнему опасный: теперь, когда некоторые пушки могли ответить, турецкий фрегат разразился залпом из двенадцати или тринадцати орудий и два из них причинили больше вреда, чем все, что было до настоящего времени. Одно ядро поразило верхний рулевой штырь, и руль заклинило, а второе - последнее из огромных ядер - попало в «Сюрприз» как раз на подъеме, когда медная обшивка показалась из-под воды, и проделало невероятно большое отверстие под ватерлинией.

А третье, выпалившее, когда Джек отдавал Уильямсону приказы, которые требовалось передать на нос, оторвало мальчишке руку на уровне локтя. Джек увидел, как его удивленное лицо стало белее бумаги - не боль, а удивление и озадаченность и неверие, наложил носовой платок вокруг культи, плотно затянул, останавливая брызжущую кровь, и передал его рулевому, чтобы тот отнес его вниз.

К тому времени как «Сюрприз» разобрался с рулевым управлением и течью, «Торгуд» находился уже гораздо ближе к суше. Помимо нескольких выстрелов из ретирадных пушек, после своего отрыва "Торгуд" не пытался извлечь выгоду из полученного преимущества, а тем более пойти на абордаж.

Вполне возможно, что там и не подозревали о нанесенном "Сюрпризу" ущербе: ясно, что последняя стычка, последний продольный обстрел, убил многих. Турок плыл прочь, и в его кильватере сейчас следовал «Китаби», который не менял курс, с тех пор как «Сюрприз» оставил его, и оба турка явно держали курс в один и тот же порт.

- Распустить все паруса, что мы сможем нести, мистер Пуллингс, - приказал Джек, пройдя вперед, чтобы изучить «Торгуд» через позаимствованную чужую подзорную трубу - мушкетный выстрел разнес его собственную, когда Джек держал её: труба в клочья, а рука невредима.

«Торгуд» ужасно пострадал, в этом никаких сомнений: плыл низко погрузившись и тяжело, и, хотя «Сюрприз» теперь быстро его догонял, по мере того как Пуллингс распускал брамсели и даже, в своем яростном энтузиазме, штормовые лисели, «Торгуд», казалось, не желал и не мог прибавить ничего. И даже сейчас мертвые тела все еще продолжали плюхаться через его борт.

- Нет, - сказал Джек Бондену, стоящему около погонной пушки правого борта, когда они приблизились в зону досягаемости кормы турка, с каждой секундой двигаясь все быстрее. - Не стрелять. Мы не должны менять его курс. Абордаж - единственный выход, и чем раньше, тем лучше.

- Во всяком случае, сэр,- сказал Бонден, - этот чертов придурок у нас на пути.

«Китаби», убежденный, что «Сюрприз» преследует его, распустил невероятно количество парусов, чтобы присоединиться к «Торгуду», и теперь находился прямо между ними.

Джек вернулся на корму, и, когда проходил мимо, члены абордажной команды улыбались ему или кивали, или говорили "Подходим, сэр", или слова ободрения подобного же рода, и Джек снова почувствовал невероятный восторг от предстоящей схватки, больший, чем он когда-либо знал.

Он поговорил с морскими пехотинцами, которые теперь занимали свои места, и после нескольких поворотов сбежал вниз по трапу в залитый светом фонарей орлоп.

- Стивен, - тихо спросил он, - как мальчишка?

- Думаю, выживет.

- Надеюсь на это. Как только мы сблизимся, я намерен пойти на абордаж.

Они пожали друг другу руки, и Джек снова выбежал на палубу. Пуллингс уже убирал лисели, чтобы не обогнать «Торгуд»: и там, по-прежнему впереди между двумя фрегатами, нелепо несся «Китаби». Он не стрелял: казалось, полностью потерял ориентацию.

- Эй, впереди, - окликнул Джек погонные пушки, - пошлите-ка ему ядро над палубой.

- Боже мой, - воскликнул штурман, когда «Китаби» от выстрела судорожно дернулся, - он врежется прямо в «Торгуд», если не примет мер, - Боже мой, да он не увернется, Боже мой, так и есть.

С душераздирающим треском, достигшим их ушей через четыреста ярдов, «Китаби» наискось врезался в правый борт «Торгуда», его фок-мачта рухнула прямо на мидель фрегата.

- Положите корабль ему поперек кормы, - крикнул Джек, а потом очень громко. - По команде один залп, и на абордаж под прикрытием дыма.

Когда «Сюрприз» начал поворот, Джек шагнул в большой разрыв среди коечных сеток правого борта, проделанный турецким ядром, слегка вытащил саблю и проверил пистолеты.

Пуллингс стоял справа, его глаза сверкали, и тут из ниоткуда появился мрачный, выглядящий абсолютно безумным Дэвис (с белой полоской слюны между губами и мясницким тесаком в руке), оттолкнув Бондена слева.

Последнее радикальное движение, легкий хруст от столкновения бортами, и рев пушек, когда Джек отдал приказ, а затем, скомандовав "Абордажная команда вперед", прыгнул сквозь дым на палубу «Китаби».

Вероятно, им противостояло около сорока турок, колеблющийся строй почти мгновенно разбит и отброшен назад, и посреди вихря схватки стоял офицер, протягивая шпагу рукоятью вперед и крича "Rendre, rendre" [34].

