22 марта 20… г.

— Вам еще повторить?

Бармен Дэн, большой добродушный парень в бейсболке и черной футболке с изображением какого-то персонажа комиксов. Дэн — настоящий бармен, и прекрасно чувствует, каким должен быть для каждого гостя за стойкой в любой момент времени: молчаливой тенью или веселым шутником, другом для разговора по душам или просто собутыльником, рассказчиком или внимательным слушателем. С Алиной он всегда безупречно вежлив, предупредителен и держит почтительную дистанцию, что лишний раз подтверждает: Дэн — настоящий бармен.

— Да, повторить то же самое. И посчитать.

Дэн аккуратно наливает порцию виски, ловко бросает туда два кубика льда, несколько церемонно кивает и идет за счетом. Алина поднимает бокал, вдыхая праздничный карамельный аромат «Джек Дэниэлс». Если прикрыть глаза, то можно представить, что за окном все тот же ноябрь: та же хмарь из снега с дождем, угрюмое небо, холодный ветер, мокрые крыши, тот же город, похожий на ветшающий склеп, та же работа — жизнь застыла в сером промозглом безвременье. Даже тот же паб — «Френсис Дрейк», в котором осенью Алина переступила порог, навсегда разделивший ее жизнь на до и после. Наверное, потому она и бывает тут так часто: люди всегда приходят туда, где чувствуют связь с прошлым, до тех пор, пока это прошлое им дорого.

Из колонок звучит разудалый кельтский рок, и ирландские парни хрипло поют про пушки и барабаны, барабаны и пушки. Алина делает глоток, и добрый друг Джек согревает мысли и чувства ласковым жидким огнем. Она встряхивает золотисто-рыжими волосами, ставит стакан на темное дерево стойки и смотрит вокруг. Сейчас суббота, но людей меньше, чем можно было бы ожидать в ненастную ночь, когда многие стремятся укрыться от тревожной тоски в желтоватом теплом сумраке паба. Несколько пар расположились за длинными высокими столами у окон, на низком кожаном диване у дальней стены пристроился маленький индус, из второго зала временами доносится многоголосый густой мужской смех.

Может быть, они пьют как раз за тем столиком у окна, думает Алина. И ставят пивные кружки туда, где полгода назад лежали папки с фотографиями растерзанных девичьих трупов.

Вдоль длинной барной стойки, блестящей в полумраке полированным деревом и латунными поручнями, на высоких табуретах чинно сидят постоянные гости, почетные члены клуба полуночных пьяниц. Перед каждым стакан с любимым напитком; иногда они перебрасываются репликами друг с другом или вступают в беседу с барменом, но чаще просто сидят и молча пьют, глядя перед собой, как будто ожидая чего-то. Некоторых Алина знает по именам, но большинство просто в лицо. Они ее тоже знают, и когда Алина приходит и садится на свое место у правого края стойки, ей кивают, и она кивает в ответ. За те три месяца, что Алина появляется здесь, все уже выучили, что к ней не нужно приставать с разговорами, не говоря уже о том, чтобы просто приставать. У Алины свои привилегии этого сообщества ночных одиночек, и остальные его члены воспринимают ее как часть здешнего мира: невысокая молчаливая молодая женщина с золотистыми волосами и строгим лицом, заглядывающая на пару часов вечерами и скрашивающая пустоту пьяной ночи возможностью строить предположения о загадке ее одиночества. Интересно было бы послушать их версии, думает Алина и усмехается. Насколько близко они оказались бы к истине? Хотя, если опустить некоторые обстоятельства ее жизни, истина очень проста: ей, как и всем остальным, просто некуда идти и не хочется возвращаться в то место, которое, за неимением более точного слова, называется домом. И, как и все, она ждет, только в отличие от других, знает, чего именно.

Иногда, обычно перед тем, как наступает пора уходить, ей кажется, что сейчас откроется дверь, и вместе с дуновением холода сюда войдет Гронский, в черном костюме, пальто, в белой рубашке, по обыкновению бледный, небритый, высокий и прямой, как палка. Он сядет рядом, закурит, возьмет себе виски и снова позовет за собой, туда, за порог, который она переступила когда-то. В такие минуты Алина с радостью согласилась бы снова терпеть его раздражающую манеру общаться, привычку скрывать и недоговаривать, высокомерие и категоричность, была готова простить ему то, что он показал ей другую, яркую и насыщенную жизнь, а потом пропал, оставив ее здесь, в омуте остановившегося времени. Конечно, она знала, что он не придет и не позовет, но думать об этом было и больно, и приятно одновременно, словно сами мысли позволяли ей сохранить связь с теми шестью неделями, изменившими все.

Кадровые потрясения, которое испытало в ноябре Бюро судебно-медицинской экспертизы, обернулись для Алины во благо: она заняла должность начальника отдела экспертизы трупов, что давало больше возможностей для ее излюбленной формы эскапизма — полного погружения в работу. Закончился ледяными дождями темный ноябрь, под стенания жителей города о так и не наступившей толком зиме прошел и невразумительный декабрь. За три дня до Нового года Алина отметила свой тридцатый день рождения. Вдвоем с отцом они посидели в гостиной его загородного дома, помолчали о разном, а потом папа сделал ей неожиданный подарок — маленький золотой крестик на цепочке, точную копию того, что был у ее мамы. Годом раньше Алину такой подарок тронул бы до глубины души; впрочем, он тронул и сейчас, но несколько иным образом, вызвав воспоминания об эксгумации, потемневших останках, а еще о тех обстоятельствах, которые привели к гибели мамы много лет назад. Крестик Алина с благодарностью приняла, надела его на шею и засобиралась домой.

Новый год она встретила в одиночестве.

К счастью, ее работа позволяла игнорировать Рождественские каникулы с их изнуряющим бездельем и какой-то ритуальной раблезианской невоздержанностью. Алина каждый день приезжала в Бюро, сама проводила экспертизы, писала заключения и с удовольствием подменяла своих счастливых коллег, которые уезжали в отпуск и на страницах Социальной сети радостно выставляли напоказ голые ноги на фоне пляжей и моря. Но работа не приносила былого удовлетворения. Все чаще Алиной овладевало странное беспокойство, словно все, чем она занималась, не имело никакого смысла, будто жизнь мелькнула на миг, и прошла стороной. Алине не хватало ощущения настоящего дела, и то, что когда-то пугало и вызывало у нее отторжение, сейчас казалось захватывающим и ярким приключением. Ей стали сниться тревожные сны: в них она пробиралась по сумрачным подвалам, карабкалась по крышам, стреляла из дробовика по неясным теням в лабиринтах дворов, перескакивала на машине через разводящийся мост, и постоянно то ли гналась за кем-то, то ли пыталась убежать.

Ее состояние начали замечать на работе. Коллеги и подчиненные уважали и даже любили ее, несмотря на подчеркнуто отстраненный деловой стиль общения, и теперь все как один пытались завести разговоры. Хуже всего были беседы о личном: Алине зачем-то рассказывали о перипетиях любовных историй, семейных проблемах и всякий раз ей казалось, что от нее ждут ответных откровений. Что она могла им сказать? «Знаете, мне уже тридцать, а лучшие воспоминания жизни связаны с событиями, которые вам показались бы сущим кошмаром?» Или все ждали, что она наконец откроет им тайну, почему красивая, успешная, умная женщина до сих пор не устроила свою личную жизнь?

Дэн принес счет. Алина сделала еще один глоток, и взялась за увесистую сумочку — увесистую потому, что в ней рядом с бумажником лежал небольшой травматический пистолет. Его она тоже купила тогда, в ноябре, после исчезновения Гронского. Купила не потому, что стала бояться чего-то, нет — наоборот, ей казалось, что уже ничто в жизни не сможет напугать ее по-настоящему. Просто ей нравилось ощущать вес пистолета. Чувствовать себя вооруженной. И знать, что в любой момент может пустить оружие в ход.

В пабе становилось душно и громко. Хриплых ирландских ребят сменили гитарные аккорды хард-рока, утробный хохот во втором зале разбавили пьяные бравые выкрики, и оттуда мимо барной стойки периодически стали ходить в сторону туалета и обратно осоловелые красноглазые мужчины. Один из них, пузатый крепыш в туго натянутой на животе полосатой рубашке, проходя мимо, взглянул на Алину и попытался улыбнуться. Расслабленные алкоголем мимические мышцы провалили эту попытку, и смогли только растянуть вкривь и вкось лоснящиеся красные губы. Алина посмотрела ему в глаза. Мужчина отвернулся и поспешно скрылся в сортире. Она внезапно поймала себя на чувстве, что хотела бы, чтобы этот пузатый тип попытался завязать с ней знакомство, и чем навязчивее и бесцеремоннее, тем лучше. Потому что это дало бы ей основания тоже с ним не церемониться.

«Вот поэтому у меня нет личной жизни».

Конечно, как и у каждой женщины у нее было какое-то подспудное желание детей, семейного счастья, существующее где-то глубоко внутри, на уровне биологического кода. Но реально Алина никогда об этом не думала, не стремилась, и спокойно прожила всю жизнь, занимаясь тем, что было для нее действительно важным и интересным: учебой в Медицинской Академии и интернатуре, кандидатской диссертацией, преподаванием, спортом, чтением, любимой работой, в которой находилось множество возможностей и для приложения интеллектуальных способностей и для профессионального роста. Семья и дети должны были случиться когда-то потом, в будущем. И вот теперь ей тридцать, и она незаметно попала в то самое будущее, которое оказалось совсем не таким, как она себе представляла.

Да и представляла ли вообще? Какое оно, семейное счастье? Картинка из телевизионной рекламы? Улыбающиеся отбеленными зубами муж, жена, двое детей, и такая же белозубая собака? От этого веяло столь невыразимой тоской, что Алина скорее готова была согласиться прожить всю оставшуюся жизнь в одиночестве, чем увидеть себя на зеленой лужайке в окружении глянцевых домочадцев или на кухне, непременно огромной и светлой, в процессе приготовления обеда с использованием «Магги на второе». Немногочисленные случавшиеся у нее романы и унылые повести о семейной жизни коллег по работе убедили Алину в простой истине: если ты что-то из себя представляешь, одной быть лучше, проще и комфортнее. Единственный пример счастливой семьи, который она знала — ее собственной семьи — научил двум вещам: она никогда не сможет стать такой, какой была ее мама, а главное, если даже у нее это получится, то даже идеальная и счастливая по всем принятым меркам жизнь не гарантирует того, что муж не увлечется неожиданно какой-то девицей, случайно встреченной в ночном баре. Маниакальное женское желание выйти замуж и родить казалось просто навязанной кем-то обязанностью, причем навязанной настолько давно, что выполнение ее уже потеряло свой смысл. Единственное, что пугало в картине одиночества, так это альтернатива обнаружить себя через десять лет здесь же, в пабе, со стаканом виски в руке. Перспектива так себе, но уж точно лучше, чем прожить жизнь с по сути чужим человеком и еще нарожать детей лишь потому, что так надо. Но с такой перспективой, видимо, придется смириться, потому что единственный человек в жизни Алины, который был ей интересен, о котором она хотела заботиться, помогать, быть ему напарником и партнером, просто исчез, потому что у него нашлись дела поважнее.

Она встряхнула волосами, прогоняя ненужные воспоминания, и посмотрела на часы. Длинная стрелка на циферблате с изображением капитана Френсиса Дрейка указывала вертикально вниз: полчаса назад наступило воскресенье.

Алина положила поверх счета деньги и вызвала такси.

— … зомби.

Она повернулась.

Слева от нее один из постоянных гостей разговаривал с Дэном. Алина вспомнила, что у него странное имя — Пауль, а еще что первое время смотрела на него, пытаясь определить возраст: у Пауля был тот тип внешности, обладатели которого пожизненно обречены на обращение «молодой человек». Сейчас Пауль был уже изрядно навеселе и что-то рассказывал вежливо улыбающемуся Дэну. Сквозь грохот музыки до Алины доносились обрывки фраз:

— На фольклорную практику когда ездили, студентами еще…нас восемь человек, отделились от остальных, добрались до этой деревни по узкоколейке…бабка…точно тебе говорю, я сам видел…мертвецы из могил…зомби…

Алина улыбнулась и покачала головой. Зомби. Ей стало весело.

На телефон одновременно позвонили и прислали сообщение: такси ждало у входа. Алина надела пальто, кивком попрощалась с Дэном и Паулем и вышла на улицу.

С темного неба сыпалось и летело все подряд: крупный ледяной дождь, мокрый снег, мелкая морось, а ветер, как разбушевавшийся пьяница, швырял все это яростными порывами то в лицо, то за воротник пальто.

Алина быстро нырнула на заднее сидение автомобиля. Немолодой водитель, поглядывая на нее в зеркало, сначала молчал, а потом все-таки не выдержал, откашлялся и произнес:

— Что ж, когда же весна настанет?

— Никогда, — ответила Алина и закрыла глаза.

Водитель отвел взгляд и включил радио.

В убаюкивающем тепле салона машины Алина расслабилась, откинувшись на спинку сидения, и вдруг, сильно и неожиданно вздрогнув, широко распахнула глаза.

Она будто уснула на мгновение и увидела, как где-то далеко, среди темных пустых пространств, дряхлый поезд преодолевал последние километры до города, одышливо выстукивая чугунные ритмы. Потом оказалась в полумраке купе, ощутила запахи, звуки, а напротив нее сидел незнакомец, лицо которого было скрыто в тени. В нем не было ничего необычного или страшного, но Алина очнулась от этого короткого видения с бьющимся от ужаса сердцем.

«Дьявольщина какая-то».

Некоторое время она ехала с открытыми глазами, но потом мерное качание автомобиля, негромкая музыка и уютное тепло сделали свое дело. К дому Алина приехала совершенно раскисшей. Она выбралась из машины, расплатилась, и поднялась на одиннадцатый этаж. В лифте она снова чуть не уснула, а когда вошла в квартиру, то споткнулась, снимая сапоги, и едва не упала на том самом месте, где несколько месяцев назад получила жестокий удар в лицо от ворвавшихся головорезов. Впрочем, призраки погибших здесь людей ее не тревожили, а после ремонта, когда заменили разбитую мебель в прихожей и заделали дырки от пуль, перестали тревожить и воспоминания. Здесь снова был ее дом.

Квартира встретила тишиной, спокойствием, и вульгарным, приторным запахом роз.

— О Господи, — простонала Алина, — забыла совсем…

Ведь действительно, даже и не вспомнила, когда час назад думала за барной стойкой о несостоявшейся личной жизни. Наверное, потому, что источник происхождения ста и одной розы в ее квартире, занявших единственную вазу и два пластиковых ведра, никак с личной жизнью не ассоциировался. И пара вечеров в ресторане вкупе с настойчивыми знаками внимания ничего не меняли: уважение, вежливость и нежелание обидеть не имеют ничего общего с чувствами или даже с мыслями о возможности отношений. Семен Чекан, красивый мужик, спортсмен, тридцать пять лет, разведен, детей нет, оперативник — «убойщик» уголовного розыска городского ГУВД. Мастер рукопашного боя и эффектного ухаживания. Многие незамужние коллеги женского пола, наверное, назвали бы ее дурой. Да что там, она и сама иногда называла себя дурой, но поделать ничего не могла: все равно что убеждать себя съесть что-то невкусное, только потому, что это очень полезно.

Значит, дура. Ну и прекрасно. Ей так нравится.

За два дня розы пропитали тошнотворным сладковатым запахом все квартиру и жадно высосали почти всю воду из ведер, но менять ее и заново переставлять цветы сил уже не было. Видимо, он считает, что это круто — подарить сотню роз. Хорошо еще, что на асфальте под окнами ничего не пишет. Хотя нет, это слишком мелко: скорее, он составит ей признание в любви из полицейских автомобилей. И попросит включить сирены и мигалки.

Уже проваливаясь в сон и снова ощутив липкий розовый аромат из другой комнаты, она подумала: вот Гронский никогда бы такого не сделал. Не стал бы дарить ей цветы целыми клумбами. Ну да, он ведь и не дарил, и вообще не делал ничего такого.

И не собирался.

Огромная фигура в плаще с капюшоном неподвижно застыла в арке двора, освещенная сзади бледным уличным фонарем. В руке тускло блестит изогнутое лезвие огромного ножа. Алина узнает его сразу. Она понимает, что он давно уже мертв, но здесь, в ее сне, по-прежнему жив и опасен. Алина разворачивается и бежит.

Город во сне оживает, сбросив потертую маску, едва прикрывающую его истинный лик, изъеденный проказой кошмара: высокие дома обступают со всех сторон, вытягиваются кверху, нависают кривыми, пропитанными сыростью стенами, почти закрывая черное небо, в котором яростно клубятся серые тучи, источающие стылую морось. Алина петляет в тесном сумрачном лабиринте дворов, пробегает через темные изогнутые арки, но куда бы она не бежала, куда бы ни сворачивала, впереди раз за разом появляется исполинская тень в капюшоне.

С треском ломается каблук. Алина сбрасывает туфли и бежит босиком через холодные осклизлые лужи, растекающиеся под ногами, словно инфернальные медузы, поднявшиеся из бесконечных зловонных болот, погребенных под городом. Алина бросается к неровной узкой щели между двух домов и начинает протискиваться, чувствуя, как сжимает грудь влажный камень, а в ноги впивается колючий сор, скопившийся тут за многие, многие годы. Ей удается выбраться с другой стороны, и она оказывается в следующем дворе, к стене которого прислонился дощатый сарай с железной заржавленной крышей. Алина тянет на себя ветхую дверь, изнутри несет густой кислой вонью гниющей помойки. Она отшатывается, но из арки напротив доносятся тяжелые шаги, отдаваясь гулким эхом. Медлить нельзя; Алина знает, что это западня, но все же прячется в теплом зловонии, плотно прикрыв за собой скрипучую дверь. В темноте она видит огромную гору мусора и нечистот: размокший картон, какие-то тряпки, остатки еды, пустые консервные банки — они заполняют все пространство от стены дома, к которому пристроен сарай, почти до самой двери, возвышаясь в человеческий рост и едва не касаясь крыши. Отвратительные миазмы заставляют Алину задержать дыхание; она стоит босиком в вонючей гнилостной жиже, и слышит, как ее преследователь входит во двор, бродит подле сарая, и с шумом сопит, пытаясь учуять сбежавшую жертву. Алина замирает, и в этот момент груда мусора приходит в движение.

Осыпается мелкий сор, пивные жестянки раскатываются в стороны, гора нечистот словно дышит, колыхаясь боками, вздувается, а потом разваливается надвое, когда из нее вырываются наружу руки с корявыми пальцами, а за ними высовывается по пояс кошмарная старуха в истлевших лохмотьях. Старуха раскачивается, подобно жуткому клоуну из адской шкатулки с сюрпризом, хрипло причитая и бормоча; красные глаза вцепляются в Алину острым взглядом, из-под толстого лохматого платка выбиваются жирные космы. Она протягивает вперед свои руки, все в чешуе омертвевшей разлагающейся кожи, Алина кричит от ужаса и, не помня себя, выскакивает наружу, прямо навстречу гигантской фигуре с кривым тесаком в кулаке…

Телефон звонил долго и настойчиво, как судебный пристав, стучащийся в дверь. Алина лежала с закрытыми глазами и ждала. Звонок умолк, но через секунду снова завел свои настырные громкие трели. Когда он сделал передышку и зазвонил в третий раз, сердито жужжа и ерзая по тумбочке, Алина застонала и открыла глаза.

На табло электронных часов светились зеленые цифры: 8.30 утра. Ничего доброго от звонка в такое время в воскресенье ждать нельзя. Алина протянула руку, с третьей попытки нащупала телефон и, щурясь от тусклого серого света из окна, посмотрела на экран. «Семен Опер». Тот самый, который предпочел бы быть записанным как «Любимый». Алина чертыхнулась и, не поднимая головы, приложила телефон к уху.

— Алё!

— Привет, ты не спишь? — голос звучал сквозь уличный шум. Удивительно, каким оживленным может быть город ранним утром выходного дня.

— Сплю. У меня выходной.

— Слушай, ну прости, что разбудил, доброе утро, — было слышно, как хлопнула дверца машины, и шум улицы стих.

Алина молчала.

— Ты можешь за полчаса собраться? Я за тобой заеду.

Алина подумала, что он вдруг решил устроить ей какой-то нелепый сюрприз, типа неожиданной поездки за город ранним утром. А то и за границу: «Дорогая, собирайся, мы летим в Париж!». Это бы хорошо рифмовалось с сотней роз, превративших квартиру в пахучую оранжерею. Предположение было так ужасно, что Алина даже проснулась.

— А что случилось? — осторожно поинтересовалась она.

— Ребята из области позвонили, попросили приехать на труп. И мне очень нужна твоя помощь.

Слава Богу, не Париж. В голове мелькнула мысль о том, что она все-таки дура, если перспектива осмотра криминального трупа где-то в лесу для нее предпочтительнее поездки заграницу, но додумывать ее Алина не стала.

— Не понимаю, — сказала она. — У них же в области свои эксперты есть? Да и оперативники тоже, зачем нам ехать?

Чекан как-то скорбно вздохнул.

— Долго объяснять, давай я тебе по дороге расскажу, ладно?

Теперь сон прошел окончательно. Видимо, ситуация действительно была нетривиальная, если сотрудники областной полиции вызвали оперативника из питерского ГУВД, а тому понадобилась помощь начальника отдела экспертизы трупов из центрального Бюро.

— Ну хорошо, если надо…

— Спасибо огромное! Значит, через полчаса я у тебя.

— Через сорок минут. Я реально спала, когда ты позвонил.

— Договорились, когда подъеду, наберу тебя. И прости еще раз, что разбудил, — сказал он, и Алина повесила трубку.

Собралась она все-таки за полчаса. Приняла душ, высушила и расчесала волосы, немного накрасилась, оделась, посмотрелась в зеркало и подумала, что ей бы не помешал «Визин». А еще, наверное, «антиполицай». Впрочем, подойдет и кофе: она успела выпить одну чашку и как раз заканчивала вторую, когда снова зазвонил телефон. Ровно сорок минут. Наверное, последние четверть часа Чекан сидел и ждал в машине с секундомером в руках.

— Я внизу.

— Да, сейчас спущусь.

Немолодая, но все еще бодрая черная «Мазда» стояла рядом с подъездом. Чекан сидел в машине с телефоном в руке, но, увидев выходящую Алину, тут же прервал разговор и выскочил навстречу. Высокий, атлетичный, светлые волосы коротко стрижены, на мужественном, красивом лице немного смущенная улыбка.

— Привет, извини, что пришлось разбудить, я не стал бы, если…

— Привет. Все в порядке, хватит уже извиняться.

Алина обошла машину и увернулась от неловкой попытки то ли обнять себя, то ли поцеловать в щеку. Чекан быстро забежал вперед и открыл перед ней дверцу. Алина слегка улыбнулась и села, закинув рабочий чемодан на заднее сидение.

— Рассказывай, что там стряслось.

Но сразу рассказать не получилось. Первые десять минут телефон Чекана постоянно звонил, раз за разом повторяя первые ноты мелодии из «Крестного отца». Алина сначала пыталась прислушиваться к разговорам, а потом бросила это занятие, откинулась на сидении и стала смотреть в окно.

Они ехали в сторону северной окраины города и почти миновали его границу. По обе стороны от широкого проспекта высились неправдоподобно огромные, серые и безрадостные новые дома, образующие беспорядочные кварталы, выстроенные на плоских, как доска, пустырях. Лохматые тучи низко проплывали над крышами, как чудовища из воинства небесного Ктулху, и тусклое небо было словно неподвижная поверхность воды, скрывающая молчаливый город, спящий на дне сумрачного водоема. Сколько хватало взгляда, кругом были только исполинские бетонные коробки домов, ветер и промозглая пустота; редкие чахлые деревца растерянно торчали из мокрой земли узких газонов, как заблудившиеся дети. Алина подумала, сколько лет должно пройти, чтобы эти мелкие саженцы хоть как-то оживили здешний пейзаж, но потом решила, что вряд ли у них получится: в этих местах никогда не было лесов, ни триста, ни четыреста лет назад — лишь бескрайние болотистые пустоши, изрезанные поймами молчаливых медленных рек с темной водой.

Чекан наконец убрал телефон в карман и сказал:

— В общем, дело такое. У нас, похоже, серия. Помнишь труп месяц назад?

Алина покачала головой.

— Я помню разные трупы. Давай с самого начала, ладно? А то я туго соображаю сегодня. И мы можем остановиться где-нибудь? Хочу воды купить.

Семен покосился на Алину, собирался что-то ответить, но промолчал.

Они остановились на заправке за кольцевой дорогой, купили воды, жевательную резинку, и долили бензин в бак. Потом сели в машину и выехали на трассу, ведущую дальше на север. Алина пила воду маленькими глотками и слушала.

Ранним утром в полицию позвонили. Неизвестный сообщил об убийстве и подробно рассказал, как найти труп. Звонивший не представился, попытки связаться с ним по номеру, с которого был сделан звонок, не принесли результата — телефон был уже выключен. Наряд патрульно-постовой службы прибыл в указанное место и подтвердил обнаружение тела с внешними признаками насильственной смерти. Туда немедленно выехали оперативники из районного отдела полиции и следственная группа областного ГСУ. Старшему группы хватило одного взгляда на труп, чтобы позвонить в Городское управление уголовного розыска, откуда потом связались с Чеканом, а потом и в следственное управление.

— Заинтриговал, — призналась Алина. — Не томи, говори, что они нашли?

— Ну, ты же сама просила с самого начала. Так вот, возвращаемся к моему вопросу про труп месяц назад. Вспоминаешь?

Алина выразительно взглянула на Чекана.

— Ведьма, — подсказал он.

Алина вспомнила.

— О Господи, — сказала она, и добавила — Вот черт.

— В самую точку, — прокомментировал Чекан.

Труп шестидесятилетней женщины, который лег на прозекторский стол почти месяц назад, был не случаем тривиальным. Детальное описание зафиксированных прижизненных повреждений заняло шестнадцать страниц. Переломы и раздробления пальцев ног и костей обеих стоп; перелом коленных чашечек со смещением; переломы лицевых костей черепа и носа; травматическое удаление третьего пальца правой руки. Причина смерти — ожоговый шок. Бензин, которым облили жертву, вспыхнул, когда та еще была жива. Да, Алина не забыла этот случай. При всем том количестве трупов, которые город каждую ночь выбрасывает на свои улицы и дворы, при всем пугающем многообразии того, что совершается ежедневно в квартирах, домах, парках, на заброшенных автостоянках или в темных лабиринтах гаражей на окраинах, следы таких пыток и истязаний встречаются нечасто. Алина помнила и кое-что еще: по данным протокола осмотра места происшествия, рядом с истерзанным обгоревшим телом была обнаружена фанерная доска с надписью «ВЕДЬМА».

— Хотя труп тогда обнаружили в области, в дачном поселке, дело передали нам, на том основании, что жертва была похищена на территории города, и только потом вывезена за его пределы. По месту совершения более тяжкого преступления должна была, конечно, заниматься область, но там своя история… в общем, мы взяли. Дело попало ко мне и Максу — ты ведь знаешь Макса?

Алина кивнула. Конечно, она знала Макса, как и многих других оперов — «убойщиков» Главного управления. Невысокий, жилистый, темноволосый, всегда собранный и внимательный. Приятель и напарник Семена. Рядом с ним Макс смотрелся, как пинчер возле бульмастифа, но если бы Алине пришлось решать, с кем иметь дело, то она выбрала бы Чекана: от него скорее можно было ожидать снисхождения, а во взгляде Максима Штольца читалась только спокойная и темная неизбежность. Прекрасное качество для оперативника.

— Так вот, от Главка ведем дело мы, — продолжал Чекан. — Деталей в сводках по факту обнаружения тела не было, но проходила информация между нами и областью: короче, эта тема с надписью и сгоревшим трупом так или иначе на слуху. Поэтому, когда сегодня областные опера и следователь увидели то же самое, то сразу позвонили в город, а оттуда уже сообщили мне и Максу. Вот так.

— Сочувствую, — сказала Алина. — И первое убийство совсем не подарок, а если это серия, то резонанс обеспечен.

— Еще какой, — Чекан нервно кусал губы. — Возбудятся все: и наше руководство, и Прокуратура, и Следственный комитет, а то и Москва поучаствует. Повезло, если еще никто не слил подробности на «Геникеевку», потому что если туда попадет — все. Месяц назад у них проскочила заметка, но этим ограничилось. А сейчас материал горячий…во всех смыслах слова, подхватят остальные — и мы потом будем не дело расследовать, а на совещания ходить три раза в день и выслушивать.

Крупнейший городской новостной портал «Геникеевка. ру» носил имя ныне несуществующей петербургской речки, замурованной в подземных тоннелях при застройке центральных кварталов еще в позапрошлом веке. Вероятно, создатели портала видели в этом глубокий смысл: «мы находим то, что надежно скрыто». Или, например, «сюда стекает грязь со всего города». Алина знала, что отношения полиции и Следственного комитета с «Геникеевкой» были специфическими и паритетными. Интернет-издание зависело от новостей, которые получало всеми правдами и неправдами из сводок и от своих информаторов: они обеспечивали контент и возможность первыми размещать репортажи о происшествиях. Полицейское руководство информаторов не преследовало, источниками у журналистов не интересовалось, охотно участвовало в экспертных интервью, но оставляло за собой право в случае необходимости влиять на то, какие материалы должны появиться в новостях, а какие нет. Однако тут все зависело от скорости реакции: иногда информация публиковалась раньше, чем ее успевали остановить, и тогда процесс становился неуправляемым. Новость мгновенно расходилась по всем интернет-изданиям, а оттуда, если была достаточно шокирующей и скандальной, попадала в печатные СМИ и, в конце концов, на телевидение, обеспечивая тот самый резонанс. Конечно, это случалось, только если новость могла успешно выдержать конкуренцию с политическими скандалами, войнами, катастрофами и подробностями запутанной интимной жизни телевизионных кумиров, но Алина была уверена, что серия жестоких убийств с пикантным нюансом в виде зловещей надписи «ВЕДЬМА» легко выйдет в лидеры общественного интереса.

— Понимаю. Но ты же знаешь, мое дело дать ответы на вопросы следствия в экспертизе. Все равно тело к нам привезут вместе с протоколами по месту, сейчас я чем могу помочь?

— Вот как раз с точки зрения серии. Ты видела первый труп, проводила исследование, читала протоколы с места происшествия. Я бы хотел, чтобы ты сама сейчас взглянула и сказала, до всякой экспертизы, это серия или нет. Есть же какие-то характерные повреждения… не знаю, почерк индивидуальный у злодея, который это делает.

— Семен, — мягко сказала Алина, — ты не хуже меня понимаешь, что так не делается. Есть запрос от следствия, формулировка вопросов для исследования, наверняка еще понадобится гистология, токсикология. Я, конечно, могу просто посмотреть и высказать свое мнение, но это будет мнение и не больше, понимаешь? И не факт, что его потом подтвердят результаты экспертизы.

— Я все понимаю, но для нас это вопрос времени. У следствия свои задачи, а у нас — злодея найти, и чем быстрее мы этим займемся, тем больше шансов. И потом, — Чекан широко улыбнулся и посмотрел на Алину. — Твои слова для меня важнее любой экспертизы, ты же знаешь. Я тебе верю.

— Грубая лесть засчитана, — Алина чуть улыбнулась в ответ. — И пожалуйста, следи за дорогой, я хочу живой доехать.

Она откинулась на спинку сидения и стала смотреть в окно. Вдоль узкого шоссе мелькали пустые поля в неряшливых пятнах грязного снега, их сменили редеющие серые перелески, потом высокие тонкие сосны прозрачного леса, сквозь которые виднелись пустыри и недостроенные коттеджные поселки с домами, похожими на кирпичные мавзолеи местечковых вождей. Низкое небо набухло сумрачной влагой, и застыло, как будто решая, пролиться дождем или осыпаться снегом.

Машина свернула с шоссе, и некоторое время они тряслись по ямам грунтового проселка, спускавшегося к железной дороге. Затем миновали переезд, проехали еще пару километров по сравнительно ровному асфальту и въехали в поселок. Узкие улицы с огромными грязными лужами петляли между заборами из штакетника и проволочными оградами. Поселок был старый и тихий: не разграфленное на шахматные квадраты плоское поле с сараями и вагончиками на шести сотках, а настоящее респектабельное селение, с соснами и елями на песчаных холмах, зарослями дикого кустарника вдоль обширных участков, на которых стояли большие дома, построенные еще дедами и прадедами тех, кто сейчас приезжал сюда в дачный сезон.

— Хорошее место, — сказала Алина. — Летом, наверное, очень красиво.

Чекан свернул направо, проехал по короткому проселку, уходящему в лес, и остановился.

— Все, мы на месте.

Лес был окутан серым влажным туманом. Воздух густой и влажный, пах прелой хвоей и талой водой. Тревожная резкая вонь бензина, горелого пластика и плоти висела в нем, словно дым. Впереди на дороге стояло несколько автомобилей: два невнятных седана, видавшая виды просевшая зеленая «шестерка», и серый джип «Прада» Штольца. Вокруг возвышались неподвижные деревья, слева на невысоком пологом склоне стоял обветшавший дом. Облупившаяся краска была когда-то зеленой, а сейчас стала цвета дождя и леса. То, ради чего приехала Алина, находилось рядом с невысоким бетонным столбом на половине расстояния от дороги до дома: бесформенная почерневшая масса, вытянутая кверху и увенчанная обугленным шаром. Рядом топтался и мерз, как часовой, высокий пожилой мужчина в сизом коротком плаще. Между машинами и домом в утренней дымке бродили люди: входили и выходили из покосившейся задней двери, что-то рассматривали в грязи и талом снегу, негромко переговаривались.

Сюрреалистичный пикник по случаю насильственной смерти.

Два человека, стоявших возле джипа, подошли к ним.

— Привет, Семен! Заждались. Алина, доброе утро.

Штольц был в черной водолазке под кожаной курткой, блестящих черных ботинках, подтянутый, собранный, бодрый. Он окинул Чекана и Алину быстрым внимательным взглядом, и ей почему-то захотелось начать оправдываться.

— Привет, Макс, — сказала она.

Штольц представил второго, молодого человека с всклокоченными светлыми волосами и одетого так, словно собирался он наспех и в темноте.

— Никита Соловейчик, следователь из областного управления. Это он нам звонил.

Приветствия, обмен рукопожатиями. Алина отошла к машине, достала из салона свой чемоданчик и пару резиновых перчаток, а когда вернулась, Штольц говорил:

— Когда «пэпсы» приехали, то даже в дом не сунулись: стояли и ждали оперов. Те осмотрели дом, там пусто, только в первой комнате следы: кровь, мебель сдвинута. А потом уже Никита подъехал со своей группой и увидел вот это.

Трое мужчин развернулись в сторону, куда показывал Штольц. Алина тоже взглянула. В мокрый песок проселка был криво воткнут деревянный неструганный брусок с прибитым листом фанеры.

Несколько секунд все молча смотрели на надпись. Потом Чекан отвернулся и спросил:

— Уже есть что-нибудь?

— Не очень много, — Макс покачал головой. — «Пэпсы» с местными операми поехали в поселок на обход и поиск свидетелей, только они вряд ли кого найдут: здесь до лета все вымерло. Следы автомобиля или людей снять не получится: снег, дождь, все, что не смыло, то растаяло. В доме криминалисты работают, но пока ничего. Владельца дома устанавливаем. Но есть и хорошие новости.

Он достал из кармана свернутый прозрачный пакет и протянул Чекану. Там был паспорт в яркой обложке и веселой надписью: «Паспорт блондинки».

— Вот, лежал рядом с табличкой. Осторожнее только, лучше перчатками.

Алина натянула перчатки и подошла к Чекану. Он раскрыл пакет, а она осторожно достала паспорт. С фотографии на нее смотрела серьезная большеглазая блондинка с пухлыми губами.

Титова Оксана Валерьевна. Судя по году рождения, двадцать восемь лет. Судя по отметкам в паспорте, одинокая мама шестилетней дочки.

Где-то недалеко зазвонил телефон. Скрипнула и хлопнула задняя дверь. С низкой ветки сосны сорвалась тяжелая капля.

— Сейчас, конечно, на свою фотографию Оксана Валерьевна мало похожа, — продолжал Штольц, — но если это она, то вот, смотри еще.

На экране смартфона Штольца была открыта страница Социальной сети. С нее томно улыбалась, стоя в длинном платье на фоне стены с черно-белым узором, та же блондинка, только теперь она называлась Oksana «Chanel» Titova. Над именем было написано: «заходила вчера в 20.37».

— Сколько времени нужно, чтобы подготовить опознание?

— Стандартно, после всех экспертиз, — ответила Алина. — Сутки минимум. Лучше двое, я еще труп не видела. Может быть, там сутки только туалет займет. Сейчас посмотрю и скажу.

Каблуки мягко вдавливались в слой прелых листьев. Сразу стало казаться, что ноги промокли.

Высокий мужчина в сизом плаще услышал ее шаги и обернулся. На нем были большие очки в толстой старомодной оправе. Седые короткие волосы торчали, как сапожная щетка.

— Здравствуйте, я Назарова Алина Сергеевна, руководитель отдела экспертизы трупов городского Бюро.

Пожилой мужчина посмотрел на нее сверху вниз с выражением безразличия и пожевал губами.

— Знаю, наслышан. А я Осадчий Федор Федорович. Районный судебно-медицинский эксперт.

Он кивнул и переступил ногами в неуклюжих ботинках. Алина поставила чемоданчик на землю, присела на корточки и взглянула на тело.

Стало ясно, почему издали труп показался бесформенным: полностью скрывая бедра, низ живота и ноги до колен, на теле расплылась обгоревшая куча оплавленных слоев ткани и пластика, из которой торчал почерневший изогнутый металл.

— Синтетика, — бесцветным голосом сообщил Федор Федорович. — Это она так горит. А железки от чемодана: ребята рядом пластмассовое колесико нашли.

Алина подняла голову: старый эксперт нависал над ней и смотрел через очки. Она пожала плечами и отвернулась.

Кроме бедер, слипшихся с оплавленной массой, пострадали голова, плечи, груди сморщились, как сушеные ягоды, остатки волос на голове запеклись и порыжели, распухшее, будто шар, лицо покрылось слоем копоти, обгоревшие веки запали. Обуглившаяся кожа полопалась, покрывшись длинными тонкими трещинами, сочащимися желтой сукровицей. Между грудей чернел какой-то пригоревший ошметок.

— Сожгли уже мертвую, — опять подал голос Осадчий. — Складок нет на лице. И кожа без волдырей.

Алина снова посмотрела вверх.

— Вы это в протокол осмотра тела занесли? — спросила она.

— Не успел, — ответил старик, и Алине показалось, что слышит в его голосе оскорбленные нотки.

— Что значит, не успели? Вы уже почти два часа здесь.

— Так я начал. А потом сказали, что начальство из города приедет. Вы, то есть. Ну я и решил подождать, не заполнять ничего. Вам ведь виднее.

Тон, каким это было сказано, предполагал, что Алине немедленно должно было стать стыдно за все: работу в городе, кандидатскую степень, должность, зарплату, а более всего — за внешность, возраст и пол. Она хотела было ответить, но подумала про стоящую рядом с джипом Штольца изнуренную жизнью «шестерку», взглянула на топчущиеся по талой грязи башмаки, на нитки, торчащие из полы плаща, вздохнула и сказала:

— Отсутствие складок и морщин без копоти еще ничего не значит. Но я с Вами согласна, сжигали труп.

Алина прикоснулась кончиками пальцев в перчатках к обугленным складкам кожи на шее.

— Посмотрите, видели это?

Осадчий, кряхтя, согнулся, расставив скрипнувшие суставами ноги.

— Видел, проволока. Прикрутили к столбу, когда усаживали. Вокруг груди такая же.

— Нет, кроме нее. Вот здесь, блестит.

Старик прищурился и всмотрелся в тонкую медную полоску, утопленную глубоко в черной коже.

— Удавка как будто.

— Провод. Пластик сгорел и оплавился, а медные жилы остались.

Алина заглянула за спину покойницы: руки согнулись в локтях от жара, на запястьях оплавилась широкая клейкая лента. Все пальцы были на месте.

Алина встала, взглянула на белые ноги, торчащие из обугленной груды, и вздрогнула. Одна стопа была целой, темно-вишневый лак на ногтях краснел, как поздние ягоды на снегу. Пальцы левой были раздроблены и торчали осколками костей из толстой корки запекшейся крови.

— Можете продолжать составление протокола, — сказала Алина. — Начальство разрешает. Потом передадите его мне. За доставку тела в город не беспокойтесь: я сама все организую.

Она отошла на несколько шагов в сторону и остановилась. Тусклый мир вокруг будто качнулся.

…За тонкими стенами старого дома люди в защитных костюмах собирают кровь и мочу, ищут мельчайшие следы происшедшего — археологи новейшей истории, изучающие очередной ее эпизод. Один из них выходит наружу, стоит, вдыхая влажный, с холодной испариной воздух, и возвращается в тьму, скрывающую комнату, ставшую камерой пыток. На пологом склоне глубокая борозда, вспаханный след среди влажных листьев и талого снега — здесь волокли труп к месту последней сцены рокового спектакля. В конце борозды сидит, свесив голову, обгоревшее тело женщины, носившей паспорт в веселой обложке «Блондинка»: оно в черных пятнах обугленной кожи, а там, где нет черноты, зияет багровый и желтый. Три сыщика ходят по кромке спящего леса, как гончие, которые чувствуют зверя, но не могут взять его след. Рядом с ними на короткой доске надпись «ВЕДЬМА», вбитая в мокрый песок чужой неизвестной рукой, а над ними деревья — высокие, старые, тянутся вверх, как струны, до самого неба. Оно словно призрак нависло над миром, охватив туманным саваном от края до края, и кажется, будто небо смотрит на все холодным бесстрастным взглядом никогда не мигающих глаз…

Алина помотала головой, прогоняя накативший морок. От всего этого веяло какой-то запредельной, стылой жутью, как будто здесь произошло что-то большее, чем просто истязания и убийство; и ей показалось, что все, кто тут есть сейчас, ощущают прикосновение к этой пугающей тайне, но стараются не думать об этом и не подавать вида. Алина уже испытывала однажды подобное чувство, когда в октябре вместе с Гронским раскладывала на столе жуткий пасьянс из фотографий жертв зловещего ночного охотника. Сейчас это чувство вернулось предвестьем грядущих кошмаров.

Чекан разговаривал с возвратившимися патрульными и оперативниками: кажется, они кого-то нашли, с кем-то поговорили и даже решали сейчас вопрос о задержании для выяснения…

— Семен, — позвала Алина. — Можно тебя на минутку?

Они отошли в сторону и встали рядом с его машиной.

— Давай так. Я просто перечислю тебе факты, а ты сам решишь, что с ними делать дальше. Потому что есть сходства, а есть и различия. Во-первых, прошлый раз жертву сжигали живой. Сейчас жгли мертвое тело. Скорее всего, что ее удавили каким-то проводом. Во-вторых, тело первой жертвы было изувечено гораздо сильнее. В этот раз ограничились пальцами на левой ноге. Но если ты хочешь мое субъективное мнение, то да, это серия. Это тот же злодей. И вот еще что: я считаю, он делает это не ради удовольствия. Или во всяком случае, думает так.

— Почему?

— Потому что в этом случае он изувечил бы и вторую, так же, как первую. И сжег бы живьем.

Было тихо. Голоса полицейских доносились будто сквозь вату. Где-то рядом падали в талую лужицу капли воды с ветки сумрачной ели.

— Мне кажется, он нам хочет что-то сказать.

— Знать бы, что, — заметил Чекан.

— Он будет стараться нам объяснить, — негромко сказала Алина. — Снова и снова. До тех пор, пока мы не поймем.

22 марта 20… года.

Утром в понедельник Алина безжалостно вытащила из вазы и ведер еще не увядшие розы, собрала их в огромную охапку и вынесла из квартиры. Жирные багровые лепестки раскрытых бутонов назойливо лезли в лицо, забивая ноздри сладковатым липким ароматом, шипы злобно цеплялись за пальто. Алина ждала лифт и изо всех сил прижимала к себе цветочный сноп так, что трещали стебли.

— Доброе утро! Ой, какие цветы красивые! Вы их выбрасывать несете?

Из-за ярко-алой одуряюще пахнущей массы она не сразу заметила свою соседку из квартиры напротив, приветливую девушку лет двадцати пяти, светловолосую, милую. Она жила вместе с подружкой, похожей на большеглазую мышку: сейчас многие снимают жилье на двоих. Алина пыталась вспомнить их имена, но не смогла.

— Доброе утро, — отозвалась Алина. — Да, запах от них невыносимый. И подвяли уже, кажется.

— Ну что Вы, — девушка изобразила жалостливую гримаску. — Они еще могут долго стоять, если их подрезать, а в воду добавить…

— Ну так забирайте.

На лице соседки отразилось мгновенное колебание, но потом она рассмеялась и покачала головой.

— Нет, я на работу еду, на двое суток, и подруга тоже на сутках, некому будет ухаживать. Да и это же Вам подарили. А так, конечно, жалко. Очень красивые цветы.

Ворох роз поверх мусорного бака превратил помойку в подобие арт-инсталляции. Красные цветы припорашивал мелкий снег, и Алине казалось, что розы с ненавистью смотрят ей вслед.

На работу Алина поехала на отцовском BMW, так и оставшегося у нее после осенних событий. Она всегда ездила за рулем, когда твердо решала обойтись вечером без визита в «Дрейк».

Днем она нашла немного свободного времени, закрылась в кабинете, села за стол и положила перед собой телефон.

Конечно, за эти четыре месяца Алина пробовала найти Гронского. Не так, чтобы очень настойчиво, но все же пыталась.

Его квартира была закрыта и, судя по всему, пустовала. Алина приезжала сюда в конце ноября, примерно через неделю после того, как в последний раз попрощалась со своим странным напарником — казалось, что попрощалась навсегда. Во дворе у подъезда все еще стоял его «Рэнглер», одинокий, печальный, покинутый, постепенно покрывающийся характерной серой пылью, как и любая машина, на которой больше никто не ездит. Алина слегка погладила автомобиль по крылу, и на перчатке остались белесые пятна. Она вошла в подъезд, поднялась на третий этаж, немного постояла у запертой двери, а потом нажала на кнопку звонка, просто, без всякой надежды. Дребезжащая трель была приглушенной, и звучала так, что сразу становилось ясно: никто не откроет. Алина позвонила еще раз и прислушалась. За дверью квартиры была только вязкая, плотная тишина.

Телефон Гронского был выключен, на электронные письма он не отвечал, страницу в Социальной сети удалил.

В январе, на пике обострившихся переживаний, тревожных снов и все более продолжительных посиделок в «Дрейке», Алина приехала к дому Гронского еще раз. Автомобиля у подъезда уже не было. Алина не стала подниматься к квартире, просто походила вокруг, посмотрела на темные окна, на террасу, занесенную снегом, на темнеющие под белым покровом стол и старые стулья, а потом, уже поздно вечером, решилась и позвонила Кардиналу. Бывший опекун и наставник Гронского говорил с ней холодно, но вежливо, терпеливо, и сказал, что понятия не имеет, где сейчас находится его воспитанник.

— Дорогая Алина Сергеевна, я, конечно, предпринял определенные меры, чтобы его найти, но они не увенчались успехом, а тратить на эти поиски слишком значительные силы и средства я счел неразумным, — сообщил Кардинал. Голос его был немного усталым. — Я не знаю, где сейчас Родион и что с ним, но, если Вам повезет больше, передайте, что он может перестать играть в глупые прятки. Он мне больше неинтересен: ни как подопечный, ни как друг, ни как человек, который выставил меня идиотом, нарушив данное слово. Пусть живет спокойно, потому что для решения вопроса, на помощь в котором я когда-то рассчитывал, нашлись другие способы. И кстати, его машину мои люди поставили на надежную стоянку, мало ли что. Если объявится, пусть забирает.

Было очевидно, что это конец. Даже Кардинал, пусть и не используя все свои ресурсы, искал и не нашел Гронского, а значит, ей можно было даже не пытаться отыскать человека, специально обученного исчезать без следа в больших городах — если, конечно, он еще оставался в городе. И Алина смирилась, но, как оказалось, только на время.

«ВЕДЬМА». Надпись на фанерной доске была как предупреждающий знак. Алина почувствовала, что перед ней открывается дверь, ведущая в другой мир, который, как ей казалось, был навсегда для нее потерян, но, чтобы войти в него, ей требовался напарник — тот, кто однажды уже провел ее туда.

Она думала об этом, когда в воскресенье проводила исследование обгоревшего искалеченного тела, доставленного в Бюро во второй половине дня; когда писала отчет о вскрытии, отвечала на составленные с ее же помощью вопросы следствия, назначала дополнительные экспертизы; когда поехала на такси прямо домой, не заезжая в паб.

И сегодня она снова набрала номер Кардинала.

— Алина Сергеевна, разве я не сказал Вам все в прошлую нашу беседу? Я действительно не имею никаких версий насчет того, где находится Родион. Да и с чего Вы взяли, что он вообще в Петербурге? Может, уехал куда-нибудь.

— Ну, а если предположить, что он остался в городе, где его можно искать?

Кардинал молчал.

— Послушайте, — почти взмолилась Алина, — Вы же его учили, знаете, как он думает, как действует… Если предположить чисто гипотетически?

— Ну, только если гипотетически, — Кардинал на секунду задумался. — Кроме Вас и меня друзей и знакомых у него нет, во всяком случае, таких, у которых он мог бы остановиться. В заброшенных домах, на чердаках и подвалах Родион точно не будет скрываться, во всяком случае, так долго — это не функционально, да и не безопасно со всех точек зрения. Скорее всего, он просто нашел способ снять квартиру, без лишних формальностей, агентов и договоров. Это не сложно, хотя всегда остаются риски того, что придется срочно искать другое жилье, если у хозяев изменятся планы. В идеале подошел бы дом или квартира без владельцев — живых, во всяком случае — и без жильцов, не приобретенные в собственность и не взятые в аренду, место, про которое никто не знает и куда гарантированно никто не придет: ни наследники, ни бывшие квартиранты, ни их знакомые. Петербург — это очень большой город, Алина Сергеевна, и, если знать, куда свернуть, тут можно найти, что угодно. И Родион, видимо, знает, куда надо сворачивать, лучше, чем Вы и я.

Алине оставалось только извиниться за беспокойство и попрощаться.

Она убрала телефон и открыла нижний ящик стола — тот, в котором обычно скапливаются ненужные бумаги, сломанные ручки и рассыпавшиеся скрепки. Приподняла пустые папки и посмотрела на оскаленную морду зверя из темной стали — навершие рукояти большого изогнутого ножа. Оружие ночного потрошителя, старое, недоброе, тяжелое, все еще лежало в ее столе, завернутое в прозрачную пленку. Она прикоснулась пальцами к рукоятке, взялась за нее и с усилием вытащила кинжал наружу. Грозное лезвие тускло блеснуло в электрическом свете, как будто оскалился сквозь сон дремлющий хищник. Одно из немногих материальных свидетельств ее приключений: этот нож, телефонный номер Кардинала, едва заметные следы когда-то глубоких царапин на щеке, скрытые под тональным кремом. И несколько мест в городе: бывший бар «Винчестер», на месте которого сейчас открылась кондитерская; двор, где она впервые встретила Гронского; паб «Френсис Дрейк»; закрытый и обнесенный забором медицинский центр «Данко»; затянутые зеленой строительной сеткой руины сгоревшего дома в трущобах Коломны; дом Кристины на Кирочной…

Алина откинулась на спинку кресла. Сердце заколотилось от внезапной догадки.

Место, про которое никто не знает и куда гарантированно не придут ни наследники, ни бывшие квартиранты. Квартира без живых владельцев.

Впервые за четыре месяца Алина ушла с работы вовремя. Вечерний город встретил ее мокрым сумраком, тревожной лихорадкой огней, нервными пробками, тенями на тротуарах. Она с трудом нашла свободное место шагах в тридцати от нужного дома, припарковалась и вышла под ветер и дождь.

Огромный дом в центре похож был на дремлющий замок. Гигантские двустворчатые входные двери, позеленевший лик мёртвого ангела над входом, широкая пологая лестница с тусклой лампочкой на лохматом от пыли шнуре, замурованный камин, лабиринт гулких коридоров, распухшие от старости двери квартир с гирляндами грязных звонков, оскверненные граффити стены, чудом уцелевшие витражи в мутных окнах — ничего не изменилось с той памятной ночи четыре месяца назад, но Алине показалось, что дом как будто бы странно опустел. Не слышно было ни шагов, ни звуков из-за дверей, застыли в молчании лифты; только светящиеся желтым и красным окна, которые она видела, идя через длинную галерею высоко над двором, свидетельствовали о таинственной жизни.

Алина перешла в другую часть дома, поднялась на последний этаж, а потом еще чуть выше, по короткому лестничному маршу, который заканчивался маленькой площадкой с единственной деревянной дверью. Звонка на ней не было. Алина подошла к двери и прислушалась. Пустая тишина, как и во всем доме. Ни шороха, ни скрипа. Она осторожно взялась за ручку и подергала: дверь чуть подалась вперед и назад, но была закрыта; язычок замка тихо лязгнул в пазах. Алина подумала, подняла руку и постучала. Негромкий стук отозвался звонким эхом; где-то внизу хлопнула дверь и послышались шаги. Алина вздрогнула, отступила назад и замерла. Потом спустилась ниже, открыла сумочку, достала ручку, маленький ежедневник, вырвала оттуда лист и, пристроившись на потрескавшемся подоконнике, стала писать, щурясь в тусклом ночном свете. Нацарапав несколько слов, она снова подошла к двери и плотно засунула сложенный вчетверо листок в щель у замка.

В глубине дома с лязгом и грохотом заработал механизм лифта. Снова хлопнула дверь, зазвучали шаги. Алина посмотрела на торчащую из двери записку, кивнула, и стала спускаться к выходу.

Следующий день прошел в ожидании. Алина увеличила громкость сигнала на телефоне до максимума и каждый раз едва не подскакивала, когда аппарат надрывался мелодичным ревом. Как это обычно бывает в таких случаях, позвонили все: беспокойные следователи задавали вопросы о сроках готовности результатов исследований, настырные оперативники просили предварительных выводов, ассистентка Лера предупредила, что заболела, папа поинтересовался, как у нее дела, и в своей обычной неторопливой манере пытался что-то рассказать о своих, с кафедры Академии просили срочно посмотреть и согласовать новое расписание семинаров, а полузабытая знакомая по спортклубу интересовалась, нельзя ли помочь ее племяннице с поступлением в Медицинскую Академию. «Как сговорились», — думала Алина. Во второй половине дня позвонил Чекан: Алина чуть не уронила в умывальник совсем уж не вовремя заголосивший телефон, схватив его мокрыми руками, и на предложение встретиться вечером и «где-нибудь посидеть» ответила так, что самой стало стыдно.

В среду звонков было уже не так много, но громогласный сигнал по-прежнему заставлял Алину выхватывать телефон со скоростью, которой могли бы позавидовать бывалые стрелки Дикого Запада. За весь день она практически ни разу ни присела, а когда сгустились ночные сумерки и крупный дождь злорадно застучал в окна, как будто издевательски приглашая выйти на улицу, напряженное ожидание сменилось усталостью и раздражением. Может быть, она что-то не так написала в своей короткой записке, которую оставила в дверях? «Привет! Нужна твоя помощь. Позвони мне, пожалуйста, это важно. Алина».

Ну конечно! Она не написала номер! Вот дура!

Вообще-то, Алина специально не стала напоминать номер своего телефона на случай, если записка попадет в посторонние руки, но ведь Гронский мог потерять ее контакт: выбросить вместе с сим-картой, оставить в старом аппарате, да мало ли, что еще могло случиться! О том, что она ошиблась в выводах о месте нахождения своего бывшего напарника, Алина думать не хотела. И уж тем более о том, что он просто не счел нужным ей позвонить.

Она решительно собралась, надела пальто и вышла из Бюро. Мокрый холодный ветер зло резанул по лицу, но Алина его не замечала: она думала о том, что ей нужно срочно еще раз съездить туда, где осталось ее короткое послание — по крайней мере проверить, на месте ли записка. А еще потому, что она не могла больше ждать.

Большой старый дом встретил ее надменной тишиной. Алина стремительно прошла по лестницам и коридорам, миновала галерею, в разбитые окна которой с низким порывистым воем дул ветер, и почти бегом поднялась к скрытой сумраком двери.

Краешек сложенного листа бумаги белел в щели у замка.

Алина подошла ближе и присмотрелась. Да, ничего не изменилось: записка все так же плотно всунута ровно на том же месте, где была два дня назад. Алина вытянула листок из щели: никаких следов того, что бумагу разворачивали, а потом сложили обратно — ни лишних складок, ни заломов. Написанные от руки слова неразборчиво темнели во мраке.

Алина немного постояла в безмолвной темноте, держа в руке листок и думая, стоит ли дописывать номер своего телефона. Потом посмотрела на дверь и несколько раз сильно, отчетливо постучала костяшками пальцев по деревянному полотну. Стук гулко отозвался в пустынных пространствах закрытой квартиры. Алина скомкала записку, сжала кулак и ударила снова, еще и еще. Эхо как грохот больших барабанов покатилось по лестнице вниз. Дверь затряслась, протестующе лязгнув замком. Алина опустила загудевший от боли кулак и врезала ногой так, что дрогнули старые стены и стекла в расшатанных рамах.

— Никого нет дома.

Алина резко развернулась. У подножия лестницы, в синеватом ночном свете, стояла старуха, ветхая и древняя, как здешние оконные переплеты. Казалось, что с нее даже осыпалась чешуйками краска, оставляя пятна, похожие на следы разложения. Жидкие седые космы сухими водорослями свисали с желтого, как сыр, черепа. Старуха уставилась на Алину тусклыми бельмами глаз и повторила:

— Никого нет дома.

Голос был дребезжащим и мертвым, как если бы его записали на жестяной пластинке и проигрывали на патефоне с медной иглой.

— Спасибо, — ответила Алина и почти не услышала собственных слов за гулкими ударами сердца. — Я так и поняла. Уже ухожу.

Она осторожно спустилась на несколько ступеней и остановилась: проходить мимо старухи почему-то очень не хотелось. Та стояла неподвижно и не сводила с Алины мертвенно-голубого взгляда. Пахло лекарствами и застарелой мочой.

Алина ступила еще несколько шагов, быстро, как школьница, проскользнула мимо старухи и торопливо, почти бегом, стала спускаться ниже.

— Никого нет дома! — проскрежетала ей вслед жестяная пластинка. — Никого нет дома!

Алина выскочила из дома, с облегчением вдохнув влажный воздух. Она подошла к своей машине, постояла минуту, переводя дыхание, потом села за руль, вынула телефон и набрала номер.

— Семен, привет! Можешь завтра найти для меня немного времени?

25 февраля 20… г.

Раньше остров назывался Воронья Глушь. В прежние времена люди умели давать правильные названия.

Днем он почти незаметен. Слишком много широких мостов, улиц, высоких серых домов, слипшихся в плотные ряды вдоль шумных проспектов; слишком много машин и людей. Темные старые реки стиснуты между каменными набережными так, что с трудом влекут свои медленные холодные воды. На автомобиле можно пересечь остров за пару минут, неспешным шагом — за четверть часа. Но тут никто не ходит и не ездит неспешно: днем всех подгоняет лихорадочная суета, а ночью — нечто другое. Ночью остров снова становится Вороньей Глушью, местом, куда лучше не заходить, а если уж зашел, то не задерживаться.

Для Ивана Каина этот остров казался настоящей находкой.

Каин был истинным художником, а значит, умел видеть невидимое. Уже полсотни лет он рисовал то, что было скрыто от других за символическими покровами зримого мира, с тех самых пор, как в раннем детстве взял в руки зеленый карандаш и на куске оберточной бумаги неумело, как позволяла несовершенная еще тогда техника, изобразил многоногую тварь, прячущуюся в темном углу под потолком родительской спальни. Рисунок получился выразительным и обеспечил ему в качестве награды поход к детскому невропатологу, потом к психиатру, и успокоительные препараты в течение нескольких лет. Но талант оказался сильнее таблеток и докторов. Каин продолжал рисовать ночных гостей спящего дома: они заглядывали в окна, сидели голубоватыми вытянутыми тенями вокруг пустого обеденного стола, выползали из тесных кладовок. Старухи и туманные девы, неродившиеся младенцы и самоубийцы, наложившие на себя руки в пьяной тоске одиночества, обитатели соседнего мира — пустые глаза, лица как белые маски, перекошенные в беззвучном вопле черные рты; пауки с сотнями тонких, как волосы, лапок, приземистые толстые жабы, спруты с щупальцами из толстых мохнатых гусениц. Невидимые друзья его детства и отрочества, первые ценители дара, которому Каин был верен и за которым следовал всю жизнь, не раздумывая, а только перенося на бумагу, дерево, холст явленные видения.

Год назад его визионерство стало пророческим. К тому времени Каин называл себя художником-некрореалистом, и имел широкую известность в узких кругах, далеких от академической живописи. В пыльной комнате коммунальной квартиры, в трансе бессознательного акта творения, он исписывал холст за холстом ликами смерти в разных ее проявлениях: проступающий темными пятнами из-под весеннего снега труп, пролежавший всю зиму в лесу, или нежный лик девушки-самоубийцы, выброшенной вместе с сором на берег холодной реки: позеленевшая кожа, прозрачная плоть, мутная вода вместо глаз. Но в какой-то момент оказалось, что он рисует не прошлое, а будущее. Девять картин «Петербургского цикла», девять растерзанных женских тел в лабиринтах сумеречных дворов, а потом последняя, десятая, запечатлевшая его тогдашнего соседа по квартире, старика-библиографа, исчезающего в бушующем пламени пожара, который вместе с ветхой коммунальной квартирой и старым домом уничтожил и все картины Каина — кроме этой, последней.

Социальные службы отвели Каину угол в бараке старого общежития на окраине. В комнате без окна помещались две койки, тумба и расшатанный шкаф, до кухни и ванной приходилось идти по длинным извилистым коридорам, похожим на ходы в каменном муравейнике. Отовсюду неслись голоса, сиплая музыка, пьяные крики и звериные стоны. Топали шаги по скрипучим полам, звенело битое стекло, скрипели пружины кроватей. Но художник был доволен и этим жилищем: он мог дальше служить своему изменчивому дару, который теперь проявился в другом — Каин стал рисовать портреты домов.

Он находил их по наитию, во время вылазок в ночной город. Дома были похожи на гигантские старые грибы, проросшие из сырой почвы столетних напластований страха: провалившихся погостов, замурованных рек, засыпанных трясин — погребенных, но живых. Чаще всего это были давно оставленные живыми жильцами строения: они медленно ветшали, разъедаемые проказой плесени, и таращились в пустоту черными глазницами выбитых окон. Каин писал их, как видел: обителями призрачной жизни, хранителями памяти прошлых веков, слышал звуки во тьме их заброшенных комнат, видел призраки замурованных в стены безымянных покойников, спускался к основанию кирпичных корней старой кладки, что уходили в сочащийся влагой болотистый грунт. Иногда он рисовал их в виде людей: угасающих отпрысков знатного рода, надменных и желчных, и окна на ткани истлевших мундиров и фраков превращались в квадратные пуговицы. Порой Каин покидал центр города, трясся в дребезжащих безлюдных трамваях, брел в темноте по талому снегу и грязи, чтобы сделать на страницах большого блокнота наброски домов, стоявших на месте исчезнувших кладбищ. Высокие, мрачно-торжественные здания середины прошлого века с колоннами, портиками и арками; приземистые просевшие в землю бараки; плоские серые пятиэтажные коробки в рабочих районах — все они были местами, где живые, сами не зная о том, соседствовали с мертвыми, каждый день попирая их кости.

Остров Воронья Глушь исстари был заповедным. Чуть больше трех веков назад в его юго-восточной части находилось кладбище для иноверцев, встретивших свою смерть на строительстве угрюмого северного города. Неглубокие могилы без крестов, камни с надписями на чужих языках, грубые склепы из досок и глины. Потом рядом с ним был создан Аптекарский огород для нужд Императорского двора и солдат гарнизона, и остров закрыли для посторонних. У единственной наплавной переправы стояла дозорная вышка, вход и выход был строго заказан без особого на то дозволения Смотрителя огорода и острова, выходца из туманной Шотландии. Он имел полную власть в слободе из пятидесяти с лишним дворов, и под его неустанным присмотром трудились аптекари из дальних стран: выращивали чужеземные травы, варили тинктуры и снадобья, ходили, склонившись над грядками, пряча лица в тени капюшонов, бормотали слова молитв и заклятий, обращая их к влажной земле. Свое дело они знали отлично, и пока ко двору Императора поступали целебные травы, никого не тревожило то, что еще происходит на острове. Слободских из числа местных жителей за пределы острова не пускали, а через сам остров никто не проезжал за ненадобностью: севернее его все равно ничего не было, кроме болот и лесов. Если и оставались какие свидетельства о делах трехсотлетней давности, то сгорели в пожаре, уничтожившем архивы Аптекарского огорода.

От слободы на север острова вела узкая просека, коридор среди дремучего елового бора. Работные люди, которых ни к огороду, ни к домам аптекарей близко не подпускали, видели иногда, как фигуры в плащах с капюшонами уходили под вечер по просеке во главе со смотрителем, возвращаясь только с рассветом. Редко кто из местных решался ходить к северному краю, да и нужды не было, но слухи бродили: об огнях среди темного леса, о мелькающих призрачных тенях, о пронзительных криках, словно голосила разбуженная нежить, и каменных древних столбах на болотистом берегу.

Каин стоял перед домом, закрыв глаза. Дождь и снег взяли передышку, словно устав от долгого спора, и низкое небо затихло в оцепенении ночи. Это было хорошо: можно было открыть блокнот и сделать несколько набросков. Дом у самого северного берега острова, рядом с мостом, был пуст и заброшен. Он вытянулся вдоль проспекта, отделенный от него узкой полоской сквера с высокими старыми деревьями, безмолвный, холодный, пустой. Ряды черных окон на трех этажах — некоторые открыты, в некоторых не хватает стекол. Над портиком главного входа высокий витраж в виде арки. Разверстый черный дверной проем зияет, как вытянутый в беззвучном крике рот на картине Мунка. По обе стороны от него — два черных, высоких дерева; одно из них расколото надвое молнией. По проспекту за спиной у художника проносились редкие ночные машины, но здесь, рядом с домом, сгустилась странная тягучая тишь. Ни звука, ни движения. Каин открыл глаза и начал рисовать, быстро, сосредоточенно, не глядя по сторонам. Сначала на листе появились несколько каменных столбов с пятнами мха и лишайника, стоящие посреди темного бора. Каин перевернул страницу. Следующий рисунок — деревянная дача, низкие окна, островерхая крыша; безумный поэт, зашедший в гости к соседям, пишет пальцем на пыльном стекле «Ombra adorata»[13]. Новый лист: яркие огни кафе-шантана, к крыльцу подъезжают экипажи, внутри, в раскаленной, яркой, сверкающей зале играет цыганский ансамбль, взвиваются алые юбки, звенят золотые браслеты, карлики в клоунских одеждах и недобрые маги веселят полупьяных гостей, а нескромно одетые женщины с красными ртами уводят мужчин за собой, в комнаты верхнего этажа. Этот набросок он перечеркивает резкими, извилистыми чертами, образующими языки пламени, и берется за следующий лист. Карандаш теперь движется легко, осторожно: серый день, серые стены, люди с серыми лицами на больничных койках. В подвале движутся тени. Очертания дома уже почти такие, как и сейчас, остается добавить немного штрихов и деталей, и Каин поднимает глаза.

Черные окна смотрят на него в упор, не мигая. Дом как будто придвинулся ближе. Дверь парадного входа открыта, из нее тянет холодом склепа. За высоким витражным стеклом на мгновенье прижалось и снова исчезло чье-то восковое лицо. Ощущение чужого тяжелого взгляда было таким сильным, что Каин даже отшатнулся на шаг. Расстояние между ним и большим, мрачным зданием ничуть не уменьшилось, напротив, кажется, что стены вновь подались вперед. Длинный фасад раскинулся вправо и влево, как руки в хищных объятьях. Из каждого окна на Каина смотрели, он чувствовал это так же ясно, как если бы видел глаза или лица. Но у того, что смотрело, не было ни лица, ни глаз. Он ощутил холодный, цепенящий страх, и в то же время темное, почти непреодолимое желание войти внутрь, в разверстую черную дверь. В этом желании было какое-то смирение ужаса, столь сильного, что податься и подчиниться ему было легче, чем пытаться перебороть. Дверной проем втягивал в себя реальность, пространство и время, и Каин двигался к нему, как будто толкаемый мощным воздушным потоком.

Увесистый блокнот выпал из рук и больно ударил по ноге. Каин рефлекторно нагнулся, оторвав взгляд от разверстой двери, и мир вокруг ожил. Прошумели один за другим два автомобиля; в ветвях высоких деревьев по обе стороны от входа облегченно вздохнул ветер, словно переводя дух; по мокрому гравию проскрипели шаги подгулявшего ночного прохожего: он быстро шел мимо, к мосту, что-то бормоча и шумно дыша через нос.

Каин поднял испачканный блокнот, отвернулся от старого дома и поспешно перешел на другую сторону проспекта, спиной ощущая ненавидящий взгляд. Уже отойдя на добрых полсотни шагов он все же обернулся: мрачное длинное здание чернело в ночи, словно туча.

«Ты вернешься», — не услышал, а как будто почувствовал он. «Я видела тебя. Ты вернешься».

В четверг Алина взяла внеплановый выходной. Впрочем, проснулась она даже раньше обычного, и на этот раз, когда прозвучал телефонный звонок, уже успела собраться, одеться, накраситься и была бодрой, как мотивационная речевка.

— Я внизу, — сообщил Чекан. Голос звучал не слишком приветливо.

— Да, уже спускаюсь, — сказала Алина, натянула сапоги, накинула пальто и вышла из квартиры.

Утро было задумчивым и туманным. Влажная изморозь блестела на кирпичной стене, машинах и голых деревьях. Под ногами на темном асфальте легко хрустнула тонкая ледяная корка.

На этот раз Чекан из машины не вышел: только глянул на Алину сквозь лобовое стекло и перегнулся через сидение, открывая дверь. Когда она уселась рядом и завозилась, пристраивая сумочку на коленях и натягивая ремень безопасности, он молча тронулся с места, даже не посмотрев в ее сторону.

— Привет, — сказала Алина с некоторым удивлением глядя на сумрачный каменный профиль. — У тебя все в порядке?

Чекан кивнул.

— В абсолютном.

Помолчал и добавил:

— Могла бы просто сказать, что тебе не нравятся розы.

Машина медленно проехала мимо помойки. Алина взглянула в окно и чертыхнулась про себя. Проклятые цветы растерзанным ворохом так и лежали поверх мусорного бака; бутоны скукожились, обвисли и потемнели. Алине показалось, что они злорадно взирают на нее из-под слоя белесого инея. Месть живых мертвецов.

— Ну прости, — сказала она и, подумав, осторожно коснулась руки Чекана пальцами в перчатке. — Я не виновата, что твои розы быстро завяли.

— За два дня? — бесстрастно поинтересовался Чекан. — Они на помойке лежат минимум со вторника. А подарил я их в субботу.

«Извини, что не сфотографировалась с ними и не поставила фото себе на страницу в Социальной сети», — чуть не вырвалось у Алины, но вместо этого она попыталась отшутиться:

— Хочешь, я проведу экспертизу и докажу, что в мусор они попали уже мертвыми?

Чекан криво усмехнулся, но на Алину так и не посмотрел. Ладно, пройдет. Алина помолчала минуту — другую, и, конечно, он заговорил первым.

— Ты чего не на работе сегодня?

— Взяла выходной, чтобы с тобой пообщаться. О ведьмах. У тебя как со временем?

Чекан взглянул на часы.

— Через два часа встреча в центре. Давай где-нибудь кофе выпьем, не против?

Алина была не против.

Они остановились у сетевой кофейни, из тех, где ранним утром находят себе прибежище прогулявшие всю ночь пьяницы: грязно-бежевые стены, липкие столики, клеенчатые диваны и яркие глянцевые меню, толщиной с иллюстрированную Библию. Алина заказала капучино, Чекан взял простой черный кофе, очень маленький и очень крепкий. Кофе пах водой из-под крана и горелыми зернами.

— Я думала, ты можешь рассказать, как продвигается расследование, — начала Алина. — Просто захотелось поучаствовать, помочь чем-то…

— Ты и так участвуешь, — заметил Чекан. — Как эксперт.

Алина прикусила губу.

— Слушай, мне трудно объяснить… Это дело меня почему-то зацепило. Очень сильно. Может быть, потому что редко приходится сталкиваться с чем-то настолько необычным: сотни трупов с пьяных поножовщин, аварий, пожаров, самоубийств, семейных драк, застарелая расчлененка какая-нибудь, сейчас уже «подснежники» начались, а здесь нечто совсем другое. Возьмешь меня в стажеры? — она посмотрела на Чекана поверх чашки и улыбнулась.

Он ответил на ее взгляд без улыбки и произнес:

— Так уж редко приходилось сталкиваться с необычным? Девять трупов осенью вряд ли можно считать заурядным случаем. Кстати, то дело так и висит — не на мне, слава Богу. Но вспоминают его почти на каждом совещании. А следователи из ГСУ и наши ребята при этом вспоминают тебя. Тихим, так сказать, незлым словом. Это же благодаря тебе тогда несчастные случаи переквалифицировали в убийства.

Алина пожалела, что выбросила розы.

— Ну, считай, что я соскучилась по необычному. Жить не могу без этого. Хлебом не корми, дай только серийные убийства порасследовать. — Алина вздохнула. — Семен, это просто просьба. Не хочешь, не рассказывай. Но я была бы тебе очень признательна, правда.

— Я это запомню, — ответил Чекан и все-таки улыбнулся. — Только рассказывать пока особо нечего.

После гибели старой гадалки в первую очередь была отработана версия причастности одного из клиентов: это являлось самым очевидным предположением, исходя из рода занятий покойной, способа убийства и пресловутой надписи «ВЕДЬМА». Неизвестный злодей облегчил опознание тела, устроив пожар в приемной несчастной ведуньи, чем помог установить ее личность, но одновременно сильно затруднил определение круга подозреваемых: все записи о приеме посетителей или сгорели, или были похищены самим поджигателем. Пришлось заниматься проверкой входящих звонков: огромный массив информации, где за каждым номером были люди, жизни, истории, зарегистрированные на родственников или фирмы сим-карты, пустышки, не ведущие никуда, имена, которых не было в базах данных, и все прочее в том же духе. Отдельно были изучены сайты и группы в Социальной сети, принадлежащие экстремистским религиозным организациям — тоже ничего. Никто не планировал во всеуслышание уничтожение практикующих ведьм, не намекал о совершенном подвиге. После того, как выяснились некоторые интересные факты биографии погибшей ворожеи — а именно, имевшие место два тюремных срока за воровство и мошенничество, последний из них двадцать три года назад — стали отрабатывать версию о связи убийства с криминальным прошлым — тоже безрезультатно. Ничего не дали и самые первые и, как правило, наиболее эффективные оперативные мероприятия: поиск свидетелей, просмотр видео с камер наблюдения, разработка владельца дома, ставшего местом кровавых событий. Свидетели не нашлись, камеры на улицах и трассах работали через одну и не сохраняли архивы записей, а допрос хозяина пустующей дачи принес только один результат: возбуждение уголовного дела в отношении него самого по факту нахождения на территории домовладения остовов краденых автомобилей.

За месяц, прошедший с убийства «госпожи Стефании», в миру Степаниды Ильиничны Кочерги, энтузиазм сыщиков стал предсказуемо ослабевать и появились тайные надежды на то, что этот случай останется единичным. Смерть злополучной портнихи на прошлой неделе надежды эти разрушила. Серия убийств с особой жестокостью — это не просто очень серьезное преступление; это состязание в скорости с неизвестным преступником, которого необходимо найти до того, как он нанесет очередной удар, и ставки в такой гонке не только человеческие жизни, но еще должности и звездочки на погонах. Работа на месте преступления снова толком ничего не дала: ни следов, ни зацепок для криминалистов, ни свидетелей. В пустующем дачном поселке нашлась только почти выжившая из ума старуха, зимующая в своем доме вместе с козами, собакой и кошкой, да немолодой переводчик, сотрудник футбольного клуба, холостяк, предпочитающий свежий воздух и тишину назойливому гудению душного города. Он был задержан, проверен на причастность и отпущен вечером того же дня. Перспективным казался тот факт, что жертва пропала после прибытия в город на поезде из Москвы: записи с камер видеонаблюдения на вокзале, показания попутчиков, проводников, таксистов были изучены тщательнейшим образом. Результат: уверенность в том, что по платформе потерпевшая шла в одиночестве и туманные воспоминания одного из водителей такси о том, как она прошла мимо и села в ожидавший ее автомобиль на боковой улице. Кажется, машина была большой. Возможно, серого цвета. Значит, убийца знал жертву и ждал ее у вокзала. Проверка телефонных звонков привела к еще одному выводу: преступник использует номера, зарегистрированные на вымышленных лиц, причем к вымыслу относится творчески — согласно реестру абонентов, одного из сотовых операторов, последним на телефонный номер убитой Оксаны Титовой звонил Константин Николаевич Батюшков.

— По крайней мере, можно сказать, что убийца не молод, — заметила Алина. — И с высшим образованием.

— Да, и со специфическим чувством юмора, — ответил Чекан. — Про образование мы тоже сразу подумали: преподаватель или студент-филолог. Ну и проверили, для порядка. Среди знакомых убитой ни студентов, ни преподавателей не обнаружилось.

— А как ты думаешь, кто он? — поинтересовалась Алина.

Чекан на секунду задумался.

— Точно не студент. Слишком организованный для молодого человека. Привык тщательно планировать каждый шаг. Скорее всего, его работа связана с деятельностью, где необходима методичность. А работа у него есть: нужно же на что-то покупать бензин и содержать автомобиль. При всей продуманности действий, смелый до безрассудства и склонный к риску, хотя и оправданному.

— Может быть, он уже убивал раньше, — ответила Алина. — Не так, как в двух известных случаях, но все равно, убивал. По статистике, при задержании серийных убийц обычно выясняется, что трупов за ними гораздо больше, чем считало следствие.

— Об этом мы узнаем, только когда поймаем его. Или найдем еще одно тело, с более раннего эпизода.

Чекан допил кофе, откинулся на спинку стула и, прищурившись, посмотрел на Алину.

— Есть еще предположения, коллега?

Алина кивнула.

— Есть. Я бы постаралась установить, как он ищет жертв. Ведь не просто на улице их выбирает, верно? Должна быть какая-то связь между первой и второй убитыми.

— Гениально! — Чекан улыбнулся.

— Не издевайся.

— Я совершенно серьезно. Потому что ты права. По биллингу звонков установлено, что портниха, начиная с декабря, звонила старой гадалке регулярно, один — два раза в месяц. Скорее всего, была одной из ее клиенток. А это значит…

— Это значит, — подхватила Алина, — что он может выбирать жертв из списков, которые украл из приемной колдуньи. Черт. Там же их много, наверное.

— Именно так. Теперь среди тех, кто ей звонил, ищут не предполагаемого убийцу, а пытаются угадать, кто может стать следующей жертвой. Вариантов, примерно, сотни четыре. Или больше. То есть все клиентки женского пола. И к каждой из них охрану не приставишь. Зато выставили патрули: они теперь в каждом дачном поселке в радиусе ста километров от города, в некоторых даже по две машины. Будем надеяться, что «пэпсы» не проворонят злодея, если он снова станет подыскивать место.

Чекан махнул рукой, подзывая хмурого официанта, и попросил счет.

— Кстати, чуть не забыл, из нового, — добавил он. — Буквально вчера мы получили свидетельские показания с описанием внешности.

Алина чуть не подпрыгнула на стуле.

— Ничего себе! Где его видели, кто? Это же очень серьезно все облегчает, правда?

— Да, очень облегчает, — как-то безрадостно ответил Чекан. — Звонила мать второй убитой, Титовой. Немного пришла в себя и вспомнила, как в день исчезновения дочери к ней домой наведался странный гость. Представился клиентом и передал конверт с деньгами, сто семьдесят тысяч, между прочим. Мы проверили, позвонили в Москву, настоящему заказчику, к которому погибшая ездила: ровно такую сумму ей выдали в качестве предоплаты. То есть наш убийца еще и идейный. Как ты говорила, пытается нам что-то сказать.

— Значит, мать Титовой его описала?

— А как же, в подробностях. Средних лет, среднего роста, нормального сложения. В шляпе, очках и красном шарфе. Отличные приметы, да?

Чекан расплатился и подал Алине пальто.

— Ты куда сейчас? — спросила она.

— На Пряжку, в психиатрическую больницу. У меня встреча с главврачом. Отрабатываем версию, что убийца мог состоять на учете в психоневрологическим диспансере или лежать когда-то в стационаре с соответствующим диагнозом.

— Думаешь, он сумасшедший?

Чекан посмотрел на Алину.

— Нет, конечно, просто немного чудаковатый малый, который сжигает женщин и ставит рядом табличку «ВЕДЬМА». Поедешь со мной?

Алина кивнула.

Они вышли на улицу и сели в машину. Семен вывернул на проезжую часть, посигналил неуклюже вильнувшей маршрутке и влился в унылый автомобильный поток.

