Немало опасных приключений выпадает на долю героя романа Николаса Бовалле: дуэли на шпагах, искрометные словесные поединки, головокружительные скачки на горячем коне, преследования, интриги, — и еще любовь к прекрасной донье Доминике, дочери знатного испанского вельможи из Сантьяго, с которой джентльмен-пират познакомился в открытом море.

***

Прекрасная донья Доминика, дочь знатного испанского вельможи из Сантьяго, во время плавания на галеоне «Санта-Мария» познакомилась с прославленным флибустьером бароном Николасом Бовалле. Отважный англичанин спас галеон от нападения военного судна и доставил девушку на родину. Однако сердце Бовалле оказалось таким пылким, что он решил разыскать донью Доминику и жениться на ней. И теперь флибустьеру предстоит опасный путь в Испанию, ведь за его голову назначено большое вознаграждение…

Палуба напоминала настоящую бойню. Трупы валялись вперемешку с умирающими; сломанная бизань перепуталась с осевшим парусом. Над палубой, усеянной деревянными обломками, висела сажа и пороховой дым. Высоко в снастях просвистело ядро, второе вспенило воду за кормой галеона. Он слегка покачнулся и тяжело накренился на левый борт. Дон Хуан де Нарваэс, стоявший на юте, отрывисто отдал команду, и его лейтенант пустился бегом по сходному трапу на шкафут.

Там столпились солдаты в стальных кирасах и морионах. Они были вооружены алебардами и пиками, а у некоторых имелись длинные обоюдоострые мечи. Их взгляды были прикованы к небольшому судну, на грот-мачте которого развевался флаг с крестом Святого Георгия. Оно приближалось к галеону, и расстояние между ними все сокращалось. Солдаты уже не сомневались, что дело кончится рукопашным боем, и это их даже радовало: ведь испанцы — лучшие воины во всем христианском мире. Когда они сойдутся с этими наглыми англичанами лицом к лицу, тем не на что надеяться. Вот уже час, как английское судно непрерывно обстреливало «Санта-Марию» из своих пушек, держась вне досягаемости испанских орудий. Солдаты, находившиеся на шкафуте, не знали, насколько серьезно пострадал их галеон, но их выводило из себя вынужденное бездействие. И вот сейчас английское судно приближалось, скользя по волнам как птица, и ветер наполнял его белые паруса.

Дон Хуан, наблюдавший за приближением английского корабля, увидел, как его собственные орудия изрыгнули огонь. Но корабль был уже совсем близко, и он почти не пострадал: борта испанского галеона были так высоки, что добрая половина его пушек стреляла поверх английского судна. «Отважный» — а теперь дон Хуан уже не сомневался, что это именно он, — бесстрашно устремился к ним.

«Отважный» подошел вплотную, дал залп по шкафуту, прошел мимо невредимым и зашел спереди. Потом он приблизился к испанскому галеону и обстрелял его вдоль всего борта.

Изрешеченная «Санта-Мария» застонала. На борту возникла паника и полная неразбериха. Дон Хуан, понимавший, что его корабль выведен из строя, тихо ругался себе в бороду. Но у него было достаточно мужества и хладнокровия, и он знал, как воодушевить своих людей. «Отважный» приближался, и было ясно, что он собирается взять галеон на абордаж. Что же, положение вовсе не безнадежно. Пусть подходит: «Санта-Мария» обречена, но на борту «Отважного» Эль Бовалле — тот самый Бовалле, который насмехается над Испанией, этот флибустьер и безумец! Ради его захвата стоит потерять даже такой благородный галеон, как «Санта-Мария»! Заветной мечтой любого испанского адмирала было взять в плен этого человека. Тут дон Хуан вздохнул. Эль Бовалле, показавший Испании кукиш! Если удастся захватить для короля Филиппа такого пленника, чего еще желать от жизни?

Вот с такими мыслями сегодня в полдень дон Хуан бросил вызов английскому судну. Он знал, что Эль Бовалле плавает в этих водах: в Сантьяго ему встретился Перинат, две недели назад отправившийся наказать «Отважный». Перинат вернулся в Сантьяго в собственной шлюпке. Этот сломленный человек исступленно рассказывал о колдовстве и дьяволе, который откидывает назад голову и смеется. Дон Хуан насмешливо улыбался, слушая эти рассказы. Бедный Перинат!

А теперь похоже на то, что ему тоже грозит опасность бездарно проиграть битву. Он бросил перчатку Бовалле, который никогда не отказывался ее поднять, и тот погнал вперед по сверкающему морю свое изящное судно.

Не последнюю роль сыграло и желание показать даме, на что способен Нарваэс. Тут дон Хуан закусил губу, почувствовав угрызения совести. Внизу, в обшитой панелями каюте, находился собственной персоной дон Мануэль де Рада и Сильва, бывший губернатор Сантьяго, со своей дочерью Доминикой. Дон Хуан прекрасно сознавал, какая опасность им угрожает. Правда, когда дело дойдет до рукопашного боя, положение может в корне измениться.

На шкафуте и полубаке стояли в полной боевой готовности вооруженные солдаты. Канониры, измазанные и потные, замерли возле своих кулеврин. От краткого замешательства не осталось и следа. Пусть «Отважный» подходит!

Он подошел совсем близко под огнем длинных василисков. Сквозь дым уже можно было разглядеть людей с мечами и абордажными крюками, готовых по приказу взойти на борт испанца. Внезапно раздался рев, что-то вспыхнуло, и появился черный дым от двух десятков Фальконетов «Отважного», нацеленных на шкафут «Санта-Марии». Среди испанских солдат возникла паника, послышались крики, стоны и проклятия, и, воспользовавшись замешательством, «Отважный» приблизился и взял высокий галеон на абордаж. Англичане, сгрудившиеся у борта, использовали абордажные крюки как штурмовые лестницы. С блинда они спрыгивали на палубу «Санта-Марии» с кинжалами в зубах и длинными шпагами в руках. Испанские солдаты, пострадавшие от жестокого огня, не смогли остановить неприятеля, и на скользких палубах завязался отчаянный бой: звенели шпаги, сыпались удары сплеча, наносились быстрые уколы кинжалом.

Дон Хуан стоял на самом верху сходного трапа со шпагой в руке — высокая фигура в кирасе и стальном набедреннике. Он искал командира в толпе абордажников, но ничего не мог разглядеть в этой давке. Бой был тяжелый и неистовый, противники рубились прямо над телами убитых и раненых. Время от времени слышался свист кинжала, пущенного с близкого расстояния. Ни один голос нельзя было различить в ужасающем шуме: стоны, вопли, лязг оружия, команды сливались в один оглушительный гвалт. Пока что было неясно, на чьей стороне перевес: бой закрутился, как водоворот, затопив безжизненную, неподвижную «Санта-Марию».

Вдруг из толпы выпрыгнул какой-то человек. Он ступил на нижнюю ступеньку сходного трапа и на минуту задержался, глядя на дона Хуана. Он держал обагренную кровью шпагу, через левую руку был перекинут плащ, черная бородка клинышком вздернута вверх. Чеканный морион затенял верхнюю часть лица, но дон Хуан увидел, как сверкнули белые зубы, и пригнулся, чтобы нанести незнакомцу смертельный удар.

— Вниз, perro![1] — зарычал он.

Незнакомец рассмеялся и ответил на чистейшем кастильском наречии:

— Нет, сеньор, собака идет наверх.

Дон Хуан вгляделся в запрокинутое лицо.

— Так поднимайся и умри, собака, — тихо произнес он. — Мне кажется, ты тот, кого я ищу.

— По-видимому, меня ищет вся Испания, — весело заметил незнакомец. — Но где же тот, кто убьет Ника Бовалле? Не вы ли это, сеньор?

Он прыжком одолел первые ступени и так сильно парировал удар дона Хуана, что шпага последнего на секунду отклонилась в сторону. Пустив в ход развевающийся плащ, незнакомец быстрым движением запутал в него шпагу испанца. В мгновение ока он очутился на квартердеке — как раз в тот момент, когда разъяренному дону Хуану удалось освободить свою шпагу. Клинки скрестились, но дон Хуан уже понял, что противник сильнее его. Он отчаянно сражался за каждый дюйм, но его теснили назад к фальшборту. Его лейтенант Крусада бегом пустился к ним с полуюта, но Бовалле, заметив это, быстро закончил поединок. Его длинная шпага завертелась в воздухе, со свистом опустилась и расколола оплечье лат. Оглушенный, дон Хуан рухнул на колени, и его шпага со звоном упала на палубу. Тяжело дыша, Бовалле обернулся к Крусаде.

Но на юте уже были англичане, по пятам следовавшие за своим командиром. Со всех сторон доносились мольбы испанцев о пощаде. Шпага Бовалле сдерживала Крусаду.

— Сдавайтесь, сеньор, сдавайтесь, — сказал он. — Я взял вашего командира в плен.

— Но я еще могу убить тебя, пират! — тяжело дыша, ответил Крусада.

— Вы слишком честолюбивы, дитя мое, — возразил Бовалле. — Эй, Доу, Рассет, Керлу! Успокойте-ка этого юношу! Осторожно, ребята, осторожно!

Крусада увидел, что окружен, и вскрикнул от ярости. Грубые руки схватили его сзади и оттащили в сторону. Он взглянул на Бовалле, стоявшего опершись на шпагу, и в бешенстве обругал его трусом.

В ответ Бовалле фыркнул:

— Отрастите бороду, дитя мое, и тогда мы встретимся. Мистер Данджерфилд! — Его лейтенант был рядом. — Возьмите под стражу этого достойного сеньора, — продолжал Бовалле, коротким кивком указывая на дона Хуана. Он наклонился, подобрал шпагу последнего и легкой походкой спустился по трапу на шкафут.

Когда дон Хуан пришел в себя, то обнаружил, что разоружен, а Эль Бовалле уже нет. Пошатываясь, он поднялся на ноги, поддерживаемый под локоть каким-то англичанином. Он увидел перед собой белокурого юношу.

— Вы мой пленник, сеньор, — запинаясь, произнес по-испански Ричард Данджерфилд. — Сражение проиграно.

Пот застилал глаза дона Хуана, и когда он протер их, то увидел, что юноша сказал правду. По всему галеону его люди складывали оружие. Ярость и боль, искажавшие черты дона Хуана, вдруг исчезли с его лица. Неимоверным усилием воли он овладел собой. Теперь испанец стоял выпрямившись, с бесстрастным видом, как это приличествовало его положению.

— Я в ваших руках, сеньор, — поклонился он.

В поисках добычи люди уже спешили через квартердек к полуюту. Несколько бравых малых протопали по трапу к каютам. Зрелище, открывшееся солдатам, изумило их. Прижавшись к обшивке каюты, перед ними стояла сеньора — вся словно из молока, роз и черного дерева. Молочно-белой была ее кожа, розы цвели на губах, а блестящие волосы под золотой сеткой были цвета черного дерева. У нее были большие темные глаза под томными веками, тонко очерченные брови, короткий гордый нос и яркие, изогнутые, полные губы. На ней было платье из пурпурного камлота, расшитое затейливым золотым узором, и верхняя юбка из армазина. Высокий плоеный воротник из кружев, украшенный камнями, обрамлял красивое лицо, от которого трудно было отвести взгляд. Глубокий прямоугольный вырез открывал грудь, и ожерелье на белой коже вздымалось от учащенного дыхания.

Вошедший первым остановился от удивления, но быстро пришел в себя, так как его подталкивали сзади.

— Девчонка! — воскликнул он с грубым смехом. — Девчонка — просто загляденье, не сойти мне с места!

Его друзья ввалились в каюту, чтобы поглядеть на это чудо. Глаза сеньоры гневно сверкали, а в глубине их таился страх.

Сидевший у стола человек поднялся со стула с высокой спинкой. Это был мужчина средних лет, изнуренный климатом Вест-Индии. Он страдал от лихорадки, что было заметно по блестевшим глазам и сотрясавшему его ознобу. На нем была длинная одежда, отделанная мехом, и плотно прилегавшая шапка. Человек этот тяжело опирался на палку. Возле него находился монах-францисканец, одетый в темную рясу с капюшоном. Святой отец склонился над своими четками, непрерывно что-то бормоча и ни на что не обращая внимания. Поднявшийся человек нетвердым шагом подошел к своей дочери и встал, заслоняя ее от любопытных взглядов.

— Я требую, чтобы нас отвели к вашему командиру! — сказал он по-испански. — Я дон Мануэль де Рада и Сильва, бывший губернатор острова Сантьяго.

Вряд ли его слова дошли до английских моряков. Двое из них отстранили дона Мануэля.

— А ну-ка, старик, отойди! — посоветовал ему Вильям Хик и грязной рукой взял даму за подбородок. — Моя цыпочка! Поцелуй-ка меня, малышка!

Ответом ему была звонкая пощечина. Вильям Хик отступил, схватившись за щеку:

— Ах ты, ведьма!

Джон Доу схватил девушку за руки, прижав их к ее талии.

— Потише, моя лапочка, потише! — хихикнул он, награждая ее звучным поцелуем. — Вот как это делается, ребята!

Дон Мануэль, которого держали двое, воскликнул:

— Отпусти ее, парень! Где ваш командир? Я требую, чтобы меня отвели к командиру!

Они уловили последнее слово, и это слегка отрезвило их.

— Эй, отведите-ка их к командиру — так будет спокойнее. — Джон Доу оттолкнул Хика, который ощупывал украшение на шее у девушки. — Отпусти! Ты что, хочешь иметь дело с Бешеным Ником? Иди-ка, девочка, на палубу!

Упиравшуюся сеньору повели к дверям. Не зная, что с ней собираются сделать, она отчаянно боролась и вырывалась из рук. Но это ей не помогло.

— Проклятая девчонка! — зарычал Хик, еще не забывший пощечин. Он схватил ее на руки и понес по трапу на полуют.

Собравшиеся там моряки приветствовали появление напуганной и взбешенной девушки непристойными шутками. Как только ее поставили на ноги, она накинулась на Хика, словно дикая кошка. Не обращая внимания на предостерегающий возглас отца, которого под стражей привели на палубу, она колотила Хика, царапала его бородатое лицо и топтала каблучком его большую ногу. Ухмылявшиеся моряки схватили девушку и крепко держали за руки. Один из них потрепал ее по подбородку и громко расхохотался, когда она гордо вскинула голову.