- Мистер Гилл, принять на себя командование, - сказал Джек, и, когда «Торгуд» выпалил из оставшихся кормовых орудий прямо по «Китаби», промчался через клубящийся дым на ют, ревя: - Вперед, вперед, за мной!

Мощного прыжка и не потребовалось, поскольку «Торгуд» сидел низко, очень низко в воде, волны заливали прямо через разрушенные порты на миделе, вытекая обратно окрашенные кровью, и один толчок перенес его на ограждение юта.

Здесь все обстояло иначе: на окровавленной и перепаханной ядрами палубе еще полно матросов: большая часть, сталкиваясь в дыму, бежала в корму, но один оглянулся и замахнулся на Джека, который отбил клинок саблей и с высоты поручня пнул турка, отправив его в полет на мидель, прямо в воду, разливающуюся по палубе погружающегося, почти тонущего корабля.

Он спрыгнул на палубу: никогда еще он не чувствовал себя сильнее, гибче или в лучшей форме, и когда из всеобщей суматохи ему нанесли удар пикой прямо в живот, Джек полоснул саблей с такой силой и точностью, что отсек острие начисто.

Почти сразу остальные последовали его примеру. Джек, Пуллингс и большая часть абордажной команды столпились в правом углу квартердека «Торгуда», пытаясь пробиться оттуда на корму и в боковые проходы.

Другие и все морские пехотинцы делали всё возможное, атакуя сквозь окна кормовой каюты и гакаборт.

Это была обычная яростная свалка в ближнем бою с криками и толчеей в ограниченном пространстве, невозможностью двигаться, как из-за друзей, так и из-за врагов. Никакого фехтования - толчки, тычки, опасные удары, быстрые выпады в суматохе, удары коротким оружием и ногами. С обеих сторон - противостояние силы и морального духа.

Масса колыхалась туда-сюда: тюрбаны, тюбетейки, желтые, налитые кровью глаза. Смуглые бородатые лица с одной стороны, бледные - с другой, но с обеих сторон - неприкрытая жажда убийства. Яростная масса людей, находящихся в крайнем напряжении, иногда расчищалось пространство для короткого всплеска часто смертельной схватки один на один, потом снова смыкалось, противники лицом к лицу, грудь в грудь, касаясь друг друга.

И ни одна из сторон никак не могла получить явного преимущества. Сотне людей Джека удалось отвоевать несколько ярдов для битвы, однако затем их остановили. Тех же, кто находился за кормой, похоже, отбросили с занятых позиций.

Джек получил две или три раны - жгучий удар пистолетной пулей по ребрам, полуотраженный сабельный удар с другого бока, когда Дэвис чуть не свалил его, задев обухом своего тесака и раскроив ему лоб, и точно знал, что сам сделал несколько успешных выпадов.

И все время Джек высматривал Мустафу, которого никак не мог найти, хотя и слышал его мощный голос.

Внезапно, когда некоторые турки, всё еще сражаясь, подались назад, перед ними образовалось свободное пространство. Справа от Джека Пуллингс бросился в это пространство, ударил саблей своего противника, запнулся о рым-болт и упал.

На доли секунды его простодушное лицо было обращено к Джеку, а потом турецкая сабля мелькнула вниз, и сражение снова возобновилось.

- Нет, нет, нет! - заорал Джек, с огромной силой рванув вперед. Держа тяжелую саблю двумя руками и не пытаясь как-то защититься, он рубил и колол, стоя над телом Пуллингса.

Теперь противник рассыпался перед его дикой яростью, турки отступили, и моральное преимущество восстановилось. Крикнув Дэвису помочь, встать на страже и перенести тело под лестницу, Джек, поддерживаемый остальными, атаковал корму.

В это же время морские пехотинцы, сброшенные с кормы и теперь переформировавшие строй, с грохотом атаковали по обоим проходам с примкнутыми штыками.

Толпа турок поредела, некоторые бежали, большая часть постепенно отступала к гакаборту, и здесь, позади шатающейся бизань-мачты, сидел Мустафа за столом, заваленным пистолетами, в основном разряженными. Чуть раньше он сломал ногу, и теперь положил ее на окровавленный барабан.

Двое его офицеров схватили его за руки, а третий крикнул Джеку: "Мы сдаемся". Это был Улусан, поднимавшийся на борт "Сюрприза" с Мустафой: он шагнул вперед, спустил флаг и снял его.

Остальные наконец заставили Мустафу бросить свою саблю: Улусан обернул вокруг нее флаг и в тягостной тишине протянул это Джеку. Мустафа, хватаясь за стол, вскочил и во вспышке ярости или горя бросился на палубу, как молот ударившись головой о доски.

Джек посмотрел на него с холодным безразличием.

- Рад за вас, сэр, - произнес, подойдя, Моуэт. - Вы все же прошли по тому же мосту, что и Нельсон.

Джек повернул к нему своё бледное, окаменевшее лицо.

- Ты видел Пуллингса? - спросил он.

- Да, сэр, - удивленно ответил Моуэт, - он безвозвратно изорвал мундир и от удара по голове плохо соображает, но, полагаю, это его не огорчило.

- Вы бы лучше вернулись на ту посудину, сэр, - сказал Бонден вполголоса, держа знамя и офицерские сабли под мышкой. - Эта собирается отплыть в лучший мир.