— Я и сам не очень верю, что он когда-то лечился, слишком дисциплинированный для психа, но проверить все равно надо, — продолжил разговор Чекан. — В «скворечнике»[14] я уже был вчера, Макс наведается в Бехтеревку[15], а потом мы встречаемся, надо помочь ему с одним делом. К сожалению или к счастью, но на нашем Инквизиторе свет клином не сошелся.

— Уже и прозвище дали?

— А как же. Заслужил. Сукин сын.

Чем ближе к центру города, тем больше становилось машин, людей, светофоров. Сверху стал накрапывать дождь, мелкий и вялый, как будто по необходимости выполнявший постылую службу. Мимо их машины через автомобильный затор медленно пробирался затянутый в черное мотоциклист на красно-черном байке, едва не задев рулем зеркало. Алина проводила его взглядом.

— Рановато сезон открыл, — заметила она. — Холодно же еще.

— И лед был с утра, — отозвался Чекан. — Самоубийца какой-то.

Байк огрызнулся утробным рычанием и резко рванулся вперед. Алина проводила его взглядом, помолчала немного, а потом сказала:

— Семен, можно еще одну просьбу?

— Говори.

— Мне нужно одну квартиру проверить.

— В смысле?

— Ну… — Алина замялась. — В идеале было бы вскрыть и посмотреть, что там.

Чекан удивленно воззрился на нее.

— Ничего себе, просьба, — он покачал головой. — А что за квартира?

— Пустая. То есть я уверена, что она пустая, в центре города. Просто хочу уточнить кое-что…

— Что кое-что?

Алина вздохнула.

— Ну, одну версию. Ты прости, я пока не могу рассказать, но потом обязательно…

Чекан покачал головой.

— Вскрыть точно не получится — на каком основании? Наверняка кто-то живет. Это вообще редкость, чтобы квартира пустовала, тем более в центре. Я могу, конечно, попросить местного участкового, чтобы проверил, а там посмотрим. Вообще, если бы это просила не ты…

— Спасибо огромное! — перебила Алина. — Я сейчас адрес тебе напишу.

Дома по сторонам узкой улицы становились ниже, грязнее, теснее сбивались в слипшиеся ряды, как бродяги, съежившиеся под промозглыми морскими ветрами. Вдалеке замаячили портовые краны. Это было самое сердце Коломны, район кривых переулков и извилистых, загаженных речек, прорезающих тут и там болотистые берега, которые с трудом удерживали на себе тяжкий груз каменных зданий и памяти прошлых эпох. Здесь всегда висел тусклый туман, заметный то больше, то меньше, и пахло несвежей водой, старой сырой штукатуркой и плесенью, а иногда, когда ветер задувал сюда воздух с залива — солью и гниющими водорослями. Реки и каналы тянулись к Фонтанке — иные меж каменных набережных, иные по подземным аркадам и трубам, иные и вовсе сквозь илистую почву глубоко под землей, и если Коломну с прошлого века называли «чревом Петербурга», то устье Фонтанки было прямой кишкой, извергающей сточные воды в серо-зеленую Маркизову Лужу[16].

Чекан проехал по набережной реки Пряжки до места, где та впадала в Мойку, и повернул. Слева потянулся высокий каменный забор с решеткой наверху; впереди был тупик — серое здание «Верфи». Они проехали еще немного и припарковались рядом с двумя невысокими будками проходной. За железными воротами и оградой виднелось желтое старое здание в четыре этажа, с решетками почти на всех окнах. Напротив ворот за небольшим асфальтированным двориком располагался неприветливый вход под треугольным стальным козырьком.

— Ты знаешь, что здесь раньше было? — спросила Алина.

— Нет, — ответил Чекан. — Наверное, дворец чей-то. Или тюрьма.

Алина улыбнулась.

— С восемнадцатого века — острог для каторжников. А с середины девятнадцатого — больница для душевнобольных. В то время сюда помещали, в том числе, за оставление детей, проституцию, развратную жизнь, неповиновение родителям и дерзкое обращение с мужем — это для женщин. А для мужчин — за неуплату налогов и упорное пьянство.

— На таких основаниях сегодня здесь оказался бы весь город, — прокомментировал Чекан. — Откуда ты все это знаешь?

— Запомнила из курса истории медицины.

— Сегодня у тебя будет экскурсия для закрепления материала по теме. Наш ждет Отченаш.

— Как-то я не готова к такой встрече. Не рановато ли?

— Отченаш — это фамилия главного врача. — С человеком, возглавляющим психиатрическую клинику, встретиться никогда не рано. Да и не поздно.

Арсений Виленович Отченаш оказался представительным мужчиной в летах, с седой ухоженной бородой, в очках без оправы, приветливым и очень спокойным — каким, видимо, и должен быть человек, всю жизнь посвятивший общению с людьми, спокойствия лишенными. Он внимательно послушал Чекана, покивал и развел руками, сложенными на крышке большого, пустого стола.

— Увы, не уверен, что смогу помочь. Вероятно, Вам нужен больной с шизотипическим расстройством, а такие к нам попадают довольно редко, если только не начинают…кхм…чудить.

— Наш точно чудит, доктор. Еще как, — вставил Чекан.

— С Ваших слов я понял, что основные когнитивные функции у него не нарушены, а симптоматика в виде сверхценного бреда, к примеру, может быть и вовсе незаметна для окружающих. Понимаете, у нас как правило лежат и наблюдаются люди с более ярко выраженными проявлениями болезненных состояний: чаще всего, с алкогольными психозами, с разными формами деменции, с острыми бредовыми состояниями. Перед Вашим визитом я посмотрел истории болезни, но вот такого случая, который бы подходил к Вашему описанию…

Он снова развел руками.

— Может быть, были пациенты с паранойяльным синдромом, ассоциированным с религиозно-архаическим фактором? — спросила Алина.

Отченаш прищурился.

— Коллега медик?

— В какой-то степени. Патологоанатом.

— Ясно, — кивнул Арсений Виленович седой шевелюрой. — Увы, и такого не припомню. Разве что…есть один пациент, любопытный: находится у нас в стационаре, причем довольно давно и под усиленным наблюдением. Поступил где-то год назад с острым алкогольным психозом. Обычно мы справляемся с подобными случаями довольно успешно, но у него развился онейроидный синдром со всеми вытекающими…

Чекан посмотрел на Алину.

— А какое содержание бреда? — спросила она.

— Ведьмы, — просто ответил Отченаш.

Повисла пауза. Откуда-то из-за двери кабинета раздался свист закипающего чайника: достиг самой высокой, захлебывающейся ноты, и затих. За окном под порывом ветра качнулись голые ветви. Чекан откашлялся и произнес:

— Можете пояснить?

— На самом деле, ничего особенного, — пожал плечами главврач. — Истинные зрительные галлюцинации устрашающего характера, бред преследования, сумеречные состояния с аффектами страха…

— Ведьмы, — напомнил Чекан.

— Ах, да. Он утверждает, что старшая медсестра специализированного отделения, где он находится — ведьма. И насылает на него порчу. Случай довольно частый, обычно переживания персонифицируются…

— Позволите на него взглянуть?

— Почему бы и нет, — Отченаш взглянул на часы. — Как раз скоро время обхода.

В гулких сводчатых коридорах пахло старыми тапками, лекарствами и больничной едой — судя по тошнотворным миазмам, на кухне тушили морковь. Стены были до половины выкрашены той особой зеленой краской, которой красят стены всех казенных учреждений, будь то больница, тюрьма или школа в рабочем районе. Верхнюю часть стен и потолок покрывала грубая белая штукатурка. Следом за врачом Алина и Чекан миновали несколько коридоров и лестниц и остановились рядом с белой деревянной двустворчатой дверью. За дверью было тихо. Рядом у стены стоял металлический медицинский столик на колесах и тумбочка с журналом для записей, на обложке которого значилось: «Тетрадь назначений при бессоннице и возбуждении». Арсений Виленович повернулся и негромко сказал:

— Постарайтесь не беспокоить больного. Обычно реактивная стадия наступает у него в ночное время, но лучше не провоцировать.

За дверью оказалась довольно большая палата со светлыми стенами и высоким окном с видом на серое небо. Три койки из четырех были заняты: на двух справа неподвижно лежали, вытянувшись под одеялами в одинаковых позах, немолодые мужчины с закрытыми глазами. Казалось, что они спали. Возраст человека на кровати у левой стены определить было трудно: он напомнил Алине внезапно состарившихся детей из мультфильма о потерянном времени, как будто старость пришла слишком рано и ждет теперь своего срока, терпеливо соседствуя с угасающей молодостью. Пегие волосы мужчины растрепались по желтоватой подушке, длинные ноги с большими костлявыми ступнями торчали из-под короткого тонкого одеяла в застиранном пододеяльнике, пальцы на тощих руках сжимались и разжимались. Тело было худым, как у мумии, обряженной в полосатую пижаму. Алина обратила внимание на широкие ремни, привязанные к раме железной кровати, из-под которой торчало помятое судно и пара безразмерных шлепанцев. Заросшее белесой щетиной худое лицо пациента было облеплено кусками ваты и бинтов, прихваченных пластырями. Светло-голубые глаза беспокойно метались, а потом уставились на вошедших с тревогой и любопытством.

— Отдельных палат на бюджетном отделении у нас нет, — вполголоса пояснил Отченаш, — поэтому тяжелые больные лежат вместе. Мы стараемся сделать так, чтобы они не беспокоили друг друга: остальные пациенты здесь в кататоническом ступоре, на внешние раздражители почти не реагируют, и к приступам Николая привыкли. Пойдемте знакомиться.

Он подошел к койке у левой стены, присел на стоящий рядом табурет и сказал:

— Добрый день, Николай! Как наши дела сегодня?

Голос у главврача был глубокий и тихий, как безмятежный утренний сон.

— Здравствуйте, Арсений Виленович, — ответил пациент глухо. — А кто это с Вами?

— Это мои друзья, — так же тихо промолвил врач. — Они тоже врачи. Пришли мне немного помочь.

Алина подошла ближе и заметила, что все лицо и руки больного покрыты следами глубоких царапин, замазанных выцветшим йодом, а тонкие, потрескавшиеся губы искусаны в кровь. Николай беспокойно заерзал на койке. Звякнули пряжки ремней.

— Врачи? — спросил он.

— Вообще-то, я из полиции, — сообщил Чекан.

Отченаш сердито зыркнул в его сторону, а больной на кровати уставился на Семена и затрясся так, что загремело железо. Потом он широко разинул рот с большими желтыми зубами, и Алина поняла, что пациент трясется от смеха.

— Полиция! Полиция!

Больной задергал руками, пальцы забегали, как испуганные пауки.

— Полиция! Наконец-то! Доктор, спасибо!

Чекан вопросительно посмотрел на врача. Тот кивнул в сторону больного. «Разговаривайте уж теперь, делать нечего».

Смех прервался так же внезапно, как и начался.

— Арестуйте ее, — требовательно и твердо сказал Николай, глядя Чекану в глаза. — Немедленно арестуйте.

— Кого? — осторожно поинтересовался Чекан.

— Медсестру!

Арсений Виленович вздохнул и отвернулся к окну.

— Она ведьма, — быстро заговорил больной, — самая настоящая. Мучает меня. Хочет сжить со света. Сводит с ума. Пугает. Зовет их. Постоянно зовет. Они приходят и мучают. Каждую ночь. Не дают спать. Не дают жить. Все из-за нее. Приходят каждую ночь. Ведьма, понимаете? Очень сильно пугает. Я не могу…

Он осекся и замолчал. Глаза застыли, как осколки стеклянных бутылок, и уставились куда-то за плечо Чекану. Секунду лицо больного оставалось неподвижным, а потом вдруг исказилось гримасой такого ужаса, что Алина почувствовала, как у нее заледенели руки и волосы будто стянуло тугим обручем. Каждая мимическая мышца несчастного превратилась в беззвучный вопль страха, челюсть отвисла, глаза вытянулись вниз, не сводя взгляда с чего-то, появившегося у Алины за спиной.

Она резко обернулась. У двери в палату стояла невысокая молодая женщина в белом халате и смотрела на них. У нее были гладко расчесанные на прямой пробор черные волосы, забранные на затылке в пучок, темные, почти черные глаза под густыми бровями и серьезное лицо с острым носом и тонкими губами — не красивое, но странно привлекательное. В руке женщина держала железный эмалированный лоток со шприцами.

— Здравствуйте, — негромко сказала она, посмотрела на сидящих рядом с койкой гостей и взглянула на главврача. — Арсений Виленович, мне позже зайти?

— Нет, Карина Максимовна, заходите, все в порядке — Отченаш сделал рукой широкий приглашающий жест. — Вы нам не помешаете.

Медсестра кивнула и прошла к больным в правой части палаты.

Пациент на койке издал звук, похожий на глухое шипение. Алина посмотрела в его сторону. Бледно-голубые глаза Николая слезились и глядели умоляюще.

— Не говорите, — прошелестел он искусанными губами, — не говорите ей…

В наступившей тишине отчетливо слышались тихие шаги медсестры и позвякивание шприцев в лотках. Она сделала уколы двум неподвижным пациентам и направилась к Николаю. Тот вытянулся на койке, зажмурился и замер. Алина увидела, что он снова трясется, на этот раз мелкой заячьей дрожью. Карина спокойно подошла к его койке, не глядя больному в лицо, обработала испещренную крошечными кровоподтеками вену на левой руке, и взяла шприц. Из плотно сжатых губ Николая вырвался тихий сдавленный писк.

— Ну спокойно, спокойно, голубчик, — Отченаш успокаивающе тронул его за руку и встал с табурета. — Все хорошо, я рядом, все хорошо…

Алина внимательно смотрела, как медсестра Карина села, выверенным, профессиональным движением ввела иглу, впрыснула препарат, потом убрала шприц и прижала к ранке кусочек ваты со спиртом. Перед тем, как подняться, она быстро взглянула Алине в глаза, отвернулась, и пошла к выходу.

— Всего доброго.

Ей никто не ответил. Пациент на кровати лежал с закрытыми глазами и глубоко, шумно дышал.

— Пойдемте, — негромко сказал главврач. — Сейчас лекарство подействует. Для первого знакомства вполне достаточно.

Они вышли в коридор.

— Ну вот, — развел руками Отченаш. — Вы все сами и увидели.

— Вы простите, я, наверное, зря про полицию сказал… — виновато произнес Чекан.

Он был бледен и выглядел немного растерянным. Алина понимала, почему.

Арсений Виленович махнул рукой.

— Да ладно, чего там…кто же мог знать.

— Насколько я понимаю, он на нейролептиках? — спросила Алина.

— Да, разумеется. Сейчас на хлорпротиксене. Мы пробовали разные сочетания медикаментов, но результат, как видите, неутешительный. Жаль, молодой еще человек, тридцать лет всего. До поступления сюда работал автослесарем. И вот такая беда.

— А его раны?..

— Нанес сам себе, — ответил главврач.

— Не очень характерно для онейроида, — заметила Алина.

— Зато типично для делирия, — отозвался Отченаш. Он помолчал и добавил: — Послушайте, если Вас смутила реакция больного на старшую медсестру, то уверяю, для этого нет никаких иных оснований, кроме психического заболевания. Карина Максимовна грамотный, внимательный сотрудник и прекрасная молодая женщина, тихая, скромная. У нас уже два года. Работа медсестры и в обычной больнице — не сахар, знаете ли, а в нашем учреждении этот труд нелегкий вдвойне. За все время работы к ней не было никаких нареканий ни от врачей, ни от больных, ни от их родственников, только благодарности — а их здесь ой как трудно заслужить. Говорят, что люди, пережившие жизненные невзгоды, лучше понимают страдания других, и я думаю, это как раз тот самый случай: Карина Максимовна сама из детдома, росла без родителей, и сейчас тоже одинока, насколько я знаю. Может, поэтому так трогательно заботится о наших больных — и поверьте мне, они это ценят.

— Вы изучаете биографии всех своих сотрудников, Арсений Виленович? — поинтересовалась Алина.

— Разумеется, — ответил он и посмотрел на Алину через очки. — Чтобы не судить о людях поверхностно.

До проходной Алина и Чекан шли молча и не оборачиваясь.

— Ну, что скажешь? — спросила Алина, когда они сели в машину.

— Не наш пациент, — покачал головой Чекан.

— Да, не наш, — задумчиво ответила Алина. — Это пациент медсестры Карины.

В центре города сыро и тесно, как в сумрачном погребе; тут всем мало места: распухшим от влаги домам вдоль узких улиц, людям в этих домах, рекам в тисках каменных берегов, даже тучам в пасмурном небе. Машины с трудом продвигались по дорогам, как вялая кровь по холодным, тонким сосудам, то и дело скапливаясь тромбами на перекрестках. Остановить мотоцикл пробки не могли, но скорость движения все равно порой замедляли. Черно-красный «Дукати Диавел» осторожно пробрался вперед между неподвижных автомобилей, едва не задев немолодую черную «Мазду» с рыжей женщиной на пассажирском сидении, утробно взревел, вывернул налево под красный сигнал светофора, и, не обращая внимания на негодующие сигналы, рванулся вперед, ныряя в просветы в потоке машин.

Через десять минут мотоцикл пересек Невский проспект, игнорируя разметку и знаки, сделал еще один поворот и остановился напротив пятиэтажного гранд-отеля с безупречным старинным фасадом, который на фоне прочих домов выглядел как дорогой антиквариат в сравнении с грязной рухлядью. Водитель мотоцикла снял шлем и тряхнул волосами. На кожаный воротник куртки упала толстая, тугая коса блестящих черных волос. Женщина поставила байк на подножку и с шлемом в руке направилась через дорогу ко входу в гостиницу. Сразу две машины резко затормозили, но никто и не вздумал возмущенно сигналить: водители смотрели, как она переходит дорогу — высокая, длинные сильные ноги обтянуты черной блестящей кожей мотоциклетного комбинезона; глаза, как у женщины-кошки с египетских фресок, строгие черты амазонки или богини войны; в изящных ушах — стальные серьги с масками боли; густые темные волосы выстрижены на татуированных узорами висках, а сзади забраны в косу. Не глядя на замершие автомобили, она подошла к дверям отеля, которые перед ней торопливо открыл молодой швейцар в темно-красной ливрее — да так и застыл, держа дверь нараспашку и провожая глазами крепкие круглые ягодицы, едва не рвущие узкие брюки.

Женщина поднялась по ступеням, покрытым красным ковром, и вошла в респектабельный полумрак лобби-бара: приглушенный свет, темное дерево, красно-коричневая кожа кресел. В этот час здесь было немноголюдно: за одним столиком негромко разговаривали по-французски два молодых бизнесмена, изредка поглядывая на часы, а за другим, в дальнем углу, в одиночестве сидел невысокий лысый мужчина в очках с золоченой оправой и читал газету. Серый легкий костюм, светлые туфли и здоровый загар свидетельствовали о том, что в мире еще есть места, где светит яркое и теплое солнце. На мизинце правой руки у мужчины красовался массивный золотой перстень с крупным красным камнем, что разрушало образ скромного коммерсанта и наводило на мысли об отошедшем от дел сутенере. Женщина подошла к его столику и села в кресло. Мужчина оторвал взгляд от газеты, посмотрел на часы, а затем на свою гостью.

— Доброе утро, Диана, — сказал он. — Вы, как всегда, пунктуальны.

Он говорил очень четко и правильно, как часто разговаривают иностранцы, свободно владеющие русским, или русские, прожившие большую часть жизни вдали от родной страны.

— Здравствуйте, Артур, — ответила Диана. — Как долетели?

— Спасибо, прекрасно, — он свернул газету и встал. — Поднимемся ко мне?

Диана кивнула и тоже поднялась. Артур был ниже ее примерно на полголовы. Она пропустила его вперед, и пошла следом к лифту.

Они в молчании поднялись на четвертый этаж, прошли по крадущему звуки шагов ковру коридора. Артур достал карту-ключ. Сухо щелкнул электронный замок.

Номер был декорирован и обставлен в классическом петербургском стиле, каким его обыкновенно представляют зарубежные гости: теплый желтый и золотой цвета, резная мебель под старину, тяжелые шторы, на стенах гравюры, латунные ручки на окнах — дом-музей в старой дворянской усадьбе. Кич боролся здесь с вкусом и стилем, и можно сказать, что последним удалось свести схватку к ничьей.

— Садитесь, — сказал Артур. — Выпьете?

Диана покачала головой.

— Я за рулем.

— Ну, а я, пожалуй, налью себе немного бренди.

Диана положила на письменный стол рядом с ноутбуком шлем, стянула перчатки, села в кресло, вытянув длинные ноги, и наблюдала, как Артур, явно чувствующий себя здесь свободней, чем в лобби, достает бутылку, бокал, и наполняет его больше, чем наполовину. Сама Диана не стала бы пить крепкий алкоголь, даже если бы не была за рулем, стрелки часов не показывали бы одиннадцать утра, а собутыльник был бы хоть немного приятен. Она пила только вино: немного, редко и по совершенно особым случаям.

Артур уселся напротив и некоторое время молчал, делая небольшие глотки из бокала и глядя Диане в глаза. Она подождала немного и посмотрела в ответ. Он вздрогнул, едва не пролив бренди на светло-голубую рубашку, отвел взгляд, засуетился, отставил стакан и сказал:

— Итак, к делу. У нас есть для Вас новый заказ.

Диана кивнула.

— У меня условия те же. С Вашей стороны что-то изменилось?

— Да, — ответил Артур, чуть замявшись. — Немного изменились пожелания…к материалу.

— Я слушаю.

Артур покраснел лысиной, повертел перстень на пальце, снова взял бокал и сделал хороший глоток.

— В общем, нужно, чтобы материал был более свежий. Как сказать…свежее, чем раньше.

— Говорите прямо, — резко сказала Диана. — Ни к чему эти намеки.

— Девочка десяти лет, — быстро произнес Артур. — Разумеется, девственница, а то в прошлый раз вышло некоторое недоразумение с этим вопросом.

— Так. Что еще?

— Вот желательный сценарий, — Артур взял с журнального столика лист бумаги и протянул Диане.

Она развернула листок, прочла, сложила вчетверо и убрала в нагрудный карман кожаной куртки.

— Это все?

— В общем, да. Сможете сделать?

Вопрос прозвучал почти заискивающе.

— Сделать можно что угодно, — ответила Диана. — Но, разумеется, это будет дороже.

— На сколько?

Она молча взяла со столика чистый листок, ручку и быстро что-то написала.

— Вот настолько.

— О, — сказал Артур.

Диана пожала плечами.

— Это сложнее и опаснее. Если все предыдущие заказы исполнялись практически без осложнений на нашей стороне, то тут последствий не избежать. А все риски несу я.

— Ну что ж, — развел руками Артур. — Не буду спорить. Но у нас, как всегда, ограничены сроки. Клиент разместил заказ не только в нашей организации.

— Месяц — сказала Диана. — И половина суммы в качестве предоплаты.

— Хорошо. Я смогу передать Вам деньги завтра.

— Значит, до завтра, — Диана встала.

— Есть еще кое-что, — остановил ее Артур. — Один момент.

Он подошел к письменному столу и раскрыл ноутбук.

— Это последнее видео. Посмотрите, пожалуйста.

Диана подошла к столу и Артур щелкнул клавишей. В тишине номера раздался громкий отчаянный визг живого существа.

— О, черт! — вскрикнул он и застучал по клавиатуре. — Не выключил звук.

Некоторое время они молча смотрели на экран ноутбука. Артур покосился на Диану. Лицо женщины оставалось бесстрастным. От нее пахло кожей и чем-то сладковато-звериным. Глаза жутких масок на серьгах глядели прямо на Артура. Он передернул плечами.

— И что? — спросила она.

— Сейчас…вот тут…я найду, — пробормотал Артур, поспешно наклоняясь к компьютеру и щурясь через очки. — Так…вот. Посмотрите на руку мужчины, видите? Не хватает фаланги на указательном пальце правой руки. Разумеется, как Вы и сказали, все риски на Вашей стороне, да и видеоматериалы находятся в абсолютно конфиденциальном доступе, но в случае неблагоприятных обстоятельств…Насколько я понимаю, это особая примета.

Диана помолчала, глядя на экран, потом медленно кивнула и произнесла:

— Да. Спасибо, я это улажу. До завтра, Артур.

Она взяла шлем, перчатки и пошла к двери.

— До завтра! — сказал Артур ей вслед.

Дверь закрылась.

Он еще некоторое время постоял, потирая лоб, у письменного стола, потом долил себе бренди и устало опустился в кресло. Рука, держащая стакан, слегка дрожала.

Артур никогда не переживал из-за бизнеса и не испытывал беспокойства или морально-этических затруднений из-за специфики своей деятельности: он был успешным предпринимателем, а значит, добился главного в жизни согласно нынешней шкале человеческих ценностей — хоть мотивационным оратором подрабатывай, или бизнес-тренером, и давай советы о том, как правильно жить. И сейчас волнение, заставлявшее его потеть, заикаться, мямлить, трястись, и раздражавшее его самого было вызвано вовсе не деталями короткой деловой беседы.

Дело было в том, что он до смерти боялся Диану. И боялся тем сильнее, чем более не понимал причин для того безотчетного ужаса, который она ему внушала.

Николай смотрел в окно и пытался вспомнить, какое сейчас время года. Не получалось. Сквозь пыльные стекла виднелось лишь небо, а оно всегда было серым. За год с небольшим цвет его менялся лишь несколько раз, становясь немощно-голубым, как будто кто-то пожалел синевы для старой истершейся ткани, или сама она выцвела от постоянных дождей и туманов. Большую часть времени широкий прямоугольник окна был словно заклеен полупрозрачной бумагой, меняющей свои оттенки в зависимости от времени суток: светло-серый, пепельный, свинцовый, а сейчас его цвет стал темно-чугунным с багровыми отсветами городского зарева. Наступала ночь, а с ней пришли беспокойство и страх.

За дверью палаты стихли шаги врачей и сестер. Большой каменный дом погрузился в тревожную тишину, от которой звенело в ушах. Безмолвие предвещало недоброе. Николай повернул голову на подушке: в сумраке неподвижно застыли темные силуэты соседей по палате. Человек на дальней койке сидел по-турецки, согнув обе руки и подняв их ладонями вверх. Оттопыренные указательные пальцы уставились в потолок. Он сидел так уже больше часа, недвижимый, как статуя древнего бога, выбравшего своим вместилищем тело душевнобольного. Тот, что был ближе, лежал на боку, лицом к Николаю. Его тело было изогнуто, плечо и голова не касались постели, будто опираясь на невидимую подушку. Глаза приоткрыты, меж несомкнутых век тускло блестели белки закатившихся глаз.

Николай осторожно пошевелился, разминая затекшие плечи, и тут тишина колыхнулась еле слышимым звуком. Он замер. Да, так и есть: вдали, в коридоре, слышна была легкая поступь. Сердце разом зашлось болезненным, отчаянным стуком. Он хотел задержать дыхание, вжаться в койку, раствориться в несвежем белье, исчезнуть, как тень, но тело жило своей жизнью: тряслось от накатывающих волн страха, исходило испариной, грудная клетка дрожала от быстрых, лихорадочных вздохов.

Шаги приближались, шуршали, как лапы большой ночной крысы. Вот они остановились у двери. Через секунду едва слышно скрипнули петли, и белая дверь медленно отворилась. Николай зажмурился, он не хотел смотреть, не хотел видеть, но не выдержал и все-таки взглянул.

На пороге стояла медсестра. Синевато-белая дежурная лампа в коридоре освещала ее, как холодное нездешнее солнце.

— Ай-ай-ай, — тихо сказала Карина, чуть качнув головой. — Кто-то провинился сегодня.

Николай открыл рот, чтобы крикнуть, но из сдавленного ужасом горла вырвался только сиплый писк.

— Тихо, не надо шуметь, — Карина строго погрозила пальцем. — Будет только хуже.

Он замер. Карина стояла в дверях, не сводя с него глаз — черных провалов на белой маске лица.

— А я ведь хотела сегодня дать тебе отдохнуть, — сообщила она. — Сделать выходной. Но ты сам все испортил: надо же, нажаловался на меня полиции, подумайте только. Как глупо. Ты ведь понимаешь, что им нет до этого дела. Это только между нами с тобой. Наше, личное.

Она опустила руку в карман и достала оттуда какой-то маленький темный предмет.

— Нет, — прошептал Николай. — Нет, нет, нет, нет…

— Да, — спокойно отозвалась медсестра. — Да.

Сухо чиркнуло колесико зажигалки. Вспыхнул яркий язычок пламени. Карина осторожно поднесла его к фитилю короткой черной свечи — огонек, затрещав, осветил красноватым, мерцающим светом углы. Вверх быстро взметнулась струйка густого дыма. Резкие тени легли на лице медсестры, заострив прямой нос, очертив опущенные уголки тонкого рта. Она держала свечу прямо перед собой, глядя на пламя, и губы ее шевелились, шелестя неразборчивым шепотом. По стенам и потолку вытянулись, извиваясь, длинные черные тени. Карина продолжала свой тихий речитатив, закрыв глаза и чуть покачивая в такт головой. Через минуту она кивнула, как будто закончив беседу, и резко задула свечу.

— Интересной ночи тебе, Николай, — сказала она. — Вспоминай меня. Всегда вспоминай.

Медсестра повернулась и вышла за дверь. Шаги растворились в ночной тишине. Перед глазами у Николая плавали яркие пятна, по форме точь-в-точь, как пламя свечи.

Несколько минут все было тихо.

Неподвижно сидевший больной шевельнулся и вытянул руки вперед. Оттопыренные указательные пальцы уставились на Николая. Другой, на соседней койке, изогнулся сильнее, подняв голову над подушкой почти на полметра, и открыл веки над бельмами невидящих глаз. Тени проступили на стенах потеками аспидной краски — длинные, изогнутые, наливавшиеся оживающей тьмой. Николай часто и глубоко задышал, дернул руками в ременных петлях. Глухо звякнули пряжки. Что-то мелькнуло, метнувшись через палату, и притаилось у дальней стены. В углах захихикали на разные голоса. Из серо-багрового неба глядели в окно искаженные, неподвижные лица. Николай рванулся так, что ремни затрещали, а койка подпрыгнула, загремев и едва не опрокинувшись на бок, но тут тени со стен рванулись к нему, как огромные черные змеи…

Душераздирающий вопль разорвал тишину, разнесся по этажам, эхом прокатился по лестницам, и через секунду повторился снова, перейдя в пронзительный вой. Карина услышала его через два коридора, на посту дежурной сестры. Она закрыла книжку, которую читала в уютном свете настольной лампы, и прислушалась. Несколько секунд было тихо, а потом крики раздались снова: на этот раз короткие, отчаянные, ревущие, следующие один за одним, как стаккато ужаса и безумия. Карина немного послушала, потом кивнула без тени улыбки, как человек, убедившийся в том, что нужное дело идет своим чередом, и снова раскрыла книгу. Ночные вопли больного со специального отделения стали делом привычным, и дежурные сестры с других этажей уже не обращали на них внимания. Однако Карина не хотела, чтобы шум беспокоил других пациентов. Она посмотрела на часы: четверть второго ночи. Пятнадцать минут, не больше, и она это прекратит. Как раз успеет дочитать главу. А завтра будет еще одна ночь. Потом еще. И еще. Без конца.

22 октября 1728 года.

31 марта 20… г.

В первых числах апреля весна пришла в город — простуженная, похмельная, недовольная, нехотя выбравшаяся из мокрых скомканных простыней грязных сугробов. Потеплевший воздух был влажным, туманным и пах несвежей водой и обнажившимися из-под талого снега экскрементами. Ледяные дожди со снегом сменились меланхолической задумчивой моросью. Ночь была черной, мокрой, влажно блестела яркими рыжими искрами света, отраженного в лужах и каплях. Тарас остановился у высокого кирпичного забора и прислушался. Было тихо.

На территории огромного, давно остановившегося завода у канала на самой границе старого города жизнь теплилась только у проходной, да в нескольких более или менее благоустроенных корпусах, переоборудованных на скорую руку под офисы, которые арендовали мелкие, сомнительные конторы для своих не менее сомнительных дел. Но то было днем; ночью железные ворота наглухо закрывались, и лишь в будке охраны тускло светилось окошко и виднелись голубоватые сполохи телевизора. Предполагалось, что сторожа должны обходить территорию каждый час, но никто, разумеется, этого не делал: как-то не находилось желающих предпочесть тихому полутрезвому времяпрепровождению в теплой караулке долгие переходы в ночи, под дождем, среди исполинских, заброшенных заводских корпусов, которые пялились в темноту черными окнами и провалами в стенах, как потусторонние многоглазые сычи. Да и звуки в дикой, удаленной от импровизированных бизнес-центров части завода, раздавались порой такие, что спокойнее было их вовсе не слышать и не гадать, что может твориться за кирпичными старыми стенами, и что лучше предпринять: вызвать полицию или просто бежать со всех ног подальше и побыстрее.

Так что охрану в расчет можно было не брать; тем более, что боевой пост местных сторожей находился в южной части заводского периметра, а Тарас стоял сейчас у западной стены: трехметровой, сложенной из голых кирпичей, с обрывками ржавой колючей проволоки наверху. Кладка в одном месте частично осыпалась, образовав невысокий «залаз», в нескольких шагах за которым возвышалось одно из молчаливых, покинутых зданий. Тарас последний раз с силой затянулся затрещавшей сигаретой и отшвырнул окурок — тот покатился по мокрой земле, рассыпавшись искрами. Поднял воротник кожаной куртки — «косухи», потоптался немного и шагнул к стене. Идти не хотелось. Не просто не хотелось — было страшно.

Неизвестность и мрак его не пугали. Он бывал в этом месте и раньше, причем не единожды, и тоже ночами. Кто-то другой на его месте мог бы почувствовать страх, вызванный воспоминаниями об обстоятельствах прошлых визитов или голосом совести, но она давно уже не издавала ни звука, а лежала, свернувшись почерневшим ссохшимся трупиком, на самом дне каменного мешка души. По ночам Тарас спал крепко, кошмары его не тревожили, в потустороннюю жизнь и привидения он не верил. Людей тоже не боялся: во-первых, их тут и не было, ибо даже бродяги избегали заходить на территорию старого завода и не пытались обустроить тут свои лежбища; во-вторых, Тарас был на голову выше большинства, что вкупе с широченными плечами и внушительным телосложением позволяло почти всегда чувствовать себя уверенно, а вести — нагло. Исключения были редки. Первым из них было пребывание в тюрьме по дискомфортной 134 статье УК. Четыре года показались тогда столетием и оставили о себе память в виде нескольких татуировок на спине и седалище, которые лучше было не обнажать при посторонних.

Вторым исключением была она. И если в первом случае все было объяснимо — попробуй не испугаться, когда ты один против десятка расписных, свирепых уголовников, — то отчего его так пугала женщина, он не понимал. Конечно, она вовсе не выпускница пансиона благородных девиц, и в хладнокровной жестокости не уступит самым злобным уркам, да и силы с ловкостью ей было не занимать, но все равно, это ведь женщина. Баба. А Тарас боялся ее так, что покрывался холодным потом даже тогда, когда видел ее имя на экране звонящего телефона. В этот было что-то от страха перед гремучей змеей: как ни превосходи ее в размерах и физической силе, а попробуй, окажись с ней в одной комнате, и будешь думать только о том, как бы убраться подобру-поздорову.

Впрочем, страхи страхами, но работать с Дианой хотелось. Хотя то, что он делал для нее, и работой назвать было нельзя, одно удовольствие, а она еще и платила за это: немного, всего тысячу долларов за раз, но, если бы у Тараса были деньги, он бы заплатил сам гораздо больше за целую ночь яростного, звериного наслаждения. И похоже, что сейчас такая ночь ждала его снова. Если бы только не этот страх…

Он вздохнул и начал неуклюже перебираться через залаз. Кирпичное крошево и мелкий мусор осыпались под подошвами старых ковбойских сапог. Тарас вскарабкался наверх, подобрался, покачиваясь, как Кинг-Конг на верхушке нью-йоркского небоскреба, и грузно спрыгнул вниз, с громким чавкающим плеском приземлившись прямо в невидимую в темноте глубокую лужу. Выматерился, выбрался из холодной грязи, ожесточенно топая сапогами, и поправил заткнутый за ремень пистолет.

Вот до чего дошло. Обычно Тарас не носил собой оружие — только лишние нервы при встрече с полицейскими, которые время от времени останавливали его на улице для проверки документов. Но сегодня необъяснимый, томительный страх и дурные предчувствия были настолько сильны, что он не удержался и взял пистолет, купленный когда-то при случае у одного из старых знакомых. Береженого Бог бережет. Пусть даже он и не верил ни в Бога, ни в черта.

Тарас протиснулся вдоль стены, свернул на узкую дорожку между бывших складов и быстро пошел по разбитому, сырому бетону. Старый завод возвышался вокруг, как зловещий заброшенный замок: провалы гигантских ворот, призраки сумрачных башен, уходящих в мглистое небо, и даже полуразрушенный мост, переход между двух корпусов, почти совершенно осыпавшийся вниз кусками цемента и заросший по краям чахлым кустарником, невесть как уцепившимся за голые камни. Тарас прошел под мостом, опасливо посматривая наверх, повернул влево, и через высокую арку с разбитой, ржавой решеткой, висящей на петлях, как порванная паутина, попал во внутренний двор, окруженный с четырех сторон высокими стенами с оскалами выбитых окон. Справа короткая лестница со стертыми ступенями вела к приоткрытой низкой двери. Из черной щели тянуло стылой сыростью. Тарас потянул за железную ручку, со скрежетом раскрывая дверь полностью, вытащил из кармана куртки фонарик и вошел в подвал.

Здесь было душно, пахло холодом и влажными стенами. Тарас включил фонарик и пошарил по сторонам тусклым желтым лучом. Подвал уходил вправо: два больших низких зала, соединенных аркой, а за ними третий, поменьше, бывший когда-то подсобкой — там сохранился покореженный водопроводный кран и торчащая из пола канализационная труба, похожая на нечистый и жадный рот. Застоявшуюся темноту едва рассеивал мутный синеватый свет из узких окон у самого потолка. Тарас озадаченно огляделся, стоя посередине первого зала и поводя фонарем. Ни прожекторов на треногах, ни пленки на сером полу, ни угрюмого длинноволосого оператора с камерой; только в центре, на том же месте, что и всегда, стояла железная голая койка, к которой должна быть привязана девочка. Но девочки не было тоже. Тарас почувствовал разочарование. Может быть, все отменили, а его забыли предупредить?

— Привет.

Тарас вздрогнул. Тело под курткой и майкой покрылось холодной испариной. Диана, до этого скрытая сумраком, вышла из арки: затянутая в черную кожу, гибкая, сильная, плавным кошачьим движением скользнула во тьме и встала напротив, шагах в десяти. Тарас нервно засмеялся и сглотнул.

— Ух, напугала — отозвался он. — Привет. А где все?

— Не нужно бояться, — спокойно сказала Диана, не сводя с него взгляда. — Все, кто мне нужен, уже здесь. Ты.

— Не понял? — Тарас отступил на шаг и осторожно тронул застежку на куртке. — Ты же сказала, работаем сегодня, нет?

— Я соврала.

— В смысле? — спросил Тарас и медленно потянул «молнию» вниз.

Диана вздохнула, покачав головой.

— Видишь ли, Тарас, — терпеливо объяснила она. — Дело в том, что я вынуждена тебя уволить. Извини.

Замок на «молнии» дошел до самого низа и никак не хотел расстегиваться дальше. Тарас не сводил взгляда с Дианы и лихорадочно дергал застежку. Заело.

— Мне очень жаль, что так получилось, — продолжала Диана, — но я уже успела найти тебе замену. Не то, чтобы что-то выдающееся, конечно: тощий, да и староват к тому же, но зато опыта в подобных делах даже больше, чем у тебя. Не волнуйся, я все сделаю очень быстро.

Она шагнула вперед. Тарас в панике увидел в руке женщины длинное, матовое лезвие боевого ножа, и в ту же секунду проклятый замок все-таки поддался, куртка распахнулась, и он рывком выхватил из-за пояса пистолет.

— Стоять! — крик получился высоким и хриплым, как у сорвавшего голос петуха. — Стоять! Это не травматика, застрелю!

Диана остановилась.

— Да, вижу, — все так же спокойно сказала она. — Надо же, ТТ. Старая школа. Где взял?

— Там уже нету! — прокричал Тарас. — Да что случилось-то? Что за причина, можешь объяснить?

— Причина та же, по которой ты держишь пистолет в левой руке.

— Что?! — Тарас непонимающе вытаращился на нее.

— Твой палец, — подсказала Диана. — Некстати попал в кадр. А это примета, понимаешь?

Тарас посмотрел на правую кисть. Фалангу указательного пальца он потерял еще в юности, когда учился на столяра: отхватил на дисковой пиле.

— Да ладно, подумаешь, палец! — он снова перевел взгляд на Диану. — Стой на месте! Я ухожу!

— Ну, это вряд ли, — заметила она и метнулась вперед.

Тарас выстрелил. Отрывистый грохот раскатился в каменных стенах, как взрыв; вспышка резко осветила углы. Тарас не был метким стрелком, да и вообще никаким стрелком он не был, но промахнуться с десяти шагов было трудно. Однако это ему удалось: пуля с визгом чиркнула по стене, выбивая бетонную крошку, а Диана вдруг оказалась справа, рядом с окнами, и на два шага ближе к нему. Тарас попятился к выходу и выстрелил снова. Зазвенело разбитое пулей стекло. Диана мелькнула легкой, почти невидимой тенью, исчезла на миг и появилась возле железной кровати. Тарас заорал и выстрелил раз, другой, третий, не целясь, и только пытаясь нащупать спиной проем в стене, ведущий к подвальной двери. Луч фонаря панически метался во тьме. Диана пантерой перемахнула через кровать и оказалась так близко, что на Тараса пахнуло теплым, звериным мускусным ароматом. Он уперся спиной в стену, вскинул пистолет и дважды выстрелил почти в упор. От ярких вспышек перед глазами поплыли синие пятна, но промаха быть не могло. Теперь он ее точно достал. Застрелил гремучую змею. Все, точка.

Тарас проморгался и посмотрел вокруг. Дианы не было видно. Он осторожно провел лучом фонаря от стены к стене, посветил в сторону арки, потом, вздрогнув от мысли, что она ползает у его ног, резко осветил пол — ничего. Подвал был темен, тих, пуст, только пыль возбужденно кружилась в воздухе вместе с кисловатым, железистым запахом пороха.

— Эй, — негромко позвал Тарас и испугался собственного голоса. — Ты где?

Тишина.

— Ты где? Жива еще?!

Никакого ответа. Только еле слышно гудит дыхание спящего города, доносящееся сквозь разбитое окно. Тарас осторожными шажками подобрался к дверному проему, поднял пистолет и резко направил фонарик в сторону выхода. Никого, только серые стены. Путь свободен. Он отвернулся от двери и проорал на весь гулкий подвал:

— Ну и черт с тобой! Все, я сваливаю! Гудбай!

Сильная рука схватила его сзади за спутанные длинные волосы и резко рванула, запрокидывая голову вверх. Тарас взмахнул руками, не успев удивиться, как Диана оказалась у него за спиной, там, куда он смотрел секунду назад и где негде было спрятаться, и рефлекторно нажал на спуск. Прогремел выстрел, и последняя пуля ушла в потолок, обрушив сверху облако удушливой пыли. Острое лезвие с силой скользнуло по горлу под бородой, из взрезанных вен ударили тяжелые темные струи и с мокрым шлепком плеснулись на каменный пол. Густая горячая кровь волной залила грудь. Тарас захрипел и осел на колени. Пистолет выпал из рук, которыми он рефлекторно пытался зажать рану: со стороны это выглядело так, словно он стремился задушить самого себя, и возможно, не без успеха.

Диана медленно обошла стоящего на коленях Тараса, поставила ногу ему на плечо и легонько толкнула. Он издал булькающий звук и повалился на спину. Ноги в огромных остроносых сапогах заскребли в луже крови, оставляя широкие темные полосы на сером полу, как мазки на картине безумного авангардиста. Диана нагнулась. Глаза Тараса выпучились и дико вращались, рот широко открывался, как у лягушки, пальцы вцепились в рассеченное горло.

— Все, все, — тихо сказала Диана. — Успокойся. Ты уже убит, все позади. Умирай.

Тарас несколько раз дрогнул всем телом и затих. Диана задрала ему куртку, вытерла нож о грязно-белую майку и выпрямилась.

Конечно, не обязательно было все делать самой: она могла обратиться к кому следует, и этот недалекий громила помер бы совсем другой смертью — например, попал под машину, или не проснулся после ночного кошмара, получив разрыв сердца. Но Диана привыкла свои собственные дела решать сама, без посторонней помощи. А это дело было почти уже закончено. Дверь в подвал она закроет на ключ; тело пролежит тут завтрашний день, а следующей ночью сюда придут люди — незаметные, серые, тихие. Они спокойно разрежут Тараса на несколько удобных для переноски частей, разложат по невзрачным хозяйственным сумкам и вынесут прочь. Пистолет они тоже возьмут, как дополнительный бонус. После этого Тарас пропадет навсегда; его труп не найдут, даже если будут искать, потому что он просто исчезнет, как исчезли ранее тела шести малолеток, сдуру сбежавших когда-то из домов, кто из детских, а кто из родительских.

Диана уже собиралась спрятать нож обратно под куртку, но передумала, как будто вспомнив о чем-то. Она присела рядом с покойником: руки его, ослабившие предсмертную хватку, мирно лежали теперь на груди. Диана сбросила их по обе стороны тела, покрепче взяла рукоять, удобно сидящую в обтянутой перчаткой ладони, и с силой всадила нож в грудь мертвеца, туда, где еще минуту назад билось сердце, заходившееся страхом и болью.

— Во славу твою, Господин, — прошептала она. — Нима.

Ночь со 2 на 3 апреля 20… года.

Рабочий день пятницы близился к концу. В барах готовились к натиску жаждущих выпить. В борделях — к нашествию шумных и пьяных компаний. В дежурных отделах полиции — к потоку звонков ближе к утру. В больницах — к тому, чтобы обрабатывать раны, зашивать, вправлять и накладывать гипс. В морге при судебно-медицинском бюро санитары делали ставки на то, сколько трупов даст эта ночь. В офисах бизнес-центров крепостные капитализма в предвкушении смотрели на циферблаты, ожидая, когда пробьет час начала еженедельного Юрьева дня, чтобы успеть в бары, бордели, камеры полицейских участков, больницы и морги. В городе протирали стаканы и стойки, проверяли запасы презервативов и смазки, бензин в патрульных машинах, готовили иглы, антисептик и черные пластиковые мешки.

Алина вошла в кабинет, только что подписав отчет о вскрытии лежалого трупа и выдержав непростой разговор с родными покойного: того привезли из квартиры, где он умер полгода назад, от сердечного приступа, сидя на унитазе. Тело настолько срослось за прошедшее время с фаянсовой кромкой, что санитарам пришлось отвинтить унитаз и привезти его в морг вместе с трупом. Скорбящие родственники — шумная, полная женщина в сиреневой вязаной шапке и ее измученный браком супруг — требовали вернуть им предмет сантехники, отделенный от седалища мертвеца, потому как тот был почти совсем новый и его можно было использовать в собственных нуждах. Алине пришлось быть невежливой. В ответ ее пообещали уволить, судить и взыскать стоимость унитаза. Поэтому, когда раздался нетерпеливый и заполошный звонок телефона, ее голос звучал не слишком приветливо:

— Назарова! — гаркнула она.

— Привет, Назарова, — отозвались в трубке. — Чего так орешь?

Алина выдохнула.

— Семен, прости, взбесили тут на работе. Что случилось?

— Ты еще долго будешь в Бюро? — вместо ответа спросил Чекан. Голос доносился как будто издалека, сквозь шум автомобильного двигателя и возбужденные разговоры.

— Всю жизнь я здесь буду, Семен, — ответила Алина. — До конца дней моих, пока не помру прямо тут и не присохну к своему креслу. В связи с чем вопрос?

— У нас труп девушки, — сказал Чекан, и, помолчав, добавил: — Обгоревший. Из области.

— Вот черт, — Алина села за стол. — Инквизитор?

— Не знаю, потому и хочу попросить, чтобы ты сама посмотрела.

— Что при первичном осмотре, какие повреждения? Кто проводил осмотр? Протокол есть? Надпись была рядом? — сыпала Алина вопросами.

— Нет, надписей не было, а остальное расскажу при встрече, сейчас не очень удобно говорить. Мы на патрульной машине, едем с ребятами из области… Долго объяснять, давай потом!

Связь прервалась. Алина покачала головой, убрала телефон и стала ждать.

Ожидание было долгим. Чекан появился только часа через три, опередив на двадцать минут специальный транспорт с найденным телом. Он был возбужден, как после драки, от него веяло силой, лесом, и тяжелой мужской работой. Ботинки были как два комка грязи, джинсы и куртка в разводах от мокрой земли.

— У нас есть время, — сказала Алина. — Пока привезут, оформят, поднимут в секционный зал — минут сорок, может, час. Кофе хочешь?

Чекан походил немного по кабинету, задевая плечами стены и мебель, потом кивнул и уселся на пискнувший стул. Алина налила большую кружку горячего растворимого кофе, хотя сейчас хотелось предложить ему тарелку борща и рюмку водки. Семен сделал глоток, с наслаждением вздохнул и начал рассказывать.

Труп обнаружил в первой половине дня рыжий молодой спаниель, рядом с дачным садоводством на северо-востоке области, километрах в тридцати от города. Веселый пес вышел прогуляться вместе с хозяином, который вскоре заметил, что его питомец, вместо того, чтобы энергично бегать по лесу, в чем-то сосредоточенно роется лапами вблизи от лесного проселка. Когда хозяин через подтаявшие, но все еще глубокие сугробы, пробрался к спаниелю, который не реагировал на призывы и продолжал свои раскопки, то увидел среди разрытой земли и листьев почерневшее лицо и кисть руки, чуть приподнятой, будто в приветствии.

— Типичный «подснежник», — говорил Чекан, шумно прихлебывая кофе, — их сейчас десятками находить будут и в городе, и за городом. Самый сезон. На Инквизитора не похоже: труп явно пытались спрятать, пусть и неумело — выскребли неглубокую яму в земле, а потом кое-как закидали грязью, снегом и ветками. Никакой демонстративности, никакой проволоки, столбов и табличек «ВЕДЬМА». При первичном осмотре характерных признаков почерка нашего злодея тоже не заметно: видимых следов истязаний нет, тело в одежде, в обуви. Я думаю, что убили где-то в другом месте, а в лес вывезли, чтобы спрятать. Собственно, нас вызвали только по одной причине: труп обгорел. В силу сложившейся оперативной ситуации теперь нам с Максом сообщают обо всех случаях обнаружения тел со следами ожогов, даже если потерпевшего нашли посреди пепелища частного дома и при жизни он был алкоголиком пятидесяти лет. А тут все-таки девушка…насколько можно было судить с первого взгляда.

— Что, сильно обгорела? — спросила Алина.

— Просто пролежала под снегом два месяца, а это никого не красит. Ну и обгорела тоже, конечно, но не очень. На тело сверху бросили верхнюю одежду, зимнюю куртку, судя по остаткам, потом облили бензином и подожгли. Бензина, вероятно, было меньше, чем обычно использует Инквизитор, но достаточно, чтобы сжечь почти полностью то, что лежало сверху, и повредить одежду на трупе. Лицо оставалось неприкрытым, поэтому обгорело с одной стороны до черноты, ну и волосы сгорели, конечно. В общем, сама увидишь.

— А почему ты сказал, что трупу два месяца? На глаз определил? — поинтересовалась Алина.

— Нет, — ответил Чекан и сделал большой глоток кофе. — Просто нам уже удалось установить личность. В ногах тела лежала сумка, огонь ее не тронул. Там кроме всякой мелочи обнаружился бумажник с картой студента и водительскими правами. Так что если, паче чаяния, убийца не подбросил чужие документы, то сегодня мы нашли Лолиту Ким, двадцати лет от роду, студентку третьего курса филологического факультета, пропавшую как раз почти два месяца назад. Заявление о пропаже подали родители седьмого февраля, после того, как два дня не могли с ней ни связаться по телефону, ни найти по адресу, где она проживала. Тогда же возбудили дело по 105 статье, как обычно в таких случаях. Макс сейчас поехал общаться с сотрудниками, которые в то время занимались поисками. Так что если ты сегодня сможешь все сделать…

— Понятно, — сказала Алина. — Про постановление и запрос от следователя могу не спрашивать, да?

Чекан поставил кружку на стол и хлопнул большими ладонями, сложив их в умоляющем жесте.

Алина вздохнула.

— Ладно, мне самой интересно. Давай протокол первичного осмотра, и я пойду работать. Ты меня здесь подождешь или домой поедешь?

— Здесь, — с готовностью кивнул Чекан. — Сколько нужно, столько и подожду.

— Хорошо. Кофе вот тут, если еще захочешь, — Алина поколебалась, глядя на Чекана, и добавила: — Ты бы съездил куда-нибудь, поел, пока я занята.

Он махнул рукой.

— Не волнуйся, я в порядке. Сколько примерно времени все это займет?

— Немало, — ответила Алина и вышла.

…Она вернулась незадолго после того, как ночь перелистнула листок календаря. Город праздновал наступление дня субботнего, почитая его на свой особый манер: лихорадкой пьяных огней, торопливой погоней за удовольствиями, которые манят, словно экзотические танцовщицы, украшенные блестками и невысказанными посулами чего-то необычайного, но всегда нарушают свои обещания, оставляя после себя лишь похмелье и неловкий, скрываемый стыд. Алина встретила субботу в звонкой тишине секционного зала, в компании санитаров и светловолосой ассистентки Леры, над тронутым тлением телом юной девушки, которой уже некуда было спешить. Они омыли свою молчаливую гостью от талой грязи, пепла и листьев, освободили от остатков одежды, и тщательно исследовали каждый сантиметр покрытой бурыми пятнами бледной кожи, расчесали обугленные остатки коротких волос, а потом, словно завершая начатое неизвестным убийцей дело, вскрыли труп от горла до живота, разрезав, распотрошив, окончательно уничтожив последнее подобие человеческого облика. Под острыми лезвиями выступала вязкая, темная жидкость; она пахла болотом и протухшим человеческим мясом. Через три часа все почти кончилось: каждый предмет одежды, от обрывков сгоревшей куртки до пропитанных трупной гнилью и влагой трусов, был запакован отдельно в пластиковый пакет, ожидая отправки криминалистам; внутренние органы, словно комья слипшейся грязи, аккуратно разложены по железным лоткам; срезы тканей и кожи пронумерованы для передачи на дальнейшую экспертизу в другие лаборатории. Тело лежало под ярким, безжизненным светом хирургической лампы, распахнув грудную клетку, словно растянутый в крике рот с редкими, кривыми зубами раздвинутых ребер.

— Лера, закончишь без меня? — спросила Алина. — Меня оперативный сотрудник ждет в кабинете.

Бледная Лера улыбнулась усталой улыбкой:

— Семен Валерьевич, да? Конечно, идите, Алина Сергеевна, я все сделаю.

— Спасибо, — Алина улыбнулась в ответ. — Если хочешь, в понедельник возьми выходной.

Алина привела себя в порядок и пошла к себе в кабинет. Из-за двери слышался настойчивый баритон. Когда она вошла, Чекан разговаривал по телефону:

— …Ну значит, проснется, ничего страшного. Ты вот не спишь, и я тоже, и Алина…А вот и она, кстати. Да, хорошо, обязательно. Все, созвонимся позже.

Он положил трубку и посмотрел на Алину. На столе перед ним лежал открытый блокнот с исписанными страницами, ручка и стояла пустая кружка с темным кофейным ободком на верхней кромке.

— Макс звонил, он там всех на уши поднял, собирает информацию. Ты как? Устала?

Алина прошла за стол, села в кресло.

— Немного, — отозвалась она и посмотрела на Чекана. — Ты так и не ел ничего весь день?

— Да я не хочу, — он отмахнулся. — Ну как там? Обрадуешь чем-нибудь?

— Не уверена, что обрадую, но… В общем, давай по порядку. С твоим определением времени наступления смерти я согласна. Два месяца, плюс-минус дни. Это повышает вероятность предположения о личности убитой почти до ста процентов: и документы, и совпадение дат. Причина смерти — механическая асфиксия. Ее задушили.

— Как эту вторую, Титову, да? — уточнил Чекан.

— Нет, не так. Титову душили удавкой, проводом, который так и остался на шее болтаться. А в этом случае убийца душил руками: характерные переломы хрящей гортани, угол сдавливания, да и кровоподтеки на шее можно еще различить среди трупных пятен. Было ли совершено сексуальное насилие, сказать очень трудно; одно дело — свежий труп, пусть и обгоревший, другое — тело, пролежавшее в сыром грунте два месяца. Я, конечно, взяла пробы для лабораторных исследований, но сомневаюсь, что они дадут какой-то результат, особенно если преступник предохранялся. Во всяком случае, характерных разрывов в области половых органов, ануса, ссадин в гортани я не нашла, так что будем считать, что насилия не было.

— Алина, — позвал Чекан.

— Что?

— Ты такая романтичная.

— Да, я знаю, мне говорили. Продолжать или ты еще не закончил острить?

— Извини.

— По другим повреждениям. Следов пыток нет. Но были прижизненные побои: на уцелевшей от огня половине лица явные признаки гематомы. Удары были не такие сильные, как в случае первой жертвы — там, если помнишь, нос был сломан и лицевая кость — но достаточные для кратковременной потери сознания, например. И еще: есть рваная рана на виске, нанесенная тупым твердым предметом.

— Молоток? — встрепенулся Чекан.

— Может быть, — ответила Алина. — Но если и молоток, то его обратная часть: рана треугольная, рваная. Удар тоже был несильным, кость цела, даже трещины нет, и причиной смерти послужить не мог. Собственно, из повреждений это все.

— Ну что ж, — задумчиво произнес Чекан. — Похоже, не наш случай. Ладно, позвоню Максу, дам отбой, а то он там уже всех переполошил…

— Не торопись, — сказала Алина. — Есть еще кое-что. Во-первых, у нее странная пыль в волосах. Очень немного, конечно, потому как там и волос почти не осталось, да и снег многое смыл, но есть: такая, знаешь, белесая, похожая на строительную, как известка или штукатурка. Я передам криминалистам, они точнее скажут. Но главное другое. В двух известных нам случаях тела сжигались вместе с одеждой и с другими вещами, помнишь?

— Ну да, и что?

— Все соскобы с кожи ушли на дополнительную экспертизу. Большая часть из них это синтетика, пластик, частицы ткани и прочее. Кроме одного: на груди обеих жертв какие-то странные пятна, словно там пригорело что-то. Недавно я получила ответ по первому телу, и скорее всего, это расплавленный, почти испарившийся воск и частицы каких-то солей. По второму трупу официального заключения еще нет, но мне стало интересно, и я спросила, приватным образом, что это может быть. Ответ тот же: воск и соль. Оба раза убийца не пожалел бензина, и определить, следы какого именно вещества было трудно. А вот сейчас огонь был слабее, горение менее интенсивное, и на груди этой девушки я нашла фрагменты обугленной ткани, а среди них частицы расплавленного вещества и кристаллов. Разумеется, я все это тоже отправлю экспертам, но думаю — нет, я уверена — что это тоже воск и соль. А это значит…

— …Это значит, что мы нашли его первую жертву, о которой ты говорила, — отозвался Чекан.

Алина кивнула.

— Причем, судя по всему, это преступление он совершил без подготовки, спонтанно, следовательно…

— …Наследил капитально, где только мог. Алина, ты чудо!

Чекан вскочил и заходил по кабинету — два шага до двери и обратно.

— Чувствую, мы уже рядом, — заговорил он, — сейчас отработаем сами, по новой, все контакты этой Лолиты, свидетелей, историю поисков, наверняка найдем какие-то концы, которые злодей тогда еще так старательно не прятал. Плюс эта пыль в волосах, с одежды наверняка еще что-то пригодится…

Он остановился и посмотрел на Алину.

— Спасибо тебе огромное! Хочешь, съездим сейчас куда-нибудь, посидим?

Алина улыбнулась.

— Нет, давай в другой раз. Сегодня я уже и насиделась, и настоялась.

— Ну, тогда может хотя бы до дома довезу?

— Семен, я на машине, не нужно. Ты лучше скажи мне, что с моей просьбой?

Чекан наморщил лоб.

— С какой?

— Квартира, — подсказала Алина. — Уже неделя прошла.

— Черт! — он хлопнул себя по наморщенному лбу с такой силой, что Алина вздрогнула. — Прости, совсем замотался с этими делами, забыл! Завтра прямо с утра озадачу местного участкового или ребят из тамошнего отдела, извини!

— Ладно, ладно, — примирительно сказала Алина. — Не убивайся так. Забыл, бывает. Только завтра сделай, хорошо?

— Конечно, я сразу же, как…

Его прервал телефонный звонок. Чекан схватил трубку, посмотрел на экран и ответил:

— Да, Макс, я слушаю!

Алина прикрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Если честно, то она и сама почти совсем забыла об этой своей просьбе. Как странно: десять дней назад она места себе не находила, писала записку, ездила в этот проклятый дом, колотила ногой в двери пустой квартиры, а сейчас…

— Алина.

Она открыла глаза. Семен закончил разговор и стоял перед ней с трубкой в руке, сжимая ее, словно рукоять меча. Глаза торжествующе блестели.

— Штольц звонил. У нас есть подозреваемый. Завтра поедем на задержание. Хочешь с нами, напарник?

1 июня 1979 года.

4 апреля 20… года.

Разумеется, ни на какое задержание Алина не поехала. Когда после звонка Штольца Чекан сорвался с места и умчался, бодрый, как будто не отработал шестнадцать часов на ногах, она быстро закончила дела в Бюро и отправилась домой. Потому что, в отличие от Чекана, после шестнадцатичасового рабочего дня бодрой себя отнюдь не чувствовала.

В субботу у Алины был выходной. На улице посветлело, серая хмарь на небе на время сменилась бледной дымкой, что в Петербурге вполне могло сойти за погожий, солнечный день. Алина проснулась отдохнувшей, мысленно похвалив себя за то, что вчерашний вечер обошелся без визита в «Дрейк»; быстро позавтракала, уютно устроившись на диване и рассеянно щелкая пультом телевизора, подолгу не задерживаясь ни на одном канале. Разве что на Главном: две группы людей с невыразительными лицами, облаченные в пасмурно светлые и вычурно темные одежды называли себя белыми и черными магами и состязались в искусстве волшбы прямо в эфире, так сказать, на глазах у изумленной публики. Антураж студии напоминал нечто среднее между кулинарным поединком и ток-шоу о семейных проблемах.

Для новостей от Чекана было еще рановато. Алина в итоге оставила телевизор включенным на каком-то из так называемых познавательных каналов, и под негромкий рассказ о жизни североамериканских селений в конце семнадцатого века села посмотреть свои записи со вчерашнего вскрытия. В том, что они нашли первую жертву зловещего Инквизитора, она не сомневалась: об этом говорили явные следы на груди убитой девушки. Алину занимали другие вопросы: насколько спонтанным было это убийство и так ли уж сильно отклонился преступник от своего обычного образа действий. На первый взгляд, отличия были разительными, но…

Для начала Алина исключила импульсивность. Что бы ни произошло тогда, в роковой для студентки Лолиты день два месяца назад, воск и соль с собой прихватить убийца не забыл, и Алина думала, что это для него гораздо важнее молотка или клещей. Значит, все-таки готовился. Может быть, что-то пошло не так, как он задумывал, но неожиданным порывом это убийство не было.

Кстати о молотке: отсутствие характерных для Инквизитора следов пыток на трупе тоже причислили к отличиям, которые могли бы указать на то, что преступление совершил некто другой. Но Алина была уверена, что истязание жертв не являются самоцелью. Пытки для него — инструмент, который применяется с целью что-то узнать или вынудить в чем-то признаться. С этой точки зрения факт, что у несчастной Лолиты перед смертью не были раздроблены пальцы на ногах, говорит только о слабости ее характера. Видимо, старая гадалка с интересной криминальной биографией и годами тюрьмы за плечами оказалась самой крепкой: выдержала все, ничего не сказала, и в итоге сгорела заживо. Портниха Оксана сломалась после того, как ей раздробили пальцы на одной ноге, после чего была милосердно удавлена проводом. Ну а двадцатилетней студентке хватило и нескольких ударов по лицу, чтобы сказать то, что требовалось. После этого ее тоже задушили, на этот раз руками — провода не нашлось? — а удар в висок был, скорее всего, средством оглушить жертву.

Оставался еще один вопрос: отсутствие печально известной надписи «ВЕДЬМА». Если уж Инквизитор все-таки готовился к этой, первой казни, и не забыл прихватить с собой свои странные приправы для сжигаемых тел, то почему обошелся без фирменной подписи? Явно не потому, что забыл: этому персонажу небрежность и забывчивость никак не были свойственны. Просто в случае с Лолитой он еще не хотел публичности, не собирался передавать некое послание, которое очевидно содержалось во всех последующих действиях — и тому должны были быть свои причины.

«Я думаю, это дело рук того, кто прекрасно знает, что делает», — вспомнила Алина слова, которые сказал некогда Гронский о других убийствах и совсем другом злодее. Ее напарник тогда провел несколько дней в поисках источников, которые помогли понять мотивы ночного охотника, оставлявшего за собой кровавый след в лабиринтах городских дворов. Значит, и ей сейчас нужно заняться тем же.

Алина включила компьютер, открыла чистую страницу текстового редактора и напечатала вверху листа: «Ведьмы». Потом подумала, добавила: «Матчасть», и открыла поисковую страницу в интернете.

Источники нашлись быстро, а чтение оказалось увлекательным. Количество страниц в документе «Ведьмы. Матчасть» быстро перевалило за десяток и продолжало расти. Некоторые цитаты Алина выделяла маркером.

— Значит, — задумчиво проговорила Прима, — они уверены?

Альтера перевела взгляд на Терцию, расположившуюся в кресле по другую сторону столика напротив Примы. Сама Альтера сидела между ними на диване; он был широкий, низкий, и сиделось на нем неудобно: колени задирались, поднимая юбку, и казалось, что задницу как будто затягивает в мягкую глубину, так что вот-вот, и она коснется пола.

Терция кивнула, качнув жесткими рыжими кудрями.

— Мне сказали, что уверены на сто процентов. Во всяком случае в том, что Лилит убил именно этот тип, а экспертиза вроде как доказывает, что убийца во всех случаях был один и тот же. Так что…

Терция пожала острыми веснушчатыми плечами, торчащими из широкого ворота белого свитера. Стилизованный орел, выложенный из стразов на тонкой ткани, провисающей на худой груди Терции, качнул крыльями, вверх и вниз.

— Ну, — сказала Прима. — Вот все и закончилось. А вы боялись.

«Как будто ты не боялась», — подумала Альтера и взглянула на Приму. Та восседала в кресле, обитом светлой тканью с орнаментом из королевских лилий, с резными позолоченными изогнутыми ножками, подлокотниками, украшенными львиными мордами, и высокой изогнутой спинкой. На Приме был золотисто-желтый халат, плотно обтягивающий стройные бедра закинутых одна на другую ног, на голых стопах которых красовались домашние туфельки с низкими каблуками. Бледное солнце с пугливой осторожностью касалось пышных светлых волос, словно стареющая служанка, поправляющая прическу хозяйки. Прима выглядела как королева, дающая аудиенцию своим подданным, и выслушивающая ожидаемые новости о том, что враг, дерзнувший посягнуть на ее владычество, потерпел заслуженное и сокрушительное поражение.

Обстановка комнаты тоже располагала к подобным ассоциациям: тяжелая мебель с резьбой и позолотой под старину, тщательно восстановленная лепнина на высоком потолке, большие двустворчатые двери, ведущие в спальню, огромный камин перед диваном, облицованный мраморной плиткой — разумеется, действующий, старинное зеркало над камином и большая картина маслом — «подлинник», как многозначительно называла ее Прима — изображавшая смуглых и мускулистых козлоногих фавнов, предающихся чувственным утехам с белокожими нимфами на берегу ручья, под взглядами благостно улыбающихся румяных амуров, похожих на младенцев — переростков.

Госпожа шабаша. Княгиня ковена. Хозяйка есбата. Уверенная в себе, умная, властная и бесстрашная.

«Обманывай кого хочешь, только не меня, — думала Альтера. — Только делала вид, что тебе все нипочем, а сама боялась, да еще как».

И бояться, действительно, было чего.

Конечно, их маленький «кружок по интересам» и раньше нес потери. В конце концов, жизнь есть жизнь, а все они люди. Бывало, что кто-то уезжал из города, навсегда порывая с ними связь — редко, но пару раз такое случалось. Кто-то погибал: в автомобильной катастрофе, от рук случайных ночных грабителей-наркоманов. Полтора года назад одна девушка, недавно принятая в ковен, пропала без вести, совсем как несчастная Лилит, и они так и не смогли ее найти: даже покойная ныне Стефания оказалась бессильна. Но никогда, ни разу на все эти годы, никто не охотился за ними целенаправленно, осознанно, да еще с такой пугающей безжалостностью и дерзостью, оставаясь при этом неопознанным и неуязвимым.

Исчезновение Лилит в феврале было не более, чем досадной неприятностью. Жаль, конечно, но мало ли, что могло случиться в этом городе с молодой девушкой, к тому же не слишком стеснявшей себя разборчивостью в выборе знакомств? «Догулялась», — сказала тогда недовольная Прима, и только. Страшная смерть Стефании, последовавшая менее, чем через месяц, стала настоящим потрясением, шокирующим своей внезапностью и жестокостью. Подробности пыток и самой казни были жуткими, но еще больший страх вызывала надпись «ВЕДЬМА», демонстрирующая пугающую осведомленность того, что изуродовал, а потом и сжег заживо несчастную ведьму. Кроме того, гибель старой ведуньи явилась серьезным ударом по самому ковену: погибла не какая-нибудь вновь принятая в их тесный круг девочка, а опытная, сильная женщина, практиковавшая едва ли не всю жизнь еще до того, как присоединилась к ним четыре года назад. Как раз тогда они обрели наконец постоянное место для проведения ассамблей, и Прима, вдохновленная отчасти этим событием, а отчасти, как всегда, очередными «откровениями» и «благословениями», решила, что настало время серьезно расширить шабаш. Дело это было не столь простым, как могло показаться: одного желания стать ведьмой недоставало, иначе бы в ковен вступило полгорода. Нужна была еще и решимость, а еще наличие сил и способностей. Мысль привлечь к специфическому рекрутингу кого-нибудь из практикующих настоящих ведьм принадлежала Альтере, она же и нашла Стефанию, в течении трех месяцев едва ли не ежедневно обходя приемные шарлатанов, профанов и жуликов, раздражавших ее настолько, что порой приходилось сдерживаться из последних сил, чтобы не продемонстрировать, как на самом деле выглядят те силы, обладателями которых они себя заявляли. Идея себя оправдала: Стефания взялась за дело и пополнила ковен четырьмя новыми участницами, да и сама оказалась полезным членом сообщества. О ее гибели они узнали уже через час после того, как полиция обнаружила обгоревший труп старой ведьмы в пригородном дачном поселке, и тогда, впервые за более, чем тридцать пять лет, Альтера увидела в глазах Примы страх. Конечно, оставалась еще вероятность того, что исчезновение Лолиты и смерть Стефании не связаны друг с другом, и что гадалка действительно пала от рук какого-то сумасшедшего, слишком близко к сердцу принявшего ее род занятий — так думали в полиции, так сама Прима сказала и всем остальным. Но вечером того же дня она, Альтера и Терция собрались здесь же, у нее на квартире, чтобы обсудить создавшееся положение. Погибшая знала всех троих лично, и если не выдержала пыток, если проговорилась, то… Об этом не хотелось и думать. Проклятая надпись «ВЕДЬМА» не выходила из головы.

«Я знаю про вас — как будто говорил убийца. — Я знаю кто вы, а вам про меня ничего неизвестно. Я приду за вами. Я найду вас. Меня не остановить».

Самостоятельно найти убийцу не получилось. Это могла бы попробовать сделать Стефания, но она была мертва, и ее обгоревшее, растекшееся бесформенной массой обугленной кожи и расплавленного жира тело лежало на холодном столе прозекторской под ярким светом хирургических ламп в ожидании, когда инструменты патологоанатомов довершат то, что сделали молоток и огонь. Попытки Примы обратиться за помощью, так сказать, к вышестоящими инстанциям, ни к чему не привели: ни внятных «откровений», ни «благословений». Дни проходили в напряженном нервозном ожидании, как при артобстреле на передовой, когда солдаты, прислушиваясь к звенящей тишине, ждут воя приближающегося снаряда и гадают, в чью траншею он угодит. Прима тогда до минимума сократила лекции и отменила все публичные выступления, а в последнюю неделю и вовсе перестала выходить из квартиры, сказавшись больной.

Смерть Шанель принесла с собой новую волну страха, но и, как ни странно, некоторое облегчение. Стало ясно, что Стефания ничего не сказала под пытками, и неизвестный убийца уничтожает тех, чьи имена, очевидно, почерпнул из записных книжек старой колдуньи. Это означало, что опасность может грозить еще только Проксиме, которая тоже пришла в ковен через Стефанию, обратившись к ней в свою очередь, чтобы навести порчу на соседей, и ее дочери, юной Инфанте; но как ни пытай этих двоих, показать они смогут только друг на друга: никого более по именам они не знали и не выдали бы, что с ними не делай. Прима тогда выдохнула, приободрилась, и велела не рассказывать Проксиме и Инфанте о том, что они могут стать следующими жертвами убийцы: чем больше этот одержимый нагромоздит трупов, снабженных надписью «ВЕДЬМА», тем скорее попадется в руки полиции. На смену страху пришла ярость: ощутив относительную безопасность, Прима почувствовала себя пастырем, на овец которого посмел покуситься бродячий волк-одиночка. Она каждый день требовала от Терции узнавать, как продвигается расследование, готовясь нанести ответный удар, едва преступник будет задержан. И вот он, славный день торжества: так называемый Инквизитор схвачен, посажен, обезврежен, и настало время возмездия.

— Я им сама займусь, — сообщила Прима.

— Раздобыть какие-нибудь личные вещи? — поинтересовалась Терция.

Прима подумала и покачала головой.

— Не нужно. Скачаю его фотокарточку из Социальной сети, будет достаточно.

Она хлопнула в ладоши и весело посмотрела на подруг.

— Ну что ж, это нужно отметить. Лера, начинай готовить общий сбор. Сегодня воскресенье, давай на следующей неделе, в пятницу. Она как раз у них Страстная. Кстати, насколько я знаю, Инфанта собиралась новую девочку к нам привести, так что поводов для праздника много.

Альтера кивнула.

— Хорошо. Я сделаю.

Терция кашлянула.

— Вика, тут еще одно…

— Что — одно?

— Не знаю, может, это не важно, но мне рассказали… Про эксперта, которая, собственно, и установила, что Лилит убил тот же, человек, что и Стефанию, и Шанель.

— А что с ней не так?

Терция замялась.

— Да все так. Просто странности есть.

Прима нетерпеливо махнула рукой.

— Жанна, рассказывай уже нормально, не тяни.

— Ну, если коротко, она проявляет какой-то очень нехарактерный интерес к этому делу. За рамками, так сказать, служебных обязанностей. Например, вчера была в изоляторе, встречалась с задержанным. Вечером. О чем говорила, неизвестно, но сам факт… А неделей раньше вместе с оперативником, который дело ведет, ездила по психиатрическим больницам — ну, это когда они еще думали, что убийца — сумасшедший. Кстати, на Пряжке тоже была.

Терция и Прима одновременно взглянули на Альтеру. Та почувствовала, что еще ниже проваливается на мягком неудобном диване.

— Ты знала? — спросила Прима. — Карина говорила тебе что-нибудь?

Альтера покачала головой.

— Нет. Ты знаешь, она вообще не разговорчивая. Да и не факт, что они там виделись.

— Плохо, — веско сказала Прима и обратилась к Терции. — А про саму эту экспертшу известно что-нибудь? Кто она такая?

— Если она патологоанатом, то наверняка заканчивала Медицинскую Академию, — заговорила Альтера. — Я могу узнать по знакомым…

— Вообще-то, я уже кое-что узнала, — сообщила Терция.

— Лера, не лезь, когда тебя не спрашивают, — раздраженно бросила Прима. — Жанна, я тебя слушаю.

Рыжая Жанна слегка улыбнулась и начала говорить.

Рассказ оказался занимательным.

В прошлом году в лабиринтах дворов старого города начали регулярно обнаруживаться растерзанные тела молодых девушек. Поначалу эти страшные находки, количество которых к осени выросло едва ли не до десятка, полиция и эксперты-криминалисты с подозрительным единодушием списывали на результат нападения одичавших бездомных собак, пока в октябре за исследование одной из жертв не взялась Алина Назарова, тогда еще простой сотрудник отдела судебно-медицинской экспертизы трупов. Впрочем, судя по всему, «простой» было не совсем точным определением для Алины: очень скоро и неожиданно для многих дела были переквалифицированы с несчастных случаев на умышленные убийства, совершенные неведомым опасным маньяком. Говорили, что к этому выводу Алина имела непосредственное отношение. Убийцу так и не нашли, зато в течение месяца после того, как Алина написала свое первое заключение по результатам экспертизы, бесследно исчез директор судебно-медицинского Бюро Даниил Ильич Кобот, а также непосредственный руководитель Алины и один из ее коллег — экспертов. Причем если о судьбе двух последних еще имелись какие-то обрывочные сведения, то Кобот как в воду канул. Кроме того, в то же время практически в одночасье был закрыт и погрузился в запустение, в котором пребывает и до настоящего времени, принадлежавший Коботу медицинский центр «Данко»: четыре этажа роскошной коммерческой недвижимости в центре города, ныне обнесенные зеленой строительной сеткой и оберегаемые от посторонних металлическим забором и впечатляюще серьезной охраной. Мало этого: по слухам, ночную деятельность оставшегося неизвестным убийцы покрывали люди, связанные с неким Абдуллой, звезда которого вспыхнула подобно сверхновой на криминальном небосклоне города, а потом погасла так же внезапно, как и появилась. Абдулла этот тоже бесследно исчез, причем со всей своей боевой гвардией, что удивительным образом совпало по времени с самоубийством его бывшего шефа, известного бизнесмена Германа Галачьянца, который, по официальной версии, застрелился, так как не вынес смерти своей единственной дочери, последовавшей все в тот же насыщенный событиями месяц в конце прошлого года. И в самом центре этого макабрического фестиваля смертей и исчезновений находилась Алина Назарова, которая по итогам всех описанных событий заняла опустевший пост руководителя отдела экспертизы трупов и приобрела огромное влияние в Бюро.

— Какая непростая девочка, эта Алина, — заметила Прима. — Надо с ней подружиться. Что-нибудь еще известно про нее? Что за человек?

— В личном плане там все не так интересно, — ответила Терция. — Тридцать лет, не замужем, детей нет. Живет одна. Мне кажется, такая типичная умница — трудоголичка. Я фоток не видела, но думаю, что она наверняка толстая и страшная. Хотя говорят, у нее нечто вроде романа с одним из оперативников, который ведет дело Инквизитора.

— Я хочу с ней встретиться, — объявила Прима. — Попроси Диану, пусть разузнает про эту Алину побольше: где бывает, чем занимается в свободное время. Может, еще какие-нибудь интересные истории всплывут. Хорошо?

Терция кивнула.

— Вот и славно. Итак, я думаю, у всех нас сегодня еще много важных дел. Особенно у тебя, Лера, правда?

Прима встала. Терция тоже поднялась с места, и они обе несколько секунд смотрели, как Альтера, краснея, пытается выбраться из мягкой ямы дивана.

— Ты что-то все толстеешь, Лера, — сообщила ей Прима. — Занялась бы спортом, что ли. Вот, посмотри на Жанну, какая она.

Альтера угрюмо промолчала. Ей не нужно было смотреть на Терцию, чтобы еще раз увидеть, какая она: высушенная фитнессом, прокопчённая солярием, тощая, жилистая и голенастая. Трудно было поверить, что когда-то давно, в школе, она была совсем другой: толстой девочкой с щекастой, конопатой физиономией, с двумя жесткими, тонкими рыжими косичками и вечно липкими от сладостей коротенькими пальчиками. А еще постоянно зареванной и откликающейся на «жиртрест» и «коррозия». По крайней мере, так было, пока Жанна не познакомилась с ними.

Прима вышла проводить гостей в прихожую. Альтера стояла перед большим зеркалом в деревянной раме, затягивая на располневшей талии пояс пальто, и наблюдая, как Терция застегивает короткую, яркую куртку и небрежным взмахом обеих рук выбрасывает рыжие кудри поверх пышного мехового воротника.

«Коррозия», — подумала она.

— Пока, девочки, — Прима по очереди обняла их и чмокнула в щеки. — Будем на связи.

Альтера и Терция вышли за дверь, в молчании спустились с пятого этажа по тихой лестнице с арками сумрачных ниш, огибающей сетчатую шахту лифта, и вышли на улицу. Наступивший апрель походил на человека, проснувшегося и вылезшего из-под одеяла далеко за полдень: теплый, бледный и раскисший. По тротуарам Английского проспекта, щурясь на непривычное тусклое солнце, шли пешеходы.

— Тебя подбросить до метро? — спросила Терция.