— Хорошенькая куколка, маленький птенчик! — попытался сострить Джон Доу.

Вокруг столпились мужчины, которые удивленно глазели на нее, отпуская соленые шутки. Кто-то смачно причмокнул, кто-то со значением подмигнул. Девушка вся сжалась.

Вдруг зазвенел властный голос:

— Черт побери! Что здесь происходит? А ну, пропустите!

Железные руки, опустившиеся на плечи двух моряков, отодвинули их в сторону. Сеньора испуганно взглянула в лицо Эль Бовалле.

Он отшвырнул морион, и показались темные курчавые волосы, коротко остриженные. Девушка увидела чудесные глаза под темными бровями, синие, как море, когда в воде отражается солнечный свет. Это были ясные и живые глаза — смеющиеся, проницательные и в то же время беспечные.

Эти глаза все еще смеялись, когда он остановился. Сэр Николас Бовалле стоял, внимательно и недоверчиво рассматривая неожиданную картину, и его брови насмешливо приподнялись.

Затем его быстрый взгляд остановился на моряках, захвативших сеньору, и глаза его перестали смеяться. Он действовал быстро — слишком быстро для Хика, все еще сжимавшего запястье девушки. Кулак угодил прямо в челюсть, и мастер Хик растянулся на палубе.

— Негодяи! Ослы! — грозно произнес Бовалле и повернулся, чтобы расправиться с Джоном Доу.

Но мастер Доу поспешно выпустил руку девушки и улепетывал со всей резвостью, на которую был способен. Хороший пинок в зад придал ему еще большую скорость. Бовалле обернулся к девушке.

— Тысяча извинений, сеньора! — сказал он как ни в чем не бывало.

Сеньора была вынуждена признать, что он весьма привлекателен и у него неотразимая улыбка. Однако она не позволила себе улыбнуться в ответ: не следует одаривать дружелюбной улыбкой английского пирата.

— Освободите моего отца, сеньор! — приказала она весьма высокомерным тоном.

Этот тон, по-видимому, позабавил Бовалле. Плечи его вздрогнули. Поискав взглядом отца сеньоры, он увидел, что тот стоит между стражниками. Те сразу же отпустили своего пленника и торопливо отступили.

Дона Мануэля трясло, и он был мертвенно-бледен.

— Я требую немедленно командира! — произнес он.

— Еще тысяча извинений! — ответил Бовалле. — Перед вами командир. Николас Бовалле к вашим услугам!

Услышав это, сеньора воскликнула:

— Так я и думала! Значит, вы — Эль Бовалле!

Бовалле повернулся к ней. Брови снова взлетели вверх, а глаза заблестели.

— Собственной персоной, сеньора, — и у ваших ног.

— Я дон Мануэль де Рада и Сильва, — чопорно произнес дон Мануэль. — Вы обращаетесь к моей дочери, донье Доминике. Я требую объяснить, что означает это беззаконие.

— Беззаконие? — переспросил не на шутку удивленный Бовалле. — Какое беззаконие, сеньор?

Дон Мануэль вспыхнул и дрожащей рукой указал на следы бойни:

— Разве не ясно, сеньор, о чем идет речь?

— Это называется битва. По правде говоря, сеньор, я полагал, что это ваш корабль открыл огонь по моему, — учтиво ответил Бовалле. — А я не из тех, кто отказывается принять вызов.

— Где дон Хуан де Нарваэс? — спросила донья Доминика.

— Он содержится под стражей, сеньора, до тех пор, пока не сядет в свой собственный баркас.

— Вы победили его? Вы, на этом суденышке?

Бовалле рассмеялся в ответ.

— Я, на этом суденышке, — поклонился он.

— Что будет с нами? — перебил дон Мануэль.

Сэр Николас с печальным видом провел рукой по курчавым волосам.

— Ума не приложу, сеньор, — честно признался он. — И зачем только вас занесло на этот корабль?

— Полагаю, сеньор, что это вас не касается. Если желаете знать, я направляюсь из Сантьяго в Испанию.

— Да, вам не повезло, — посочувствовал Бовалле. — С какой стати вашему полоумному командиру вздумалось открыть по мне огонь?

— Дон Хуан выполнял свой долг, сеньор, — напыщенным тоном возразил дон Мануэль.

— В таком случае остается сожалеть, что добродетель была столь дурно вознаграждена, — беспечно ответил сэр Николас. — Так что же мне с вами делать? — В раздумье он покусывал палец. — Конечно, есть баркас, и он скоро отчалит к острову Доминика, который в трех милях к северу от нас. Вы желаете в него сесть?

Донья Доминика стремительно шагнула вперед. Теперь, когда ее страхи улеглись, она взорвалась. Она не намерена сносить этот беспечный тон. Девушка разразилась гневной тирадой:

— И это все, что вы можете сказать? Морской разбойник! Мерзкий пират! Значит, вам все равно, что нам придется вернуться в Вест-Индию и, возможно, не один месяц ждать другого корабля? Да, все равно! Вы видите, что мой отец болен, и вам безразлично, что с ним так грубо обращаются. Конечно, какое вам дело до всего этого! О, как мне хочется плюнуть вам в лицо, бессовестный английский пират! — Ее слова оборвались гневным рыданием, и она топнула ногой.

— Увы, — сказал Бовалле, глядя на это прелестное личико, искаженное гневом.

Вспышка позабавила его, и в глазах его засветилось восхищение. Он улыбнулся. Это окончательно вывело из себя донью Доминику. Что вы хотите? Эта девушка мгновенно вспыхивала, как порох. Она замахнулась на Бовалле, но он поймал ее за руку и, притянув к себе, поглядел в лицо блестевшими глазами.

— Я умоляю о прощении, сеньора. Сейчас мы все исправим.

Он повернул голову и звенящим голосом послал за лейтенантом.

— Отпустите меня! — требовала Доминика, пытаясь вырвать руку. — Отпустите!

— Но тогда вы меня расцарапаете! — поддразнил ее Бовалле.

Это было уж слишком. Сеньора опустила глаза, и взгляд ее наткнулся на кинжал за поясом у Бовалле. Она с вызовом взглянула на сэра Николаса и потянулась к рукоятке кинжала.

Он бросил быстрый взгляд вниз, увидел, что она задумала, и рассмеялся.

— Смелая девушка! — Он отпустил ее, позволил вытащить кинжал и широко раскинул руки. — Ну, смелей! Ударьте меня!

Сбитая с толку, донья Доминика в смущении отступила назад. Что же это за человек, который насмехается над самой смертью?

— Если вы дотронетесь до меня, я убью вас, — произнесла она сквозь зубы.

А он все наступал, бросая ей вызов, и глаза его блестели. Она отступала, пока не уперлась в фальшборт.

— Теперь колите! — предложил Бовалле. — Ручаюсь, у вас хватит храбрости!

— Дочь моя! — Дон Мануэль был в ужасе. — Отдай этот нож! Я тебе приказываю! Сеньор, будьте так добры, отойдите от нее!

Бовалле отвернулся от сеньоры. Казалось, он и думать забыл об опасном оружии, которое было у нее в руках. Небрежно засунув руки за пояс, он ждал, когда подойдет Данджерфилд.

— Сэр, вы меня звали?

Бовалле указал на дона Мануэля и его дочь.

— Доставьте дона Мануэля с дочерью на борт «Отважного», — приказал он по-испански.

Дон Мануэль вздрогнул, а Доминика приоткрыла рот от изумления.

— Это шутка, сеньор? — спросил дон Мануэль.

— Во имя Господа, зачем же мне шутить?

— Вы делаете нас пленниками?

— Нет, я прошу вас быть моими гостями, сеньор. Я же сказал, что все исправлю.

Донья Доминика снова вспылила:

— Вы над нами издеваетесь! Но вам не удастся взять нас на свой корабль! Мы ни за что не пойдем!

Бовалле подбоченился.

— Что-то опять не так? На вас не угодить. Сначала вы честите меня собакой и негодяем за то, что я задерживаю ваше возвращение в Испанию. Я исправляю свою вину и хочу доставить вас в Испанию на всех парусах. Что вам теперь не нравится?

— Доставить нас в Испанию? — не веря своим ушам, повторил дон Мануэль.

— Вы не сможете! — недоверчиво воскликнула донья Доминика. — Не посмеете!

— Не посмею? Черт подери, я Ник Бовалле! — ответил удивленный сэр Николас. — Год назад я посмел приплыть в Виго и все там опустошить, так что же теперь меня остановит?

Она развела руками, и кинжал блеснул на солнце.

— О, теперь я знаю, что правы те, кто назвал вас Бешеным Бовалле.

— Вы немного ошиблись, — весело ответил Бовалле. — Меня называют Бешеным Николасом. Можете называть меня так, сеньора.

Дон Мануэль перебил его:

— Сеньор, я вас не понимаю. Я не могу поверить, что вы говорите серьезно.

— Серьезнее не бывает, сеньор. Слова англичанина достаточно?

Дон Мануэль не знал, что на это сказать, и за него ответила дочь, весьма пылко заявив:

— Нет!!!

Единственное, чего она этим добилась, был быстрый взгляд и легкий смешок.

На палубе появился дон Хуан де Нарваэс, величественный даже в поражении. Он низко поклонился дону Мануэлю, еще ниже — донье Доминике, а на Бовалле не обратил ни малейшего внимания.

— Сеньор, шлюпка ждет. Позвольте мне сопровождать вас.

— Садитесь в нее сами, сеньор Зануда, — сказал сэр Николас. — Дон Мануэль плывет со мной.

— Нет! — возразила Доминика. Однако было совершенно ясно, что она подразумевает «да».

— Я не настроен шутить с вами, сеньор, — холодно произнес дон Хуан. — Разумеется, дон Мануэль де Рада плывет со мной.

Длинный палец поманил стражника дона Хуана.

— Проводите дона Хуана на баркас, — приказал сэр Николас.

— Я не сдвинусь с места без дона Мануэля и его дочери, — заявил Нарваэс и принял театральную позу.

— Уведите его, — сказал сэр Николас, которому все это наскучило. — Ступайте с Богом, сеньор.

Упиравшегося Нарваэса увели.

— Сеньора, соблаговолите взойти на борт «Отважного». Диккон, позаботьтесь, чтобы их вещи тотчас же перенесли.

Доминика бросила ему вызов, желая посмотреть, что из этого выйдет.

— Я никуда не пойду! — Она сжала кинжал. — Только попробуйте меня заставить!

— Это вызов? — промолвил Бовалле. — О, напрасно! Я же сказал вам, что никогда не отказываюсь принять вызов.

Он подлетел к ней и, смеясь, увернулся от острия кинжала. Одной рукой он поймал ее запястье, а второй крепко обхватил талию.

— Сдавайтесь, дорогая, — сказал он и, отняв кинжал, вложил его в ножны. — Вперед! — И, подхватив ее на руки, зашагал к квартердеку.

Доминика не сопротивлялась. Во-первых, это было бесполезно, во-вторых, пострадало бы ее достоинство. Она позволила унести себя, и ей понравилось, как это было проделано. В Испании не прибегали к таким решительным мерам. В руке, подхватившей ее, чувствовалась недюжинная сила, а беспечность этого человека заинтриговала ее. Странный, бешеный малый, с какой-то удивительной прямотой. Надо бы узнать о нем побольше.

Девушку снесли по трапу на шкафут, где люди были заняты сокровищами: китайскими шелками, льняными отрезами, слитками золота и серебра и пряностями с островов.

— Грабитель! — тихо сказала Доминика.

Бовалле усмехнулся. Это было несносно! Он дошел до фальшборта, и ей стало интересно, удастся ли ему забраться наверх. Но он проделал это удивительно легко: положив одну руку на ванты, он подпрыгнул, не выпуская девушку. Постояв с минуту, он дерзко сказал:

— Добро пожаловать на «Отважный», дорогая! — и соскочил на полуют своего корабля.

Взъерошенную и притихшую Доминику поставили на ноги, и она увидела, как ее отцу осторожно помогают перебраться через высокий борт галеона. Дон Мануэль, казалось, был озадачен и в то же время заинтересован.

— Присмотрите, чтобы их хорошо разместили, — попросил Бовалле белокурого юношу и повернул обратно.

— Соблаговолите спуститься, сеньора? — застенчиво спросил Данджерфилд и поклонился обоим. — Сейчас принесут ваши сундуки.

Дон Мануэль криво улыбнулся.

— Я думаю, этот человек или безумец, или странный чудак, дочь моя, — заметил он. — Несомненно, мы узнаем со временем, кто же он.

Донью Доминику проводили вниз и привели в прекрасную каюту, которую, как она догадалась, занимал мастер Данджерфилд. Очевидно, хозяина каюты поспешно выселили. Оставив там Доминику одну, мастер Данджерфилд повел устраивать ее отца. Она огляделась и осталась довольна увиденным. Стены мягкого тона, с дубовыми панелями, кресло с подушками под иллюминатором, стол с резными ножками, скамеечка, прекрасный фламандский сундук, шкаф у переборки и койка.

Вскоре кто-то осторожно поскребся в дверь. Она позволила войти, и показалась голова с любознательным носом и лихо закрученными усиками. Донья Доминика молча наблюдала. Пара смышленых серых глаз заискивающе улыбалась.

— Позвольте занести ваши сундуки, сеньора, — сказала голова на прекрасном испанском. — А также впустить служанку вашей милости.

— Мария! — радостно воскликнула Доминика.

Дверь отворилась пошире, и пухленькая особа, рыдая и смеясь, кинулась к своей госпоже.

— Сеньорита, они с вами ничего не сделали? — Она принялась целовать и гладить руки Доминики.

— Где же ты была все это время? — спросила Доминика.

— Меня заперли в каюте, сеньорита! Это сделал Мигель де Вассо! Его хорошенько треснули по голове, и поделом! А как вы?

— Со мной все в порядке, — ответила Доминика. — Но я не знаю, что с нами будет. Мне кажется, все теперь перевернулось вверх дном.

Человек с усиками вошел в каюту, обнаружив тощее туловище, облаченное в скромную коричневую бумазею.

— Не бойтесь, сеньора, — бодро изрек сей достойный субъект. — Вы на «Отважном», а мы не обижаем женщин. Слово англичанина!

— Кто вы? — спросила Доминика.

— Я, — ответил человек, выпячивая грудь, — не кто иной, как личный слуга самого сэра Николаса Бовалле, Джошуа Диммок — к вашим услугам. Эй, там! Внесите вещи!