— Нет, спасибо, — ответила Альтера. — Мне тут еще нужно в одно место…

Конечно, ни в какое место ей нужно не было. Просто не хотелось ехать вместе с Терцией, молча сидя рядом в салоне, пахнущем кожей, деньгами и спермой. Лучше уж на маршрутке.

— Ну ладно, тогда пока, — сказала Терция. — Увидимся.

— Ага, — ответила Альтера.

Она еще немного постояла, глядя, как Жанна забирается в серебристый «Инфинити» и резко стартует с места, а потом повернулась и побрела в сторону остановки.

Прима закрыла дверь и вернулась в комнату. Было светло и тихо. Она немного походила, что-то тихонько бормоча под нос и время от времени кивая, как будто разговаривая сама с собой, потом села за стол, включила компьютер и зашла на свою страницу в Социальной сети: не официальную, переполненную личными сообщениями и заявками о добавлении в так называемые «друзья», а другую, предназначенную для частного общения. Она открыла строку «поиск людей» и через минуту уже смотрела на фотографию того, кто, если верить полиции, навел такого страха на нее и ее подруг: крепкий, загорелый, наголо бритый мужик с узорами татуировок на мускулистых руках и на шее, в белой футболке и темных очках позировал на палубе прогулочной яхты. Прима попробовала представить его себе в темном лесу, под дождем, в грязи, приматывающем мертвое тело проволокой к столбу. Потом навела курсор на снимок и принялась щелкать «мышью», листая фотографии одну за другой и рассматривая типичную галерею бытового тщеславия: я и моя крутая машина, я на отдыхе в тропическом отеле, я на открытии моего суши-бара, я и мои друзья пьем и веселимся… Все это так не вязалось с образом незримого, опасного врага, одержимого Инквизитора, который сложился у нее в голове, что Прима даже засомневалась на минуту, того ли человека арестовала полиция. То, что персонаж с фотографий может быть убийцей, и убийцей жестоким, невероятным не казалось; однако трудно было предположить, что кто-то может с успехом совмещать обычные радости жизни не слишком отягощенного интеллектом средней руки предпринимателя со сверхценной идеей, заставляющей не просто пытать и казнить, а еще и рисковать быть пойманным ради соблюдения неких собственных внутренних правил, типа звонка в полицию после совершения очередного убийства. Впрочем, кому как не ей лучше всех знать, какие невероятные вещи порой удается сочетать в себе обычным на первый взгляд людям? Взять хоть, к примеру, Альтеру: никто и представить бы себе не мог иную сторону жизни этой немолодой, полной, невзрачной тетки, заведующей амбулаторным отделением убогого родильного дома в районе с сомнительной репутацией. А тем не менее…

Прима еще раз внимательно посмотрела на фото: блестящий череп, мощные бицепсы, лоснящаяся небритая физиономия… Кто знает, что там произошло между ним и этой гулящей молодой дурой Лолитой? Та вполне могла вывести мужика из себя, а потом, испугавшись, попытаться, например, припугнуть, да и сболтнуть лишнего. Факты остаются фактами: в том, что Лилит убил именно этот Ферт, сомнений у полиции не было, а женщина-эксперт с интересной биографией, Алина, доказала, что во всех трех случаях преступления совершал один человек. И после услышанного сегодня, Прима была склонна верить ее выводам.

Она выбрала одну из фотографий, где лицо было взято крупным планом: щетина на черепе и подбородке примерно одной длины, суженные глаза уставились в камеру, здоровенный кулак сжимает руль, комментарии — «Ты тут на Стэтхема похож!», «Ага, перевозчик, бля!», «Так и живем!». Скачала фото себе на компьютер, уменьшила до нужного размера и сбросила на печать. Потом встала, прошла в спальню и переоделась в простое черное платье с длинными рукавами и темные туфли без каблуков. Из ящика комода вытащила маленький кожаный клатч. Вернулась в гостиную и вытащила из лотка принтера лист глянцевой бумаги с распечатанной фотографией примерно такого размера, как размещают на водительском удостоверении. Аккуратно вырезала картинку маникюрными ножницами, положила ее в клатч и вышла из квартиры.

На первом этаже, сразу напротив входа в подъезд, была низкая, деревянная, обитая листами крашеного железа дверь, запертая на большой висячий замок. Прима достала из сумочки связку ключей, выбрала нужный и вставила в скважину. Дужка с тихим лязгом выскочила из паза. Прима потянула за круглую металлическую ручку и вошла в небольшую квадратную комнату с низким пыльным потолком, которого она едва не касалась головой. Вязкая, душная тьма пахла плесенью. Прима плотно закрыла за собой толстую дверь, задвинула громыхнувший железный засов и включила фонарик. Впрочем, она бывала тут так много раз, что вполне могла бы обойтись и без него. Тонкий яркий луч высветил свисающую с потолка мертвую паутину, стены, покрытые слоями жирной грязи и огромную, низкую, осевшую до самого пола кровать в дальнем углу, занимающую почти все пространство тесного помещения. Кровать была завалена отсыревшими, гниющими матрасами и одеялами, слипшимися в несколько толстых слоев и скомканными посередине так, что казалось, будто под ними кто-то лежит. Прима протиснулась мимо кровати, стараясь не задеть заплесневевшие залежи тряпья, добралась до противоположной стены и открыла еще одну маленькую деревянную дверь. За ней было несколько стершихся, скользких каменных ступеней, похожих на грязные обмылки, ведущих в узкий подвал с земляным полом, тусклыми лампами в металлической сетке и трубами отопления, источающими жар и покрытыми каплями зловонной испарины. В самом конце подвала, в грубой кирпичной кладке стены была следующая дверь, стальная и казавшаяся относительно новой. Прима вставила ключ в замочную скважину и повернула его четыре раза. Из провала, уходящего вертикально вниз, пахнуло холодом. Железная лестница без перил, со ступенями из металлической арматуры, исчезала в зияющей тьме подземелья. Прима осторожно встала на верхние ступени, тщательно заперла за собой стальную дверь и стала спускаться вниз.

Ступеней было тринадцать. Когда они кончились, Прима оказалась на небольшой круглой площадке с отвесными, неровными стенами, образованными старыми, осевшими в землю фундаментами давно канувших в небытие домов. Вокруг были лишь тьма и безмолвие, только откуда-то издалека слышался звук падающих капель, да шуршали за стенами крысы, пролагающие свои извилистые ходы среди старинных руин. Прима повернулась, сделала шаг, открыла замок в последней железной двери в низкой арке, пошарила рукой и нажала на клавишу выключателя.

Вспыхнул свет.

Простая лампа под сводчатым кирпичным потолком была слабой, неяркой, но после кромешной тьмы ее желтоватое свечение показалось ослепительным. Прима ступила вперед и остановилась посередине подземной крипты. Пол здесь был каменный, сложенный из истертых булыжников, словно старинная мостовая. В центре была круглая, массивная решетка люка, сквозь которую откуда-то снизу, из неведомой глубины, поднимались миазмы застоявшейся воды и нечистот. Из позеленевших камней тут и там проросли бледные грибы; вдоль стен стояли высокие вазы с сухими высокими травами, мертвыми и живыми цветами на длинных стеблях — яркими, страшными, никогда не видевшими дневного света. На полках низких, грубо склоченных стеллажей, лежали толстые кипы пожелтевших, покрытых белым налетом бумаг, несколько ножей разных форм и размеров, старых и новых, блестящих и тронутых ржавчиной, ножницы, мотки веревок и выцветших лент, оплетенные нитками пряди волос, тряпки и лоскуты, стопка смятых грязных пеленок, разноцветные камешки, пара старинных помутневших флаконов; на отдельной полке сидели рядком голые пластмассовые куклы без глаз и волос, вытянув перед собой коротенькие ручки, словно приглашая к игре, в которую не хотелось играть. Между полок стояли толстые черные свечи. Отдельно, на низкой скамеечке, рядом с люком, находился длинный жестяной сундучок.

Потайная комната девочки, играющей в странные игры. Ясли для мертвых детей. Жутковатый, молчаливый уют.

Прима уселась на холодный пол у самого края люка, положила рядом кожаный клатч, вздохнула и прикрыла глаза.

Время споткнулось, сбилось с шага, а потом и вовсе остановилось. Замолкла далекая капель. Замерли, притихнув, крысы в стенах. Тишина сделалась абсолютной.

— Здравствуй, бабушка, — еле слышно прошептала Прима.

Из-под решетки люка донесся далекий, но отчетливый звук, словно кто-то с усилием вытащил ногу, увязшую в болотной трясине, или лопнул большой пузырь вздувшейся жидкой грязи.

Прима открыла глаза и улыбнулась.

Июнь 1979 года.

Алина была готова к появлению новых трупов. Она даже ждала этого, гадая, как скоро Чекан позвонит ей и скажет, что где-нибудь за городом в дачном поселке нашли сожженное женское тело со следами пыток. В том, что злосчастный Ферт виновен в чем угодно, но только не в серии убийств, Алина была уверена целиком и полностью, так что, когда во вторник среди рабочего дня на экране телефона высветилось «Семен Опер» (черт, так и не переписала имя!), к разговору об очередной трагической смерти она была готова.

Правда, труп оказался другим.

— Тут такое дело, — Чекан как-то странно мялся, будто подбирая слова. — В общем, у нас подозреваемый скончался. Сегодня ночью.

— Как скончался? — опешила Алина.

— Самоубийство, — ответил Семен. — Тело в морге Покровской больницы, она ночью была дежурной. Уже даже вскрытие сделали.

— Понятно. Я сейчас туда подъеду, — сказала Алина и повесила трубку.

Больница походила на замок двух бледных сестер — Тоски и Смерти, и морг, несомненно, был его цитаделью. Чтобы попасть в прозекторскую, нужно было пройти по длинному, холодному помещению с низким потолком и серыми стенами, скрадывавшими и без того тусклый свет, меж ровных рядов голубовато-бледных босых стоп с бирками на пальцах, торчащих из-под легких пластиковых покрывал. Шаги отдавались гулким эхом. В небольшой комнате за толстой дверью с маленьким круглым окошком резко воняло едким и кислым. Рядом с трупом, лежащим на металлическом столе, стоял местный патологоанатом: крупный, неприветливый мужчина с усталым лицом и всклокоченными жесткими волосами.

— Я уже все закончил, — сообщил он Алине. — А вы чего приехали-то?

Алина пролистала заключение с диагнозом и результатами исследований, посмотрела на белое лицо покойника, с которым разговаривала всего пару дней назад, на иссеченные внутренности, аккуратно разложенные по эмалированным лоткам, на то, что из них извлекли, и перевела взгляд на врача.

— И каким же образом, по-Вашему, он умудрился это сделать?

Первым истекающего кровью подозреваемого обнаружил дежурный по ИВС в начале четвертого часа утра. Услышал крики, а потом частый, панический стук в дверь, которым сокамерники несчастного Ферта пытались подать сигнал о случившейся беде. Когда дежурный распахнул дверь, тот лежал на полу, скорчившись в позе эмбриона от мучительной, раздирающей боли в животе, и хрипло стонал, пуская пузыри в лужу крови, скопившейся под головой. Другая такая же лужа натекла из заднего прохода. Он был почти без сознания, только бормотал что-то бессвязное, а по дороге в больницу и вовсе лишился чувств. Несмотря на экстренные реанимационные меры и усилия врачей, в половине пятого утра Александр Витальевич Ферт скончался, не приходя в сознание, от острой кровопотери вследствие обширного внутреннего кровотечения.

При вскрытии из внутренностей мертвеца извлекли двести двадцать семь портновских булавок — мелких, острых и тонких, в клочья изорвавших стенки желудка и устье двенадцатиперстной кишки.

Сейчас эти булавки, частью кое-как отмытые от побуревшей крови, частью слипшиеся в ощетинившийся колючий ком, тускло поблескивали в металлическом белом поддоне.

— Так как, на Ваш взгляд, он это сделал? — повторила вопрос Алина.

Патологоанатом пожал плечами.

— Ну как… проглотил, надо полагать.

— Проглотил больше двухсот булавок и при этом ни одна из них не поранила глотку или пищевод? Вы же сами исследовали труп и писали заключение. Ни уколов, ни царапин.

— Да откуда мне знать? — вдруг огрызнулся врач. — Как еще могли булавки попасть в желудок, если он их не глотал?

Мертвец безучастно лежал между Алиной и патологоанатомом и молчал, не желая давать подсказок. Алина обратила внимание, что на левой скуле у него появилась гематома, которой раньше не было, а костяшки пальцев правой руки ободраны.

— Тем не менее, по телефону Вы сказали сотрудникам полиции, что это самоубийство, — заметила Алина. — Вот я и подумала, что у Вас есть какая-то своя оригинальная версия того, как человеку удалось набить желудок острым железом, не поранив ни ротовой полости, ни глотки, ни пищевода.

Версий у врача не было и думать над ними он не желал. Вместо этого он запахнул расстегнутый халат и фыркнул.

— А что это, если не суицид? Убийство? Думаете, что кто-то затолкал ему в горло вот это все, — он показал на булавки, — да еще и проглотить заставил? Иных версий, кроме того, что покойный свел счеты с жизнью, и быть не может. А что касается отсутствия характерных сопутствующих повреждений, то знаете, я за десять лет работы повидал всякое, и…

— Давайте не будем сейчас меряться тем, кто и что повидал, — перебила Алина, — и предаваться воспоминаниям. Тело я забираю. Направление на судебно-медицинское исследование пришлю Вашему руководству.

И вышла, стараясь не обращать внимания на сердитое бормотание за спиной.

На улице потеплело, ветра не было, но, когда Алина спустилась с крыльца, ее трясло, как будто она выскочила на мороз. Несомненно, врач морга Покровской больницы повидал на своем веку многое и привык ничему не удивляться; ей тоже довелось насмотреться на всякое во время работы судебно-медицинским экспертом. Из желудков и мертвых, и живых потерпевших извлекали порой самые неожиданные и опасные предметы: шприцы, битое стекло, бритвенные лезвия, маникюрные ножницы, зажигалки, газовые баллончики и даже куски стекловаты. Разнообразные иголки тоже редкостью не были, пусть и не в подобном количестве. Но Алина была уверена, что ни хмурый больничный потрошитель, ни она ни разу не видели совершенно гладкого, неповрежденного пищевода у человека, умудрившегося проглотить без малого двести пятьдесят портновских булавок. Разница между ней и ее недружелюбным коллегой была в том, что тот мог отмахнуться от этого невероятного факта, просто признав его существование: да, удивительное дело, бывает же. Он мог так сделать, потому что не знал о табличках с надписью «ВЕДЬМА» рядом с обгорелыми трупами женщин, по подозрению в убийствах которых был задержан человек, лежащий сейчас бледной безжизненной тушей на прозекторском столе в холодном подвале больницы.

А Алина знала.

Она глубоко вздохнула и постаралась унять дрожь. Потом села в машину и достала телефон. Чекан взял трубку почти сразу, как будто бы ждал звонка.

— Ну, как дела? — спросил он. — Посмотрела?

— Да, — ответила Алина. — Посмотрела.

— И как?

— Впечатляюще. Семен, ты не мог бы попросить следователя оформить направление для судебно-медицинской экспертизы? Я уже предупредила в больнице, что заберу тело в Бюро.

— Зачем?

— Затем, — ответила Алина, — что я хочу провести более подробное исследование.

— Не ответила, — заметил Чекан.

Алина вздохнула. Из дверей приемного покоя, нетвердо держась на ногах, вышел человек с перебинтованной головой и со следами на лице ночи, полной сражений. Пальто и порванные на коленях брюки были покрыты запекшейся кровью. Человек прищурился на тусклое солнце, размытое среди бледных облаков, достал сигарету и закурил. В луже, посреди которой он встал, отражалось небо, и казалось, что его ноги упираются в осевшие на землю серые тучи.

— Семен, это не самоубийство, — сказала Алина. — У парня в желудке ком булавок размером с твой кулак, и никаких повреждений, как если бы он их глотал. Такое ощущение, что эти булавки просто появились у него внутри, все разом.

— Круто, — ответил Чекан и замолчал.

Алина тоже молча ждала.

— И ты хочешь узнать, как они у него там появились?

— Чисто теоретически проделать такое можно было бы, если засунуть эти злополучные булавки в кусок какого-нибудь жира, типа масла или маргарина, и проглотить, — объяснила Алина. — Правда, потребовалось бы глотать килограмм, а то и больше. По частям. Я не представляю, как это можно осуществить в камере изолятора, но все-таки хочу убедиться, что в остатках слизистой оболочки желудка и в кишечнике нет масложировых следов.

— А если их там нет?

Мужчина в окровавленном пальто докурил и двинулся обратно в приемный покой. Потревоженные облака в луже взвихрились, как под порывами ветра.

— Ты знаешь, что я не могу давать заключений об обстоятельствах смерти. Только излагаю факты. И если я не найду хоть какого-то разумного объяснения тому, что увидела — а я уверена, что не найду — результаты исследования однозначно исключат версию самоубийства.

— Тогда придется дело открывать. По факту насильственной смерти.

— Это уже не мне решать.

Чекан откашлялся.

— Алина, — сказал он, — тут и так все на ушах. Ты себе представить не можешь. Прилетело всем. В первую очередь, конечно, ребятам из полка охраны: трясут их сейчас, чтобы выяснить, каким образом булавки могли попасть к задержанному. Заодно и сокамерников его допрашивают. И те, и другие отказываются, говорят, что ничего не знают и не видели. Следователю тоже досталось, за то, что подписал постановление о продлении содержания в изоляторе и не дал перевести подозреваемого в «Кресты». Типа, там надзор лучше и такого бы не случилось. Ну и нам с Максом, как инициаторам этого решения и вообще, причастным к делу. Так что если сейчас не удастся закрыть все, как суицид… В общем, ты понимаешь.

— Понимаю. Но это не суицид. Уж извини.

— А у тебя есть своя версия?

— Есть, — ответила Алина. — Но тебе не понравится.

«Потому что она и мне совсем не нравится».

— Кстати, у покойника синяк на лице и характерные ссадины на кулаках. Не в курсе, откуда они взялись?

— Он с сокамерниками подрался, — хмуро ответил Чекан. — Позапрошлой ночью. Говорят, мешал им спать, постоянно просыпался и орал, что кто-то стоит в углу и смотрит на него. Вроде, какая-то старуха. Кошмары, наверное. Вчера перевели в другую камеру, и вот…

— Ясно, — сказала Алина.

Они помолчали.

— У тебя какие планы на вечер? — спросил Чекан. — Если хочешь, давай встретимся, посидим где-нибудь…

— Нет, — ответила Алина. — У меня вечером очень важное дело.

День Благовещения подошёл к концу: уже по-весеннему долгий, вымученный и хмурый, как человек, которого заставили задержаться на работе. Усталое солнце добралось до горизонта и отправилось в другие края и страны, к синему небу, лазурным морям и улыбчивым людям; там оно переоденется в яркое, станет веселым и жарким, как девочка, вырвавшаяся из офисной тоски и унылого города в короткий тропический отпуск.

К тому времени, как стрелки на больших часах с изображением Френсиса Дрейка на циферблате показали, что счет до начала новых суток пошел на минуты, Алина допила третью порцию виски и приняла решение на этом не останавливаться.

Возможно, паб не лучшее место для серьезных раздумий, а виски — не самый надежный помощник в решении сложных задач. Возможно. Но совершенно точно, что именно паб остается оплотом спокойствия и стабильности, когда все вокруг норовит встать с ног на голову, когда тектонические плиты реальности начинают со скрежетом двигаться, сотрясая окружающий мир и вызывая извержения спящих вулканов — да и просто когда день вдруг становится паршивее, чем обычно, или в желудке покойника обнаруживается две сотни неведомо как попавших туда булавок. Никакому апокалипсису не нарушить здешнего размеренного, медитативного порядка, не возмутить пропитанного алкогольными парами уюта. Несмотря ни на что, полуночные пьяницы чинно соберутся на свою ежевечернюю мессу у алтаря барной стойки перед иконостасом зеркальных полок, откуда в янтарном сиянии взирают на них лики местных святых: Джон Джеймессон, Джек Дэниэл, Джим Бим, Александр Дьюар, Уильям Лоусон… Все так же будут негромко звучать голоса, словно бубнящие нестройные молитвы, и бармен предложит жаждущим животворящую кровь солода и ячменя, растворенную в кристальной воде далеких родичей Иордана. И если вечного блаженства все это не сулило, то подарить земное блаженство временного забытья вполне было в состоянии.

Вот только к Алине это забытье не торопилось. Тяжелые мысли упрямо ворочались в голове, отказываясь уходить. Наверное, поэтому время от времени ей так хотелось наклониться пониже и сидеть, чуть не касаясь лбом темного дерева стойки. Да, это все из-за мыслей: они возились, путались и бормотали, никак не желая молчать.

Ты же сама этого хотела. Чтобы как раньше, с пугающими загадками, ответы на которые написаны потусторонним зеркальным шрифтом. Потому и впуталась в это дело. Пожалуйста, как по заказу. «ВЕДЬМА». Старуха в кошмарных снах. Иголки во внутренностях. Изуродованные молотком и огнем тела. Чем ты недовольна?

Интересно, где сейчас Гронский? Ведь был кто-то в той квартире. Наверное, полицейские спугнули. И теперь уже точно никто не знает, где его искать. Скомканная записка, кстати, так и лежит в сумочке. Рядом с травматическим пистолетом.

Если бы этого несчастного Ферта не задержали, он бы остался жив. Точно. Сидел бы себе на даче, пил, возил в гости молодых девиц. Дурил голову и им, и налоговой. Дрался бы в самолетах. Жил полной жизнью, короче. Но теперь он умер. Самоубийство, ха-ха, как бы не так.

Зато настоящий убийца на свободе. Наверное, уже приготовил новую табличку с надписью. И молоток. Откуда в волосах убитой студентки строительный мусор? Конечно, злодея поймают рано или поздно. Скорее всего, что поздно. Вот только до суда он вряд ли доживет, судя по всему. Что это будет? Тоже булавки? Или спонтанное самовозгорание? Нет, иначе: его признают невменяемым, привяжут к койке в психиатрической лечебнице, накрепко зафиксировав руки, чтобы не вырвал себе глаза от ужаса, когда ночью в палату войдет медсестра.

Алина тряхнула головой. Золотисто-зеленое сияние бутылок на полках резко сдвинулось в сторону и медленно вернулось обратно. Из колонок ритмично звучала энергичная музыка группы с названием, позаимствованным у парка в солнечной Санта-Монике.

За стойкой слева от Алины сидел в одиночестве смутно знакомый молчаливый мужчина. Чуть дальше за ним, на излюбленном месте, Пауль о чем-то громко рассказывал бармену Дэну, а тот кивал и улыбался, время от времени поглядывая по сторонам. Чтобы отвлечься от мыслей, Алина попыталась прислушаться к доносящимся до нее обрывкам разговора:

— …когда в школе учился…у нас даже что-то вроде своей религии было…реально, боги, обряды, все такое…конечно, на шизофрению похоже…вообще психические отклонения есть у каждого второго…

Отвлечься не получилось.

Пахнуло холодом, влагой, и вместе с ночным воздухом ворвался и сразу стих уличный шум — открылась и снова закрылась входная дверь. Алина обернулась. В паб вошли три женщины.

Они были примерно одного возраста, лет сорока на вид, но выглядели очень разными. Первая была эффектной и яркой, так что на ее фоне двух других Алина даже не сразу заметила: высокая, светловолосая, статная, дорого и со вкусом одетая, ухоженная и привлекательная. Вторая выглядела, как ее тень: пониже, пошире, в невнятном мешковатом пальто, с густыми темными волосами до плеч и большими, печальными карими глазами. У третьей были вьющиеся, рыжие волосы цвета жирной ржавчины, худое острое лицо, похожее на хищную лисью морду, искусственный загар сильной прожарки и наряд, более уместный для девушки лет двадцати, собравшейся в ночной клуб. Алина и моргнуть не успела, как все трое уселись вокруг нее: блондинка слева, грустная брюнетка справа, а рыжая — на место сидевшего поодаль мужчины, причем сам он неожиданно для себя оказался за высоким столиком у окна, сжимая в руке стакан и моргая, словно не понимал, как туда перебрался. Дэн приосанился, разулыбался и подошел к новым гостям.

— Здравствуйте, — громко сказала блондинка и улыбнулась так, что в зеркалах и стеклянных бокалах, висящих над стойкой, сверкнули искры. — Ну, что у вас тут есть?

Дэн шагнул в сторону, чуть поклонился и широким жестом обвел свои владения.

— Пожалуйста, все перед Вами, — сказал он таким тоном, которого Алина у него раньше не слышала. — Если есть какие-то особые пожелания, обращайтесь, я подскажу, постараюсь все сделать.

Блондинка быстро обвела взглядом полки и сообщила:

— Я бы выпила какой-нибудь коктейль.

Потом покосилась на Алину и спросила:

— Простите, Вы не в курсе: здесь хорошо делают «маргариту»?

Голубые глаза женщины искрились, как чистейший январский снег, а улыбка была такой искренней и располагающей, что Алина с удивлением почувствовала, как тоже улыбается в ответ.

— Дэн настоящий мастер своего дела, — заверила она. — Назовите любой коктейль и не пожалеете.

— Отлично! — воскликнула блондинка. — Тогда мне, пожалуйста, «маргариту». Девочки, заказывайте!

Девочки заказали: брюнетка — бокал красного вина, рыжая — ром с колой. Дэн засуетился за стойкой, гремя посудой и металлическим шейкером. Две официантки, будто возникнув из небытия, бросились помогать: одна открывала бутылку с вином, другая наливала ром и доставала колу из холодильника. Пауль на дальнем конце стойки замолчал и насупился. Светловолосая женщина, все так же лучезарно улыбаясь, повернулась к Алине:

— А что Вы пьете?

Алина посмотрела на стоящий перед ней стакан, в котором остатки золота растворились в талой воде.

— Виски, — ответила она.

— Я могу Вас угостить?

Алина подумала и кивнула.

Первая порция закончилась моментально. Второй раз Алина от угощения отказалась, зато настояла, чтобы записать на свой счет еще одну «маргариту» для блондинки. Рыжая сидела, глядя прямо перед собой и понемногу отпивая коктейль через трубочку. Брюнетка развернулась вполоборота, изредка чуть касалась губами вина и бросала на Алину быстрые, внимательные взгляды.

— Давайте познакомимся, — предложила блондинка. — Я — Виктория.

Она на секунду прижала ладонь к высокой, упругой груди.

— Алина, — представилась Алина и, чуть помедлив, протянула руку. Виктория слегка пожала ее прохладными, гибкими пальцами с безупречным маникюром. Алина машинально отметила отсутствие обручального кольца и подумала, что на такой женщине его и быть не могло. Слишком сильная и яркая она для такого рода колец. И наверняка не переживает по этому поводу.

— Очень приятно, — сказала Виктория, и плавным, почти царственным, жестом указала на своих спутниц. — Это Валерия. А это Жанна.

Темноволосая Валерия кивнула и улыбнулась: не столь сногсшибательно, конечно, как ее подруга, но как-то очень тепло и даже нежно. Рыжая Жанна быстро взглянула на Алину, мотнула кудрями и снова отвернулась, сосредоточенно посасывая ром с колой.

Алина заверила всех троих, что ей очень приятно познакомиться, и по этому поводу они дружно прозвенели бокалами.

— Я по профессии педагог, преподаю социальную психологию в коммерческом университете, — стала рассказывать Виктория, — а еще веду тренинги по личностному росту и пишу книги. Валерия врач, работает в родильном доме. А у Жанны свое модельное агентство. Алина, а чем Вы занимаетесь, если не секрет?

Алина не имела склонности заводить знакомства в барах. Она вообще не любила знакомиться. Подруг у нее как таковых не было, что вполне устраивало: подругами нужно было бы заниматься, общаться как-то, куда-то ходить вместе, а Алине всегда комфортнее было в одиночестве, чем в компании по сути посторонних людей, которые, того и гляди, начнут заводить разговоры о личной жизни или, что не лучше, рассказывать о своей. Алина уже думала, как бы поделикатнее избежать предлагаемого продолжения знакомства, а еще о том, что ей, пожалуй, пора бы вызвать такси, как вдруг почувствовала легкое прикосновение к правой руке. Она обернулась. Валерия смотрела на нее своими огромными, карими глазами, теплыми и глубокими, как летние ночные озера.

— Простите, — тихо проговорила Валерия. — Я случайно. Потянулась за салфеткой.

Алина еще немного посмотрела в темную, завораживающую глубину, а потом повернулась к Виктории и сказала:

— Я тоже врач, в некотором роде. Патологоанатом. Работаю судебно-медицинским экспертом.

— Ой, это, наверное, так интересно! — воскликнула Виктория, широко распахнула глаза и снова улыбнулась.

Алине захотелось ее обнять.

Бокалы вновь стремительно опустели, на этот раз у всех четверых.

— Повторить? — учтиво осведомился бармен.

— Ну, не знаю, — задумчиво протянула Виктория. — Точно не «маргариту». Может быть, что-то другое.

— Дамы, — торжественно произнес Дэн, — в таком случае я предлагаю вам коктейль «блублейзер». Полагаю, никто из вас его не пробовал?

Все дружно ответили, что нет, не пробовали, и — да, очень хотят исправить это упущение. Дэн извлек из-под стойки две большие металлические кружки, вылил в одну из них почти половину бутылки бурбона и поджег. Вспыхнуло голубоватое пламя. Дэн подхватил кружки и стал быстро переливать пылающую жидкость из одной в другую, постепенно увеличивая расстояние между ними. В эти минуты он был похож на заклинателя мифических саламандр, блестящих огненной, синеватой чешуей, которые, подобно фантастическому фейерверку, метались меж металлических сосудов, повинуясь движениям ловких рук. Алина смотрела, как завороженная. Когда Дэн, затушив пламя, разлил горячий напиток по бокалам, добавив туда немного сахара и лимонной кожуры, и поставил четыре почти полных стакана на стойку, раздались аплодисменты; даже угрюмая Жанна хлопнула пару раз сухими ладонями и скривила тонкие губы в подобии улыбки.

— Браво! — воскликнула Виктория.

Дэн раскланялся, улыбаясь со скромным достоинством мастера, искусство которого оценили должным образом.

Алина взяла свой бокал и сделала большой глоток. У «блублейзера» был мягкий, медовый, успокаивающий вкус, как будто кто-то очень добрый обнял за плечи, твердо пообещав, что теперь все будет хорошо, и этому обещанию веришь сразу и без всяких сомнений.

А еще он был очень крепкий.

Время исчезло, растаяв в теплом полумраке без остатка. Мир стал маленьким и уютным, и в нем были приятные люди, сидящие рядом, горячий очаг с янтарным огнем в бокале между ладоней, и сумрак, окутавший плечи, как плед. В голове шумело, легко и приятно, и Алина подумала, что давно уже не чувствовала себя такой спокойной и расслабленной. Виктория что-то говорила, кажется, спрашивала о чем-то, но Алине было сейчас слишком хорошо для того, чтобы пытаться разобрать слова.

«Какие милые женщины, — думала она. — Виктория такая красивая, обаятельная, интересная; а Валерия мягкая, добрая; даже Жанна очень приятная, если подумать, хоть и сидит, отвернувшись…»

— … все в порядке?

Алина мотнула головой. Виктория внимательно смотрела ей в глаза.

— Что? Простите, я отвлеклась…

— Я говорю, мне показалось, что Вы немного грустная, Алина — во всяком случае, были такой, когда мы пришли. Вот и решила поинтересоваться, все ли у Вас в порядке?

Алина на секунду замялась. Валерия положила ей на запястье свою нежную руку и негромко сказала:

— Можно рассказывать. Ты среди друзей.

— Сегодня умер один человек, — сообщила Алина.

— Вот как, — отозвалась Виктория, а Жанна впервые за вечер повернулась и придвинулась ближе.

— Да, — продолжала Алина. — Он был подозреваемым по одному делу…в общем, связанному с серийными убийствами женщин в дачных поселках.

— И это тебя так расстроило?

— Все считают, что подозреваемый покончил с собой. А это не так. — Алина покивала и повторила. — Не так.

— Почему же?

Алина усмехнулась.

— У него в желудке нашли ком булавок с ежа величиной, и проглотить самостоятельно он их не мог. Кишечник…тьфу, черт, что я говорю…пищевод целый, ни ран, ни эрозии, загляденье просто. Так что ничего он не глотал.

— Вот как, — удивленно сказала Виктория и переглянулась с подругами. — Загадка просто. Как же эти булавки могли оказаться у него в животе?

— Появились. Просто появились, и все. Вот так, — Алина попыталась щелкнуть пальцами. Получилось не убедительно.

— Ты веришь в такие вещи? — тихо спросила Виктория.

Алина твердо взглянула ей в глаза.

— Да. И не только в такие.

Она приподняла теплый бокал, посмотрела через него на свет и продолжила.

— Но хуже другое. Этот человек, с булавками в желудке, не был убийцей.

Рыжая Жанна со стуком поставила стакан на стойку. Алина хотела было сделать глоток, но Виктория мягко остановила ее руку.

— Постой, постой. Как это не был?

— Ему арестовали по подозрению в совершении трех убийств, причем отчасти на основании моей экспертизы, — сказала Алина. — Моей. Но я только установила, что некто — некто! — убивший молодую девушку в начале февраля также причастен к смерти женщин в конце февраля и в марте. И я совершенно уверена, на сто процентов, что тот, кого задержала полиция, отношения к этим убийствам не имеет.

— Наверное, у тебя есть версия, кто на самом деле совершил все эти…эти преступления? — впервые за вечер подала голос Жанна.

— Есть, — кивнула Алина.

Виктория подняла свой бокал.

— Алина, ты такой интересный человек! — сказала она с чувством. — Давай выпьем за тебя!

Дальнейшее помнилось смутно, как сон или фрагменты причудливой фантасмагории. Где-то ближе к концу посиделок дело все-таки дошло до разговоров о личном и Алина, вспомнив про Гронского, разрыдалась пьяными слезами, путано рассказывая новым подругам про своего исчезнувшего бесследно напарника. «Выгнал тогда, как собаку, под дождь, понимаете? Выставил и все!», — повторяла она, а Виктория и Валерия утешали ее, обнимая за плечи, и Валерия говорила ей на ухо тихо, но очень убедительно: «Мы поможем, не расстраивайся, мы обязательно его найдем, он еще сам прибежит к тебе, вот увидишь!» — и Алина ей верила. Потом Валерия повела ее в туалет, чтобы привести в порядок, и в дверях им встретился Пауль; он качнулся, внимательно посмотрел на спутницу Алины и спросил: «Простите, мы с Вами раньше нигде не встречались?», но Валерия только молча прошла мимо, ведя за собой раскисшую Алину, а когда они вернулись к стойке, Пауль уже ушел. Потом Виктория дала ей свою визитку, из белой тисненой бумаги с золотыми вензелями и буквами, которые Алина не смогла разобрать, и несколько раз сказала: «В пятницу у меня презентация новой книги, приходи обязательно, хорошо? В пятницу, не забудешь?», и Алина заверила, что непременно придет.

На улицу они вышли вместе, вывалившись в прохладную темноту ночи в расстегнутых пальто, шумной, веселой компанией; кажется, они громко смеялись над анекдотом, который рассказала оттаявшая наконец Жанна, и который Алина тут же забыла. Потом все трое предложили подвезти Алину до дома, потому что у Жанны была рядом машина, а когда Алина спросила, не опасно ли садиться за руль после рома с колой и «блублейзера», Виктория рассмеялась и ответила, что у модельного агентства Жанны хорошие связи в полиции, поэтому беспокоиться не стоит.

В «инфинити» Жанны пахло кожей и еще чем-то приторно-клубничным. По дороге Алина уснула. Проснулась она от того, что кто-то настойчиво спрашивал, поднимется ли она сама до квартиры и заставлял проверить, на месте ли ключи, кошелек и телефон. Алина долго копалась в сумочке и чуть не выронила оттуда пистолет.

Последние силы ушли, чтобы переодеться перед тем, как рухнуть в постель. Уже засыпая, Алина подумала о том, когда последний раз она ложилась, не сняв макияж, и тут же вспомнила: в конце октября, в квартире у Гронского, в тот день, когда день начался со стрельбы и трех трупов у нее дома, а закончился виски и рассказами про дальние страны.

«Все будет хорошо, — подумала Алина. — Еще сам прибежит. Вот увидишь».

7 апреля 20… года, Благовещение.

К решению любой задачи есть два подхода: конвергентный и дивергентный. Первый предполагает использование четких алгоритмов, основанных на опыте предыдущих решений, успехов и неудач. Например, воинский устав, который, как справедливо отмечают, «написан кровью»: все его правила и положения основаны на том, что когда-то уже случалось, и направлены на то, чтобы повторять победы и избегать трагических поражений. Полицейский сыск во всех его проявлениях тоже представляет собой конвергентную систему, и, как всякая система, прекрасно работает в ситуации типовых задач — а, как правило, все задачи являются типовыми: где-то, когда-то что-то подобное уже происходило, и нужно просто сделать так же, как и тогда, когда определенные действия привели к нужному результату. Но есть нюансы. Первый: конвергентный метод не работает в нетривиальных ситуациях. Впрочем, такие ситуации крайне редки, ибо все в этом мире старо, как и он сам. К тому же, развитые системы обладают высокой степенью адаптивности, а значит, любой, выходящий за рамки стандартного, случай будет изучен, систематизирован и методика дополнится еще одним решением, если, конечно, оно будет найдено. Гораздо существеннее второй нюанс. Даже самый совершенный механизм работает безупречно настолько, насколько безупречно выполняют свои функции все его детали. В сложной машине правоохранительных органов каждая деталь, каждый винтик — это конкретный, живой человек, которому вовсе не чуждо ничто человеческое: усталость, забывчивость, невнимательность и стремление сделать дело как можно быстрее и проще. В результате отрабатываются только наиболее очевидные версии, которые приводят к простым выводам, за которыми следуют логичные и такие же простые действия. Есть пропавшая без вести студентка, впоследствии найденная убитой; в ночь исчезновения она звонила своему женатому любовнику с небезупречной репутацией жулика, пьяницы и скандалиста, у которого, как выясняется, нет алиби, зато есть мотив, возможность, личная вещь убитой в ящике прикроватной тумбочки и строительная пыль на втором этаже загородного дома, похожая на ту, которую нашли в волосах потерпевшей. Вдобавок, труп был найден недалеко от трассы, ведущей к этому самому загородному дому. Вопрос: кто убил девушку? Ответ очевиден и гораздо более вероятен, чем любые другие варианты. Далее: по заключению экспертизы, несчастная студентка стала жертвой того же преступника, который совершил еще минимум два убийства. Что подсказывает логика? Несомненно, все тот же жулик и скандалист и есть искомый маньяк. Все, что оказывается за скобками, можно признать несущественным: различный образ действия, отсутствие внятных мотивов по другим эпизодам, и уж точно можно не принимать во внимание низкий уровень общего образования подозреваемого, который слабо соотносится с гипотетической начитанностью настоящего преступника в области средневековой демонологии и русской классической поэзии.

Потом предполагаемый злодей погибает в камере изолятора временного содержания при странных обстоятельствах: острая кровопотеря в результате множественной перфорации стенок желудка большим количеством неизвестно как попавших туда портновских булавок. Что подсказывает конвергентное мышление? Самоубийство. Просто потому, что других ответов нет. Точнее, они настолько невероятны по всем меркам, что ими тоже можно пренебречь.

В результате все пребывают в некоторой растерянности и ждут: либо того, что сожжение истерзанных пытками женщин в пригородных лесах прекратится, либо — это произойдет снова, и тогда система опять начнет вращение своих гигантских маховиков, запуская все тот же отработанный механизм решения задачи по поиску неведомого злодея.

Алина подумала, что знала только одного человека, который только и делал, что применял иные, дивергентные подходы в разрешении затруднительных ситуаций. Но этот человек пропал, телефоны молчали, нити всемирной паутины ни разу не вздрогнули от его прикосновений, квартира была пуста. Сама же Алина не чувствовала в себе достаточно творческих сил и умения мыслить нестандартно, чтобы вдруг найти какое-то неожиданное, но гениальное решение проблемы.

Что бы сделал Гронский? Позвонил, вызвал на встречу, напустил загадочности, сунул под нос какой-нибудь обрывок из старой книги или неразборчивый рисунок, попросил о нелепой услуге, а потом раз, два — и он уже сбрасывает злодея с крыши, а Алина подает огнемет, чтобы уж наверняка.

Теперь все это казалось страницами из какой-то другой, фантастической, захватывающей истории, а здесь и сейчас были грязь, реализм, раздробленные пальцы, изуродованные огнем тела и неуловимый убийца: не древний упырь, не некромант, а человек, но неглупый и очень удачливый.

Так что Алине ничего не оставалось, как усовершенствовать стандартную конвергенцию. Собственно, именно так поступают опытные следователи, которых обязательно пришлют на усиление местным полицейским, если гулкое эхо резонансного дела выйдет за пределы города и достигнет слуха высшего руководства в столице: например, если количество трупов увеличится вдвое или злодей по неосторожности замучает до смерти какую-нибудь медийную персону или родственницу правительственного чиновника. Многие думают, что специальные следственные бригады, которые командируются для помощи и руководства в расследовании особо важных дел, состоят из холмсов и люпенов, разрешающих запутанные загадки силой мысли. Ничуть не бывало. Алина знала, что они действуют, скорее, как опытные механики, выясняющие, где именно огромная машина оперативно-розыскных мероприятий дала сбой. Проверяют и перепроверяют все, что было сделано, потому что знают: где-то в частом сите, через которое просеивались факты, люди, события и их взаимосвязи, среди грязи, песка и ила, притаился незамеченным золотой слиток ответа на все вопросы.

А что и где именно нужно проверить, Алина догадывалась.

К тому же, дело было уже не только в ее личной заинтересованности. Кажется, она обещала своим новым подругам делиться новостями обо всем, что касается Инквизитора, и Алине почему-то очень, очень хотелось такие новости раздобыть.

Наутро после посиделок в «Дрейке» Алина проснулась на удивление свежей и бодрой. Учитывая объем алкогольных возлияний, который она себе позволила накануне, похмелье должно было быть гнетущим, а настроение сумрачным, как питерское небо, но ничуть не бывало: память, конечно, распадалась фрагментами, но то, что она сохранила, радовало и даже как-то согревало, а при воспоминании о неожиданных новых знакомых Алина начинала непроизвольно улыбаться, удивляясь сама себе. Очень хотелось сделать для них что-то хорошее. Для начала, можно просто позвонить и поблагодарить за прекрасный вечер. Она нашла визитку Виктории и набрала номер.

— Алиночка, привет! — голос был радостный, как будто она только и ждала звонка Алины и вот, наконец, дождалась. — Как ты?

Когда утром после вечеринки спрашивают: «Как ты?», значит, накануне ты был «никак».

— Привет, я нормально, — отозвалась Алина смущенно. — Слушай, я, кажется, вчера немного перебрала…

— Да все хорошо! — со смехом перебила Виктория. — Мы тоже с девчонками еле домой добрались, спасибо Жанне, довезла.

— Да, ей от меня тоже спасибо, — ответила Алина. — Вообще, спасибо вам всем, я давно так приятно не проводила время…

— Ну и отлично! В пятницу увидимся ведь, да?

Алина прикусила губу. А что будет в пятницу?

— У меня презентация в «Литерофаге», помнишь? — подсказала Виктория.

Алина вспомнила.

— Да, конечно, я приду! Кстати, наверное, к тому времени что-нибудь интересное удастся узнать по этому делу…ну, о котором мы говорили…

— Ой, это было бы очень хорошо! Ты так вчера нас заинтриговала всеми этими расследованиями, мы с девочками только о них и говорили по дороге. Значит, в пятницу, да?

— Да, обязательно.

— Супер! Алиночка, все, целую, мне пора бежать, увидимся!

Алина положила трубку с ощущением, что только что взяла на себя новые обязательства. Но они ей не были в тягость, скорее наоборот.

До пятницы было еще два дня. Удивительно, как много можно успеть, если точно знаешь, чего хочешь добиться.

Исходных посылок у Алины было две. Первая: искать имеет смысл только среди уже имеющейся информации. Можно фантазировать на тему, что убийца подобрал Лолиту Ким у ночного клуба, от которого она делала последний звонок, что потом он отвез ее на стройку или на склад строительных материалов, но все это будет только домыслами, не более. Тем более, что вторая посылка отчасти опровергала саму возможность таких домыслов: убийство было спонтанным, а значит, никакого планирования, никаких заранее подготовленных локаций в виде заброшенных домов, строек, складов и прочего. Исходя из этого, вариантов оставалось немного.

Для начала Алина встретилась с Чеканом. Он сказал, что криминалисты так и не пришли к определенным выводам об идентичности строительной пыли в волосах убитой Лолиты Ким с образцами той, что взяли на втором этаже в доме покойного Ферта, что его жена, с которой он не успел официально развестись, вспомнила о священных узах брака и готовит иск к полицейскому управлению города по факту гибели мужа, и добавил, несколько смущенно, что Алина была права.

— В чем же? — поинтересовалась она.

— Ты говорила, что Инквизитор должен был подавать заявление в полицию. Мы проверили. Так вот, в ночь на шестое февраля в отделение одного из поселков области, недалеко от места, где обнаружили труп, действительно приходил какой-то тип. Дежурный решил, что тот пьяный или сумасшедший: ничем другим объяснить попытку подать заявление с жалобой на тайную организацию ведьм, наводящих порчу и убивающих младенцев, было нельзя.

— Как интересно, — заметила Алина. — Судя по всему, фамилии заявителя он не запомнил.

— Нет, — покачал головой Чекан. — Говорит, что какая короткая и вроде не русская. Типа как Ферт, кстати. А может, и нет. Может, длинная и русская.

— Описать смог?

— А как же. Мужчина чуть выше среднего роста, в пальто и шляпе. Без особых примет. На алкоголика или наркомана не похож.

— А камеры?

— Изучили. Нечеткое изображение мужчины чуть выше среднего роста в пальто и шляпе. Без особых примет. Вошел, подал заявление. Потом забрал обратно и вышел.

— На чем приехал, не заметили?

— Внешняя камера машину не зафиксировала. Но что-то мне подсказывает, что это был большой серый автомобиль.

— Наверняка, — кивнула Алина. — А дежурный не вспомнил об этом случае, когда началась свистопляска с сожженными женщинами и надписями «ВЕДЬМА»?

— Вспомнил, конечно, — нехотя ответил Чекан. — Но решил никому не рассказывать. Ведь получается, что он отпустил маньяка. Говорит, что испугался.

— Какие пугливые, однако, сотрудники работают в областной полиции, — съязвила Алина. — Впечатлительные.

Остаток вечера прошел в неловких попытках Чекана перевести разговор на тему, которую можно было бы обозначить как «о нас». Алина «о нас» разговаривать категорически не желала, хотя в какой-то момент ей даже стало жалко Семена: только удивляться приходилось, как взрослый, уверенный в себе, видавший виды оперативник стесняется, краснеет и мычит что-то невразумительное, словно подросток. Она вспомнила, как он одной фразой осадил злосчастного Ферта — а тот уж точно был не мальчик, а опасный, сильный мужик. Вот как такое объяснить? Как будто здоровенный служебный пес превращается в дрожащую комнатную собачонку. Вроде ничего для этого она не делала. Странно, да и только.

На следующий день, в четверг, Алина решила съездить на филологический факультет, где училась Лолита. Как бы то ни было, это было последним местом, где ее точно видели живой, а последним человеком, бывшим свидетелем последних часов земной жизни несчастной студентки, был преподаватель истории и культурологии Аркадий Романович Каль.

Короткая такая фамилия. И вроде не русская.

На кафедре зарубежной литературы, где, как она узнала, Каль располагался в те дни, когда читал лекции на факультете, его не было. Зато обнаружилась милая, хотя и несколько экстравагантно выглядящая женщина в летах, оказавшаяся преподавательницей античной литературы.

— Аркадий Романович бывает тут только по понедельникам, — сообщила она Алине. — А вы по какому вопросу?

Алина представилась и сказала, что ей нужно уточнить кое-какие детали в связи с экспертизой по делу об убийстве Лолиты Ким. Вообще, это было неслыханной дикостью — судмедэксперт, выезжающий для опроса свидетелей, но античная дама так обрадовалась возможности поговорить об убийстве, что странности ситуации не заметила и вопросов задавать не стала.

— Это такой ужас, такой ужас, — говорила она с придыханием, но вместо ужаса в голосе явно чувствовалось удовольствие. — Я же хорошо ее помню, это была чудесная, просто чудесная девочка: умная, чистая, светлая! Ее все так любили, так любили!

Алина заверила, что совершенно не сомневается в выдающихся качествах покойной Ким, и даже чуть не добавила, что ум и чистота были хорошо заметны даже при вскрытии, но удержалась.

— Наверное, и Аркадий Романович тоже ее…любил? — поинтересовалась она.

— Ее все, абсолютно все любили! — с жаром воскликнула античная дама. — И Аркадий Романович, я уверена, тоже: она ведь у него на спецкурсе занималась, такая талантливая, одаренная девочка!

Алина решила прервать этот приторный поток дифирамбов, и попробовала аккуратно расспросить свою собеседницу, не знает ли она чего-нибудь про самого Аркадия Романовича.

Та, конечно же, знала.

— У него буквально под Новый год случилась личная драма, — поведала преподавательница. — Он расстался с женой. И это после стольких лет совместной жизни! Говорят, очень переживал — я сама, конечно, не знаю, но мне коллеги рассказывали, с его факультета. Просто стал сам не свой. Да и я тоже часто замечала, что он как будто побледнел, осунулся; всегда был такой видный, статный мужчина, а тут — пальто висит, шляпу вечно на глаза так надвинет, ссутулится и идет себе…

— Шляпу? — переспросила Алина.

— Ну да, он такую шляпу носит, немного старомодную, но ему идет. Вообще, одни несчастья у нас в этом учебном году. Вот, к примеру, Миша Мейлах…Вы о нем слышали?

Алина содрогнулась. Это было уже слишком. Последний раз несчастного Мейлаха она видела у себя на прозекторском столе с глубокой колотой раной в груди. Сообщать об этом она не стала, но поспешила откланяться, к очевидному неудовольствию своей собеседнице, которая была готова с наслаждением поведать о чужих несчастьях и бедах.

Алина вышла из полукруглого узкого коридора, где располагались помещения кафедр, к широкому квадратному лестничному колодцу; железные ступени и кованые перила уходили вверх и вниз. Было время лекций, в пустых коридорах эхом разносились монотонные голоса из-за закрытых дверей аудиторий. С верхнего этажа спускались двое рабочих, негромко переговариваясь на языке далеких степей. Один нес в руке ведро с мусором, другой малярный валик. Спецовки были перемазаны зеленым и синим. Алина проводила их взглядом и поднялась на этаж выше. Здесь пахло свежей краской и штукатуркой. В левой, темной стороне коридора виднелись закрытые двери, а правой как будто не было вовсе: за неплотно прикрытой решеткой зияло открытое пространство, которое уже начали разделять пластиковыми белыми перегородками, в окнах красовались недавно установленные пластиковые стеклопакеты, а на самой решетке висела фанерная табличка с криво написанном от руки словом «РЕМОНТ».

Алина спускалась вниз и думала почему-то, что в слове «ремонт» букв столько же, что и в слове «ведьма».

Номер мобильного телефона Аркадия Романовича Каль она узнала в деканате. Там тоже никто не удивился тому, что начальник отдела судебно-медицинской экспертизы трупов интересуется контактными данными преподавателя истории. Тем же вечером Алина, расположившись дома за письменным столом, сделала пару звонков. Чекана она решила не беспокоить; когда несколько лет работаешь в такой специфической сфере, как судебная экспертиза, всегда найдутся люди, которые обязаны тебе дружеской услугой.

Первым она набрала знакомого из Следственного комитета.

— Вечер добрый, Борис Аркадьевич! Я к тебе по делу. Можешь помочь в одном вопросе?

Борис Аркадьевич помнил, как год назад Алина, будучи еще старшим судмедэкспертом, по его просьбе и в обход своего тогдашнего руководителя, на свой страх и риск уговорила руководителя гистологической лаборатории сделать несколько не предусмотренных процедурой анализов, результаты которых помогли успешно передать в суд дело о двойном убийстве. Поэтому без всяких вопросов передал Алине контакты человека, который сможет очень быстро сделать распечатку звонков с любого телефонного номера. За декабрь и январь? Никаких проблем, конечно.

Второй звонок был одному из руководителей дорожно-постовой службы. Посмертный анализ наличия алкоголя в крови у виновника аварии с множественными человеческими жертвами — дело тонкое и деликатное, находящееся на грани конфликта множества интересов. Особенно если погибший, забравший с собой на тот свет трех пассажиров машины, которую он протаранил, сам был сотрудником ДПС и непосредственным подчиненным знакомого Алины. Так что и тут Алине не отказали: проверить, какие автомобили зарегистрированы на человека? Да, конечно. А, на двух человек, на мужа и жену? Запросто, Алина Сергеевна, для Вас все, что угодно!

Уже поздно ночью на адрес электронной почты Алины пришло два письма с вложениями. Нельзя сказать, что она очень удивилась тому, что в них увидела. Скорее, Алина была удивлена другим: как в итоге просто оказалось найти среди грязи и песка притаившийся в сите маленький слиток золота.

Алина поднялась на эскалаторе на второй этаж огромного трехэтажного гипермаркета, флагманского магазина книжной сети «Литерофаг», прошла мимо длинных стеллажей с книжками по бизнесу, мотивационными пособиями и исторической литературой и на секунду остановилась. С большого плаката на нее смотрела Виктория: снисходительная улыбка мудрой королевы, проницательный взгляд голубых глаз, а ниже — крупная подпись: «Встреча с писательницей, ученым, бизнес-тренером Викторией Камской, автором бестселлера «Будешь счастливой!». Презентация книги «Эра Иштар», начало в 19.00». Плакат был укреплен на большой пирамиде из экземпляров презентуемого творения. На обложке имелось изображение автора в образе древней богини с кадуцеем в руке и развевающимися светлыми волосами; взор ее устремлялся в недоступные смертным туманные дали, навстречу которым она делала решительный шаг. Алина немного полюбовалась плакатом и книжкой, свернула направо и вошла в небольшое кафе. Сейчас все столы здесь убрали, а стулья сдвинули плотными рядами. До начала презентации оставалась еще четверть часа, но все сидячие места были заняты, и менеджер по организации мероприятий, коротко стриженая светловолосая девушка, энергично жестикулируя, подгоняла едва ли не пинками вялых продавцов, которые волокли дополнительные сиденья и лавки с разных концов торгового зала. На сцене в лучах света из напольных и потолочных софитов стоял стол с микрофоном, табличкой «ВИКТОРИЯ КАМСКАЯ», и несколькими книгами, развернутыми обложкой к зрителям. Эти же книги разместились на высоком стеллаже рядом с входом и были в руках почти у всех гостей презентации: Алина отметила, что в подавляющем большинстве это были женщины примерно ее лет, кто-то чуть старше, кто-то моложе, в основном хорошо одетые и ухоженные, хотя среди собравшихся она увидела и несколько потускневших от прожитых лет и печали дам, чей возраст из вежливости еще можно было определить как «бальзаковский», и группу пестрых веселых девиц, стоящих кучкой у занавешенного окна и оживленно болтавших. В руках у них тоже были книги и непременные смартфоны, в экраны которых они то и дело поглядывали. Немногочисленные мужчины терялись в женской толпе: сидели с подчеркнуто безучастным видом и индифферентно листали книги, как будто и вовсе не собирались сюда приходить, и вот, надо же, случайно так вышло. Фотографы, сверкая вспышками, делали первые снимки полного зала. У противоположного конца сцены возвышался штатив с видеокамерой; рядом сидел бородатый оператор, сосредоточенно щелкая клавишами подключенного к камере ноутбука. Алина растерянно огляделась, не зная, куда двигаться дальше, и тут заметила рядом с операторским столом знакомые рыжие кудри: Жанна стояла в углу и разговаривала с какой-то высокой девушкой в черном. Алина вздохнула и принялась энергично протискиваться сквозь толчею, возбужденный гул голосов и горячий, густеющий духотой воздух, то и дело извиняясь и спотыкаясь о ноги и сумки. Жанна заметила ее, махнула рукой и изобразила улыбку на худом конопатом лице.

— Алина, привет. Хорошо, что пришла. Знакомься, это Диана.

У Дианы были густые черные волосы, заплетенные в тугую тяжелую косу и выстриженные на висках, резкие, крупные черты лица, глаза хищной кошки, а еще длинные, сильные ноги, круглая задница и высокая грудь, затянутые в черную кожу мотоциклетного комбинезона. Она была красива агрессивной, опасной красотой, и Алина заметила, что на Диану украдкой поглядывают и женщины, и мужчины. А еще, в отличие от Жанны, она умела улыбаться: сверкнула белоснежным оскалом, прищурилась, чуть склонила голову на бок и сказала низким, бархатным голосом:

— Очень приятно, Алина. Мы с Вами нигде не встречались?

Алина сделала полшага назад, чтобы не упираться лицом в Дианину грудь, и ответила:

— Нет. Но Ваше лицо мне тоже показалось знакомым. Может быть, раньше я уже видела девушку, которая была похожа на Вас.

— Не думаю, — усмехнулась Диана. — Меня трудно с кем-то спутать.

— Вика с Лерой во втором зале, — вмешалась Жанна. — Пойдем, я тебя провожу.

Алина пошла за ней мимо маленькой барной стойки. Жанна отдернула закрывающую дверной проем занавеску и сделала приглашающий жест.

Второй зал кафе оказался вдвое меньше главного; здесь было пусто, прохладно и тихо. За столиком в углу, удобно устроившись на диване, сидела Виктория. Писательница, ученый и бизнес-тренер была одета в безупречный светло-кремовый костюм и белую блузку, золотые волосы собраны в строгую, но не слишком, прическу; она как будто излучала сияние, и сидящая напротив нее Валерия казалась тенью, отброшенной чем-то совсем незначительным, например, чайником, который стоял на столе. Виктория увидела Алину, встала, выбралась из-за стола и раскрыла объятия.

— Алиночка, как я рада, дорогая, привет!

Последовали приветствия и поцелуи. Алина смутилась от такого радушия. Вообще-то она не терпела, когда ее хватают руками и тем более лезут, не спросясь, целоваться, но сейчас почувствовала, что ей это даже приятно. Она тоже чмокнула Викторию и посмотрела на Леру: та кивнула и улыбнулась, и расчувствовавшаяся Алина нагнулась и неловко клюнула ее в щеку.

— Там зал уже битком, — сказала Алина, когда с приветствиями было покончено и они уселись за стол. — А люди все идут и идут. Ты, наверное, волнуешься?

Виктория небрежно махнула рукой.

— Вообще нисколько. Уже не в первый и даже не в десятый раз, так что не привыкать. И потом, я же веду тренинги, в Университете читаю лекции, а это постоянная практика публичных выступлений.

— Ну не знаю, — Алина покачала головой. — Я тоже веду спецсеминар по судебной медицине в Академии, но там студенты, а тут посторонние люди…

— Ерунда. Я тебе сейчас все расскажу. Кстати, чаю хочешь?

Алина хотела. Виктория сама налила ей чай, добавила немного себе и принялась объяснять.

— Самое главное правило: людям нужно говорить то, что им нравится. Обычно все соглашаются с тем, что соответствует их внутренним убеждениям или желаниям, и когда кто-то просто красиво формулирует за них то, что они сами выразить не могут, не умеют или стесняются, люди тут же с радостью признают это правдой. Понимаешь? Любой человек больше всего любит себя и считает свое мнение верным, пусть даже в глубине души. И когда со сцены, или по телевидению, или в Социальной сети это мнение красиво озвучивают, человек тут же начинает улыбаться, кивать и радостно соглашаться.

— А как узнать, что именно нравится?

— Это тоже очень просто. Сейчас никто не читает, не слушает лекций, не ведет дискуссий для того, чтобы узнать правду. Всем нужно только получить положительные эмоции. Ну вот, к примеру, я веду бизнес-тренинг по личной мотивации, называется «Путь к успеху». Ты представляешь себе, кто вообще ходит на такие тренинги?

Алине стало весело.

— Нет, а кто?

— Во-первых, неудачники, — принялась загибать пальцы Виктория. — То есть те, кто остро ощущает отсутствие какого бы то ни было успеха в своей жизни. Во-вторых, инфантильные личности: они полагают, что кто-то должен рассказать им, как жить, что делать и каким образом этого самого успеха добиваться. Сами они ответственности за свою жизнь нести не хотят. В-третьих, бездельники. Эти всегда ждут, что сейчас им покажут волшебную кнопку, на которую только нужно нажать — и все само собой образуется. Это они являются самыми активными покупателями книг типа «Как стать миллионером за три дня, ничего при этом не делая», подписчиками мотивационных пабликов в Социальной сети и приобретателями компьютерных вирусов, которые получают, переходя по ссылкам «Заработок в сети! Сто тысяч в день, работая по два часа!». И вот представь себе, что перед тобой сидит эта публика, ждет, что ты им скажешь, причем каждый из них подсознательно знает, что он хочет услышать. И это отнюдь не правда, потому что скажи я им правду, она будет такова: вы инфантильные неудачники, безответственные, ленивые, не желающие работать; берите себя в руки, трудитесь, много, долго и упорно, без всяких гарантий успеха, и тогда, может быть, кто-то из вас достигнет желаемого. Разве кому-то нужна такая правда? Скажи я так, и они просто встанут и уйдут, сказав, что я не права, что ничего не понимаю в жизни и не разбираюсь в их тонкой душевной организации, и, что самое главное, не купят книжку, не оплатят дополнительный полный курс тренинга и не приобретут какой-нибудь диск с алгоритмом, который быстро и без усилий сделает их всех Стивами Джобсами или обворожительными красавцами. Но если я скажу: друзья, вы прекрасны, идите своим путем, и вся Вселенная будет вам помогать, вы на пути к неслыханным достижениям, вы все можете — и прочую белиберду, то все расцветут и согласятся со мной. А если я еще добавлю, что во всех их бедах виноваты не они, а какие-нибудь абстрактные «жулики и воры», то меня на руках носить будут, потому что я переложу ответственность за плоды их собственной неспособности что-либо сделать на других. Правда вообще не имеет никакого значения. Важно только, нравится то, что я говорю, или нет; нравлюсь я людям, или нет, и если да — то они будут слушать, покупать и делать, как я им скажу.

Виктория перевела дух и отпила чай. Валерия рассеянно улыбалась.

— А дальше? — спросила Алина. — Вот купят они книгу, прослушают курс, но ведь ничего в их жизни не изменится?

— Конечно, — согласилась Виктория. — И они будут и дальше ходить, слушать, покупать и искать прорубь, где водятся волшебные щуки, исполняющие все желания. Никто не хочет работать; никому не нужны знания, потому что приобретение настоящих знаний требует труда, воли и самодисциплины, всех вполне устраивает эрзац. Единственная польза от таких тренингов, книжек и мотивационных пабликов — самоуспокоение и профилактика суицида. Прочитал очередную ерунду про Вселенную, которой делать больше нечего, как помогать тебе разбогатеть, поставил «лайк», сделал «репост» — и уснул с чувством выполненного долга. Можно и дальше тянуть лямку жизни, ныть, жаловаться на недосыпание и нелюбимую работу.

— И какой смысл в этом? Ну, кроме коммерческой составляющей?

— Дорогая моя Алина, мы же с тобой понимаем, что люди, которым не нужна правда и знания — это аморфное и управляемое стадо. Пока я говорю то, что им нравится, я продам любую идею. Какую угодно, от легализации наркотиков до узаконенной педофилии и права первой ночи. Разумеется, не нужно вываливать суть идеи сразу, нужно готовить почву. Постепенно, понемногу приводить к желаемому результату. И нельзя, конечно, посвящать всех в истинный смысл происходящего. В конце концов, есть основание пирамиды, а есть верхушка, и в идеале она должна немного отстоять от основания.

— Очень интересно, — сказала Алина. — А в чем тогда истинный смысл?

Валерия отвернулась и негромко кашлянула. Виктория, уже было набравшая воздуха в грудь, замолчала и задумчиво посмотрела в чашку.

— Ну это я так, для примера, — наконец сказала она. — Мы же говорили о том, как правильно общаться с людьми. Вот я и объяснила первое, главное и, по сути, единственное правило: говорить то, что нравится. В чем ошибка, к примеру, Церкви? В том, что она говорит людям то, что им неприятно слышать. Да еще в таких ужасных, старорежимных выражениях: грех, покаяние, или какой-нибудь «раб Божий». Ужас, да и только. А потом еще удивляются, за что не любят попов. Кому, интересно, хочется быть рабом? Точнее, как показывает современная система кредитования или работы в коммерческих компаниях, рабами хочется быть всем, только никто не желает этого признавать. Поэтому Церковь и проигрывает современным гуманистическим ценностям. Она со времен средневековья талдычит: «Ты плохой, исправляйся, трудись!», а гуманизм и новое время восклицают: «Ты прекрасен, тебе все можно, будь собой, будь свободным, а угрюмых попов с кадилами, которые запрещают тебе трахаться, мы прогоним». Ну вот скажи, что соберет больше лайков: «Покайся, ибо ты грешен» или «Иди своим путем, почувствуй силу собственной свободы?». И тут уже вообще не важно, кто прав. Важно, кто нравится, а кто нет. Я нравлюсь — значит, я права.

Приоткрылась занавеска, закрывающая вход в главный зал, и в проеме показалась рыжая голова Жанны.

— Вика, уже пять минут, как время. Извини, что напоминаю, организаторы волнуются.

Виктория залпом допила чай и решительно встала.

— Пойдем. Сейчас сама все увидишь.

Кафе было забито уже более, чем полностью, и многие люди стояли у входа в торговый зал; Алину и ее новых подруг встретил приглушенный гомон, теснота, духота, а мгновением позже, когда Виктория взошла на сцену под лучи ярких софитов — громкие аплодисменты, накатившиеся, как волна. В первом ряду обнаружились четыре свободных стула рядом с бородатым видеооператором; видимо, они были заранее забронированы для личных друзей госпожи Камской. Алина села между Валерией и Жанной, чуть левее сидела, похожая на вальяжную черную пуму, Диана.

Засверкали вспышки фотоаппаратов, и светловолосая девушка-менеджер провозгласила в микрофон:

— Дорогие друзья, мы начинаем встречу с Викторией Камской!

Аплодисменты усилились. Девушка повысила голос и продолжила, подглядывая в листочек, зажатый в руке:

— Сегодня состоится презентация книги «Эра Иштар», посвященной вопросам места женщины в современном обществе, достижению счастья, гармонии и благополучия!

Виктория села за стол, поправила микрофон и подняла руку. Аплодисменты разом стихли. С места, где сидела Алина, сияние, исходящее от Виктории, казалось надмирным, божественным светом. Она опустила руку, прищурилась, окинула взглядом зал и сказала:

— Если уж в представлении было упомянута такая тема моей книги, как место женщины в современном мире, то с этого я и начну. Я вижу, многим присутствующим здесь дамам не хватило мест, а еще вижу мужчин, которые очень удобно сидят, как будто так и надо.

В зале возникло движение. Несколько мужчин со смущенным видом поднялись со стульев, женщины, стоявшие позади рядов, деликатно, стараясь не толкаться, продвинулись вперед.

— Стоп! — Виктория снова подняла ладонь. — Я никого не просила вставать.

Повисла неловкая пауза. Мужчины топтались рядом со стульями, женщины остановились.

— Мужчины, сядьте, — повелительно сказала Виктория. — И давайте все вместе подумаем: почему вдруг наши уважаемые джентльмены встали, как один, чтобы уступить места? Что их к этому подвигло? Мои слова? Нет, слова были просто напоминанием о том, что принято называть воспитанием и правилами хорошего тона. Но в чем суть этих правил? Возможно, кто-то полагает, что, открывая перед дамой дверь или подавая ей руку при выходе из общественного транспорта, ведет себя как высокоразвитый человек, которого отличают от более грубых особей хорошие манеры и готовность заботиться о женщине. На самом деле, он ведет себя как примитивное животное.

Виктория сделала паузу. Стало слышно, как слегка жужжит видеокамера.

— Поясню, — продолжила она. — Абсолютное большинство так называемых правил поведения на самом деле есть не более, чем заложенный в нас биологический механизм, направленный на сохранение определенной популяции: рода, племени, или вообще человеческого вида в целом. Трогательная забота о женщинах, все это рыцарство и джентльменство, по сути своей — стремление сохранить в безопасности особей, которые являются инкубаторами потомства и залогом успешного продолжения рода. В этом отношении мы ничем не отличаемся, например, от муравьев: их самцы-рабочие или солдаты, чтобы сберечь несущую яйца матку, готовы собственными телами гасить пожар. Как героически, правда? Мужчины с биологической точки зрения менее ценны, чем женщины; их не нужно беречь, они могут и должны воевать, делать трудную и опасную работу, и даже основные, культивируемые обществом мужские добродетели — отвага, решительность, самоотверженность — таковы, чтобы облегчить при необходимости принятие их носителями самоубийственных решений. Ценность женской особи гораздо выше: если в племени останется десять женщин и только один мужчина, то это племя выживет; а вот если наоборот, то выживание сделается проблематичным, не говоря уже о том, что десяток самцов могут просто перебить друг друга в борьбе за единственное вакантное влагалище. Конечно, наше более развитое, чем у животных, сознание, стремится облагородить примитивные инстинкты, давая им громкие и красивые имена, хоть суть дела от этого не меняется. Но то, что было важно для выживания человечества многие тысячелетия назад, ныне уже не работает. Древние законы теряют свою силу. Современному человеку на нынешнем этапе эволюции нужны другие правила жизни, и первое из них — стремление к собственному удобству и комфорту. Вот почему присутствующие здесь мужчины благополучно сидели на своих местах, пока я не напомнила им о приличиях. И вот почему я запретила им уступать места женщинам: реальность такова, дорогие дамы, что теперь, если вам что-то нужно, вы должны брать все сами, не дожидаясь, когда кто-то вам это даст.

Голос Виктории был ровный, спокойный, с гипнотическим внутренним ритмом. Алина поймала себя на том, что старается потише дышать.

— Я начала с этого небольшого примера не для того, чтобы ниспровергнуть какие-то нормы общественного поведения, но лишь затем, чтобы показать, что большинство из них имеют своими истоками не человеческую, а чисто биологическую природу, и сколь многое унаследовано нами от архаического общества, недалеко ушедшего от животного мира. Мы можем и дальше по инерции цепляться за отжившие, пустые оболочки прежних устоев, но это так же глупо, как начать одеваться по средневековой моде или уйти жить в пещеры. Более того, бессмысленное следование устаревшим общественным традициям делает нас несчастными. Приведу пример. Ко мне на тренинг приходят преимущественно женщины, которые хотят узнать, как улучшить свою жизнь. Не скрою, по некоторым слишком хорошо заметно, что их жизнь действительно нуждается в срочном улучшении. Для начала я всегда задаю один вопрос: «Что вам нужно?» Обычно они начинают отвечать, что надо завести семью, детей, найти хорошего мужа, и перечисляют это все с таким обреченным унынием, как будто описывают кредитному инспектору график погашения долга. Тогда я снова спрашиваю: «Чего бы вы хотели от жизни в идеале? Если бы не приходилось заботиться о бытовых вопросах?» И я вижу, как меняется взгляд, как загораются глаза, и мне говорят, что хотели бы путешествовать по миру, фотографировать, заниматься искусством, языками, читать книги. Чувствуете разницу? Семья, дети, мужья — это «надо». Но хочет человек другого: яркой, свободной жизни в свое удовольствие. Про то, что «надо», нам говорят наши биологические инстинкты, общество и старшие родственники. То, чего мы хотим на самом деле — это желания настоящего, свободного, истинного «Я», не подавляемого традициями и мнениями. Знаете, что такое семья? Это точно такой же механизм выживания вида, как и те, о которых я говорила в начале: ее основная функция — размножение и выведение жизнеспособного потомства. Здесь нет места личным желаниям, тут есть только одно беспощадное «должен». Мужчина занимается тяжелой работой, женщина ведет хозяйство в доме, обязанности поделены, потомство выведено, и вот все сидят в одной тесной курной избе, потея и не задумываясь о том, что можно жить по-другому. Но времена меняются. И сейчас, чтобы выжить, не нужно объединяться в семьи, рода и племена. Технический прогресс подарил возможность каждому самому строить свою жизнь так, как он хочет, проживать ее так, как вздумается, во всей полноте, так зачем же, скажите пожалуйста, нужно зацикливаться на этом дурном, бессмысленном семейном долге? К счастью, изменились не только внешние обстоятельства, но и социальные тенденции, отразившиеся в медиа: все чаще в фильмах и телевизионных шоу мы видим образы свободных, ярких, красивых, живущих полной жизнью мужчин и женщин, рядом с которыми женатые и замужние персонажи, отягощенные нелепыми браками с их регулярными ссорами, взаимным дискомфортом, постоянной войной за личное внутреннее и внешнее пространство, материальными трудностями, тоской и безысходностью, кажутся жалкими и карикатурными. «Путешествовать, творить, наслаждаться жизнью», — вот ответы, которые я получаю от моих слушателей, когда они с удивлением осознают, что никому ничего не должны и что их жизнь принадлежит только им.

Вверх взметнулось несколько рук. Менеджер вопросительно взглянула на Викторию. Та кивнула, и девушка протянула микрофон одной из женщин в заднем ряду.

— Здравствуйте, у меня вопрос, — голос прозвучал гнусавым диссонансом к мощным, прекрасным аккордам, которые только что неслись со сцены. У женщины были темные, неухоженные волосы и бледное невыразительное лицо.

— Задавайте, — позволила Виктория.

— Я, в принципе, согласна, с тем, что Вы говорите, — женщина волновалась, и ее голос немного дрожал. — Но вот часто приводят такой аргумент, что детей нужно заводить, чтобы не остаться одной в старости, что это как бы поддержка… Вот что на это можно ответить?

Женщина отдала микрофон и поспешно села на место.

— Спасибо за вопрос. Да, действительно, часто приходится слышать что-то про стакан воды, который в старости подать будет некому. Сразу хочется спросить: а вы уверены, что доживете до этой самой старости? Представьте, какое печальное разочарование: рожать, кормить, отказывать себе, любимой, в нормальной полноценной жизни, растить себе живую страховку на старость, а потом скоропостижно скончаться до наступления преклонных лет, так и не исполнив свои мечты. К тому же, кто даст гарантии, что у Вас, движимой чувством страха за свое отдаленное будущее, получится воспитать таких детей, которые возьмут на себя заботу о своей пожилой матери? Что, если Ваши дети выберут жизнь, в которой не будет места ухаживанию за больной старухой? Не правда ли, этот вариант еще хуже? Вы сами себя загоняете в рамки гипотетической и негативной ситуации: я буду старой и настолько беспомощной, что не смогу сама о себе позаботиться. А если попробовать прожить свою жизнь так, чтобы прийти к ее закату обеспеченной женщиной, которой не нужно будет ожидать подачек от потомков? Поймите, за свою жизнь отвечаете только Вы сами; никто ничего Вам не должен, и Вы никому не должны. А рожать только потому, что боитесь старости, это даже унизительно как-то.

Виктория взглянула в зал и махнула в сторону молодой девушки, стоявшей у окна и тянущей вверх руку.

— Да, пожалуйста, следующий вопрос!

Девушка хихикнула и взяла протянутый ей микрофон:

— Ой, спасибо! Вот Вы так все красиво рассказали, что можно путешествовать там, заниматься чем хочешь, так я хотела спросить, а откуда на все это брать деньги?

По залу пронесся тихий смех. Виктория тоже улыбнулась.

— Мой ответ Вас удивит, — сказала она. — Но можно попробовать заработать.

Снова смех. Девушка покраснела, но микрофон не отдала.

— Ну вот я, например, работаю, но получаю мало. Я же могу выйти замуж, чтобы муж меня обеспечивал, дарил подарки, ну, возил куда-то отдыхать?

— Моя дорогая, если Вы собираетесь выйти замуж только для того, чтобы Вам давали денег, то это то же самое, что устроиться на работу. Я ничего не имею против карьеры содержанки, но должна предупредить, что деятельность это неблагодарная и требующая не меньших, а иногда и больших усилий, чем любая другая. Все только кажется таким простым. Главная сложность в том, что Вы в этом случае снижаете собственную ценность как личности до категории игрушки, и нужно быть готовой к тому, что, как любая игрушка, Вы можете наскучить. Конечно, не всем дано добиться успеха в настоящей профессии и обрести самостоятельность и свободу, так что, если нет других возможностей в жизни — да, можно попробовать и бытовую проституцию, то есть, простите, замужество. Хотя я бы порекомендовала рассмотреть другие варианты. Еще вопрос?

На этот раз микрофон взял мужчина.

— Виктория, скажите, а Ваши тренинги рассчитаны только на женщин?

— Конечно, в основном я ориентируюсь на женскую аудиторию, — кивнула она. — Но мужчины ко мне тоже приходят, причем с теми же самыми проблемами: отягощенность навязанными им бессмысленными условностями. Но с мужчинами проще. Обычно они в ответ на вопрос: «Чего Вы хотите?», сразу отвечают: быть успешным. Кстати, кто мне скажет, что значит, быть успешным?

— Быть состоятельным!

— Иметь свой бизнес!

— Зарабатывать деньги!

— Вот именно, — согласилась Виктория. — Хочу заметить, что никто не ответил, что быть успешным, это иметь жену и пятерых детей. Мужчины, которые по природе своей более динамичны и лучше чувствуют перемены, по большей части уже усвоили эти новые, истинные ценности: успешность, независимость, самодостаточность. Поэтому и не уступают своих стульев, как видите. Они больше склонны к свободе, хотя и примитивнее в желаниях, каковые обычно сводятся к деньгам и сексу. Но если мы отбросим все лишнее, то увидим, что и женские желания сводятся ровно к тому же: деньгам как гарантии независимости и сексу как одному из главных удовольствий в жизни. Возвращаясь к названию моей книги, я хочу сказать, что ее тема — наступление новой эры, которую я назвала именем древней зороастрийской богини; эры, когда благодаря достижениям цивилизации женщина может освободиться от условностей архаического наследия и обрести возможность жить в свое удовольствие, наравне с мужчинами. Брак, о котором мы говорили, это только одна из таких условностей, сковывающих человеческую свободу, но есть еще патриотизм, религия…

— Вы осознаете, что пытаетесь разрушить основы человеческой цивилизации?

Алина повернулась. Мужчина, который произнес эти слова, стоял у самого входа в кафе: чуть выше среднего роста, в черном пальто, с блестящей, наголо бритой головой и строгим, правильным лицом, на котором выделялись темные, глубоко посаженные глаза. Говорил мужчина без микрофона, но его звучный голос легко наполнял зал. Тренированный голос лектора, привыкшего выступать перед аудиторией.

Виктория хищно прищурилась.

— Очень интересное мнение. На мой взгляд, брак — это отживший свое общественный институт, патриотизм — социальный инстинкт, заставлявший предков человека размахивать палками на границе их охотничьей территории, а религия — инструмент социального манипулирования и управления. При чем тут какие-то основы цивилизации?

Мужчина сделал шаг вперед. Люди перед ним расступились, неловко теснясь и наступая друг другу на ноги.

— Как социологу, Вам должно быть известно, — начал незнакомец, — что вся человеческая культура основана на культе, абсолютно вся: литература, живопись, музыка развивались благодаря религии. И если Вы утверждаете, что, отрицая парадигму традиционных ценностей, в рамках которой формировалась мировая культура, не разрушаете основы человеческой цивилизации, то противоречите сама себе. Вот я и интересуюсь, сознательно или нет Вы это делаете, хотя, скорее всего, просто занимаетесь популизмом, гипнотизируя своих недалеких слушателей словами «свобода», «успех», «счастье» и не давая им возможности задуматься ни над контекстом, в котором они звучат, ни над смыслом этих понятий.

В сгустившейся предгрозовой тишине пронесся протяжный выдох. Держать аудиторию незнакомец умел не хуже, чем женщина на сцене, к которой сейчас разом повернулись лица слушателей, замерших в ожидании ответа.

— Ух ты, — сказала Виктория и усмехнулась. — Во-первых, хочу Вас поблагодарить за определение моих гостей как «недалеких». Уверена, всем было очень приятно это слышать. Во-вторых, если Вы углядели в моих словах популизм — что ж, пусть так. Но Ваша тирада тоже представляет собой популизм чистой воды, только ангажированный иной идеологической системой, глубоко чуждой как мне, так и собравшимся. Насколько я понимаю, говоря о важной роли религии в развитии человеческой культуры, Вы имеете ввиду, прежде всего, христианское вероисповедание?

— Именно так, — подтвердил мужчина.

— Ну разумеется, — кивнула Виктория. — Это очевидно по агрессивной риторике, я просто уточнила. Знаете, я могла бы оспорить каждое слово в Вашей…гм…речи. Но пусть Вы правы. Вот, я согласна: христианская религия во многом помогла формированию искусства и культуры. И что? Все течет, все меняется; мы можем признать, что религия благотворно повлияла на развитие человечества в какой-то определенный исторический период, но мир изменился. Мы же не ездим на машинах с паровым двигателем только потому, что они сыграли большую роль в зарождении автомобильного транспорта. Исторический процесс непрерывен, каждый его элемент хорош в свое время и на своем месте. Что такого важного для современного человека может дать учение, основанное на сомнительного происхождения записях полуграмотных ближневосточных рыбаков, крестьян, сборщиков налогов и примкнувшего к ним по случайности образованного римлянина? В чем ценность этого атавизма прошлых веков?

— В различении добра и зла, — ответил мужчина.

— Вот как?

Виктория встала и вышла из-за стола. В лучах прожекторов ее костюм и волосы сияли золотом. Мужчина в черном пальто шагнул ей навстречу, и теперь они смотрели друг на друга почти в упор, он снизу, она сверху.

— Для того, чтобы понять, где добро, а где зло, мне не нужно читать невнятные тексты тысячелетней давности, бормотать слова на мертвом языке при коптящих свечах и биться головой об пол, — заявила она. — Например, болезнь. Что это, по-вашему? Добро или зло?

— Болезнь может быть и во благо, — ответил мужчина. — Если через нее человек придет к познанию Бога — это добро.

— Вот! — торжествующе произнесла Виктория. — В этом вся суть религиозного понимания бинарных оппозиций. Исходя из этой логики, добром может быть так же нищета, страдания, голод и смерть, так?

— Несомненно.

Виктория обвела взглядом аудиторию.

— Дорогие друзья, я прошу поднять руку тех, кто хочет быть больным, бедным и голодным!

Раздался легкий смех. Ни одна рука не поднялась.

— Простите, я не точно выразилась, — Виктория саркастически усмехнулась. — Прошу поднять руку тех, кто хочет быть больным, бедным и голодным, чтобы прийти к Богу!

Смех усилился. На блестящем черепе мужчины выступил пот.

— Это ничего не доказывает, — громко сказал он. — Вы жонглируете понятиями в рамках примитивной утилитарной этики. Кажется, Вы говорили сегодня, что традиционные ценности сводят человека разумного до уровня животного или примитивного прачеловеческого предка? Только что Вы сами отказали человеку в других потребностях, кроме чисто животных, и провозгласили их удовлетворение единственным критерием добра. Может быть, мне тоже попросить поднять руку тех, кто согласен с утверждением, что он просто бессловесная скотина, все счастье которой состоит в том, чтобы есть, спариваться, умереть здоровым и исчезнуть без остатка в яме с могильными червями?

В зале неодобрительно загудели. Пустое пространство вокруг незнакомца стало еще шире.

— Мужчина, хватит уже! — раздался возмущенный женский голос.

— Да, мы сюда не Вас слушать пришли, а Викторию! — поддержал его другой.

— Дайте нормально провести презентацию!

— Кто вообще его сюда позвал?!

Алина увидела, как Диана вопросительно взглянула на Викторию и чуть заметно кивнула в сторону мужчины. Та тоже едва заметно отрицательно качнула головой: не надо, сама справлюсь.

— Каких комплиментов мы только не выслушали, да, друзья? — Виктория широко улыбнулась. — То были недалекими, а теперь вот оказались скотом. Чем изощряться в оскорблениях, ответьте лучше: а почему я должна верить в Бога? В жизнь после смерти, в адские сковородки с кипящим маслом или сидящих на облаках праведниках в белых одеждах с арфами в руках?

— Потому что если Бога нет, то все можно.

— Но если Бог есть, то тоже все можно, только именем Его, не правда ли? — негромко произнесла Виктория.

Мужчина промолчал.

— Вашему библейскому Богу нужно только, чтобы его почитали. В противном случае Он посылает чуму на народы, ангелов, истребляющих младенцев, сжигает города и натравливает медведей на детей, осмелившихся посмеяться над Его пророками. Он требует уважения к Себе, но Ему и дела нет до человека. Только сейчас другие времена. И никакими пытками, кострами, никакой инквизицией человека уже не загнать в рабство древних догматов. Люди хотят быть свободными и счастливыми. Сами выбирать, во что верить, чем заниматься и как жить. Власть переменилась. Партия сыграна. Так что, если увидите своего Бога, скажите Ему, что пора сдаваться.

— Так я и сделаю, — сказал мужчина. — А потом вернусь и передам Вам Его ответ.

Он резко развернулся и вышел из кафе. Виктория проводила его взглядом, улыбнулась и повернулась к залу:

— Кто-то еще желает поговорить о религии?

Валерия свернула с проспекта на узкую боковую дорожку из треснувших плиток и поежилась, плотнее стянув ворот пальто озябшей рукой. Ночь была влажной и теплой, но промозглая хмарь, оседающая с мертвого неба, холодила, как испарина страха. Разбуженная бесцеремонной весной сырая земля дышала тяжело и тревожно. Все вокруг неподвижно застыло в призрачной мгле, размывающей грань света и тени: маслянисто блестящая черная гладь Малой Невки, расплывающиеся рыжим светом огни, даже машины и редкие пешеходы не двигались, а будто возникали на миг, замирали картинкой из волшебного фонаря, и снова исчезали во мраке. Во тьме дремучего парка на другом берегу смутно белели размытые силуэты заброшенных особняков, привидения прошлых столетий, что явились в ночи и в тумане, чтоб наутро исчезнуть бесследно. Завтра посмотришь: там стройки, парковки или заборы, ограждающие заросшие пустыри, а сегодня тянутся к небу белесыми пальцами колоннад скелеты дворцов, укутанные в серый саван забвенья.

Пахло мокрым подвалом, талой водой, обреченностью и одиночеством.

Валерия шла, осторожно ступая по битым плиткам, сквозь щели в которых выплескивалась жидкая грязь. Слева безмолвной громадой возвышалась, источая угрозу и сумрак, заброшенная больница. Черные окна тускло блестели в оранжевых и голубых отсветах ночи. Три этажа, погруженные в холод и непроницаемый мрак. Исходящая от здания сила ощущалась физически, и Валерия знала, что никто, единожды ощутив мощь этого темного зова, не устоит перед искушением прийти сюда вновь.

Она прошла вдоль правого крыла и свернула во внутренний двор. Абсолютная, ватная тишина; даже звуки проспекта, куда выходила фасадная часть, сюда не проникали, задыхались на самой границе двора в плотном, сгустившемся воздухе. Под ногами скрипело крошево мелкого сора. Валерия огляделась, окинув выходящие во двор стены и окна хозяйским, приметливым взглядом: в окнах, частью разбитых, ни огонька, проемы первого этажа заколочены стальными листами, земля возле стен завалена мусором — битым стеклом, бутылками, тряпками, толстым слоем слежавшейся, мокрой бумаги: во время одного из пожаров, оставившего вверху стен черную копоть, похожую на следы грязных пальцев, из окон вышвыривали все, что может гореть, и вместе с обломками мебели вниз полетели сотни и сотни старых историй болезни. На желтых, обгоревших листах еще можно было различить имена мертвецов: давно покинувших этот мир пациентов, да и врачей, заполнявших убористым почерком бланки и формуляры.

Впереди невысокая арка. Тьма под ней была аспидно черной, но Валерия знала, что в левой стене есть дверь черного хода. Вообще, в здание можно было попасть через семь, а то и восемь разных ходов; местные обитатели говорили, что знают путь и через подвал бокового невысокого флигеля, и через канализационный люк неподалеку отсюда, а еще — если уж очень надо попасть внутрь совсем незаметно — через отверстие сточной трубы, скрытой под водой Малой Невки. Пользовались им очень редко, последний раз годы назад, когда вдруг власти ненадолго очнулись, да и замуровали наглухо все входы и выходы в здание. Многие двери и сейчас снаружи казались надежно забитыми где железом, где досками, но это была одна только видимость. Те, кто хотели попасть внутрь, заходили без всяких препятствий, если, конечно, бывшая туберкулезная больница, известная некоторым как Вилла Боргезе, сама желала впустить их в темные недра.

Валерия достала из большой сумки, висевшей на правом плече, портативный фонарик. Желтоватое тусклое пятно осветило обшарпанную деревянную дверь. Валерия осторожно толкнула. Заперта. Все правильно, сегодня на Вилле Боргезе закрытое мероприятие. Вход только по приглашениям.

Валерия властно забарабанила в дверь: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три и еще один раз. Что-то скрипнуло в тишине, внутри завозились, лязгнул железный засов и дверь приоткрылась. Из темноты высунулось заросшее неопрятной щетиной, покрасневшее от грязи и жира лицо, обрамленное длинными сивыми космами, слипшимися в колтуны. Глаза под белесыми редкими бровями прищурились от неяркого света.

— Это я, — сказала Валерия. — Давай, открывай.

Дверь заскрипела, раскрылась пошире. Бродяга в большой черной кожаной куртке с чужого плеча неловко посторонился и согнулся в полупоклоне. В спине у него что-то хрустнуло.

— Здравствуйте, госпожа Альтера, — просипел он. — Вот, ждем Вас.

Валерия присмотрелась. Бродяга был ей незнаком.

— Новенький, что ли? — спросила она. — Как зовут?

— Витя, — ответил привратник и вновь неуклюже согнулся. — Витя Богомаз. Две недели, как тут.

Валерия принюхалась. Спиртным от Вити Богомаза не пахло. Это хорошо: в остальные дни пусть делают, что угодно, но сегодня все должны быть трезвы, как стекло.

— Знаешь, что сегодня тут будет, Витя? — строго спросила она.

— Да, — пробормотал он. — Мне это…говорили…рассказывали…

— Ну хорошо, — сказала Валерия и шагнула через порог. — Неси службу дальше. Надежда Петровна у себя?

— Да, — закивал Богомаз. — Тоже Вас ожидает. Сумочку помочь донести?

— Не надо, я сама. За дверью смотри.

Валерия протиснулась мимо бродяги, стараясь не задеть своим черным пальто его грязную куртку, и стала подниматься по узкой каменной лестнице без перил, с истертыми, покосившимися ступенями. Сквозь грязные стекла, едва держащиеся в ветхих тонких рамах широких окон, просачивался ночной свет. Желтый луч плясал впереди, выхватывая из темноты пятна облупившейся краски на стенах, неряшливые мазки граффити, куски обвалившейся штукатурки.

Валерия поднялась на второй этаж и шагнула в черный дверной проем, зияющий, как дыра в пустоту. Направо, вдоль всего здания, тянулся длинный узкий коридор, в конце которого тускло светилось окно, похожее на лунный камень. В стенах коридора белели деревянные двери, частью закрытые, частью распахнутые настежь. На некоторых еще сохранились таблички с именами врачей и названиями кабинетов. Истертый линолеум тускло блестел в темноте. Здесь было чисто, ни сора, ни грязи, и в воздухе не воняло мочой и экскрементами, как обычно бывает в заброшенных зданиях; только дух запустения, запахи пыли и влажного холода. Обычно еще пахло дымом и тошнотворным, наваристым жиром, но в эту ночь самодельные печи зажигать запрещалось. Насельники Виллы Боргезе держали временный пост. Справа вниз уходила широкая парадная лестница; напротив нее висели, покривившись на согнутых петлях, большие раскрытые двери, ведущие в бывшую домовую церковь, переделанную когда-то под актовый зал. На месте, где раньше располагался алтарь, громоздился бесформенной грудой всякий мусор, посередине, перед огромными окнами, стояла железная койка с рваным матрасом — место ночного дежурного сейчас пустовало.

Валерия миновала парадную лестницу, когда одна из закрытых дверей со скрипом приотворилась. Замелькал яркий, бело-голубой свет фонаря. Приземистая фигура поспешно устремилась навстречу, переваливаясь на коротких ногах.

— Добро пожаловать, госпожа Альтера, мое почтение, — забормотал женский голос. — Что-то Вы чуть раньше сегодня, я вот даже и встретить у дверей не успела…

В круге света перед Валерией возникла, кланяясь и чуть приседая, невысокая полная женщина в потертых, но чистых обносках — синей юбке до пола и желтой вязаной кофте: Надежда Петровна нарядилась нынче по-праздничному. Жидкие жирные волосы были забраны на макушке в коротенький хвостик, торчащий, как чахлая пальма. Маленькие глазки на круглом, толстощеком лице щурились от непривычного света: фонарь она взяла для Валерии — сама Надежда Петровна за три года изучила всю Виллу Боргезе так, что могла бы пройти ее сверху донизу и из конца в конец не только во тьме, но и вовсе зажмурив глаза. Она растянула в приветливой, жуткой улыбке сухие, с заломами, губы. Зубы за ними были черные, острые, крепкие и напоминали клыки.

Альтера взглянула на часы.

— Ерунды не говори, Надежда Петровна. Ничего не раньше: сейчас без минуты одиннадцать, ты знаешь, что я всегда прихожу за час до начала.

— Прощенья просим, — с готовностью отозвалась Петровна.

— Да ладно, — отмахнулась Альтера. — Что за новенький на дверях?

— Витя Богомаз, художник, приблудился недели как две, парень хороший, непьющий, — затараторила Надежда Петровна, — вроде как нравится ему здесь, я и подумала, пусть живет в бывшей Нинкиной комнате, у нас ведь, сами знаете, госпожа Альтера, новички если и придут, не задерживаются, а этот вот, надо же, выдержал…

Мало кто из приходивших на Виллу в поисках крова оставался здесь долее суток; иные сходили с ума уже в первую ночь, если раньше не сбегали подальше от гулкого, в костях отдающего страха, который жил и звучал тут, то тише, то громче, подобно угрожающе низкой ноте.

— Добро, — кивнула Альтера. — Все равно под твою ответственность. Пойдем.

Надежда Петровна с готовностью подхватила тяжелую сумку, которую протянула Альтера, и посеменила рядом. Их шаги отдавались в пыльной серой тиши эхом резкого стука каблуков и шепелявого шарканья. Лунный камень окна впереди приближался, как портал в другой мир, в который не хотелось попасть. Со стен испуганно взглядывали и отворачивались правильные лица плакатных врачей и сестер, забытых в этой жуткой клоаке. Во тьме пару раз промелькнули и снова исчезли согбенные тени: руки почти до колен, искривленные ноги. Самые старые жители Виллы Боргезе. Инфернальные троглодиты, сторожа и рабы мрачного, одушевленного дома.

— Где остальные? — на ходу спросила Альтера.

Надежда Петровна принялась перечислять:

— Мужики все у дверей: на парадном входе, на черных, в подвале, везде. Михалыч у себя наверху: язвы опять загноились, не ходит, не знаем, как быть даже с ним. С Михалычем Манька осталась. Внизу Яна Полька, Варвара и Люська Косая, все уже, поди, приготовили. «Пенсионеры» вот только бродят, но что с них возьмешь, блаженные, я уж их не касаюсь…

— А Ефрейтор твой где?

Надежда Петровна замялась.

— Так это…спит он.

Альтера остановилась.

— Вот как? Чего это вдруг? А ну, пойдем, глянем.

Петровна открыла деревянную дверь с облупившейся краской. За ней, в бывшей врачебной приемной, располагалось жилище: два спальных места вдоль стен, покосившийся, с треснувшими стеклами шкаф, стол у окна, на котором стояла большая кастрюля с торчащей в остывшем вязком месиве ложкой, и большой запыленный стакан с поникшей белой гвоздикой.

— Ну надо ведь, даже цветы! — хмыкнула Альтера.

Надежда Петровна хихикнула, прикрывшись ладошкой.

— Ефрейтор вчера притащил. Он у меня романтичный!

Сам романтичный Ефрейтор лохматой, бесформенной тушей лежал на продавленном низком диване и тихо храпел, источая кислую вонь. Валерия покачала головой и уже повернулась, но заметила в ближнем от двери углу большую кучу тряпья. Она посветила фонариком. Блеснули металлические круглые пуговицы на темном коротком пальто. Альтера подошла, брезгливо поддела ворох носком сапога: кроме пальто на полу были свалены добротная теплая куртка, две пары немного испачканных джинсов, свитер, новый пиджак, две рубашки, белье, ботинки и высокие сапоги на шнуровке.

— Это откуда такое?

Глазки Петровны тревожно забегали.

— Это вещи. На распределение. Поделить еще не успела.

— Не юли, — строго сказала Альтера. — Уж точно не на помойке нашли, я же вижу. Приходил кто?

— Вчера ночью, — заторопилась с рассказом Петровна. — Два мужика, одеты прилично, но оба пьяные в дым. Забрались через заднюю дверь, и по лестнице вверх. А мы же на ночь железные листы возле входов кладем завсегда, вот и услышали, как загремело. Баклан на дежурстве был, поднял мужика моего. Что было делать? Ефрейтор с Бакланом их и уговорили. Одежда вон какая хорошая, а еще денег немного, кольцо золотое, два телефона дорогих, да и сами: один, правда, тощий, так, для бульона, зато другой почитай, что под центнер весом. Он Баклану успел голову расшибить, пришлось спать отправить, чтоб оклемался, а Ефрейтор один их всю ночь…того…а потом еще день не спал, вот и притомился маленько.

Альтера покачала головой.

— Ты с этим поосторожней, Петровна. И телефоны тех мужиков не вздумай включать — их искать будут.

— Ой, да мы продали их уже! А искать — так пусть ищут себе на здоровье, уже не найдут, Ефрейтор же не даром ночь не спал, тесаком махал до пота, а днем пошел телефоны сдавать, пока бабы наши плов варили. Мы ж порядок знаем, госпожа Альтера, ученые: кто днем сюда придет, привечаем, проводим, покажем все, ну а ночью…

Надежда Петровна развела руками. Альтера посмотрела на большую кастрюлю с ложкой, поморщилась и вышла из комнаты.

— Ладно, Петровна. Ребенок где?

В дальнем конце коридора, у лунного камня окна, напротив узкой лестницы вниз, была еще одна дверь. Надежда Петровна завозилась с ключом. За дверью открылась каморка без окон; фонари рассеяли тьму, освещая сваленный хлам. Посредине неровно стояла детская коляска с погнутыми рамами, в ней смутно белел запелёнатый сверток.

— Я ему пеленки сменила, — зашептала Надежда Петровна, — и молочной смеси дала, час назад, чтобы уснул, все, как Вы говорили. Тихий малец, хороший. Не то, что прошлый раз был, натерпелись.

Альтера молча смотрела. Ребенок спал, как спят только дети, тем сном, который недоступен взрослым и сами воспоминания о котором улетучиваются под грузом забот и тягот прожитых лет. Валерия не спала спокойно уже больше тридцати лет, и точно знала, что не будет так спать никогда. Она одно время оставляла младенцев на два-три дня у себя, но потом не выдержала. Были вещи, которые даже после тридцати с лишним лет превышали то, что она могла вынести.

— Хорошо, — сказала Альтера и закрыла дверь кладовой.

Если на втором этаже темноту чуть рассеивал свет ночных улиц, то на первом тьма походила на океанские воды, на километровые глубины которых никогда не проникнет луч света. Окна здесь были заколочены наглухо, а коридоры завалены сломанной мебелью, брошенной при переезде или снесенной бродягами вниз за ненадобностью. Никто не пробрался бы через эти громоздкие баррикады не только во мраке, но и при свете белого дня; но сегодня путь был загодя расчищен, завалы разобраны и в сторону входа в подземные ярусы Виллы вела узкая тропка между угрожающе накренившихся, прижавшихся к стенам столов, стульев, носилок и коек.

Теперь ключи достала Альтера. Надежда Петровна послушно ждала позади, поправляя съезжавшую с плеча сумку.

В подвале их встретило дрожащее марево огненного полумрака. Толстые низкие свечи пылали вдоль серых некрашеных стен, на которых дрожали резкие дикие тени. Альтера, чуть пригибаясь, пошла по подвальному коридору. Из-за приоткрытых дверей и решеток несло плесенью и сгнившей водой. Надежда Петровна, пыхтя, ковыляла следом. Они свернули за угол и встали у большой железной двери из двух створок, похожей на крепостные ворота. Коридор уходил дальше, сужался, делался ниже, пока, потерявшись во тьме, не упирался в устье широкой дренажной трубы.

Дверь отворилась с натужным, простуженным скрипом. Они ступили в квадратный приземистый зал. Альтера думала, что когда-то здесь была прачечная, но стиральные агрегаты прошедших времен давно и бесследно исчезли, только отверстия ржавых труб высовывались из пола и стен, а у дальнего края виднелась прямоугольная яма глубиной в человеческий рост, похожая на пересохший бассейн.

Альтера огляделась. Отряженные сюда своей комендантшей Люська, Варвара и Яна потрудились исправно. Стены подвала были тщательно задрапированы черным и красным, а потертые полотнища для затемнения окон в лекционных залах и тяжелые, плюшевые занавесы из какого-то умершего от старости театра тщательно вычищены от пыли и пятен. Пол в центре зала покрывали ковры, с местами вытертым, но еще толстым и теплым ворсом; выцветшие узоры сплетались в странные мандалы. Вдоль стен, отодвинутые от драпировки, на сером неровном цементе горели во множестве длинные, толстые свечи, словно причудливой формы грибы с острым злым пламенем вместо шляпки. По левую руку стоял накрытый черным тюлем низкий, широкий алтарь. Правее и дальше него в раскаленной оцинкованной бочке негромко гудел огонь, и багровые отсветы трепетали на потрескавшемся потолке, как потусторонние лампы; рядом аккуратно лежали запасные торфяные брикеты, а на толстую решетку над пылающим кратером бочки был водружен большой эмалированный бак, похожий на те, в которых когда-то хозяйки по выходным кипятили белье. Бак накрывала железная крышка, на ней предусмотрительно положили прихватку — толстую рукавицу с обгоревшими дырами, из которых лез лохматый ватин. Наверху, в потолке, чернела неровным квадратом дыра вытяжной вентиляции. Торфяной дым послушно втягивался в нее серой струйкой. На ковре полукругом, развернутым к алтарю, лежало восемь подушек в одинаковых красных чехлах. Альтера прошла по ковру, подняла одну из подушек и отбросила в угол; потом взялась за теплую рукавицу, приоткрыла крышку котла: вода пузырилась, пар вырвался вверх густым облаком и разметался, разорванный горячим маревом горящих свечей. Надежда Петровна, волнуясь, топталась у двери; три женщины копошились за алтарем, поправляя провисшую черную ткань, скрывавшую еще одну дверь, из которой, когда пробьет час, появится госпожа Прима. Они увидели вошедших, вскочили, построились в ряд и испуганно поклонились. Альтера еще раз осмотрела зал и кивнула:

— Хорошо. Можете идти.

За спиной выдохнула Надежда Петровна. Хмурая Варвара нагнула короткостриженую голову и вышла, засунув татуированные, мозолистые кисти рук в карманы широких рабочих штанов; неопределенного возраста, немытая, засаленная Люська моргнула выпученными, скошенными к носу глазами, опять поклонилась и поспешила следом. Молоденькая придурковатая Яна, нацепившая поверх грязного платья белый заштопанный фартук, хихикнула, непочтительно подмигнула Валерии и выбежала в раскрытые двери, пританцовывая и бормоча. Надежда Петровна проводила ее неодобрительным взглядом.

— Дурная она, — произнесла Петровна извиняющимся тоном. — Вы не серчайте, знаете ведь…

— Знаю, — ответила Альтера.

Она подумала, что Яне по прозвищу Полька, белобрысой, хорошенькой и фигуристой воспитаннице интерната для умственно отсталых детей, Терция могла бы найти иное применение, нежели гнить в заброшенном, отсыревшем и темном здании бывшей больницы, но знала, что это невозможно: никто из обитателей Виллы, посвященных в ее мрачные тайны, не мог покинуть это место иначе, как через смерть. Таково было условие договора. Точнее, одно из условий.

Четыре года назад гордая собой Прима собрала их — Альтеру, Терцию, Керу — и сообщила, что получила от Бабушки очередное свое откровенье. У них теперь будет постоянное место для ассамблей, и не нужно бродить по подвалам умерших заводов, руинам домов в центре города и пустующим деревням, где однажды пришлось отбиваться от стаи бродячих собак. Альтера подумала было, что подруга все же решилась проводить шабаши в крипте, над могилой старухи, но нет. В крипту Прима не допускала: это было ее святилище, о котором знали только она сама и Альтера, хранившая, в знак особого расположения, запасные ключи от подвальных дверей. Речь в откровении шла о Вилле Боргезе. Они пришли сюда ночью, вчетвером, но дом уже не был пустым: здесь жило с десяток бродяг под предводительством тогдашнего коменданта Бабана, хмурого, бородатого мужика, по слухам, когда-то солдата, в свое время повидавшего виды. Переговоры были короткими: обитатели Виллы признали власть ковена, осознав свои выгоды и последствия несогласия. Условия заключенного договора соблюдались неукоснительно: бродяги поддерживали на Вилле порядок, охраняли подвал от чужих, помогали, служили, чем были способны, выполняя разные поручения, а ковен помогал им деньгами и гарантировал неприкосновенность жилища. Через год Бабан умер, перерезав себе глотку осколком стекла, и его место заняла Надежда Петровна, сколотившая здесь свой маленький, жуткий конклав.

— Ты тоже ступай, — велела Альтера. — Скоро остальные приедут, проводишь. Потом жди у кладовки, когда я поднимусь за ребенком.

Надежда Петровна не уходила; поставила сумку и мялась в дверях с ноги на ногу.

— Тут такое дело, госпожа Альтера…хотела, в общем, спросить…

— Чего тебе?

— Да вот, узнать…можно ли еще денежек нам немного? Потратились в этом месяце, да Михалыч тут со своими язвами, лекарства нужны, мази, антибиотики…

Альтера вздохнула.

— Ох и жадная ты, Петровна. Вы же телефоны продали вчера, дорогие, сама говорила, разве нет? Это не считая денег, которые у тех мужиков забрали. Мясом, опять-таки, запаслись. Да и месяца еще не прошло, как мы тебе выдавали, забыла?

Надежда Петровна стояла, потупивши взор. Ни дать, ни взять, менеджер, попросивший у начальника прибавки к зарплате.

— Ладно, — сказала Альтера. — Я поговорю с госпожой Примой, может быть, получится сегодня или завтра.

Комендантша рассиялась в чернозубой улыбке. Валерия смотрела на нее и думала, понимает ли та, что постепенно теряет человеческий облик. Год, много — два, и будет бродить тут по коридорам, присоединившись к лишенным рассудка «пенсионерам», подъедающим кости и требуху с каннибальских пиршеств бродяг.

— Ой, как хорошо бы, как хорошо бы, — заговорила Надежда Петровна, тряся омерзительным хвостиком грязных волос на макушке. — А вот еще, госпожа Альтера, не сочтите за наглость…я уж спрашивала…да все как-то…

Альтера нахмурилась.

— Я вот все про то же… — продолжала заикаться Петровна. — Ну, можно мне как-нибудь к вам…присоединиться, в общем…

— Вон пошла! — рявкнула Альтера. — Надоела уже!

Надежду Петровну будто унесло сильным ветром. Только юбка мелькнула да лязгнула, закрываясь, створка железной двери.

Валерия осталась одна. Взяла сумку, неспеша прошла в дальний угол подвала, где вдоль стен у самого края каменной ямы стояли грубо сколоченные табуреты и висели на стенке крючки. Принялась раздеваться: пальто на крючок, кофточку, юбку, колготки сложила на табурет, рядом поставила сапоги. Шершавый пол неприятно холодил босые ноги. Валерия расстегнула бюстгальтер, освободив большие, немного отвисшие груди, стянула трусы и поежилась: несмотря на огонь в раскалённом бочонке, в подвале все еще было не жарко. Она расстегнула сумку и вынула черный длинный плащ с капюшоном, пошитый из плотного гладкого шелка. Накинула на обнаженное тело, затянула под грудью, заметив, что ее уже не печалят новые толстые складки на животе и располневшие бедра. Потом достала маску — «баута» в черно-белую клетку, прикрывающую лицо до верхней губы. Вздохнула. Сейчас надеть или позже? Маски — еще одна идея от Примы, такая же, как имена. Интересно, это тоже Бабушка ей подсказала, или додумалась сама? Валерии в свое время это показалось нелепым: никаких настоящих имен новичкам, только клички; на ассамблеях все обязательно в масках; никаких телефонов и тем более, адресов — каждая новая ведьма знала только свою патронессу, которая привозила своих подопечных на Виллу, предварительно завязав глаза. Глупости, думала Валерия. Так же она думала, когда лет двадцать назад Виктория вдруг сделала себе второй паспорт на фамилию «Камская», причем сохранила и первый свой, настоящий документ, словно создав вместо себя одной двух разных женщин: одна прозябала в безвестности, а другая вела активную профессиональную и общественную жизнь — тоже своего рода социальная маска, которую можно было при необходимости сбросить и скрыться, оставшись неузнанной. Она тогда и Валерии предлагала так поступить, но та отмахнулась. Что может им угрожать? Кто бы мог подумать до недавнего времени, что такие предосторожности, наследие старых невежественных времен, могут понадобиться современным ведьмам, живущим в просвещенном двадцать первом веке, по всем признакам безраздельно принадлежащем им? Но теперь Валерия признавала, что подруга оказалась права. У несчастных Лилит и Шанель не было никакой возможности выдать сестер или адрес места их регулярных собраний. Но вот старая Стефания это сделать могла: уважения ради для нее сделали исключение, и она знала и имена старших ведьм, и род их занятий и, разумеется, адрес Виллы. Впрочем, старая ведьма не подвела. А смогла бы Валерия выдержать то, что пришлось испытать той перед смертью? Раздробленные в крошево пальцы и стопы, переломанные колени…

Грохнула дверь. В зал вошла Кера-Диана; кивнула Альтере и осторожно ввела за руку Лиссу. Та мотнула хвостом гладких черных волос и стащила повязку. Прищурилась от неяркого света. Валерия улыбнулась.

— Здравствуй, Карина.

Пока обойдется без кличек. Карина — ее протеже.

Лисса-Карина кивнула, но без улыбки. Она никогда не улыбалась. Просто подошла быстрым шагом, бросила рядом свою сумку и крепко обняла Валерию. В груди у той потеплело. Валерия зарылась носом в черные, пахнущие мылом и больницей волосы, а Карина уткнулась ей в шею, и она ощутила теплое дыхание, коснувшееся души через кожу.

— Терция скоро приедет с остальными, — прозвучал голос Керы. — Я их обогнала на проспекте.

Карина разомкнула объятия, взяла сумку, молча отошла и стала раздеваться. Диана стояла рядом и смотрела на нее и Валерию, усмехаясь одними глазами.

— Да, — сказала Альтера. — Спасибо, что предупредила.

Она задвигалась привычно и споро, ступая босыми ногами по мягкому ворсу ковров: четыре большие бутылки без этикеток с особым вином поставила на пол у алтаря, рядом сложила пластиковые стаканы. Разместила на алтаре большую черную чашу, длинный нож с тонким лезвием, и ради особого случая — сегодня прием в ковен новой сестры, как сказала ей Прима — в большой простой банке грязную воду, которой омыли мертворожденного младенца, соль и кусочки серы в пробирке. Как раз успела все разложить, когда заскрипела, а потом широко распахнулась, железная дверь: с гомоном, смехом и шумом вошли остальные. Рыжая Терция возглавляла процессию, прочие, с завязанными глазами, хихикая, держась друг за друга руками, ввалились следом. За спинами мелькнула красная физиономия Надежды Петровны, растянутая в угодливой гримасе; она поймала взгляд Альтеры и мгновенно исчезла. Вошедшие, смеясь, срывали повязки из-под уже натянутых на лица масок — волосы растрепались, черные ленты неловко повисли на шеях, маски съехали набок.

— Альтера, привет!

— Здравствуйте, госпожа Альтера!

— Доброй ночи, Альтера!

Она покивала, махнула рукой. Ведомые Терцией, все дружно отправились переодеваться. Альтера, покачав головой, усмехнулась: точь-в-точь душевая спортклуба или банный день в женском общежитии. Обнаженные тела бархатились в теплом, трепещущем свете. Длинные ноги, крепкая задница, мышцы, легкими волнами плавно перекатывающиеся под смуглой кожей, расписанной татуировками — Кера; рядом с ней Лисса, как статуэтка из белого алебастра, только темные точки сосков на аккуратной груди и черный треугольник густых волос на лобке; худая, без задницы и груди, зато вся в веснушках, голенастая Терция — натянула маску гротескного арлекина, и рыжие кудри торчат по двум сторонам, как мотки ржавой проволоки; полноватая, с большой крепкой грудью и татуировкой на голени, молоденькая Белладонна; Проксима, домохозяйка, ровесница старших ведьм ковена, выглядит пародией Терции — не хватает холености, внутренней силы и денег на хорошего фитнесс-тренера; ее дочка, Инфанта, еще школьница, выпускница, возвышается над всеми, кроме разве что Керы, и осветленные, клочьями стриженные волосы торчат над пестрой кошачьей личиной. Рядом с Инфантой торопливо раздевается новенькая, ее одноклассница: невысокая, полная девочка с короткими толстыми ножками, низко посаженной задницей, измазанными синим лаком обгрызенными ногтями, фиолетовой помадой и волосами, покрашенными в дешевый черный цвет. На плече красовался недобитый рисунок с каким-то цветочно-могильным узором. Девочка суетилась, громко смеялась, что-то болтала и постоянно поправляла слезающую маску — разукрашенный череп. Видимо, о том, что маска должна оставлять открытыми губы, ее предупредили в последний момент, и нижняя часть была срезана второпях, так что тонкий пластик топорщился заусенцами.

Альтера недовольно поджала губы. Ей, конечно, все равно, отвечает за новенькую тот, кто привел, но все же не зря она в свое время привлекла гадалку Стефанию к нелегкому делу пополнения рядов ковена. Обычно к кандидатке присматривались, проверяли решимость, а не тащили на шабаш лишь только на том основании, что она бранит Церковь, сочувствует феминисткам или питает наклонность к готическому макияжу. А тут… Альтера взглянула еще раз на подругу Инфанты и ощутила укол беспокойства. Ладно, посмотрим. Может быть, обойдется.

Без пяти минут полночь все сидели полукругом на низких подушках перед алтарем. Разговоры смолкли. В тишине слышно было, как гудит пламя в бочке, клокочет вода и трещат коптящие свечи. Время остановилось, словно тоже чего-то ждало. В дрожащем воздухе маячили маски: рыжий клоун напротив Альтеры, дальше по кругу — черная бархатная «моретта» на Кере, розовый поросенок у Белладонны, «волдо» с обрезанным подбородком на Проксиме, нелепый раскрашенный череп, кошка Инфанты, простая широкая полумаска у Лиссы; Альтера обвела всех взглядом и опять посмотрела на новенькую, сидящую между Проксимой и Инфантой. Нет, череп, конечно, как череп, но в нем было что-то от ряженых на Хэллоуин.

«Интересно, она понимает, куда пришла?»

Резко потянуло холодным, сквозняк пробежал по подвалу, заставив пламя свечей возбужденно затрепетать; черные портьеры за алтарем разошлись и в зал вошла Прима, облаченная в плащ цвета высохшей крови. Маска из червленого серебра тускло сверкнула в сумрачном свете, длинные изогнутые рога возвышались над ней, как корона. Все разом вскочили.

— Приветствуем тебя, Княгиня Ковена, Хозяйка Есбата, Повелительница Шабаша, Госпожа Прима!

Разноголосица компенсировалась энтузиазмом. Прима милостиво улыбнулась и раскинула руки в широком объятии:

— И я вас приветствую, мои верные сестры! Садитесь.

Все с шорохом опустились обратно. Прима осталась стоять, молитвенно сложив руки. Холодными звездами заблестели кольца и перстни.

— Дорогие подруги! Рада сообщить вам прекрасную весть! Два дня назад нами — мной и старшими сестрами — был найден и уничтожен тот, кто лишил нас трех дорогих сестер! Жалкое ничтожество, никчемное существо, случайно погубившее дорогую Лилит, ее патронессу Стефанию и бедную Шанель! Проделать ему это удалось только благодаря роковому стечению обстоятельств, однако, как я всегда говорила, нам даны силы куда более могущественные, чем любые из тех, что смеют покушаться на наш священный союз! В результате мерзавец был задержан полицией, а мы совершили отмщение, заставив его подыхать в тюремной камере, корчась от боли, истекая кровью и собственными нечистотами! Такова наша сила, такова сила нашей Бабушки и нашего Господина!

Из-под масок одобрительно забормотали. Прима продолжила:

— Чему нас это учит?

Все молчали, зная, что ответа не требуется. Новенькая девочка дернулась было, как на уроке, но ее осадила Инфанта.

— Это учит нас быть сильными в убеждениях и стойкими в нашей вере, живя в осознании, что когда с нами Господин, никто не может встать против нас! Слава Сатане! Нима!

— Нима! — отозвались восемь голосов.

— А разве нужно не Ave Satan говорить?

Новенькая задала вопрос сидящей рядом Инфанте почти шепотом, но в наступившей тиши слова прозвучали отчетливо. Раздался шлепок, кто-то ойкнул. Прима недовольно скосила глаза, но продолжила:

— А теперь — начнем!

Язычки пламени снова заколыхались, но уже не от сквозняка; где-то очень глубоко под землей ухнул тяжелый удар, едва заметно, но ощутимо, передавая вибрацию стенам и полу, словно кто-то коротко спел на такой низкой ноте, что ее невозможно было услышать, а только почувствовать.

Альтера знала, что это первый предвестник того, что будет твориться тут через пару часов. Легкий бриз перед сокрушительным ураганом.

— Сестра Терция, — провозгласила Прима. — Яви предмет своей силы и скажи, что сделала ты во славу Господина за время, прошедшее с последней ассамблеи?

Терция подняла руку и раскрыла ладонь: на ней засияла большая голубая бусина.

— У меня есть две новые девочки двенадцати лет. Одна из них точно была крещена именем Назарянина. Теперь они обе станут служить Господину, даже не зная об этом. Нима!

— Нима! — прогудели все хором.

«Надо же, какой бескорыстный подвиг, — подумала Валерия. — Две девочки, у которых еще месячные не начались, теперь станут служить тому, чтобы Жанна поскорее пересела с «Инфинити» на «Кайен».

Кера вынула из-под плаща и показала толстый пучок стянутых красной ниткой коротких веток.

— Я убила человека, — просто сказала она. — Его душа теперь у Господина. Нима!

«Не ново, — отметила Валерия. — Интересно, сама закопала где-нибудь или местных послала, чтобы забрали и съели?»

Белладонна подняла высоко вверх большие портновские ножницы и пощелкала ими для убедительности.

— У меня три новых постоянных клиента, — сообщила Белладонна, — и все женаты. Один уже развелся на прошлой неделе. Брак, кстати, был венчаный в Церкви Назарянина. Нима!

«И так бы развелись, без твоего участия. С того момента, как муж переступил впервые порог борделя, так называемый брак был обречен. Одиночество — одно из проклятий, передающихся половым путем».

Инфанта показала карту — «джокера» и несколько смущаясь сказала:

— Я хотела, чтобы одна девочка покончила с собой, и у меня почти получилось, ну, то есть она таблеток наелась, а потом испугалась и вызвала сама себе «скорую помощь», но я буду и дальше пытаться…

— Я тоже помогу обязательно, она правда очень старалась, я знаю… — затараторила Проксима, тряся головой.

— Сестра Проксима, у нас каждый говорит только за себя, — мягко, но строго остановила ее Прима. — Пусть Инфанта лучше старается раскрыть в себе силы. Я верю, что у нее все получится. Нима!

Валерия поморщилась под маской. Проксима была матерью-одиночкой, злобной, завистливой, жадной. Стригла и красила на дому своих многочисленных друзей и знакомых — те с удовольствием ходили к словоохотливой и всегда готовой дать совет парикмахерше, не зная, что она, используя срезанные волосы, с помощью довольно топорных приемов отравляет им жизнь. Чем больше неурядиц случалось потом у клиентов, чем шире становились трещины, раздирающие их семьи, дела и здоровье, тем чаще они приходили, чтобы не столько постричься, сколько пожаловаться на судьбу. На шабаш Проксима попала через покойную Стефанию: явилась к ней с просьбой навести порчу на одну из соседок, которой ей никак не удавалось испоганить существование. Проксима и в ковене завидовала всем подряд, особенно Альтере и Терции, а еще боялась Керу, заискивала перед Примой и больше всего на свете хотела, чтобы ее тоже звали «госпожа». Сейчас она помахала железным ключом и принялась зачитывать такой длинный перечень мелких пакостей, что Валерия чуть не зевнула, а Прима не выдержала:

— Достаточно, сестра Проксима. Мы видим, что ты изрядно потрудилась. Нима! Сестра Лисса, а что у тебя за успехи?

Карина показала огарок черной свечи и произнесла монотонно, будто заученный текст:

— Благодаря данной мне силе и силам присутствующих сестер, я ночь за ночью заставляю страдать одного человека. Я не оставлю это занятие до тех пор, пока он не умрет и не отправится прямиком к Господину. Но я приложу все усилия, чтобы он прожил подольше. Нима!

Прима укоризненно взглянула на Альтеру, потом на Лиссу и пожурила:

— Сестра Лисса, все время одно и то же. Мы ценим то, что ты делаешь, но этого уже недостаточно. Постарайся развивать свой дар. Нима!

Лисса только кивнула. Этот короткий диалог с небольшими вариациями повторялся в течении года. Вначале Прима злилась и требовала от Альтеры, как от патронессы, повлиять на свою протеже и заставить ее делать что-то еще, кроме как мучить одного и того же сумасшедшего алкоголика, а потом успокоилась. Рано или поздно этот несчастный помрет, и Лиссе ничего не останется, кроме как выбрать другую цель или цели, чтобы слать к ним ночные кошмары. Такие силы, как у них, требуют постоянного применения, и, если их не использовать, могут разорвать своего носителя, как трупные газы рвут кожу прогнившего мертвеца.

— Сестра Альтера, яви предмет своей силы и скажи, что ты сделала для ковена и нашего Господина?

Валерия подняла вверх куколку в белом платье и сказала привычную фразу:

— Плод дел моих вы узрите во время шабаша; жертва моя кровава и дар мой — смерть невинного. Нима!

«И я единственная, кто не заработал на этом и не получил никакого иного удовлетворения», — могла бы добавить она, но, разумеется, промолчала. Как и всегда.

Прима удовлетворенно кивнула.

— Итак, дорогие сестры, мы все славно потрудились! Но радостные новости на этом не заканчиваются! Сегодня мы принимаем к себе новую сестру, и я прошу встать ее и патронессу, которая будет поручителем и наставником!

Инфанта вскочила на ноги, потянув с собой девочку в маске — черепе. Проксима аж заерзала от гордости за дочь. Альтера снова почувствовала укол беспокойства. Ей вдруг захотелось встать, завязать этой дуре глаза и отправить восвояси подобру-поздорову. Но Инфанта крепко держала подругу за руку, да и у той густо обведенные черным глаза горели от нетерпения в прорезях маски. Прима провозгласила:

— Начнем же обряд посвящения!

Даже сквозь толстый ковер Валерия ощутила подошвами стоп, как в разломах тектонических плит, у древних корней мироздания, гудение обрело тяжкий ритм, будто, очнувшись от сна, неведомый дровосек обрушивал, удар за ударом, исполинский железный топор, подрубая те самые корни. Уже не только свечи дрожали, но и вибрировали металлические бока раскаленной цинковой бочки. Терция с Керой быстро прошлись возле стен, задувая каждые две из трех горящих свечей; пламя оставшихся наливалось багровым и черным. Альтера сняла крышку с кипящего бака. Белладонна и Проксима запели на голоса, долго, протяжно, чуть подвывая на верхних октавах. Сестры построились в круг, и девочка в черепе — маске вышла на середину.

Вначале все шло, как и надо. Под хлопки, общий хохот и крики она стянула с шеи, видимо, только сегодня для такого дела повязанный шнурок с крестом, бросила на пол и азартно топтала, пока погнутый крестик не исчез в плотной ткани ковра. Сестры запели громче, ритмично забили в ладоши. Прима, в тон голосов, протяжно выкликала вопросы, а новенькая отвечала, срываясь на крик.

— Отрекаешься ли ты от христианской веры?

— Отрекаюсь!

— Отрекаешься ли от Христа, его матери Марии, всех его святых и от своего Ангела Хранителя?

— Отрекаюсь!

— Предаешься ли ты Сатане, нашему Господину и Хозяину, всем телом и всей душой?

— Предаюсь!

— Обещаешь ли ты служить Сатане всеми своими силами, привлекать к нему, рассказывать о нем и проповедовать его власть среди прочих людей?

— Обещаю!

«Она думает, что это какой-то перформанс, — внезапно отчетливо поняла Валерия. — Что рассказала девчонке дура Инфанта?». В этот момент Прима кивнула ей головой. Альтера кивнула в ответ, взяла из сумки фонарь и незаметно скользнула за дверь.

Звуки из зала почти не просачивались в коридор, но хтонический низкий стон, доносящийся из-под земли, ощущался и здесь. Толстые свечи вдоль стен полыхали, как факелы. Альтера быстро прошла через подвал и поднялась по лестнице на второй этаж. У двери кладовой, как часовой на посту, застыла Надежда Петровна.

— Пора, — сказала Альтера.

Петровна засуетилась, загремела ключом и вошла в темную кладовую, вертя перед собой фонарем. Перехватила его поудобнее и склонилась над коляской. Альтера услышала, как засопел и завозился младенец.

— Ну-ка, ну-ка, давай, Андрейка, иди сюда, пора тебе… — забормотала комендантша.

Валерия похолодела.

— Как ты его назвала? — услышала она собственный голос.

— Андрейка, — Надежда Петровна ощерилась. — Ну, это я так просто, пришло на язык…

— Уйди, я сама, — Валерия с силой оттолкнула старуху и дрожащими руками вытащила ребенка из коляски. В отверстии между пеленок зашевелился розовый носик. Младенец завозился и закряхтел.

Валерия чуть не завыла.

— Так я это, госпожа Альтера…я же так просто…я помочь… — растерянно бормотала Петровна, теребя пуговицу на желтой кофте.

Альтера перехватила младенца на руку, поддерживая согнутым локтем другой, в которой светился фонарь, и молча стала спускаться обратно в подвал.

Когда она вошла, церемония была в самом разгаре. Жаркий сумрак дрожал от завываний и криков и казался скользким и жирным. Темно-красное пламя чадило. От бака с водой валил пар, превращаясь в туман. Изломанные рогатые тени скакали по стенам и потолку. Одна из бутылей с вином уже была раскупорена, на полу белели брошенные стаканы. На Альтеру, пробравшуюся за алтарь и положившую младенца на пол, никто даже не посмотрел. Она вернулась в общий круг, в центре которого подпрыгивала в такт ударам в ладоши и радостно вопила толстая девочка, высоко подняв руки, в одной из которых зажат был стакан с недопитым вином, выплескивающемся при каждом движении. Прима скинула плащ. Между высоких грудей тело блестело от пота, как будто сквозь кожу проступили живые бриллианты, а спереди, на обвивавших бедра ремнях, болтался увесистый деревянный страпон. Ковен выл от восторга. Все обнажились следом за Госпожой, и девочка в центре тоже отшвырнула накидку, оголив белый рыхлый живот и мелкую, некрасивую грудь.

— Поцелуй Сатаны! Поцелуй Сатаны! Поцелуй Сатаны!

Крики звучали унисоном с нарастающим отовсюду гудением; завибрировал воздух. Прима медленно повернулась, выгнула спину, томно опершись на алтарь, и раздвинула ноги. Остальные тут же выстроились в очередь у нее за спиной. Разумеется, первой давать «поцелуй Сатаны» Госпоже Шабаша кинулась Проксима: положила руки на круглые ягодицы и страстно прильнула к анусу, засунув в него язык чуть не целиком. За ней последовала хохочущая Белладонна, потом Терция, Кера, чуть хлопнувшая после поцелуя Княгиню Ковена по крепкой заднице. Альтера поглядывала на новенькую, но та, вдохновленная общим примером, ничуть не смутилась, и старательно запечатлела свой поцелуй на анальном отверстии Хозяйки Есбата.

Современную молодежь вообще мало чем можно смутить.

«Может, и обойдется», — мелькнуло в голове у Альтеры, когда она привычно клюнула языком задницу старой подруги.

Прима выпрямилась, зашла за алтарь и воздела руки. Она тяжело дышала. Разгоряченные сестры прервали пляску, но видно было, что они готовы сорваться с места в любой миг, как бегуны, остановленные посередине дистанции и ждущие нового выстрела сигнального пистолета. Вздымались полные и тощие груди, блестели от пота бока и дрожащие бедра. Новенькая, степень восторга которой приближалась к истерике, с трудом взяла себя в руки и постоянно теребила маску, вытирая ладошками вспотевшее лицо. Все замолчали, но казалось, что в зале по-прежнему шумно, будто продолжали вокруг завывать и приплясывать тени танцующих ведьм.

— Жертва! — возгласила Прима.

— Жертва! Жертва! Жертва! — откликнулись ей, и весь ковен встал на колени.

Прима в своей величественной наготе прекрасного, зрелого тела, в сверкающей серебром устрашающе женственной маске, во вздымающемся венце заостренных рогов и в самом деле походила сейчас на Иштар. Она положила перед собой маленькую записную книжку в черной обложке, открыла и принялась читать нараспев, то звуча в унисон подземелью, то возвышаясь крещендо. Альтера так и не поняла за все эти годы, что это: перевернутая, извращенная латынь или другой, чужой человеку язык; лишь повторяла в унисон вслед за Примой постоянное «нима!», отрицая арамейскую истину. Порядок этих, центральных молений шабаша, был ей знаком наизусть, и в нужный момент они с Терцией тихонько подползли на коленях поближе к алтарю. Рука Примы легла на рукоять ножа. Терция, не вставая с колен, взяла обеими руками чашу, а Альтера на коленях заползла за алтарь и распеленала младенца. Ребенок открыл глазки, поморщился и заплакал.

Звуки живого голоса резанули по душному мраку.

Прима продолжала читать. Альтера подхватила на руки все сильнее голосящего младенца, согнувшего ручки и ножки и сморщившегося в недовольной гримаске, и встала за правым плечом Хозяйки Есбата. Чтобы не смотреть на детское личико — уже покрасневшее от плача, уже намокшее слезами — она взглянула перед собой и поняла, что худшие ее предчувствия начинают сбываться.

Перед Валерией были восемь пар глаз: жадных, нетерпеливых, равнодушных, бесстрастных, холодных, но только одни из них были испуганными. Да какое там — эти глаза постепенно наполнял ужас. И принадлежали они, разумеется, толстой девочке в нелепой маске — черепе.

Прима протянула руку. Альтера подала ей младенца; та ловко схватила его за ногу и подняла над подставленной Терцией чашей, напевая слова заклинаний. Альтера шагнула в сторону, с тревогой глядя на девочку, которая уже начинала трястись: живот вздрагивал и втягивался, грудки дрожали, как будто внутри у нее что-то начало клокотать. Ребенок уже не плакал, а истошно, надрывно орал, заглушая протяжные звуки темной молитвы.

Прима перехватила поудобнее нож и занесла его для удара.

— Нет!

Крик был тонким, как писк перепуганной мыши. Все замерли. Нож остановил движение в сантиметре от горла ребенка.

— Нет! Пожалуйста…

Голая девочка в маске стояла в кругу коленопреклоненных обнаженных женщин и жалобно смотрела на Приму. «Вот и все», — подумала Альтера.

— Что значит «нет»? — резко спросила Прима.

По залу пронесся разочарованный вздох. Кто-то отвернулся. Инфанта закрыла руками свою кошачью личину.

— Нет, не надо, пожалуйста, — заныла девочка, и Альтера увидела, как из-под глазниц черепа показались две грязные дорожки слез, размывших черную тушь.

— Можно узнать, почему? — вежливо осведомилась Прима и поморщилась — младенец вопил нестерпимо.

— Я не думала, что так надо…что вот это…будет так… — девочка уже и сама была готова расплакаться не хуже ребенка.

— Она передумает, госпожа Прима, она растерялась, сейчас все пройдет! — заговорила Проксима, вскочив и пытаясь обнять дрожащую девочку за плечи. — Правда, ты ведь просто растерялась, верно?

Та вывернулась из объятий.

— Нет! — крикнула девочка. — Я не хочу, не хочу…чтобы так!

Младенец задергался и, не переставая кричать, вдруг выпустил длинную струйку мочи прямо Приме на грудь. Моча потекла по торчащим соскам.

— Ах, да чтоб тебя! — в сердцах вскричала Прима и с досадой швырнула ребенка на пол. Маленький человечек, как кукла, отлетел в сторону и с глухим стуком ударился о ковер. Крик оборвался на пике, превратившись в хриплые стоны. Прима, не обращая на него никакого внимания, уставилась на несостоявшуюся ведьму.

— А зачем ты сюда пришла, я интересуюсь? Вечерок скоротать?

Девочка наконец разревелась. Стоящие на коленях женщины сели на пятки и ждали.

— Так я спрашиваю, зачем явилась?!

— Я хотела быть…стать…ведьмой! — сквозь слезы донеслось из-под черепа-«маски».

— Ах, вот как! И как ты себе это представляла? Что мы тут соберемся, почитаем стихи про Сатану, а потом пойдем и уроним пару крестов на кладбище или распишем стену церкви ругательствами и пентаграммами, так?

Девочка надсадно всхлипывала.

— Или, может быть, сядем в кружок и будем делиться тем, кто и что вычитал в каком-нибудь «паблике» про «современных ведьмочек», да? — продолжала Прима. — А потом будем картинками обмениваться в Социальной Сети, такими, с мультяшными красотками в остроконечных шляпках? Нет уж, дорогая моя, хочешь быть ведьмой — будь! Ты сегодня приносила клятвы Сатане — это шутки, по-твоему? Развлечение?

— Пожалуйста…можно…можно, я пойду? — проплакала девочка и стянула с себя маску. Под ней оказалось круглое, полноватое личико с маленькими глазками и остатками яркого, «готического» макияжа. — Можно, а? Я никому ничего не скажу, правда, клянусь…

Прима устало махнула рукой.

— Мы никого не держим, — ответила она. — Нельзя заставить идти этим путем против воли. Мне вот просто интересно: ты зачем вообще захотела этого? Была какая-то цель?

— Я…да…я хотела…быть ведьмой, чтобы силы…

— Зачем тебе силы?

— У меня парня нет…я…чтобы нравиться…

— Пошла вон отсюда, — с отвращением сказала Виктория. — Видеть тебя больше не желаю.

Девочка, опустив голову и всхлипывая, поплелась к своей табуретке, на которой лежали вещи, и принялась неловко натягивать трусы. Все молча наблюдали за ней.

— Так иди! — прикрикнула Прима. — Забирай шмотки свои и иди, за дверью оденешься! Кера, проводи ее.

Кера кивнула, легко поднялась и накинула плащ; потом что-то достала из сумки, сунула под одежду и положила руку на плечо зареванной девочке.

— Пойдем.

Та сгребла в охапку сумку, одежду, обувь и поплелась к дверям.

— Спасибо…я правда…я никому…

— Иди, иди! — прикрикнула Прима.

Открылась и закрылась дверь. Девочка и Кера вышли. Стало тихо. Флегматично горели свечи, негромко, по-будничному кипела вода в котле. На ковре, собравшись кружком, сидело несколько голых женщин, в большей части не очень молодых и не слишком красивых. В углу на ковре задыхался младенец.

— Альтера, посмотри, что там с ним. Еще помрет раньше времени.

Валерия посмотрела. Одна ножка у ребенка была вывернута из сустава, и, хотя он чудом не расшиб себе голову при падении, шейные позвонки явно были повреждены: младенец натужно хрипел, а сморщенное личико начало багроветь.

— Лучше поторопиться, — сказала Альтера.

— Вот дура, — в сердцах произнесла Прима. — Весь праздник испортила. А ты чем думала? На кой ляд ты ее притащила? — напустилась она на Инфанту.

— Простите, госпожа Прима, — тоненьким голосом проныла Инфанта. — Мне казалась, она готова…

— А я говорила ей, госпожа Прима, говорила, — громко вступила Проксима. — Что не надо торопиться, нужно присмотреться как следует, а она ни в какую, госпожа Прима! Уж Вы не беспокойтесь, она у меня получит!

— Заткнитесь вы обе, — раздраженно сказала Прима. — Надоели. Ну, где там Кера, долго ждать ее?

Валерия подумала, что ждать придется недолго. К сожалению, такое уже раньше случалось, хотя и нечасто. Диана выведет девчонку на первый этаж и быстро, бесшумно заколет. Потом даст сигнал Надежде Петровне, и у бродяг появится еще немного одежды, мобильник, и даже нелепая маска. А еще примерно пятьдесят кило мяса: они его частью засолят, а частью съедят сразу же, этим вечером, приготовив обычный свой плов. Кости и череп отправятся обратно в подвал, туда, где у дренажной трубы скопилось уже несколько десятков подобных останков. Потом, через день или два, фотографии девочки появятся на столбах с заголовком «ПРОПАЛА!»; инициативная группа озабоченных граждан из числа друзей и знакомых создаст группу в Социальной сети по поиску, где под лучшими ее фотографиями праздные умники будут оставлять комментарии с догадками и версиями о причинах исчезновения.

Но правды не узнает никто и никогда.

Кера вернулась, когда младенец еще дышал. Кивнула Приме, убрала боевой нож обратно в сумку и молча заняла свое место на ковре рядом с остальными.

— Так, ладно, — Прима хлопнула в ладоши. — Мы не позволим испортить себе веселье. Сестра Терция, ну-ка, налей еще всем по стаканчику и продолжим.

Альтера выпила полный. Эйфоретик, который она всегда добавляла в вино с ведома Примы, подействует только через четверть часа, но выпила полный стакан просто потому, что хотела. А потом подала еще живого и слабо трепыхающегося младенца Приме.

Подземный голос вернулся мгновенно, как только Хозяйка Шабаша провыла последние ноты. Снова качнулись, налившись багровым, огни возле стен. Пар повалил сильнее, чем прежде, густой и тяжелый. Прима взвизгнула и одним точным ударом взрезала тонкую жилку на младенческой шее. Кровь упругой струей ударила в черную чашу.

Каждому хватило по паре глотков, и когда, охрипшие от вязкой, солоноватой влаги, голоса забормотали благодарственные молитвы, Прима швырнула мертвое тельце ребенка в кипящую воду котла.

Альтера почувствовала, как дрогнули стены от мощного, гулкого ритма, как будто забилось огромное черное сердце. Хриплые голоса ведьм постепенно окрепли, и снова, сойдясь в унисон, запели, заголосили на языке, им не знакомом, слова которого шли как будто бы изнутри, а может, снаружи, извне, из глубин, еще более темных, чем та, что была внутри распевающих дикие гимны. Ведьмы скакали и извивались, двигаясь друг за другом по кругу, перемежая слова песнопений выкриками «Tempus nostrum!»[26]. Терция открыла и опустошила бутылки. Стаканы наполнились и опустели, и снова наполнились, тела сплелись в танце с тенями, жарой, огнями, дымом и паром. Альтера, почувствовав, как мир закружился вокруг, и бросилась к Лиссе: она знала, что никто не коснется ее подопечной, но все равно торопилась. Она прижала Карину к себе в почти материнских объятиях, и они упали в углу, сливаясь друг с другом, как будто бы защищая от того, что творилось вокруг. Зал вращался огненным бубном, по которому колотили обезумевшие шаманы. Альтера закрыла глаза. Откуда-то издалека доносились отчаянные крики Инфанты: раздосадованная Прима яростно трахала ее в задницу деревянным страпоном. Стонала, извиваясь под Керой, обвивая ее кольцом ног, Белладонна. Терция утробно рычала, усевшись и ерзая по физиономии Проксимы. Крики и стоны множились и дробились, и стало казаться, что подвал забит до отказа иными гостями, зашедшими на огонек под кипящим котлом. Альтера обнимала Карину все крепче, чувствуя, как бешено крутящееся небытие накрывает сознание пологом тьмы…

Проснулась она от легкого прикосновения. Кто-то осторожно тряс ее за плечо. Валерия открыла глаза. Рядом с ней присела на корточки Кера. Она была уже одета; в подвале было темно, догорали трещащие свечи; воздух, пропитанный дымом и потом, было трудно вдохнуть.

— Лера, — прошептала Диана. — Давай, просыпайся. Восемь утра уже.

Валерия пошевелилась, осторожно вынимая затекшие руки из-под тела спящей Карины. Села, стараясь побороть головокружение и не завалиться опять на ковер.

— У тебя поварешка? — спросила Диана. — Я хочу мази набрать.

Валерия встала, доковыляла до сумки, по пути перешагивая через лежащие тут и там голые тела. Достала и подала Диане половник.

— Спасибо, — сказала та. — А то мне уже ехать надо.

Торфяные брикеты давно прогорели; от бочки шел жар. За семь часов младенец почти разварился: в тошнотворной, густеющей жиже различался только округлый комок головы, остальное стало бульоном. Диана, держа в одетой на руку прихватке стеклянную банку, зачерпнула жидкость из бака и аккуратно наполнила до краев. Осторожно защелкнула крышку.

— Все, я пойду. Ты разбуди остальных.

Валерия вяло кивнула.

Понемногу все просыпались: заныла Инфанта, согнувшись, прижимая ладошки к истерзанной заднице; рядом с ней сердито запричитала Проксима. Зашевелились в темноте остальные. Все, кроме Примы: Княгиня Ковена, Хозяйка Есбата, Госпожа Шабаша приходила последней и удалялась первой, до конца исполняя свою царственную роль. Зал наполнили утренние голоса: кто-то сетовал на головную боль, кто-то засмеялся негромко, кто-то договаривался о том, кого и как повезет обратно домой. По очереди подходили к котлу с банками: теплую жижу потом охладят и сделают мазь. Остальному найдут применение люди Надежды Петровны.

Терция увезла Проксиму, Лиссу, Инфанту и Белладонну. Валерия уходила последней. В коридорах старой больницы, наполненных полусветом хмурого утра, не было ни души. Даже Надежда Петровна не вышла: наверное, пряталась где-то, боясь вызвать неудовольствие госпожи Альтеры.

За ночь похолодало. Валерия вышла на проспект, поежилась и оглянулась на Виллу; та ответила равнодушным взглядом, как шлюха, получившая, что причитается, и тут же потерявшая интерес. По проспекту сквозь стылую морось пролетали машины. Редкие утренние пешеходы шли раздраженно и торопливо, вжимая головы в плечи.

«У них сегодня Великая Суббота», — подумала Валерия и посмотрела наверх. Низкое небо окутало мир, как погребальная плащаница. Вниз летел мокрый снег пополам с ледяными слезами, будто рыдал человек, не верящий в чудеса.

Не воскресай, Господи. Не надо. Тебя снова распнут.

Каждую ночь, стоило только уснуть, он оказывался в одном и том же месте. Закрывал глаза в своей тесной комнате без окна, и мгновение спустя открывал их в удушливой пыльной тьме кошмарного старого дома, среди коридоров, что бесконечными лабиринтами уходили в потустороннее запределье. Из непроницаемого мрака к нему выходили чудовищные кадавры, безобразно похожие на людей, и теснились вокруг, являя мистерии и тайны столь отвратительные, что тонкая ткань памяти не выдерживала и рвалась, милосердно оберегая сознания от пропасти совершенного хаоса и безумия, и когда под утро его наконец отпускали, и он просыпался обессиленный, изможденный, в простынях, пропитанных холодным потом, то не мог вспомнить ничего, кроме чувства неизбывного ужаса. А следующей ночью, изнуренный страхом перед неизбежным, он снова впадал в тяжелое забытье, и все начиналось сначала.

Вилла Боргезе увидела его и запомнила.

Каин пытался не спать по ночам. Но когда тягучая, отупляющая, похожая на похмелье усталость валила его с ног ранним утром или среди дня, то, стоило на миг закрыть глаза, он опять открывал их в зловещем, ветшающем здании, только не в коридорах, а в густой темноте подвала или первого этажа, среди завалов покрытой плесенью рухляди. Ни перемена времени сна, ни смена места не спасали его от постоянного возвращения в холодное чрево мертвого дома, полное чуждых свету и жизни инфернальных порождений кошмара. Художник чувствовал, что угасает; через незримую пуповину, связавшую его со старой больницей, уходили силы и желание жить. Наверное, он бы сдался; смирился с тем что однажды, уснув, уже более не вернется к реальности, а навеки останется в сумрачном пыльном аду перепутанных коридоров и лестниц; или ускорил бы развязку, наложив на себя руки: кто знает, может быть, в этом случае ему удалось бы разорвать роковые тенета и освободиться от рабства зловещей безжалостной силе, обитающей в стенах бывшей туберкулезной лечебницы. Но сдаваться было нельзя, ибо в беде оказался не он один.

Каин не просто так оказался у старого дома в ту ночь две недели назад. Конечно, он постоянно выезжал на этюды, и предпочитал именно ночное время, когда характер и внутренняя сущность вещей открывались ему особенно полно. Просто обычно он сам искал натуру для зарисовок, а приехать сюда, к больнице у северной оконечности острова Воронья Глушь, ему посоветовал друг. Нет, больше, чем друг: коллега-художник.

Ивана Каина даже с большой натяжкой нельзя было назвать человеком общительным. Ни в детстве, ни в юности у него не было ни друзей, ни даже того, кого можно было назвать приятелем или добрым знакомым. Конечно, в жизни Каину так или иначе приходилось контактировать с людьми, и не только с продавцами в магазинах, врачами или представителями власти и социальных служб. Он был признан среди ограниченного круга городских живописцев с довольно специфическими творческими воззрениями, которые порой собирались в его комнате в коммунальной квартире, а порой туда же приходили юные дарования в стремлении приобщиться к уникальным методам создания невероятных и устрашающих в своем реализме картин, воспевающих строгое таинство смерти. Однако Каин никого не подпускал к себе слишком близко, ограничиваясь обсуждением предметов искусства, не без оснований предполагая, что более тесное и личное общение с любым человеком принесет больше неудобства и трудностей, чем выгод и удовольствия.

Но было одно исключение.

С Витей по прозвищу Богомаз Иван Каин познакомился много лет назад в психиатрической клинике, где его очередной раз безуспешно лечили от визионерства, которое медицинская наука квалифицировала как галлюцинаторный бред. Витя оказался в больнице по другой причине: он симулировал сумасшествие с целью переждать в тепле зиму, бывшую в том году на редкость затяжной и морозной. Там они и сошлись: вначале перекинулись несколькими словами за ужином в общей столовой, потом разговорились на другой день в обед, а после при каждом удобном случае пускались в беседы о жизни и смерти, религии или искусстве. Витя был настоящим, природным бродягой, добровольным отщепенцем, самостоятельно выбравшим путь по обочине жизни. Он нигде не задерживался надолго, не имел ни дома, ни денег в поясе, ни сумы, ни двух одежд, зато обладал выдающимися навыками выживания и удивительной жизнерадостностью человека, не обремененного мирскими заботами. Витя путешествовал из города в город, ведомый только ему слышным таинственным зовом, сродни тому, что знаком, вероятно, мигрирующим животным и перелетным птицам. При иных обстоятельствах или в другие века он мог бы стать путешественником, открывающим новые страны, первопроходцем, покоряющим неведомые пустыни и дебри, но в наше время стяжательства и отягощения лишним он был просто вполне довольным собой беззаботным бродягой. А еще Витя Богомаз был художником. Правда, в отличие от некрореалиста Каина, живописавшего смерть, он любил рисовать жизнь; и так же, как Каин видел в смерти проявление трансцендентного и надмирного, считал истинным чудом любое проявление живой, торжествующей над смертью природы.

Как можно догадаться, трудностей в поисках тем для разговоров и тем более споров у друзей — художников не было. Каин искренне полюбил Богомаза, как дождливая осенняя ночь может полюбить солнечный майский полдень: раздражаясь противоположностью и ощущая, что они дополняют друг друга, как будто вместе пишут картину, только разными красками — один пасмурно-серой и черной, а другой — золотой и небесно-лазурной.

К тому же, Витя Богомаз был необременительным другом. Он пропадал и вновь возвращался, исчезая на долгие месяцы или даже на годы, а появлялся на дни и недели — худым, загоревшим и грязным, но неизменно веселым. Вот и сейчас, в конце марта, он объявился опять: позвонил Каину и спросил, нельзя ли у него остановиться на время. Вторая койка в комнате Каина по-прежнему пустовала, но была одна трудность: пребывание в общежитии посторонних строжайше не допускалось. Кое-как удалось договориться с комендантшей — ражей теткой с голосом такой силы, что она могла бы им не только бить стекла, но и орехи колоть, если бы захотела — о том, что Богомаз может переночевать одну ночь.

— Ничего, — беззаботно махнул рукой Витя, когда они с Каином пили крепкий чай в его каморке без окон, — не переживай, дружище. Сегодня у тебя перекантуюсь, а завтра найду что-нибудь. Сейчас потеплело, не пропаду. Ну, а ты все покойников рисуешь?

Богомаз подмигнул, подначивая.

— И да, и нет, — ответил тогда ему Каин. — Теперь я пишу другие портреты — мертвых домов.

И показал некоторые из последних работ.

Утром Витя ушел, а поздним вечером позвонил из телефона-автомата, возбужденный и нетерпеливый.

— Ваня, я тебе такую натуру нашел! — звучал в трубке радостный голос. — Что там твои дома на месте кладбищ! Я тут пристроился пожить на недельку — другую, в здании бывшей больницы. Сейчас адрес скажу, приезжай вечерком на этюды — ну и заходи, если будет желание: народ тут гостеприимный!

Той же ночью Каин поехал на остров и встретился взглядом с чудовищем, в чрево которого так беспечно вошел его друг. Едва отдышавшись после пережитого страха, уже на подъезде к общежитию, позвонил Богомазу. Никто не ответил. Предчувствие несчастья навалилось, как мертвое тело. А когда той же ночью он первый раз оказался в лабиринте кошмара, стало ясно: Витя попал в беду, по сравнению с которой пугающие сновиденья покажутся сущей безделицей.

Каин был в отчаянии. Друга нужно спасать, только как?

Обратиться в полицию с заявлением о пропавшем в заброшенном доме бродяге? Немыслимо и бесполезно. Пойти самому? Совершенно исключено. От одной мысли об этом Каин цепенел от неизъяснимого ужаса. Впрочем, один раз, днем, он, собрав всю отвагу и волю, какие у него оставались, все же доехал до бывшей туберкулезной больницы. Прошелся вдоль стен, ощущая, как на него смотрят пыльные, черные окна, будто хищный зверь, до времени притворившийся спящим, следит за жертвой сквозь прищуренные веки. От дома исходили одновременно и угроза, и приглашение войти, и это было похоже на самоубийственный зов, который слышит порой человек, подходя к краю бездны или заглядывая в реку с моста. Этому зову невозможно было противиться, и Каин, почти против воли, не чувствуя ног под собой, дошел до границы двора и заглянул внутрь.

Оттуда ответили взглядом. Он отшатнулся и побежал.

Время шло. Ночные кошмары терзали сильнее. Никаких идей по спасению друга в голову не приходило. Каин решил, что хотя бы попробует разузнать про зловещее место побольше. Разумеется, компьютера у него не было, а про Всемирную Сеть он знал в основном понаслышке, но в интернет-кафе на Невском проспекте какой-то юноша, судя по приветливости и жизнерадостности — иногородний, немного помог ему разобраться с поисковыми сервисами. К концу дня живописец прочитал все, что было доступно в сети в ответ на запрос, состоящий из шестнадцати букв и двух цифр 6 — адрес кошмарного дома.

Подробности напугали не меньше, чем ночные видения.

Ни один из хозяев земли, на которой стояла больница, и домов, что там строились, не владел этим местом дольше нескольких лет. Еще до застройки острова, сменившего имя с Вороньей Глуши на Аптекарский, совсем рядом располагалось временное кладбище Петропавловского собора: там хоронили усопших во время весенней и осенней распутицы, когда отсутствие постоянных мостов не позволяло переправить тела в центральную часть Петербурга. Позже землю кладбища отдали под огороды, а сейчас на их месте стояла детская психиатрическая клиника, что примыкала вплотную к мрачным стенам бывшего диспансера. Неподалеку была дача Аллеров, где проводил свои дни погрузившийся в безумие Батюшков. С начала XIX столетия участок земли постоянно переходил от владельца к владельцу. После того, как последний из них разорился, в пятидесятых годах позапрошлого века тут открыли увеселительное заведение под названием «Вилла Боргезе»: ресторация, варьете, оркестр из сорока шести человек под управлением дирижера — итальянца, а на втором этаже нумера для интимных свиданий. Через три года пожар уничтожил злачное место, но оно возродилось из пепла под именем «Бриллиантовой Виллы», где пели цыгане с тирольцами; еще через год сменило хозяина и переименовалось в «Кафе Шантан», потом в «Ассамблею», «Хуторок» и «Минувшее время», пока наконец тут не выстроили каменный дом — тот, что стоял и поныне. Два купца, открывшие в нем богадельню для разоренных ремесленников, видимо, знали, с чем придется иметь дело, и в здании богадельни была устроена домовая церковь. Вилла Боргезе притихла почти на полсотни лет, пока большевистская власть не осквернила святыни и не поместила на трех этажах приют для беспризорников и малолетних бандитов. В годы войны там был госпиталь, а потом, еще на полвека — туберкулезный диспансер. Видимо то, что с древних времен живет в этом месте, устраивало такое соседство.

История последних лет особенно впечатляла. Лет десять назад неизвестный инвестор перевез за собственные средства туберкулезный диспансер подальше, на берег залива, и выкупил здание у городских властей под создание ресторанного комплекса. Но у Виллы Боргезе были другие взгляды на этот проект. Четыре года работы почти не велись, бригады строителей появлялись и исчезали поспешно, даже не успев очистить внутренние помещения от мебели и бумаг, оставшихся от диспансера. В конце концов инвестор вернул опустевшее здание городу. Три года назад заявку на реконструкцию Виллы подала Прокуратура — организация, которой уж точно нет дела до мистических тайн и историй. Ветшающий дом обнесли забором, заколотили входы и выходы, и… вновь ничего. После второго пожара подряд и панического бегства третьей по счету бригады строителей, и Прокуратура сочла за благо отказаться от затеи обжить Виллу.

Здание осталось предоставлено времени, ветру, бродягам и тому, что жило тут испокон века.

Изучение исторических справок не только не помогло, но погрузило Каина в еще большее уныние. Пролистывая беспорядочно страницы старых городских новостей, он наткнулся на заметку прошлого года о пожаре в его старом доме: центр, проходные дворы, затрудненный подъезд для спасателей, в результате — обрушение перекрытий и кровли. Подробности той страшной ночи помнились смутно, как будто сквозь сон или транс: дым, заполнивший коридор, крики «Пожар!», выстрелы, а потом — рыдающий на плече сосед Федот Зельц — санитар — некрофил, оплакивавший погибшую в пламени давно уже неживую возлюбленную…

Стоп. Каин вздрогнул. Что-то в воспоминаниях показалось ему важным. Так, еще раз: вот валит дым, он сам то ли спит, то ли в трансе, кто-то кричит и выстрелы…

Вспомнил!

Художник едва не хлопнул ладонью по лбу. Ну конечно! Тот человек, что приходил к ним в квартиру раза два или три: высокий, худой, с интересом слушавший разговоры Каина об искусстве и очень внимательно рассматривавший картины. Он представился похоронным агентом, но Каин слышал, как в коротком разговоре с соседом, тем самым Зельцем, человек произнес аббревиатуру ФСБ. Да, художник подслушивал тогда под дверью: надеялся, что за Зельцем пришли полицейские, арестовать за некрофильские фокусы. Как же звали того человека? Художник напряг память. Гронский! Точно! Имя так и не вспомнилось, но это было неважно. И это его голос он слышал во время пожара, и выстрелы…вот, кто ему нужен! Знакомый из ФСБ! Конечно, он вспомнит художника — некрореалиста. И поможет спасти Богомаза.

Каин не давал себе осознать, сколь зыбка была привидевшаяся возможность и какими по-детски наивными выглядели надежды. Но как найти Гронского? Может быть, Зельц что-то знает?

Каин поспешил в общежитие и принялся рыться в старых, чудом спасенных из горящей квартиры бумагах. Их было немного, но между потрепанным паспортом и медицинской картой из психиатрической клиники нашлась записная книжка в кожаной мягкой обложке. Старая школа — записывать номера от руки. Он нашел номер мобильника Зельца и позвонил.

Соседа тот, конечно, узнал, но на вопрос среагировал нервно.

— Не знаю его и знать не хочу, — пробубнил Зельц угрюмо. — Лучше бы и не встречал никогда. Из-за него все мои беды. С работы уволили по его милости, да и пожар тот, уверен, тоже он учинил. Прощайте.

Каин закричал.

— Ну хорошо, — подумав, ответил бывший сосед. — Если уж Вам, Иван Арнольдович, так приспичило, подскажу номер женщины, которая с этим типом точно знакома. Мы раньше работали вместе. Назарова Алина Сергеевна, судебно-медицинский эксперт.

Каин дрожащей рукой записал продиктованные цифры. На улице вечерело. Подступала сонливость. Нужно было спешить. Кто знает, переживет ли он эту ночь.

Художник набрал семь цифр и ждал, машинально подпевая гудкам. Трубку долго не брали, пока наконец женский голос как будто издалека не ответил:

— Назарова слушает.

Каин почувствовал, что у него перехватило дыхание.

— Я слушаю, говорите!

Он откашлялся.

— Алина Сергеевна, здравствуйте. Меня зовут Иван Арнольдович Каин, я художник. Не уверен, что мое имя Вам что-нибудь говорит…

— Почему же, — ответила женщина, чуть помолчав. — Припоминаю. Какое у Вас ко мне дело?

12 апреля 20… года.

Колокольный трезвон бесил. Диана захлопнула приоткрытое окно, повернула ручку, но то тягучее, то разливистое завывание меди все равно проникало сквозь двойные пластиковые рамы. Она поселилась в этой квартире два года назад, намеренно выбрав новый дом на окраине, подальше от центра города с его раздражающим изобилием храмов, но вот, вездесущие попы добрались и сюда. Диана взглянула в окно: с двенадцатого этажа хорошо видны были люди, возвращающиеся из церкви со свечами, вставленными в банки и обрезанные бутылки: цепочки живых огоньков на темных дорожках в лабиринтах жилого квартала. Что же они все не угомонятся с этим своим звоном, если уже и народ разошелся? Интересно было бы попробовать подать в суд за нарушение ночной тишины: так-то уже третий час ночи. Впрочем, судиться — не ее метод. Да и вообще, есть дела поважнее.

Диана поморщилась, встала из-за стола, нажала кнопку на телевизионном пульте — и экран тут же засветился красным и золотым, а из динамиков понеслись многоголосые пасхальные песнопения. Она выругалась и принялась переключать каналы, пока не остановилась на каком-то комедийном шоу. Так-то лучше. Потянулась, разминая упругие мышцы обнаженного тела, и вернулась к столу, на котором стоял ноутбук. В темных глазах отразились голубоватые всполохи. Диана прищурилась, как большая кошка, высматривающая добычу: здесь и сейчас, в Социальной Сети, была ее охотничья территория.

Она не лукавила, когда говорила Артуру, что выполнить новый заказ будет опаснее и сложнее. Раньше она использовала как ресурс возможности Терции: у старшей подруги кроме сети фактически легальных борделей было еще одно смежное направление бизнеса — интимные услуги несовершеннолетних. В Озерках, в небольшом частном доме, скрытом за высоким забором, в обстановке строжайшей секретности работало с десяток девчонок от двенадцати до пятнадцати лет. Клиенты подбирались с чрезвычайной осторожностью, и попасть в этот клуб для избранных педофилов можно было только по рекомендациям, да и то после тщательных проверок — благо, полицейские связи Жанны давали такую возможность. Девочки были в основном из числа беспризорных, сбежавших из детских домов или от родителей — пьяниц, и, если время от времени одна или две уезжали и не возвращались, тревожится и искать их было попросту некому. Конечно, найди кто-то мертвое тело на свалке или в лесу, уголовное дело открыли бы автоматически, но с проблемой сокрытия трупов успешно справлялись бродяги из Виллы Боргезе.

Но теперь дело другое: требовалась девочка десяти лет. Девственница. На Жанну в этом вопросе можно было не рассчитывать, но вечером Диана на всякий случай заехала в «Фифу», спросить про тех новеньких, о которых Терция упомянула во время шабаша. Увы, под строгие требования клиента Дианы они не подходили. Жанна сразу сказала, что девочки порченые, но Диана не поленилась проверить — вдруг та просто пожадничала? — и по дороге домой заскочила в особняк в Озерках. Подруга не кривила душой. Дело было даже не в том, что девчонки уже распрощались с невинностью; и не в разнице в возрасте — в свои двенадцать обе были худенькие, недокормленные, без намеков на грудь и вполне сошли бы за десятилетних; дело было в лицах и выражениях глаз. Взрослый человек, ведущий образ жизни беспорядочный или порочный, довольно долго может сохранять цветущий и респектабельный вид. Иное — восприимчивые, как губка, дети. У девчонок были лица и голоса взрослых шлюх, повидавших в своей жизни всякое и переставшие всему удивляться. Совсем не детские лица. Конечно, со всем этим можно было бы поработать: грим, макияж, освещение, даже девственность восстановить — гонорар позволял, но Диана не хотела обманывать одного из своих самых крупных и надежных клиентов, причем второе качество было даже важнее, чем объемы и суммы заказов. Она не слишком хорошо разбиралась в технических тонкостях, но понимала достаточно, чтобы уяснить из презентации, которую провел для нее Артур в день их знакомства, что его организация использует в высшей степени мощные системы защиты. Ее партнер долго вещал про какие-то анонимайзеры, трассеры и подмаску сети, из чего выходило, что даже если специальные службы обнаружат надежно укрытый от посторонних в глубинах Сети сайт, на который Артур загружал свои специфические видеоролики, сумеют взломать его и ознакомятся с содержимым, то попытки выйти на местонахождения сервера приведут полицейских куда-нибудь в Сомали, в подвал здания, в который, кроме как путем войсковой операции, не пробиться. Все финансовые операции проводились в биткоинах, администраторы были защищены шифровальными протоколами, разработанными военными специалистами, и по всему выходило, что ни Артуру, ни его бизнес-партнерам ничего не грозит. Лично Диана больше верила в старые добрые взятки, которые защищали надежней любых достижений современных высоких технологий, но Артур заверил ее, что и с этим у них все схвачено. Да и суммы заключенных с Дианой контрактов косвенно подтверждали, что она имеет дело с серьезными людьми. Нет, рисковать потерей такого клиента было нельзя. Нужна невинная десятилетняя девочка — будет девочка.