Последние слова предназначались кому-то за дверью. На пороге появились двое юношей с ношей, которую они опустили на пол. Они замешкались, глазея на Доминику, но Джошуа замахал на них руками:

— Пошли прочь, олухи! — Он выставил их и закрыл дверь. — С вашего позволения, благородная сеньора, я наведу порядок.

Он взглянул на груду вещей, потрогал себя за нос и, подскочив к шкафу, открыл его. Гардероб мастера Данджерфилда предстал перед дамами под хихиканье Марии. Джошуа схватил ворох одежды и, подойдя к двери, выбросил его в коридор.

— Эй, вы там! Подберите-ка все это! — приказал он, и женщины услышали торопливые шаги спешивших на этот призыв.

Джошуа вернулся к шкафу, полностью очистил его, вышвырнув сапоги и туфли, и отступил, чтобы полюбоваться делом своих рук.

— Так!

Тут он заметил сундук, ринулся к нему и, откинув крышку, в нетерпении прищелкнул языком. Затем он буквально нырнул туда вниз головой.

Доминика уселась в кресло с подушками и принялась наблюдать за удивительным кружением мастера Диммока по каюте. Мария, все еще стоявшая перед ней на коленях, сжимая ее руку в своих, тихонько хихикала. В коридоре раздался громкий голос, в котором слышалось негодование:

— Кто выбросил все это сюда? Конечно, этот мошенник Диммок! Джошуа Диммок, чтоб тебя замучила черная блевота! Бросить в пыль лучшие венецианские штаны мастера Данджерфилда! А ну-ка, тощий негодяй, выходи!

Джошуа вынырнул из сундука с охапкой рубашек и чулок. Дверь резко распахнулась, и в каюту попытался ворваться слуга мастера Данджерфилда, но на пороге его встретил Диммок, который сунул ему в руки содержимое сундука и выставил за дверь.

— Убери их! Убери, дурачина! Эту каюту заняла благородная леди. По приказу командира, запомни! Угомонись, бездельник! Венецианские штаны! А мне-то что за дело? Ну, живо, подбери тут все! Вот эту манжету, и сапог, и чулки! Сейчас будут еще рубашки. Принимай!

Он повернулся, развел руками и выразительно пожал плечами.

— Не обращайте внимания, сеньора. Этот несчастный дурень — слуга мастера Данджерфилда. Сейчас мы все приведем в порядок.

— Мне бы не хотелось отбирать у мастера Данджерфилда его каюту, — сказала Доминика. — Не найдется ли для меня какой-нибудь другой?

— Благороднейшая сеньора! Не тратьте на эти мысли ни секунды! — в ужасе воскликнул Джошуа. — Вот уж действительно, мастер Данджерфилд! Конечно, он настоящий джентльмен, но у него еще молоко на губах не обсохло. Столько тряпок! Да, все молодые люди одинаковы! Клянусь, здесь не меньше двух десятков рубашек! У самого сэра Николаса и то меньше. — Он выбросил за дверь остальную часть гардероба мастера Данджерфилда и, не слушая возражений слуги последнего, захлопнул дверь.

Доминика наблюдала, как он раскладывает ее вещи.

— Полагаю, что вы человек достойный, — заметила она с легкой иронией.

— Да, сеньора, вы не ошиблись. Я — слуга сэра Николаса. Ко мне прислушиваются, мне подчиняются. Вот что значит быть слугой великого человека, сеньора, — самодовольно ответил Джошуа.

— О, так вы считаете сэра Николаса великим человеком?

— Самым великим, — не задумываясь, ответил Джошуа. — Я служу у него уже пятнадцать лет и не знаю ему равных. А я много чего повидал, уверяю вас! Да уж, куда только нас не бросало! Правда, я признаю, что сэр Фрэнсис Дрейк кое-чего стоит, но до нас ему далеко. Возьмите хоть его происхождение — с нашим не сравнить! Рейли? Подумаешь! Хоуард? Гроша ломаного не стоит! Больше я не произнесу ни слова и предоставлю вам самим судить. Лестер? Ба! Человек, не имеющий никакого веса! Мы, и только мы, ни разу не потерпели неудачи в наших предприятиях. А почему, спросите вы? Очень просто, сеньора: мы не вешаем нос! Ее королевское величество произнесла своими собственными августейшими устами: «Черт подери, — это ее любимое ругательство, уверяю вас, — черт подери, — сказала она, — сэр Николас, вы должны сделать своим девизом: «Не вешать нос!» И неспроста, милостивая сеньора! Конечно, мы не унываем. Мы бросаем перчатку, кому пожелаем, и берем, что нам вздумается, — таков Бовалле!

Мария фыркнула и задрала свой дерзкий нос. Джошуа строго взглянул на нее:

— Уверяю вас, сеньора! Я говорю за обоих — мы не унываем!

— Он смелый человек, — сказала Доминика как бы про себя.

— Вы говорите чистую правду, сеньора. Смелый! Да это настоящий лев! Мы презираем страх. Он для людишек помельче. Я развяжу эти тюки, сеньора, с вашего позволения.

— Кто он? Какого происхождения? — спросила Доминика. — Низкого или благородного?

Джошуа с достоинством нахмурился:

— Сеньора, разве я стал бы служить у человека низкого происхождения? Никогда! Нет, мы очень благородного происхождения. К нему ничего не добавило даже посвящение в рыцари — этой чести мы удостоились, вернувшись из кругосветного путешествия с сэром Дрейком. Допускаю, мы заслужили эту честь, но обошлись бы и без нее. Сэр Николас — наследник баронского титула!

— Вот как! — заинтересовалась Доминика.

— Да, это так. Он — единственный брат лорда Бовалле. Солидный человек, сеньора. Может быть, ему недостает нашей смекалки, но он — достойный, благоразумный лорд. Он косо смотрит на все эти пляски в открытом море. — Джошуа на минуту забыл о своей роли восторженного и преданного слуги. — И не мудрено! Носимся как ошалелые, не зная ни минуты покоя, — куда это годится? Мы уже не мальчики, чтобы очертя голову бросаться в рискованные приключения. Но что поделаешь? В нас сидит безумие, и нам вечно надо выискивать опасность. — Диммок свернул развязанные веревки. — Я покидаю вас, сеньора. А, мы отдаем швартовы! — Он подскочил к иллюминатору. — Самое время — с этой громадиной все кончено. Пойду погляжу, хорошо ли устроили сеньора. С вашего позволения, сеньора!

— Где мой отец? — спросила Доминика.

— Совсем рядом, сеньора. Вы можете постучать по этой переборке, и он услышит. — Он сурово взглянул на Марию. — Госпожа позаботится о благородной даме!

— Ну и наглец! — воскликнула Мария, но дверь уже закрылась за Джошуа Диммоком.

— Странный тип, — сказала Доминика. — Впрочем, каков хозяин, таков и слуга.

Подойдя к иллюминатору, она встала на цыпочки, чтобы заглянуть в него. Вокруг бортов «Отважного» шипели волны.

— Я не вижу наш корабль. Этот человек сказал, что с ним все кончено. — Доминика отошла от иллюминатора. — Итак, мы на борту английского корабля, во власти неприятеля. Интересно, чем это кончится?

Не заметно было, чтобы она волновалась.

— Пусть только посмеют до вас дотронуться! — сказала Мария, подбоченясь. — Второй раз им не удастся запереть меня в каюте, сеньорита!

Сразу остыв, она принялась распаковывать вещи своей госпожи. Встряхнув платье из жесткой малиновой парчи, она вздохнула над ним:

— Я думала, что вы наденете его сегодня вечером. Какая жалость!

Доминика улыбнулась своим мыслям.

— Я надену его, — сказала она.

Мария уставилась на свою госпожу.

— Надеть ваше лучшее платье для компании английских пиратов?! Вот если бы это был дон Хуан…

Доминика вдруг вскипела.

— Дон Хуан! Этот дурак набитый! Побежденный хвастун! Он разгуливал с важным видом и клялся, что пустит английский корабль на дно, а Бовалле захватит в плен и отвезет в Испанию! Терпеть не могу мужчин, которых побеждают! Отложи-ка это платье, Мария. Я надену его и рубины тоже.

— Что вы, сеньорита! — в неподдельном ужасе воскликнула Мария. — Ваши драгоценности надежно спрятаны у меня на груди. Вы хотите, чтобы они сорвали рубины у вас с шеи?

— Да, я надену рубины! — повторила Доминика. — Мы находимся здесь в качестве гостей Эль Бовалле, и клянусь, что мы сыграем эту роль по-королевски!

В дверь тихонько постучали, и на пороге показался дон Мануэль.

— Ну, как дела, дитя мое? — спросил он и огляделся с одобрительным видом.

Донья Доминика взмахнула рукой.

— Как видите, сеньор, у меня все в порядке. А как вы?

Он кивнул и уселся рядом с ней.

— Они устроили нас вполне сносно. В данный момент какое-то странное существо отдает приказы моему человеку. Он представился как слуга Эль Бовалле. Я не понимаю этих английских слуг и вольностей, которые им разрешаются. Он говорит без умолку. — Дон Мануэль запахнул полы на коленях. — На каждом шагу нас поджидают неожиданности, — пожаловался он и серьезно взглянул на дочь. — Командир приглашает нас на ужин. Не будем забывать, Доминика, что мы гости на этом корабле.

— Да, — с сомнением в голосе ответила Доминика.

— Мы будем обращаться с сэром Николасом с учтивостью, — добавил дон Мануэль.

— Да, сеньор, — с еще большим сомнением отозвалась Доминика.

Часом позже Джошуа снова подошел к двери ее каюты. Он сказал, что сеньору ждут к ужину, и с поклонами проводил по коридору в кают-компанию. Доминика шла, как королева, и на груди у нее сверкали рубины. Матовый малиновый цвет платья подчеркивал белизну кожи. В руках у нее был веер из перьев. Кружевной стоячий воротник украшали драгоценные камни.

В кают-компании был низкий потолок, и освещали ее две лампы, свисавшие на цепях с толстых балок. На переборке напротив двери красовался герб с полосой на правой стороне щита, основание которого окружало изображение ленты с девизом «Sans Peur»[2]. Посреди комнаты был накрыт стол, вокруг которого стояли испанские стулья с высокими спинками. За один из них держался мастер Данджерфилд, разряженный в пух и прах, в своем лучшем колете и знаменитых венецианских штанах. При виде Доминики он поклонился, покраснел и поспешно подставил ей стул.

С Данджерфилдом она не была в ссоре, поэтому улыбнулась ему, сразу же сделав своим рабом, и присела к столу, с равнодушным видом обмахиваясь веером.

За дверями зазвенел бодрый, звучный голос — о приближении сэра Николаса Бовалле всегда можно было узнать еще издали.

Он вошел в компании дона Мануэля, явно отпуская какую-то шутку.

Доминика наблюдала за ним сквозь опущенные ресницы. Он был хорош даже в доспехах с вмятинами, когда волосы у него были влажны от пота, а руки запачканы порохом. Сейчас же она увидела его преображенным.

На нем был пурпурный колет с нашитыми полосками и большими рукавами с разрезами, сквозь которые виднелось вышитое белье. Высокий плоеный воротник охватывал шею. Изящная бородка клинышком была такой же черной, как коротко стриженные волосы. На нем были французские штаны-буфы и чулки, получившие в Англии название чулок лорда Лестера, так как их можно было носить, только обладая такой же красивой формой ног, как у него. Туфли украшали розетки, а ниже колен были подвязки, богато украшенные серебряными кружевами. Накрахмаленные манжеты были отвернуты на запястьях. Драгоценный перстень украшал один из пальцев, а на шее, на золотой цепочке, висел ароматический шарик.

Войдя, Бовалле окинул своим быстрым взглядом Доминику, сидевшую у стола. Он поклонился ей, показав ровные белые зубы в улыбке, мальчишеской и удивительно заразительной.

— Очень рад, сеньора! Позаботился ли мой мошенник о ваших удобствах? Кресло для дона Мануэля, Диккон!

Присутствие сэра Николаса Бовалле было столь ощутимым, что, казалось, вся комната сразу наполнилась им.

— Мне неловко отнимать каюту у сэра Данджерфилда, — сказала Доминика, очаровательно улыбнувшись Ричарду.

Тот, запинаясь, возразил, что это большая честь для него. Доминика, решив игнорировать Бовалле, усевшегося во главе стола, завела беседу с Данджерфилдом, которая шла с бесконечными заминками и паузами. Она прилагала все усилия, чтобы пленить его, и это оказалось несложно: юноша уже поглядывал на нее с робким восхищением.

— Сеньор, какой-то чудак всем распорядился, — сказала девушка. — Приношу извинения, но это не я выбросила в коридор ваши вещи! Надеюсь, хозяин был не так разгневан, как слуга?

Данджерфилд улыбнулся:

— Ах, сеньора, это, должно быть, из-за Джошуа. Понимаете, сеньора, этот Джошуа — большой чудак. Наверное, он хвастался перед вами подвигами сэра Николаса — ведь он всегда отождествляет себя со своим господином!

Доминика ничего не ответила на это, и Данджерфилд продолжал, запинаясь:

— Таков уж Джошуа. Полагаю, он единственный из нашей команды позволяет себе критиковать сэра Николаса. Джошуа заявляет всем, что сэр Николас уступает только Богу, а сэру Николасу он говорит… — Тут он остановился и перевел шутливый взгляд на своего командира.

Сэр Николас повернул голову. Доминика не думала, что он прислушивается к их разговору.

— А сэру Николасу он говорит такое, что достоинство сэра Николаса не позволяет ему это повторить, — улыбаясь сказал Бовалле и снова повернулся к дону Мануэлю, остановившемуся на середине фразы.

— Кажется, ваш слуга относится к Джошуа с меньшим почтением, чем он сам, — сказала Доминика.

— Да, сеньора, но ведь он выбросил в коридор мою одежду.

— Кстати, там было не слишком пыльно? — абсолютно серьезно осведомилась Доминика.

— Сеньора, не дай Бог вас услышит сэр Николас! — весело ответил Данджерфилд.

По легкой улыбке, которая вряд ли была вызвана беседой с ее отцом, Доминика поняла, что сэр Николас все слышит.

Подали мясо — баранью грудинку под шафранным соусом. Был еще пирог и варенье из айвы. Доминика принялась за еду, не прерывая беседы с мастером Данджерфилдом.