К счастью, и тут технический прогресс мог помочь как нельзя лучше. Как, например, всего лет тридцать назад Диане пришлось бы решать такую задачу? Колесить по дворам и предлагать маленьким девочкам сесть к ней в машину, заманивая конфетами или котенком, вызывать подозрения, рисковать, шарахаться от родителей и милиции. С другой стороны, лет тридцать назад у нее не появилось бы в этом нужды: достижения цивилизации еще не сделали в то время возможным каждому, кто готов платить деньги, наслаждаться просмотром видео с настоящими изнасилованиями и убийствами малолетних, причем делать это без всякого риска, не выходя из уютного дома, и не пряча потом кинопленку куда-нибудь в сейф за картиной. В этом и заключается великий смысл прогресса: дать человеку все, что он только ни пожелает, пусть даже желания как правило сводятся к удовлетворению похоти и, временами, тщеславия.

Так что вечером того же дня, когда был получен заказ, в Социальной Сети появился еще один пользователь: тринадцатилетняя девочка по имени «Дина „Дикая Кошечка“ Герц». Изучение страниц малолеток показало, что они любят вставлять в имена вычурные и нелепые прозвища. Фамилию Диана напечатала наугад, а возраст выбрала, предполагая, что десятилетним девчонкам интереснее будет общаться с подругой постарше себя. К тому же, им это польстит. Тринадцать — в самый раз: старше ровно настолько, чтобы привлечь интерес, но не настолько, чтобы казаться инопланетянкой, как какая-нибудь шестнадцатилетняя старуха. Город она указала другой: ничего, если все получится, то Дикая Кошечка запросто сможет приехать в гости к своей новой подруге. С фотографиями тоже проблем не было: они просто были утащены со страницы какой-то девчонки из сопредельной страны. Затруднение поначалу возникло только с самим процессом общения: Диана понятия не имела, как разговаривают сейчас десяти- и тринадцатилетние дети. Более того, она не знала, как вообще происходит общение между нормальными детьми, ибо сама такой никогда не была.

Двадцать восемь лет назад, в роддоме большого города на юге страны, в интеллигентной семье главного инженера большого завода и переводчицы с итальянского родилась долгожданная девочка. Пока обессиленная, но довольная мать лежала на родильном столе, а счастливый отец мчался в больницу с работы, купив по дороге букет белых лилий и роз, ничем не примечательная акушерка вынесла новорожденную из палаты, зашла на минутку в кладовку и там, среди швабр, полок с чистящими средствами и висящих на стенах халатов, посвятила девочку Сатане. Дело это нехитрое, занимает не больше минуты, если знать, что говорить и что делать при этом. Наверное, акушерка тоже хотела, чтобы ей было чем похвастать на шабаше местного ковена, а может, была одиночкой и просто улучила момент покрестить первого попавшегося младенца во имя своего Господина. Как бы то ни было, дело было сделано. Родители новорожденной иным Крещением не озаботились, ибо были людьми образованными, прогрессивными и чуждыми предрассудков. Они дали девочке красивое имя античной богини, а через четырнадцать лет отказались от дочери, с облегчением сдав на попечение государству в интернат для трудных подростков, а потом для верности еще и переехали в другой город, опасаясь того, что Диана может найти их, а найдя, не оставит в живых.

Основания для таких опасений у них были. С ранних лет в девочке проявилась странная, вовсе не детская, жестокость и агрессивность. Она не отрывала крылья жукам или мухам, не мучала домашних животных, но терзала и била своих сверстниц, а особенно сверстников. Девочки могли отделаться унизительными и непристойными издевками, испорченной одеждой, на худой конец, синяком, но могли избежать и такого, если делали, что им говорят, и не докучали Диане. Зато мальчишек она колотила нещадно, с самого раннего возраста, причем била так, как могут бить только очень злые и беспощадные взрослые: расчетливо, изо всей силы, по уязвимым местам, не пугаясь крови и слез. Детские книги Диану не интересовали, детские игры — тем более, а куклы занимали только постольку, поскольку им можно было придумывать разные пытки и казни. В школе Диана училась почти исключительно на «отлично», но учебные заведения приходилось менять регулярно, начиная с пятого класса: например, из-за сломанных при падении с лестницы ног учителя математики, занизившего, как показалось Диане, оценку за четвертную контрольную; или из-за двух попавших в больницу мальчишек, задумавших проучить несносную забияку, подкарауливших ее после школы, и получивших в итоге раздробленный ударом локтя нос, вывихнутую кисть руки, сломанное колено и ранение живота, нанесенное иглой «козьей ножки». От серьезных неприятностей с полицией спасало то отсутствие прямых доказательств вины, то возраст, то, как в последнем случае, ссылка на самозащиту. Разговоры родителей не помогали: Диана относилась к ним, как к чужим, с младенческих лет, воспринимая словно работников социальной службы, обязанных обеспечить ее необходимым — не более. А единственная попытка наказать вконец отбившуюся от рук дочь, которую предпринял отец, когда Диане было одиннадцать, завершилась ничем: девочка просто посмотрела на него своими большими, почти черными глазами, и воспитательный пыл у отца пропал раз и навсегда. Мучения родителей, живших под одной крышей с жуткой, пугающей их, молчаливой, жестокой девицей, достигли кульминации, когда той исполнилось четырнадцать. Ее одноклассница заявила, что была изнасилована Дианой прямо во время урока, в туалете третьего этажа, причем случилось такое не в первый и не во второй раз. Стремительное и бурное расследование инцидента привело к тому, что скоро за столом в кабинете директора — а потом и в других кабинетах — сидело пять или шесть заплаканных, перепуганных девочек, которые под озабоченными, серьезными взглядами взрослых поведали такие подробности сексуального насилия и домогательств, продолжавшихся уже больше года, что у матери Дианы проступила ранняя седина, а у отца случился инфаркт. Едва оправившись от потрясения, они подписали отказ от родительских прав и больше никогда не видели дочь. Что, несомненно, было им только на благо: девочка росла и проявляла себя уже по-взрослому. Через полтора года, ровно в день шестнадцатилетия, она заколола директора интерната для трудных подростков заточкой, сделанной из сломанной алюминиевой ложки. Официальная версия — из-за покушений на ее девичью честь. Суд принял во внимание, что убитому было чуть больше семидесяти лет, из которых он полвека отдал педагогике, а также характеристики и послужной список Дианы, и вскоре она сменила интернат на настоящую колонию для малолетних преступников. Неизвестно, как сложилась бы дальше ее судьба, если бы талантливой девочкой не заинтересовались рекрутеры неофициальных силовых структур. Из мест заключения Диана переместилась в тренировочный лагерь, а потом приступила к работе: опасной и трудной, как будто не видной, а если и заметной для обывателя, то только в виде результирующих заголовков резонансных статей, множащих версии и никогда не дающих ответов. С нанимателями своими Диана в итоге рассталась через шесть лет, отработав долги за свободу и скопив небольшой капитал, большой опыт и обширные связи, позволявшие зарабатывать на мотоциклы и вести бизнес с людьми, подобными Артуру. Но вот только никакие связи не могут научить разговаривать с десятилетними девочками на их языке, если тебе самой двадцать восемь и ребенком ты никогда не была.

Но все это компенсировалось умением быстро просчитать и понять человека, а еще способностью к языкам. «Дина „Дикая Кошечка“ Герц» вступила в полтора десятка девичьих групп и стала изучать материал. Очень скоро она была в курсе нехитрых музыкальных пристрастий, непритязательных интересов, а чтение многочисленных комментариев помогло научиться писать примитивно, безграмотно, но с использованием популярных словечек и междометий, которые рождаются из опечаток и криворукости, а живут благодаря стадному инстинкту подражательства.

Ахах, не так уж это и сложно, как по мне.

Можно было приступать к поиску жертвы. Десятилетних девчонок из Петербурга в Социальной сети было пруд пруди. Поисковый модуль тактично не позволял указывать возраст менее четырнадцати лет, зато можно было вводить, например, номер школы, не говоря уже о тех же группах, где Диана с удивлением увидела даже первоклассниц, у которых в графе «семейное положение» на странице значилось «в активном поиске». Впрочем, годилась не всякая десятилетка. Нужна была та, у которой родители достаточно беспечны, бестолковы и заняты по большей части собой, чтобы не следить, кто и как общается с их ребенком в Сети. Такие могут и погулять отпустить во двор затемно, и поехать с ночевкой к новой подружке, особенно если им позвонит ее мама и успокоит, заверив, что все под контролем. Очень скоро Диана нашла верный признак того, что ни папа, ни мама не следят за детской страницей: под фотографиями десятилетних девчонок то и дело попадались комментарии от взрослых и явно посторонних мужчин, как правило, лет сорока. «Ты прекрасна!», «Божественно!», «Настоящая красотка, на обложку глянца!» и все в таком роде. Диане были чужды сантименты, она не знала и знать не хотела, что такое семья, но простой здравый смысл подсказывал, что после таких комментариев отец, например, должен был как минимум удалить к чертям страницу дочери из Социальной Сети и запретить ей выходить в интернет, а как максимум — навестить комментаторов с бейсбольной битой или двустволкой. Однако по большей части ничего этого не происходило, и школьницы, едва только закончившие младшие классы, продолжали выкладывать фотографии и общаться неведомо с кем, вежливо отвечая на льстивые восторги «Спасибо!» и «Очень приятно!». Диана даже заволновалась: того и гляди, бродячие сетевые педофилы — любители всех расхватают.

В итоге страниц девочек, отвечающих всем параметрам поиска, набралось три десятка. Тринадцатилетняя Дикая Кошечка из Москвы написала всем сообщения с приветом и комплиментами и стала ждать.

Ответили двадцать две.

Голая молодая женщина со смуглой кожей, покрытой узорами татуировок, сидела в полумраке перед компьютером и думала над следующими посланиями. Дружить она не умела, болтать попусту тоже, и приходилось импровизировать.

К четырем часам утра разговор уверенно поддержали восемь девчонок, которых Диана сочла наиболее перспективными: значит, родителям все равно, что ребенок не спит до утра и сидит в Социальной Сети. Пятеро сообщили, что папа с мамой еще не вернулись из церкви. Диана задумалась: с одной стороны, показательно, что озабоченные благочестием родители знать не желают, чем занят ребенок, пока они со свечами в руках маршируют по кругу возле храма, с другой — они вряд ли отпустят дочь погулять или на ночевку к незнакомой им виртуальной подруге. Таким образом, определилась тройка лидеров: светленькая, голубоглазая Катя, хорошенькая, как куколка из позапрошлого века; не по годам вытянувшаяся, насколько можно было судить по фотографиям, кудрявая Света; и темноволосая, полноватая Маша. Маша была некрасивой, а в Свете могли заподозрить тринадцатилетнюю, так что — та-дам! — в финал выходит Катя, а прочие отправляются на скамейку запасных, на случай, если с кукольной Катей ничего не получится. Надо будет по-дружески предупредить ее, чтобы опасалась всяких мужиков, восхищающихся в комментариях.

Диана удовлетворенно потянулась, заведя руки за спину, так что большая упругая грудь с наколотыми вокруг сосков остроконечными звездами, коснулась клавиатуры. Колокола за окном наконец стихли. На экране телевизора юмористов сменила группа разнополых недорослей, пререкающихся в комнатах общежития и выясняющих отношения у костра. Катя, Маша и Света вместе с прочими новыми подружками Дикой Кошечки покинули Социальную Сеть. За окном темно-синее небо светлело, расцветая лазоревым краем. Пойти спать или, может быть, прогуляться? Наверное, лучше немного пройтись: привычное к движению тело требовало разминки после долгого сидения на одном месте. Как эти дети выдерживают перед компьютером по несколько часов кряду? Диана встала, закинула руки за голову, разминая затекшую спину, и тут телефон на столе ожил тревожными трелями. На экране, как проблесковый маяк, мигало имя: ЖАННА.

Звонок в половине шестого утра — всегда знак беды. В два, в три часа, даже в четыре могут звонить подгулявшие бывшие или приятели, приглашая присоединиться к попойке. В половине шестого звонят только затем, чтобы сообщить дурные известия.

Диана взяла трубку.

— Жанна? Что-то случилось?

— Рада, что у тебя ничего не случилось, — ответила Жанна. Голос был заспанным, сиплым.

— В смысле?

— Проверка связи. Обзваниваем всех наших.

Жанна помолчала и пояснила:

— Двадцать минут назад кто-то позвонил в полицию, чтобы сообщить про обгоревший труп в лесу. И добавил при этом, что снова сделал за них их работу.

Если человек говорит, что не умеет молиться, значит, он никогда не был в отчаянной ситуации. Даже не приближался к ней. Да что там, и просто в затруднительную не попадал. Верующие и атеисты сколько угодно могут сходиться в яростных спорах, предъявляя друг другу доказательства бытия Божия или отказывая Ему в существовании, но вот, лучшее подтверждение того, что Он есть, заложено в нас самих. Ибо на краю гибели, лишенный надежды, в страхе и в одиночестве, всякий взмолится одинаково: «Господи, помоги!»

— Господи, помоги! — еле слышно прошептал Николай и прислушался.

Издалека, словно из другого мира, до унылых каменных корпусов психиатрической клиники доплывал величественный перезвон колоколов Свято-Исидоровской церкви. Так, верно, до несчастного моряка, оказавшегося на голых скалах необитаемого острова, доносится гулкий звук корабельных гудков и сирен проплывающего мимо в тумане огромного океанского лайнера. Сверкают огнями борта и палубные надстройки, сияют прожекторы на высоких мачтах, светятся уютным и желтым окна кают, и веселая публика шумит и смеется, радуясь бесконечному празднику. Кричи, сколько хочешь, надрывай горло — тебя не услышат. Корабль пройдет мимо, растворятся во мраке огни, стихнут, последний раз проносясь над волнами, басовые ноты гудков, а ты так и останешься на скале, никем не замеченный, не спасенный, только повторяющий, вперив недвижный взор в океанскую зыбь: «Господи, помоги!».

А может быть, все же услышат?..

Николай огляделся. Соседи по палате лежали недвижно, застыв в кататоническом забытье: один вытянулся как бревно, прижав напряженные руки к бокам, другой замер, приподняв над кроватью плечи и голову, будто опирался на невидимую подушку. Слышат ли они пасхальные звоны? Пытаются ли прошептать слова последней надежды?

— Господи, помоги! — повторил Николай и прислушался.

Давно перевалило за полночь. Точнее определить время не представлялось возможным: часов нет, за окном темнота, лишь колокольные звоны меняют тона и напев своих праздничных гимнов. Как узнать, скоро ли утро? Сегодня она еще не приходила, так может быть, обойдется? Вдруг его тихий, отчаянный шепот был услышан?..

Негромко скрипнула, приоткрывшись, белая дверь. Николай рывком приподнялся, так, что свело ослабевшие мышцы, вывернулся, насколько позволяли ремни на лодыжках и на запястьях, и уставился в медленно раскрывающийся дверной проем. Тусклая полоса света из коридора легла на пол, как истершийся половик. Николай задрожал от страха и напряжения, не в силах пошевелить губами, но отчаянная молитва воплем билась в груди.

«Господи…!»

Из коридора в палату бесшумно ступила Карина. Николай застонал. Из прокушенной губы по заросшему редкой щетиной подбородку потекла теплая вязкая струйка. Карина постояла немного, наклонив голову и будто прислушиваясь, и направилась к своему пациенту. В полумраке палаты она была похожа на привидение: светлое, размытое пятно халата, белый овал лица над ним, провалы больших темных глаз, гладко расчесанные на пробор и забранные назад черные, блестящие волосы. Она приблизилась к кровати больного, подвинула белый стул на металлических ножках и села. Николай замер, совсем как кататоники на соседних койках: мышцы спины окаменели, сведенные судорогой, глаза на застывшем в гримасе страха лице выпучились, в ужасе уставившись на медсестру.

— Христос Воскресе, — негромко сообщила Карина приятным, низким голосом.

Николай промолчал.

Карина отвернулась и стала смотреть в окно.

— Как красиво звонят колокола, правда? — спросила она. — Я всю ночь слушала. Сегодня большой праздник, ты знаешь? Самый главный, если точнее. Это у нас тут темно, пыльно, пахнет, как в склепе, где похоронили живых. А там, у них, церковь сияет огнями во тьме, люди, все веселые, нарядные, держат в руках свечи и подпевают хору. Так прекрасно, как в сказке. Вообще, все самые лучшие праздники отмечаются ночью, согласен? Рождество, например, или Новый год. И вот, Пасха. Лично мне Пасха нравилась всегда больше всего: в Новом годе какой смысл? Только лист календаря перевернуть, да и все. А в Пасхе огромный смысл. Ты был когда-нибудь в храме на пасхальной службе?

Николай не ответил. Не мог ответить.

Карина вздохнула.

— А я была несколько раз, еще девочкой. Нас, детдомовских, воспитатели водили на Пасху в храм неподалеку. Теперь, наверное, больше я в церковь на Пасху не попаду. Но как мне нравится этот праздник! И особенно колокольный звон. Если закрыть глаза и слушать, просто как музыку, то начнешь видеть картины. Я, например, вижу горы; огромные, седые горы, каких нет нигде в мире, похожие на грозовые тучи; они окутаны мглой, и там сверкают молнии, кустарник вспыхивает и пылает на склонах, а порой слышен голос, торжественный, грозный. И меня тянет туда, к этим горам, я хочу взобраться на них, но мне очень страшно. Вот, сейчас, слышишь, как меняется перезвон? Как будто небо раскрылось и стало видно и слышно, что там, за гранью. Попробуй закрыть глаза. Видишь что-нибудь?

Николай закрывать глаза не стал, а только отчаянно замотал головой. Он хотел было снова прошептать «Господи, помоги!», но губы не слушались, а из горла вырвался только надтреснутый сип.

— Да, не получается у нас с тобой разговор, — подытожила Карина. Она опустила руку в карман и достала огарок черной свечи. Пациент заскулил. Карина вытащила другой рукой зажигалку и положила палец на стальное колесико. Черные глаза уставились на Николая.

— Знаешь, чем отличается месть от наказания, Коля? Мести довольно того, чтобы обидчик страдал. А для того, чтобы состоялось наказание, необходимо осознание проступка. Говорят, так поступает Бог: мучает человека, пока тот не поймет, что именно делает не так. Ты веришь, что мы сотворены по образу и подобию Божию, Коля? Я верю.

Карина чиркнула зажигалкой и поднесла огонек к свече. Пламя лизнуло толстый черный фитиль, словно попробовав на вкус, и, довольное, с треском взметнулось вверх. Оранжево-красные сполохи отразились в черных глазах медсестры, как в окнах болотной трясины. Сероватый дымок побежал вверх и стал скручиваться под потолком в причудливую спираль.

— Я хочу, чтобы ты вспомнил, Коля. Все вспомнил, до последнего мига. И осознал, почему я делаю с тобой то, что делаю. Ты уж постарайся, ладно? А я помогу, чем умею.

Карина прикрыла глаза и забормотала. Серая струйка дыма задергалась, будто бы оживая, и стала подниматься и крутиться резвее. Колокола за окном стихли, а тишина продолжала звенеть, словно вибрируя в тон последних колокольных ударов. Серый дым закрутился в воронку.

«Господи, помоги! Господи, помоги! Господи, помоги!»

Карина задула свечу, встала и посмотрела на Николая. Тот дрожал крупной дрожью, на лбу выступил пот.

— Вспоминай, вспоминай, Коля, — сказала Карина. — Странно, конечно, что ты до сих пор не додумался, но это значит только, что совесть тебя не мучает. Спилась твоя совесть. А может, и не было ее никогда. Так что придется мне за нее поработать.

Спираль серого дыма свилась плотной змеей, качнулась и нырнула вниз, коснувшись лица Николая. Первый пронзительный крик прозвучал, едва только Карина закрыла за собой дверь.

Она дошла до поста, освещенного уютной настольной лампой, прислушалась к несущимся издалека воплям, удовлетворенно кивнула и села. Раскрыла книжку. До конца смены оставалось еще более трех часов.

Телефон зазвонил, когда за окнами коридора ночь начала выцветать, меняя аспидно-черный на грязно-серый. Карина взглянула на экран: «ЛЕРА». Взяла трубку.

— Привет!

— Карина, как я рада, что ты в порядке!

Голос Валерии был встревоженным и усталым.

— Да, у меня все хорошо, я на работе. А что случилось?

— Видишь ли…это, конечно, не точно…ничего толком неясно…но кого-то из наших убили.

Карина прикрыла глаза. Голос с горы, молнии в тучах, пылающие, как горящие села, кусты.

— Почему так решили?

— Был звонок в полицию. И, насколько я знаю, рядом с телом снова нашли ту табличку…ну помнишь…с надписью «ВЕДЬМА». Ты будь осторожна, когда домой пойдешь, ладно? Я позже перезвоню.

— Ладно. Спасибо, — сказала Карина и повесила трубку.

«ВЕДЬМА». Похоже, что тот, кто делает это, тоже знает различие между местью и наказанием.

— Точно не хочешь остаться? — спросила Виктория.

Валерия покачала головой.

— Нет, спасибо. Я лучше пойду.

Виктория пьяно ухмыльнулась. Она развалилась, полулежа, на диване в гостиной: спина опирается на один подлокотник, босые ноги крест-накрест закинуты на другой, короткий халат золотистого шелка небрежно запахнут поверх обнаженного тела — полы раскрылись едва ли не до самого паха, открывая длинные, стройные бедра, гладкая ткань расползается по груди, то и дело оголяя темный кружочек соска. Окна плотно закрыты; сквозь тройные с усиленной звукоизоляцией рамы снаружи не долетает ни звука, а плотные шторы не пускают свет ночных фонарей. Жаркий воздух пахнет сандалом, пряными травами и совсем чуть-чуть дымом; в камине пылает огонь, заставляя дрожать полумрак, рассеиваемый только напольной матовой лампой у входа в соседнюю комнату, да парой свечей на столе, огоньки которых отражаются в почти опустевшей бутылке вина и гладких стеклянных поверхностях стеклянных бокалов. Виктория потянулась к своему, с наслаждением допила золотистый напиток, и сказала:

— Да ладно тебе, куда ты пойдешь-то? Домой, сидеть перед телевизором? Давай лучше выпьем еще, и я мальчишек позову. Ты когда вообще в последний раз трахалась нормально?

Виктория подмигнула подруге. Валерия поморщилась. Вот обязательно так говорить, а? Она положила руки на подлокотники кресла.

— Ладно, Вика, если мы все уже обсудили…

Та небрежно махнула бокалом.

— Ну да, а что еще обсуждать. Я, честно, не понимаю, почему ты такая напряженная. Из-за девицы этой, что ли, которую дура Инфанта на шабаш притащила? Ну, бывает и такое, сама знаешь.

Валерия кивнула.

— Знаю.

— Так а что тогда? Упыря этого я убила. Понимаю, что ты перенервничала, да и мы все перепуганные были, но вот, кончилось.

Валерия вздохнула и посмотрела на большое зеркало над камином. Оно было старым, поверхность покрылась коричневатой патиной и чуть изогнулась, отчего комната в отражении была похожа на старую, потемневшую от времени фотографию позапрошлого века. Зеркало, как и камин, и некоторая старинная мебель — трюмо в прихожей, резной шкаф с застекленными дверцами, пару стульев — остались от предыдущих владельцев квартиры, а может быть, и от самых первых, живших здесь в те далекие времена, когда огромный доходный дом Комиссаржевских, построенный неподалеку от места, где некогда дышало смрадом бездонных трясин Козье болото, придавил собой замурованную в земле мертвую речку, где в непроницаемом мраке, плотном иле и грязи, чуть разбавленной сгнившей водой, покоилась старая ведьма. Впрочем, слово «покоилась» тут вряд ли уместно. Если верить Виктории, Бабушка выходила с ней на связь регулярно.

— А ты уверена, что это был именно он? Инквизитор? — с сомнением в голосе спросила Валерия. — Бабушка подтвердила?

Виктория недовольно фыркнула и поставила бокал обратно на столик.

— Я тебе говорила уже, — раздраженно заговорила она. — Я задала два вопроса. Первый — что делать с тем, кто убивает сестер. Ответ был однозначный — смерть. И второй, про эту рыжую, Алину. Тоже однозначный ответ: в ней есть сила. Бабушка так и сказала: «В ней сила».

— И Алина уверена, что тот, кого арестовала полиция, не был убийцей.

Виктория отмахнулась.

— Ну, это просто мнение. Неизвестно еще, что в ней за сила такая. Но готовить к посвящению ее нужно, и лучше не откладывать. Самое главное я уже сделала — сама, как всегда — а теперь будем заниматься рыжей. Как она тебе, кстати?

— Да нормально. Поживем — увидим.

— Нудная ты, Лерка, — сказала Виктория и зевнула, поправляя халат на груди. — Всегда такой была. Все тебе не так.

Валерия пожала плечами и снова посмотрела в зеркало. В его темном стекле отражение Виктории напоминало портрет аристократки минувшей эпохи, изысканно драпирующейся в шелка. Несомненно, такой она себя и видела. Уж точно не вульгарной подвыпившей теткой, у которой то и дело из-под халата вылезают голые сиськи.

Валерия встала.

— Все, я пойду. Веселого вечера тебе!

Виктория лениво помахала рукой.

— Пока. Дверь захлопни сама, мне вставать лень.

Она наполнила свой бокал остатками вина, пригубила, слушая, как возится в прихожей подруга, натягивая сапоги и пальто. Потом хлопнула дверь, отрывисто щелкнул язычок замка. Все, наконец-то свалила.

Виктория слезла с дивана, потянулась и направилась в спальню, выключив по дороге лампу. Вернулась оттуда с черной книжечкой и небольшим пучком трав. Присела возле камина, посмотрела немного и бросила травы в огонь вместе с щепотью серого порошка. Пламя вспыхнуло ярче, затрещало, в дымоход ринулись рыжие искры, а комнату стал наполнять легкий, сизоватый дымок: он пах жарким летом, согретой травой и еще — раскаленным железом. Виктория раскрыла книжечку на заложенной красной тесемкой странице и медленно, нараспев, прочитала несколько слов. Потом улеглась обратно на диван и стала ждать.

Комнату заволакивало пахучей дымной пеленой; она обволакивала стены, предметы, кружилась под потолком, и наполняла голову приторным, теплым дурманом. От живота медленно растекалось по бедрам, приятное, волнующее томление. Виктория распахнула халат; пальцы заелозили по сладко занывшему телу, коснулись кончиками нежной плоти, ощутив влагу и жар. Дверь в спальню бесшумно открылась. Две тени скользнули в гостиную, приблизились к ложу Княгини Ковена; в мерцающем свете свечей и каминного пламени заблестели смуглые, смазанные маслом мускулистые тела двух наголо бритых мулатов, похожих, как близнецы. Возбужденные крепкие пенисы упруго вздымались, маяча перед рельефными кубиками мышц живота.

— Да, — прошептала Виктория. — То, что нужно, да…

Халат упал на пол желтой лужицей жидкого шелка. Она поерзала на спине, устраиваясь поудобнее, и раскинула ноги, закинув одну на спинку дивана и поставив другую на пол. Инкубы знали, что делать, без слов и подсказок: один тут же встал на колени и припал жадным ртом к гладко выбритой крепкой промежности Примы, вылизывая ее горячим влажным языком; другой занялся сосками, поочередно охватывая их полными губами и стискивая сильно, но нежно, сладко занывшую грудь.

Виктория стонала, извиваясь на ставшем мокрым диване, вцепляясь ногтями в подушки и края резной спинки. Ноги сомкнулись на широкой, крепкой спине, согнулись, с силой вдавливая лицо инкуба в нетерпеливую плоть. Комната завращалась в жаркой дымке и терпких запахах интимных соков. Прима перевернулась и встала на четвереньки; один из мулатов тут же скользнул под нее, продолжая ласкать и облизывать грудь, а другой пристроился сзади, и она зарычала от наслаждения, ощущая, как растягивает ее мощная, упругая плоть. Она принялась подмахивать задницей, чувствуя на бедрах сильные, широкие руки, и заскользила по горячему, покрытому маслом гладкому телу под ней, елозя грудями по раскрытым губам и трепещущему языку.

«Дура Лерка, что отказалась», мелькнуло в голове, и в комнате что-то вдруг изменилось.

Заполнивший комнату дым стал грязно-серым, и в нем замелькали черные хлопья. В ноздри резко ударила серная вонь. Тело мулата под Примой из горячего стало холодным и липким, и Виктория, дернувшись, с ужасом увидела, что лежит на огромной змее с глазами цвета желтого гноя. Она приготовилась крикнуть от страха, но заорала от боли: сзади в нее вместо гладкого пениса возилось нечто шершавое, кривое и раскаленное, а руки инкуба превратились в жесткие волосатые лапы, охватившие ее бока, как стальной обруч. Виктория со страхом скосила глаза: в зеркале за ее спиной отражался большой черный пес с красными, как уголья, глазами; он вывалил длинный багровый язык и крепко держал ее передними лапами, ерзая и поддавая вперед поджарой жилистой задницей. Прима задергалась, снова заорала, лихорадочно пытаясь сообразить, что же пошло не так в такой знакомой и привычной процедуре, как секс с инкубами, но тут к запаху серы добавилась вязкая вонь разложения и гнили, и надтреснутый, старческий голос произнес:

— А ты, значит, все развлекаешься, Викочка?

Бабушка вышла из темного угла у портьеры и встала перед Викторией. Болотная черная жижа стекала на ковер с разбухших от влаги, прогнивших и слипшихся тряпок. Седые космы свисали как мертвые водоросли на покрытые пятнами тления, бледно-синие щеки. Желтые глазки из-под кустистых бровей смотрели недобро.

Виктория пискнула.

— Ах, да что это я так запросто, Викочка, — ехидно продолжала старуха. — Ты ж госпожа Прима, Первая, так тебя звать — величать, да? Ну ты развлекайся, развлекайся, дело молодое, хорошее.

Черный пес дернул бедрами, и госпожа Прима заорала от боли и дикого страха. Ощущение было такое, что пенис адского зверя покрылся зазубринами и рвет ее изнутри.

— Что ж не развлекаться, ты же все дела уже переделала. Полный ковен из тринадцати сестер собрала, шабаши раз в месяц проводишь, не пропускаешь; супостата, который девок твоих бил да жег, со свету сжила. Даже рыжую, про которую сама у меня и спросила, в ковен принять успела, правда?

От боли перед глазами вспыхивали искры и плавали синие круги.

— Бабушка…подожди… — выдавила Виктория.

— Так я жду, внученька, жду, — кротко ответила старуха. — Четыре годика уже жду, вот с тех пор, как на Виллу Боргезе вас привела. Ты мне тогда что сказала? Бабушка, вот увидишь, я, мол, сейчас полный ковен зараз соберу! Давай-ка, посчитай, что за четыре года получилось: семерых взяла, троих за два месяца потеряла. Вот радость-то Бабушке!

Старуха мигнула черному псу, и Виктория завизжала.

— Ну да, я же понимаю, тебе некогда, ты у нас занятая: книжки пишешь, наукам учишь, вот, с бесенятами тешишься. Да только дело стоит, Викочка. И ладно бы, только на месте стояло: хуже делается, вот ведь беда.

— Я…убила…как ты…и сказала…справилась… — слова приходилось с усилием выталкивать из разодранного криком горла.

— Никого ты, дура этакая, не убила!!! — заорала старуха в лицо Виктории, обдавая ее брызгами зловонной жижи и смрадом разложившихся внутренностей. — Ты спросила, что делать, ежели охотника сыщешь, я и сказала — убей. А ты что? Фетюка какого-то булавками накормила, а Инквизитор как был жив, так и жив до сих пор! И пока ты тут срамные места чешешь, только что еще одну из твоих загубил! Семеро вас теперь осталось, понятно?! Так-то! Собрать не можешь, так хоть сберечь сумей! Жили — не тужили, так и то за четыре года еле семерых сестер нашла! А как трудно стало — все, вообще руки опустила, пусть всех убивают, пока ты тут прохлаждаешься!

Голос старухи дребезжал, как старая жесть на ветру. Виктория почувствовала, что ко всему прочему, у нее начинает страшно болеть голова. Пес снова пошевелился в ней, и она заплакала.

— Бабушка, прости, я все исправлю, прости…пожалуйста…

Старуха посмотрела на нее в упор тяжелым, немигающим взглядом.

— Инквизитора найти и убить. Алинку рыжую подготовить и на шабаш привести. Сроку тебя на это все месяц. И смотри мне, чтобы ни одной больше сестры не потеряла! Потому как после посвящения, не твои они, а Его. Понятно что ли, госпожа Прима?

Виктория всхлипывала и кивала.

— Ну вот и ладно, — сказала старуха. — Как выполнишь все, поговорим, что дальше делать. А сейчас пора мне. И так тяжко ходить, а сегодня, пока колокола бьют, и вовсе муторно. Спать буду месяц теперь. А ты не подведи меня тут.

Старуха повернулась и шагнула в угол.

— Бабушка! — позвала Виктория. — Бабушка!

Та повернулась.

— Ну, чего тебе еще?

— Скажи им…что бы ушли.

Старуха прищурилась и растянула синие губы в ухмылке, обнажив обломки черно-желтых зубов.

— Бесенята-то? Так ты ж сама их позвала, я-то что сделаю? Веселья хотела, внученька? Вот и повеселись.

Старуха исчезла. Огромный удав под Викторией шевельнулся, разинул белесую пасть и впился ей в грудь длинными, острыми клыками. Она закричала, забилась, а черный пес выдернул зазубренный пенис у нее из влагалища, едва не вывернув наизнанку, и с размаха всадил его в зад. Пес задергался в бешеном ритме, и крик Виктории стал пронзительным воем…

Сколько все это продолжалось, она не знала. Может быть, час. Или два. Судя по собственным ощущениям, чуть дольше, чем вечность. В конце концов инкубы исчезли, растворившись в тенях, и оставив ее распростертой ничком на диване с разодранной ногтями обивкой.

Огонь в камине погас, оставив только мерцающие раскаленные угли. В комнате воняло серой, гнилью, потом и кровью. На стенах и на мебели осела серая сажа. Виктория с трудом пошевелилась и села, едва снова не заорав от боли. Беспощадно искусанная грудь посинела, опухла и стала похожа на две огромные, помятые сливы. Влагалище и анус саднили неимоверно. Внутренности жгло, как будто раскаленный пенис инфернального пса так и остался внутри, впившись в плоть игольчатыми зазубринами. Голова гудела и раскалывалась. Глазам было больно смотреть. Виктория кое-как поднялась, оставив на светлой ткани дивана неопрятные бурые пятна, и поковыляла в ванную. Горячий душ, под которым она простояла минут двадцать, помог, но не так, чтобы очень. Когда она вернулась в комнату, дисплей на мобильном светился. Виктория взяла телефон: три пропущенных, все от Жанны. Она осторожно присела на бок и нажала на вызов. Жанна ответила сразу же.

— Вика! Ты чего трубку не брала?! Я уже черт знает, что подумала!

— Занята была, — проскрипела Виктория. Голос звучал как чужой.

— Вика, у нас ЧП, — сказала Жанна.

Сердце заныло. «Семеро вас теперь осталось, понятно?!»

— Кто? — спросила Виктория.

— Пока не понятно, — ответила Жанна. — Мой человек из полиции позвонил, сказал только, что есть обгоревший труп женщины и надпись «ВЕДЬМА» рядом. Сейчас обзваниваем наших, чтобы выяснить… Слушай, а как ты узнала?..

— Жопой почувствовала, Жанна — Виктория невесело усмехнулась, но тут же, неловко пошевельнувшись, скривилась от боли. — Жопой.

12 апреля. Genikeevka.ru, и еще 4 новостных портала.

Апрель пах прелым теплом и сочился дождями, то резкими, холодными, крупными, то мелкой, как пыль, легкой моросью. С неба, вот уже две недели остававшегося непроницаемо тусклым, постоянно что-то текло, как будто оно подхватило весеннюю простуду, или огромные запасы накопленного за зиму и нерастраченного снега никак не могли растаять, и все оседали и оседали вниз грязноватой водой, превращая весь город в огромную лужу, из которой тоскливо торчали истертые камни домов. Словно сидишь под талым сугробом, из тех, что до середины мая лежат, притаившись в сырых закоулках темных дворов, и ждешь, когда сможешь выбраться наружу, к солнцу и яркому воздуху.

Валерия вышла из метро. До встречи с Алиной оставалось еще около часа, и она решила немного пройтись. Мир вокруг — дождь и дома, небо и люди — растворялся в сером мглистом безвременье: ни день, ни вечер, ни зима, ни весна. Это способствовало размышлениям, а подумать Валерии было, о чем.

Несмотря на ажиотаж вокруг кошмарных убийств, все участники бурных сетевых обсуждений, кроме немногих самых впечатлительных и психически неуравновешенных, прекрасно умели считать и могли оценить реальную опасность для себя лично: в городе больше миллиона взрослых женщин, а зловещий Инквизитор убил всего четверых. Пусть за ними последует пятая, даже шестая жертва, все равно, вероятность быть изуродованной молотком и сожженной заживо для любой студентки или домохозяйки, официантки или фотографа, работницы офиса или борделя была меньше, чем погибнуть от удара молнии или зубов большой белой акулы. Чего тут бояться? Наигранные панические вопли в средствах массовой информации были не более, чем довольным повизгиванием обывателей, зажмуривающихся во время катания на американских горках или при просмотре фильма ужасов в темном зале кинотеатра. Каждый в глубине души понимал, что это кино не про него. Так что в истерическом возбуждении, охватившем город и передававшемся по трепещущим нервным волокнам Сети, были жадное любопытство и хищный интерес, сродни тому, какие испытывают люди, разглядывающие видеозаписи или фотографии с мест катастроф, терактов и массовых убийств; было кровожадное и нетерпеливое ожидание следующей казни, которая даст повод к новым разговорам, обсуждениям и гурманскому смакованию жутких подробностей, когда под маской притворного возмущения или ужаса скрыто первобытное, людоедское удовольствие; но не было настоящего страха.

Настоящий страх испытывали только семь женщин.

Карина если и боялась, то не показывала виду: лишь ответила, по обыкновению коротко, «Хорошо, спасибо» на предупреждение Альтеры и продолжала ходить на работу, как ни в чем ни бывало. Может быть, чувствовала себя защищенной за толстыми стенами психиатрической лечебницы. Зато Проксима и Инфанта всю неделю не выходили из дома. Засели в своей огромной пустой квартире, отжатой Проксимой у бывшего мужа, на последнем этаже старого дома на окраине парка: младшая не ходила в школу, старшая отменила визиты всех своих клиентов, и по нескольку раз в день звонила Терции, которая после смерти Стефании стала их патронессой. В последний раз, позавчера, Проксима заикнулась, что неплохо бы привезти им продуктов, потому как сами они боятся выйти даже в магазин, и Терция, не сдержавшись, наорала на нее так, что с тех пор перепуганная еще больше домохозяйка не звонила вовсе. Ибо.

Но кроме страха, были и другие эмоции.

Например, злость. Жанна была вне себя от ярости: распроклятый Инквизитор увез несчастную глупую Белладонну прямо у нее из-под носа, из принадлежащего ей борделя, мало того, в тот день и час, когда там была сама Жанна — сидела на кухне вместе с заскочившей по делу Дианой, и лично пересчитала деньги, которые довольная проститутка притащила ей в качестве оплаты за свое двенадцатичасовое отсутствие, и даже сразу выдала причитающуюся той половину. «Еще же спрашивала ее: ты точно уверена, что все будет в порядке? — повторяла Терция, а потом, передразнивая Белладонну, сама же и отвечала себе писклявым голоском: «Да, Жанночка, все хорошо, не беспокойся!». Было что-то немыслимо наглое и пугающее в том, что этот Инквизитор фактически пришел к Терции домой и взял то, что захотел, причем без всяких трудностей, как конфетку украл! Осознание этого лишало сна и покоя больше, чем страх, как и понимание, что, прояви Жанна чуть больше бдительности, и все могло закончиться прямо там, на пороге ее заведения. Даже полицию не пришлось бы вызывать: Диана в одну секунду, быстро и бесшумно, заколола бы этого гада и отправила на корм бродягам в Вилле Боргезе. Нет, не просто на корм! Они бы сожгли его кости, спустили прах в самый зловонный, самый гнусный из канализационных колодцев, а голову засолили и доставали бы каждый раз, когда собирались на шабаш, чтобы он смотрел своими мертвыми зенками, как торжествуют те, кому он так дерзко и самонадеянно бросил выбор! По крайней мере, такую идею высказала Диана, походившая на пантеру, к хвосту которой какой-то шутник привязал консервную банку и при этом ухитрился избежать зубов и когтей. Но увы: голова Инквизитора, как и кости, оставались на месте, зато труп злосчастной Белладонны, четвертый по счету, лежал сейчас в морге судебно-медицинского бюро, и вполне возможно, что его сейчас потрошила их новая подруга Алина.

А еще была растерянность. Никто толком не знал, что делать и что предпринять. И великая Княгиня Ковена, Хозяйка Есбата, Госпожа Шабаша Прима тоже была растеряна не меньше, а может, и больше других, хоть и пыталась это скрыть.

Виктория собрала вместе четверку старших сестер через несколько часов после того, как стало известно о смерти Белладонны, когда время еще не перевалило за полдень. Валерия, расставшаяся с подругой всего несколько часов назад, поразилась тому, как изменилась Виктория за это короткое время: бледная, с синяками под покрасневшими глазами, с распухшими губами, растрепанными волосами, которые из золотых пышных локонов превратились в сухую желтую солому, кое-как наспех приглаженную руками. Вместо эффектного шелкового домашнего халата на ней был другой — толстый, розовый, банный, в который Виктория куталась, словно больной в одеяло, как-то криво, боком восседая в своем кресле; голос был осипший и говорила Прима с трудом, будто одновременно боролась с сильной болью, временами сбиваясь и забывая, о чем идет речь. Можно было сказать, что она и сейчас походила на королеву, только не ту, что, развалившись на троне, одаривает благосклонной аудиенцией восхищенных придворных, а которой в походный шатер принесли внезапные вести о том, что большая половина ее гвардии разгромлена, а уцелевшая часть находится в шаге от того, чтобы удариться в бегство. Такой свою подругу Валерия не видела еще никогда, ни разу за более, чем тридцать лет их знакомства. Впрочем, в руках себя Прима держала довольно-таки сносно и приказы раздавала, как прежде.

— У нас есть три основные задачи, — сообщила она, когда Жанне, наконец, удалось унять свою истерику бессильной злобы и страха, а Диана прекратила взбешенным хищником ходить по комнате от стены до стены и уселась на краешек кресла.

— Задача первая, основная: найти и уничтожить врага. Ответственными назначаю Жанну и Диану. Второе. Ни в коем случае не потерять больше ни одной сестры. Предупредите всех своих подопечных, чтобы соблюдали предельную осторожность.

— Всех — это трех, — негромко заметила Валерия. — Больше просто ни осталось никого.

Виктория свирепо взглянула, но ничего не ответила и продолжала:

— Третье. В кратчайшие сроки подготовить Алину к вступлению в ковен. Белтайн[27] наступает всего через восемнадцать дней, и мы его не пропустим, какими бы ни были обстоятельства. Шабаш состоится. К этому сроку рыжая должна быть готова. За это будешь отвечать лично ты, Лера.

Прима сделала паузу, поморщилась, покряхтела, садясь поудобнее, и добавила:

— Собираться теперь будем у меня каждый день, пока ситуация на разрешится.

Тогда все были слишком потрясены и взбудоражены, чтобы задавать вопросы и спорить. Но очень скоро стало понятно, что отдавать распоряжения — вовсе не признак уверенности; как раз наоборот: иногда за категоричностью указаний скрывается паника и полнейшая растерянность, граничащая с чувством обреченности. Можно сколько угодно ставить цели, но при этом не иметь даже приблизительного понятия, как твои люди будут их достигать.

Инквизитора безуспешно искали уже не только городские сыщики, но и специально прибывшая бригада следователей из столицы. Знакомые полицейские Жанны, о которых она никогда ничего подробно не рассказывала и которые так неудачно подставили оказавшегося невиновным человека, были отстранены от дела — отчасти, как было понятно со слов Жанны, именно из-за смерти несчастного арестанта, — и ничем существенным помочь не могли. Да и можно подумать, что чем-то помогли раньше. Ничуть не бывало, только все усложнили. Камера видеонаблюдения на входе в бордель запечатлена лишь невнятный облик мужчины в пальто и надвинутой шляпе, не дававшей увидеть лицо. Диана, используя старые связи, пыталась узнать хоть что-то о личности Инквизитора, если он, как подозревали, служил в секретных структурах или специальных войсках, но ничего конкретного так и не выяснила. Использование собственных возможностей для поисков никаких результатов не дало; лучшей в умении нащупать в пространстве душу неизвестного, но нужного человека, была безвременно опочившая Степанида, но и та, вероятней всего, потерпела бы в этом вопросе фиаско: описанные в записной черной книжке методы и заклятия не работали — негодяй явно знал и использовал различные средства защиты. Но сам же он как-то умудрялся находить их! Смерть Белладонны уже невозможно было списать на то, что злодей получил информацию из кассовой книги Стефании. Пусть даже его первой жертвой была небогатая мозгами и волей Лолита, которая выдала свою патронессу, а у той в каких-то записках Инквизитор нашел номера телефонов и настоящее имя Шанель, но эта версия не объясняла визита в заведение Жанны. Теперь вообще вся логика летела коту под хвост, и оставались одни загадки: как узнал о Лолите? Как разобрался, кого искать в книгах Стефании? Как, черти его побери, он вышел на Белладонну? Но черти, похоже, не торопились побрать супостата. Валерия было спросила у Примы, не стоит ли той задать вопросы Бабушке и попросить ее помощи, но при упоминании Бабушки Виктория вдруг страшно распсиховалась и, срываясь на визг, прокричала, что найти и убить Инквизитора они должны сами. Но время шло, а идей, как это сделать, не появлялось. Каждый день во время их импровизированных совещаний Прима нервничала, бранилась, призывала подумать еще, но ситуация не менялась: они чувствовали себя, как рыбы в аквариуме, над которым воздвигся повар с сачком, размышляя, кого вытащить следующей, а они только и могут, что таращиться через стекло и разевать беззубые рты.

С обеспечением личной безопасности все было немного понятней. Проксима и Инфанта сидели под добровольным домашним арестом. Карина хоть и ездила иногда после смены домой, а точнее, в общежитие медицинских работников, все же большую часть времени проводила в больнице на Пряжке, куда просто так не войдешь и не выйдешь. Жанна не могла оставить свой бизнес, так некстати попавший в сферу особо пристального внимания столичных следователей: нужно было заниматься поиском нового места для закрытого в спешке салона, перевозить, подальше от неприятностей, малолеток из особняка в Озерках, так что прятаться за запертыми дверями ей было не с руки, хотя очевидно, что именно Терции грозила самая большая опасность. Конечно, все знали, что Белладонна погибла, задохнувшись в собственной рвоте, и не успела подвергнуться пыткам, но… А что, если все-таки что-то сболтнула? Так что теперь с Жанной всегда ездила Кера на своем мотоцикле, только и мечтавшая, чтобы Инквизитор попытался схватить Терцию, когда она будет рядом, или напал на нее саму. Прима не выходила из дома: вновь, как и месяц назад, отменила все встречи и лекции, сказавшись больной, и глядя на нее верилось, что это правда хотя бы на половину. Про безопасность Валерии как-то никто не подумал; наверное, предполагалось, что она сама о себе позаботится. Виктория только сказала однажды «Лера, ты смотри там, поосторожней», и все, а потом снова принялась спрашивать про Алину и про то, сколько можно тянуть и почему уже неделя прошла, а Лера с ней так и не встретилась. Валерия было подумала тоже, по примеру подруги, взять больничный и отсидеться дома, но потом махнула рукой. Смысла она в этом не видела и прятаться не хотела. Все равно когда-нибудь выйдешь. К тому же, у нее были еще некоторые личные соображения относительно сложившейся ситуации. И свои чувства, кроме страха, растерянности или злости. Например, ненависть.

Валерия ненавидела Приму.

Она не могла бы сказать точно, когда чувство, которое она испытывала к подруге, четко и определенно выразилось этим словом — ненависть, однако, будучи названным, оно слилось с ним, как с идеально скроенной одеждой. Конечно, где-то глубоко в душе оставалась еще и любовь, но любовь эта была скрыта в самых дальних хранилищах сердца, будто в засунутой на чердак коробке с детскими игрушками, в тех далеких, как сон, днях беззаботного детства, где всегда светит солнце, где есть папа и мама, где даром данное счастье, необъятное, как синее небо, а еще веселая, смелая, бойкая подружка Вика, с которой всегда весело и ничего не страшно.

Возможно, ненависть жила в Лере с тех самых пор, как детство кончилось одним страшным весенним утром с криком мамы, обнаружившей бездыханное тело Андрейки; пряталась в подсознании, в ударах измученного, почерневшего сердца, но теперь вышла наружу и заявила о себе красным жарким туманом, порой застилавшим сознание, резкой болью в душе, от которой хотелось плакать злыми слезами, когда она видела Викторию и говорила с ней.

С той страшной ночи Бабушка больше не приходила к Лере ни разу, зато к Вике наведывалась постоянно — учила, говорила, что нужно делать, а Лере приходилось слушаться и выполнять поручения, которые передавала подруга. Пути назад не было, а может быть, Лера просто не видела его из-за страха и горя. Старуха не обманула: у них действительно появились силы, которые требовали постоянного применения — таковы были правила, и нарушать их было нельзя. «А то будет хуже», — делая страшные глаза, передавала Вика слова Бабушки, и Лера в этом не сомневалась, даже не желая уточнять, что ждет ее в случае ослушания. Трудность была в том, чтобы это применение найти. У Вики все было легко и просто: она наловчилась управляться со своей булавкой и с удовольствием наводила боль и хворобу на одноклассников за один только косой взгляд, а то и просто так, развлечения ради. Куколка Леры дала ей возможность влиять на людей, даже на взрослых, подчинять их собственной воле на время, но что в этом толку, если того, что Лера действительно хотела, сделать не получалось? Она не сумела помочь маме справиться с горем после потери ребенка: та никогда уже не стала прежней, превратившись в какую-то бледную тень сильной, веселой, красивой женщины, какой когда-то была; не смогла остановить отца, который через год ушел из семьи, не в силах жить с тенью и с воспоминаниями. Куколка — или силы, в ней заключенные, или те, которые поселились в самой девочке — вообще неохотно работали, когда Лера хотела кому-то помочь. Так что снова приходилось слушаться Вику и делать, что она скажет: заставлять учителей срываться на крик, а лучше — на рукоприкладство, ссорить по пустякам одноклассников и провоцировать драки. А еще нужно было отводить глаза педагогам во время контрольных или прямо вынуждать их ставить подруге «пятерки». Сама Лера в таком не нуждалась: она была девочкой способной, старательной, и ей нравилось учиться самой, да и Вика всегда говорила, что нельзя использовать силы напрямую для собственной выгоды. Видимо, исключением была сама Вика, для выгоды которой можно было наводить чары на преподавателей или одноклассниц, чтобы те дарили будущей госпоже Приме приглянувшиеся игрушки и нехитрые детские украшения.

Вика рано выросла и оформилась в привлекательную девушку, манившую сверстников и даже сверстниц округлой крепкой грудью, задорной попой и длинными ногами. Лера унылой тенью таскалась вслед за подругой: до четырнадцати лет фигура ее была нескладной и плоской, как доска, а когда долгожданная грудь наконец-то проклюнулась, то выросла сразу огромная, неуклюже болтающаяся на теле, и сделала Леру не объектом подростковых сексуальных желаний и не причиной поллюций, а целью для насмешек и грубых острот, особенно когда ей приходилось бегать на уроке физкультуры в слишком тесной белой майке, с пунцово-красным, мокрым от пота и слез лицом, под улюлюканье, свист и крики мальчишек. Однажды после очередных издевательств — опять проклятая физкультура и трижды проклятые упражнения, во время которых нужно было наклоняться вниз так, что грудь чуть ли не болталась по полу, как настоящее вымя, о чем ей тут же и прокричали сразу на несколько голосов — Лера не выдержала и разревелась. Первый раз за семь лет она попросила у Вики разрешения применить свою силу в самых что ни на есть личных целях: в тот момент, рыдая на плече у подруги, Лера готова была заставить насмешников одного за одним выйти в окно верхнего этажа школы, или повеситься на веревке сливного бачка в туалете, или опустить голову в бак с кипятком на кухне школьной столовой. Вика поглаживала Леру по волосам и рассудительно объясняла, почему так делать не надо, преподав некоторые основы социальной психологии и поведения в обществе. «Пойми, — говорила она, — если так сделать, то все догадаются, чья это работа. Конечно, наказать тебя никто не сможет, но это привлечет внимание: вот, сейчас эти придурки посмеялись над тобой, а на следующей перемене пошли и утопились в кастрюле с супом! Мы не должны так явно показывать свою силу, это неверно. Нас не должны бояться; наоборот, мы должны всем нравиться, чтобы все хотели быть похожими на нас, и тогда можно будет управлять людьми даже без всякой магии». Но Лера была безутешна и требовала мести. Вика пообещала, что обязательно спросит разрешения у Бабушки, да так и забыла об этом.

В седьмом классе Вика сказала, что им нужна третья. Когда появилась Жанна, Вика сразу стала дружить с ней больше, чем со Лерой, даже не больше, а как-то лучше. Очень быстро у них появились какие-то свои, отдельные темы для разговора, секреты, над которыми можно было хихикать вдвоем и замолкать, когда подходила Лера, поводы для многозначительного переглядывания на уроках и неожиданных взрывов заразительного смеха после перешептывания. Лера страшно ревновала, обижалась и даже плакала. Но потом Вике наскучила новая подружка, которая была куда более своенравной и неуступчивой, чем Лера, и она снова стала дружить со своей старой приятельницей. Лера радовалась, как собака, за которой хозяин вернулся в приют. Это было как раз перед окончанием школы, когда Вика послала Леру учиться в Медицинскую академию. Именно послала, потому что вообще-то Лера хотела поступать в Институт культуры.

Но рождающемуся ковену нужны были младенцы.

Первый раз Бабушка потребовала от них жертвы почти через год после смерти младшего брата Леры и толстой девочки Ленки Перовой, имевшей несчастье оказаться с Викой в одной группе детского сада. «Чем больше даешь, тем больше получаешь, — пыталась объяснять Вика перепуганной и готовой расплакаться подруге. — Мы пока только один раз сделали то, что попросила Бабушка, и смотри, как много получили!». Насчет полученного у Леры были большие вопросы, но она только обреченно молчала и слушала, как идущая рядом с ней по солнечной весенней улице Вика — форменное коричневое платье, белый фартук по случаю наступающих праздников, белые банты в светлых косичках — разглагольствует о необходимости нового убийства. «Я так поняла, что это как рост: чем больше ты ешь, тем больше растешь, чем больше растешь, тем больше тебе надо есть, понимаешь? И чем больше ты растешь, тем больше у тебя силы». Лера понимала плохо и только чувствовала, как ей становится все холоднее под ярким майским солнцем, как будто оно светило не для нее.

Первого ребенка они украли из коляски, оставленной легкомысленной мамашей возле булочной. Вика стояла у больших магазинных окон и наблюдала за родительницей, стоявшей в очереди к кассе, а Лера просто подошла к коляске, вынула спящего малыша и быстро отошла за угол. Той же ночью они зарезали младенца в подвале Викиного дома: торопливо, еще не умело, кое-как прочитывая непонятные, но жуткие слова молитв и заклятий из черной записной книжечки. Тело бросили там же, за трубами, где его и нашли через несколько дней двое сантехников — вместе с огарками свечей для праздничных тортов и алюминиевой миской с запекшейся кровью на дне. Целый месяц, может быть, больше, Лера плохо спала и прислушивалась по ночам к шагам в парадной: она была уверена, что не сегодня, так завтра за ней и Викой обязательно придет милиция.

Но все обошлось.

Воровать младенцев было делом нелегким и очень опасным, пусть даже от них пока не требовалось совершать жертвоприношения каждый месяц. К тому же, мир вокруг менялся стремительно: он тоже как будто бы рос, питаясь чем-то злым и горьким, и становился все уродливее и страшнее; Лера иногда думала, что таким мир становится не без их участия. Когда девочки пошли в первый класс, беспечные родители еще могли оставлять без присмотра детей рядом с магазином; шестилетние малыши гуляли одни во дворах и на детских площадках; на входных дверях порой не было «глазков», а сами двери открывали, даже не спросив, «кто там». Через десять лет уже никому бы и в голову не пришло не то, что отпустить ребенка гулять в одиночестве, но даже отправить в школу без провожатых. Повсюду в спешном порядке устанавливались железные двери, решетки на окнах, сигнализации и видеокамеры; зато появились коммерческие магазины, мобильная связь и видеоигры, а то, что раньше приходилось красть, стало возможно купить. Присоединившаяся к подругам пронырливая Жанна несколько раз удачно провернула сделки по покупке детей у санитаров в убогом роддоме и у цыган, но в этих случаях возникала опасность стать жертвами шантажа, насилия или обмана, так что от идеи покупки младенцев с рук пришлось отказаться. Тогда у Виктории и возникла удачная мысль определить Валерию на учебу в Медицинскую академию по специальности акушерство и гинекология, с возможностью самой подрабатывать санитаркой или медсестрой на полставки. Будущая Княгиня Ковена умела мыслить стратегически.

План себя полностью оправдал. За все годы, что Валерия проработала в больницах, пройдя путь от санитарки-первокурсницы до заведующей отделением, нехватки в брошенных, никому не нужных детях не возникало. Иногда от новорожденных матери отказывались официально: писали заявление, которое Валерия быстро уничтожала, и уходили восвояси, не сдерживая вздохов облегчения. Но гораздо чаще роженицы просто сбегали, едва только разрешившись от бремени, словно извергнув из себя какой-то нечистый, глубоко неприятный им груз: молодые худосочные девицы с исколотыми венами и блуждающим взглядом, нелегальные эмигрантки из южных стран, пропитые бродяжки бросали на произвол судьбы орущих, голых, отчаянно цепляющихся за жизнь маленьких людей и исчезали в ночи. Порой за смену таких младенцев набиралось трое, пятеро, а иногда и с десяток; в этом мире их никто не ждал, не хотел и не любил. Кто-то отправлялся в специальные учреждения, а кто-то — к черному алтарю и кипящей воде. Валерии даже не всегда приходилось применять свои силы и доставать куколку из кармана, чтобы отводить глаза или корректировать память коллегам и подчиненным — до этих детей никому не было дела, кроме Примы, требовавшей ежемесячных жертв, и Альтеры, ее верной подруги, служанки, помощницы, и рабыни.

В свои сорок с небольшим лет Виктория выглядела эффектно и сексуально, как настоящая Госпожа, не скрывающая возраста, но пользующаяся его преимуществами: зрелая, опытная, безупречно ухоженная, с крепкой грудью, белым золотом волос, упругой круглой задницей и стройными ногами. Валерия тоже выглядела на свои годы, только иначе: темные волосы казались тусклыми, губы блеклыми, а тело не зрелым, а перезрелым, как готовая лопнуть, набухшая и уже подгнившая ягода: груди слишком большие и тяжелые, похожие на осенние дыни, бедра чересчур полные. Она не была толстой или уродливой, нет, но на фоне Виктории казалась себе именно такой — и не только себе.

У Виктории не было недостатка в мужчинах, ни сейчас, ни раньше — мужчинах интересных, сильных, успешных, с которыми она развлекалась, когда надоедали инкубы. К Валерии неуклюже клеились только потертые жизнью неудачники с тухлым запахом изо рта и пустыми карманами. Виктория была успешной писательницей, популярным бизнес-тренером, руководителем кафедры в престижном коммерческом университете, заняв в жизни то место, к которому и стремилась. Валерия оставалась врачом захудалой больницы в неблагополучном районе, хотя в юности мечтала быть искусствоведом. Виктория жила в шикарной квартире в историческом центре города. Про эту квартиру на последнем этаже дома, как и про люк в потаенном подвале, под которым задыхалась в зловонной грязи замурованная речка, ставшая могилой для старой ведьмы, Бабушка рассказала Виктории, когда той едва исполнился двадцать один год. Подругам немало пришлось потрудиться, задав работы и булавке, и куколке, чтобы престарелая хозяйка жилплощади написала на имя Виктории завещание — как раз перед своей скоропостижной кончиной от сердечного приступа — и чтоб ее сын добровольно подписал отказ от права наследования, а потом неожиданно повесился на подтяжках в собственном гараже. Тогда же Вика, оформив квартиру на свое настоящее имя, создала себе новую личность: Виктория Вештица скромно ушла в тень, пропуская Викторию Камскую вперед — к успехам, блестящей карьере и высокому социальному статусу. Насчет улучшения жилищных условий Валерии Бабушка распоряжения не давала, и она продолжала ютиться в старой квартирке родителей на Удельной. «На мне теперь большая ответственность — беречь Бабушкину могилку, — объясняла подруге Виктория, празднуя новоселье. — А у тебя есть другие задачи. Не нужно расходовать силы по пустякам». Конечно, по сравнению с восьмьюдесятью метрами элитной недвижимости в самом центре жилье в «хрущевке», очевидно, и было таким пустяком.

В ковене все обращались к ним одинаково: «госпожа», как к двум соосновательницам, но Княгиней, Хозяйкой, настоящей Госпожой всегда была только Виктория. Только она руководила и повелевала; она проводила службы в подвале заброшенной больницы; она, когда наставало время изображать самого Сатану, надевала шелковый красный плащ, рогатую маску и огромный деревянный страпон, которым с удовольствием орудовала на оргиях, следующих за кроваво-черной мессой; и она становилась, нагнувшись и растопырив ноги, чтобы все остальные, включая Валерию, давали ей «поцелуй Сатаны» — всегда Первая, Прима; но никогда Вторая, Альтера, хотя именно она делала всю основную работу: приносила младенцев, следила за обустройством подвала перед шабашем и добавляла в вино эйфоретик, о чем не догадывались прочие сестры, полагающие, что их переживания и видения вызваны потусторонними силами, а вовсе не наркотическим опьянением. И каждый раз, прижимаясь губами к раздвинутой заднице своей детской подруги, касаясь языком ее ануса, Валерия вспоминала, что это она, Первая — Прима — Виктория, девочка Вика, подружка из беззаботного детства, тогда, тридцать пять лет назад, потащила ее за собой в дом последней из длинного ряда наследниц не живой и не мертвой карги, похороненной на дне замурованной речки; она заставила взять этот проклятый жестяной сундучок; она стала ведьмой по собственной воле, а не из страха; и она превратила жизнь Валерии в сумрачное существование на грани сумасшествия и забытья, тянущееся от шабаша к шабашу. В кошмарных снах, тягучих, холодных и липких, Валерия часто видела себя глубокой старухой, умирающей в пустом старом доме, на продавленной койке в комнате на чердаке, заталкивающей ослабевшей, иссохшей рукой чертову жестяную шкатулку в пыльный, заплетенный паутиной тайник — и просыпалась от собственных стонов. Но были сны и похуже: там было солнце и свет, счастливые люди вокруг — ее ныне покойная мама, несостоявшийся муж, нерожденные дети — там была радость подлинной жизни, которую кто-то будто показывал через окно, ведущее в иную реальность, навсегда потерянную и недоступную.

Одно время Валерия хотела сбежать: просто уехать куда-нибудь подальше, не сказав Виктории ни слова, сменить имя, устроиться на новом месте, в другом городе или стране — с ее способностями это было несложно. Но она понимала, что ее просто так никто не отпустит. Дело было даже не в Приме и ее булавке с головкой в виде цветка аконита, которая настигла бы предательницу, где бы та ни скрывалась. Убежать из ковена не значило убежать от проклятия; если бы даже удалось скрыться от Примы и остальных, ее бы рано или поздно нашла Бабушка или какие-нибудь другие, не менее, а то и более кошмарные посланцы того, кому она большую часть своей жизни приносила кровавые жертвы. У Валерии была сила, и этот страшный подарок не подлежал возврату или обмену; он был дан как знак призыва к служению, и дезертирства бы ей не простили.

Можно было попробовать убить Приму: да, порой она думала и об этом. Собраться с силами и заставить ее забить себе в глотку деревянный, отполированный мягкой плотью огромный страпон, а в придачу еще засунуть туда же булавку с цветочной головкой. Или еще проще: удар ножом, битой, накинутая на шею удавка, чтобы не пришлось устраивать нелепых магических поединков и меряться инфернальным могуществом. Это могло бы сработать, но что дальше? Сменить свое имя с Альтеры на Приму, или вовсе на какую-нибудь Экселленту, стать Хозяйкой и Госпожой, раскорячиваться над алтарем, чувствуя, как горячие языки сестер лезут в зад, пока рядом в металлическом баке варится тельце очередного младенца? Никакого стремления к этому она не испытывала. К тому же Валерия сомневалась, что сможет убить подругу, которую ненавидела, но продолжала любить, словно бы вопреки собственной воле.

Сдать весь ковен полиции? Понятно, что рассказам о черной магии никто бы и не подумал поверить, но достаточно было похищений и убийств малолетних детей, чтобы вся их компания, вкупе с Надеждой Петровной и ее людоедской бригадой, отправилась за решетку. Это бы тоже ничего не изменило: Валерия была уверена, что в скором времени Прима снова собрала бы всех на свободе, кроме, разумеется, доносительницы, которая вряд ли протянула бы в камере дольше недели — недавний печальный конец злополучного коммерсанта был лучшей тому иллюстрацией.

Ни бегство, ни смерть злейшей подруги, ни уж тем более, обращение к властям не могли бы освободить Альтеру от власти истинного Господина Шабаша. Самоубийство тоже не было выходом: Валерия никак не являлась верующей в общепринятом смысле этого слова, но уж точно была знающей, и прекрасно осознавала, что за пределами жизни, прожитой так, как прожила она, все самое страшное не закончится, а как раз только начнется. Суицид был просто одним из способов бегства, но все то же проклятие последовало бы за Валерией и по другую сторону жизни.

Конечно, оставался еще один способ спастись и освободиться. Надежный, можно сказать, запатентованный; стопроцентная эффективность подтверждена миллиардами благодарных клиентов. Валерия думала о нем всякий раз, когда ей случалось пройти мимо церкви. Она прочитала достаточно много книг по религии, чтобы понять, как она думала, каким образом работает механизм покаяния, а заодно и заметить, что все их собственные обряды и ритуалы есть ни что иное, как перевернутое с ног на голову и искаженное ненавистью христианское богослужение, вдобавок ко всему еще и пропущенное через несколько испорченных телефонов. Но как, скажите на милость, могло бы на практике выглядеть ее личное обращение к Богу и Церкви? «Батюшка, я согрешила: вот уже тридцать с лишком лет, как я поклоняюсь Сатане и убиваю младенцев, и это не считая десятка — другого случаев доведения до сумасшествия и самоубийства. Вы уж простите». Что за нелепость? Валерия не могла поверить в такого Бога, который по одному только слову легко простил бы все то, что она совершила — в этом ей виделось не милосердие, а какое-то холодное равнодушие: а, пришла? Да ладно, не извиняйся, пустяки. Дверь в Царство Небесное вот тут, заходи, не заперто. Да и в книгах писалось о том, что покаяние должно быть действенным, сопровождаться поступками для исправления совершенного зла, а какими делами она могла подтвердить свое собственное раскаяние? Это был замкнутый круг из вопросов, ответов на которые Валерия не находила до тех пор, пока не появился Инквизитор.

Это было похоже на пришествие ангела смерти, грозного посланника неба, явившегося на ее невысказанный, но отчетливый зов. Валерия с каждой новой смертью, с каждой казнью очередной сестры, она все больше испытывала не ужас, а какое-то странное, необъяснимое чувство зарождающейся надежды, и чем больше размышляла, тем больше находила подтверждений своему невероятному предположению: Инквизитор был не простым человеком, а карающим божественным духом, незримым и непостижимым как для простых смертных, наивно подозревающих в нем бывшего агента спецслужб, так и для ведьм, тщетно пытавшихся найти его с помощью своей темной магии. Это объясняло и неуловимость, и пугающую осведомленность, которую он демонстрировал, настигая одну за одной участниц шабаша. Но если так, то почему он не обрушил свой карающий меч и огонь сразу на Приму с Альтерой, или не уничтожил всю их компанию разом? Валерия долго думала над этой загадкой, и неделю назад, после гибели Белладонны, вдруг поняла, что в действиях неведомого истребителя содержится послание, и адресовано оно ей одной, как ответ на все мучительные вопросы и сомнения. Этот странный выбор жертв: только младшие сестры, либо недавно присоединившиеся к шабашу, либо, как Белладонна, не игравшие большой роли в их тесном сообществе — старая Стефания была исключением, но у ангела-истребителя могли быть свои причины для ее казни; эти паузы между убийствами, словно бы для того, чтобы дать Валерии время для осознания происходящего; эти неудачи последнего времени: от испортившего презентацию книги Виктории неприятного лысого мужика до сорвавшейся инициации новой ведьмы — все это были знаки, которые Валерия, наконец, смогла расшифровать и прочесть. Теперь она понимала, какого покаяния от нее ждут. Все верно: тот Бог, которого она могла признать и в которого было можно поверить, не стал бы распахивать двери своего Царства перед каждым, кому приспичило бы войти, будто швейцар в старомодном отеле. Его милосердие было суровым и требовало силы, отваги, а главное — жертв; Валерия знала, что боги всегда хотят жертв, и чем больше их сила, тем на большее нужно решиться, чтобы заслужить благосклонность. Убить себя? Конечно, бывшая госпожа Альтера должна завершить свою жизнь, чтобы предстать перед Его престолом. Убить Приму? Да, но и этого мало. Она должна уничтожить и всех остальных, весь ковен: ангел в образе Инквизитора давал ей это понять, забирая второстепенных, незначительных членов их мрачного, злого сообщества, словно бы намекая, что основную работу Валерии предстоит сделать самой. Следующий шабаш в священную для всех ведьм ночь накануне Белтайна станет последним, и на нем совершится не жертвоприношение Сатане, а иная, искупительная жертва всесожжения во славу Всевышнего…

Темный холодный ветер дунул в лицо, взъерошил волосы, спутал мысли. Валерия остановилась. Вокруг нее будто тени сновали прохожие, проносились мимо машины, сердито шурша колесами по мокрой грязи проспекта. Через дорогу напротив в тусклых сумерках уютно светились три желтых окна паба «Френсис Дрейк». Она взглянула на часы. За раздумьями она не заметила, как прошло время; должно быть, Алина уже ждет ее, сидя за стойкой. Валерия усмехнулась: надо же, чуть не забыла про поручение госпожи Примы. «Бабушка говорит, в ней есть сила». Ну что же, отлично. Исполнительная Альтера все сделает в лучшем виде: если Приме и гнусной, гниющей в подземной могиле старухе так важна эта рыжеволосая женщина, то конечно, для той найдется местечко на последнем в истории ковена шабаше в подвале Виллы Боргезе. Дела нужно доводить до конца, не оставляя недоработок. Алина присоединится ко всем остальным, пусть и на очень короткое время. Ангел будет доволен.

Валерия вновь усмехнулась и направилась к переходу через проспект, нащупывая по дороге в кармане пальто куколку в белом платье.

Ворожей не оставляй в живых.

— Это очень древнее озеро. Ему как минимум двенадцать тысяч лет — в то время как раз начал сходить ледник в наших широтах. Я говорю минимум, так как существует версия, что это озеро существовало еще до великого оледенения, а потом замерзло и дремало десятки тысяч лет в ожидании новой весны. По берегам и в лесах можно увидеть огромные валуны, выше человеческого роста, которые принес когда-то из северных широт наступавший ледник. На некоторых камнях есть следы от резцов: это древние люди высекали свои священные письмена на забытых теперь языках. А есть и другие следы, как будто от стоп: говорят, что их оставили другие существа, обитавшие в тех местах, не люди, а такие, которые были на земле задолго до людей. Некоторые из них до сих пор живут там, в самом озере, в лесах, в болотах: это их называют русалками, водяными, кикиморами, лешими…

— А ты сам их видел? — спросил бармен Дэн.

Худощавый небритый мужчина неопределенного возраста, сидевший у дальнего конца стойки слева от Альтеры, укоризненно посмотрел на бармена и слегка махнул рукой с зажатым в ней стаканом виски.

— Какое это имеет значение? Если ты или я не видели, например, ведьм, это не доказывает и не опровергает их существования. Просто мы их не видели, вот и все.

«Еще как видели», — подумала Валерия. Она помнила собеседника бармена: в прошлый раз, когда ей пришлось отводить изрядно перебравшую Алину в уборную, они столкнулись с ним в холле. «Простите, мы с Вами раньше нигде не встречались?» — спросил он тогда. Сейчас лицо мужчины, утверждавшего, что не видел ведьм, тоже казалось ей смутно знакомым, но мало ли: может, он похож на какого-то актера, или давно забытого сокурсника по Академии, или…

— … в общем, отслеживание телефона тоже ничего не дало.

Валерия мотнула головой и повернулась к Алине. Не стоило отвлекаться. Она пришла сюда не затем, чтобы слушать чужие пьяные разговоры.

— Что, прости? — переспросила она.

Глаза Алины чуть помутнели: в начале вечера они были похожи на лесные озера, в которых отражается свежая майская зелень, а сейчас их будто понемногу затягивало болотистой ряской. Третий стакан с виски был пуст наполовину. Это хорошо, подумала Валерия. Алкоголь снижает сопротивляемость к любым видам внушения: рациональная часть сознания угасает, зато подсознание открывается, как текстовый файл, с которым можно делать, что только заблагорассудится — править, дописывать, хоть удалять целые абзацы. Сама Валерия едва пригубила свой яблочный сок с каплей «Джеймессона». Ей нужна была трезвая голова.

— Я говорю, — ответила Алина, — что телефон убитой все-таки отследили. Он включился на следующий день. Все, конечно, этого ждали, но ведь нужно время: пока информацию передали, пока подключили технические службы, пока связались с оператором сотовой связи… В общем, прошел где-то час. Все это время сигнал перемещался по городу, то в одну сторону, то в другую. Посмотрели по карте: получалось, что кто-то катается между станциями метро. Подняли на уши полицейских в метрополитене, потом оказалось, что сигнал поступает с наземных вышек, начали подтягивать патрульных из районных отделов…

— И что? Упустили?

Валерия всю эту историю уже слышала от Жанны на очередном совещании в квартире Примы: тот самый знакомый полицейский рассказал и про то, как они пытались поймать злодея по сигналу мобильного Белладонны, и о том, что было дальше. Ничего нового Алина не сообщила, даже упустила некоторые детали. Но сейчас Валерии нужно было поддерживать разговор и демонстрировать интерес.

— Ну да, я же говорю, что вся эта суета вокруг телефона убитой ничего не дала. Правда, через час с небольшим задержали какого-то парня. Прямо на улице скрутили. Три полных патрульных экипажа и еще четверо оперативников, представляешь? Бедняга от потрясения слова не мог сказать, да еще и помяли его при задержании. Ну, он потом объяснил, что телефон нашел на автобусной остановке рядом с метро; прикарманил, разумеется — и тут такое. До вечера продержали его, проверили на причастность и отпустили. Потом все дружно сидели и гадали, зачем Инквизитор подбросил аппарат на остановку: то ли чтобы отвлечь внимание от себя и уйти подальше, то ли просто издевался — знал, что кто-нибудь обязательно подберет телефон и что полиция среагирует. Отпечатков никаких, конечно. Вот так.

Разумеется, отпечатков Инквизитора на мобильнике погибшей Белладонны не было и быть не могло. У ангелов их просто не существует.

— Ну и ну, — сокрушенно сказала Валерия, покачав головой. — Надо же. Значит, так и нет никаких зацепок?

Алина сделала длинный глоток, прикрыла глаза, замерла на секунду, потом выдохнула и поставила опустевший бокал на стойку.

— Никаких, — голос стал немного осипшим. — Все по-прежнему уверены, что это спятивший бывший спецназовец. Правда, есть еще версия, что Инквизитор — сотрудник полиции, причем действующий. Ведь как-то же он узнал о том, что в поселках выставлены патрули, и на этот раз повез жертву в лес. Хотя, конечно, это не отменяет того факта, что он сумасшедший.

Не сумасшедший, не полицейский, не выходец из спецподразделений. Только Валерия понимала, кто такой Инквизитор на самом деле, и это неудивительно, ибо его послание было адресовано только ей и никому более. Остальные пусть думают, что хотят.

Валерия нашла глазами Дэна, и тот с явным облегчением подошел к ней, оторвавшись от рассказов про ледниковое озеро и кикимор.

— Повторить?

Она качнула головой в сторону пустого стакана Алины. Дэн понимающе кивнул.

— На мой счет запиши, — сказала Валерия.

Алина попыталась было протестовать то ли против повторения, то ли против того, чтобы ее угощали, но вышло неубедительно. Альтера внимательно наблюдала. Выглядела Алина не лучшим образом: золотистые волосы в беспорядке, лицо осунулось, глаза припухли, пальто помятое, а белый воротник блузки под пиджаком — несвежий. Алина как будто потеряла что-то с момента первой встречи со старшими сестрами ковена чуть больше недели назад: Валерия назвала бы это внутренним стержнем, определявшим строгий шарм и особое, чуть надменное чувство достоинства, которые она сразу отметила в женщине-судмедэксперте. Помнится, тогда ей пришло в голову, что с Алиной будет непросто и придется долго и кропотливо работать, чтобы подчинить ее волю или хотя бы ослабить настолько, чтобы можно было манипулировать. И вот, пожалуйста, все оказалось куда как скорее и проще, чем Валерия предполагала. Конечно, в прошлый раз они все втроем как следует потрудились: и Прима со своим непобедимым очарованием, которым она так хорошо умела пользоваться, и сама Альтера, погрузившая Алину в устойчивый транс, и даже Терция, замкнувшая треугольник силы своей темной разрушительной энергетикой. И все равно, такого быстрого эффекта Валерия не ожидала. Всего-то один разговор, потом встреча на презентации, где Виктория павлиньими перьями распушила перед будущей ведьмой то, что сама называла харизмой, пара телефонных звонков, немного работы с ментальными образами при помощи куколки и элементарных заклятий — и вот уже через десять дней вместо уверенной в себе, слегка высокомерной, холодной и самодостаточной женщины у стойки сидела какая-то потерянная пьянчужка с развязавшимся языком. Валерия даже разочаровалась немного. И где, спрашивается, в ней та сила, о которой упомянула старуха и о которой все время талдычила Прима? Может статься, конечно, что у Алины были какие-то нераскрытые дарования, но все равно для вступления в ковен нужны были решимость и сила воли, а как раз последней Валерия не наблюдала. Впрочем, это неважно. Инициация все равно не состоится; не будет ни «поцелуев сатаны», ни кровавых жертв, ничего — только искупительное пламя возмездия и братская, точнее, сестринская могила в подвале старой больницы. Вот о чем сейчас нужно думать, а не гадать, за какие такие таланты проклятая Бабушка приказала принять Алину в круг посвященных. Валерия приведет ее на есбат, пусть даже для этого придется полностью парализовать разум и волю, а потом все сделает так, как задумала.

Алина тем временем подняла свой бокал с новой порцией виски и задумчиво смотрела через него на яркие огоньки, сверкающие в полумраке вдоль зеркальных полок с бутылками. Золотистые искры отражались в зеленых глазах как падающие звезды в болотной воде; мелькали, вспыхивали, гасли, будто случайные мысли. Валерия решила, что пора приступать к основной части беседы. Алина уже достаточно выпила и сейчас сама по себе начинала входить в подобие транса, тем более, что обстановка располагала: бар практически пуст, полумрак, негромкая музыка, которая обволакивала, отделяя от реального мира, и гипнотически мерцающие янтарные блики в бокале — тут и магии никакой не надо, так, слегка подтолкнуть. Виктория, предметно изучавшая теорию коммуникации, рассказывала когда-то подруге: «Ты думаешь, Лера, почему в церкви все устроено именно так, а не иначе? Потому что там работают профессионалы. Им прекрасно известно, что сумрак, мигающие огоньки свечей, монотонные голоса и напевы подавляют в человеке рациональную часть сознания. Отключают критическое восприятие действительности, а там уже говори все, что хочешь — люди всему поверят». Валерия вынула куколку из кармана, подвинулась к Алине поближе, но та вдруг оторвала взгляд от стакана, взглянула Альтере в глаза и сказала:

— А ведь я ее знала.

Валерия даже чуть отшатнулась.

— Кого?

— Эту девушку, Дарину. Жертву.

— Вот как?

— Ну как, знала. Соседка моя была. По лестничной площадке. Квартиру снимала вместе с подружкой, такой, темненькой. Приятная девушка была, вежливая. И улыбалась всегда. Будто пони.

Валерия улыбнулась. В личике Белладонны и в самом деле было что-то от веселой лошадки.