Дон Мануэль, который уже несколько раз пытался поймать взгляд дочери, вынужден был продолжить разговор с сэром Николасом.

— Ваш корабль отменно снаряжен, сеньор, — учтиво заметил он.

— Это мой собственный корабль, сеньор. — Бовалле взялся за графин с вином. — Есть али-канте, сеньор, а вот бургундское. Или, может быть, вы предпочитаете рейнвейн? Прошу вас, сеньор.

— Вы слишком добры, сеньор. Пожалуйста, аликанте. Благодарю вас.

Тут дон Мануэль отметил, что кубок мавританской работы — такие кубки были весьма широко распространены в Испании, — и брови его приподнялись. Из деликатности он воздержался от комментариев.

— Вы обратили внимание на мои кубки, сеньор? — спросил Бовалле, не отличавшийся подобной деликатностью. — Они из Андалусии.

Он заметил, что лицо у гостя вытянулось. Глаза сэра Николаса блеснули, и он продолжал:

— Нет-нет, сеньор, они никогда не бывали на испанском галеоне. Я купил их много лет назад во время своих путешествий.

Он поставил дона Мануэля в неловкое положение, и тот поспешил сменить тему.

— Вы знаете мою страну, сеньор?

— О да, немного, — ответил Бовалле. Он перевел взгляд на отвернувшуюся Доминику: — Сеньора, можно предложить вам вина?

Но дама была так поглощена беседой с Данджерфилдом, что, казалось, не слышала этих слов. Бовалле с минуту глядел на нее, забавляясь, потом повернулся к дону Мануэлю.

— Как вы полагаете, сеньор, ваша дочь примет вино из моих рук?

— Доминика, к вам обращаются! — резко сказал дон Мануэль.

Она деланно вздрогнула и повернулась.

— Да, сеньор? — Глаза ее встретились с искрящимися от смеха глазами Бовалле. — Я слушаю вас, сеньор.

Он протянул ей кубок. Она приняла его и повертела в руках.

— Ах, это с «Санта-Марии»? — спросила она самым невинным тоном.

Дон Мануэль покраснел из-за манер дочери и издал неодобрительный звук. Бовалле невозмутимо ответил:

— Я приобрел их абсолютно честным путем, сеньора.

Доминика всем видом изобразила удивление.

Ужин продолжался. Дон Мануэль, шокированный поведением дочери, которая все свое внимание уделяла Данджерфилду, заговорил с молодым человеком сам и успешно вытеснил Доминику из разговора. Кусая в раздражении губы, она погрузилась в созерцание блюда с марципанами. По левую руку от нее Бовалле, откинувшись в кресле, играл ароматическим шариком. Украдкой бросив на него взгляд, Доминика обнаружила, что он насмешливо наблюдает за ней из-под опущенных век, и залилась румянцем. Выбрав марципан, она принялась его грызть.

Сэр Николас отпустил ароматический шарик и выпрямился в кресле. Рука его опустилась на пояс, и он вытащил кинжал из ножен. Это была роскошная вещь с золотой рукояткой и тонким сверкающим лезвием. Наклонившись, он протянул его даме рукояткой вперед.

— Сеньора, я дарю его вам, — произнес он смиренным тоном.

При этих словах Доминика вскинула голову и попыталась оттолкнуть кинжал.

— Он мне не нужен.

— О нет, совсем напротив!

— Вам нравится издеваться надо мной, сеньор. Мне не нужен ваш кинжал.

— Но вам же так хочется убить меня, — тихо сказал сэр Николас.

Доминика с негодованием взглянула на него. Этот субъект совершенно невыносим! Дело еще усугублялось тем, что у него была такая улыбка, от которой сердце бедной девушки начинало биться сильнее.

— Вы смеетесь надо мной! Ну что же, сеньор, веселитесь в свое удовольствие. Я же просто не буду обращать внимания на ваши насмешки, — сказала она.

— Я смеюсь? — спросил Бовалле и быстрым движением схватил ее за запястье. — А теперь взгляните мне прямо в лицо и скажите, издеваюсь ли я над вами?

Вместо этого Доминика посмотрела на отца, однако тот излагал мастеру Данджерфилду свою точку зрения на работы Ливия.

— Ну взгляните же! — настаивал ее мучитель. — Что, испугались?

Уязвленная, она перевела на него свой взгляд. В ее сверкавших глазах был вызов. Сэр Николас поднес к губам ее руку, которую крепко держал, и, коснувшись легким поцелуем, по-прежнему не отпускал.

— Когда-нибудь вы узнаете меня получше, — сказал он.

— Меня не прельщает подобная перспектива, — ответила Доминика, покривив душой.

— Не прельщает? В самом деле?

Его пальцы еще крепче сжали запястье Доминики. Вопросительно взглянув на нее, он наконец отпустил руку. Этот взгляд странным образом взволновал девушку. Как он смеет смотреть на нее такими блестящими, вызывающими глазами!

Оба замолкли. Дон Мануэль, поглощенный своими рассуждениями, перешел к поэзии Горация, засыпав мастера Данджерфилда цитатами.

— Сеньор, что с доном Хуаном? — спросила Доминика, не выдержав молчания.

— Полагаю, он плывет к острову, названному вашим именем, сеньора, — ответил сэр Николас и, зажав орех между пальцами, расколол его. Его явно не интересовали трудности, с которыми столкнулся дон Хуан.

— А сеньор Крусада? И остальные?

— Я отправил дона Хуана в хорошей компании, — ответил Бовалле, насмешливо приподняв брови. — Думаю, что сеньор Крусада, кого бы вы ни называли этим именем, тоже с ним.

Доминика выбрала себе еще один марципан и отказалась запить его предложенным вином. Она задумалась.

— Значит, вы, англичане, сохраняете жизнь пленным?

— Боже мой, а разве вы в этом сомневались?

— Я не знала, сеньор. В Индии о вас рассказывали странные истории.

— Да, наверное. — Казалось, это его позабавило. — А что говорят, сеньора? Что я жгу, пытаю и убиваю?

Она ответила ему с серьезным видом:

— Вы, сеньор, безрассудный человек. Некоторые говорят, что вы — чернокнижник.

Он расхохотался, запрокинув голову. Удивленный дон Мануэль остановился на середине цитаты — к великому облегчению мастера Данджерфилда, клевавшего носом над бокалом вина.

— Сеньора, единственные книги, которыми я пользуюсь, — это морские лоции, — сказал Бовалле. — Я не ношу амулетов. Правда, говорят, что я родился, когда Венера и Юпитер совпали. Счастливый знак! За них! — И, подняв кубок, он выпил за эти планеты.

— Алхимия — это западня, так же как и астрология, — заявил дон Мануэль. — Сеньор, я считаю догматы Парацельса пагубными. Очевидно, в Англии их изучением много занимаются. Вера в абсурдное и еретическое! Однажды я слышал, как некто сомневался, что его сосед родился под знаком Стрельца, на том лишь основании, что у него были румяные щеки и каштановая борода. Можно встретить и таких, кто не выйдет за дверь своего дома, не захватив с собой коралл или сапфир, который придаст им храбрости, или без других подобных игрушек, годных разве что для детей или неверных. Еще вы услышите разговоры о делении небес на Дома, один из которых управляет тем-то и тем-то, а другой — чем-нибудь еще. Дурацкие выдумки для легковерных глупцов. — Таким образом дон Мануэль весьма энергично разделался с Парацельсом.

Второй день выдался жаркий. Яркое солнце отражалось в волнах, а ветерок наполнял тугие паруса. Дон Мануэль не вставал со своей койки, поскольку его измучили волнения предыдущего дня. Он позавтракал одним хлебом, намоченным в вине, и отослал от себя дочь. Его трясла лихорадка, и он жаловался на головную боль. Вокруг дона Мануэля суетился его слуга, Бартоломео. Кроме того, к нему был приставлен Джошуа Диммок, которому было приказано заботиться о нуждах больного, что он и делал в высшей степени умело. С полным знанием дела Джошуа разглагольствовал о разновидностях лихорадки и, поскольку не разделял взглядов дона Мануэля на оккультные науки, прописал в виде лечения щепки от виселицы, которые следовало носить на теле. Он извлек их откуда-то из-за пазухи и долго распространялся об их магических свойствах. Дон Мануэль раздраженно отмахнулся от этого средства, однако согласился выпить сердечные капли, которые, как его заверили, были прямо из кладовой самой миледи Бовалле — дамы весьма сведущей в этих секретах.

— Верное средство, сеньор, я сам пробовал, — сказал ему Джошуа. — Сюда входят сироп и дягиль, горсть можжевельника, а также буковица, митридат, не говоря о полыни, которая, как всем известно, является сильнодействующим средством от любой лихорадки. Все это, благородный сеньор, настояно самой миледи на винном спирту и, как вы видите, крепко запечатано. Соблаговолите испробовать его свойства?

Дон Мануэль выпил сердечное и был заверен в скорейшем выздоровлении. Но Джошуа украдкой покачал головой и по секрету сказал сэру Николасу, что на борту «Отважного» умирающий.

— Знаю, — коротко сказал Бовалле. — Если я хорошо разбираюсь в симптомах, у него cameras de sangre.

— Я это заметил, сэр. Взгляд, скажете вы. Его слуга — долговязый и на редкость унылый дуралей — бубнит о какой-то малярии. А я говорю — нет, остолоп, это cameras de sangre. Позвольте, сэр, я поправлю манжету. — Он оказал сэру Николасу эту услугу и отступил, чтобы полюбоваться на дело своих рук, затем для пущей убедительности нацелил в него гофрировальную палочку. — Кроме того, хозяин, — помяните мое слово! — это считается дурным знаком. Смерть предвещает несчастье. Понятно, я не говорю о тех смертях, которые волей-неволей случаются в сражении. А вот затяжная болезнь — совсем другое дело. Мы должны как можно скорее высадить почтенного сеньора на берег.

— Что-что? Как ты сказал, мошенник? — переспросил Бовалле, откинувшись в кресле. — Высадить его на берег? А где и почему?

— Полагаю, сэр, что Канарские острова — вполне подходящее место. А причина ясна: он должен умереть на суше, а уж если на корабле, то не на нашем. Нам ни к чему эти заботы. — Он проворно увернулся от сапога, Летевшего прямо ему в голову.

— Негодяй! — прикрикнул на него Бовалле. — Прекрати свою дурацкую болтовню! Мы высадим этого господина в Испании. Заруби это себе на носу!

Джошуа, нимало не смутившись, поднял сапог и опустился на колени, чтобы помочь сэру Николасу надеть его.

— Возьму на себя смелость утверждать, что мы снова лезем в петлю, хозяин.

— Ну ты-то в один прекрасный день определенно кончишь петлей, — весело ответил сэр Николас.

— Что до этого, сэр, то я-то не ношусь по свету, грабя и разбойничая, — совершенно беззлобно отозвался Джошуа. — Еще чуть-чуть — и сапог надет, сэр. Вот так! — Он разгладил складку на мягкой кордовской коже и взялся за второй сапог. — Да будет вам известно, сэр, что в моем гороскопе ясно сказано, что я умру в собственной постели. Надо бы составить ваш гороскоп, хозяин, чтобы мы знали, чего опасаться.

— Опасайся собственной постели, бездельник, и проваливай отсюда! — посоветовал ему Бовалле. — А то я могу поддаться искушению. — И он сделал выразительное движение согнутой ногой.

— Ну что же, хозяин, тут уж как заблагорассудится вашей милости, — с философским спокойствием заметил Джошуа. — Не стану отрицать, что у вас есть на это право. Однако возьму на себя смелость добавить, что эта пирушка в открытом море с девицей на борту — нет, с двумя…

— Что? — взревел Бовалле и резко выпрямился в кресле.

Хитрые серые глазки Джошуа расширились.

— Ого! Простите, сэр, я хотел сказать «с леди». Впрочем, это все равно или, с вашего позволения, еще хуже, если ветер дует именно оттуда. Я молчу, но это против обычая, и я предчувствую, что приключится что-то дурное.

Бовалле принялся поглаживать бородку, и при виде этого красноречивого жеста Джошуа отступил к двери.

— Несомненно, мой друг, с тобой очень скоро приключится что-то дурное, — сказал сэр Николас, поднимаясь с кресла, — и причиной тому будет носок моего сапога!

— Ну что же, сэр, раз вы в подобном настроении, я незамедлительно удаляюсь, — промолвил Джошуа и мигом скрылся за дверью.

Бовалле не спеша последовал за ним и вышел на палубу взглянуть, как составляется опись грузов с «Санта-Марии».

Таким образом, когда донья Доминика поднялась на палубу немного подышать, ее глазам представилось зрелище, заставившее ее скривить губы и вздернуть подбородок. Она прошла на квартердек, откуда открывался вид на шкафут, где перебирали груды отрезов и на грубых весах взвешивали слитки. Мастер Данджерфилд, устроившись с листом бумаги и чернильницей из рога на перевернутой бочке, записывал числа и вес, которые ему диктовал плотный волосатый субъект. На соседней бочке развалился Бовалле, положив руку на бедро и покачивая ногой. Его внимание было приковано к тому, что происходило прямо перед ним, и он не замечал сеньору, смотревшую на него сверху.

Надобно вам сказать, что в то время подобное пиратство было почти узаконено. Оно являлось чем-то вроде партизанской войны с королем Филиппом II Испанским, который, несомненно, сам ее спровоцировал. Англичане питали к Испании глубокую ненависть, и тому было множество причин. Так, много лет назад было дело сэра Джона Хокинза в Сан-Хуан-де-Ульоа — пример испанского вероломства, о котором не так-то скоро забудешь. Были жестокие гонения в Нидерландах, от которых закипала кровь в жилах всех честных людей. Наконец, Святая инквизиция в Испании — чудовище, которое поглотило много смелых моряков, захваченных на английских судах. Если вам и этого недостаточно — посмотрите, что вытворяет Испания с населением Вест-Индии. Полагаю, это вас убедит окончательно. Прибавьте непомерную гордыню Испании, вообразившей себя владычицей Нового и Старого Света. Елизавете, Божьей милостью королеве Англии, не оставалось ничего иного, как умерить эту наглую самонадеянность. В этом ей искусно помогали такие люди, как Дрейк — резкий, с громовым голосом — и его друг Бовалле; Фробишер и Гилберт, Дэвис и Хокинзы — отец, сыновья и внук. Они бесстрашно отправились в испанские воды и сильно побеспокоили короля Филиппа. Их вела вера, которую никому не удалось бы поколебать, — вера в то, что один англичанин стоит доброй дюжины испанцев. Дальнейшие события подтвердили их правоту.

Николас Бовалле, младший сын, провел свою беспокойную юность, странствуя по Континенту, как приличествовало его положению. Он покинул Англию мальчиком, одержимым духом безрассудной отваги, который, как предсказывали его отец и старший брат, должен был принести ему несчастье. И вот он вернулся мужчиной, закаленным в испытаниях, но не утратившим бесшабашной удали. Его брат, унаследовавший титул отца, озабоченно покачал головой, назвал Николаса настоящим головорезом и сорвиголовой и выразил удивление, что тот до сих пор не угомонился. Он припомнил также старинное высказывание, гласящее, что англичанин с характером итальянца — это сущий дьявол. Николас не оправдал ожиданий семьи: он отправился в море в поисках новых приключений. Он наделал шуму в Новом Свете и сопровождал Дрейка в кругосветном путешествии. С этим искусным моряком он прошел через Магелланов пролив, видел разграбление Вальпараисо, добрался до дальних островов Палау и Минданао и вернулся домой, обогнув опасный мыс Бурь, — с бронзовым загаром, стальными мускулами и несметными богатствами.

Конечно, все это было совсем неплохо, но Джерард Бовалле, человек рассудительный, решил, что Николасу пришло время остепениться. Ему даровано рыцарское звание. Пусть он теперь успокоится, выберет подходящую невесту и обзаведется наследниками, которых Бог не дал миледи Бовалле. Вместо этого неугомонный Николас, не успев приехать, почти сразу же снова уплыл — на этот раз на собственном корабле. У него не было ничего общего с тем почтенным землевладельцем, каким желал его видеть брат, и стремился он, по-видимому, только к одному — наделать как можно больше шуму. Это удалось ему в полной мере, и если на свете был всего один Дрейк, то и один-единственный Бовалле. Испанцы объединили два этих имени, причем Бовалле они считали сущим дьяволом. Они говорили, что Дрейк совершает невозможное единственно возможным способом, а Бовалле — невозможным, и испытывали перед ним суеверный ужас. Что касается его собственных людей, то они преклонялись перед своим командиром и твердо верили в его удачу и гений. Правда, они считали его совершенно безумным, но так как это безумие приносило им хорошую прибыль, то давно перестали удивляться затеям Бовалле и следовали за ним, по опыту зная, что все кончится хорошо. Его шкипер, бородатый Патрик Хау, важно грозил пальцем:

— Эй, вы, послушайте меня! Мы побеждаем, потому что наш Ник не может проиграть. У него зоркий глаз на удачное дельце, он слеп к опасности и смеясь уворачивается от нее. По-вашему, он безумен? Ну что ж, пожалуй, можно сказать и так.

Истина заключалась в том, что сэр Николас с быстротой молнии устремлялся в какое-нибудь отчаянное предприятие и возвращался с победой, пока все застывали, разинув рот перед его дерзостью.

Именно так он ворвался в жизнь доньи Доминики, не успела та и глазом моргнуть. И все это было проделано с абсолютно беззаботным и небрежным видом. Ну и наглец, видит Бог!

Доминика размышляла об этом, глядя на Бовалле сверху, и, так как он не обращал на нее никакого внимания и даже ни разу не взглянул на палубу, она заметила, обращаясь к проплывавшим облакам:

— Купец, считающий краденые товары!

Бовалле сразу же взглянул вверх. Солнце светило ему прямо в лицо, и он заслонил рукой синие глаза.

— Миледи Надменность! Желаю вам тысячу добрых утр!

— Для меня не будет доброго утра, пока я нахожусь на подобном корабле, — с вызовом ответила она.

— А в чем дело теперь? — спросил сэр Николас, спрыгивая с бочки. — Чем вам не угодил корабль?

Он уже поднимался по трапу, и даже если она этого добивалась, то не показала виду.

— Ради Бога, сеньор, оставайтесь со своей добычей.

Но Бовалле уже был рядом с ней на палубе и, перекинув ногу через перила, уселся на них, как озорной мальчишка.

— Так в чем же дело? — повторил он. — Опять пыль в коридоре?

Доминика презрительно фыркнула.

— А дело в том, сеньор, что это — пиратский корабль и вы — мой враг!

— Моя дорогая, как вы можете утверждать это без зазрения совести! — весело возразил он. — Я вам не враг.

Она попыталась испепелить его взглядом, но это не возымело ни малейшего действия.

— Вы — заклятый враг всех испанцев, сеньор, и мне об этом хорошо известно.

— Но я собираюсь сделать из вас англичанку, радость моя, — откровенно ответил Бовалле.

В полной растерянности девушка задохнулась, вспыхнула и сжала маленькие кулачки.

— А где же кинжал? — спросил Бовалле, наблюдая за ней насмешливыми глазами.

Доминика резко повернулась на каблуках и устремилась на полуют. Она онемела от возмущения, однако ее интересовало, последует ли за ней Бовалле. В этом не стоило сомневаться. Позволив девушке дойти до полуюта, где ее не могли видеть моряки, сэр Николас настиг ее, положил ей руки на плечи и повернул к себе. Насмешливый блеск исчез из его глаз, голос смягчился.

— Сеньора, вы назвали меня насмешником, но на этот раз я не шучу. Выслушайте мое торжественное обещание! Не пройдет и года, как я сделаю из вас англичанку. Итак, скрепим мое обязательство. — Не дав опомниться, Бовалле наклонил свою красивую голову и поцеловал ее в губы.

Донья Доминика вскрикнула от гнева, и рука ее дернулась, чтобы наказать обидчика. Но он уже изучил ее характер и был наготове. Она почувствовала, что ее держат за руки. Он улыбнулся, глядя прямо в ее сердитые глаза:

— Ну что же, вы зададите головомойку гнусному негодяю или пожалеете бедного безумца?

— Я ненавижу вас! — страстно ответила донья Доминика. — Презираю и ненавижу!

Он отпустил ее.

— Ненавидите меня? Но почему?

Она провела рукой по губам, стирая его поцелуй.

— Как вы посмели! — задохнулась она. — Схватить меня и поцеловать! О, подлец! Вы хотели меня унизить!

Девушка подбежала к трапу, который вел к каютам. Но Бовалле встал на ее пути.

— Погодите, дитя мое! Тут какое-то недоразумение. Я хочу на вас жениться. Разве я не сказал об этом?

Доминика топнула ногой и попыталась пройти, но это ей не удалось.

— Я никогда не выйду за вас замуж! — бросила она ему вызов. — Вы лишены великодушия и благородства! Вы держите меня пленницей и поступаете со мной, как вам заблагорассудится!

Он схватил ее за руки и слегка встряхнул.

— Нет, нет, Доминика, тут нет тюремщика и пленницы — только мужчина и женщина. Какое зло я вам причинил?

— Вы посмели поцеловать меня и насильно удерживали!

— Я молю о прощении. Но вы можете заколоть меня моим собственным кинжалом, дорогая. Смотрите, он у вас под рукой. Быстрая и верная месть! Нет? Что же тогда прикажете мне делать? — Его руки соскользнули к ее запястьям, и, наклонившись, он поцеловал ей пальцы. — Ну вот! Забудем об этом до следующего поцелуя. — Эти слова сопровождались быстрым озорным взглядом.

— Этому не бывать, сеньор.

— Итак, она бросает перчатку. Я поднимаю ее, сеньора, и отвечаю испанской пословицей: «Viver para ver!»[3]

— Но даже вы вряд ли женитесь на мне насильно, — возразила она.

— Верно, дитя мое, это был бы чересчур простой путь.

— Ручаюсь, вам бы так не показалось!

— Итак, женитьба — это следующий вызов? — спросил он.

Доминика отступила на шаг.

— Вы не сделаете этого!

Успокойтесь, я же сказал, что не сделаю! К вам будут свататься, как к королеве!

— А где же вы будете ко мне свататься? — презрительно спросила она. — Мой дом в самом сердце Испании, да будет вам известно.

— Не сомневайтесь, я последую туда за вами, — пообещал Бовалле и рассмеялся при виде ее изумления.

— Жалкий хвастун! Как вы осмелитесь?

— Ждите меня в Испании, не пройдет и года, — ответил он. — Клянусь вам!

— Сеньор, в Испании Святая инквизиция, — напомнила она.

— Да, сеньора, — довольно мрачно произнес он и достал томик в кожаном переплете. — Можно легко угодить к ней в лапы, радость моя, если держать у себя такие опасные книги.

Она побледнела и нервно прижала руки к груди.

— Где вы это нашли? — Она тяжело дышала.

— У вас в каюте на «Санта-Марии», дитя мое. При таком образе мыслей, чем скорее я увезу вас из Испании, тем лучше для вас. — Он отдал ей книгу. — Спрячьте ее получше или плывите со мной в Англию.

— Не говорите моему отцу! — тревожно попросила она.

— Как, разве вы мне не доверяете? Ах, злюка!

— Полагаю, все это вас не касается, сеньор, — ответила она, снова став высокомерной. — Благодарю вас за книгу. А теперь позвольте мне пройти.

— У меня есть имя, дитя мое. По-моему, я разрешил вам им пользоваться.

Она сделала реверанс.

— О, благодарю вас… сэр Николас Бовалле! — насмешливо произнесла она и сбежала мимо него по трапу.

Донья Доминика решила, что необходимо как следует наказать дерзость Бовалле, и взяла на себя эту благородную миссию. Мастер Данджерфилд был орудием, которое всегда находилось у нее под рукой. Она занялась им, совершенно околдовала и, к его великому смущению, начала флиртовать. Эта кокетка пустила в ход свои длинные ресницы и медовый тон и всячески льстила самолюбию молодого человека. Она приседала перед Бовалле в реверансах, выслушивала его с кротким видом, сложив руки на коленях, и при первой же возможности снова поворачивалась к Данджерфилду. Бовалле доставались от нее только церемонные поклоны и общие фразы, произносимые холодным тоном, Данджерфилду же предназначались улыбки и оживленная беседа. Она ясно давала понять, что при желании юноше будет позволено поцеловать ей руку. Мастер Данджерфилд был ей весьма признателен, однако проявлял прискорбную склонность возводить ее на пьедестал. В другое время донья Доминика, возможно, была бы этим польщена, но сейчас она не была расположена играть роль богини. Она из кожи вон лезла, чтобы намекнуть мастеру Данджерфилду, что ему следует быть чуть посмелее.

Но все эти маневры не достигали цели. Донья Доминика, краешком глаза наблюдавшая за сэром Николасом, с негодованием замечала, что он откровенно веселится. Заметив, что Бовалле следит за этой игрой смеющимися глазами, она удвоила усилия.

Доминика вынуждена была признать, что Данджерфилд — пресный собеседник, и рассердилась на себя за желание оказаться в более живом обществе его командира. Рядом с ним приходилось всегда быть готовой к неожиданностям. Пряность риска приправляла игру, атмосфера приключения возбуждала аппетит. Она выходила на палубу вместе с Данджерфилдом и, стоя возле него, задавала ему бесчисленные вопросы о судовождении и с сосредоточенным вниманием выслушивала обстоятельные ответы. Но одновременно она все время была начеку и, заслышав звенящий голос Бовалле и увидев, как он легкой поступью идет по палубе, чувствовала, как учащается биение ее сердца, а на щеках вспыхивает румянец. Она старалась не смотреть в его сторону, но, как ни боролась с собой, рано или поздно украдкой взглядывала на него и встречалась с глазами, искрившимися от смеха. Он смотрел на нее, уперев руки в бедра и широко расставив ноги, и в этой позе была насмешка.

Так как гордость не позволяла донье Доминике находиться в обществе Бовалле, некоторое утешение ей приносили беседы о нем с его лейтенантом. Мастер Данджерфилд весьма охотно поддерживал эту тему, однако он был шокирован, услышав, какого она дурного мнения о его командире. Он допускал, что сэр Николас слишком неистов и бесшабашен, чтобы это пришлось по вкусу даме, но когда Доминика продолжала поносить Бовалле, юноша не выдержал. Похоже было, что именно этого она и добивалась.

— Сеньор, я поражаюсь, что в Англии разводят таких задир и хвастунов.

— Задир? — эхом отозвался Данджерфилд. — Сэр Николас? Полагаю, сеньора, что вам не следует так говорить на борту этого судна.

— О, я не боюсь! — заявила Доминика.

— Вам и нечего бояться, сеньора. Но вы говорите с лейтенантом сэра Николаса. Возможно, мы знаем его лучше, поскольку служим под его началом.

Услышав это, она широко раскрыла глаза.

— Значит, вы все одурачены! Вам так нравится этот человек?

Он улыбнулся ей:

— Сеньора, моряки любят его. Видите ли, он настоящий… настоящий мужчина.

— Настоящий хвастун, — поправила Доминика, скривив губы.

— Нет, сеньора, в самом деле. Я допускаю, что может сложиться такое впечатление, но я не помню случая, чтобы он не выполнил своего обещания. Если бы вы знали его лучше…

— О, сеньор, Боже меня упаси! Не желайте мне узнать получше вашего задиру.

— Может быть, для вас сэр Николас чересчур стремителен. Он идет напрямик к цели и не признает тонкостей, что не всегда нравится дамам.

Ухватившись за эти слова, Доминика задала вопрос, который давно вертелся у нее на языке:

— Насколько я понимаю, сеньор, английские дамы того же мнения, что и я?

— Нет, мне кажется, что сэр Николас им очень нравится, — слегка улыбнувшись, возразил Данджерфилд. — Даже больше, чем ему бы хотелось.

Доминика заметила улыбку.

— Не сомневаюсь, что он большой повеса.

Данджерфилд покачал головой:

— Нет, хотя он и кажется легкомысленным.

Доминика задумалась над его словами, а Данджерфилд, запинаясь, продолжал:

— Однако мне бы не хотелось, сеньора, чтобы вы подумали, будто сэр Николас непочтительно относится к женщинам. Напротив, я полагаю, что он любезен с прекрасным полом.

— Любезен! — воскликнула она. — Не понимаю, как вы можете так говорить! Да он просто грубиян! Крикливый грубиян!

— Сеньора, вам нечего бояться сэра Николаса, — серьезно сказал Данджерфилд. — Ручаюсь, он никогда не обидит того, кто слабее его.