— Вот так встречаешься с человеком изо дня в день, здороваешься, какими-то словами обмениваешься, ничего не значащими, — говорила Алина, — а потом — раз! — и видишь его уже мертвым. Лицо раздутое, почерневшее, рот остатками выкипевшей рвоты залеплен, глаза почти высохли… Вскрываешь грудину ножницами — есть такие большие, для торакотомии — и вспоминаешь, когда виделись в последний раз, о чем говорили… Чертова работа.

— Понимаю, — сочувственно отозвалась Валерия.

Алина тряхнула волосами и поднялась стакан.

— Лера, давай за Дарину. Не чокаясь.

Она запрокинула голову и сделала большой глоток. Валерия чуть прикоснулась губами к своему напитку.

— А ведь мы тоже знали Дарину, — сказала она.

Алина промолчала, то ли погруженная в собственные мысли, то ли просто не расслышала слов Валерии за звучащими из колонок разудалыми кельтскими песнями.

«Я плыву до Бостона, я плыву до Бостона, я плыву до Бостона искать свою деревянную ногу…»

«Надо поторопиться», — подумала Валерия. — А то она так вообще раскиснет скоро».

Никогда и никого раньше подобным образом в ковен не приглашали. Свободное волеизъявление считалось священным по обе стороны древних, воздвигнутых еще до возникновения баррикад: и в подземельях, где ведьмы, собравшись в кружок, приносили кровавые жертвы, и в надмирной сияющей выси, откуда явился сюда, под туманный полог вечно дождливого неба, ангел — истребитель. Впрочем, если у человека нет в душе того, за что можно было бы зацепиться: боли, разочарования, страсти или порока — то никакой алкоголь, внушение или магия не смогли бы его привести на шабаш. А за что можно зацепиться в душе Алины, Валерия спланировала заранее.

— Я говорю, мы ее тоже знали, Дарину, — чуть громче сказала она, и, когда Алина к ней повернулась, добавила — Она была одной из нас.

— Одной из вас? — эхом отозвалась Алина.

— Да. Как Вика, я, Жанна. И другие — те, кого убили, и те, что еще живы. Ты понимаешь, о чем я?

Алина медленно кивнула.

— Думаю, да. И он тоже понимает, кстати. Инквизитор. Принято считать его сумасшедшим — не знаю, может это так, а может, и нет. Но он считает, что борется с настоящими ведьмами, в этом я уверена.

— А что, если мы и есть настоящие?

Валерия в упор посмотрела на Алину. Глаза у той округлились. Она моргнула. Отлично, сейчас две — три секунды транса, в которые впадает человек, услышавший или испытавший нечто, выходящее за рамки обыденного восприятия. Осторожно взять ее за руку — тактильный контакт очень важен! — другой рукой покачать куколку на скакалке, а потом начать говорить, монотонно и не прерываясь. Валерия сделала вдох, и тут Алина произнесла:

— Я согласна.

Альтера чуть не выронила куколку. Правая рука замерла на полпути к запястью Алины. Что за черт?..

— В смысле, согласна? — задала она глупый вопрос, чувствуя, что от неожиданного изумления сама едва не свалилась в краткое подобие транса.

— Ну, согласна присоединиться к вам, как это называется…вступить, или что-то вроде того. Ты же это собиралась мне предложить?

Валерия растерялась. У нее уже была заготовлена целая мотивационная речь, где умело были расставлены основные сигналы, специально подобранные для Алины: про яркую, событийную жизнь, не похожую на ту, которой живут обычные люди; про силу, открывающую новые горизонты и смыслы частного бытия; в конце концов, про этого ее пропавшего мужика, по которую, как поняла Валерия, Алина сохнет и которого никак не может забыть — поможем, отыщем, вернем — и все в таком духе. И вдруг такое. Она посмотрела на куколку, которую все еще держала в руке, и убрала ее обратно в карман.

— Ты думаешь, я не догадалась? — Алина хитро посмотрела на Валерию и пьяно подмигнула. — Я, вообще-то, не дура, если что. И кое-что в жизни видела. Так что сразу все поняла. И про Инквизитора, и про вас троих, когда вы тут нарисовались — ну, про вас не в тот же момент, конечно, но попозже сообразила. Так сказать, сложила два и два. А еще я чувствую. Ну, ты понимаешь, наверное. Инквизитора, например, иногда чувствую: не вижу его, а так, как будто промелькнет такое что-то перед глазами, словно уснула на секунду…Ну и вас вот с Викой тоже почувствовала, что вы не такие…не обычные… В общем, я согласна. Давай, говори мне, что делать.

Слова немного заплетались, как ноги пьяного, но содержание неприятным образом удивляло проницательной точностью, на хмельной бред никак не похожей. Валерии очень захотелось просто встать и уйти: она почувствовала себя как цыганка, попытавшаяся заговорить случайного прохожего и нарвавшаяся на мастера эриксоновского гипноза. Встать, уйти, а потом позвонить Виктории и доложить о случившемся. А может быть, даже не беспокоить госпожу Приму, а сразу вызвать в бар Керу с ножиком. Ситуация была не просто нестандартной, а какой-то тревожной, даже пугающей.

Но Валерия осталась на месте. «В ней сила», — что ж, может быть, старой полумертвой карге и в самом деле виднее, кого нужно звать в потрепанный Инквизитором ковен, как тренер знает, когда нужно выпустить на поле сильного форварда на помощь выдохшейся команде. Что ж, тем лучше: Валерии меньше мороки, если Алина оказалась столь сообразительной и заранее согласной на все.

— Ну, если ты готова, — начала она, — и если уверена в твердости своего решения, то тогда…

— А что такого есть в моей жизни, чтобы я была не готова?! — неожиданно зло выкрикнула Алина и с силой опустила стакан на стойку. Толстое стекло ударилось о полированное дерево. Виски плеснулся, потек маслянистой пленкой по внешней стенке бокала. Худощавый мужчина и бармен замолчали и разом повернули головы. Даже кельтские рокеры в музыкальных колонках будто примолкли, прервав свои хриплые трели.

Валерия почувствовала себя неудобно.

— Тише, тише… — пробормотала она.

— А что тише-то?! — Алину несло. — Сама спросила. Вот я и отвечаю тебе: с чего бы я была не готова? У меня за всю жизнь даже подруг нормальных никогда не было, представляешь? И сейчас нет никого, кроме вас. Мне тридцать лет, между прочим, а у меня ни мужа, ни детей. Я, положим, и сама ни к чему такому не стремилась, но все равно. Одна работа. Полгода назад встретила единственного мужчину, с которым захотела остаться, так и тот сбежал. Говорят, когда любишь, в животе бабочки летают. Моль у меня там сейчас летает…полупьяная…

Алина замолчала и отвернулась, прикрывшись рукой. Белые пальцы зарылись в упавшие на лицо золотистые волосы. В пабе повисла неловкая тишина; мужчина за стойкой и Дэн деликатно не смотрели в их сторону и делали вид, что ничего не произошло, но сами — Валерия была в этом уверена — слушали во все уши.

Она разозлилась. Эта вывернутая наружу в отчаянном крике боль потерянности и одиночества была ей так знакома и понятна, что Валерии показалось, будто не Алина, а она сама внезапно проговорилась, рывком обнажив прилюдно постыдные душевные раны, ранее стеснительно скрытые от посторонних — и вот, пожалуйста, эти самые посторонние навострились и с любопытством слушают, будто комический скетч, горькую женскую исповедь.

— А что это мы замолчали? — строго спросила она. — Темы для разговоров закончились?

Дэн отвернулся и принялся поправлять бутылки на полке. Небритый мужчина уткнулся в экран телефона.

— Ты, — Валерия ткнула пальцем в сторону бармена, — принеси нам воды. Видишь, женщине плохо.

Дэн с удивительной для его габаритов легкостью бесшумно исчез за дверью кухни.

— А ты, — обратилась Альтера к мужчине, — сиди вот так и не смотри в нашу сторону.

Ирландские панки, поймав настроение, перестали орать и понимающе заныли на волынках что-то заунывное. Хоть кому-то не надо объяснять, как надо себя вести.

Она повернулась к Алине. Та по-прежнему прикрывала лицо рукой. Валерия слезла с высокого барного табурета, тихонько прикоснулась рукой к вздрагивающим плечам и негромко сказала:

— Следующий раз мы собираемся на Белтайн, в ночь на первый день мая. Я позвоню тебе и скажу, когда и где встретимся.

Алина молчала. Валерия слегка сжала ее плечо, бросила деньги на стойку, надела пальто и вышла за дверь.

Проспект был похож на подземные катакомбы: влажный сумрак, неясные тени, источенные временем стены, стискивающие узкую расселину дороги и тротуаров, непроницаемо темный свод ненастного неба. Прелая сырость вмиг пропитала ткани одежды, осела на волосах и лице.

В какой-то момент там, в пабе, Валерии стало настолько жалко Алину, что она подумала, не оставить ли все, как есть: никаких приглашений на шабаш, никакой общей судьбы с сестрами ковена — поработать немного с памятью, а остальное сотрет алкоголь. Но сейчас, выйдя наружу, в тоскливые сумерки самого яркого, жизнерадостного времени года, поняла: нет, надо поступить так, как изначально решила. Потому что так будет лучше не только для нее, но и для несчастной Алины: очистительный пламень, в который Валерия намеревалась превратить костры Белтайна, принесет покой каждой из мятущихся душ.

Она достала телефон и набрала номер.

— Я все сделала, Вика. Поговорила. Алина будет присутствовать на мероприятии.

— Молодец, Лера! Вот видишь, можешь ведь, когда захочешь!

«Ты пока даже не представляешь, что я могу, — подумала Валерия. — Но скоро узнаешь. Да, очень скоро».

24 апреля 20… года.

Диана откинулась на спинку кресла, едва не мурлыча. Запустила длинные сильные пальцы в густые волосы на затылке, потянула до сладостной боли; погладила ладонями обнаженную крепкую грудь с мгновенно откликнувшимися на прикосновение сосками; потянулась руками к гладко выбритому лобку, но остановилась. Любая эмоциональная реакция Керы мгновенно приводила к мощному выбросу сексуальной энергии, будь то злость, раздражение или радость, и чем ярче была эмоция, тем сильнее ныли напрягшиеся соски на груди, сводило медленной истомой бедра и жарче разливалось в низу живота жидкое, тягучее пламя. Сейчас радость была очень сильна — ликование хищника, поймавшего добычу в ловушку — но Диана решила повременить с удовольствиями. Через несколько часов у нее будет возможность для наслаждений.

Девочка Катя, десятилетняя куколка с голубыми глазами, согласилась на встречу этой ночью. Новая виртуальная подружка Дина Герц по прозвищу «Дикая Кошечка» расположила к себе девочку почти сразу: она уже много знала о мальчиках, умела поддержать разговор почти на все темы, не забывала рассказывать Кате, какая та умная и красивая, восхищалась ее песиком по имени Чапик, и наконец предложила с ней встретиться. Сама Дина, согласно странице в Социальной сети, была из Москвы, но всего на одну только ночь приехала в Петербург вместе с мамой — и как можно было бы не увидеться с новой подругой? Идея сбежать ночью из дома, пока ее мама работает в ночную смену, а потом утром вернуться так, что та ничего не заметит, показалась Кате великолепным, интригующим приключением, которых не так-то и много было в ее обыденной жизни. Она жила с мамой одна — отец бросил их, когда Кате не исполнилось и одного года; подружки в школе и во дворе, Социальная сеть до утра — все это было знакомым и скучным, а тут такое событие! Последним аргументом стала поездка на мотоцикле. «Знаешь, какая у меня мама крутая? — писала ей «Дикая Кошечка» Дина. — На мотоцикле гоняет, на самом настоящем, спортивном! Она согласилась за тобой заехать и прокатить ночью по городу! А потом возьмет нас с собой в клуб, на всю ночь, представляешь?!» Катина мама работала по две смены на упаковочной линии завода по производству стирального порошка; у нее не было мотоцикла и насыщенной ночной жизни, только руки с сухой покрасневшей кожей и усталая, добрая улыбка. Разумеется, говорить ей о своих планах Катя не стала, да и зачем, все равно ничего не узнает. Девочки договорились, что мама Дины заедет на мотоцикле за Катей к одиннадцати вечера. Кера боялась того, что новая подружка захочет предварительно созвониться, даже запаслась телефоном с подставным номером и хотела, хоть это и против правил секретности, привлечь к делу кого-нибудь из Жанниных малолеток, но обошлось. Нынешним детям достаточно сообщений в Сети.

Диана потянулась всем телом, как кошка — «Дикая Кошечка», да, детка, очень дикая! — и посмотрела на часы. Восемь вечера. Часа два назад она проводила Терцию до порога борделя и договорилась, что заедет за ней к десяти, чтобы вместе доехать до дома. Нужно было что-то решать. Для выполнения заказа Артура все было готово: подготовлено место в цеху заброшенного завода у северной оконечности города, есть оператор и по совместительству осветитель, сменщик безвременно опочившего Тараса — ни намека на татуировки, все пальцы целы — в данный момент, вероятно, везет в своей старой «Газели» железную койку и толстую полиэтиленовую пленку на съемочную площадку. Рисковать этим всем не хотелось. Да и сроки уже поджимали.

Кера взяла мобильник и набрала номер Жанны.

— Привет, дорогая!

В трубке на заднем плане слышен был звук телевизора, негромкие голоса, разговор диспетчера по рабочему телефону: «Да, Элечка делает ануслинг…да, и окончание в рот тоже возможно…»

— Жанна, тут такое дело, — начала, немного стесняясь Диана, — у меня сегодня очень важная встреча по бизнесу, отменить вообще никак не получится. Ты сможешь домой доехать сама?

Секундная пауза. «Ну, она такая высокая, восточного типа…»

— Да смогу, конечно, — подумав, ответила Терция не слишком уверена. — А у тебя совсем не получится?

Кера мысленно выругалась.

— Жанна, честно, если бы не было важно, я бы не просила…

— Ну ладно. Думаю, ничего не случится. Конечно, езжай по делам, я понимаю.

Диана облегченно вздохнула.

— Спасибо огромное! Ты только Приме не говори, хорошо? Я позвоню тебе, как смогу, и ты тоже звони, если что!

— Хорошо, без проблем. Позвоню, как доеду домой.

Кера повесила трубку, и встала с кресла, хлопнув в ладоши. Все складывалось как нельзя лучше. Ничего страшного, если Жанна один раз доедет до дома без сопровождения. В конце концов, у Дианы тоже есть свой не такой уж и маленький бизнес, долю от доходов которого она исправно вносила в общий бюджет ковена. Сейчас нужно сосредоточиться на деле. И второй мотоциклетный шлем найти для девчонки.

Жанна отложила в сторону телефон и нахмурилась. Вот так и знала, что Кера недельку поездит с ней вместе, а потом исчезнет под благовидным предлогом.

За окном начинало смеркаться. Выходить наружу одной не хотелось: за последнее время Жанна уже привыкла к тому, что Диана надежно прикрывает ее во время поездок по городу, и сейчас ощущала некоторую уязвимость, как будто сняла бронежилет или отбросила щит. Конечно, можно было позвонить еще одному человеку, который примчится к ней по первому зову и выполнит, что она пожелает. На замену для Керы лучшего кандидата и представить нельзя: мужчина, сильный, серьезный, с оружием и полицейским удостоверением, готовый растерзать за Жанну любого. Тем более, что он сам звонит постоянно, беспокоится, спрашивает, не нужно ли что-нибудь сделать. Терция держала его, что называется, в черном теле, и к своему собственному допускала лишь изредка, но зато если уж это происходило, то делала все для того, чтобы следующей встречи он ждал, будто манны небесной. Так может быть, позвонить? Нет, пожалуй, не стоит. У него сейчас без того есть, чем заняться. Пусть лучше Инквизитора ловит. Не так уж сильно она и боялась: всего-то и дела, один раз доехать до дома. Конечно, тот факт, что убийца уже подобрался однажды к ней на расстояние буквально в несколько метров, не мог не тревожить. Но с другой стороны, если уж рассудить, раньше ему удавалось схватить своих жертв только благодаря их собственной неосторожности. Бедная глупая Шанель уселась к нему в машину сама; наверняка ту же ошибку сделала и малолетка Лолита. Да, Стефанию он вытащил прямо с рабочего места, но она была у себя в кабинете одна, а дверь выходила в глухой двор-колодец в трущобах. Что же касается Белладонны… Терция вспомнила и скрипнула от досады зубами. Ладно, как бы то ни было, ошибок убитых сестер она не повторит: никаких случайных попутчиков, темных закоулков, пеших прогулок — из парадной сразу в машину, заблокировать дверцы, и ехать спокойно до самого дома с охраняемой подземной парковкой, лифт из которой поднимет ее на этаж, к самой квартире. И всего один вечер. Совершенно не стоит бояться.

Жанна уговаривала себя так часа два, но, когда настало время уехать, снова почувствовала беспокойство.

— Ксюша, помоги вынести сумки в машину!

Кареглазая бойкая Ксюша поставила чашку с чаем, кивнула, и схватилась за ручки одной из двух больших клетчатых сумок, стоящих на кухне. Когда пришлось закрыть бордель в центре города, Жанна перевезла на новое место все, что там было, включая запасы белья, полотенец и средств гигиены. Сегодня ей пришло в голову, что в новый салон неплохо бы закупить свежие простыни, пододеяльники, наволочки, а старые переправить на какую-то из других точек; постельное белье поместилось в клеенчатые баулы, в которых одна из новеньких девочек привезла из провинции весь свой не слишком богатый гардероб и другие пожитки. В принципе, Жанна могла бы дотащить все до машины сама, но снова подумала про Инквизитора, Керу, и решила, что лучше выйти из подъезда не в одиночку. Да и не пристало хозяйке салона возиться одной, перетаскивая, словно лоточница, раздутые от тряпок тюки.

Ксюша, накинувшая плащ поверх тоненького пеньюара, ждала в коридоре. Жанна натянула кожаную куртку, легкие сапоги, посмотрелась в последний раз в зеркало, и, решительно тряхнув головой, вышла на лестницу. Пожилая соседка напротив, отпиравшая двери квартиры, неодобрительно покосилась, но промолчала. Одной из статей расходов борделя были затраты на установление дружественных отношений с соседями, и, хотя дружить не всегда получалось, для оплаты терпения и молчания жильцов соседних квартир денег обычно хватало.

Они вышли на улицу. «Инфинити» приветственно мигнул фарами, раздался щелчок отпираемого замка: сработал смарт-ключ, лежащий у Жанны в кармане. Она открыла переднюю дверцу, поставила на сидение сумочку, и потащила белье к багажнику, очередной раз про себя проклиная отсутствие электропривода задней двери. Опять придется пачкать руки об забрызганную грязью ручку замка.

— Ксюша, вот сюда ставь.

Девушка обеими руками втиснула сумку в не слишком обширный багажник.

— Все, спасибо, поднимайся наверх, а то выскочила с голыми ногами, смотри, как бы не продуло, я дальше сама уже…

— Всего хорошего, счастливо добраться! — звонко попрощалась Ксюша и упорхнула в подъезд. Дверь медленно затворилась. Жанна взялась за ручки второго баула, но неожиданно отпустила их и стремительно обернулась.

Она сама не могла бы сказать, почему.

К ней быстрым шагом приближался мужчина в серой куртке и кепке. На плече тяжело болтался большой расстегнутый портфель. Правая рука мужчины что-то сжимала в кармане, а глаза были совершенно безумные.

Аркадий Романович Каль вошел во двор дома на Московском проспекте около восьми часов вечера. Осмотрелся: у знакомой парадной был припаркован надменный серебристый «Инфинити». Аркадий Романович неспешной походкой продефилировал вдоль всего дома, внимательно оглядываясь по сторонам. Странно, но рядом с автомобилем Жанны не было красно-черного мотоцикла. Неужели она сегодня одна?!

Впрочем, выводы делать рано. Зловещая спутница рыжей ведьмы могла приехать с ней вместе в машине: устала ездить на байке, или были другие причины. В любом случае, нужно ждать. Каль по-прежнему неторопливо прошел к детской площадке и устроился на лавочке так, чтобы видеть двери подъезда: отсюда до них было метров двадцать пять или чуть больше. Пересечь это расстояние — вопрос нескольких секунд. Он поддернул повыше «молнию» на куртке, надвинул на глаза кепку, подвинул поближе портфель, сунул руки в карманы: правая прикоснулась к теплому пластику электрошокера, левая ощутила под тонкой тканью твердую выпуклость ножен на поясе. Маленький мальчик в ярком комбинезоне, что-то лопоча и смеясь, раскачивался на качелях под присмотром молчаливой мамаши. Еще двое детей лазали, будто лемуры, по причудливо переплетенным лесенкам вокруг горки, похожей на творение Гауди. Их родители сидели на лавочке: папа уткнулся в планшет, мама — в мобильник. Аркадия Романовича единожды проводили взглядами и потеряли к нему интерес: на пьяного не похож, на бродягу тем более; мало ли, почему приличного вида мужчине захотелось посидеть во дворе на скамейке.

Через два часа стало темно и заметно похолодало. Обманчивая весенняя оттепель растворилась в ночи, как лукавая клубная вертихвостка, которая, обильно угостившись коктейлями за чужой счет, делает ручкой своим кавалерам из окошка такси. Аркадий Романович то сидел, то снова вставал, не спуская взгляда с подъезда. Холод пробрался под куртку и стискивал сердце. Дети с родителями ушли с опустевшей площадки. Прохожих, идущих домой через двор, становилось все меньше. Машины построились в ряд вдоль поребриков у газонов. В доме напротив горел свет почти во всех окнах, золотистые фонари превращали поздний вечер в волшебную ночь. Каль посмотрел на часы. Было без четверти десять.

Двери парадной открылись. Обзор со скамейки на детской площадке был частично закрыт большим припаркованным джипом, но Аркадий Романович увидел рыжие кудри, а рядом — темноволосую голову. Значит, все-таки двое. Он выдохнул, расстегнул портфель, положил руку на деревянное ложе обреза и встал. От цели его отделяли три десятка шагов.

На половине пути он остановился: рядом с Жанной была вовсе не высокая мотоциклистка. Какая-то девушка, низенькая и чуть полноватая, заталкивала огромную сумку в открытый багажник «Инфинити». Каль в замешательстве остановился. Невысокая девушка между тем попрощалась и скрылась в подъезде. Жанна осталась одна: стояла перед раскрытым багажником спиной к Аркадию Романовичу. Еще одна большая сумка стояла у ее ног.

Медлить было нельзя.

Инквизитор сунул руку в карман, стиснул шокер так, что заскрипел пластмассовый корпус, и быстрым шагом направился к Жанне. Она нагнулась за сумкой. Ему показалось, что в ночном воздухе он уже различает сладковатый запах духов, но тут Жанна внезапно резко выпрямилась и обернулась.

Инквизитор успел заметить, как расширились, округлившись от ужаса, ее бледно-голубые глаза, и в тот же миг выхватил из кармана шокер, занося его для удара. Жанна отшатнулась. Он шагнул вперед, целясь в худую, жилистую шею над воротом кожаной куртки, но тут тяжелый портфель соскользнул с плеча и повис на правой руке, опустив ее вниз. Инквизитор дернулся, сбрасывая ремень, а Жанна, оскалившись, неожиданно нанесла хлесткий удар носком сапога по колену. Получилось сильно и точно. Сустав хрустнул, дикая боль на мгновение ослепила Инквизитора вспышкой белого света. Ведьма взвизгнула, зарычала, встала в стойку и ударила противника по лицу, раз и два, быстро, остро, как учили ее на дополнительных курсах по кикбоксингу в фитнесс-клубе. Веснушчатые кулаки были жесткими, как копыта. Инквизитор, еще не пришедший в себя после удара в колено, почувствовал соленый вкус крови из рассеченной губы и неловко попятился. Жанна, сверля его взглядом свирепо прищуренных глаз, пружинистым шагом придвинулась ближе и уже была готова снова напасть, но Инквизитор успел размахнуться и с такой силой врезал ей левой, что едва не потерял равновесие. Жанну развернуло, отбросило к автомобилю, и она врезалась лбом в край открытой крышки багажника. Перед глазами у нее поплыло, она стала медленно падать на спину, и почувствовала, как сильные руки хватают ее за воротник и пояс на джинсах. Инквизитор рывком поднял костлявое тело хозяйки борделя и швырнул ее внутрь багажника. Там было не настолько просторно, как в «Волге», и Жанна застыла в неестественной позе, изогнувшись сломанной куклой. Кровь с рассеченного лба заливала глаза липким и красным, мир вокруг потемнел, гудел и вращался, она полностью потеряла ориентацию в пространстве, но все же пыталась подняться, выбраться или встать, цепляясь скрюченными пальцами за мешок со старым бельем, пластик пола, спинку сидения. Потом что-то ярко сверкнуло, затрещало, в воздухе запахло озоном, и Жанна почувствовала, будто голову разом стиснуло со всех сторон черным обручем. Она дернулась и затихла.

Разряд был такой силы, что дрожь прошла по руке до локтя. Инквизитор стоял и смотрел, как тело Жанны расслабилось и опало, нелепо согнувшись между клетчатой сумкой и внутренней боковой стенкой багажника. Второй раз бить ее током, пожалуй, не стоит. Хватит одной Белладонны. Он быстро проверил карманы рыжей ведьмы: связка ключей, видимо, от квартиры, мобильник, жевательная резинка, плоский прямоугольник из черного пластика, похожий на электронный ключ-карту — и с силой захлопнул багажник. Огляделся. Во дворе ни души. Только желтые окна укоризненно таращились сверху. Если кто-то увидел то, что сейчас здесь случилось, Инквизитор узнает об этом очень и очень быстро. В голове промелькнули образы: мелькание синих и красных огней, голос из мегафона, выстрелы. Он помотал головой. Сейчас нужно сосредоточиться. Соберись.

Хромая и морщась от страшной боли в колене, Инквизитор с трудом поднял портфель, повесил его на плечо, взялся за ручки стоящей на земле сумки, дотащил до задней дверцы салона и затолкал внутрь. Поковылял к месту водителя: дверца открыта, рядом на пассажирском сидении стоит желтая сумочка. Он сел за руль, захлопнул дверцу и пошарил под рулевой колонкой в поисках ключей зажигания. Их не было. Более того, не было и самого замка. Инквизитор в растерянности смотрел на приборную панель, похожую на пульт управления звездолетом из фантастических фильмов. До этого в его жизни было всего две машины: собственные «жигули», проданные лет двадцать назад, и принадлежавшая покойному тестю «Волга», и сейчас в роскошном, пахнущем кожей и клубничным парфюмом салоне модного внедорожника он чувствовал себя, как мужчина, всю жизнь проживший с женой, и, оказавшись внезапно в постели с юной красоткой, не знающий, что с нею делать и как завести. Где у нее проклятая кнопка?!

Точно, кнопка. Кто-то рассказывал, что новые автомобили заводятся без ключа. А вот, кстати, и кнопка, там, где полагается быть зажиганию, справа внизу, у рулевой колонки. Инквизитор осторожно нажал — двигатель ответил утробным, могучим урчанием. Так, с этим разобрались. Теперь выключить телефон ведьмы, спрятать в карман, сумку — вон отсюда, широким взмахом через спинку сидения в багажник. На ее место поставить портфель — пусть будет обрез под рукой, просто на всякий случай.

Все, можно ехать. По его расчетам, на место, где две недели назад закончила свой жизненный путь Белладонна, добираться нужно около часа, если не торопясь. А он торопиться не будет. Не стоит превышать скорость, когда у тебя в багажнике оглушенная женщина, а рядом в портфеле ружейный обрез.

Инквизитор тронул рукоять автоматической коробки передач и тихонько нажал на педаль. Машина плавно двинулась с места, покорившись мужским незнакомым рукам, выехала из двора и влилась в поток автомобилей на широком проспекте.

Жанна очнулась дважды. Первый раз она пришла в себя от страшной головной боли. Вокруг было темно, все качалось, тряслось, а нос ее упирался в жесткую клетчатую ткань большой сумки. Мысли ворочались нехотя, будто спросонья. Несколько секунд ушло на то, чтобы вспомнить и осознать: она в багажнике собственной машины, схвачена Инквизитором, который едет туда, где ее не ждет ничего хорошего. Жанна попробовала пошевелиться. Не вышло: все тело онемело, как будто она его отлежала, мышцы подрагивали тошнотворной мелкой дрожью. Может быть, это было и к лучшему: она лежала, неестественно скрючившись, лицо и колено левой ноги упирались в баул с бельем из салона, правая была вытянута, одна рука прижата к груди, другая завалилась за спину. На животе, перевернувшись вверх дном, лежала ее желтая сумка. Жанна поводила глазами, попробовала разжать губы и почувствовала, что кожа лица будто стянута густой липкой массой. «Кровь, — подумала Жанна. — Я, кажется, ударилась головой». Она попыталась издать какой-нибудь звук; из горла вырвался писк полузадушенной мыши. Память опять подсказала: вспышка, треск, запах озона. «Этот гад ударил меня шокером. Вот оно что».

Впрочем, к ней вернулось сознание — это уже хорошо. Руки и ноги связаны не были, значит, есть шанс восстановить контроль над телом через какое-то время. Только вот сколько у нее этого времени? За окном в ночной черноте проносились редкие ярко-синие фонари: автомобиль мчался явно где-то за городом, увозя ее то ли в дачный поселок, то ли попросту в лес.

Обгоревшее тело Шанель, прикрученное удавкой к столбу. Сгоревшая заживо Стефания. Задохнувшаяся Белладонна. Нет, нужно не думать об этом. Соберись, Терция, черт тебя подери. Давай, попробуй напрячь мышцы, потихонечку, понемногу. Если ты поможешь своему телу, оно поможет тебе.

Скорость движения снизилась. Жанна услышала, как включился сигнал поворота, и машина плавно свернула с шоссе — показалось, что на обочину. Но нет, судя по мягкости хода, под колесами все еще был асфальт. Наверное, что-то вроде «зеленой стоянки» для дальнобойщиков. За спинкой сидений кто-то тяжело завозился, застонал, потом открылась дверца и машина качнулась: сидевший за рулем человек вышел наружу. Терция сжалась. Ни руки, ни ноги так и не слушались, только пальцы немного сгибались в ответ на попытки ими пошевелить.

Крышка багажника широко распахнулась, вспыхнула тусклая лампочка. Черная мужская фигура заслонила редкие звезды в глубине темно-синего неба, потом нагнулась вперед, и Терция увидела лицо Инквизитора: глаза вытаращены, черты искажены страхом и яростью, рассеченная ударом губа распухла и перепачкана кровью, под левым глазом лиловый кровоподтек — нечеловеческий лик боли, ужаса и неминуемой смерти. Инквизитор, хрипло дыша, посмотрел на Жанну, как будто не видя ее, расстегнул куртку и достал из ножен на поясе большой охотничий нож. Терция попыталась дернуться и закричать, но тело только беспомощно вздрагивало, как сломанная заводная игрушка, а воздух сочился сквозь голосовые связки с хриплым, придушенным сипом. Инквизитор принялся рыться в сумке с бельем, вытащил из нее большую двуспальную простынь и начал с ожесточением кромсать ее лезвием. «Совсем спятил», — со страхом подумала Жанна, но нет: нарезав из простыни несколько длинных лоскутьев, Инквизитор свил их в некое подобье веревки и принялся связывать Терции ноги и руки, безжалостно стягивая их с такой силой, что конечности снова стали неметь, но уже не от действия электричества, а из-за пережатых сосудов. Закончив вязать, он критически оглядел хозяйку борделя, запелёнатую в простыни, служившие рабочим местом для десятков трудолюбивых сотрудниц, кивнул, и снова вытащил из кармана шокер. «Нет!», — мысленно закричала Жанна, но было поздно: затрещал, разрывая сознание, разряд тока и она снова провалилась во тьму.

Второй раз Терция очнулась от болезненного удара о землю. В рот и глаза лезла жидкая грязь, колючие остатки мертвой прошлогодней травы и сгнившие листья. Она лежала на левом боку, связанная по рукам и ногам от запястий и до локтей, и от щиколоток до коленей. В непроницаемом мраке маячили черные многорукие силуэты кустов и деревьев, похожие на глубоководных чудовищ. Тьму рассеивал только свет фар, направленный в противоположную от Терции сторону, да далекое мерцание звезд: тут, за городом, они были ярче, крупнее, и столпились на небе, бесстрастно взирая на предстоящее зрелище. Жанна принялась извиваться в грязи, стараясь подняться, и тут ей неожиданно помогли: перед глазами возникли ноги в поношенных, грязных ботинках, и сильные руки, схватив ее за подмышки, приподняли и посадили, ударив о жёсткую землю жилистой задницей. Она тут же стала заваливаться набок — заведенные за спину онемевшие руки и стянутые вместе ноги не давали возможности сидеть устойчиво — ее снова подхватили и опять усадили, на сей раз покрепче, с такой силой вдарив задом о землю, что Жанна завыла.

— Твою мать!

Так, значит голос вернулся, пусть и немного осип по дороге.

Рядом с ней присел Инквизитор. Жанна не без удовольствия заметила, что левую ногу он не согнул, а вытянул в сторону и вперед, и сидит, упираясь одной рукой в землю. Лицо Инквизитора разделяла тень: одна сторона освещена тусклой лампочкой в салоне автомобиля, а другая окутана тьмой. Правда, сейчас его лицо немного разгладилось и уже не было похоже на устрашающую маску театра Кабуки, а глаза смотрели задумчиво и немного печально. Кепка куда-то пропала, и бритый наголо череп влажно поблескивал.

— Во имя Господне, аминь, — негромко проговорил он.

Жанна попробовала рассмеяться, но вместо смеха получился вороний грай, разнесшийся в гулкой лесной тишине.

— Наверное, мы можем сегодня поговорить по несколько упрощенной схеме, — произнес Инквизитор, задавая вопрос то ли Жанне, то ли себе самому. Она уже приготовилась сказать все, что думает о нем и его схемах, хоть сложных, хоть упрощенных, но раздался еще один звук: негромкий, механический, посторонний. Некоторое время оба прислушивались: связанная женщина в грязной одежде, с перемазанным кровью и грязью лицом, и сидящий рядом мужчина. Звук повторился. Как по команде оба повернулись к распахнутому настежь багажнику. Будь сейчас лето, Жанна могла бы решить, что где-то в одежде или в других вещах запутался шмель, и жужжит, пытаясь выбраться на свободу.

«Это же телефон», — сообразила она. Она чувствовала, что нагрудный карман, где обычно лежал ее личный смартфон, опустел: Инквизитор его вытащил, но не знал, что у нее есть еще один мобильник, рабочий, и именно он сейчас жужжал и вибрировал в сумке. Видимо, это понял и Инквизитор: быстро поднялся, хромая, доковылял до машины и начал копаться в багажнике. Жанна услышала, как со стуком и звоном раскатывается содержимое раскрытой и перевернутой сумки. Жужжание стихло, но через секунду возобновилось и стало громче: звонивший еще раз набрал ее номер. С телефоном в руке Инквизитор приблизился к Жанне и, сунув под нос светящийся синим экран, строго спросил:

— Это кто?

Она посмотрела. На дисплее обеспокоенно мигали буквы: «Максим Штольц».

Личный телефон был выключен, рабочий не отвечал. Штольц положил мобильный на стол, встал и принялся ходить по кабинету, пытаясь уговорить себя, что волноваться не стоит.

Или стоит?

В последние две недели Штольц звонил Жанне почти каждый вечер, исключая те дни, когда она звонила сама: сообщала, что все хорошо, она уже дома, и никуда выходить точно не собирается. В последние четыре года Макс звонил ей ненамного реже: три, четыре, пять раз в неделю, с того самого дня, как впервые увидел ее, с того дня, когда она к нему обратилась по делу — за оперативным прикрытием, взамен предыдущего, выбывшего из игры по объективным причинам куратора. Штольцу всегда нравились пышнотелые юные девы, русоволосые, томные, нежные. Чем его зацепила тощая рыжая тетка, старше его лет на восемь, с костлявым телом в веснушках и худым, неприятным лицом, он не знал и не хотел об этом раздумывать. Во многой мудрости есть много печали, но еще больше печали содержится в размышлениях о свершившемся факте, вот и Штольц воспринял внезапную страсть как факт, как реалию жизни. Жанна держала его на расстоянии — он не страдал, жила своей жизнью — его это устраивало, так как давало возможность оставаться собой, циничным одиночкой, городским волком, каким он всегда себя видел, а если по каким-то причинам она слишком долго не подпускала к своему телу, то и не имела ничего против, если он по необходимости пользовался каким-то другим, хоть бы даже и в одном из ее борделей. Были ли у нее другие мужчины, помимо него? Штольц не знал, но это было неважно, так как с Жанной их связывали странные, но прочные узы, которые только и могут удерживать вместе двух разнополых, свободных и одиноких хищников. Любил ли он ее? Что за глупости. Зависел? Ну, как сказать. Мог ли убить за нее? Несомненно. Правда, пока ничего такого не требовалось. Жанна и ее подруги справлялись сами — он увидел это на ярком примере несчастного Ферта, случае, который потряс даже его, видавшего виды оперативника уголовного розыска. Штольц был отнюдь не дурак и догадывался, что из себя представляет таинственный женский клуб, к которому принадлежит Жанна, но не думал, что все настолько серьезно. Но в подробности этой стороны ее жизни он тоже вдаваться не собирался. Достаточно было того, что сейчас и над ней, и над остальными нависла угроза, устранить которую пока не очень-то получалось, а после неприятности с арестованным Фертом и смерти одной из Жанниных проституток, возможности Штольца в поисках Инквизитора серьезно ограничили сыщики из столицы. Поэтому Макс сосредоточился на безопасности Жанны, хоть она и не просила об этом: ежевечерне удостоверялся, что она в безопасности, и только тогда покидал рабочее место: присутствие в здании Главка давало ему ощущение причастности к мощи полиции города, которой, если понадобится, он может воспользоваться для защиты своей рыжей пассии. Штольцу было известно, что Жанну охраняет Диана, с которой он был знаком и уже при первом же взгляде на которую, еще два года назад, ему стало ясно, что эта женщина стоит двух вооруженных мужчин. Но все же дополнительный контроль не был лишним. Береженого Бог бережет. Хотя в том, насколько тщательно Он оберегает именно Жанну с подругами, у Макса были обоснованные сомнения.

И вот, пожалуйста: личный телефон выключен вовсе, к рабочему никто не подходит. На часах уже почти одиннадцать вечера. Один аппарат разрядился, у другого отключен сигнал? Или она все еще на работе, занята, и просто не может ответить? Штольц набрал номер салона на Московском проспекте.

— Здравствуйте, Максим Юрьевич! — его номер, конечно же, знали.

— Привет, Таня, — он тоже узнал голос одной из администраторов. — Жанна на месте?

— Нет, Жанна Викторовна уехала…сейчас скажу, когда…

Штольц слышал, как администратор Татьяна спрашивает у кого-то: «Ксюша, во сколько Жанна ушла?».

— Вот, мне подсказали, что уехала час назад. Что-то случилось?

— Нет, я просто так позвонил. Спасибо, Таня, хорошего вечера.

Час назад. Почему же молчат телефоны? Штольц сделал еще один звонок на рабочий мобильник — безрезультатно, и вспомнил: GPS-передатчик. Точно! Он же сам помогал в свое время выбрать и установить на «Инфинити» Жанны маячок под сидение, и код активации был ему прекрасно известен.

Через несколько минут Штольц уже видел на экране смартфона отмеченное местоположение автомобиля — и не верил своим глазам. Согласно данным навигации, машина Жанны стояла на том самом месте, где почти две недели назад обнаружили тело Дарины Ткачевой, востребованной проститутки борделя «Фифа» и одной из тех, кого Жанна именовала «сестрами». Какого черта Жанне там понадобилось? Что за дьявольщина? Кстати, возможно, именно дьявольщина и имела место: может быть, в тесном кругу этих «сестер» принято встречаться в подобных местах после смерти одной из них…какие-то там обряды или ритуалы… Но интуиция оперативника подсказывала, что дело плохо. Если Жанна и принимает сейчас участие в каком-либо ритуале, то, скорее всего, в таком, после которого остается обгорелое тело и табличка с надписью «ВЕДЬМА» на вколоченной в землю неструганой палке. Оставался последний способ проверить: набрать номер Дианы.

В трубке монотонно зазвучали гудки. Если и она не ответит, подумал Штольц, то он поедет к этому чертову лесу и будет ждать у съезда с трассы, пока…

Но Диана ответила — недовольная, будто кошка, которую отвлекли от еды.

— Да, Макс.

— Диана, привет. Жанна с тобой?

К месту встречи Кера приехала минут на десять пораньше. Мотоцикл, приглушенно урча, как ночной хищник, вкатился под арку в обширный квадратный двор, с трех сторон огражденный стенами исполинских новых домов. Сотни окон горели в ночи, как фракталы множества глаз гигантского паука, нависшего в темноте над гаражами, скамейками, детской площадкой и спящими автомобилями. В небе едва заметно мерцали редкие тусклые звезды. Было пусто и тихо, только в дальнем конце двора на лавке ворочался кто-то, время от времени то ли вскрикивая, то ли пытаясь петь.

Диана остановилась, уперлась в асфальт каблуками мотоциклетных ботинок и сняла шлем. Слева от нее, освещенная тусклой лампочкой под козырьком крыши, невысокая лестница вела к двери парадной. Она присмотрелась: все верно, вот номер нужной квартиры. Скоро железная дверь откроется, и девочка Катя, беззаботных десяти лет от роду, выйдет, чтобы прокатиться на мотоцикле вместе с мамой своей новой подруги. Диана вначале подумывала, не поехать ли на автомобиле: у нее был черный «Камарро», на котором она каталась зимой, когда не было никакой, даже самой малой возможности использовать мотоцикл, но потом передумала. Пусть будет байк. На первый взгляд могло показаться, что это не лучший транспорт для предстоящего дела, но нет. Во-первых, как ни странно звучит, на мотоцикл к незнакомому человеку не так страшно садиться, как забираться в машину: сохраняется иллюзия мнимой свободы, в отличие автомобиля с его закрытым салоном и запертой дверцей. Во-вторых, сидя на узком сидении за водителем, мчащимся на бешеной скорости по ночным улицам, не будешь ныть, говорить, что передумал и хочешь домой, или в приступе паники колотить руками по боковым стеклам и пытаться распахивать дверь — остается только вцепиться покрепче, молясь, чтоб доехать живым и здоровым. В-третьих, Диана не представляла себе человека, который спрыгнет на ходу с несущегося мотоцикла — а вот из машины, бывало, пытались выпрыгивать. Хорошо, что девчонка загорелась идеей ночного катания: не успеет опомниться, как они уже выедут за город, а еще минут через десять — пятнадцать окажутся у покореженных железных ворот заброшенного завода, похожего на город, оставленный исчезнувшей цивилизацией. Оба партнера Дианы уже там: молчаливый технарь ставит свет и прилаживает камеру, а второй раскладывает инструменты или курит, сидя на железной койке с прицепленными к высоким спинкам четырьмя парами прочных ремней.

Только бы Катя не подвела. Диана уже пожалела, что сама не спросила у нее номер мобильного. Она достала смартфон и зашла в Социальную сеть: новых сообщений в адрес Дины Герц не поступало, а Катя «Ромашка» Романцева была онлайн четыре минуты назад. Значит, скоро выйдет, подумала Кера. Если уж оторвалась от компьютера.

Телефон в руке внезапно завибрировал и разразился тревожной трелью. Диана посмотрела на имя, замелькавшее на экране вместо страницы Социальной сети, и нахмурилась. Как же, однако, не вовремя.

— Да, Макс.

— Диана, привет! Жанна с тобой?

Сердце стиснуло от дурного предчувствия.

— Нет, я тут отъехала по делам ненадолго, а что?

В трубке стало очень тихо.

— Макс? — позвала Диана. — Что-то случилось?

Раздался протяжный вздох. Когда Штольц снова заговорил, голос его был севшим, как после громкого крика.

— Машина Жанны стоит сейчас на том месте, где нашли труп вашей знакомой, Дарины, — сказал он. — Один телефон выключен, другой не отвечает. Я думал, может вы вместе, но…

Диана слушала, чувствуя, как ярость и страх поднимаются к горлу, будто лава из жерла вулкана, и начинают клокотать мрачным, звериным рычанием.

— В общем, я сейчас выезжаю туда, — в ровном тоне голоса Штольца Диана услышала те же эмоции. — И попытаюсь по дороге кого-то из местных ребят подтянуть, они ближе, может, успеют…

— Где это место? — спросила Диана.

— За кольцевую, по двадцать первой трассе, через Разметелево…

— Скинь сообщением координаты. Я тоже еду.

Диана дала отбой и сунула телефон в карман, хотя ей хотелось швырнуть его сейчас что есть силы о стену дома. Один раз, всего один раз она отлучилась по личному делу, а этот подонок будто только и ждал такого момента, чтобы нанести свой удар. В том, что Жанна попала в руки Инквизитора, сомнений у Керы не было. «Тварь, — мысленно прорычала она. — Вот ведь тварь».

Диана нахлобучила шлем, рывком затянула ремень, и рванула с места так, что из-под заднего колеса полетели мелкие камни и жидкая грязь. Двигатель взревел, как несущийся в битву берсерк. Мотоцикл развернулся на месте и вылетел через арку на широкий проспект, мгновенно разогнавшись до сотни и продолжая наращивать скорость. До северного участка кольцевой было совсем близко, нужно только выскочить на въезд эстакады и дальше без остановок мчаться в объезд города на восток. «Только бы успеть, — думала Кера, не столько стремясь вырвать Терцию из рук Инквизитора, сколько страстно желая, чтобы он сам не успел ускользнуть. — Только бы успеть».

Мотоцикл выскочил на скоростную трассу и исчез в темноте, мигнув воспаленным яростным глазом заднего фонаря. В эту же самую минуту от здания на Суворовском проспекте сорвался с места серый джип «Прада». Штольц тоже боялся, что не успеет, и, хоть проработал в полиции большую часть своей жизни, о задержании злодея он думал сейчас меньше всего.

Катя Романцева вышла из двери подъезда в пять минут двенадцатого. Она была девочкой аккуратной и не любила опаздывать, но ее задержал Чапик: песик почему-то никак не хотел отпускать свою маленькую хозяйку, беспокойно носился по дому, заглядывал Кате в глаза, а когда она уже надела кроссовки, вдруг залаял — громко, визгливо, припадая на передние лапы. Пришлось разуваться, угощать его сушками, гладить, пробовать отвлечь мячиком, но ничего не помогало. В конце концов Катя просто закрыла Чапика в маминой спальне, стараясь не обращать внимания на лай и глухие удары по двери. Она снова обулась, посмотрелась в высокое зеркало — самые лучшие, расшитые блестками джинсы, розовая футболка с MY LITTLE PONY, сверху короткая курточка — и вышла из дома.

Но во дворе никого не было: ни мамы девочки Дины, ни мотоцикла, только какой-то пьяный возился на скамейке вдали. Катя подождала немного, зашла со смартфона на страницу в Социальной Сети: Дина была там всего три минуты назад. Катя постояла, немного походила кругами, и разочарованная вернулась домой.

— Так и думала, что эта Дина все только врала и хвастала, — сообщила она Чапику, вне себя от радости прыгавшему вокруг и норовившему лизнуть ее в нос. — Надо будет удалить ее из друзей.

— Это кто? — повторил Инквизитор.

Жанна злобно взглянула на него исподлобья и плюнула.

— Мужик мой, вот кто. Сейчас приедет и жопу тебе надерет.

Инквизитор посмотрел на сидящую на земле ведьму: в жестких рыжих кудрях застрял лесной сор, лицо перемазано запекшейся кровью и грязью, одежда испачкана, шрам на веснушчатом лбу блестит и сочится сукровицей. Он нагнулся и коротко, без замаха, ударил ее по лицу открытой ладонью. Раздался шлепок, голова Жанны дернулась, запрокинувшись на тонкой шее.

— Значит, у нас не так много времени, — спокойно сказал Инквизитор.

Он выключил ее телефон, бросил в траву рядом с просекой, повернулся и молча направился к машине. Терция обеспокоенно завертелась, провожая его глазами.

— Послушай, я не шучу, — заговорила она. — Это в самом деле звонил мой мужчина, мы с ним должны были встретиться полчаса назад, так что он точно будет меня искать. И между прочим, он полицейский, оперативник, ты слышишь?

Инквизитор вернулся, поставил на землю портфель с расстегнутыми замками, кряхтя и морщась от боли, присел у ног Терции и вытащил нож.

У Жанны пересохло во рту. Если Макс действительно начнет беспокоиться, если догадается проверить, где находится ее автомобиль по GPS-маячку, если после этого сразу помчится сюда…Сколько на это уйдет? Полчаса, час? Нужно что-то придумать, нужно постараться протянуть время, пока этот гад не взялся за дело всерьез. Пусть даже ей удастся избежать смерти, но и остаться на всю жизнь калекой с переломанными ногами в ее планы никак не входило.

Инквизитор тем временем немного подумал, примерился, и начал разрезать на Терции сапоги чуть пониже обвивающих ноги веревок из простыней. От его спокойной и неспешной деловитости Жанну бросило в дрожь. Она заерзала, попробовала пошевелить стянутыми за спиной руками, но без толку: самодельные узы не поддавались. Острое блестящее лезвие тем временем вспарывало тонкую кожу сапог.

— Эй, что это ты делаешь? Обувь дорогая, между прочим.

Инквизитор продолжал молча кромсать.

— Подожди, подожди, ну, остановись на минутку, давай поговорим…

Жанна почувствовала, как острый металл хищно впился ей в ногу; по щиколотке потекло густое и теплое. Она дернулась и заорала.

— Ай, да что ж ты меня ножом режешь!

— Извини, — машинально ответил ей Инквизитор.

Прозвучало нелепо.

Он стащил с ее правой ноги отрезанную часть сапога с подошвой и каблуком, отшвырнул в сторону и стащил со стопы окровавленный тонкий носок. Худые пальцы с алым лаком на длинных ногтях забелели во тьме. Лезвие врезалось в кожу второго сапога.

— Я сегодня совершенно не подготовился к нашей встрече, — сообщил Инквизитор, орудуя ножом, — поэтому придется импровизировать. Я весьма поверхностно разбираюсь в анатомии, поэтому бить ножом наугад опасаюсь, главным образом, из-за возможной слишком быстрой кровопотери. А вот что происходит со стопами, мне хорошо известно: крови, конечно, будет изрядно, но не настолько, чтобы наше общение сделалось невозможным. Да и ноги сейчас хорошо перетянуты, так что думаю, обойдется без геморрагического шока.

Он рывком стащил с ноги Терции неровно откромсанный обрезок левого сапога. Теперь обе ее обнаженные белые стопы торчали наружу. Инквизитор положил на холодные влажные пальцы свою горячую руку и перехватил нож лезвием к себе.

— Нет, нет, секунду подожди, послушай, послушай меня…

Он вопросительно взглянул в глаза Жанны.

— Ну?

Она лихорадочно старалась что-то придумать. Что-то, что позволит как можно дальше отсрочить момент, когда она узнает на практике, сколько крови может вытечь из искалеченных стоп.

— Слушай, ты же нормальный человек, давай нормально поговорим, — Жанна старалась поймать его взгляд; сейчас взгляд и лицо Инквизитора были совершенно бесстрастны, но это пугало не меньше, чем та маска ненависти и страха, которую она видела в момент нападения и в автомобиле. — Скажи мне, что тебе нужно, мы все обсудим…

Инквизитор кивнул.

— Хорошо. Как выяснилось, у нас нет времени на церемонии, поэтому официальную часть с получением признания в ведьмовстве я пропущу. Будем считать, что ты изобличена показаниями двух свидетелей, что, в какой-то степени, так и есть. Я знаю, кто ты, а ты знаешь, кто я. И знаешь, что мне нужно: имена, контакты всех остальных и адрес места ваших сборищ. Расскажи мне все, и тогда посмотрим, как поступить дальше.

Никого выдавать этому упырю Жанна, разумеется, не собиралась, но Инквизитор ждал ответа, а отвечать нужно было быстро.

— Хорошо, без проблем, — закивала она, — договорились. Записывать будешь?

— Запомню, — заверил он.

— Ну, если что, все контакты есть у меня в телефоне, можешь позже проверить. Так, значит, начнем: Абакирова Эля, она у нас главная, Харитонова Ксюша — это самая молодая, Мармеладова Настя…

Жанна перечисляла своих проституток и думала, когда же остановиться. Выдумывать имена на ходу она не рискнула — могла запнуться и сбиться, и к тому же, вздумай Инквизитор проверить, он действительно найдет их всех в записной книжке ее телефона. Сейчас главное — это время. Так, еще пару имен, а потом нужно выдумать место, где они якобы собираются…

Сильная рука сжала тонкую лодыжку, словно тисками, и широкое острое лезвие, стремительно описав полукруг, вонзилось в верхнюю часть правой стопы. Жанна заорала, упала на спину, завертелась, пытаясь перевернуться, вырваться, отползти, но Инквизитор держал ее крепко. Она была готова к боли, но не к такой — словно разом порвались все нервы, а в голову изнутри ударили раскаленной кувалдой. Во рту стало приторно сладко, подкатили слабость и тошнота, но лишиться чувств ей помешала все та же боль: яростная, огненная, пульсирующая. Инквизитор выдернул нож; ощущение было такое, что оторвалась большая часть ступни. Жанна, зажмурившись, мотала по земле головой, разметая прошлогодние истлевшие листья.

— Не нужно врать, — строго сказал Инквизитор. — Хитрость мной не приветствуется.

Он подался вперед, вцепился в густые рыжие кудри и потянул, заставляя Терцию снова принять сидячее положение. Она открыла глаза и с ужасом уставилась на правую ногу, не узнавая ее: плоть вздулась, побагровела, пальцы раскорячились в судороге, а посередине набухающего кровоподтека истекала густой темной кровью широкая рваная рана.

— Вот как мы поступим, — Инквизитор, держа ее за волосы, развернул к себе лицом и приблизил. — Я буду задавать вопросы. На какие-то из них я знаю ответ, на какие-то нет. Ты станешь мне отвечать, но правдиво. Попробуешь снова солгать — начну отрезать пальцы. Ты поняла меня?

Жанна попыталась кивнуть, но не получилось: стальная хватка стянула волосы на затылке с такой силой, что еще, кажется, самую малость, и они оторвутся вместе с кожей.

— Поняла…я…

— Вот и славно, — Инквизитор отпустил ее волосы и снова схватился за ногу. — Сколько сейчас ведьм в ковене?

Терция пыталась думать: Лолита, Шанель — кто-то из них заговорил, это ясно, может быть, даже обе, хотя знали они очень немного… но число сестер было им точно известно.

— Семь, — просипела она. — Было одиннадцать, пока ты не нарисовался.

Где же Макс? Сколько уже прошло времени? И сколько еще у нее получится протянуть?

Инквизитор кивнул.

— Ответ принят. Назови мне ваши клички и прозвища.

Шанель и Лолита наверняка рассказали ему и об этом. Но черт возьми, она не хотела называть врагу, этому неудачнику, ничтожеству, лысому гаду их священные имена. Может быть, обойдется?..

— Никнивен, Моргана, Геката…

Удар пришелся почти в то же самое место: нож разорвал кожу и плоть рядом с раной и скользнул в нее, пробив ногу насквозь. Инквизитор крутанул рукоятку, проворачивая широкий клинок. Кости плюсны затрещали. Терция завизжала, упала, завыла на высокой, пронзительной ноте; вой раскатился по лесу и вернулся из мрака эхом, таким тоскливым и жутким, как будто его подхватила болотная нежить.

— Назови ваши прозвища!

Жанна стиснула зубы, дыша через нос. Перед глазами полыхали, вращаясь, черные звезды.

— Клички и прозвища!

Она почувствовала, как железные пальцы мучителя стиснули мизинец на правой ноге, вывернули до хруста в суставе, а потом ощутила прикосновение липкого от крови клинка.

— Прима! — выкрикнула она и разрыдалась. — Альтера! Терция! Кера! Лисса! Проксима! Инфанта!

— Ответ принят.

Жанна, всхлипывая, лежала, повернув голову к автомобилю. «Инфинити» стоял рядом, с распахнутой дверью, открытым багажником, освещенным неярким, мягким светом салоном: кожа знакомых сидений, вот тут небольшая вмятина на порожке — неловко припарковалась, под переднее кресло закатилась недопитая бутылка воды — надо же, а она не заметила… Машина была уютной, родной, безопасной, и ничего общего не имела с ночным лесом, болотом, болью, кровью, грязью и этим типом, который убьет ее, точно, убьет…

— Назови место проведения шабашей!

— Вилла… — начала она и в ужасе осеклась.

Проклятие! О Вилле Боргезе Инквизитор ничего не мог знать: Шанель и Лолита, как полагается, попадали туда только с повязками на глазах, а больше никто рассказать ему об этом месте не мог.

— Что за вилла? — быстро спросил Инквизитор.

— Загородный дом, — ответила Жанна. — Загородный дом нашей… Нет!!!

Нож полоснул по мизинцу, вгрызаясь в сустав у самой стопы. Инквизитор вывернул палец сильнее, налег, послышался хруст и скрип железа о кость.

— Дача! — заорала Жанна. — Дача за городом! Черт! Сука!

Последний нажим рассек лоскут кожи и мизинец упал на траву.

— Что за вилла?!

Слово «Боргезе» уже готово было вырваться из ее сведенного криком горла, но вокруг неожиданно посветлело. Два мощных луча рассеяли темноту, послышался рокот мотора. Из-за поворота на просеку выехал автомобиль.

Инквизитор рывком развернулся и сунул руку в раскрытый портфель.

— Витя, вот этот поворот. Заезжай, только аккуратно, что еще за проселок тут, неизвестно. И дальний свет включи.

— Изольда Тристановна, может быть, остальных подождем?

Изольда поморщилась. За два дня стажер Витя, парень со стальными мускулами и цельнометаллическим мозгом, так и не запомнил, что по имени и отчеству называть ее не надо. В сочетании с именем отца, который в свое время стал жертвой родительской увлеченности рыцарскими романами, а потом сам, повинуясь странному безотчетному импульсу, решил усложнить жизнь единственной дочери, ее собственное имя звучало как издевка в квадрате. Нет, конечно, никто не издевался, даже и легких шуток на тему ее имени не позволял, в последние десять лет так уж точно. В школе, впрочем, тоже не особо доставали: отчасти из-за отца, который, даром что Тристан, служил полковником уголовного розыска и по праздникам часто бывал приглашаем на общешкольные мероприятия для тематических бесед; отчасти потому, что главными насмешниками в любой школе выступают мальчишки, а с ними Изольда дружила, ибо была пацанкой, гоняла в футбол, откликалась на «Изя» и обладала отличным ударом с правой. Пять лет назад, когда она пришла в уголовный розыск ОМВД родного города Кировска, коллеги поначалу немного посмеивались, конечно: девушка в УР это в принципе нонсенс, а еще с таким именем… Но очень быстро перестали смеяться: отчасти, конечно, из-за отца, к тому времени дослужившегося до генерала и благополучно переехавшего в Москву, но в большей степени из-за железной хватки, упорства, ну и из-за отличного удара с правой, конечно. Изей, правда, ее никто в отделе не называл. Зато вот стажера, атлетичного Витю, подсунули именно ей: Изольда попыталась отправить его на оперативный учет или в отдел оперативно-розыскной информации, но парень хотел практики в уголовном розыске, и третий день она терпела обращение по имени-отчеству, почти смирившись и стараясь не раздражаться.

— Некогда остальных ждать, — сказала она. — Поезжай.

Видавший лучшие времена корейский автомобиль съехал с трассы, и, переваливаясь, стал пробираться по просеке, будто по узкому коридору меж черных стен из густых кустов и деревьев. Лучи фар выхватывали судорожные переплетенья голых ветвей, искривленных худосочных стволов и заросли высокой мертвой травы. Витя вцепился в руль и уставился вперед, поджав губы. Боится, что ли?

Когда в одиннадцать вечера в отделение позвонил оперативник из Петербурга, ни Изольды, ни Вити на месте не было: прошла информация, что недалеко от дорожной развязки у моста через Неву видели угнанный днем раньше автомобиль. Машину они не нашли, зато оказались ближе всех к тому месту, о котором буквально прокричал дежурному питерский сыщик. Толком никто ничего не понял, но достаточно было того, что прозвучало слово «Инквизитор». В сочетании с указанным местом, где, как все знали, две недели назад нашли очередную жертву самого разыскиваемого в настоящее время преступника, это побуждало к действиям немедленным и решительным. Два экипажа патрульных выехали буквально через минуту, но сейчас они, вероятно, только переезжали мост, а шустрый Витя, которого Изольда посадила за руль своего пожилого седана, уже домчал их до места.

И вот теперь дурацкий вопрос, а не подождать ли нам остальных. Нет, правда, может, боится?

Первый вопль донесся из леса минут через десять — как будто бы прокричала тоскливо какая-то жутковатая птица.

— Изольда Тристановна, слышите?

Она слышала. Как и следующий крик, и его уже нельзя было спутать со звуками ночного леса: в нем кроме раздирающей боли различались слова человеческого языка.

— Ну-ка, Витя, нажми!

Стажер нажал. Автомобиль повело по весенней грязи. Просека резко свернула налево. Впереди она чуть расширялась, образуя подобие поляны, и едва выехав к ее краю, Витя затормозил. Метрах в пятнадцати впереди стоял серебристый «Инфинити» с открытыми дверцами; рядом с ним на земле дергалась человеческая фигура — руки за спиной, ноги обмотаны какими-то белыми тряпками. Над фигурой горбатым стервятником нависал другой человек и в руке его блестел нож.

Витя ойкнул. Изольда чертыхнулась и рванула застежку куртки, добираясь до плечевой кобуры. Человек с ножом развернулся, выхватил что-то из стоящего рядом портфеля и встал.

— Берегись! — закричала Изольда.

Полыхнуло пламя и грянул грохот. Машина вздрогнула, зазвенело стекло и один яркий луч света потух. Витя резко рванул ручку переключения передачи и нажал на педаль; автомобиль, воя, как раненый зверь, резко сдал задом, чуть не въехав в кусты, но выровнялся и спрятался за поворотом.

— Хорошо, молодец, — пробормотала Изольда, сжимая в руке рукоять табельного пистолета. — Теперь стой, а потом медленно подавай вперед. У нас еще одна фара есть, машиной прикроемся и…Да стой, я тебе говорю! Витя! Слышишь меня?

Стажер Витя с остекленелым взглядом крутил рулем, по наитию направляя машину задним ходом обратно к шоссе. Изольда выругалась и схватилась за руль.

— Да стой же ты!

Витя затормозил.

— Не слышишь меня?! Очнись!

— Он в нас стрелял, Изольда Тристановна, — сообщил Витя.

— Заметила! Дальше что?

— Я туда не поеду.

Препираться было некогда. Изольда распахнула дверцу и выскочила наружу.

— Наших предупреди, как подъедут, что преступник вооружен, — выкрикнула она, но автомобиль снова взвыл и рванулся прочь, подпрыгивая и неуклюже виляя задом.

«…, — подумала Изольда, и добавила, — … …»

Она пригнулась и побежала вперед.

В ночной темноте злодей ее вряд ли заметит, а вот его, освещенного лампой в салоне «Инфинити», будет видно гораздо лучше. Стрелял он, насколько она успела заметить, из обреза двустволки, и патрон в одном из стволов уже разрядил, а на перезарядку потребуется время. С восемью патронами в штатном «макарове» и запасной обоймой у нее были отличные шансы.

Когда Изольда добежала до поворота и выглянула из-за кустов, преступник стоял над своей связанной жертвой и поливал ее чем-то из небольшой пластиковой канистры. В другой руке он держал обрез. Бритый череп отсвечивал желтым. Изольда встала, взяла пистолет двумя руками и прицелилась.

Он выстрелил инстинктивно, не целясь, как кусается зверь, внезапно попавший в ловушку. Мощной отдачей обрезанные по самое ложе стволы подбросило вверх, и обрез едва не выскочил из скользких от крови пальцев. Инквизитор увидел, как зарядом картечи разворотило фару автомобиля, который, завывая передачей заднего хода, скрылся за поворотом.

— Тебе конец! — заорала Жанна и визгливо захохотала. — Тебе конец!

Она принялась раскачиваться, хрипло затянув какое-то жуткое песнопение из незнакомых, пугающих слов.

Ситуация вышла из-под контроля. Рыжая ведьма не обманула: кто-то действительно примчался ей на выручку, хотя Инквизитор был уверен, что это не полицейские — на вынырнувшем из темноты автомобиле не было ни опознавательных знаков, ни проблесковых огней. Он не знал, сколько человек сидело в машине, были ли они вооружены, но понимал, что вряд ли один выстрел заставит их отступить. Зато ему самому отступать было некуда: единственная дорога к трассе была теперь перекрыта, а с другой стороны, всего через километр с небольшим, просека упиралась в реку. Тупик. Оставалось попытаться разыграть те карты, которые еще оставались у него на руках. Если повезет, то удастся оторваться от преследователей, а потом затеряться в ночном лесу. Но сначала нужно довести дело до конца.

Не выпуская обреза из рук, Инквизитор бросился к открытому автомобилю и выхватил из салона небольшую пластиковую канистру с бензином, купленную по дороге сюда на пустынной заправке — как раз почти сразу после того, как спелёнатая обрезками простыней Жанна получила второй удар током. Он зажал канистру подмышкой, с хрустом, будто ломая шею птенцу, скрутил крышку и принялся поливать горючей жидкостью раскачивающуюся в подобии транса ведьму. В неподвижный воздух ночного леса ворвались ядовитые пары. Жанна прервала свои безумные напевы и завопила, мотая головой и разбрызгивая в разные стороны капли бензина с намокших жестких кудрей. По лицу поползли потеки грязи и крови. Канистра почти опустела, когда раздались выстрелы.

Два отрывистых громких хлопка прозвучали один за одним. Что-то прожужжало мимо, обдало коротким дуновением теплого воздуха, с силой ударилось в невидный во тьме ствол дерева; зашуршала, осыпаясь, кора. Краем глаза Инквизитор успел заметить вспышки в той стороне, где скрылся прибывший на выручку Жанне автомобиль.

Значит, все-таки вооружены.

Он отбросил канистру и с размаха уселся на землю, привалившись спиной к борту «Инфинити». В темноте затрещали кусты.

— Полиция! Вы окружены! Бросайте оружие и выходите с поднятыми руками!

Голос был звонкий и женский. Инквизитор криво усмехнулся. Конечно, полиция, так он и поверил. В лесу уже было бы светло от прожекторов, гомонили бы десятки людей и хрипел мегафон — или что там еще используют полицейские для переговоров с преступниками. Одна женщина? Не смешите. Очевидно, что кто-то из ковена подоспел на подмогу попавшей в беду ведьме. Если бы он поддался на уловку и вышел, отбросив оружие, его бы тут же изрешетили пулями, а может быть, что и похуже. Нет уж, не выйдет. Инквизитор переломил обрез, достал еще теплую гильзу и загнал в пустой ствол новый картечный патрон.

Изольда видела, как злодей спрятался за машиной. С того места, где она находилась, его не было видно. Что делать? Ждать подкрепления? А что если в это время маньяк успеет поджечь свою жертву, на которую успел вылить несколько литров бензина? Нужно подобраться поближе, решила она. Если не давать ему высунуться, то можно преодолеть расстояние, которое их разделяет, обойти джип с другой стороны, а дальше… Там разберемся. Изольда выдохнула, выскочила из-за кустов и вскинула пистолет.

Хлопнул еще один выстрел и пуля со звоном вонзилась в стойку автомобиля рядом с открытым багажником. От неожиданности Инквизитор упал на левый бок, прижимая к груди обрез. Рядом с ним повалилась на землю, чтоб не получить шальной пули, и Жанна: ее облепленное мокрыми волосами лицо, все в разводах поплывшей косметики, грязи, бензина и крови, оказалось напротив Инквизитора на расстоянии вытянутой руки. Ведьма посмотрела ему в глаза сквозь спутанные космы и растянула губы в торжествующем злобном оскале. Еще один выстрел прогремел совсем рядом, и Инквизитор услышал, как пуля вошла в спинку заднего кресла в салоне. По просеке пробежали и замерли чьи-то шаги. Враг подбирался все ближе. Он повернул голову и посмотрел под машину, пытаясь разглядеть в темноте, нет ли кого-то с другой стороны. Никого. Он осторожно сел и выглянул из-за заднего бампера. Ему показалось, что на фоне черного леса мелькнула какая-то серая тень. Инквизитор отшатнулся назад, подобрался, положил палец на спусковую скобу и поджал правую ногу, готовясь вскочить.

До «Инфинити», за которым укрылся преступник, оставалось шагов десять — пятнадцать. Изольда, пригнувшись, метнулась вперед, но увидела, как из-за заднего бампера высунулась и мгновенно спряталась бритая голова. Она замерла на мгновение, присев, подождала, потом снова вскочила, и, вытянув руку с оружием в сторону автомобиля, побежала вперед.

Инквизитор резко поднялся.

— Осторожнее! — крикнула Жанна.

Изольда остановилась, повернувшись к машине, и увидела два черных ствола, глядящих ей прямо в лицо, и вытаращенные глаза человека, сжимающего обрез. Темноту разорвала мгновенная яркая вспышка, раздался раскатистый грохот.

Инквизитор увидел, как в десяти шагах от него светловолосая женщина с пистолетом в руке упала, будто сраженная громом.

Они подъехали почти одновременно. Диана на несущемся с ревом «Дукати» нагнала серый джип Штольца примерно за километр до съезда с шоссе, а меньше, чем через минуту, они разом остановились перед стоящими на обочине двумя полицейскими автомобилями с включенными проблесковыми маяками, и каким-то невнятным седаном с разбитой фарой, к которому привалился здоровенный, коротко стриженный парень в спортивной куртке и джинсах. Рядом стояло несколько человек с автоматами в форме патрульных. «Опоздали», — подумал Штольц и скрипнул зубами. Он выпрыгнул из машины, на ходу выхватывая документы.

— Кто старший?

От группы полицейских отделился один, неповоротливый, одутловатый, и вразвалку направился к Штольцу, поправляя ремень автомата на выпирающем животе. Он уставился в раскрытое удостоверение, как мог, подтянулся и махнул рукой, отдавая честь.

— Старший лейтенант Полупуднев! Прибыли на место согласно…

— Что тут происходит? Почему стоите?

— Товарищ майор, согласно имеющейся информации, группа неустановленных лиц осуществляет в лесу стрельбу из автоматического оружия. Была обстреляна машина капитана Покровской…

— Так чего вы тут ждете, все вместе?! — рявкнул Штольц.

— Товарищ майор, вызвали СОБР, ожидаем прибытия подкрепления…

Откуда-то из лесной темноты один за одним хлопнули выстрелы. Штольц окинул взглядом группу патрульных: шесть человек с АКСУ и табельными ПМ, не считая здоровяка у разбитого автомобиля. Он посмотрел на стоящего перед ним толстяка, и тот увидел во взгляде оперативника нечто такое, что заставило его отступить на шаг и судорожно сглотнуть. Штольц, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не врезать старшему лейтенанту меж глаз, обернулся: в нескольких метрах за ним как черное изваяние застыла Диана, восседая на своем черно-красном спортбайке и расставив длинные ноги. Штольц махнул ей рукой и крикнул, то ли лишь ей одной, то ли и всем остальным:

— Быстро за мной!

«Прада» резко съехал с трассы и запрыгал по узкой, неровной дороге, исчезая в лесу. Следом за ним, заревев, устремился «Дукати» Дианы. Старший лейтенант Полупуднев потоптался немного, подумал, и все же решился:

— Давайте все по машинам! Следуем за майором.

«Только не торопясь», — добавил он про себя. Если верить стажеру Вите, на поляне в лесу засел целый отряд до зубов вооруженных бандитов.

Упавшая женщина не шевелилась. Инквизитор было метнулся к ней, чтобы забрать пистолет, но передумал и, ковыляя, кинулся обратно к машине. Ощущение паники нарастало.

Трясущимися руками он перезарядил обрез и увидел, как Жанна, извиваясь червем, отползает с просеки, пытаясь забраться в кусты. Он рывком схватил ее за окровавленную голую щиколотку, исторгнув пронзительный вопль из ее осипшей от криков глотки, и поволок на прежнее место. Подхватил упавшую на землю канистру с остатками бензина, плеснул еще немного на мотающуюся в стороны грязную голову; поднял нож, отрезал от еще одной простыни длинный лоскут, свернул его в жгут и пропитал последними каплями из канистры.

— Хватит, — прохрипела Жанна. — Все уже кончено, остановись…

— Я не могу, — ответил ей Инквизитор. — Не могу остановиться.

Со стороны трассы донесся рев приближающихся автомобилей. Над черным лесом замерцали желтым, синим и красным отсветы фар и полицейских огней. Инквизитор заторопился, швырнул на переднее сиденье машины обрез, нож и открытый портфель, бросился к открытому багажнику; забыв про больное колено, неловко ступил на левую ногу, упал, стукнувшись головой о задний бампер, и чуть не заплакал от боли. Когда он поднялся, цепляясь на холодный металл автомобиля, из-за темных кустов ударили, ослепляя, лучи мощных фар и большой джип с ревом вырвался на поляну. Жанна торжествующе завопила.

Инквизитор быстро нагнулся, поднял самодельный фитиль и достал зажигалку. Торжество в крике ведьмы превратилось в ужас. Бензин вспыхнул, опалил пальцы, и Инквизитор бросил горящую тряпку в сторону связанной Жанны.

Раздавшийся визг был похож на звук циркулярной пилы. Волосы вспыхнули с жутким треском и исчезли в огне, объятая пламенем ведьма скорчилась пополам, распрямилась, снова скорчилась и покатилась по траве, которая тут же стала дымиться и тлеть. Инквизитор упал в кресло водителя, ткнул кнопку стартера и рванул с места. «Инфинити» повело по грязи, ударив боком о ствол невысокого дерева. Инквизитор вывернул руль, кое-как выровнял и бросил машину вперед. Посмотрел в зеркало заднего вида: из остановившегося джипа выскочил какой-то мужчина и бросился к катающейся по земле, объятой пламенем ведьме, на ходу срывая с себя черную куртку. Остальные машины еще не подоспели. Теперь оставалось только быстрее убраться отсюда как можно дальше, до самой речки, оставить машину в лесу и попытаться уйти.

Хищная черная тень мотоцикла вылетела на просеку. Инквизитор узнал этот байк и зловещего седока, затянутого в черную кожу. «Дукати» подпрыгнул на кочке, вильнул, женщина за рулем на мгновенье уперлась ногой в землю, сохранив равновесие, а затем стала стремительно приближаться. Двигатель мотоцикла ревел, как объятый яростью хищник, ринувшийся за добычей. Через секунду Диана уже настигла «Инфинити», вилявший по узкой дороге, и, задевая черные голые ветки деревьев, начала обходить его справа. Инквизитор в панике дернул рулем, пытаясь ударить преследовательницу бортом машины, но та успела затормозить, увернулась, и снова рванула вперед, обходя теперь с левого борта.

Зашипело, скользя вниз, стекло водительской дверцы. Инквизитор нашарил на сидении рядом обрез и обернулся. С расстояния не более метра на него уставился непроницаемо черный щиток мотоциклетного шлема. Инквизитор выпустил руль, высунул в окошко обрез и разом разрядил оба ствола в собственное искаженное отражение в темном зеркальном пластике. Брызнули, разлетаясь, осколки. Полсотни крупных картечин мгновенно разворотили Диане лицо, оставив на его месте кровавую яму, разбрызгали мозг по внутренним стенками черного шлема и пробили навылет толстый карбон, разлетевшись во тьме, как железные, злобные осы. Тело Керы сбросило с мотоцикла, ударило о деревья, и оно, закрутившись, будто тряпичная кукла, отлетело в кусты. Оставшийся без хозяйки «Дукати» в бессильной ярости врезался в левую заднюю дверцу «Инфинити» и рухнул, бешено вращая колесами.

Инквизитор отшвырнул обрез на сидение, повернулся вперед и закричал. Лучи фар уперлись в сплошную стену деревьев, перед которой, всего в нескольких метрах, зияла черная щель реки под обрывистым берегом. Инквизитор топнул ногой, зажимая тиски тормозов, но было поздно: две с половиной тонны металла, скользя по слякоти перегною, сорвались с двухметрового обрыва.

«Инфинити» с тяжелым всплеском вошел в густую, темную воду передним бампером, почти мгновенно погрузился до половины, замер, и медленно перевернулся на крышу. Ледяной мрак хлынул в салон через окно водительской двери.

25 апреля, Genikeevka.ru

— Хорошо, что личность установили, — сказала Алина. — С опознанием были бы большие проблемы. Разве что, по татуировкам: у нее тело все расписное и рисунки такие…запоминающиеся.

— Все так плохо? — поинтересовался Чекан и повертел на столе кружку с остатками остывшего кофе.

— Ну как сказать, — Алина откинулась в кресле, чуть потянулась и медленно наклонила голову влево и вправо, разминая затекшие мышцы. День выдался трудным, долгим и, хотя на часах было уже почти восемь вечера, заканчиваться никак не хотел. Она поморщилась.

— Семен, ты же опытный человек, сам понимаешь. Двойной заряд кабаньей картечи с близкого расстояния, там не только от лица — от головы мало что осталось. Что-то из шлема выскребли, конечно, но возможность реконструкции лично у меня вызывает большие сомнения.

Оперативник невесело усмехнулся.

— Согласно водительскому удостоверению, у тебя в морге сейчас находится Диана Львовна Шварценгольд, двадцати восьми лет от роду. Живых родственников нет. Воспитывалась с подросткового возраста в специализированном интернате, куда ее сдали сами родители. Почему так случилось, спросить некого: и отец, и мать уже умерли. Хотя догадаться можно: у Дианы Львовны бурная биография, есть судимость по малолетке, причем за убийство. О последних годах жизни ничего не известно.

— Что-то еще нашли при ней, кроме водительских прав?

Чекан кивнул.

— Бумажник с небольшой суммой денег, две связки ключей, телефон. Из интересного — нож, причем не охотничий, а боевой, я такие в армии видел. И еще совсем странный предмет: пучок каких-то прутьев, перевязанный ниткой. Передали криминалистам, пусть развяжут, посмотрят, вдруг окажется, что это важно.

— А что со второй потерпевшей? Жанна, кажется, да?

— В больнице, — Чекан крутанул кружку сильнее, чуть не уронил, облился и выругался. — Вот же черт, все одно к одному.

Он встал, подошел к раковине в кабинете, пустил воду и принялся оттирать пятно на светлых джинсах.

— В больнице, — повторил он. — В реанимации. Вроде пришла в сознание, но врачи говорят, что допрос пока невозможен. Нога сильно изрезана, но главное — ожоги третьей степени пятидесяти процентов тела. Лицо особенно сильно пострадало, может быть, даже зрение потеряет, полностью или частично. Жить, скорее всего, будет, но совсем не так весело, как раньше. Совсем.

Чекан замолчал, с силой вытирая джинсы мокрыми бумажными полотенцами. Алина вспомнила Жанну: рыжие жесткие волосы, лисья физиономия, кривая улыбка, серебристый «Инфинити» с приторным ароматом в салоне. Сейчас этот автомобиль грудой бесполезного металла погрузился до половины в грязную воду лесной речки, а Жанна, под завязку накачанная обезболивающим, вся в бинтах, неподвижно лежала на койке в палате интенсивной терапии. Да, может, симпатии она у Алины и не вызывала, но того, что с ней случилось, не пожелать никому. «У модельного агентства Жанны хорошие связи в полиции», — пришли на память слова Виктории, и Алина спросила:

— Как Макс?

Чекан помрачнел еще больше, скомкал бумажное полотенце и сел обратно на стул.

— Хреново Макс, вот как. Сидит сейчас и в десятый раз дает показания. Все в больницу рвался, к ней, но пока не отпустили.

— Ты знал?

Семен посмотрел ей в глаза.

— О чем? Что у него какая-то женщина есть? Ну, догадывался, хотя у нас и не принято делиться интимными подробностями. Он же одиночка, разумеется, встречается с кем-то, откуда мне было знать, что там все так…серьезно. Или ты другое имеешь в виду?

Алина пожала плечами. Лицо Чекана посуровело.

— Макс — хороший опер, — твердо произнес он. — Настоящий, понимаешь? И то, что он спутался с бабой, которая бордели содержит, еще ни о чем не говорит. Ладно, пусть даже он и помогал ей там как-то, своими ресурсами или связями, не знаю, но данный факт его плохим сыщиком не делает. К сожалению, не все это понимают. Он уже сутки почти общается со службой внутренней безопасности, объясняет, откуда Жанну знал, в чем участвовал, почему решил, что она в опасности. Про эту Шварценгольд тоже интересуются: кто такая, давно ли знакомы, почему он ей позвонил. В общем, по полной схеме. Это же как болото: можно годами ходить мимо, и ничего, но, если уж оступился — все, пока по самые уши не измажешься, не вылезешь. А можешь и с головой уйти.

— Тебя не коснулось?

— Ну, как сказать, — уклончиво ответил Чекан. — Я только что из Управления, к тебе вот решил заехать. Вопросы задавали, но меня на месте событий не было, так что хотя бы не отстранили пока и фигурантом служебного расследования не сделали. Но вообще, всех коснулось. Знаешь, как это выглядит теперь для столичного руководства? Питерские сыщики мало того, что не в состоянии поймать серийного убийцу, разгуливающего у них перед носом; мало того, что арестовали невинного человека, который у них же в камере умер; так еще, каким-то чудом все-таки найдя Инквизитора, не смогли его задержать: один сотрудник полиции тяжело ранен, другой изобличен в порочащих связях, на месте происшествия женский труп с отстреленной головой, жертва маньяка в больнице, куча вопросов, а преступник ушел. Круто, да?

Алина невесело рассмеялась.

— Не смешно, — насупился Чекан.

— Прости, это нервное у меня. Чего уж веселого. Я так понимаю, злодея так и не нашли?

Чекан покачал головой.

— Нет. Представляешь, что там на месте творилось? Макс не в себе, орет, чтобы вызвали медиков, Жанна…догорает, рядом женщина эта, оперативник из Кировска, еле дышит, машина в реке, труп без лица в кустах, и шесть «пэпсов», которые не знают, за что хвататься и что делать. Ночь к тому же. Пока подъехали опера из области, пока СОБР подтянулся, пока связались с начальством, эвакуировали раненых, вызвали МЧС, чтобы утонувший автомобиль осмотреть — уже и утро. Прочесывать местность никто не стал: кругом темный лес, приказа не было, да и неизвестно, надо это или нет — может, злодей мертвый лежит под водой. Машину, кстати, так и не подняли пока: берег осыпается, земля болотистая, мягкая, опоры для крана нет. Туда водолазы спустились, спасатели. Вода в этой речке очень темная, торфяная, но зато неглубоко. Пошарили, поискали — тела нет. Думаю, он добрался куда-нибудь, например, до Дубровки, и уехал на электричке. Или залез в товарный вагон. Или машину поймал. В общем, ушел.

— А из автомобиля что-нибудь удалось достать? — спросила Алина. — Наверняка же остались какие-то зацепки, улики. У злодея в этот раз не очень-то гладко все прошло, мог в панике наследить, забыть что-нибудь.

— Нашли, конечно. Например, нож, пустой портфель, кепку. Криминалисты уже работают. Когда машину поднимут, попробуют отпечатки снять. Еще два мешка с постельным бельем, но это вряд ли Инквизитор с собой брал на дело. Если про зацепки говорить, то больше всего шансов на то, что поможет обрез, его тоже в машине нашли. Там серийный номер остался, можно установить, на чье имя приобреталось оружие: пока только ясно, что покупали его лет двадцать назад, не меньше. В общем, думаю, это тоже след тупиковый.

— Почему?

Чекан усмехнулся.

— Ты ведь знаешь версию наших столичных коллег? Ну, что Инквизитор — это бывший спецназовец или кто-то еще в этом роде?

— Я бы назвала ее небесспорной.

— Ну да, мы с Максом тоже сначала смеялись. А сейчас я начинаю в это верить. Понимаешь, есть в этом типе что-то такое…ну, ненормальное, что ли. В том, как он действует, например: то ли это неописуемые отвага и глупость, то ли, наоборот, невероятно точный расчет и уверенность в себе. Вот кому могло прийти в голову, что он дважды привезет жертву на одно и то же место? А использовать машину жертвы: не побоялся же, что остановят. Помнишь, мы говорили, что он все очень тщательно продумывает? Этот последний случай продуманным не выглядит вовсе, но ведь все равно, у него опять получилось. И то, как ему каждый раз удается уйти, в этом тоже нечто фантастическое есть, я бы даже сказал, нереальное. Конечно, можно сказать, что ему просто очень везет, но как-то уж слишком много и часто. Так вот, если он действительно бывший сотрудник спецслужб, то ни к чему нас потерянный им обрез не приведет: скорее всего, оружие было куплено нелегально, с рук, причем даже не с первых и не со вторых. Очень трудно поверить, что вот человек купил себе двустволку два десятка лет назад, и она у него так и пролежала в кладовке, пока он ее вдруг не вынул и не решил сделать обрез, и при этом не догадался номер вытравить кислотой. Ладно, по крайней мере узнаем первого владельца оружия, кто знает, может быть, след и дальше протянется.

— А как ты думаешь, сколько еще времени займет поиск владельца по серийному номеру на ружье? — небрежно полюбопытствовала Алина.

Чекан посмотрел на часы.

— Ну, я думаю, что уже есть информация. Мне же теперь не докладывают и в курс дела особо не вводят. Скорее всего, первого хозяина уже установили и утром поедут к нему пообщаться, если, конечно, он еще жив и находится в городе. А почему ты спросила?

— Ты же знаешь, я интересуюсь… — Алина тоже взглянула на циферблат наручных часов. — Ой, Семен, прости, пожалуйста, я тут заговорилась с тобой и совсем забыла, мне позвонить срочно надо! Извини, ладно?

— Понял, не дурак, — Чекан поднялся и пошел к двери. — Будем на связи, если что.

— Подожди минутку! — окликнула его Алина.

Он обернулся.

— Помнишь, я тебя просила одну квартиру проверить, в центре, пустую?

— Да, припоминаю.

— Ты еще сказал, что ребята из местного отделения будут за ней присматривать?

Чекан кивнул.

— Так вот, — Алина замялась, — ты можешь им сообщить, что присматривать больше не нужно?

— Если честно, я не думаю, что они вот так прямо ходят туда и присматривают, — признался Чекан. — Скорее всего, забыли уже. Что-то у тебя изменилось?

Алина кивнула.

— Да. Я передумала. Мне это больше не нужно. Если что, скажи своим знакомым, что Назарова у них в долгу.

Семен покачал головой и молча вышел.

Алина подождала, когда закроется дверь и шаги Чекана стихнут в пустом коридоре, взяла телефон и быстро набрала номер.

Она вышла с работы только после полуночи и уже села в машину, когда позвонил Семен.

— Не разбудил? — голос был совершенно убитый.

— Какое там, — отозвалась Алина, — я только домой собралась. Что случилось?

На то, чтобы установить владельца ружья, из которого был сделан обрез, ушло не так много времени. Поначалу планировалось, что опрашивать предполагаемого свидетеля поедут двое оперативников, утром. Но когда прозвучало имя того, на кого двадцать лет было оформлено это оружие, все изменилось. Столичные следователи сделали то же, что и Алина еще три недели назад: проверили исходящие и входящие вызовы на номера двух мобильных телефонов, узнали про серую «Волгу» — универсал, оформленную на жену, выяснили адрес квартиры на Каменноостровском, и поздним вечером к дому Аркадия Романовича Каля, преподавателя Университета, доктора наук, доцента и Инквизитора, подъехало сразу три машины с оперативниками и автобус спецназа. Они заблокировали все входы и выходы, как можно тише эвакуировали жильцов соседних квартир, взяли под наблюдения окна, выходящие на проспект, и, выбив двери, ворвались внутрь.

Там было пусто. На полу валялась сырая, покрытая грязью одежда, окровавленные бинты, и пара промокших ботинок. Быстрый осмотр показал, что покинувший квартиру преступник собирался в большой спешке: полицейские нашли его паспорт, водительское удостоверение, кредитную карту, а еще запас скотча, стальной проволоки, сломанный шокер, пассатижи с замытыми следами крови, и черную краску. В кладовке обнаружилась скомканная палатка и несколько костюмов для малярных работ; в ящике письменного стола — три подержанных телефона и СИМ-карты. Не было только молотка, а еще ноутбука, провода от которого в беспорядке лежали на столе рядом с толстой пачкой листов, на верхнем из которых значилось: «Апология Средневековья».

— Опоздали всего на полчаса, может, меньше, — рассказывал мрачный Чекан. — Лампочки на кухне и в комнате еще были теплыми.

Портрет скрывшегося преступника был мгновенно отправлен во все отделения всех полицейских служб. Единогласно решили прессу в известность не ставить вплоть до момента поимки маньяка: очень уж отличалась реальность от ранее озвученных версий, к тому же, никому не хотелось опять ошибиться, как со злополучным Фертом. Хотя в данном случае вероятность ошибки стремилась к нулю.

— Долго ему не пробегать, — сказал Семен. — Без документов, без денег, да еще и фотография есть у каждого патруля. Хотя я уже ни в чем не уверен.

Он помолчал и спросил:

— Алина, ты ведь спрашивала у меня про этого Каля, помнишь? Скажи честно, подозревала, что он и есть Инквизитор?

— Нет, — ответила Алина. — Даже не предполагала.

В комнате было тихо той особенной, оцепеневшей тишиной, какая бывает, когда в доме покойник, и собравшиеся в молчании ждут автобус из морга. Валерия знать не знала, что стоящие в углу большие напольные часы в резном футляре из темного дерева, оказывается, ходят. Никогда раньше ей не представлялось повода прислушиваться здесь к тишине, а теперь сухое тиканье механизма звучало громко и четко, как метроном, отсчитывающий утекающие из жизни секунды. Шторы были раздвинуты и гостиную заливал серый жиденький полусвет. Помпезный псевдоампир обстановки казался сейчас неуместным, как яркий галстук при похоронном костюме. А еще было непривычно пусто: ни Керы, ни Терции, только они вдвоем с Примой сидели напротив друг друга в молчании. Не хватало лишь фотографий в траурных рамках на низком столике и стопки водки, накрытой кусочком черного хлеба.

По дороге к старой подруге Валерия думала — и опасалась — что обнаружит ее в обнимку с бутылкой вина или вермута, но не было ни того, ни другого. Значит, все совсем плохо: если человек пьет в ситуации стресса, это, конечно, печально, но еще хуже, если он забывает свои привычки. Такое случается только при по-настоящему больших потрясениях.

Виктория расположилась в кресле, осунувшаяся и постаревшая. Руки сложены на коленях, спина прямая, волосы выглядят так, будто про их существование забыли месяц назад; лицо было бледным и выражения не имело. Никакого.

— Что сказала Алина? — спросила Виктория.

Голос был как старый картон.

— Диана в морге. Жанна в больнице, в реанимации. Врачи говорят, будет жить.

Виктория медленно усмехнулась, и Валерия почувствовала, как по спине побежали испуганные ледяные мурашки.

— Оперативник, знакомый Жанны, вроде как арестован службой собственной безопасности, — продолжала Валерия, — его допрашивают. Во всяком случае, вчера еще было так, сейчас, может быть, отпустили.

— Знать бы еще, какие вопросы ему задавали, — произнесла Прима. — И какие ответы он дал. И вообще, что ему известно. Как зовут этого полицейского?

— Алина обещала узнать.

Виктория кивнула.

— Хорошо, пусть узнает. Нам нельзя это просто так оставлять. Что Инквизитор?

— Ищут. Говорят, что есть зацепки.

Прима снова скривилась в ухмылке, больше похожей на попытку заплакать.

— Зацепки, — сказала она. — Зацепки.

«Его не поймают, — подумала Валерия. — Никто и никогда не сможет поймать ангела, разве что в рядах полицейских окажется новый Иаков».

— Как он узнал, что Жанна останется без охраны? Как, мать его, он узнал, что именно в этот проклятый вечер — в единственный вечер! — Диана уедет заниматься своими делами?! Кто он такой вообще?!

Виктория сорвалась на крик и замолчала, будто бы обессилев.

«Он посланник Божий, — чуть не ответила ей Валерия. — Он Его карающий меч». И он помог ей, да, очень помог: в знак того, что она на верном пути, ангел взял на себя самое трудное — устранение Керы и Терции, которых Валерия боялась больше всего, особенно Керы, с ее силой, реакцией и острым ножом. Теперь ей осталось сделать самое легкое — и сложное одновременно, потому что убить единственную подругу, какой бы она ни была и как бы к ней ни относиться, дело трудное до невозможности. Особенно вот сейчас, когда от надменной и властной госпожи Примы не осталось следа.

Виктория будто услышала мысли подруги: с силой провела рукой по лицу, словно прогоняя навязчивый сон и приосанилась.

— Шабаш состоится при любых условиях, — твердо сказала она. — Ночь Белтайна мы с тобой не пропускали ни разу, и в этот раз не пропустим. Даже если этот гад доберется до Инфанты и Проксимы, даже если он убьет Алину, плевать. Соберемся вдвоем, ты и я, как в старые годы.

Валерия сглотнула в горле комок и кивнула. Виктория улыбнулась и посмотрела Альтере в глаза — нет, не Альтере, подруге Лере из далекого детства.

— Ты прости меня, — вдруг сказала Виктория. — Я бываю такой сучкой иногда, правда. Я знаю. Ты все равно моя лучшая подруга, ближе тебя у меня никого нет, как ни крути.

И подумав, добавила:

— И у тебя, кстати, тоже ближе меня нет никого.

«Благодаря тебе, — подумала Валерия. — Все благодаря тебе и твоей Бабушке».

— Так что Белтайн состоится, — продолжила Прима. — Иначе Бабушка не простит, ни мне, ни тебе. Готовь все, что надо, организуй, приводи Алину. Прорвемся, Лерка, главное, вместе, да?

— Да.

— Значит, с этим решили. Ты узнала, в какой больнице лежит Жанна?

— В НИИ «Скорой помощи», на ожоговом.

— Что ж, значит, нужно ее навестить.

Снова повисло молчание. Часы стучали бесстрастно, как плотник, сколачивающий гроб или строящий эшафот. Секунды ползли, отсчитывая движение жизни от плохого к худшему.

— Ты уверена?.. — спросила Валерия.

Виктория поморщилась.

— Лера, не начинай. Уже все обсудили, разве не так?

В другое время Прима не стала бы разговаривать на тему уже принятых ею решений. Ее правота не обсуждалась, слова не подвергались сомнению. Но сегодня все было иначе. Один на один со старой подругой можно было позволить себе на какое-то время перестать держать образ Княгини, Хозяйки и Госпожи, особенно если учесть реальную перспективу очень скоро потерять эти титулы вовсе вместе с остатками ковена, а, может статься, и с жизнью. Виктория вздохнула, закатила глаза и заговорила с Валерией, как говорят порой с неразумным, но все же любимым ребенком.

— Я понимаю тебя, Жанна наша подруга. Думаешь, мне легко принимать это решение? Но посуди сама: во-первых, ее будут допрашивать. И не кто-то из тех, на кого мы можем влиять, а те самые московские сыщики. Конечно, Жанна про нас им ничего не расскажет, я в этом уверена, но будут вопросы: и про бордели, и про убитую Белладонну, и про Диану, а если еще докопаются до ее бизнеса с малолетками… Возникнет очень, очень много вопросов, и к чему они приведут, никому неизвестно. Про деньги тоже могут узнать. Понимаешь?

Валерия понимала, что мнительная и осторожная Прима перестраховывается. Исследование предпринимательской деятельности Жанны грозило бедой только самой Жанне, но Виктория опасалась, что в процессе расследования может выясниться — правда, совершенно неясно, как именно — что Терция, как и все сестры, отдавала десятую часть всех своих доходов на нужды ковена, причем отдавала лично Виктории. Может быть, не будь всей этой истории с Инквизитором, попадись Жанна на сутенерстве или торговлей несовершеннолетними девочками в другое время, Прима не беспокоилась бы так сильно. Но сейчас она боялась всего, и решения за нее принимал именно страх.

— Во-вторых, — продолжала Виктория, — Инквизитор жив и находится на свободе. Он знает Жанну и наверняка попробует завершить начатое. Предположим, он не доберется до нее в больнице, но что будет, когда она выйдет? Если он станет следить за ней? Если в конце концов возьмется на нас?

Валерия промолчала. Виктория нагнулась вперед и накрыла своей рукой руку подруги.

— И потом, давай будем откровенны: ты бы хотела жить полуслепой, с обезображенным навеки лицом, без волос, страшилищем, у которого все тело в шрамах? Мне кажется, что любая из нас в такой ситуации приняла бы смерть, как избавление, разве не так?

Валерия опять ничего не сказала. Прима похлопала ее по руке и подытожила:

— Ну вот и славно. Сейчас я переоденусь, и мы поедем.

Прима и Альтера вошли в клинику через тридцать минут после того, как закончились часы посещения больных. Отводить глаза обе умели прекрасно, и ни один охранник на входе, ни одна медсестра или врач их не задержали и не задавали вопросов: разумеется, все их видели, но никто не заметил, и тем более, не запомнил. Они поднялись на нужный этаж и, стуча каблуками, пошли рядом по пустынному коридору: Виктория в светлом плаще, Валерия в черном — две подруги, две ведьмы, два ангела смерти.

У входа в палату на стуле сидел молодой полицейский. Этот, конечно же, их заметил — потому что настроен был видеть и замечать. Тут одним отводом глаз было не отделаться. Прима немного отстала, пропуская Альтеру вперед. Полицейский поднялся навстречу:

— Здравствуйте, посещение потерпевшей временно запрещено…

Валерия достала куколку и показала патрульному.

— Как ты думаешь, какого цвета у нее трусики?

Тот ошарашенно замолчал. Альтера быстро взяла полицейского за запястье; он отшатнулся было, но замер.

— Диарея, — сказала Альтера. — Страшный понос. Тебе срочно нужно в сортир, прямо сейчас.

Она отпустила руку. Молодой человек стоял, моргая голубыми глазами.

— Что стоишь? — прикрикнула ведьма. — Беги быстрей, сейчас обделаешься!

Полицейский развернулся и припустил прочь по коридору. Виктория проводила его взглядом, пока он не скрылся за полупрозрачной дверью у входа на отделение, кивнула и проговорила:

— Идем.

В палате был полумрак, тишина, пахло лекарствами, антисептиком, плохо вымытым «судном» и болью. Жанна полулежала на чуть приподнятой койке, укрытая одеялом в линялый казенный цветочек и, казалось, спала. Впрочем, понять это было трудно: лицо и голову полностью закрывали бинты, в прорезях напротив глаз залегли тени, а к тому месту, где должен был находиться рот, прижималась маска с загубником и длинной трубкой, ведущей к аппарату искусственной вентиляции легких. Перебинтованная правая рука лежала поверх одеяла, а в сгиб левой, тоже замотанной сплошным слоем бинтов, была воткнута игла капельницы, висящей на металлической стойке.

— У нас мало времени, — негромко сказала Валерия. — Ее состояние должны проверять очень часто.

Виктория кивнула и тихо позвала:

— Жанна…

Лежащая на койке Терция не отреагировала.

— Жанна, это мы, Вика и Лера…

Валерия отвела взгляд от больной, посмотрела на тумбочку у кровати. В тусклом свете дежурной лампы там поблескивала большая голубая бусина…

…Девочка была толстой, веснушчатой и безнадежно рыжей — уже одного из этих качеств хватило бы для регулярных обидных насмешек со стороны одноклассников, а у нее был полный набор, что позволяло школьным шутникам разнообразить банальный набор обидных острот: «жиртрест», «коррозия», «ржавчины наелась», и прочее в том же духе. Необычное имя — Жанна — тоже добавляло поводов для веселья Светкам, Серегам, Ленкам, Андрюхам и Маринкам. Хуже всего стало в седьмом классе, когда одна из девчонок, случайно увидевшая Жанну без трусов в замызганной душевой спортивного зала, растрепала всем, что у нее и на заднице тоже веснушки. Целый месяц ей приходилось передвигаться по школе, вцепившись в нижний край юбки, ибо каждый мальчишка, даже из младших классов, проходя мимо, считал своим долгом задрать ей подол и заорать: «Мухи насрали!» Жанна тогда убедилась в том, что добрых шуток не бывает, как не бывает беззлобных насмешек, а еще в том, что один раз начав кого-то травить, люди не останавливаются, а только становятся все более жестокими. И тут уже не важно, толстый ты или худой, рыжий или белобрысый: ну вот скажите, какое отношение имеет вес тела к тому, что ей регулярно заливали клеем содержимое портфеля? Как связан цвет волос и запирание в тамбуре запасного выхода под лестницей, куда мальчишки затолкали ее перед уроком с утра, закрыли, просунув в ручку двери черенок швабры, и где она просидела в полной тьме и отчаянии в течение трех часов, пока ее не вызволил школьный завхоз? Что она сделала такого, ради чего стоило обсыпать ее сахарной пудрой в столовой, подкладывать лезвия бритвы в карманы пальто, привязывать все тот же многострадальный портфель к вентилю водопроводной трубы под потолком?

Жанна стояла у окна в коридоре и плакала. Шли уроки, но ей разрешили выйти из класса: достать из волос жвачку, которую ей влепил туда очередной юморист — подошел, улыбаясь, сказал: «Жанка, какие у тебя красивые волосы», и принялся гладить, пока она не сообразила, что к чему. Жвачку Жанна вырвала вместе с несколькими прядями, но в класс возвращаться не стала: стояла и плакала, глядя на синее майское небо, веселое солнце и юные деревца, покрытые нежным зелёным пухом пробивающейся листвы.

— Привет.

Жанна резко обернулась. Рядом с ней стояли две девочки, ее одноклассницы, Вика и Лера — одни из немногих, кто ни разу ее не обидел. Тем не менее, нужно быть настороже.

— Ты чего тут стоишь? — дружелюбно спросила Вика. Она была очень красивой: светловолосая, голубоглазая, стройная — неудивительно, что ее не дразнили, хотя и не дружили особо. Жанне казалось, что Вику немного побаивались даже самые отчаянные хулиганы.

Она всхлипнула и подозрительно прищурилась.

— А вы чего не на уроке?

— Мы к тебе пришли, — ответила Лера.

Лера тоже была красивой, только по-своему: темненькая, серьезная, с глубокими большими глазами. Единственная подруга Вики.

Что этим двоим понадобилось от нее?

— Зачем это вы ко мне пришли? — буркнула Жанна, шмыгнув носом.

Лера сунула руку в карман и достала оттуда большую голубую бусину, яркую и прекрасную, как волшебный камень; она сверкала и переливалась небесной синевой в лучах солнца, заглянувшего в окно коридора. Это было так красиво, так удивительно, что Жанна не могла оторвать от бусины взгляд и даже испугалась, когда Лера протянула ей руку:

— Вот, возьми. Это тебе.

Жанна взяла, стиснув пальчиками с обгрызенными ногтями это маленькое, стеклянное чудо.

— Спасибо, — прошептала она.

— Будешь с нами дружить? — спросила Вика.

Жанна посмотрела на девочек. Они улыбались, и это было совсем не похоже на те злобные ухмылки, которые она привыкла видеть перед собой. Это были улыбки подруг, которые рядом, и с которыми хорошо.

— Да, — сказала Жанна. — Буду. А что надо делать?

— Я расскажу, — пообещала Вика.

Через неделю одного из самых веселых юмористов, изощрявшихся в издевательствах над Жанной, обварило чуть ни не насмерть: его мать кипятила дома белье и неловко опрокинула двадцатилитровый бак прямо на сына. Еще через три дня та самая девочка, пустившая слух о веснушках у Жанны на заднице, с размаху уселась на длинный гвоздь, невесть как вылезший вверх острием из садовой скамейки. После недели, проведенной в больнице, в школе ее встретили искрометными шутками: каждую перемену кто-то подкладывал ей на парту или в сумку длинные гвозди с наколотыми на острие записками: «Это было великолепно!», «Как честный гвоздь, теперь я должен жениться!», «Люблю и скучаю» и прочее в том же духе.

Над Жанной смеяться перестали.

А через двадцать лет она приехала на встречу одноклассников, которая проходила в убогом кафе в том же районе, где они все вместе когда-то учились и жили. «БМВ», на котором она прикатила, был единственным автомобилем на небольшой парковке у входа. Светки, Ленки, Маринки растолстели до безобразия, обабились и повыходили замуж за одноклассников, Серег и Андрюх, отрастивших животы и усы. Жанна посидела немного, поулыбалась, заплатила администратору за продление аренды кафе на всю ночь — наличными, чтобы все видели пачку денег — и удалилась, совершенно счастливая, размышляя, как повезло ей в свое время получить в подарок большую, яркую и прекрасную бусину…

— Жанна, мы пришли, — повторила Виктория чуть громче.

— Вика, не надо, пусть спит… — сказала Валерия, но в прорезях белой маски дрогнули тени.

Жанна открыла глаза.

Вернее, открылся только один, красный, слезящийся, помутневший. Он подергался, фокусируясь, и уставился на стоящих в изножии кровати Приму с Альтерой.

— Привет, подруга, — весело сказала Виктория. — Ты как?

Жанна дернулась. Глаз округлился от ужаса.

«Она догадалась», — подумала Валерия.

— Ну, ладно тебе, — ласково продолжила Прима. — Не надо, не беспокойся. Все будет хорошо.

Она опустила руку в карман и достала булавку с головкой в виде цветка аконита. Жанна приглушенно завыла и заметалась по койке.

— Прости нас, — сказала Вика. — Ты сделала бы тоже самое.

— Прощай, — добавила Лера.

Прима наставила булавку на Жанну и произнесла нараспев несколько странных слов. Мигнули лампочка освещения и огоньки на пульте аппарата вентиляции легких. Жанна выгнулась на кровати. Прима повторила заклинание чуть громче, и, едва отзвучала последняя нота, ей в унисон подпела Альтера. Изо рта Жанны выпал загубник, обнажив зияющую, неровную черно-красную дырку. Древние тона напева прозвучали строем из двух голосов. Виктория почти выкрикнула последнее слово и выбросила вперед руку с булавкой.

Жанна дернулась так, что кровать затряслась с металлическим лязгом. И замерла.

— Вот и все.

Валерия открыла дверь. Виктория направилась к выходу, но, оглянувшись, остановилась. Подошла к тумбочке, взяла голубую бусину, секунду смотрела на нее неподвижно, а потом уронила на пол. Сверкающий шарик подпрыгнул, покатился, но Виктория ловко прижала его носком светлой туфли и надавила. Раздался стеклянный хруст.

Когда она убрала ногу, на полу осталось только блестящее крошево, похожее на треснувший тонкий лед.

— Надеюсь, вы все сделали, как я сказала, — строго сказала Валерия, широким шагом идя по коридору Виллы Боргезе. Рядом пылила стоптанными башмаками Надежда Петровна, то ли кланяясь, то ли приседая на ходу.

— Не беспокойтесь, госпожа Альтера, — торопливо заверила комендантша. — Потрудиться мы всегда рады, это уж будьте уверены! Сейчас все сами увидите!

Валерия усмехнулась. Трудолюбие местных бродяг вызывало большие вопросы.

Днем Вилла была другой, будто спала, но стоило остановиться и прислушаться, как отголоски кошмаров, которыми жил старый дом в своем дневном сне, ощущались на подсознательном уровне. Здесь все дышало недобрым: лестницы, длинные коридоры, пустующие кабинеты, мебель и утварь, оставшиеся от больницы. Даже днем, в тусклом мертвенным свете, сочащемся через грязные окна, возникало гнетущее ощущение: погуляешь всего четверть часа, и хочется бежать без оглядки. А ночью вдруг потянет вернуться.

Впрочем, Валерия чувствовала себя здесь привычно, уверенно, как на работе.

По широкой лестнице справа в сопровождении оборванца с красной, лоснящейся рожей, поднимались, озираясь тревожно, два паренька; у одного на шее висел фотоаппарат. Они увидели Альтеру и Надежду Петровну, и настороженно остановились.

— Пойдемте, пойдемте, — махнул им рукой провожатый. — Сейчас я вам покажу бывшую домовую церковь, а потом на третий этаж поднимемся, посмотрим место, где был пожар…

Валерия проводила глазами бродягу, который, как заправский экскурсовод, повел молодых людей в разрушенный церковный зал, и взглянула на комендантшу.

— Туристы, — захихикала та. — Все ходят и ходят…вот, Индеец и водит их, он сегодня дежурный. Мы аккуратно: чего не надо, не покажем, «пенсионеров» прячем. Тут третьего дня мужик один приходил, так все хотел вниз попасть, на первый этаж. Ну, Баклан его до низа довел, показал, что все мебелью старой завалено, и обратно. Мы дело знаем.

Валерия покачала головой, но ничего не сказала. Она и так была в курсе предпринимательских инициатив ушлой Петровны, а теперь говорить что-то или предупреждать в который раз, чтобы были поосторожнее, смысла уже не имело.

Завтра все кончится.

Они прошли до конца коридора и стали спускаться по лестнице на первый этаж. Надежда Петровна засветила фонарь. Темнота вокруг пахла мокрой пылью и плесенью. Они миновали завалы из старой мебели и через железную дверь вошли в подземелье под Виллой.

В квадратном подвале горели переносные мощные лампы, штук шесть или восемь, и в их ярком, неестественно голубоватом свечении подвал был похож на зловещую скальную копь, в которой копошатся уродливые злобные гномы. В нос ударила густая вонь месяцами не мытых тел, лежалой одежды и скисшего пота. Альтера поморщилась:

— Они отсюда сколько дней уже не выходят?

— Вот как Вы на прошлой неделе приехали, рассказали, что делать, так и трудятся, рук, так сказать, не покладают, — с готовностью объяснила Петровна. — Поесть да поспать выходят только, а так все работают, работают…

Стены подвала сейчас были обшиты досками и кусками фанеры: неумело, криво и косо, но зато полностью, от пола до потолка. Двое бродяг в дальнем углу, там, где обычно стоят табуреты и висят крючки для одежды, прибивали поверх древесины черную драпировку. Еще трое что-то сколачивали на полу. Остальные возились у боковой двери, из которой являлась сестрам Хозяйка Есбата, отпиливая торчащие края досок. Визг ножовки и стук молотков перекрывали хриплую матерную перебранку. Посередине подвала возвышался Ефрейтор: огромный, кудлатый, в засаленном пиджаке, надетом на грязную майку, и выкрикивал то ли ругательства, подгоняя своих подопечных, то ли команды на том особом, нечленораздельном наречии, понятном только бродягам и хроническим алкоголикам.

— Он всех сюда, что ли, пригнал?

— А как же, — отозвалась Надежда Петровна. — Все тут, ну, кроме Михалыча, он все своими язвами на ногах так и мается, почти не выходит. Ну, и новенького, Богомаза, теперь с нами нет…

Валерия посмотрела на комендантшу. Та отвела глаза и потупилась.

— Что значит, нет?

— Удавился Витя, — скорбно ответила Надежда Петровна и пожевала губами. — Такое горе.

— Удавился или удавили? — уточнила Валерия.

— Да сам он, сам, — поспешно заверила комендантша. — Вот сразу после того, как вы тут последний раз собирались. Затосковал что-то, загрустил. Подошел ко мне, спросил, а нельзя ли уйти. Ну, я и ответила, что, мол, теперь уж нельзя, предупреждали ведь с самого начала…Ну, а потом его Варвара на чердаке и нашла: ремень, значит, перекинул на балку, да и повесился. Такая вот незадача.

Ефрейтор увидел стоящих у двери Валерию и Петровну, выкрикнул что-то похожее на армейское «смирно». Пилы, молотки и разноголосая ругань мигом стихли. Бродяги выпрямились, кто как мог, и застыли. Ефрейтор застегнул пиджак, подтянул мешковатые брюки, и Валерия заметила, что за поясом у него тускло блеснула металлом рукоять пистолета.

— Доброго дня, госпожа Альтера, — хрипло пробасил Ефрейтор и поклонился. Из всклокоченных спутанных волос посыпались сор и какая-то живность.

— И тебе хорошего, — отозвалась Валерия, на всякий случай отойдя на полшага. — Вижу, дело идет. До завтра управитесь?

Ефрейтор запустил толстые пальцы в густую длинную бороду, задумчиво почесал, изучил то, что налипло на грязные ногти, облизал их и важно кивнул.

— Сдадим объект в срок!

— Молодцы, так держать, — Валерия окинула взглядом подвал. — Кстати, где то, что я привезла?

— В целях безопасности, переместили в яму, — отрапортовал Ефрейтор.

— Пойдем, покажешь.

Они подошли к краю квадратного углубления, похожего на бассейн. На дне стояли четыре газовых баллона с пропаном по пятьдесят литров каждый и пять пластиковых канистр.

— Убрали во избежание, — пояснил Ефрейтор. — Ребята у меня дурные, мало ли что…

— Ну и правильно. Что делать потом, помнишь?

Ефрейтор кивнул.

— Баллоны расположить по углам. Находящуюся в канистрах жидкость применить для обработки драпировочной ткани. Данную обработку осуществить завтра вечером, не ранее, чем за шесть, и не позднее, чем за четыре часа до вашего прибытия.

— Вольно, — сказала Альтера. — Иди, работай.

Ефрейтор вновь поклонился, рассыпая обитателей жирных зарослей на голове, и отошел. Раздался хриплый окрик; сразу же застучали молотки, заерзали пилы, негромко загомонили невнятные голоса.

— Хороший у тебя мужик, Петровна. Дисциплину знает.

— Да, он у меня такой, — с гордостью отозвалась комендантша.

— Вот только зачем-то с оружием ходит, — добавила Валерия. — Это что за ствол у него в штанах?

Надежда Петровна обеспокоенно заморгала, облизав губы.

— Так это…он…подобрал…

— Где подобрал?

— Его еще с месяц назад госпожа Кера посылала с мужиками…там…подчистить за ней кое-что. Ну вот он и нашел, радовался еще так, мне показывал, смотри, мол, Петровна, пистолет, да еще с патронами… Вы уж не судите строго, он же военным был, пусть потешится…

— Пусть, пусть… — задумчиво ответила Валерия. — Ладно, пойдем отсюда. Мне ехать пора.

Они поднялись наверх. По сравнению со спертым смрадом в подвале застоявшийся тусклый воздух на втором этаже показался свежим и сладким, как ранним утром в горах. Коридор был пустынен и тих, краснорожий Индеец и молодые люди ушли, и Валерия надеялась, что дорогой фотоаппарат на груди у одного из них не стал причиной беды. Днем, конечно, бродяги обычно никого не трогают, но все же…

— Госпожа Альтера! — прервала ее размышления Надежда Петровна.

Валерия остановилась.

— Чего тебе?

— Я вот спросить Вас хотела, — тон комендантши показался Валерии странным.

Она нахмурилась.

— О чем спросить?

— Да как-то мне странно это все. Газовые баллоны, канистры какие-то. Я вот открыла одну, понюхала — какой-то химией пахнет: и спирт — не спирт, и бензин — не бензин…

Петровна растянула тонкие желтоватые губы в улыбке, обнажая черные острые зубы, но глаза не улыбались, и Валерия поняла, что именно странным показалось ей в голосе комендантши. Подозрение. Старая бродяга, с двумя сроками исправительной колонии за спиной, опытом выживания, ради которого не останавливалась ни перед чем, явно что-то подозревала.

— Что тебе странно? — резко сказала Валерия. — Завтра у нас особая ночь, праздничная, и мероприятие будет тоже особым…

— Но в прошлом году на вальпургиеву ночь ничего такого не приносили, — вставила Петровна.

— И что? — Валерия повысила голос. — В прошлом году не было, а в этом будет. Я объясняла: газ нужен для горелок специальных, а в канистрах ароматические смеси. Госпоже Приме, наверное, вонь вашу надоело нюхать, вот она и распорядилась…

Глаза Надежды Петровны сощурились и вспыхнули желтым.

— Не знаю, не знаю, — покачала головой она. — Госпожа Прима распорядилась или кто другой… Я, пожалуй, завтра ее когда встречу, так и спрошу, зачем это она в подвал приказала поставить газовые баллоны и все портьеры горючим пропитать.

Наглая комендантша смотрела Валерии прямо в глаза. На секунду Альтера представила, как Надежда Петровна, переваливаясь на кривых толстых ногах, разгоняется по коридору и с разбега бросается из окна, разбив лбом стекло; или, скажем, берет со стола в своей гнусной каморке ржавый нож и медленно, с чувством, перерезает себе глотку. Сколько для этого потребовалось бы времени? Полминуты, чуть больше? В любой другой день именно это бы и случилось, но не сегодня: для того, чтобы завтра все прошло гладко, комендантша нужна была Валерии живой и здоровой. Можно было, конечно, выбить ей сейчас память, но тоже не вариант: если гнусная баба забудет про газ и горючее в канистрах, то может забыть и проконтролировать, чтобы все было сделано, как следует. Тут нужно иначе. Конечно, подтолкнуть немного придется, но самую малость.

Валерия выдохнула, взяла себя в руки и укоризненно произнесла:

— Эх, Петровна, Петровна, вот сама себе все испортила. Я думала сюрприз тебе сделать, а ты… — Альтера сокрушенно махнула рукой.

— Какой еще сюрприз? — недоверчиво прищурилась комендантша.

— А вот такой, — обиженно ответила Валерия. — Ты думаешь, я про твои просьбы забыла? Вот и нет: постоянно госпоже Приме напоминала, хлопотала перед ней за тебя, рассказывала, какая ты надежная, толковая, как хорошо бы тебя тоже в ковен принять. Так что радуйся, Надежда Петровна: завтра вступишь в наш круг!

Глаза у Петровны округлились, и подозрительное, хищное выражение на лице мгновенно сменилось другим, каким-то по-детски и радостно удивленным, словно маленькой девочке удалось краем глаза увидеть настоящего Деда Мороза.

— Вот потому и праздник особый, — продолжала Альтера, — двойной: Белтайн и торжественный прием новой сестры, понимаешь? А по такому случаю обычай требует, чтобы в углах горели синие огни и убранство было умащено специальным маслом. Мы тебе хотели завтра сказать, чтобы неожиданно, как подарок, а ты…

Губы Надежды Петровны затряслись и растянулись так широко, что из уголка рта свесилась нитка слюны. Она задрожала, схватила Валерию за руку своими липкими, горячими, пальцами, затрясла и залепетала:

— Госпожа Альтера, дорогая Вы моя, голубушка…кормилица! Вот же радость, Господи…ой, простите: черт, черт, черт! Вот спасибо так спасибо, как же и отблагодарить Вас, не знаю…

В порыве нахлынувших чувств Надежда Петровна прижала руку Валерии к своим мокрым губам и принялась лобызать.

— Ну, все, хватит, хватит, Петровна, — Валерия вырвала руку. — Я уже и не рада, что проговорилась тебе. Ты лучше смотри, чтобы мужик твой со своими архаровцами все сделал, как надо, ладно?

Надежда Петровна рассыпалась в заверениях. Если бы сейчас Валерия ей сказала, что для вступления в ковен нужно убить Ефрейтора голыми руками, у здорового мужика, вооруженного пистолетом, не было бы не единого шанса.

«Людям нужно говорить то, что им нравится».

На улице она достала из сумки пачку влажных салфеток и извела ее всю, вытирая руку, захватанную и обмусоленную старой бродягой. Потом постояла немного, подставляя лицо уже теплому ветру, выталкивая из легких мерзость запахов Виллы Боргезе, и вытащила телефон.

— Карина, привет. Ты на работе? Найдешь для меня минутку?

Погибнуть в огне на последнем шабаше должны были все. Но уверенность в этом, такая твердая поначалу, ослабевала по мере того, как приближалась последняя ночь апреля. Валерия поняла, что смерти одной из сестер она не желает.

Причин тому было две.

Первую можно было назвать объективной: Валерия знала, как никто другой в ковене, почему Карина в свое время пришла к ним, почему присоединилась к шабашу, и эти причины лично ей были понятны. Да, тому, что они делали и что совершали, не может быть оправданий. Но ведь кроме закона есть еще благодать, и кто знает, не желает ли Господь, пославший для помощи и вразумления своего грозного ангела, проверить: сможет ли Валерия быть не только справедливой, но и милосердной?

Вторая причина была чисто личной. Карина ей нравилась: и как человек, и, сколь ни стыдно признаться, как женщина. Хотя какого тут черта стыдиться! Когда твой сексуальный опыт начался с того, что единственная и лучшая подруга в двенадцать лет лишила тебя девственности деревянным страпоном; когда много лет у тебя не было ни одного нормального, обыкновенного мужика, а только периодические сексуальные игры с инкубами и все с той же подругой, предпочитавшей садиться тебе на лицо или выполнять роль мужчины; когда разнообразие в смене партнеров ограничено количеством ведьм на оргиях после шабаша; когда нет ни семьи, ни детей — нечего стыдиться того, что испытываешь к девушке, которая почти в два раза младше тебя, нежность одновременно материнской и женской любви.

Они познакомились, когда три года назад Карина поступила на работу в родильный дом, в отделение, которым руководила Валерия. Так бывает, и в любви, и в дружбе: достаточно взгляда, двух слов, даже молчания, чтобы почувствовать, как звучат в унисон таинственные струны души. Карина была не красивой, но странно привлекательной; никогда не улыбалась, но при этом обладала удивительным обаянием; молчаливой, замкнутой — но люди каким-то феноменальным образом ощущали в молодой медсестре нечто, что заставляло тянуться к ней, в то же время боясь потревожить. Вот и Валерия, невзирая на разницу в служебном статусе и возрасте, невольно потянулась к Карине, а та открылась в ответ. Первое время они с удовольствием молчали вместе, обмениваясь краткими фразами только по делу. Валерия не могла бы сказать, когда они начали близко общаться, но это случилось, и через полгода она уже знала все о Карине, в том числе историю ее детства и жизни, и поняла, почему та не улыбалась и не заводила знакомств. Валерия хотела помочь ей, дать то, в чем Карина нуждалась, она могла это сделать — и помогла. Два года назад Карина стала одной из сестер, и тогда же устроилась на работу в психиатрическую больницу. Ее темный дар наведения жутких кошмаров усилился многократно, и Валерия знала, как новая медсестра клиники для душевнобольных намерена им распорядиться.

Наверное, это был единственный случай, когда Альтера считала применение разрушительных сил колдовства оправданным и справедливым.

Погибнуть должны были все. Убежденность, что так будет лучше — для нее, для Алины, Карины, для всех остальных, и даже для гнусной Надежды Петровны, да помилует Бог ее душу — ничуть не поколебалась. Но Альтера решила, что Карине она оставит возможность выбора. Вот почему вечером накануне есбата она приехала к ней на работу; вот почему рассказала ей все об Инквизиторе, в котором увидела ангела, о своем плане и о том, чем должна кончиться последняя ассамблея.

Они стояли на набережной напротив входа в больницу. Весенние сумерки призрачным маревом спустились на город — репетиция наступающих белых ночей, которых им увидеть более не суждено. Немного похолодало, ветер с залива внес тонкую, морозную ноту в разогретый дневным теплом воздух, но не настолько, чтобы нельзя было спокойно стоять, говорить, и смотреть на узкую серую речку, тянущуюся к широкой Неве.

— Завтра будет все кончено, — подытожила Валерия свой рассказ. — Я просто хотела сказать тебе, что ты можешь не приходить.

Карина смотрела перед собой, на другой берег, где на фоне приземистых серых зданий легкой зеленью распускалась дымка листвы на деревьях.

— Я тебя услышала, — сказала она. — Спасибо, что предупредила. Я приду.

Она повернулась к Валерии; взгляд больших черных глаз был серьезен, и Альтера увидела в нем понимание и решимость.

— Спасибо, — Альтера накрыла ладонью холодные пальцы Карины, лежащие на чугунной ограде набережной. В какой-то момент ей показалось, что та улыбнется, но нет: Карина кивнула, тихонько пожала ей руку, развернулась и молча пошла к проходной.

— Спасибо, — еще раз прошептала Валерия еле слышно.

Завтра, в решающий час судной ночи, она будет не одна.

— Помнишь, я говорила тебе, чем отличается месть от наказания? Тот, кто мстит, хочет только, чтобы его обидчик страдал; наказание должно привести к осознанию совершенного зла. Ты помнишь?

Голос Карины был тихим и монотонным, как питерский дождь. Николай замычал и отвернулся к стене. Он не в силах был выносить ее взгляд: два черных, огромных провала на белом лице казались порталами в небытие, окнами в потусторонний кошмар.

— Но есть и еще одно отличие, — продолжала Карина. — Месть не закончится, пока не сведет свою жертву в могилу. А наказание может быть прекращено, как только наступит раскаяние. Ты меня слышишь? Понимаешь, о чем я?

Николай не отвечал: его трясло крупной дрожью, а разум сам, уже без всякого колдовства, начинал мучить страшным предощущением грядущего ужаса.

Карина покачала головой.

— Может быть, тебе кажется, что мне доставляет удовольствие тебя мучить. Не могу сказать, что мне это неприятно, скорее наоборот. Но я хочу, чтобы ты вспомнил, чтобы понял, почему это происходит с тобой. Сколько ты уже здесь? Больше года? А все без толку. Знаешь, я бы оставила тебя в покое, но ты сам не оставляешь мне выбора.

Она окинула взглядом палату. Синие сумерки вечера уже превратились в черную, глубокую ночь. Два кататоника на соседних кроватях застыли в одинаковых позах, вытянувшись на спинах и приподняв головы над подушками.

— Так получилось, что сегодня мы разговариваем в последний раз, — сообщила Карина. — Тебя стоило бы убить. Передать, так сказать, в суд высшей инстанции, пусть уже там разбираются, что с тобой делать. Но знаешь, ведь всем нужно давать еще один шанс, даже таким, как тебе, Николай. Вот я и решила сегодня немного помочь, может, у меня получится освежить твою память. Ты готов?

Не дожидаясь ответа, она достала свечу, зажигалку, и подпалила фитиль. Серый дым, как джинн в образе змея, взлетел и яростно заклубился по тьме.

Николай заорал.

— А ну, тихо, — строго сказала Карина. — Еще ничего не случилось, что ты кричишь? Лежи себе смирно. Смотри. Вспоминай.

Карина встала со стула. За ней, как по команде, поднялись со своих коек больные и застыли, вытаращившись бельмами глаз, будто марионетки, в ожидании, когда кукловод тронет нити. Карина раскинула руки, прикрыла глаза и зашептала. Кататоники дернулись, шагнули вперед, и неровной походкой подошли к ней, встав справа и слева, словно почетный эскорт. Дым, заклубившись, наполнил палату и все внезапно переменилось: стены исчезли, растворившись в невнятном пространстве теней, вместо них из тумана соткались деревья, кусты, обступившие небольшую поляну, посередине которой стояла кровать Николая. Карина опять зашептала, открыла глаза и махнула рукой. Впавшие в транс пациенты снова задвигались и начали окружать Николая, не сводя с него белых, невидящих глаз. Лес вокруг потемнел, вместе с тьмой пришел страх, потом ужас, отчаяние, и Николай вдруг увидел, что один из безумцев, обступивших его с двух сторон — это он сам, только в юности: худая физиономия в россыпи подростковых угрей, глаза хищно прищурены, губы кривит язвительная усмешка, а руке — длинный прут или палка… Призрак прошлого сделал взмах, и Николай ощутил страшную, жгучую боль, рассекшую спину, и тут же, одновременно, будто белая вспышка осветила тот закуток памяти, где была запрятана старательно забытая тайна.

— Вспомнил! — закричал он. — Я вспомнил, вспомнил!

И зарыдал.

…Мальчишки изнасиловали Карину, когда ей было десять лет, а самому старшему из насильников — четырнадцать. Это произошло в начале июня, в большом, диком парке, примыкающем к детскому дому, где воспитанникам разрешалось гулять — разумеется, без присмотра. Карина эти прогулки любила: забиралась в самый глухой уголок и сидела там, подальше от однокашников, которых не слишком любила и которые с готовностью отвечали ей тем же. В тот раз она спряталась за кустами, на вытоптанной полянке с пожухлой травой в окружении высоких деревьев, и возилась с палочками и камешками. Палочки в ее играх исполняли роль девочек, а камешки — мальчиков, хотя сейчас это были взрослые мужчины и женщины: они жили в домах из холмиков сухой грязной земли, говорили о серьезном, женились и ездили на машинах. Карина так заигралась, что не услышала приближенья мальчишек, а когда те с треском выбрались из кустов всего в двух шагах от нее, бежать уже было поздно. Вначале они и не собирались делать с ней ничего такого, просто она, как чумазый, мелкий, отталкивающего вида зверек вызывала желание издеваться, мучить и бить, от омерзения и ради забавы, испытывая при этом горячее, сладкое удовольствие. Мальчишки растоптали земляные дома палочек и камешков, смеялись, не давали бежать, тыкали в Карину длинными палками и гибкими прутьями — наверное, тоже до этого играли во что-то, может быть в рыцарей или кавалеристов — а она не плакала, только огрызалась и скалилась, как загнанная в угол крыса. Потом порвался подол короткого летнего платья, задранного сучковатой палкой, блеснуло белой кожей худое тельце и не по возрасту выпуклая, круглая попа, обтянутая измазанными в земле трусами. Мальчишки стали хлестать Карину прутьями, все больней и сильнее, до красных рубцов, потом решили сорвать с нее одежду, просто так, для еще большего унижения, а когда удары прутьев сменили пинки и шлепки по голому телу, между ног которого притаилась настоящая женская тайна, они так возбудились, что им захотелось с ней сделать еще что-нибудь. Молодые пенисы, подскочившие вверх как тонкие, бодрые весенние стебли, подсказали, что именно. Карина тогда промолчала, ничего не сказав воспитателям, она вообще не очень-то верила взрослым, да и вообще никому. Случившееся в парке повторялось снова и снова: в кладовке с постельным бельем, ночью в пустой душевой, в каморке за актовым залом; Карина стала их тайной, игрушкой, которую можно пинать, колотить, щипать, стегать ремнем и скакалкой, насиловать — игрушкой огрызающейся, противной, но отвратительно притягательной. Молчаливой и беспомощной, до поры и до времени.

Кошмары снились Карине давно, с того момента, как мать окончательно превратилась в алкоголичку и испытала первый приступ белой горячки: не узнавала дочь, заливала несуществующие пожары, караулила чужаков у дверей туалета, зажав в руке кухонный нож. Вскоре после того мать лишили родительских прав, а Карину направили в детский дом, и к девочке стали являться во сне странные и страшные гости: они разговаривали с ней, пугали, звали куда-то. Избавляясь от кошмаров, не дававших покоя и днем, Карина по наитию стала рассказывать свои сны разным предметам, с которыми чаще всего играла, тем же камешкам-мальчикам, и палочкам-девочкам. Потом перестала пугаться своих жутких ночных посетителей, а потом, много позже, когда ей исполнилось тринадцать, научилась и управлять ими.

Изнасилования и издевательства к тому времени прекратились. Мальчишки выросли: самый старший уже покинул детдом, а младшему было пятнадцать, и он потерял интерес к развлечениям с Кариной, начав встречаться с другими девчонками. Они забыли про свою маленькую, грязную тайну, про свой постыдный и жгучий секрет. Но у Карины была хорошая память.

В одну из летних ночей в детском доме случилось чрезвычайное происшествие: один из воспитанников умер во сне — его нашли под кроватью, закутанного с головой в одеяло, «сердечный приступ», как сказали врачи; другой проснулся, но совершенно безумным: не мог говорить, не понимал человеческой речи, не узнавал никого, только кричал постоянно, и беспрерывно мочился и испражнялся под себя. Третий сбежал, разбив окно табуреткой; его так и не нашли, сочтя пропавшим без вести. На фоне этих событий никто не заметил, как внезапно изменилась Карина: если раньше она вообще избегала общения с кем бы то ни было, то теперь начала хотя бы иногда разговаривать с одноклассницами, лучше успевать на уроках, и — вот странность! — даже шутить, хоть несколько странно, пугающе и без улыбки. А еще она стала настоящей звездой ночных страшных рассказов в палате летнего лагеря или в общей комнате детского дома. Ее даже стали уважать за это, но при этом бояться, так что друзей у нее не прибавилось. Впрочем, Карине друзья были не нужны.

Ей нужно было найти двоих пропавших обидчиков: одного, сбежавшего от ночного кошмара, и второго, благополучно окончившего обучение и отправившегося строить счастливую, взрослую жизнь. Самостоятельно это сделать не получилось, общих знакомых у них не было, поиск в Социальной сети не помог.

Зато помогла Валерия.

Первому удалось ускользнуть: достоверно установили, что его труп, истерзанный и искромсанный в клочья неизвестным злодеем, нашли через год после бегства из интерната в окрестностях Петербурга. Это было обидно. Зато с Николаем все вышло, как надо. К тому времени Карина уже освоилась с подаренной ей черной свечой: все было просто, как с камешками или палочками, нужно только наговорить на нее что-то из своих снов и видений, а потом поджечь фитиль и отправить ментальное сообщение по нужному адресу. Кстати, возможен был и обратный эффект: свеча забирала кошмары и галлюцинации у некоторых пациентов, как будто копила на будущее. Николай, которому только перевалило за тридцать, был одиноким и пьющим, что облегчило задачу: не прошло и недели с момента, как сестры сказали Карине, где его можно найти, а он уже лежал, привязанный к койке, бился, орал и рвал ногтями лицо…

…Вот так же почти, как сейчас, когда из призрачной дымки морока к нему вышла девочка лет десяти: черные большие глаза на худом белом личике, растрепанные косички, порванное платье испачкано грязной землей, гольфы съехали, а по ноге бежит струйка алой крови. Стоящие рядом с ней исполинские тени подняли длинные прутья и палки.

— Я вспомнил! Я вспомнил! Вспомнил! Прости!..

— Что ты сказал? — произнес кто-то. Голос был женский, глубокий, но Николай не мог вспомнить, чей именно.

— Прости! За все, за то, что мы…что я сделал тогда, прости!

— У кого ты просишь прощения? Кто я? — спрашивал голос.

Николай посмотрел на девочку, на выросших до размеров мифических исполинов людей у его кровати, на прутья и палки; в голове замелькали обрывками киноленты образы: парк, колени его брюк испачканы в земле и траве, чья-то рука, держащая тонкую девичью лодыжку в белом гольфе, кладовка, где пахнет бельевой пылью, темно, его ладонь зажимает мокрый рот с маленькими зубами, раковина, он смывает туда слизь и кровь, голоса, они с друзьями вызывают ее с урока, говорят: «Карину в медкабинет, срочно!»… Карина!

— Карина! Я прошу прощения у Карины…у тебя!

Лисса кивнула и задула свечу.

Николай проснулся. Простыни насквозь промокли от пота. Стены, окна, пол, потолок — все было на месте. Два кататоника мирно лежали на койках, не шелохнувшись. На горячий, покрытый испариной лоб легли легкие, холодные пальцы.

— Прощаю, Коля.

Она подошла к двери, обернулась, посмотрела на Николая, тяжко дышащего, запрокинувшись на подушке, и негромко добавила:

— И ты прощай.

Огарок черной свечи был еще теплым, поэтому легко поддавался сильным, умелым пальцам. Карина скатала свечку в шар и утром, по окончании смены, подошла к перилам на набережной. Мойка все так же неспешно тянулась к Неве. За триста лет жизни города, и еще раньше, за сотни и сотни до него, местные реки повидали немало, и многое приняли в свои молчаливые воды, похоронили на дне или вынесли прочь, в Маркизову Лужу. Вряд ли здешних анемичных, интеллигентных наяд можно чем-нибудь удивить, пусть даже и комком черного воска, на котором записано столько кошмаров, что хватило бы на тысячи готических сказок и страшных историй. Карина размахнулась и бросила; река флегматично, как повидавший виды старьевщик, только плеснула волнами и приняла ее сумрачный дар.

В ночь с четверга на пятницу сбываются сны. В ночь Белтайна, называемой иначе Вальпургиевой, сновидения бывают такими, что лучше бы им не сбываться. Каину явился во сне Богомаз: совсем грустный и не похожий на того Витю, каким его знал художник все время их продолжительной, странной дружбы. Он что-то пытался сказать, но не мог, только махал рукой вдаль: то ли звал за собой, то ли показывал место, куда он ушел, испуганный, одинокий, печальный. В руке Богомаз держал свой старый ремень, и присмотревшись, Каин увидел, что ремень завязан в петлю.

Художник вздрогнул, проснулся; в каморке без окон времени не ощущалось, но он чувствовал, что сейчас глубокая ночь. «Надо завтра позвонить этой женщине, судмедэксперту», — решил он. После того, как Каин впервые с нею связался, прошло уже более двух недель. За это время он еще раз ей позвонил, чтобы узнать, удалось ли найти Гронского и можно ли помочь его другу. «Да, с Гронским я говорила, — сказала Алина. — Он ответил, что возьмется за это дело. О результатах я Вам сообщу, ну, или Ваш друг появится сам и расскажет». И все. Ни звонка, ни привета. Только сон, и в нем грустный Витя, с петлей на старом ремне, то ли звал его, то ли пытался сказать, куда ушел сам.

Чтобы сон сбылся, его не нужно рассказывать; но еще важней спать, когда вещие сновидения соберутся тебя навестить. Грядущий май будоражил пусть слабым, но долгожданным теплом, и спать не хотелось: шальные от наступившей весны пары, и группы, и одиночки слонялись по улицам и переулкам; ночные автомобили неслись по проспектам, вращая горящими глазами фар, будто не знали, куда везти своих седоков; во «Френсисе Дрейке» и других пабах и барах почти в полном составе собрались клубы полуночных пьяниц. Не только они пропустят сегодня послания из мира снов: еще несколько женщин готовились к бессонной ночи, понимая, что она будет особой.

Насколько особой, знали только Валерия и Карина.

Валерия заехала на Виллу Боргезе и убедилась, что все подготовлено должным образом: четыре баллона с пропаном были скрыты в углах подвального помещения, пропитанная горючей смесью черная ткань висела на стенах, обитых деревом и фанерой, которым предстояло стать дровами в коллективном погребальном костре. Двери главного входа в подвал Валерия собиралась запереть на ключ, как только все соберутся, а когда появится Прима, то закроет и заднюю, после чего просто бросит одну из свечей на драпировку. Может быть, придется выдержать пару нелегких минут, когда у нее будут пытаться отобрать ключ, но долго это не продлится: огонь и дым в тесном подвале уже сами по себе могут погубить всех собравшихся, а взрыв баллонов доделает дело.

Петровна по случаю торжества вымыла сальные космы, которые жидкими желтыми прядками свисали до плеч, и приоделась в какое-то дикое платье, черное, со множеством блесток, слишком узкое и короткое для ее бочкообразной, нескладной фигуры.

— Потрясающе выглядишь, Надежда Петровна, — сказала Валерия. — Просто принцесса.

Та захихикала, кокетливо потупив глаза.

— Ой спасибо, госпожа Альтера, спасибо. А младенчик-то? — вдруг всполошилась она. — Младенчика-то не будет?

— Все будет, Петровна, все будет, — заверила Валерия. — Это теперь не твоя забота. Ты сейчас о другом думай. Готовься, и в половине двенадцатого будь внизу, мы с сестрами подъедем к этому времени.

После смерти Керы и Терции с транспортом возникли проблемы: автомобиль был только у Примы, но она, разумеется, никого подвозить не собиралась. Впрочем, вопрос разрешился удачно: машина была у Алины, а сестер оставалось немного. Валерия на такси добралась от Виллы до дома Алины и поднялась на одиннадцатый этаж. Ее уже ждали: будущая сестра ковена госпожи Примы была серьезна и сосредоточена — даже слишком, как показалось Альтере.

— Ты же не возражаешь, если я поведу? — спросила Валерия. — На есбат все приезжают с завязанными глазами, для конспирации, особенно новенькие. Не волнуйся, если что, я знаю одно заклинание для выпрямления вмятин на кузове.

На неуклюжую шутку Алина не отреагировала; только кивнула, а в машине, сев на переднее кресло, сама завязала глаза куском темной ткани, наощупь достала маску из большой сумки и надела поверх повязки: «чумной доктор» зловеще таращился на Валерию черными, как смерть, глазницами. «Нос длинноват», — машинально отметила она, подумав о «поцелуе сатаны», но тут же вспомнила, что до этого дело вряд ли дойдет.

Водить Валерии приходилось нечасто, но «БМВ М5» Алины был снисходителен к неопытному водителю и казалось, что он много делает сам, без помощи со стороны. Класс машины не предполагал упорной борьбы за ряд, и к тому же, несмотря на ударивший всем в голову май, поздним вечером буднего дня на дорогах было относительно свободно. Валерия и Алина заехали за Проксимой и Инфантой: те вышли из подворотни длинного темного дома, бледные, исхудавшие, одинаково долговязые и испуганные; едва поздоровались и уселись на заднем сидении, как на насесте, завязывая друг другу глаза и помогая натягивать маски. Карина присоединилась к ним по дороге, у станции «Черная Речка», и тоже забралась назад, потеснив угрюмых товарок. До Виллы ехали молча, будто бы не на праздник, а на погребение, и Валерии показалось, что они знают, все до единой, что ждет их сегодня на шабаше; знают — и готовятся драться.

Напряжение немного рассеялось, когда они добрались до места и вошли внутрь заброшенной старой больницы: знакомые запахи сырости и влажной пыли, эхо шагов, холод душного склепа подействовали успокаивающе — здесь они были в безопасности, здесь был их дом, их неприступная крепость. Зато у Валерии сердце начало биться сильнее. Она смотрела по сторонам: облупленные двери, заваленная мусором и хламом домовая церковь, иссохшие струпья плакатов на грязных стенах. «Это в последний раз. В последний». Сейчас она спустится вниз и больше уже никогда не поднимется к свету. Валерия внезапно захотела, последний раз взглянуть в небо. У тусклого окна в конце коридора она остановилась и посмотрела наружу, но стекло было грязным, в двух метрах перед окном находилась стена и увидеть небо не получилось. Валерия вздохнула, мотнула головой и двинулась дальше.

— Внимание, сейчас будет лестница!

Сестры с повязками на глазах, держась за руки, осторожно шли за ней следом, как слепые за поводырем, направляющим их в темную яму.

В подвале всех поджидала Надежда Петровна. Жадная комендантша не пожалела денег на маску, и ее лицо прикрывала белая с золотом, торжественная личина, украшенная вензелями и больших пучком пышных перьев, возвышающимся над макушкой. В сочетании с черным блестящим платьем, обтянувшим телеса Петровны, как сетка — батон колбасы, и поношенными ботами, надетыми без чулок, зрелище было немыслимым. Впрочем, своих обязанностей Петровна не забыла: свечи ярко горели, предусмотрительно отодвинутые от стен немного дальше, чем прежде, в бочке пылали торфяные брикеты, и вода в баке начала закипать. В подвале уже было очень тепло, еще немного — и станет по-настоящему жарко, причем до того, как Альтера подпалит драпировку. К ароматам свечей и торфяного дыма отчетливо примешивался сладковатый, химический запах. «Как бы раньше не полыхнуло», — мелькнула тревожная мысль.

— Чем это тут воняет? — Проксима принюхалась и скривилась.

— Ароматизаторы, — коротко ответила Валерия. — Госпожа Прима велела.

Раздевались в унылом молчании: если раньше эта часть подготовки к есбату напоминала девичник в бане, то сейчас походила на медосмотр. Ни смеха тебе, ни подначек, ни возбужденного предвкушенья веселья; ни Белладонны, ни Керы, ни Терции; просто группа голых женщин в полутемном грязном подвале. Если раньше никто и не думал стесняться своей наготы, то теперь все развернулись друг к другу спиной и раздевались поспешно, стремясь поскорей накинуть на тело плащи. Одна только Надежда Петровна, которой стоило бы постесняться, как будто не замечала общего настроения: возбужденно хихикала, бормотала что-то под нос, а потом долго кутала безобразные телеса в уродливо скроенный из куска драпировки плащ с капюшоном. «Хорошо, что Вика не видит всех в таком настроении, — подумала Валерия. — Она бы расстроилась». И тут же, поймав себя на этой мысли, одернула: это все уже не имеет никакого значения, никто отсюда не выйдет, включая Вику, и неважно уже, расстроится та или нет.

Очень сложно избавиться от привычек.

Валерия посмотрела на Алину. Та разделась, ничуть не смущаясь, как будто бы постоянно только и делала, что переодевалась в подвалах в обществе незнакомок, и сейчас затягивала на талии шнур блестящего черного одеяния из магазина карнавальных костюмов. «Чумной доктор» скрывал до половины лицо, но Альтера видела плотно сжатые губы и взгляд в прорезях маски, такой же сосредоточенный и серьезный. Заезжая за Алиной домой, Валерия опасалась, что увидит ее нетрезвой, чрезмерно взволнованной или близкой к истерике, как в их последнюю встречу во «Френсисе Дрейке», но вот эта решительность встревожила ее еще больше. Такую Алину она наблюдала впервые и в ней было нечто такое, что заставляло чувствовать себя неуютно. «В ней сила», — вспомнила Валерия. И теперь, похоже, эта сила готова была проявиться. Она перевела взгляд на Карину. Та чуть кивнула. Валерия глубоко вздохнула и кивнула в ответ. Все в порядке, это мнительность, ничего больше. Нужно взять себя в руки. Беспокоиться не о чем. Валерия незаметно взяла в левую руку большую связку ключей — главная дверь, боковая, здесь же, чтобы не потерять, запасные ключи от крипты в подвале Примы — и намотала на пальцы веревочную скакалку белой куколки. Сунула руку под плащ и громко сказала:

— Готовы? Рассаживаемся.

Так же молча они разбрелись и уселись: Карина напротив Валерии, Проксима, Инфанта, Алина и Надежда Петровна полукругом перед черным алтарем. Валерия выложила на него длинный кинжал, поставила чашу: все должно идти, как обычно, ни к чему тревожить сестер раньше времени. Близилась полночь. Теперь нужно было лишь ждать прибытия госпожи Примы.

Вечер не задался сразу, как только Виктория вышла из дома. Какой-то ржавый рыдван цвета сгнившего баклажана и с такой черной тонировкой на окнах, что ей позавидовал бы и катафалк, припарковался едва ли вплотную к переднему бамперу ее красного «Ауди А4», не давая отъехать. Разумеется, никаких записок под лобовым стеклом, типа «Простите, меня, идиота, если я Вам мешаю, звоните по такому-то номеру» не было. Позади стоял грузовик — уже не первые сутки — и Виктории ничего не оставалось другого, как трясти и пинать баклажановый драндулет, заставляя сигнализацию исходить стонами, воем и хриплым кваканьем. Через десять минут этой дьявольской какофонии, оглашавшей вечернюю улицу столь громогласно, что могла бы заставить проснуться и мертвых, из дома напротив вышли два типа с сальными головами и в кожаных куртках, яростно, но непонятно гомонящих на незнакомом наречии. Бросая на взбешенную Приму злобные и одновременно похотливые взгляды, они отогнали свой транспорт к соседнему дому, и Виктория рванула с места, возмущенно посигналив им напоследок. На все это ушло минут десять, а значит, она на десять минут опаздывала на есбат, что само по себе нежелательно, а учитывая обстоятельства и значимость сегодняшней ночи — и вовсе недопустимо. Виктория не любила являться раньше, но и опозданий не переносила, стараясь планировать свое время как можно точнее; она знала, что от ее дома до Виллы Боргезе путь занимает семнадцать минут, всегда выходила за двадцать, а теперь, благодаря двум кретинам, не знающих элементарных правил вежливости при парковке, ей нужно было добраться в два раза быстрее. Прима скрипнула зубами от злости. Надо было пустить в ход булавку, да только времени жалко.

Но на этом дорожные злоключения не кончились, а только начались. На углу Гороховой и Садовой образовался нежданный для этого времени суток затор: три или четыре машины не смогли поделить перекресток, столкнулись, и теперь перегородили проезжую часть практически вовсе. Водители и пассажиры бродили вокруг и с озабоченным видом осматривали им одним заметные повреждения, попеременно используя телефоны то для снимков, то для звонков — в страховые компании, полицию, друзьям, приятелям, женам, мамам и двоюродным братьям, делая вид, что не замечают матерной брани из окон и исступленных сигналов с трудом пробирающихся мимо них автомобилей. Виктория выругалась, вывернула на Фонтанку и понеслась по набережной, наплевав на ограничения скорости. Через считанные минуты она уже влетела на Троицкий мост, не глядя, перестроилась влево, и тут же сзади раздался резкий сигнал и засверкали, мигая, яркие фары. Виктория посмотрела в зеркало заднего вида: ее нагонял трясущийся от возмущения черный Х6, стремительный, мускулистый и грозный, который она, вероятно, неделикатно подрезала.

— Ну прости, прости, мужик, — пробормотала Виктория, тыкая пальцем в кнопку аварийного сигнала, но извинения, судя по дальнейшим событиям, приняты не были. Стоило ей съехать с моста и занять средний ряд, как Х6 поравнялся с ней и, неожиданно загудев, резко бросился вправо, словно идя на таран. Прима взвизгнула, крутанула рулем; «Ауди» ударился о поребрик с такой силой, что, казалось, перевернется, но машина пролетела еще пару метров вперед и врезалась в металлическое ограждение тротуара, пробив радиатор и смяв крышку капота точно посередине. Глаза вдруг застило белым, и Виктория ощутила, как что-то упругое и тугое с силой ударило ее по лицу, так что брызнули слезы: сработала подушка безопасности. Проскочивший вперед черный джип остановился, а потом внезапно поехал назад, протаранив своим мощным бампером левое крыло «Ауди».

— Ты что творишь! — заорала Прима, но джип еще раз зло засигналил и умчался, растворившись во тьме и огнях ночного проспекта. Красный «Ауди» остался стоять с лопнувшим и вбитым вовнутрь правым передним колесом, сломанной радиаторной решеткой и помятым капотом.

Двое прохожих покосились на разбитый автомобиль и пошли восвояси, прибавив шагу. По проспекту, как ни в чем ни бывало, проносились машины. Над передней панелью взвилось и растаяло облачко дыма от газогенератора. Виктория тупо смотрела на белый пластик сдувающейся подушки с нерукотворным наброском ее портрета: красные полоски помады, смазанные кровавые капли из разбитого носа и даже легкие штрихи туши с ресниц. На табло электронных часов светились цифры: 00.03.

— Вот сука, — прошипела Прима. — Сука! Сука!

Она открыла сумку, достала ручку и быстро записала на салфетке три цифры и буквы — номер черного джипа был простым и красивым, словно специально для тех, кто захочет его быстро запомнить. Прима вытащила еще одну салфетку, прижала к носу, запрокинула голову. Попыталась представить, что сейчас происходит в подвале Виллы Боргезе: эти курицы сидят уже там, одетые в плащи и маски, и ждут; наверняка, беспокоятся — госпожа Прима не опаздывала еще ни разу. Что будет дальше? Есть два варианта: первый — так и будут сидеть, как приколоченные, пока она не появится. Второй: Альтера будет проводить шабаш без нее. Маловероятно, но возможно, и в данном случае Прима не будет против. Лучше уж так, чем вовсе пропустить ночь Белтайна. О том, что сестры посидят просто так и уйдут, и речи не может идти. Виктория вынула телефон и на всякий случай набрала номер Валерии: «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Разумеется, в подвале нет сигнала сотовой связи. Прима убрала салфетки, пошмыгала носом, и снова взяла телефон. Она и так уже опоздала и лишние десять минут погоды не сделают, тем более, что тут по прямой до Виллы Боргезе минут семь, может, десять, не больше. Она бросит машину, поймает такси, а пока нужно сделать одно важное дело. Потому что есть вещи, которые не прощаются.

Виктория зашла в интернет, ввела в поиск номер сбросившего ее с дороги Х6, и через минуту нашла информацию о владельце на форуме, посвященном автомобильному хамству. Судя по количеству сообщений, сегодняшний подвиг был далеко не первым в списке впечатляющих достижений хозяина черного джипа. Еще минут через пять она нашла и его страницу в Социальной сети: небритая круглая рожа красовалась на фоне зеленой лужайки и большого загородного дома. Виктория извлекла булавку с цветочной головкой, сосредоточилась, нацелила острие в экран своего телефона и вложила в слова заклинания всю силу накопившейся за вечер злости.

Ожидание из томительного сделалось тревожным. Тишина сгустилась и давила, как низкий каменный потолок. Трещали свечи, гудело пламя в железной бочке, слышно было, как клокочет в баке вода. Сладковатый химический запах усилился. Шесть женщин в черных плащах, наброшенных на голое тело, и нелепых масках сидели в полумраке подвала старого дома и молчали, глядя перед собой. Время шло.

Надежда Петровна нетерпеливо заерзала и первой подала голос.

— Чего-то долго уже, — сказала она. — Пора бы.

— Видимо, что-то случилось, — натянуто отозвалась Проксима. — Наверняка. Прима никогда не опаздывает.

— Мама, давай уйдем, а? — заныла Инфанта.

— Сиди пока, я посмотрю, который час, — Проксима встала и направилась к сумке.

Все молча ждали.

Валерия лихорадочно соображала, что делать. Виктория действительно никогда не опаздывала, но если бы даже и имела такую привычку, то уж точно не опоздала бы сегодня: Вальпургиева ночь, Белтайн, прием в ковен Алины… Да, что-то случилось, и очень серьезное, но, черт побери, что?

— Уже почти четверть первого, — громко сказала Проксима. — Что будем делать?

Ангел, поняла Валерия. Да, это он, снова взял на себя все самое трудное, оставив ей лишь довести до конца их теперь общее дело: уничтожить те жалкие остатки ковена, что собрались сегодня, и разрушить их мерзкое капище.

— Я считаю, что нужно уйти, — плаксиво заговорила Инфанта. — Пятнадцать минут подождали и хватит, даже учителя столько не ждут…

Валерия встала.

— Никто никуда не пойдет, — твердо сказала она. — Шабаш проводить буду я.

Так, теперь закрыть обе двери. Изо всех сил стараясь не торопиться, Валерия подошла к задней двери в стене, достала связку ключей и выбрала нужный. Дважды клацнул замок. В тишине этот звук отозвался зловеще.

— Нет, знаешь, что, при всем к тебе, конечно, уважении, но ты никогда не была Госпожой Шабаша, — нервно заговорила Проксима. — С какой стати ты будешь его проводить? Сюзанна, детка, собирайся, мы уходим.

Инфанта вскочила с подушки и быстрым шагом направилась к матери, даже не заметив, что та от волнения назвала ее настоящим именем. Проксима дрожащими руками уже сорвала плащ и маску — еще одно вопиющее нарушение заведенного порядка.

«Паника, — поняла Валерия. — Наверное, чувствуют что-то». Она покосилась на Инфанту и Проксиму, торопливо переодевающихся в темном углу, и осторожно направилась к главной двери. Запереть замок, взять свечу, поджечь драпировку, и…молиться, наверное?

— А я вот тоже считаю, что надо все самим проводить, — неожиданно подала голос Надежда Петровна. — Госпожа Альтера человек между нас не последний, справится, да, госпожа Альтера?

Валерия кивнула. До двери оставалось десять нешироких шагов.

— Да ты кто такая вообще? — Проксима сорвалась на крик. — Тебя кто сюда звал?!

Петровна подскочила с подушки и сдернула маску. Одутловатая физиономия искривилась в злобной гримасе.

— Я кто?! А ты сама кто?! Я этому дому хозяйка, вот я кто! Меня, между прочим, сегодня в ковен принимать будут! Давай-ка, сажай свою тощую задницу на подушку, нечего нам праздник портить!

— Мама, я домой хочу!

— Помолчи! — рявкнула Проксима на дочь и, воззрившись на комендантшу, расхохоталась язвительным смехом. — Тебя?! В ковен?! Да кто тебя примет?!

— Госпожа Альтера, вот кто! А ты думала, зачем здесь все это? Люди мои сутками работали, рук не покладали: портьеры пропитывали, чтобы пахло, вот, баллоны газовые для горелок расставили по углам…

— Газовые баллоны? Да что за бред?! — фыркнула Проксима и в ужасе осеклась.

Ключ провернулся со скрежетом в железном замке, запирая дверь на два оборота. Глаза Надежды Петровны, которыми она секунду назад с ненавистью сверлила Проксиму, округлились от внезапного понимания. Она охнула и обернулась.

Валерия стояла спиной к двери, сжимая в руке связку ключей и куколку в белом платье. Ближайшая к ней свеча горела метрах в двух — трех. Она сделала шаг, но в этот момент Надежда Петровна заголосила и кинулась на нее, протягивая руку к ключам. Валерия отшатнулась, комендантша споткнулась о складку ковра и упала навзничь, но к дверям уже неслась Проксима; по тощей спине хлестали белые лямки расстегнутого бюстгальтера, выпученные глаза смотрели куда-то за спину Альтеры, будто не видели ни ее, ни двери, а только спасительный выход.

— Стоять! — крикнула Валерия, вскинув руку с куколкой, но было поздно.

Проксима, как нападающий в регби, с разбега врезалась в нее всем худосочным телом и Валерия гулко ударилась спиной о железо двери. Скрюченные, будто когти, пальцы, вцепились Валерии в плащ, сдернули маску, полезли в глаза, потянулись к ключам. Истерически завизжала Инфанта и кинулась на помощь матери. Изрыгая проклятия, на ноги вскочила Петровна и схватила кинжал с алтаря.

— Карина! Поджигай! — отчаянно закричала Валерия, отбиваясь от рук Проксимы и Инфанты, рвущих волосы, кожу и черную тонкую ткань. — Поджигай!!!

Карина молча вскочила. Петровна крутанулась на пятках, сделала выпад кинжалом, но Карина, легко увернувшись, нагнулась и протянула руку к свече.

Грохнул выстрел. Стальная пуля в резиновой оболочке пробила черную драпировку и застряла в фанерной обшивке.

— Успокоились все, — громко сказала Алина. — И сели обратно.

Под красным сигналом на светофоре засветился желтый, и таксист, торопясь, недовольно просигналил мужчине, который спустился с моста и теперь медленно шел по переходу через Песочную набережную. Тот даже не обернулся и не прибавил шагу: он сильно прихрамывал на левую ногу, и в свете фар было видно, что поношенная одежда на пешеходе сильно измята, как будто уже много ночей он спал, не раздеваясь. Несмотря на теплую погоду, на голове у него была натянута черная вязаная шапка.

— Бродяга, мать его, — ругнулся таксист и пронесся мимо мужчины, загудев еще раз для острастки.

Мужчина перешагнул поребрик и на секунду остановился. Молчаливое здание пустого старого дома возвышалось в стороне от проспекта, как черная туча на фоне темно-синего ночного неба. Шаги заскрипели по влажному гравию пешеходной дорожки. Человек медленно прошел вдоль фасада, осмотрел заколоченную дверь главного входа, развернулся и направился за угол. В правой стене была еще одна дверь, похоже, запертая изнутри. Он толкнул ее, постоял, огляделся, и похромал дальше, свернув в темный двор. Тишина и тьма разом сгустились вокруг, поглотив звуки улиц и отблески фонарей. Человек окинул взглядом ряды темных, частично выбитых окон, вошел в арку и дернул ручку двери черного хода. Прислушался. В неподвижной тиши из-за двери едва слышно доносилось чье-то простуженное дыхание. Мужчина кивнул и начал стучать, все сильнее и сильнее, так что дверь затряслась, задрожала, а потом приоткрылась.

На пороге стоял угрюмый бродяга, сдвинув кустистые брови над заплывшими, злыми глазами. Он окинул взглядом незваного гостя: помятая серая куртка, шапка, мешковатые брюки — и строго спросил:

— Тебе чего?

— Мне бы…это…переночевать, если можно…

Бродяга окинул мужчину презрительным взглядом, плюнул сквозь зубы и ответил:

— Сегодня нельзя. Завтра приходи, поговорим.

— Ну, нельзя так нельзя, — покорно вздохнул ночной гость. — А закурить у тебя не найдется?

Хмурый страж заворчал, но все же оттопырил пиджак и начал копаться за пазухой, на мгновение отведя взгляд от мужчины.

Этого мгновения оказалось достаточно.

В темноте что-то мелькнуло, и в следующий миг удар молотка обрушился сбоку на челюсть, заросшую грязной щетиной. Раздался хруст кости и суставов. Бродягу отбросило к стене, он выпучил глаза, зашатался, и следующий удар пришелся ему точно в лоб. Тело осело рядом с порогом грудой грязной одежды.

— Прости, дружище, — прошептал Инквизитор.

Он уже приходил сюда несколько дней назад, засветло, на разведку; кто-то из обитателей Виллы даже устроил ему нечто вроде экскурсии, правда, наотрез отказавшись вести на первый этаж: там мол, все завалено мебелью, темень, и вообще ничего интересного. Инквизитор не стал настаивать, но успел заметить отсутствие пыли на столах и стульях, закрывавших проход, и до блеска вытертый подошвами пол посреди уходящего вглубь первого этажа коридора. Очевидно, что этим проходом пользовались, причем довольно часто, и он не мог быть ничем иным, как тропой в святилище ведьм.

Теперь действовать нужно было быстро: никто не знает, как устроена система охраны у местных бродяг, а схватку с несколькими противниками вряд ли получится выдержать, хоть с молотком, хоть без молотка. Припадая на левую ногу и морщась от боли в колене — проклятая Жанна! — Инквизитор быстро поднялся по узкой лестнице без перил на второй этаж. Днем здесь было все по-другому; сейчас в углах медленно двигались призрачные тени, из черных проходов смотрели незримые, злобные очи, и вся Вилла как будто неслышно, но ощутимо гудела, будто под ней, в глубине, разгоралось подземное пламя. Инквизитор вошел в коридор: никого, все двери закрыты, туманные полосы неверного света из окон фасада по левую руку пересекают пустое пространство. Еще одно окно впереди, в торце коридора, светилось, как лунный камень. Ему туда: до конца и налево, на темную лестницу. Он сжал молоток, проверил, не выпал ли фонарь из кармана, и захромал, стараясь не топать особенно громко. Гулкая тишина огромного старого дома нарушалась то громким скрипом, то вздохами, то дальним звоном. Когда Инквизитор добрался до лестницы и приготовился спуститься на первый этаж, то услышал звук выстрела, долетевший откуда-то снизу.

Ведьмы замерли, будто в детской игре, как стояли: Альтера, подняв кверху руку с куколкой и связкой ключей; Проксима, прижавшись к ней, будто в танце; Инфанта, в сползших до колен расстегнутых брюках, вцепившись в сорванный с Валерии плащ; Надежда Петровна, застыв в фехтовальной позиции, согнув ноги и вытянув руку с кинжалом; Карина, почти прикоснувшись к черной свече.