— Мне бояться вашего сэра Николаса? Так знайте же, сеньор, что я не боюсь ни его, ни кого бы то ни было! — с горячностью заявила Доминика.

— Смелая девушка! — раздался одобрительный возглас у нее за спиной. Доминика вздрогнула и, обернувшись, увидела Бовалле, прислонившегося к фальшборту. Он протянул ей руку. — Ну что же, раз вы не боитесь его, пройдитесь и побеседуйте с этим крикливым грубияном.

Мастер Данджерфилд молча ретировался, неучтиво покинув даму. Она постукивала маленькой ножкой по палубе.

— Я не желаю с вами беседовать, сеньор.

— Я не сеньор, дитя мое.

— Верно, сэр Николас.

— Пойдемте! — настаивал он, и его ясные глаза смотрели испытующе.

— По вашему приказанию — ни за что, сэр Николас, — высокомерно сказала Доминика.

— По моей самой смиренной просьбе! — Однако его взгляд противоречил этим словам.

— Благодарю вас, мне и тут хорошо, — ответила Доминика ледяным тоном.

— Ну, раз гора не идет… что же, там есть продолжение.

Бовалле очутился возле Доминики, и она инстинктивно отпрянула, испытывая какую-то сладкую тревогу. Он нахмурился и положил ей руки на плечи.

— Почему вы съежились? Неужели вы действительно думаете, что я могу вас обидеть?

— Нет, то есть не знаю, сеньор. Впрочем, мне все равно.

— Смелые слова, однако вы съежились. Как, вы меня все еще так мало знаете? Обещаю, что вы познакомитесь со мной поближе.

— Вы делаете мне больно! Отпустите меня!

Он улыбнулся:

— Каким образом я могу сделать вам больно? Тем, что держу вас вот так?

— Ваши пальцы впиваются прямо до костей, — сердито ответила Доминика.

— Ничего подобного, радость моя, и вы это прекрасно знаете.

— Отпустите меня!

— Но тогда вы убежите, — возразил он.

— Странно, что вы желаете говорить с той, которая… которая вас ненавидит!

— Это не так, дитя мое. Вы не ненавидите меня.

— Ненавижу! Ненавижу!

— Но зачем же тогда, черт возьми, вы играете бедным Данджерфилдом? Чтобы подразнить меня?

Это было уж слишком, и Доминика ударила его по улыбающимся губам.

Она сразу же почувствовала, как забилось сердце в груди, и пожалела о содеянном, так как Бовалле моментально схватил ее руки и отвел их ей за спину. Девушка взглянула на него с испугом и вызовом и увидела, что он все еще смеется.

— Как вы думаете, чего вы заслуживаете сейчас? — спросил Бовалле.

Прибегнув к своему самому сильному оружию, она расплакалась. Ее немедленно освободили.

— Ну что вы, моя дорогая! — с упреком произнес Бовалле. — Зачем же плакать? Разве я такое уж чудовище? Я только хотел вас подразнить, дитя мое! Взгляните на меня! Нет, улыбнитесь! Видите, я готов целовать край вашего платья! Только не плачьте!

Он встал перед ней на колено. Потрясенная, Доминика взглянула на его склоненную голову и вдруг услышала приближающиеся шаги. Кто-то поднимался по трапу со шкафута. Легким движением она коснулась курчавых волос Бовалле.

— О, не надо! Кто-то идет. Встаньте, да встаньте же!

На трапе показался шкипер, и Бовалле вскочил на ноги и быстро шагнул вперед, чтобы заслонить Доминику от этого достойного джентльмена.

Теперь она легко могла сбежать вниз, так как внимание сэра Николаса отвлек его шкипер и путь был свободен. Донья Доминика отступила к фальшборту, насухо вытерла глаза и стояла там, глядя на море.

Через одну-две минуты послышались шаги удалявшегося шкипера и более легкие шаги, приближавшиеся к ней. Пальцы Бовалле дотронулись до ее пальцев, лежавших на поручне.

— Простите крикливого грубияна, — попросил он.

Его тон покорил ее. На щеке появилась и исчезла ямочка.

— Вы чудовищно обращаетесь со мной, — пожаловалась Доминика.

— Но вы не ненавидите меня?

— Не завидую я той даме, которая станет вашей женой, — сказала она, не ответив на вопрос.

— Ну, разумеется, с чего бы вам ей завидовать?

Доминика внимательно посмотрела на него, покраснела и отвернулась.

— Не понимаю, сеньор, как вас терпят английские леди.

Бовалле весело взглянул на нее:

— Но я не предоставлял им случая терпеть меня, сеньора.

Доминика повернулась к нему.

— Ни за что не поверю, что вы хоть раз упустили возможность поволочиться! — произнесла она с горячностью. — Не сомневаюсь, что вы довольно низкого мнения о женщинах!

— Я высокого мнения о вас, дитя мое.

Она презрительно рассмеялась:

— Да, вам не откажешь в ловкости. Наверное, вот так вы ведете себя с английскими дамами?

— Нет, дорогая, я веду себя с ними вот так, — ответил сэр Николас и быстро поцеловал ее.

Доминика поперхнулась, резко оттолкнула его и сбежала по трапу к себе в каюту. Там она увидела свою служанку и сразу же почувствовала, что лицо у нее горит, а волосы растрепались. Заметив, что глаза госпожи мечут молнии, Мария со свирепым видом уперла руки в бока.

— Этот негодяй! — грозно воскликнула она. — Он оскорбил вас, сеньорита? Он осмелился прикоснуться к вам?

Доминика кусала платок, взор ее блуждал. Наконец она смущенно рассмеялась и сказала:

— Он поцеловал меня.

— Я ему глаза выцарапаю! — пообещала Мария и двинулась к дверям.

— Глупая! Стой! — приказала Доминика.

— Теперь я буду вашей дуэньей, сеньорита, и вы без меня и шагу не сделаете, — сказала Мария.

Доминика топнула ногой.

— О, ты ничего не понимаешь! Я хотела, чтобы он меня поцеловал!

У Марии отвисла челюсть.

— Сеньорита!

Доминика издала легкий смешок.

— Он клянется, что приедет за мной в Испанию. Если бы только он осмелился!

— Сеньорита, даже англичанин не может быть таким дураком.

— Увы, это так! — вздохнула Доминика. — Но если бы он приехал… о, я заражаюсь его безумием!

Она взглянула в крошечное зеркало, висевшее у нее на поясе, нахмурилась и стала поправлять прическу. Одно-два движения — и выбившиеся локоны послушно улеглись под сеткой. Она опустила зеркальце, покраснела под взглядом Марии, которая все еще с удивлением смотрела на нее, и отправилась навестить отца.

В его каюте Доминика встретила Джошуа Диммока, громогласно расхваливавшего достоинства своих щепок от виселицы. Он втайне надеялся, что с их помощью дон Мануэль протянет по крайней мере до той минуты, когда его высадят на сушу.

Дон Мануэль устало взглянул на дочь.

— Неужели здесь нет никого, кто избавил бы меня от этого идиота? — спросил он.

Джошуа попытался прибегнуть к уговорам:

— Взгляните, сеньор, они у меня зашиты в мешочек. Я купил их у одного святого человека, сведущего в этих делах. Если бы вы надели их на шею, я мог бы поручиться, что вам станет легче.

— Бартоломео, открой пошире дверь, — приказал дон Мануэль. — А теперь, малый, уходи отсюда!

— Достопочтенный сеньор…

Бартоломео с поклонами отступил от открытой двери. В ушах Доминики раздался голос, который, как ей казалось, вобрал в себя весь солнечный свет и соленый ветер этих чудесных дней, проведенных на море:

— В чем дело?

На пороге стоял сэр Николас.

Дон Мануэль приподнялся на локте.

— Сеньор, как вы вовремя! Избавьте меня от своего слуги с его мерзкими щепками от виселицы!

Бовалле быстро вошел, взглянул на Джошуа, с обиженным видом стоявшего возле койки, и, схватив его за шиворот, вышвырнул из каюты. Затем он ногой захлопнул дверь и взглянул на дона Мануэля:

— Могу я что-нибудь еще сделать для вас, сеньор? Вам стоит только сказать.

Дон Мануэль откинулся на подушки и усмехнулся:

— Вы скоры на расправу, сеньор.

— Но, с вашего позволения, перейдем к делу. Я зашел узнать, как вы себя сегодня чувствуете. Вас еще мучает лихорадка?

— Немного.

Дон Мануэль предостерегающе нахмурился, и Бовалле повернул голову, чтобы узнать, что послужило тому причиной. Доминика с чопорным видом застыла у стола.

Просто невозможно никуда зайти, чтобы не столкнуться с этим ужасным человеком! Единственное безопасное место — собственная каюта. Она величественно проследовала к дверям. Бартоломео кинулся открывать, но его отстранила небрежная рука. Сэр Николас широко распахнул дверь, и Доминика поспешно вышла.

— Ты можешь идти, Бартоломео, — сказал дон Мануэль. Он лежал, наблюдая за Бовалле, затем издал сдавленный вздох. Этот красивый человек с пружинящим шагом и живыми манерами казался больному сеньору воплощением жизни и здоровья.

Бовалле подошел к койке, придвинул скамеечку и сел на нее.

— Сеньор, вы хотите поговорить со мной?

— Да, хочу. — Дон Мануэль комкал покрывавшую его простыню. — Сеньор, с того самого дня, как мы взошли на это судно, вы ни разу не заговорили о том, как мы его покинем.

Брови Бовалле удивленно поднялись.

— Сеньор, я полагал, что высказался совершенно ясно. Я высажу вас на северном побережье Испании.

Дон Мануэль попытался что-нибудь прочесть на его лице. Синие глаза смотрели открыто, рот под элегантными усиками был твердым и насмешливым. Если у Бовалле имелись секреты, то он хорошо скрывал их, так как вид у него был искренний.

— Следует ли мне понимать вас так, сеньор, что вы говорите это серьезно? — спросил дон Мануэль.

— Клянусь вам, я никогда не был более серьезен. Но почему столько волнений вокруг такого простого дела?

— Значит, зайти в испанский порт такое простое дело, сеньор?

— По правде говоря, сеньор, ваши соотечественники пока еще не изобрели способ захватить Ника Бовалле. Да пошлет им Господь больше хитрости!

— Сеньор, — печально произнес дон Мануэль, — вы враг, и опасный враг, моей страны, но, поверьте, мне будет жаль, если вас схватят.

— Тысяча благодарностей, сеньор. Но вам, разумеется, не придется это увидеть. Я был рожден в счастливый час.

— Сеньор, с меня достаточно предзнаменований и пророчеств вашего слуги. Возьму на себя смелость сказать, что, если вы высадите нас в Испании, вы подвергнете свою жизнь опасности. А во имя чего? Это безумие! Я не нахожу этому другого названия.

Под черными усами блеснули ослепительно белые зубы.

— Назовите это образом действий Бовалле.

Дон Мануэль молча лежал, глядя на человека, пленником и гостем которого являлся. Через минуту испанец заговорил снова:

— Вы странный человек, сеньор. Годами я слышал дикие истории о вас и верил, пожалуй, лишь одной четверти. Вы вынуждаете меня прислушаться к самым диким из них. — Он замолчал, но Бовалле только улыбнулся в ответ. — Если вы в самом деле говорите искренне, то я вам бесконечно признателен. Однако вас может постичь неудача в таком отчаянном предприятии.

Сэр Николас поиграл ароматическим шариком, висевшим на цепочке.

— Не беспокойтесь, сеньор. Меня не постигнет неудача.

— Я молюсь за это. Нет нужды говорить вам, что дни мои сочтены. Сеньор, мне бы хотелось окончить их в Испании.

Бовалле поднял руку.

— Клянусь вам в этом, сеньор. Вы окончите их там, — мягко сказал он.

Дон Мануэль беспокойно пошевелился.

— Мне нужно привести свои дела в порядок. Я оставляю свою дочь одну на этом свете. Правда, у меня есть сестра. Но Доминика общалась с лютеранами, и я опасаюсь… — Вздохнув, он замолчал.

Бовалле поднялся:

— Сеньор, выслушайте меня!

Дон Мануэль взглянул на него и увидел, что сейчас он вполне серьезен.

— Говорите, сеньор.

— Когда я выбрал цель, сеньор, то иду к ней напрямик. Возможно, вы об этом слышали. Сейчас я поставил себе новую цель и поклялся получить прекрасный приз. Я посвящу вас в свои планы, сеньор. Придет день, дон Мануэль, когда я возьму вашу дочь в жены.

Веки дона Мануэля дрогнули.

— Сеньор, вы хотите сказать, что любите мою дочь? — сурово спросил он.

— Да, сеньор, безумно — вы бы, несомненно, выразились именно так.

Дон Мануэль взглянул на него еще строже.

— А она? Нет, не может быть!

— Что до этого, сеньор, не знаю. Я неважно понимаю девушек. Но когда-нибудь она полюбит меня.

— Сеньор, выражайтесь яснее. Вы говорите загадками.

— Никаких загадок, сеньор, — только чистая правда. Я мог бы увезти Доминику в Англию и таким образом принудить ее…

— Вы бы не сделали этого! — резко воскликнул дон Мануэль.

— Нет, я не стану принуждать девушку против ее воли, будьте уверены. Но вы не можете не признать, что сделать это — в моей власти.

Дон Мануэль, следивший, как раскачивается ароматический шарик в тонких пальцах, поднял глаза и встретил властный взгляд.

— Мы в ваших руках, я это прекрасно знаю, — спокойно произнес он.

Бовалле кивнул.

— Но такой простой путь — не для меня. Кроме того, мне не подходит роль похитителя и предателя. Я отвезу вас в Испанию и оставлю там. Но — помяните мое слово, сеньор! — клянусь, что я это сделаю во что бы то ни стало, даже если солнце погаснет, луна низвергнется и земля перевернется! Я вернусь в Испанию, разыщу вашу дочь и увезу ее в своем седле!

Его голос, дрожавший от страсти, казалось, заполнил всю каюту. С минуту Бовалле глядел на дона Мануэля блестящими глазами, потом огонь угас так же внезапно, как загорелся, и он тихо рассмеялся:

— Теперь судите сами, сеньор, действительно ли я люблю ее так, как бы вам того хотелось!

Последовало молчание. Дон Мануэль повернул голову на подушке и беспокойно провел рукой по простыне.