Алина стояла рядом с распахнутой сумкой; в одной руке у нее был телефон, а в другой — пистолет. Ствол медленно перемещался слева направо.

Никто не двигался с места. Карина пошевелила рукой.

— Не трогать! — прикрикнула на нее Алина. — Дернешься — выстрелю в голову.

Карина, не сводя с Алины бесстрастного взгляда, убрала руку и села на пол. Надежда Петровна присела на корточки у алтаря, озираясь и облизывая губы. Проксима и Инфанта отошли от Валерии, помялись немного, и сели у края ковра. Сама Валерия осталась стоять у двери.

— Лера, прости, но ты тоже, — приказала Алина. — Не вынуждай меня снова стрелять.

— Ты можешь объяснить, что происходит? — спросила Валерия. Мысли кружились, как обезумевшие циркачи, все разом выскочившие на манеж.

— Конечно, — кивнула Алина. — Здание полностью блокировано сотрудниками полиции. По моему сигналу будет предпринят штурм для последующего ареста всех присутствующих.

Инфанта захныкала.

— Ее арестуйте! — взвизгнула Проксима, тыкая пальцем в сторону Валерии. — Она хочет всех нас сжечь!

Сладковатая едкая вонь становилась невыносимой.

— Ты бы убрала свою пушку, гражданка начальница, — дружелюбно ощерилась Надежда Петровна. — А то, неровен час, подпалишь нас всех, да и себя тоже. Запах чуешь? Выстрелишь — и полыхнет все, синим пламенем. Давай-ка мы лучше ключи заберем у этой вот…суки подколодной, да и выйдем все вместе.

Валерия посмотрела на ближайшую к ней свечу. Можно даже не трогать руками, просто шагнуть и ударить ногой… Она подняла глаза и встретилась взглядом с Алиной: та смотрела внимательно, твердо, и сейчас ствол пистолета был направлен в сторону Альтеры.

— Никто никуда не пойдет, — спокойно сказала Алина и шагнула вперед. — Полиция будет здесь с минуты на минуту.

— А ты, гражданка начальница, не на понт ли нас берешь? — осведомилась Петровна, опуская вниз правую руку. Там, скрытый полой плаща, лежал прихваченный с алтаря длинный кинжал.

— Сейчас увидишь, — пообещала Алина, подняла повыше смартфон, так, чтобы видеть одновременно экран и не сводить взгляда с прицела, и нажала на кнопку вызова.

«Семен Опер».

Это имя помигало немного, погасло и на экране появились другие буквы: «Вызов прерван». Алина почувствовала, как сердце неприятно подпрыгнуло в груди. Она нажала снова, на этот раз поднеся трубку к уху. В динамике резко запищал сигнал: сбой связи.

— Здесь нет сети, — спокойно сказала Валерия.

Карина стремительно сорвалась с места и молча прыгнула на Алину. Та обернулась, но выстрелить не успела: медсестра сбила ее с ног и повалила на каменный пол, навалившись сверху. Проксима мигом вскочила и метнулась к Валерии, но получила в лоб мощный удар связкой ключей и безмолвно рухнула навзничь. Валерия оттолкнула налетевшую с визгом Инфанту, коротко разбежалась, как футболист, выполняющий одиннадцатиметровый удар, и с силой пнула свечу, направляя ее на ткань драпировки. Свеча взмыла в воздух, закрутилась, ударилась о портьеру, упала на пол и погасла. Валерия замерла на мгновение, шагнула к другой свече, повернулась, и успела увидеть оскал на лице Надежды Петровны, заносящей для удара кинжал.

Алина, у которой от удара о каменный пол вышибло воздух из легких, извернулась, схватила Карину за горло, но та вцепилась противнице в волосы и с силой ударила затылком об пол. В голове у Алины будто разом зазвенела сотня москитов, в глазах потемнело. Карина вырвала у нее пистолет из руки, поднялась и увидела, как Надежда Петровна с силой вонзила острый длинный клинок в обнаженный живот Валерии. Та согнулась, открыв рот в беззвучном крике, и схватилась руками за комендантшу.

— Оп-па! — прохрипела Петровна и надавила на рукоять, как можно глубже загоняя кинжал снизу вверх.

Карина закричала и нажала на спуск. Первая пуля попала Петровне в бок, заставив ее завертеться от боли, выпустить нож и упасть; вторая угодила в голову некстати вскочившей на ноги Проксиме, вновь уронив ее навзничь, а третья остановила Инфанту, кинувшуюся на Карину: та рухнула на бегу, врезалась в раскаленную бочку, упала, и котел, покачнувшись, опрокинулся, обрушив ей на плечи и голову двадцать литров кипящей воды. Алина, очнувшись от жуткого, нечеловеческого визга, обхватила Карину сзади за шею сгибом локтя, вцепилась другой рукой в запястье руки с пистолетом, и они снова упали, покатившись по полу на самом краю квадратной каменной ямы.

Боль была страшной; она пульсировала и толкалась внутри, как чудовищный, покрытый стальными шипами плод, разрывающий чрево, но Валерия усилием воли заставила себя открыть глаза, обводя взглядом поле боя, в которое превратился подвал: у стены неподвижно вытянулось долговязое тело Проксимы, ошпаренная Инфанта скулила и пыталась ползти, по полу катались, сцепившись, Алина с Кариной, а прямо напротив Валерии с трудом поднималась, растопырив кривые ноги, комендантша Виллы Боргезе. Черный халат, грубо скроенный из драпировочной ткани, распахнулся, открыв безобразное, все в красных пятнах и струпьях, бочкообразное тело с болтающимися, как сдутые бурдюки, морщинистыми грудями. Она встретила взгляд Валерии и, осклабившись, прошипела:

— Что, еще хочешь, госпожа Альтера?

Валерия сумела встать на колени. «Ты, Лерка, трусиха и плакса, — прозвучал в голове тоненький девичий голос. — Всего боишься и ничегошеньки не можешь!» Еще как могу, подумала Валерия, мотнув головой и разгоняя кровавый туман, застивший глаза. Могу. «Ну докажи, докажи, — подначивал голосок, такой знакомый и незнакомый одновременно. — Докажи, попробуй!».

Валерия сжала рукой куколку и подняла перед собой. Петровна стояла всего в двух шагах, и Альтере удалось поймать ее взгляд.

— Стоять, — негромко сказала она.

Петровна остановилась. На лице появилось удивленное выражение.

Валерия с трудом распрямилась, едва не потеряв сознание от боли, и села на пятки.

— Вот так, молодец, — сказала она комендантше. — Отойди на два шага.

Та повиновалась. Изумление на лице сменилось страхом. Валерия сильней стиснула куколку.

— Знаешь, в чем беда твоя, Надежда Петровна? В жадности, — проговорила она. — Ты даже плащ себе из казенного материала скроила. Интересно, ткань была уже пропитана, или ты заранее себе отрез отмерила? Я думаю, что пропитана. Проверим?

Петровна открыла рот, но не сказала ни слова. В круглых глазах застыл ужас непонимания и абсолютной беспомощности.

— Возьми свечу и подойди к стене, — приказала Валерия.

Комендантша повиновалась.

— А теперь поджигай.

На физиономии Надежды Петровны отразилась борьба: она скривилась, заскрежетала зубами, закатила глаза, но рука с черной свечой поползла к черной ткани плаща.

— Поджигай, я сказала!

Комендантша заелозила спиной по драпировке, как будто пыталась отодвинуться от собственной руки, неумолимо приближающей пламя.

— Поджигай!!!

Куколка хрустнула и сломалась в руке. Надежда Петровна заорала и ткнула свечой себе в грудь. Валерия не ошиблась: пропитанная горючей смесью ткань вспыхнула, будто пух, пламя мгновенно перекинулось на драпировку и с гудением полыхнуло. Через мгновение все стены были объяты темно-красным, чадящим огнем, выжигающим из тесного помещения остатки воздуха, черный дым заклубился, как инфернальная тьма, опускаясь густым пологом от потолка к полу, яростный жар устремился в узкое отверстие вентиляции, вырываясь вверх, к далекому небу, и поджигая десятилетиями копившуюся копоть и сажу.

Горячая волна накатила, качнула, и Валерия упала лицом на толстый ковер. «Наверное, уже можно молиться», — подумала она, но не знала, как это делать.

В четырех пятидесятилитровых баллонах стремительно нагревался пропан.

— Без обид, — веско заметил Хмара, — но ты так погоришь. Вот на чем Макс погорел, на том же и ты.

— Это на чем же? — неохотно спросил Семен.

— На бабах, — назидательно ответил напарник. — Ты знаешь, как теперь Макса прессуют из-за этой…как ее…Жанны, что ли. Ну, которая сутенерша. Конечно, о мертвых или хорошо, или ничего, но тварь была еще та.

Они сидели в машине Чекана напротив пустующего здания старой больницы уже четверть часа. Проезжали машины, спешили домой полуночники. Стекла были опущены, и салон наполняла бодрящая свежесть весенней ночи.

— Ты хоть знаешь, чего мы здесь ждем? — поинтересовался Хмара.

Семен покосился на него и в который раз пожалел, что не мог попросить Штольца поехать вместе с ним. Тот хотя бы не задавал идиотских вопросов и не резонерствовал.

— Алина попросила меня подъехать сюда и ждать, — в который раз ответил Чекан. — Она после полуночи позвонит и скажет, где именно в здании ее нужно искать.

— Какие-то ролевые игры, — хохотнул Хмара. — Говорю же, от баб все зло. Слушай, а может она из этих…как его…ну, которые лазают по заброшенным домам и по крышам? Решила с компанией сходить ночью сюда, ну, а тебя попросила подстраховать?

Чекан покачал головой.

— Нет, это на нее не похоже. Сказала, что это по делу.

— Ну да, по делу, — не унимался Хмара. — Ты сам себя слышишь? Судебно-медицинский эксперт с подружками забирается ночью в заброшенный дом и просит оперативника уголовного розыска сидеть в машине у этого самого дома и ждать ее звонка. Какое дело? От бродяг ее защищать? О, кстати, а вот и один из них!

Вдоль фасада старой больницы, прихрамывая и шатаясь, брел человек в серой куртке и вязаной шапке. Он потыкался в закрытую дверь парадного входа, постоял, и, покачиваясь, пошел в сторону двора.

— Ну точно, жилец, — прокомментировал Хмара. — Слушай, может ты сам ее наберешь? Сколько еще так сидеть?

«И в самом деле, может, позвонить самому?» — подумал Чекан. Ему было неспокойно. От черных окон старого дома, пустых, будто глазницы разложившегося трупа, веяло злом и угрозой.

Он набрал номер, послушал, и отложил телефон.

— Ну что там?

— Вне доступа, — ответил Чекан. Беспокойство усилилось.

— Прекрасно. Надо было почитать, что ли, взять что-нибудь, а то…Сёма, смотри!!!

Хмара вытаращился в сторону пустого дома. Над дальним концом его крыши к иссиня-темному звездному небу поднимался столб густого черного дыма.

Они выскочили из машины одновременно, перебежали через проспект и устремились к боковой двери в темно-красной, покрытой пятнами плесени. Семен с размаху ударил плечом; дверь дрогнула, но устояла.

— Вызывай пожарных! — закричал он, отступил на шаг и ударил по двери ногой.

Хмара лихорадочно принялся набирать номер на телефоне. Первый удар деревянная дверь удержала, спружинив отставшим верхним слоем ветхой фанеры, но второй удар выбил хлипкий засов, и она распахнулась. Из темноты пахнуло удушливой сыростью и дымом. Лучи двух фонарей заплясали по стенам с обвалившейся штукатуркой, заваленным сором и ломом дверям, высветили лестничный марш, поднимающийся наверх.

— За мной!

Сумрак внутри ожил воплями, топотом ног и мельканьем теней. Оперативники выбежали в коридор второго этажа и увидели, что из открытых дверей, проемов лестниц и поперечных проходов выскакивают неясные силуэты, перекрикиваются хриплыми голосами и спешат в дальний конец коридора.

— Стоять на месте, полиция! — заорал Чекан, направляя луч света на мельтешащие во мраке фигуры и выхватывая пистолет.

— Всем стоять, не двигаться, полиция! — одновременно выкрикнул Хмара.

Ни один, ни другой не понимали, что тут творится, и не смогли бы сказать сейчас, что делать дальше, если мечущиеся в коридоре люди выполнят их приказ. Этот крик был чисто рефлекторным, продиктованный многолетним полицейским инстинктом — и, как ни странно, он подействовал. Движение замерло. Чекан перевел дыхание, поводил лучом фонаря: в коридоре было не меньше полутора десятка лохматых, оборванных, искривленных фигур. Он как раз лихорадочно пытался связать все воедино — Алина, дым, странные оборванцы — и решить, как действовать дальше, но тут застывшие неподвижно бродяги разом вдруг обернулись. Десятки глаз блеснули во тьме, как будто Семен заглянул в подземную нору с выводком хищных зверей. Снова раздался угрожающий скрежет голосов, а потом толпа пришла в движение, только бежали они теперь не в сторону от полицейских, а прямо на них, вздымая вверх руки с дрекольем, а перед ними катилась волна неописуемого, густого зловония.

— Сёма, это что за перформанс? — растерянно проговорил Хмара, отступая назад к лестнице.

Чекан не ответил и вскинул пистолет.

Ударили выстрелы.

Они расцепили объятия яростной схватки, как только первая волна злобного, жгучего жара прокатилась через подвал, и клубящийся под потолком черный дым стал опускаться вниз, словно погребальная пелена. Алина, измотанная дракой, еще не вполне понимающая, что случилось, сделала глубокий вдох — и в легкие будто засунули проволочную щетку трубочиста. Она стояла на четвереньках и пыталась откашляться, невольно снова и снова вдыхая ядовитую взвесь из сажи и газа.

На ее руку легла другая рука.

— Не дыши глубоко, — прохрипела Карина. — Лучше вообще не дыши.

Алина со скрежетом сгребла с каменного пола свой пистолет, кивнула, и они с Кариной вместе поползли вперед, как животные, чей бой не на жизнь, а на смерть, прервала беда куда горшая, чем взаимная ненависть.

Карина распласталась рядом с Валерией: та лежала на боку, поджав ноги, лицо было белым, глаза плотно прикрыты. Обе руки в последнем, неосознанном движении, стиснули засевшую в животе рукоять кинжала.

— Лера! Лера! — Карина трясла ее за плечо, схватила за руку, разжав хватку на смертоносном оружии, тянула, пытаясь то ли разбудить от смертельного сна, то ли утащить из подвала, превращающегося в огненную гробницу.

— Карина, хватит, ей не помочь! — Алина схватила лежащую рядом с Валерией связкой ключей. — Все, уходим!

Карина молча подалась вперед и прижалась лицом к обнаженной груди бывшей Альтеры, обвив ее руками в отчаянном, прощальном объятии. Алина тянула Карину к себе, гадая, что убьет их быстрее: удушье, огонь, взрыв проклятых баллонов с пропаном или все сразу.

Валерия открыла глаза.

Алина была готова поклясться, что Валерия умерла или, как минимум, находится в том состоянии, когда наступление смерти вопрос лишь технический и формальный, а сознание гаснет уже безвозвратно, и сейчас не понимала, происходит ли то, что она видит, на самом деле или у нее самой начинается бред от удушья и жара.

Раскрывшиеся глаза Валерии были чисты и блестели, как карие звезды. Даже белки вокруг радужки не покраснели, как будто не было ни ножевого ранения, ни яростного пламени вокруг, ни черной копоти. Она слабо улыбнулась Алине и чуть заметно кивнула. Потом притянула к себе Карину и что прошептала ей на ухо. Несколько мгновений спустя ее глаза снова закрылись и рука, обнимавшая шею подруги, безжизненно упала на почерневший каменный пол рядом со сломанной куколкой.

Алина схватила Карину и с силой поволокла ее к двери. Жар становился невыносимым; Алина скинула раскалившийся, начинающий плавиться плащ и горячий воздух обжег ее голую кожу; волосы на голове начинали трещать, свиваясь в жуткие, обгоревшие кудри, и грозили вспыхнуть в любую секунду.

Они подползли к двери. На связке висело целых шесть ключей, и Алина, перед глазами у которой уже мелькали черные точки — то ли пепел, то предвестники неминуемого удушья, — а в ушах все быстрей колотился бешеный пульс, попыталась понять, какой из ключей нужный. Маленький, по-видимому, от навесного замка — в сторону, два ключа с одинарной бородкой: она бросила взгляд на дверь — замочная скважина была длинной, широкой, для другого типа ключей. Вот подходящий; Алина вдохнула обжигающий легкие воздух вместе с хлопьями сажи, поднялась и сунула ключ в замок.

Повернуть его она сумела лишь один раз: частый стук пульса в ушах превратился в кровавый гул, и Алина упала, уткнувшись лицом в горячий железный порог.

Она не слышала, как лязгает, поворачиваясь еще раз, ключ в замке, не почувствовала, как тонкие руки Карины подхватывают ее подмышками и выволакивают прочь из ревущего адского пламени.

Инквизитор ударом ноги распахнул дверь в подвал и закашлялся: черный дым вырвался ему навстречу, как злой джинн. Он отвернулся, вздохнул, вытер мгновенно выступившие на глазах слезы, и, освещая путь фонарем, нырнул в низкий каменный коридор. Желтоватый луч света дробился и плавал по дымной завесе, освещая путь не более, чем на два метра вперед. Мелькнула мысль о возвращении назад, но Инквизитор отмел ее: он пришел сюда завершить то, что начал, и отступать сейчас не собирался. Пальцы крепче стиснули рукоять молотка; он шел как можно ближе к стене, задевая погасшие, задохнувшиеся толстые свечи, освещая фонариком ниши, провалы за ржавыми решетками, и через десять метров луч света провалился в туманную пустоту — коридор поворачивал вправо, туда, откуда валил, становясь гуще и злее, отравленный дым.

Где-то впереди лязгнул металл, будто кто-то повернул в замке ключ. Инквизитор застыл и прислушался: звук не повторился, он снова шагнул вперед, и тут ключ повернули еще раз, раздался скрип петель, шорох, и в лицо разом ударило жаром и дымом, как будто из печной трубы, внизу которой растопили огромный камин. Мелькнула чья-то фигура; Инквизитор наставил фонарик, занес молоток, и чуть не закричал от внезапного страха: из клубящейся тьмы перед ним вынырнуло существо, в котором трудно было признать человека — космы свисали лохмотьями, на совершенно черном лице безумно сверкали глаза, обнаженное белое тело покрылось пятнами копоти, будто следами гниения. Инквизитор отшатнулся, но все же махнул молотком, целя чудовищному видению в голову, и промахнулся. Кошмарная ведьма метнулась обратно и исчезла из вида в темноте и густых клубах дыма. Инквизитор было рванулся в погоню, но наступил на что-то мягкое и едва не упал: внизу под ногами лежало еще одно обнаженное женское тело. Волосы под черной копотью были золотистого цвета.

Он быстро присел и перевернул женщину на спину. Она дышала, но была без чувств. Держа молоток наготове, Инквизитор всмотрелся в лицо, помедлил секунду, а потом решительно сунул оружие за пояс брюк, подхватил женщину на руки и понес ее вон из подвала.

Алина очнулась от ощущения долгого падения в пропасть: вернувшееся сознание за доли секунды создало подобие сна, в котором она летела, все ниже и ниже, во тьму, и вдруг упала на камни, которые разлетелись и загрохотали, как рухнувшая мебель. Она открыла глаза.

Голову сдавливала невыносимая боль, как будто череп зажали в тиски и изо всех сил закрутили. Алина лежала нагая на жестком, холодном полу, в окружении сломанных стульев, а рядом с ней, морщась и потирая колено, сидел Аркадий Романович Каль. Он увидел, что Алина открыла глаза и виновато сказал:

— Простите, я Вас уронил. Оступился. Колено травмировано.

Алина пошевелилась и попыталась сесть. Попытка отозвалась новым, жутким приступом боли и тошноты.

— Где мы? — обожженное, полное копоти горло сипело и скрежетало, как сухой наждак.

— На первом этаже, — ответил Каль. — В подвале пожар. Вы можете идти? Боюсь, мне не осилить подъем по лестнице с Вами на руках.

«Баллоны», — с ужасом пронеслось в голове. Сколько осталось до взрыва? Минута? Секунда?

— Газ, — выдавила Алина и тут же зашлась сухим кашлем.

— Что? — переспросил Каль.

— Газовые баллоны в подвале! — Алина сама не могла разобрать своих слов, но Аркадий Романович понял. Он вытаращился на Алину, потом рывком поднял ее на руки и потащил мимо завалов из сломанной мебели к узкой лестнице, ведущей наверх.

Наверху отрывисто рявкнули выстрелы: раз, другой, третий.

— Кажется, мы тут не одни, — заметил Аркадий Романович.

На полу коридора осталось лежать несколько безжизненных тел. Остальные бродяги, едва Чекан с Хмарой открыли стрельбу, мигом брызнули в стороны, скрывшись в боковых проходах, на лестницах и в коридорах. Тьму заволакивал дым; из мрака неслись завывания, хриплые крики, всюду стучали шаги: за стенами, над потолком — насельники Виллы рассеялись по ее лабиринтам.

— Обходят, — в панике закрутил головой Хмара. — Слышишь, Сёма, обходят со всех сторон, им тут все ходы — выходы известны. Надо подкрепление вызывать, уходим!

Семен не ответил: где-то там, впереди, в пылающих каменных недрах огромного дома оставалась Алина.

— Если хочешь, иди, — процедил он и побежал вперед.

В сумраке полыхнуло короткой вспышкой и раздался гром выстрела. Пуля коротко свистнула у правого уха и с визгом срикошетила от стены. Семен мгновенно пригнулся, присел у распахнутой, покосившейся двери в какой-то большой зал и выстрелил наугад. Из мрака возникла огромная, косматая тень, шагнула вперед и Чекан увидел устрашающего вида бродягу, заросшего бородой до самых бешено вращающихся глаз. В руке у него был пистолет. Гигант увидел Семена и вскинул оружие. Два выстрела грянули одновременно. Бродяга покачнулся, получив пулю в плечо, но устоял. Чекан почувствовал, как что-то со страшной силой ударило его в грудь и бросило спиной на пол. Он попытался подняться, но не смог. В груди клокотало. Пистолет выпал из руки, и носок огромного грязного сапога отшвырнул оружие прочь.

— Я…офицер…полиции… — прохрипел Чекан.

Гигант возвышался над ним исполинской и смрадной тенью. Он ощерил кривые, черные зубы и направил пистолет Семену в лицо.

«Тульский «Токарев», — подумал Чекан. — Откуда?..»

В следующий миг раздался удар и мокрый хруст. Бродяга качнулся, выронил пистолет, глаза закатились, как бельма, он упал на колени и завалился на бок. За ним с молотком в руке стоял человек в серой куртке и вязаной шапочке.

— Ты… — узнал Чекан.

Человек присел рядом на корточки, осторожно коснулся груди полицейского и спросил:

— Живой?

«Нет», — успел подумать Семен и провалился во тьму.

Сознание то возвращалось, то вновь затуманивалось. Алина смутно помнила длинный, заполненный дымом и людьми коридор, мелькание фонарей и крики во мраке, чьи-то руки, которые подхватили ее, понесли, потом передали кому-то другому, голос, повторявший «Прикройте, прикройте ее чем-нибудь», а потом сильный подземный толчок, такой мощный, что и тот, кто ее нес, и она сама снова упали на пол. Внизу гулко ухнуло, задрожали старые стены, послышались крики, лихорадочно замельтешили лучи, лестницы, коридоры, а потом в ее истерзанные легкие ворвался благословенный, свежий, как первый поцелуй, нежный, будто весенний цветок, прохладный живительный воздух. Вокруг мелькали огни: красные, синие, оранжевые, а позади грохотало, с вершины скалы низвергался вниз камнепад. Алина смогла обернуться и увидела, как рушится Вилла Боргезе: фасад над местом взрыва сполз вниз, словно кожа утопленника, и осел в густых клубах пыли, похожих на облако вулканического пепла; обнажившиеся перекрытия этажей искривились, просели, поперечные стены сложились, как домино, и мгновение спустя все крыло рухнуло, погребая под многотонным завалом из камня, дерева и железа объятые огнем подземелья.

Потом была машина «скорой помощи», голоса, задававшие ей вопросы, которых Алина не слышала или не понимала, сильные, умелые пальцы, натянувшие ей на лицо кислородную маску и вонзавшие в вену холодные иглы, звук сирены и писк электронных приборов. Алина закрыла глаза, на этот раз добровольно позволив беспамятству погрузить себя в темноту. Но даже если бы она не потеряла сознания, то все равно вряд ли успела бы заметить из окна мчащейся машины высокую, светловолосую, хорошо одетую женщину с большой сумкой в руках, которая неподвижно стояла на тротуаре и смотрела, не отрываясь, как клубах дыма и пыли исчезает здание старой больницы.

1 мая, Genikeevka.ru

За окном было мокро и серо: мелкий настойчивый дождь начался рано утром, когда из отеля наверху на завтрак стали спускаться первые гости, да так и продолжался весь день, а потом и весь вечер, как будто бы перепутал октябрь и май, по ошибке войдя не в ту дверь. В городе расцвела черемуха, в меню «Френсиса Дрейка» появилась корюшка, на улице похолодало — впрочем, как всегда в эти дни в Петербурге. Истосковавшихся по утехам на лоне природы жителей города не удержали в каменных стенах ни холод, ни дождь, и вот уже больше недели как паб пустовал: все пили в загородных домах, на садовых участках, а те, у кого не было ни того, ни другого, выбирались на замусоренные берега какого-нибудь водоема, чтобы, оголив белые рыхлые телеса, жарить жирное мясо на самодельных мангалах, пить водку и пиво из пластиковых бутылок. Немногие гости, кто все же приходил по привычке вечером в паб, были печальны и казались чем-то разочарованы, будто обмануты маем, как всегда не сдержавшим обещание настоящей весны.

Дэн взял широкий бокал с толстым дном, тщательно протер его, посмотрел на свет, аккуратно влил из металлического мерного стаканчика порцию виски и поставил на темную деревянную поверхность, отполированную бесчисленными прикосновениями рукавов и ладоней. Пауль криво улыбнулся, кивнул и продолжал молча смотреть перед собой. Дэн немного потоптался рядом и пошагал к другому краю барной стойки.

— Вам повторить?

Женщина с золотистыми волосами отрицательно покачала головой. Как ее зовут? Кажется, Алина. Дэн не был уверен, что она когда-то представлялась ему, но разумеется, помнил в лицо, как и всех постоянных гостей паба, и, когда она полчаса назад вошла и села за свое обычное место, уже готовился предложить — как всегда — порцию «Джека». Но вопреки ожиданию, Алина попросила чай, и теперь сидела в странной задумчивости перед остывшим чайником и опустевшей чашкой. Лицо ее было бледным и немного осунувшимся, как будто после болезни, вокруг глаз залегли усталые тени. Что ж, видно такой уж сегодня выдался у всех день.

Кроме Алины и Пауля в пабе никого не было. Дэн уже собирался тихонько присесть на низенький стульчик в углу и почитать свежий комикс или поиграть в какую-нибудь игру на планшете, как в открытую на мгновение дверь ворвался шум проспекта и порыв прохладного воздуха. В паб прихрамывая вошел мужчина в серой куртке и вязаной шапочке; он огляделся и сел за стойкой рядом с Алиной.

— Добрый вечер, — сказал он негромко.

— Здравствуйте, Аркадий Романович, — отозвалась Алина, не поворачивая головы, и обратилась к Дэну. — Пожалуй, вот сейчас можно и повторить: еще чайник черного чая и две чашки. Мы пересядем за столик, принесите нам туда, хорошо?

Дэн кивнул.

Алина и ее гость сели напротив друг друга за высокий стол у окна. За мокрым стеклом в серой хмари пролетали машины, подняв воротники и втянув головы в плечи, спешили прохожие, светились огни фонарей. Официантка Марина принесла свежий чай и две чашки, поставила на столе, пожелала приятного вечера и отправилась обратно за стойку, скучать и смотреть в экран телефона. Некоторое время Алина и Каль сидели молча.

— Как Ваше самочувствие? — спросил он, когда молчание затянулось.

— Спасибо, неплохо, — ответила Алина и добавила. — Хочу Вас поблагодарить. Вы спасли мне жизнь.

Аркадий Романович смущенно покачал головой.

— Что Вы, не стоит благодарности. Ведь я Ваш должник.

— Не могу понять, как Вы там оказались? — продолжала Алина. — В нужном месте и в самое нужное время?

Каль пожал плечами.

— На самом деле, ничего сложного. Немного догадок, немного везения. Видите ли, в тот раз…в последний…небезызвестная Вам некая Жанна случайно обмолвилась в ответ на мой вопрос о том, где собирается ковен: толком сказать ничего не успела, да и ситуация тогда не благоприятствовала разговорам, так что я услышал от нее одно только слово — «вилла».

— Не слишком много, чтобы строить догадки, — заметила Алина. — Это ведь могло означать что угодно: загородный дом, чью-то дачу, старинный особняк в окрестностях города…

— Ну, я же все-таки ученый, — скромно улыбнулся Аркадий Романович. — Историк. Свой ноутбук я успел взять с собой, рядом с моим временным убежищем нашелся передатчик беспроводной сети, так что я мог пользоваться поисковыми машинами в интернете. Требовалось только найти место, которое можно назвать «вилла» и которое подходит для проведения шабашей.

Алина посмотрела в окно.

— Это Санкт-Петербург, — сказала она. — Тут любое место подходит для шабашей.

— Очень тонкое замечание, — согласился Аркадий Романович. — Но тем не менее, есть ряд специфических свойств и параметров: например, наличие рядом заброшенного кладбища, а неподалеку от места, где находится здание старой больницы два столетия назад был погост Петропавловского собора — там хоронили покойников, которых невозможно было переправить с Аптекарского острова — или Березового, или Воронья Глушь, как он назывался в разное время. Де Ланкр в своих работах указывал, что шабаши часто проводятся у реки, озера или какого-либо другого водного источника — в нашем случае рядом, всего в нескольких десятках метров, протекает Малая Невка. Есть даже оскверненная домовая церковь и пораженное молнией дерево у парадного входа. Идеальное место. Ну, а когда я узнал, что в определенный период существования этого дома там располагалось развеселое заведение под названием «Вилла Боргезе», все встало на свои места. Можно было бы ограничиться, так сказать, заочным исследованием, но я решился на эксперимент и сходил туда однажды днем на разведку, и мои подозрения превратились в уверенность. Догадаться про время общего сбора на шабаш было еще проще: я был уверен, что Вальпургиеву ночь ведьмы ни при каких обстоятельствах не пропустят и непременно устроят Гранд Шабаш, так что оставалось только прийти в эту «Виллу Боргезе» после полуночи и застать разом всю их компанию, или, вернее, то, что от нее оставалось.

Алина внимательно слушала.

— Да, — кивнула она. — Действительно, звучит очень просто. Но Вы сильно рисковали: Ваш портрет украшал стены всех отделов полиции города. Повезло еще, что никто не знал о поврежденном колене, иначе стали бы проверять каждого, кто прихрамывает при ходьбе, и Вы вряд ли остались бы незамеченным, что ночью, что днем.

— Да, — улыбнулся Каль. — Мне везет.

— Что ж, значит, я благодарна еще и Вашему везению.

Каль махнул рукой.

— Право, не стоит. Я только пронес Вас немного по первому этажу, а по лестнице Вы вскарабкались сами: с моим коленом я бы не осилил подъем. Ну, и еще немного помог наверху, пока не увидел этого отвратительного громилу с пистолетом в руке…

Он помолчал и добавил:

— Неловко вышло с той девушкой, которая, кажется, и вытащила Вас из пожара. Она меня испугалась — нельзя сказать, что у нее не было для этого оснований — и убежала куда-то вглубь подвала. Жаль, но очевидно, она погибла в завалах…

Алина посмотрела в глаза своему собеседнику.

— Удивительный Вы человек, Аркадий Романович. Деликатный такой. Я бы даже сказала, ранимый. Переживаете, что Карина погибла. Насколько я понимаю, Вы хотели убить ее молотком, разве нет? Попадись она Вам при других обстоятельствах, Вы бы замучили ее до полусмерти, а после сожгли. А теперь говорите, Вам жаль.

Каль пожал плечами. Если бы черная копоть полностью скрыла золотистые волосы сидевшей сейчас перед ним женщины, то их встреча в подвале закончилась бы одним ударом молотка. Собственно, он и присел тогда рядом с ней, чтобы добить выползшую из пламени ведьму, и можно считать чудом, что ему удалось узнать в бездыханной, покрытой сажей женщине Алину, которую до этого он видел только на фотографиях. Редкий, наверное, уникальный случай, когда фотография в интернете спасает кому-то жизнь: Инквизитор искал в интернете не только подходящее место для шабашей ведьм, но и информацию о начальнике отдела судебно-медицинской экспертизы трупов, Назаровой Алине Сергеевне, так неожиданно позвонившей ему поздним вечером, чтобы предупредить о грозящем аресте.

Аркадий Романович вздохнул, нагнул голову, а потом снова поднял взгляд на Алину.

— Почему Вы мне помогли? — спросил он. — Не думаю, что из личной симпатии или сочувствия к моей деятельности, так ведь? Я же, если честно, совершенно упустил из виду тот факт, что на обрезе ружья останется серийный номер, по которому установить владельца так же легко, как по номеру паспорта. Да если бы даже и вспомнил об этом, ничего бы не смог сделать: после падения в речку я и сам еле выбрался из машины, а потом, когда добрался домой, то находился в таком состоянии, что, скорее всего, и не пытался бы скрыться. Сидел бы и ждал, когда за мной придут. Куда мне было бежать? А Вы ведь не только предупредили, но и подсказали, где спрятаться: в той пустой квартире, на последнем этаже дома на Кирочной. Так что Вы тоже, в определенном смысле, спасли мою жизнь. Но я не могу понять, почему?

— Потому что, хотя от этого и совершенно не в восторге, в этом деле мы с Вами оказались на одной стороне, — ответила Алина. — Понимаете?

Каль кивнул.

— Мне кажется, да. Но тогда еще удивительнее, как Вы поняли, что из себя представляет…так сказать…противоборствующая сторона?

— У меня есть некоторый опыт в делах, где не все можно объяснить рационально. Мне кажется, этот опыт кое-чему меня научил. Например, обращаться к источникам. После того, как на теле Лолиты (Алина чуть не сказала «избитой и задушенной Вами Лолиты», но сдержалась) нашлись следы воска и соли, я кое-что почитала: «Молот Ведьм», «Муравейник», «Историю ведьмовства»…

— Неплохой выбор для начала изучения темы, — одобрительно вставил Аркадий Романович.

— …поэтому, когда в желудке погибшего в камере Ферта обнаружилось несколько сотен булавок, у меня не было сомнений в том, как они там оказались — пусть даже это объяснение абсолютному большинству показалось бы невероятным. Хотя лично для меня более невероятным казался бы любой сценарий, исключающий сверхъестественное, и предполагающий, что комок острого железа величиной с кулак мог пройти через пищевод, нисколько не повредив ни гладкую мускулатуру, ни даже слизистую оболочку. Так что у меня не было сомнений в том, с какой силой Вы вступили в борьбу. Хотя методы сомнение вызывали, и еще какое.

— Если говорить про методы, — заметил Каль, — то я пытался сообщить властям…

— Знаю, — перебила Алина. — Явились к дежурному поселкового отдела полиции под утро и протянули заявление, где написали что-то про ведьм и шабаши. Если хотите знать мое мнение, то это больше похоже на формальность, а не на реальную попытку о чем-то заявить. Можете не отвечать, я все останусь при своем мнении: на самом деле, Вы не хотели вмешательства полиции, потому что пришлось бы признаться в убийстве Лолиты.

— Я был готов признаться, — мрачно сказал Аркадий Романович. — У меня и явка с повинной была уже написана. И в последний раз, когда я уже сделал обрез, я тоже был готов сдаться.

— Но не сдались ведь? Вы же историк. А история не терпит сослагательного наклонения. После этой истории с булавками я думала, как можно выйти на ковен без того, чтобы похищать и пытать подозреваемых, и тут неожиданно они сами меня нашли. Не знаю, почему так случилось, но им явно было что-то от меня нужно, и я решила попробовать подыграть. Как видите, получилось.

— Вы серьезно рисковали.

Алина пожала плечами.

— Наверное. Но знаете…теперь я начала сомневаться в том, что эта компания, собиравшаяся на Вилле Боргезе, действительно обладала какими-то магическими способностями. Единственное, что не поддается — почти не поддается объяснению — это смерть подозреваемого в камере следственного изолятора. Несомненно, эти женщины были убийцами: при разборе завалов на месте пожара и взрыва, в подвале, в его дальней части рядом с дренажной трубой, нашли десятки скелетированных останков. Сначала даже подумали, что ненароком раскопали старое кладбище. Но что касается потусторонних сил…не знаю, я ничего такого не ощущала.

— А Вы защищались? Использовали воск, соль и травы?

— Нет. И не собиралась. У меня просто не было для того оснований. Единственное, что я заметила, так это попытки внушения, что-то вроде трансовых техник, причем примененных довольно топорно. И все.

— Ни кошмарных снов, ни видений, ни навязчивых состояний? — недоверчиво спросил Каль.

Алина подумала о своем ощущении тревожной жути от того, что увидела на месте убийства Оксаны, о том, как иногда ей казалось, что она слышит, видит, чувствует загадочного Инквизитора; о несчастном художнике Каине и о том, как после его рассказа о таинственном заброшенном доме, в котором пропал его друг, ее интуиция не оставила и тени сомнений в том, что именно это и есть место, где собирается ведьминский ковен…Нет, обо всем этом рассказывать ни к чему.

— Ничего, — твердо сказала она.

— Как странно, — произнес Аркадий Романович, и Алине на миг показалось, что она увидела в его глазах нечто, похожее на подозрение. — Считается, что чары ведьм не действуют на тех, кто исполняет общественный долг — например, полицейских, палачей, судей, и на представителей Святой Инквизиции, хотя даже им рекомендовано защищать себя святынями…Правда, описаны некоторые случаи, когда от колдовства защищала святость, или напротив, более мощная, чем у пытающейся навести порчу ведьмы, темная сила…

— Что Вы хотите этим сказать?

— Ничего, — ответил Каль. — Извините.

И отвернулся.

Чай остыл. Вечер стал ночью. За окном почернело. Дождевые капли покрыли стекла окон сплошной сеткой оранжевых и голубых огоньков, сверкающих преломленным светом автомобильных фар и уличных фонарей. Дэн негромко разговаривал о чем-то с Паулем, уже, кажется, прилично напившимся. Официантка Марина выглянула из-за стойки, чтобы посмотреть на Алину. Та отрицательно покачала головой, и Марина нырнула обратно в виртуальный мир телефона.

— Никто не выжил? — спросил Аркадий Романович.

— Из тех, кто был в подвале — никто, — сказала Алина. — И с опознанием трупов будут большие проблемы: огонь, взрыв, обрушение… Есть двое уцелевших из числа местных бродяг: одна совсем еще юная девушка, слабоумная, как удалось установить, сбежавшая из специального интерната; и какой-то старик, который, когда начался пожар, был у себя в каморке на верхнем этаже и успел выпрыгнуть из окна. Переломал себе кости, конечно, но остался жив.

— А молодой человек? Ну, которого подстрелил этот жуткий тип…

Алина чуть улыбнулась.

— Жить будет. Пуля пробила легкое, но сейчас уже все в порядке, идет на поправку. Кстати, передавал Вам привет. И благодарность.

Аркадий Романович снова смутился, наклонил голову и, как показалось Алине, даже немного зарделся. Она невольно посчитала в уме: бродяга, которому университетский преподаватель истории и культурологии раскроил молотком череп, был шестым по счету убитым, если не считать умершую в больнице Жанну.

— Значит, весь ковен погиб, — задумчиво произнес Каль. — Никого не осталось.

— Никого, — ответила твердо Алина. — Ваш крестовый поход завершен.

Она не стала говорить ему про Викторию; про то, что Княгини Ковена не было в тот роковой вечер в подвале Виллы Боргезе; что ее, Алины, личные попытки найти Хозяйку Есбата с использованием всех доступных средств и ресурсов, не увенчались успехом. Не стала рассказывать, что, как ей объяснили люди сведущие в этих вопросах, у Виктории Камской, бизнес-тренера, писательницы, Госпожи Примы, есть еще одна личность, исходная, оставленная в прошлом и прозябающая в безвестности, пока две прочие ипостаси зловещей троицы пишут книги о пути к совершенству и режут младенцев на шабашах; что все документальные данные госпожи Камской — регистрация, паспорт, водительские права, университетский диплом, налоговый номер, карточка пенсионного страхования и прочее — к ее первой, настоящей личности отношения не имеют. Прима исчезла, как призрак, сбросивший маску и балахон, под которыми оказалась лишь пустота, и Алина не собиралась говорить это Инквизитору, потому сейчас собиралась сделать призраком его самого.

Она достала из сумки толстую папку и положила на стол.

— Вот, — сказала Алина. — Держите. Это Вам.

Аркадий Романович удивленно посмотрел на нее.

— Что это?

— Ваша новая личность. По официальной версии Вы погибли во время пожара в заброшенном здании: скрывались там от полиции среди бродяг и вместе с ними нашли свой печальный конец под завалами. Розыск и следствие прекращены за гибелью подозреваемого. Ваша жена уже опознала Вас в одном из до неузнаваемости изуродованных и обгоревших трупов. Вопросы с тестом на ДНК я решу.

Каль медленно раскрыл папку.

— Здесь все необходимые документы, — прокомментировала она. — Вся жизнь. Из старого — только фотография с прежнего паспорта и имя: я попросила по возможности его не менять, чтобы не пришлось привыкать к новому.

— Майзель Аркадий Леонидович, — прочел Каль и посмотрел на Алину. — Это что, я? Неужели я похож на Майзеля?

— Вылитый, — заверила Алина.

— Не знаю, что и сказать… Но как?..

— У меня есть хорошие связи, — сказала Алина.

И, конечно же, не стала уточнять, что теперь должна Кардиналу весомую «дружескую услугу» — а в том, что тот не забудет напомнить о долге, Алина не сомневалась.

— И что мне теперь с этим делать?

— Жить, — пожала плечами Алина. — Мне кажется, именно это от Вас и требуется.

— Я полагал, что, напротив, должен умереть, — задумчиво произнес Каль. — Если честно, то уже обдумывал способ, как…как уйти. Ждал только этой нашей встречи, и то, потому только, что Вы попросили.

— Вы могли умереть уже несколько раз, — сказала Алина, — и остались в живых только чудом. Я считаю, что нельзя задолжать Богу смерть — он может призвать нас к себе, когда Ему будет угодно. Но можно задолжать жизнь, достойную жизнь, понимаете? Достойную и счастливую. Я не знаю — да и знать не хочу — почему Вы взялись за молоток, но думаю, проблема в том, что Вы слишком зациклились на своем недовольстве окружающим миром, на брюзжании, ворчании, и возмущении тем, что происходит вокруг, а стоило бы заняться собой. Вы все равно не измените ничего из того, что Вас так возмущает, по крайней мере, теми методами, к которым Вы решили прибегнуть. Ничего. И я думаю, что вы это понимаете. Для всех Вы всего лишь очередной спятивший серийный убийца, маньяк, да еще и с опасной идеологией, угрожающей гуманистическим ценностям. И глубоко несчастный человек при этом.

— Так что же делать? — снова повторил Каль, глядя невидящим взглядом в раскрытую папку.

— Постараться стать другим. Счастливым, к примеру. Говорят, что к таким людям тянутся. А вокруг некоторых, счастливых по-настоящему, даже спасаются тысячи.

Каль кивнул.

— «Стяжи дух мирный…», да, я помню.

— Ну вот. Почему бы не попытаться? Поезжайте куда-нибудь в тихий город, в провинцию. Устройтесь работать — в школу, например. Воспитывайте и учите детей, по мере сил и возможности. Женитесь, в конце концов, еще раз. И перестаньте себя мучить. Может быть, отпадет необходимость мучить других.

Некоторое время они сидели молча. Потом Каль расстегнул куртку и вытащил из-под нее какой-то сверток, замотанный в полиэтиленовый пакет.

— Вот, чуть не забыл. У меня тоже для Вас кое-что есть.

Сверток лег на стол с тяжелым металлическим стуком.

— Что это? — спросила Алина.

— Ваш пистолет, — ответил Каль. — Я его подобрал там, на Вилле.

— Очень мило. Спасибо.

Он встал, застегнул куртку, сунул папку подмышку, повернулся было, чтобы уйти, но обернулся и хлопнул по лбу ладонью.

— Чуть не забыл! Не знаю, имеет ли это значение, но… В той квартире, где я скрывался, был кто-то еще.

Алина замерла.

— В каком смысле?

— Кто-то приходил туда ночью. Я слышал, как открывается и закрывается дверь, очень тихо, почти бесшумно. Сперва я решил, что это ко мне: у меня бывают, точнее, бывали, несколько необычные ночные гости, поэтому просто лежал на кровати и ждал. Потом услышал шаги, осторожные и очень легкие, и увидел сквозь веки чью-то фигуру в проеме двери, довольно высокую и, как мне показалось, мужскую. Человек постоял немного, посмотрел на меня, а потом вышел и прошел дальше по коридору — Вы, наверное, знаете, в той квартире много комнат. И все. Дверь больше не открывалась, или я просто уснул и не слышал, но утром никого, кроме меня, там уже не было.

Алина молча кивнула. Каль внимательно посмотрел на нее, слегка улыбнулся и произнес:

— До свидания, Алина Сергеевна. И спасибо еще раз за все.

— Прощайте, Аркадий Романович. И будьте счастливы.

— Я постараюсь.

Он слегка поклонился и, прихрамывая, вышел из зала. Через секунду Алина услышала, как открылась и снова закрылась дверь паба. Вот и все.

Почему-то ей стало грустно.

Она запихнула сверток с пистолетом в сумку и пересела обратно за стойку. Дэн посмотрел в ее сторону.

— Еще чаю?

Алина покачала головой и усмехнулась.

— Нет, Денис. Сейчас, пожалуй, можно и выпить.

Будьте счастливы. Разберитесь в себе. Перестаньте самого себя мучить.

Нет ничего сложнее, чем следовать тем советам, которые так уверенно даешь другим.

Напиваться Алина не собиралась, да и не напилась вовсе, но тем не менее, когда Пауль предложил выпить «за любовь», она к этому тосту присоединилась. В конце концов, что тут такого? Дэн, заметно приободрившийся, тоже налил себе виски, объявив, что следующая порция для всех — за счет заведения. В паб так больше никто и не пришел, время перевалило за полночь и катилось дальше, как с горки, и все происходящее стало напоминать веселый междусобойчик старых знакомых, коротающих ночь в приятной компании. За первым тостом тут же последовал другой, тоже за любовь, но, как уточнил Пауль, «первую, единственную и настоящую».

— А бывает ненастоящая? — поинтересовалась Алина.

— Ну, как сказать, — задумался Пауль. Свой виски он махнул залпом и, похоже, уже не ощущал ни крепости, ни вкуса. — Конечно, любовь — это эмоциональное состояние души в данный момент. То есть если я говорю, что люблю, то так оно и есть, сегодня, сейчас, на данный момент. Вот, к примеру, сейчас я чувствую, что влюбляюсь в тебя.

— Не надо, — предостерегла Алина. — Это не к добру.

— Шучу! — засмеялся Пауль и кивнул Дэну, с готовностью плеснувшего в стаканы еще немного янтарного напитка. — Я говорю про то, что со временем все мельчает, понимаете? Тускнеет. Блекнет. Теряется искренность, радость уходит какая-то…Вот, погода, например. Видите?

Все посмотрели в окно. Там были мрак и дождь.

— Это май, — сообщил Пауль. — А теперь вспомните май во времена своего детства. Я на сто процентов уверен, что там, в воспоминаниях, будет солнце, синее небо, деревья — красивые такие, все в свежей молодой листве… И так со всем, что ни возьми. И с любовью. С первым поцелуем: его никогда не забудешь, а все, что происходит потом, это только попытки вернуть себе ощущение невероятного счастья, которое испытывал в первый раз. Да что там поцелуй! Первое прикосновение к руке, вот просто, когда взял девочку за руку. Этого чувства уже не вернешь, никогда. В нем больше счастья, чем во всех последующих годах занятий сексом.

— Протестую! — подал голос Дэн. — В сексе счастья больше.

— Ты так говоришь, потому что молодой еще, — назидательно произнес Пауль. — А я старый. Мне уже, между прочим, за сорок. Кстати, вот скажи, я выгляжу на свой возраст?

Алина подумала, что сейчас, во втором часу ночи и после длительных возлияний, Пауль выглядит даже старше, но дипломатично ответила:

— Нет, конечно! Ничего себе, сорок — я бы больше тридцати не дала!

Пауль довольно улыбнулся.

— Вот! Это потому, что я молод душой. Я все еще там, где солнце, небо, и первая любовь…

Впрочем, воспоминания о первой любви были, видимо, не слишком радостными: Пауль замолчал и изобразил на лице лирическую грусть.

— А кто был твоей первой любовью? — решила поддержать разговор Алина.

— Девочка одна, — ответил Пауль, не раздумывая. — Лера. Из нашего двора. Такая милая… я даже записки ей писал, когда летом уезжал на дачу. А потом мы с родителями переехали, как раз перед тем, как я в школу пошел, и все, больше не виделись.

Он помолчал и печально добавил:

— Но, если честно, в последние месяцы мы уже с ней не общались.

— Почему? — сочувственно спросила Алина.

Пауль помрачнел.

— У нее подруга была. Вика. Ты еще стерва. Я понимаю, конечно, что нам всем было по семь лет, и не очень хорошо так говорить о маленькой девочке, но стерва — она и есть стерва. Белобрысая.

Лера и Вика. Алина почувствовала, как сильнее заколотилось сердце, выгоняя из головы хмель.

— И что случилось? — осторожно спросила она. — Что такое эта Вика сделала? Поссорила вас?

— Можно и так сказать, — набычился Пауль. — Но нет. Она просто Лерку изменила, понимаешь? Та всегда была добрая девчонка, покладистая. Ну, а Вика этим пользовалась, как говорится, влияла на нее, постоянно впутывала во что-то. Один раз, например, потащила за собой в пустой дом — рядом с нашим двором был один такой, деревянный. Не очень хорошее место. Мне еще моя прабабушка рассказывала, что там какая-то старуха жила, вроде ведьмы, и когда та умирала, к ней даже «скорая помощь» не приехала, то ли боялись, то ли еще что. Старуха эта, говорят, кричала три дня так, что от страха поседеть можно было, а округе все животные попрятались, кто куда. В общем, жуткая история. Ну, я это все рассказал Лере, или не совсем это, может, придумал что-то от себя, но просто так, для интереса. А Вика рядом была и стала Лерке говорить: пойдем в тот дом, посмотрим. Ну та и согласилась. И все, с тех пор как подменили: не играла больше со мной, не разговаривала, не подходила даже. Только с этой Викой ходили вдвоем и постоянно таскали с собой всякую дрянь, которую в том доме нашли. Я попросил как-то посмотреть, так они на меня наорали.

— А какую дрянь они с собой таскали?

Остатки алкогольных паров выветрились из головы окончательно.

— У Вики, вроде бы, что-то вроде иголки было, а у Лерки — куколка маленькая, в белом платье, на елочную игрушку похожа. И знаешь, что? Ерунда, конечно, но я помню, что меня эти вещи пугали. До дрожи.

Дэн собирался было подлить Паулю еще виски, но Алина остановила его решительным жестом.

— Пауль, ты же помнишь, где эти девочки жили, Лера и Вика?

— Конечно, — гордо ответил Пауль. — У меня вообще отличная память. Я прямо сейчас могу начать стихи читать наизусть и продолжать минут сорок, хочешь? Вот, слушай: «Я не знаю, зачем, ты вошла в этот дом…»

— Пауль, давай стихи потом, хорошо? — ласково попросила Алина. — Соберись, пожалуйста, и адрес вспомни, можешь?

— Могу, конечно. Я все помню. Только вот лица не очень. И еще забыл фамилию Леры. Так обидно. Вот Вики этой, поганой, фамилию помню, а Леры — забыл. Наверное, потому, что у Леры была какая-то обычная фамилия, нормальная: Семенова…или Спиридонова…или Свиридова…нет, не вспомнить. А у Вики и фамилия была дурацкая, как и она сама. Вештица. Представляешь?

Через две минуты Алина записала эту фамилию в блокнот рядом с продиктованными Паулем, с трудом и по слогам, адресами.

Виктория Вештица. Будем знакомы, госпожа Прима.

Пауль уже с трудом сохранял равновесие на барном стуле. Алина рассчиталась и положила на стойку перед Дэном купюру в пятьсот рублей:

— Будь другом, не выпускай его в таком виде на улицу. Вызови такси.

Дэн понимающе кивнул.

— Сделаем.

— Было очень приятно, спасибо за общение! — сказала на прощанье Алина. Пауль повернулся, моргнул и полез во внутренний карман пиджака.

— Вот, возьми, вдруг пригодится, — он протянул Алине визитку.

Она взяла маленький черный прямоугольник из будто резиновой на ощупь бумаги, на которой серебряными буквами было выведено: «ПАВЕЛ ОБЛЕЦКИЙ. Праздники, концерты, реклама».

— Знаешь, Павел Облецкий, — сказала Алина, — думаю, ты сегодня поставил точку в одной очень старой истории.

Вокруг Примы была пустота. Впервые в жизни она оказалась не просто в одиночестве, а в каком-то абсолютном, катастрофическом вакууме, словно окружающий мир и все, что его составляет — люди, события, звуки, голоса, движения — разом исчезли. Она чувствовала себя так, как, должно быть, чувствовал бы себя космонавт, оторванный от орбитальной станции и запертый в своем тесном спасательном модуле, летящем куда-то в безмолвном межзвездном пространстве. Для Виктории таким модулем стали ее квартира, парадная и подземелье: последние восемь дней она не выходила за порог дома, ни с кем не общалась, никого не слышала, не занималась ничем и только обреченно ждала конца, как затерявшийся в космосе астронавт ждет, когда в его капсуле кончится воздух.

Телефоны молчали — даже из Университета почему-то никто не звонил, хотя на работе Виктория не появлялась; ни Валерия, ни остальные сестры не давали о себе знать, видимо, сгинув в огне под завалами старой больницы. Еще страшнее было то, что от Бабушки тоже не было ни вестей, ни посланий. Возвращаясь домой в обернувшуюся кошмаром праздничную ночь Белтайна, Виктория боялась неминуемого наказания, кары, куда более жестокой и немилосердной, чем та, которой она недавно подверглась. Но не было ничего: ни жутких инкубов, ни самой Бабушки, пышущей злобой и гневом, ни снов, ни видений. На третий день, преодолев страх, Виктория спустилась в подвальную крипту и попыталась настроиться на ментальную связь со старой ведьмой, но и тут ничего не вышло: она только просидела три часа на холодных булыжниках пола, закрыв глаза и едва не уснув под конец — не Госпожа Прима, Княгиня Ковена, Хозяйка Шабаша, взывающая к своей патронессе в потаенном святилище, а женщина средних лет в заваленном хламом и сором подвале, зачем-то сидящая рядом с открытым люком в полу, из которого тянет плесенью и вонью стоячей воды.

Мысль о том, что ее бросили, лишили силы, покинули навсегда, предоставив самой себе, была слишком чудовищной, чтобы в нее поверить. Виктория сказала себе, что все это временно и скоро пройдет, а потом поднялась наверх, вошла в спальню, спряталась под одеяло и пролежала так весь вечер и всю ночь до утра.

Хуже пустоты вокруг и одиночества было только неведение и полное непонимание, что делать дальше. Ни разу за тридцать пять лет Виктория не оставалась без помощи и поддержки Бабушки или Леры, и теперь совсем растерялась. Она пыталась рассуждать логически: Госпоже Приме пришел конец; Виктории Камской тоже, ибо вряд ли она как ни в чем ни бывало сможет дальше жить так, как жила. Очевидно, весь ковен и Виллу Боргезе погубил Инквизитор, а значит, он знал достаточно, чтобы выследить и уничтожить всех прямо в их цитадели, которую они считали надежно скрытой и неприступной. Сама Виктория спаслась только благодаря счастливому случаю, а точнее, хамству и невоздержанности ныне покойного водителя черного «БМВ», но вряд ли стоит снова рассчитывать на везение, когда Инквизитор явится по ее душу — а в том, что он придет за ней рано или поздно, сомнений не возникало. Значит, нужно бежать: снова стать Викторией Вештицей, вытащив из забвения эту первую, настоящую личность, взять все наличные деньги, припрятанные в сейфе у нее под кроватью, и уехать подальше, в другой город, а может быть, и страну. План отличный, но имелся один нюанс. Для того, чтобы его воплотить, нужно было выйти из дома.

А она не могла это сделать.

За стенами квартиры, во внешнем, враждебном мире, ее поджидали враги: зловещий, решительный Инквизитор с окровавленным молотком и канистрой бензина в руках; полицейские с подозрительным прищуром и стальными наручниками, желающие задать ей вопросы о скелетах в подвале старой больницы и собственноручно заколотых ею младенцах; мрачные линчеватели, бродящие группами по улицам и проспектам в поисках Хозяйки Шабаша и горящие жаждой расправы. Нет, выходить ей нельзя. И Виктория оставалась в квартире, за закрытой дверью и плотно задернутыми шторами, в полумраке, а в последние четыре дня и в тишине: голоса в телевизоре стали ее почему-то пугать, и к тому же, мешали прислушиваться — вдруг на лестнице раздадутся шаги или залязгают отмычки в замочной скважине.

На восьмой день Виктория не узнала себя в отражении: из подернутого легкой патиной старинного зеркала на нее посмотрела исхудавшая, бледная женщина с растрепанными волосами и затравленным взглядом покрасневших глаз.

Дальше так продолжаться не может. Она снова спустится в крипту и будет сидеть там, пока Бабушка не отзовется и не скажет, как ей быть дальше — и неважно, сколько времени это займет. Виктория решительно прошла в спальню, надела черное платье, причесалась, прихватила с собой булавку с цветочной головкой и вышла за дверь.

На лестнице было тихо. Она крадучись, осторожно, сошла по ступеням, замирая при каждом шорохе, стуке, звуках голоса из соседних квартир, и открыла висячий замок на первой подвальной двери. Миновала первую, низкую темную комнату с бесформенной кучей тряпья на широкой лежанке, прошла по узкому коридору мимо влажных, сочащихся горячей испариной труб, и спустилась в прохладную тьму.

В крипте все оставалось как прежде: запах плесени и затхлого воздуха, грибы и сухие стебли растений в углах, ножи, ленты, веревки, бумага и куклы на деревянных полках. Сейчас это все уже не казалось колдовским антуражем, а было больше похоже на простой старый хлам, собранный кое-как бродягами на помойке. Виктория подняла тяжелую круглую решетку, открыла отверстие люка и села, повернувшись спиной к двери и поставив рядом с собой жестяной сундучок. Закрыла глаза, сосредоточилась, пытаясь услышать Бабушкин голос. Ничего. Ни звука, ни даже слабого плеска внизу. Тишина.

Не беда, она подождет. Виктория откинула крышку сундучка и достала черную записную книжку. Надо было догадаться об этом раньше: обычно в книжке всегда находилось заклятие или рецепт, подходящие к конкретному случаю. Может быть, если Бабушка не хочет с ней говорить, ей удастся найти какую-то подсказку?

Она открыла обложку, непонимающе уставилась внутрь, пролистала несколько страниц, пробежала их взглядом и застонала.

Ветхие листы в записной книжке были покрыты неразборчивыми каракулями, совсем как тогда, тридцать пять лет назад, когда солнечным июньским днем они с Лерой впервые рассматривали содержимое найденного сундучка. Виктория принялась лихорадочно переворачивать страницы: пару раз ей казалось, что она видит знакомые слова или буквы, но стоило задержать на них взгляд, как они становились какими-то закорючками и нечитаемыми, бессмысленными иероглифами. Она пролистала книжку от корки до корки, раз, другой, третий. Бесполезно: аккуратный, убористый почерк окончательно превратился в белиберду, нацарапанную на желтой бумаге химическим карандашом, чернила которого местами расплылись в неопрятные кляксы.

Издалека донесся негромкий, ритмичный звук: кто-то осторожно спускался по железным ступеням лестницы сюда, вниз, к дверям крипты. Виктория сидела, не двигаясь, и считала: девять, десять, одиннадцать…Вот и тринадцатая, последняя ступенька. Шаги проскрипели по земляному полу и приблизились к железной двери.

Как это будет? Может, сразу удар молотком? Или все-таки будет сначала пытать, а потом сожжет заживо? Интересно, если она скажет Инквизитору все, что тот потребует, он задушит ее перед сожжением, как Шанель?

Дверь открылась с легким, простуженным скрипом. Шаги зазвучали по булыжникам крипты — слишком легкие и звонкие для мужчины. Виктория продолжала сидеть неподвижно.

— Привет, — прозвучал знакомый женский голос.

— Привет, — ответила Виктория и все-таки повернулась.

Алина вошла и встала у стены слева, рядом с полками и высокой вазой, из которой торчали болезненно яркие, неживые цветы. Взгляд зеленых глаз был внимательный и спокойный. В согнутой правой руке Алина держала небольшой пистолет и ствол его был направлен на Приму.

— Как дела? — поинтересовалась Алина.

— Бывало и получше, — ответила Виктория, и добавила, — Хорошо выглядишь.

— Спасибо, — вежливо отозвалась Алина. — К сожалению, не могу сказать того же и о тебе.

Прима криво усмехнулась.

— Как ты сюда вошла?

Алина вынула из кармана левую руку и покачала связкой ключей.

— Взяла у Леры. К твоей квартире они не подходят, зато один из них открывает навесной замок на первой двери в подвал.

— А где сама Лера?

— Погибла, — сказала Алина. — Как и все остальные.

Виктория кивнула, отвернулась и стала смотреть перед собой, в черноту круглого отверстия открытого люка.

— Значит, это ты… — задумчиво произнесла она.

— Нет, не я. Кстати, если ты про Инквизитора, то его тоже больше нет.

Прима удивленно воззрилась на Алину.

— Тогда зачем ты пришла? Судя по пистолету, явно не просто так, поболтать.

— Я пришла за тобой. Не люблю незаконченных дел.

— Убьешь меня? — полюбопытствовала Виктория.

Алина покачала головой.

— Вообще, план был другой. Согласно ему, мы сейчас выйдем отсюда, поднимемся и поедем в полицию, где ты подробно и обстоятельно опишешь все то, что может заинтересовать органы правопорядка. Получится много, я понимаю, но времени у тебя будет достаточно. Могу подсказать некоторые ключевые моменты сюжета: например, происхождение скелетов в подвале старой больницы, или высокая младенческая смертность и оформленные с нарушениями отказы от новорожденных в больнице, где работала Лера. Можно даже добавить внезапную смерть предыдущей хозяйки твоей квартиры и ее сына.

— Мне не очень нравится этот план, — сообщила Виктория. — И что будет, если я никуда с тобой не пойду?

— У тебя нет выбора. Не хотелось бы усложнять, но боюсь, что тогда мне придется прострелить тебе ноги. Или выстрелить в голову: резиновая пуля тебя не убьет, но точно вырубит на какое-то время. Конечно, тащить тебя отсюда волоком будет непросто, но я как-нибудь справлюсь.

Виктория вздохнула и посмотрела Алине в глаза.

— Послушай, зачем тебе это нужно? Мне кажется, мы вполне могли бы поладить, разве нет? Жаль, конечно, что девчонки погибли, но ведь можно начать все заново, вдвоем, ты и я, что скажешь? Подожди, подожди, не отказывайся, ты просто не представляешь, какие у нас будут возможности!

— Я все очень хорошо представляю, — отрезала Алина.

— Ну ладно, тебя, наверное, смущает ритуальная часть, да? Ну, давай обойдемся без этого, я сама все буду делать! Главное — то, что ты сможешь с моей помощью получить. Помнишь, ты говорила про этого…как его…твоего кавалера?

— Он мне не кавалер.

— Да неважно! Но ты же хотела его вернуть! Я могу это сделать для тебя, или даже ещё лучше: научу, как ты сможешь сама все сделать, это просто, не успеешь оглянуться, как он сам позвонит, вот увидишь! Пойми, в моей власти дать тебе…

— Вика, хватит, — оборвала Алина. — Посмотри на себя, о какой власти ты говоришь?

— О настоящей! — воскликнула Прима. — О власти и силе, которая уже в тебе есть…

Она осеклась и замолчала. «В ней сила», — вспомнила она слова Бабушки. В ней сила.

В одно мгновение все встало на свои места: и молчание старой карги, и утрата собственных сил, и каракули в записной книжке, в которые превратились прежде так хорошо различимые молитвы и заклинания. Вот, значит, в чем дело! Как же она сразу не догадалась! Виктория почувствовала, как откуда-то снизу на нее накатывает волна мрачной, убийственной ярости. Она вскочила, злобно прищурилась и прошептала:

— Я поняла! Ах ты, дрянь…

Она сжала кулаки и шагнула к Алине. Та попятилась, натолкнувшись спиной на деревянную полку, с которой скатилась и упала вниз безглазая кукла. Щелкнул взведенный курок.

— Я буду стрелять, — предупредила Алина.

Виктория не услышала: в голове гудела неистовым смерчем черная злоба.

— Сука рыжая, — шипела Прима, раскачивая головой, будто разъяренная кобра, и наступая. — Решила занять мое место? Захотела все отобрать, да? Перебила сестер, сожгла Виллу, а теперь взялась за меня?! Что тебе Бабушка пообещала?! Собственный ковен?!

В глазах Примы, лихорадочно блестевших сквозь упавшие на лицо, спутанные светлые волосы, Алина увидела неистовое, абсолютное сумасшествие. Виктория завопила, вскинула руку с зажатым между пальцев блестящим острием длинной булавки и резко вытянула ее в сторону Алины.

Несколько секунд они стояли неподвижно напротив друг друга: одна с пистолетом, другая с булавкой в выпрямленной, дрожащей руке.

Откуда-то издалека донесся звонкий звук упавшей на камень капли воды.

— Не получилось, — сочувственно констатировала Алина. — Попробуй еще раз.

Виктория выкрикнула что-то похожее на неразборчивое ругательство и снова ткнула булавкой.

Алина продолжала стоять на месте.

— Вика, — сказала она. — Ты совсем спятила.

Прима завыла, завертелась на месте, размахивая руками, как будто вступив в схватку с незримым врагом, покачнулась и угодила ногой в отверстие открытого люка. Секунду она балансировала на краю, а потом упала, ударившись затылком о каменный пол. Алина одним прыжком оказалась рядом. Виктория застряла в круглой дыре, как будто неловко уселась на стульчак в деревенском сортире: голые ноги торчали вверх и в стороны из-под задравшегося, отчаянно мотающаяся голова упиралась в каменный пол, а пальца скользили по гладким булыжникам, тщетно пытаясь найти точку опоры. Задребезжал и опрокинулся задетый рукой жестяной сундучок; деревянный фасцинум, старое зеркало, записная книжка, монетки, спичечный коробок посыпались в темную щель между краем отверстия и застрявшей в нем, судорожно бьющейся женщиной.

— Держись! — Алина нагнулась и потянулась к Виктории, но та дернулась, провалившись чуть глубже, и заорала. Голубые глаза округлились от ужаса. Тело Примы сложилось почти пополам, лицо прижалось к коленям, руки взметнулись, и она провалилась вниз, мгновенно исчезнув в непроницаемой тьме. Алине почудилось, что она на мгновение увидела две безобразные, распухшие руки, обхватившие талию ведьмы и утянувшие туда, где во мраке сырых подземелий застыли гнилые воды и зловонная грязь не живой, и не мертвой реки. Послышался густой, липкий всплеск, как будто лопнул болотный пузырь, и все стихло.

Алина молча стояла перед разверстым круглым отверстием в булыжном полу. Потом наклонилась, с усилием подняла железную, в пятнах ржавчины круглую крышку и с лязгом установила на место. На полу что-то тускло блеснуло. Булавка с головкой в виде цветка аконита лежала у самого края люка. Алина осторожно поддела ее носком туфли и сбросила вниз сквозь решетку. Обвела взглядом крипту, погасила лампочку под потолком, вышла и заперла железную дверь.

Дождь кончился, и омытый от духоты города влажный воздух был чистым, живым и бодрящим. Рваные облака в темном небе спешили за горизонт, как остатки разбитого воинства, открыв торжествующе мерцавшие звезды. Алина посмотрела наверх, вдохнула поглубже и улыбнулась.

В нагрудном кармане заерзал, вибрируя, и запел мелодичным звонком телефон. Алина вытащила аппарат: высветившийся на экране номер был ей незнаком.

— Я слушаю, — сказала она, рассеянно глядя в небо: обрывки туч, темные пространства и звезды.

— Алина привет. Это я.

Голос Гронского донесся издалека, как будто с одной из невидимых глазу планет.

— Привет, — отозвалась Алина.

В динамике зашуршали помехи. Наверное, пролетавший метеорит или комета нарушили хрупкую связь.

— Прости, что так долго не давал о себе знать. Был несколько занят. Мне нужна твоя помощь, мы можем встретиться?

Алина молчала, по-прежнему улыбаясь.

— Алина, ты тут? По-моему, что-то со связью…Алло! Ты меня слышишь?

Она опустила глаза и вздохнула.

— Да. Конечно, я тебя слышу.

Полустанок возникает на мгновение и пропадает во тьме: блестящая от дождя платформа, деревянный павильон с фонарем, пустая скамейка — как чья-то забытая, недожитая жизнь. Карина смотрит в окно, как исчезает во мраке пятно теплого золотистого света.

— Не заметили, что это была за станция? — спрашивает сидящий напротив мужчина.

— Нет, — отвечает она. — Не успела разглядеть.

Карина отодвигается от окна и откидывается на мягкую спинку над полкой, наслаждаясь уютным теплом и полумраком купе. Пахнет бельевой пылью, холодной едой, а еще разогретым железом и дымом от растопленного проводником бака с кипятком в коридоре. За мокрым стеклом в темноте извивается рваными силуэтами лес — черным на фоне темного неба. Иногда он расступается на минуту — другую, и тогда становятся видны поля до самого горизонта, пустыри с одинокими избами или целая деревенька, похожая на стаю сбившихся в кучку испуганных светлячков. Монотонный, ритмичный стук колес успокаивает, как деликатное седативное средство; с каждой минутой поезд все дальше уносит Карину от города, оставшегося позади, в холодной мгле и тумане, похожего на исполинского, потустороннего монстра, от которого ей удалось убежать. Карина чувствует, что может даже уснуть, спокойно и крепко, впервые за долгое время.

Мощный взрыв, положивший конец инфернальной Вилле Боргезе, застал ее в дренажной трубе, на половине пути к темным спасительным водам Малой Невки. Узкий лаз уже шел под уклон, и Карина пробиралась на четвереньках сквозь сгустившиеся миазмы гнили и сырости в доходившей уже до локтей холодной маслянистой воде, когда позади ухнуло, гулко и страшно, и облако едкой пыли, ворвавшись в трубу, накрыло ее с головой. Со скрежетом сдвинулись камни и плиты, вода колыхнулась, и Карина подумала, что низкий сырой потолок сейчас похоронит ее здесь, в подземной безмолвной могиле. Но труба устояла; Карина, раздирая ладони, колени и локти, ползла все быстрее и дальше, пока вода не заполнила трубу полностью. Тогда она сделала вдох и нырнула, наощупь определяя путь среди осклизлых камней и молясь, чтобы решетка, закрывавшая вход со стороны речки, оказалась открыта.

Через минуту Карина уже вынырнула на поверхность, жадно хватая ртом воздух, и, загребая руками, поплыла к низкой набережной — всего несколько метров, совсем близко, а в черной глади реки дрожали оранжево-красные отблески бушующего неподалеку пожара.

Весь следующий день она пролежала на койке в своей комнате в общежитии, а еще через день пришла на работу и подала заявление об уходе, попросив, в качестве исключения, о возможности не отрабатывать положенные две недели. Ее уговаривали, предлагали отпуск, отгулы, удобный график, даже повышение зарплаты — но уговорили только на то, чтобы Карина отработала перед уходом хотя бы несколько дней. Она согласилась, но лишь из чувства ответственности перед больными и уважения к главврачу: Арсений Виленович Отченаш всегда был добр к ней, почти как отец.

Николай, к удивлению всех, внезапно пошел на поправку и его перевели в другую палату. Карина видела его еще раза два или три — он смотрел провинившимся псом, пытался ей что-то сказать, но она его остановила: все, что нужно, уже было сказано ночью, когда Карина в последний раз зажигала черную свечку.

Через неделю Карина собрала в одну сумку все свои вещи, сдала ключ от комнаты и отправилась на вокзал. Она не выбирала, куда ехать, просто взяла билет в один конец на ближайший поезд, идущий в небольшой тихий город за три с лишним сотни километров от Петербурга.

Карина впервые в жизни уезжала так далеко. И впервые надолго. «Навсегда», — повторяла она про себя, чтобы свыкнуться с мыслью. Навсегда.

В поезде было все непривычным, и поначалу ей стало страшно. Карина уселась на нижнюю полку, выпрямив спину, и вцепившись в ручки своей большой сумки, которую взгромоздила себе на колени. Она так и сидела, когда проводник попросил провожающих выйти, поезд первый раз, как будто разминаясь перед дорогой, лязгнул вагонными сцепками, а дверь в купе вдруг открылась и внутрь вошел какой-то мужчина.

Карина напряглась еще больше, так, что заболели мышцы спины, а пальцы на сумке побелели от напряжения. Она не рассчитывала оказаться в тесном купе один на один с незнакомым мужчиной. Да что там: более, чем за десять лет, она вообще первый раз оказалась с каким бы то ни было мужчиной так близко, в общем пространстве, за запертой дверью, и первым ее побуждением было встать и уйти, но Карина подумала, что будет выглядеть глупо; к тому же там, в ее новой жизни, ей, возможно, придется привыкнуть и к новому образу поведения. На всякий случай Карина сделала строгое лицо, чтобы незнакомец не вздумал начать с ней знакомиться. Конечно, она далека от образа легкодоступной девицы или роковой соблазнительницы: темные волосы гладко расчесаны на пробор и забраны в хвост, и без того тонкие губы поджаты, взгляд серьезный, длинный носик торчит, будто клюв, простая бежевая блузка под пиджаком застегнута до самого ворота — но мало ли, какие могут встретиться извращенцы. Может, он сексуальный маньяк или вовсе, серийный убийца?

Мужчина тем временем поздоровался, улыбнулся Карине, повесил на вешалку серую куртку, оставшись только в белой рубашке с длинными рукавами, поставил на багажную полку объемную дорожную сумку и уселся напротив. Его лицо показалось ей смутно знакомым, но Карина решила, что причиной тому полумрак, а может быть, лицо незнакомца было просто похоже на множество других лиц: спокойное, гладко выбритое, интеллигентное, с высоким лбом, переходящим в гладко выбритый череп. Мужчина достал из портфеля толстую книжку, еще раз слегка улыбнулся попутчице и погрузился в чтение.

Карина немного расслабилась. Поезд вздрогнул и тронулся с места. За окном понемногу сгущались тихие сумерки. Она подумала, убрала с колен сумку и тоже стащила пиджак. Взять книгу в дорогу Карина забыла и стала смотреть, как проползают мимо кирпичные стены, заросшие травой и деревьями развалившиеся корпуса каких-то заводов и складов, ангары, мосты и дороги, а потом, все быстрей и быстрее, проносятся пригородные поселки. В свои почти двадцать семь она чувствовала себя девчонкой, едва закончившей школу и впервые пустившейся в дальний путь, в конце которого ее ждет взрослая жизнь.

Разговорились они незаметно. Кажется, началось с того, что незнакомец помог засунуть на верхнюю, багажную полку ее сумку, после того, как Карина, краснея от неловкости и от натуги, дважды безуспешно попыталась это сделать сама.

— Наверное, Вы нечасто ездите в поездах? — спросил он.

— Нечасто, — коротко ответила Карина, и добавила — В первый раз.

— В гости или по работе? — поинтересовался мужчина.

Карина задумалась, не нашлась, что ответить, и честно сказала:

— Не знаю.

Незнакомец удивленно рассмеялся, но не обидно, а как-то очень весело и открыто. Он вообще располагал к себе, и это настораживало и привлекало одновременно. Карина подумала и тоже решила спросить:

— А Вы зачем едете?

Удивительно, но выяснилось, что он тоже переезжает: неприятный развод, трудности на работе, вот, решил начать новую жизнь подальше от мегаполиса. Конечно, может быть поздновато пытаться наладить все заново, когда тебе сорок девять, но все же…

— А выглядите моложе, — вырвалось у Карины, и она покраснела.

Мужчина опять рассмеялся, коротко и негромко.

— Я не представился, — спохватился он. — Аркадий. Леонидович.

— Карина, — сказала Карина, и добавила — Максимовна.

Получилось забавно. Она протянула руку, и мужчина легко пожал ее тонкие пальцы своими, сильными и теплыми.

Оказалось, что он историк, преподаватель; Карина сообщила, что она — медицинский работник, и оба согласились с тем, что врачи и учителя — самые важные в мире профессии.

Полустанки и деревушки мелькали, как загадочные планеты; ночные пространства разделяли иные миры, измерения, жизни; синеватые редкие вспышки прожекторов освещали купе, придавая всему загадочную многозначительность, словно здесь и сейчас происходило нечто просто и сложное одновременно: иногда можно почувствовать, как судьба приводит в движение скрытые механизмы вселенной, маскируясь мнимой случайностью событий. Разговор то тек плавно, то прерывался молчанием, но даже тогда Карине казалась, что беседа их продолжается и в тишине.

— Что Вы хотите найти? — спросила Карина после долгой, задумчивой паузы. — Там, в другом городе…на новом месте?

— Новую жизнь, — ответил ее собеседник. — Я иногда представляю, что человеческая жизнь — это книга, которую пишет неведомый автор. Иногда это скучная бытовая проза, или сентиментальный роман, или семейная сага. Моя жизнь в последние несколько месяцев была больше похожа на триллер, написанный помешанным графоманом. И сейчас я думаю, что мне пора сменить автора.

— Понимаю, — серьезно кивнула Карина. — Мне тоже кажется иногда, что я существую, как персонаж какой-то невеселой истории, словно все, что я испытаю, сделаю и переживу решено за меня. Но я не хочу менять автора. Я хочу написать свою книгу сама.

— Уверен, это будет бестселлер.

Аркадий Леонидович улыбнулся, и Карина почувствовала, как где-то внутри у нее рождается слабая искра, похожая на первую, чуть заметную глазу звезду на едва начавшем темнеть ночном небе; какое-то непривычное для нее, почти позабытое чувство, что-то оставленное в далеком детстве, в первых главах ее еще не оконченной повести. Ей понадобилось несколько долгих секунд, чтобы вспомнить название этому чувству: радость.

И она улыбнулась в ответ.

Первые слова девяностого псалма: «Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!» (лат.)

Псалом 17, 1.12

Иов, 22.14

Якоб Шпренгер, Генрих Инститорис, «Молот ведьм»

Якоб Шпренгер, Генрих Инститорис, «Молот ведьм»

Якоб Шпренгер, Генрих Инститорис, «Молот ведьм»

Исход, 22.18

Начальные слова католической заупокойной молитвы: «Покой вечный даруй им, Господи, и свет вечный да светит им» (лат.)

Якоб Шпренгер, Генрих Инститорис, «Молот ведьм»

Исаия, 66.10: «Возвеселитесь с Иерусалимом и радуйтесь о нём, все любящие его» (лат.)

«Светит мне пусть Крест Святой, древний змий да сгинет злой, сатана пускай отыдет, суета в меня не внидет, злом меня да не искусит, чашу яда сам да вкусит» (вольный перевод с латыни)

Здесь и далее — молитва ритуала экзорцизма на латыни.

«Возлюбленная тень» (ит.) — название новеллы Э. Т. А. Гофмана и арии из оперы «Ромео и Юлия». По свидетельству современников, поселившийся в 1824 году на даче Аллеров поэт К. Н. Батюшков, находясь в состоянии психического расстройства, писал на окнах и стенах «Ombra adorata» и «Есть жизнь и за могилой». Дача Аллеров находилась на месте дома № 56–58 по Каменноостровскому проспекту в Петербурге, рядом с местом описываемых событий.

Обиходное название городской психиатрической больницы № 3 имени Скворцова — Степанова. Находится в Петербурге, на Фермском шоссе.

Психоневрологическая клиника имени Бехтерева. Находится в Петербурге, на 6-ой линии Васильевского острова

Старинное название Финского залива.

«Немецкими» называются двухэтажные дома характерной архитектуры, которые строились бригадами пленных немецких солдат после Великой Отечественной войны.

Здесь и далее: Яков Шпренгер и Генрих Инститорис, «Молот ведьм»

ИВС — изолятор временного содержания.

Якоб Шпренгер, Генрих Инститорис «Молот ведьм»

«Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь» (лат.)

Коринфянам, 3.19

Якоб Шпренгер, Генрих Инститорис «Молот ведьм».

Там же.

Якоб Шпренгер, Генрих Инститорис «Молот ведьм».

«Наше время» (лат.)

Кельтский праздник начала лета, традиционно отмечаемый 1 мая. Семантически связан с традиционными языческими праздниками различных народов, в том числе и с печально известной Вальпургиевой ночью.