— Сеньор, — сказал он наконец, — если бы вы не были врагом и еретиком, я бы отдал свою дочь именно такому, как вы. — Он слабо улыбнулся при виде удивления на лице Бовалле. — Увы, сеньор, поскольку вы обладаете обоими вышеназванными недостатками, это невозможно! Невозможно!

— Сеньор, я не знаю такого слова. Я предупредил вас. Принимайте какие угодно предосторожности, я все равно увезу вашу дочь, что бы вы ни сделали.

— Сэр Николас, у вас смелый дух, и мне это в вас нравится. Мне не придется принимать меры предосторожности, потому что вам никогда не удастся проникнуть в Испанию.

— Бог свидетель, сеньор, я туда проникну.

— Сеньор, вам придется нарушить клятву. В море вы, возможно, равны нам, но как дерзнете вы встать против всей Испании в самой Испании?

— Разумеется, я дерзну, сеньор, — спокойно ответил сэр Николас.

Дон Мануэль пожал плечами.

— Вижу, сеньор, что вас ничто не остановит. Возможно, вы просто хвастун или, как утверждают, безумец — не знаю. Мне хотелось бы, чтобы вы были испанцем. Больше мне нечего сказать.

При первом же удобном случае дон Мануэль попытался выяснить, каковы чувства его дочери. Он без обиняков спросил ее, как ей нравится сэр Николас. Одному Богу известно, какой ответ надеялся получить бедный сеньор.

— Совсем не нравится, — ответила она.

— Дитя мое, — сказал дон Мануэль, пристально наблюдая за ней, — боюсь, что вы ему чересчур нравитесь.

Поняв, что ее испытывают, Доминика презрительно рассмеялась:

— Несчастный! Но это наглость с его стороны.

Дон Мануэль был полностью удовлетворен. Поскольку ему самому нравился Бовалле, он даже сожалел, что дочь так явно его не выносит.

— Мне жаль, что он — Эль Бовалле, — заметил сеньор. — Мне бы пришелся по душе такой храбрый человек, как он.

— Хвастун, — с презрением произнесла Доминика.

— Возможно, и так. Но до того, как мы отплыли, Доминика, мне казалось, что вы представляли его себе каким-то героем. Вы всегда так жадно слушали рассказы о его подвигах.

— Тогда я еще не знала его, сеньор, — чопорно ответила Доминика.

Дон Мануэль улыбнулся:

— Ну что ж, у него дикий нрав. Я рад, что у вас достаточно здравого смысла, чтобы понять это. Но будьте с ним любезны, дитя мое, так как мы ему обязаны. Он клянется, что высадит нас в Испании, и — Пресвятая Дева! — я верю, что он это сделает, хотя не знаю как.

Эта беседа привела к тому, что Доминике во что бы то ни стало захотелось узнать о планах Бовалле. В тот же вечер она попыталась выведать что-нибудь у мастера Данджерфилда, когда они играли в карты в кают-компании. Девушка спросила, что у его командира на уме. Мастер Данджерфилд притворился, что не знает, но ему не поверили.

— Как! — воскликнула Доминика. — Никогда бы не подумала, сеньор, что он вам не доверяет! Вы просто не хотите мне сказать.

— Клянусь вам, нет, сеньора! — заверил ее Данджерфилд. — Сэр Николас держит язык за зубами. Спросите его сами, несомненно, он вам ответит.

— О, я не хочу иметь с ним дело, — сказала девушка и вернулась к картам.

Вскоре она услышала то, что надеялась услышать: звучный голос, легкую походку и смех, эхом отражавшийся в коридоре. Дверь распахнулась, и вошел Бовалле, бросив через плечо какую-то фразу.

— Храни вас Господь, сеньора! — промолвил он. — Диккон, вам нужно уладить одно пустячное дело. Давайте карты, я за вас доиграю.

Данджерфилд сразу же передал ему карты и с поклоном извинился перед дамой. Как всегда, Бовалле не дал ей возможности сказать ни слова. По правде говоря, она была рада, что он заменил Данджерфилда, но почему бы ему не спросить у нее разрешения?

Бовалле уселся в кресло Данджерфилда. Юноша остановился в дверях и промолвил, улыбаясь:

— Донье Доминике все время везет, сэр, вот увидите.

— А вам — нет, Диккон. Охотно этому верю. Но я сделаю все, что в моих силах. Ступайте же. — Он щелкнул картой о стол и улыбнулся Доминике: — До последней капли крови, сеньора!

Донья Доминика в молчании ходила ему в масть, и в конце концов Бовалле выиграл партию. Она закусила губу, но достойно приняла поражение.

— Да, сеньор, вы выиграли.

Понаблюдав, как он тасует карты, она скрестила на груди руки:

— Не стану с вами состязаться.

Сэр Николас положил колоду.

— Тогда давайте немного поговорим, — сказал он. — Это нравится мне гораздо больше. Как себя чувствует дон Мануэль?

Ее лицо затуманилось.

— Я думаю, сеньор, что он очень болен. Должна поблагодарить вас за то, что вы прислали к нему своего врача.

— Не стоит благодарности.

— Отец сказал мне, что вы поклялись высадить нас в Испании. Но как вы сможете это осуществить?

— Очень просто, — ответил сэр Николас. Он поднес ароматический шарик к носу, и глаза его блеснули.

— Ну и каким же образом, сеньор? — в нетерпении спросила она. — У меня нет никакого желания наблюдать еще одно морское сражение.

— А вам это и не грозит, моя любимая. По-вашему, Ник Бовалле станет, подобно Нарваэсу, подвергать вас опасности? Как вам не стыдно!

— Сеньор, неужели вы настолько безумны, что полагаете, будто войдете в испанский порт без единого выстрела?

— Ни в коем случае, дитя мое. Если бы я сделал такую глупость, на мою голову обрушился бы целый град выстрелов.

Закинув ногу на ногу, он продолжал нюхать ароматический шарик.

— Вижу, сеньор, что вы не расположены довериться мне.

Бовалле пожал плечами:

— Разве я не отвечаю на ваши вопросы? Вам хотелось бы знать больше? Так попросите меня хорошенько, миледи Надменность!

Девушка опустила глаза, решив сменить тактику и посмотреть, что из этого выйдет.

— У вас есть право насмехаться надо мной, сеньор. Я сознаю, что обязана вам. Однако мне кажется, что вы могли бы быть любезнее.

Встревоженный, Бовалле выпустил ароматический шарик.

— Боже мой! — воскликнул он. — Что такое? — Он протянул к ней руку через стол. — Пусть между нами никогда не возникает подобных разговоров. Вы ничем мне не обязаны. Считайте, что я делаю все это ради собственного удовольствия, и покончим с этим! — В его глазах мелькнула улыбка. — Разве я насмехаюсь над вами? Мне казалось, что этим занимаетесь исключительно вы.

— Я беспомощна в ваших руках, сеньор, — скорбно произнесла Доминика. — Если вам доставляет удовольствие издеваться надо мной, вы можете это делать без помех.

Эти слова не достигли цели.

— Дитя мое, еще немного — и я вынужден буду посадить вас к себе на колени и поцеловать, — сказал Бовалле.

— Я беспомощна, — повторила она, не поднимая глаз.

Нахмурившись, Бовалле поднялся с кресла и опустился возле нее на колени.

— Что вы имеете в виду, Доминика? Неужели вы так пугливы и смиренны? — Он увидел, как загорелись ее глаза, и рассмеялся. — О, хорошенькая притворщица! — мягко произнес он. — Если бы я осмелился дотронуться до вас, вы бы тут же дали мне пощечину.

Губы девушки дрогнули, она взглянула на него сквозь ресницы. Бовалле поцеловал ей руку.

— Ну, так что же я должен вам рассказать? — спросил он.

— Пожалуйста, скажите, — кротко промолвила Доминика, — где вы нас высадите?

— В нескольких милях к западу от Сантандера, дорогая. Там есть деревушка контрабандистов, где нас хорошо примут.

— Контрабандистов! — Она подняла глаза. — О, так вы и этим занимаетесь? Впрочем, я могла бы догадаться.

— Нет, нет, я тут ни при чем, — улыбнулся он. — Излейте ваше презрение на моего толстяка боцмана — это его вина. Он много лет занимался контрабандой и знает каждый порт в Европе, куда заходят контрабандисты. Мы тихо подойдем под покровом ночи, высадим вас и уйдем до рассвета.

Последовала пауза. Доминика взглянула на герб на стене и медленно сказала:

— И таким образом закончится это приключение.

Сэр Николас снова поднялся.

— Вы действительно так думаете?

— Да, сеньор, несмотря на смелые слова. В Испании я буду свободна — свободна от вас!

Бовалле положил руку на бедро, а другой начал теребить бородку. Ей бы следовало быть осмотрительнее, но она знала сэра Николаса хуже, чем его люди.

— Миледи, — сказал Бовалле, и Доминика вздрогнула, уловив решительные нотки в его голосе, — у того, кто первым носил мое имя и был основателем нашего дома, имелся другой девиз, кроме этого. — Его рука указала на ленту на гербе. — Сохранилась старинная хроника, написанная неким Аланом, впоследствии графом Монтлисом, из которой мы знаем, что Саймон, первый барон Бовалле, избрал себе следующий девиз: «Я не владею, но держу в руках!»

— Что вы имеете в виду, сеньор? — неуверенно спросила Доминика.

— Я еще не владею вами, но держу в руках, не сомневайтесь в этом.

— Это безумие.

— Сладкое безумие.

— Я не верю, что вы осмелитесь ступить на испанскую землю.

— Черт побери, не верите? А если я все же осмелюсь?

Она взглянула на свои стиснутые руки.

— Говорите же! Если я осмелюсь? Если я приеду к вам в Испанию и буду добиваться вас там? Какой ответ я получу?

Доминика вспыхнула, дыхание ее участилось.

— Ах, если бы нашелся человек, который не побоялся бы осмелиться на такое ради любви!..

— Он стоит перед вами. Что вы ответите ему?

Она встала, приложив руку к груди.

— Если бы он осмелился на такое, я бы ответила ему… «да», сеньор.

— Помните это обещание! — предупредил он ее. — Вам придется выполнить его, не пройдет и года.

Она испуганно взглянула на него:

— Но как? Каким образом?

— Не знаю, любовь моя, — честно признался Бовалле, — но, безусловно, я найду способ.

— Пустое хвастовство! — воскликнула Доминика и быстро пошла к дверям. Но голос Бовалле остановил ее. Она оглянулась через плечо. — Итак, сеньор, что еще?

— Мой залог, — ответил сэр Николас и снял с пальца кольцо. — Храните кольцо Бовалле, пока за ним не явится он сам.

Она неохотно приняла кольцо.

— Зачем это?

— Возможно, просто чтобы напоминать вам обо мне. Храните его.

На массивном золотом перстне был искусно выгравирован герб Бовалле.

— Я сохраню его навсегда, чтобы он напоминал мне о… безумце.

Он улыбнулся:

— О, не навсегда, дорогая! Залог иногда просят обратно… даже безумцы.

— Но не этот, — вздохнула она и вышла.

В последующие дни Доминике казалось, что Испания приближается слишком быстро. Была прекрасная погода, и дул попутный ветер. Вскоре они дошли до Канарских островов, и она поняла, что недалек конец приключения. Теперь девушка обращалась мягче со своим пылким поклонником, но все еще держалась отчужденно, отказываясь ему поверить. Бовалле учил ее английским словам, и она повторяла их с милым акцентом. Доминика перестала завлекать в свои сети мастера Данджерфилда: времени оставалось слишком мало, а роман захватил ее целиком. Возможно, если бы не присутствие отца, она даже была бы рада, если бы ее в качестве приза победителю увезли в Англию, но хотя вначале она сомневалась в честности Бовалле, эти сомнения вскоре рассеялись. Он действительно намеревался доставить ее в Испанию. Она сожалела и радовалась, но, несомненно, уважала его за это. В остальном Доминика не знала, чему верить. Этот человек говорил смелые слова и, казалось, не испытывал ни малейших сомнений в собственном всемогуществе. Возможно, какая-нибудь бедная девушка поверила бы ему почти как самому Богу, но он попал не на такую уж простушку. Может быть, ему захотелось покрасоваться, изображая себя этаким неустрашимым героем. И уж конечно, он забудет всю эту историю, как только ступит на английскую землю.

Донья Доминика вынуждена была признать, что сердце ее опасно трепетало. Его улыбка преследовала ее во сне, и от этого невозможно было отделаться. Конечно, он дерзкий негодяй! Она не могла понять, чем он ее пленил. Бовалле не обладал изысканностью манер и тонкостью обхождения. От него нечего было ждать томных взоров и вздохов, как того требовала мода. Он хватал девушку за талию прежде, чем она успевала опомниться, срывал поцелуй — и был таков. О, веселый задира! Он был слишком прямолинеен, стремителен и, ухаживая, не пользовался светскими уловками. Ей нравилась мысль, что он подобен сильному ветру, резкому и соленому. Не зная отдыха, он был повсюду, неугомонный и полный жизненных сил, бьющих через край. А его глаза, манящие и бросающие вызов из-под опущенных век! Какой стыд, что ее сердце бьется в ответ! Когда Бовалле проходил по палубе, беззаботно и небрежно уперев руку в бедро, то волей-неволей притягивал к себе взгляд. Он останавливался возле шкипера, и оттуда доносились обрывки быстрых веселых фраз, куда-то указывал, качал красивой черноволосой головой, отпускал шутку, вызывавшую усмешку шкипера, и, спустившись по трапу, смешивался со своими людьми.

По-видимому, они почитали его и трепетали перед ним. С Бовалле шутки были плохи. Это был командир, которого любили и в то же время боялись. Донья Доминика, уже понимавшая некоторые английские слова, улавливала общий смысл того, что говорила о Бовалле его команда. Как она поняла, они считали его редким шутником. Доминика раздумывала над странным складом ума этих англичан, которые все время смеялись. В Испании вели себя иначе.

«Отважный» был оставлен в Плимутском проливе на попечении шкипера Калпеппера, а его ценный груз сдан на хранение. Судно поместили в док, где оно должно было пройти кренгование перед тем, как снова выйти в море. Бовалле провел дня три в Плимуте, встретил там одного-двух старых приятелей из моряков, послушал новости и посмотрел, как ставят в док его корабль. Потом он сел на лошадь и в сопровождении Джошуа Диммока и человека, которого наняли для присмотра за вьючными лошадьми, отправился в Элрестон, в Хемпшире, где с полным основанием рассчитывал увидеть своего брата.

У милорда Бовалле были и другие владения, но чаще всего он бывал в поместье Элрестон. В Кембриджшире у него был мрачный замок, построенный почти два столетия тому назад основателем рода, Саймоном, первым бароном Бовалле. Этот побочный отпрыск старинного рода Мальвалле приобрел новое имя и новый титул. При короле Генрихе V он участвовал во многих сражениях во Франции, а когда эти войны закончились, вернулся верхом в Кембриджшир с французской невестой — графиней, владевшей землями и замком в Нормандии. Вы можете прочесть о великих подвигах этого первого Бовалле в поэтичных хрониках его закадычного друга Алана, графа Монтлиса, который провел последние годы своей жизни за написанием мемуаров. Это обширный труд, довольно романтичный по тону, однако он содержит немало любопытных сведений.

Со времен Железного Барона состояние семьи то росло, то уменьшалось. Французское графство рано было потеряно для английской ветви, так как Саймон, постоянно ссорившийся со своим первенцем, подарил его своему второму сыну, Генри, который таким образом стал основателем французской ветви.

Джефри, второй барон, пережил войну Алой и Белой розы, но его метания из стороны в сторону значительно уменьшили его владения. Его наследник Генри взял в жены Маргарет, наследницу Мальвалле, и благодаря этому мудрому поступку две семьи объединились. Потомки Генри всячески пытались добиться процветания семьи, но времена были смутные, и не всегда удавалось проложить надежный курс в переменчивой политике. Таким образом, хотя браки были удачными и род Бовалле пустил корни во многие славные семьи и стал одним из самых богатых в стране, в том, 1586 году тогдашний обладатель титула был всего лишь бароном, как и его предок.

Этот седьмой барон, Джерард, человек основательный, выстроил в Элрестоне новый дом — величественный особняк из красного кирпича с дубовыми панелями. Миледи, дама хрупкого здоровья, жаловалась на суровый климат Кембриджшира и мягко, но настойчиво уговаривала мужа уехать из старинного замка, где полно мрачных, сырых уголков и гуляют сквозняки. Милорд, унаследовавший суровый нрав своего великого предка, питал нежность к этому средневековому замку и видел в использовании дуба для постройки жилища признак упадка века. Говорят, он был человеком с тяжелым характером и железной волей, но у него были свои слабости. Миледи добилась своего, и в Хемпшире, где климат был мягче, на землях, которые были частью приданого бабушки Джерарда, вырос величественный особняк в стиле эпохи Тюдоров, окруженный прекрасными садами, конюшнями, фермами и пастбищами. Было замечено, что милорд, несмотря на свои суровые взгляды, гордится этим великолепным сооружением. Он с пренебрежением рассуждал о веке роскоши, однако украшал свой дом дорогими вещами, богатой резьбой и росписью, восхищавшими соседей, и использовал для панелей презренный дуб.

Сюда-то и прискакал верхом Николас, который отсутствовал больше года. При свете ясного весеннего дня он увидел прямоугольную сторожку и раскрытые ворота, а за ними широкую аллею, по обе стороны которой располагались лужайки, и высокие фронтоны дома. Сэр Николас остановил лошадь и издал крик, гулким эхом раскатившийся под аркой. Вышел привратник и, как только увидел, кто приехал, с сияющей улыбкой кинулся к всаднику:

— Э, ну конечно же это вы! Мастер Ник!

Бовалле протянул ему руку с небрежной приветливостью:

— Ну, старина Сэмсон? Как мой брат?

— Хорошо, мастер Ник, хорошо, и миледи тоже, — сказал Сэмсон и, преклонив колено, поцеловал ему руку. — Вы наконец-то вернулись навсегда, сэр? Дом скучает без вас!

Сэр Николас пожал плечами и покачал головой:

— Нет, нет, дому нужен только мой брат.

— Он истинный лорд, — согласился Сэмсон. — Но на земле Бовалле не встретить ни одного человека, который не был бы рад приветствовать сэра Николаса дома.

— Вот льстец! — усмехнулся Бовалле. — Разве я что-нибудь сделал для этой земли?

— Дело не в этом, мастер Ник. — Сэмсон покачал головой и хотел продолжать, но сэр Николас рассмеялся, помахал рукой и проехал под аркой.

Широкие каменные ступени вели с ухоженной аллеи на террасу к массивным дверям. В кадках стояли подстриженные тисы, а над дверями на каменном щите красовался герб Бовалле. С каждой стороны виднелись высокие окна, а под ними каменные волюты. На обоих концах крыши из красной черепицы было по дымовой трубе, а между множеством фронтонов находились круглые чердачные окна. Двери были открыты навстречу весеннему солнцу.

Сэр Николас легко соскочил с седла, бросил Джошуа поводья и взбежал по ступеням. Как мальчишка, он сложил ладони у рта рупором и закричал:

— Эй, вы, там! Как, никто не хочет поприветствовать Ника?

В верхних окнах показались головы. Служанки засуетились, шепча: «Сэр Николас дома!», и принялись оправлять платья и приводить в порядок прически. Сэр Николас непременно поцелует самую хорошенькую, не обращая внимания на то, что миледи будет шепотом возражать.

Представительный мастер Доусон, который уже много лет был управляющим, услышал у себя в кладовой возгласы и поспешил на улицу. За ним по пятам следовала пара лакеев и старая Марджери, которой не терпелось первой поздороваться со своим любимцем. Эта маленькая морщинистая женщина в белом чепце протиснулась в двери мимо мастера Доусона, без церемоний нырнув ему прямо под руку.

— Мой любимый ягненочек! — воскликнула старая Марджери. — Это в самом деле мой малыш?

— В самом деле! — рассмеялся сэр Николас и крепко сжал ее в своих объятиях, а она ласкала его и бранила одновременно. Вот негодник, так грубо хватать старую женщину! Э, да он загорел! Она может поклясться, что он подрос. Но у него щеки впали! Она как чувствовала, что он болел! Этот непутевый мальчишка уехал Бог знает насколько и вернулся домой только затем, чтобы смеяться над своей бедной нянькой! Она похлопывала его, гладила руки, щупала материю короткого плаща. Честное слово, прекрасная ткань! И золотые кисточки, и наконечники на шнурках! О, какой мот! Смотри, смотри же! Разве он не видит, что к нему идет милорд?

Милорд степенно вышел из дому. Его одежда из камлота была отделана мехом горностая, на голове красовалась маленькая шапочка, на шее — золотая цепь. Большая борода делала милорда похожим на церковника. В отличие от Николаса он был белокурым, а синие глаза не искрились, как у брата. Это был высокий человек с внушительной манерой держаться, серьезным выражением лица и величавой походкой.

— Вот и ты, Ник! — сказал он с улыбкой. — Когда миледи услышала крики и возню, она сразу же сказала, что, должно быть, Ник вернулся домой. Как твои дела, мой мальчик?

Братья обнялись.

— Как видишь, Джерард. А как ты?

— Неплохо. В феврале у меня была лихорадка, но, к счастью, все закончилось.

— Ему непременно надо было поехать в Кембриджшир, в этот сырой замок, где легко можно заболеть, — раздался печальный голос. — Я знала, чем это кончится. Я с самого начала предсказала малярию. Милый Николас, рада вас видеть.

Николас повернулся к миледи Бовалле и поцеловал ей руку.

— Как поживаете, сестрица?

— Ник! — Она слегка зарделась и погрозила ему пальцем. — Стремителен, как всегда! Эта суровая зима — более суровой я не помню, не так ли, милорд? — принесла мне тяжкие испытания. На Новый год у меня была потница. Затем, на Сретение, меня замучила малярия и чуть не унесла в могилу.

— Но идет весна, и вы окрепнете с ее приходом, — заметил Ник.

Миледи взглянула на него с сомнением:

— Да, Ник, мне хотелось бы так думать, но у меня, как вам известно, такое хрупкое здоровье.

Джерард прервал эти горестные жалобы.

— Я вижу, ты привез домой этого нахала, — сказал он, кивнув в сторону Джошуа, стоявшего у входа рядом с лакеями. — Ты наконец вышколил его?

— Черта с два, братец! Джошуа! Иди сюда, бездельник, засвидетельствуй свое почтение милорду! — Он обнял миледи за талию и увлек ее в дом. — От греха подальше, Кейт. А то еще порыв ветра уложит вас со вторым приступом малярии.

Миледи шла рядом с ним, протестуя:

— О, Ник, Ник, все такой же неугомонный! Это будет не второй приступ, а скорее седьмой, так как не успеваю я оправиться от одного, как на меня налетает следующий. Входите в зал, братец. Там затопили, и вам принесут вина. Есть мартовское пиво, приготовленное два года назад. Доусон, Доусон, принесите… о, он ушел! Входите, Ник, вы разгорячились от езды, и вас продует!

Они прошли в большой зал. Это были величественные покои с высоким потолком, на котором скрещивались дубовые балки. Вокруг всего зала были окна на высоте человеческого роста. Стены были украшены гобеленами. В одном конце зала, в нише с окнами, находилось возвышение, на котором стоял длинный стол, окруженный скамьями. В огромном камине горели поленья. Над каминной доской, поддерживаемой пилястрами, висел герб милорда. Пол был покрыт тростником, усыпанным розмарином. С каждой стороны камина стояла скамья-ларь, а у стены было расставлено несколько стульев с резными спинками.

Миледи уселась по одну сторону камина, и поскольку ее огромная юбка заняла почти всю скамью, сэр Николас подошел к другой.

— Да, садитесь, дорогой Николас, — сказала она. — Доусон сейчас придет, и милорд тоже.

Сэр Николас сбросил с плеч плащ и отшвырнул его. Он упал на один из стульев, и Марджери, выглядывавшая из-за краешка ширмы, нахмурилась, не одобряя, что с такой прекрасной вещью так небрежно обращаются. При виде ее миледи приветливо улыбнулась:

— Входите, Марджери. Сегодня добрый день, раз сэр Николас вернулся домой.

— В самом деле добрый, миледи. — Марджери присела перед миледи. — Ах, этот неряшливый, непутевый мальчишка! Неужели никто никогда не научит его уму-разуму? — Она подобрала плащ и аккуратно сложила его. — Ну вот, такая красивая шляпа на полу! Да в ней два пера! — Она взглянула на него с ласковым упреком при виде такой расточительности: — Послушайся старую Марджери, мой ягненочек, и найди себе жену!

— Это еще зачем? — спросил сэр Николас, устраиваясь поудобнее на скамье. — Зачем жениться, раз у меня есть Марджери, чтобы меня бранить, и прекрасная сестрица, чтобы качать головой?

— О, Николас, стыдитесь! — сказала миледи. — Я качаю головой? Хотя вы действительно это часто заслуживаете. Ах, милорд, вы как раз вовремя! Ваш брат утверждает, что мы с бедной Марджери его браним.

Милорд уселся на скамье рядом с Николасом.

— Доусон пошел за мартовским пивом для тебя, Ник. Он уверен, что это именно то, что тебе нужно. — Он улыбнулся. — Честное слово, просто чудеса, что все в доме вверх тормашками ради бессовестного бродяги, которому на все наплевать.

Сэр Николас рассмеялся, откинув голову:

— Старая песня! Увы, Джерард, я тебя ужасно раздражаю!

— Нет, нет. — Милорд с любовью взглянул на него. — Итак, ты вернулся домой насовсем…

— Терпение, Джерард, терпение! — остановил его Николас.

Вошел Доусон в сопровождении лакея, который нес на подносе знаменитое пиво.

— Пейте на здоровье, сэр!

— С великим удовольствием! — Сэр Николас протянул к кружке руку. — Даю вам слово, что мне часто его недоставало. Миледи, я пью за то, чтобы ваше здоровье улучшилось.

— Ах! — вздохнула миледи, качая головой.

Милорд взял вторую кружку.

— Хочешь услышать новости о миледи Стэнбери? — спросил он. — В прошлую пятницу вечером я получил письмо от ее мужа, в котором он сообщает, что она родила чудесного сына.

— Как, наконец-то сына? — промолвил сэр Николас, допивая остатки пива. — Я давно потерял счет дочерям бедной Аделы! Доусон, старина, еще одну кружку! Я должен выпить за здоровье своего племянника! Как сестра? Кто будет крестным отцом?

— Хорошо, очень хорошо. Попросили меня с миледи и еще других. Тебе бы нужно съездить в Вустер, навестить их — Адела будет рада. Ты не слышал, что наш кузен Арнолд женился на второй дочери Гросхока? Прекрасный брак, действительно прекрасный. Говорят, что их старшая девочка слишком похожа на свою мать, чтобы понравиться Арнолду.

Разговор перешел на семейные дела. Миледи удалилась, чтобы присмотреть за подготовкой покоев для сэра Николаса, а он тем временем пошел на конюшню поздороваться со старыми слугами и взглянуть на новых лошадей. Милорд охотно отправился с ним.

— Наверное, тебе подойдет берберийский конь, — сказал он. — Прокатись на нем. Я купил его в прошлый Михайлов день, но, думаю, он не годится мне из-за моего веса. Он должен тебе понравиться: норовистый, нетерпеливый. — Взяв Николаса под руку, милорд вынудил его замедлить шаг. — Помедленнее, мальчик. Куда ты спешишь?

— Никуда. А какие у тебя сейчас ястребы? Как охота?

— Прекрасно! В прошлый четверг мы выезжали с моим соседом Селби. Я спустил своего ястреба на фазана, затаившегося в кустарнике. Редкая птица! Я купил ее у Стэнбери, когда он приезжал к нам в канун Крещения. Селби увидел дикую утку, свистнул своему соколу, тот опустился, два раза мимо, но наконец настиг…

Сэр Николас с братом долго говорили об охоте и управлении имением. Когда они медленно подошли к дому, солнце уже садилось в красном сиянии. Доусон встретил их сообщением, что ужин готов. Прибыл багаж сэра Николаса и был благополучно доставлен к нему в комнату. Сэр Николас поднялся, перепрыгивая через две ступени, к себе в комнату, где Джошуа раскладывал колет, трико, шелковые чулки телесного цвета и свежие брыжи.

В комнате стояла огромная кровать, с навесом из резного дерева, который поддерживали четыре колонны в виде кариатид, с портьерами из камки и венецианским балдахином. В ногах ее помещался сундук орехового дерева с инкрустациями из вишневого дерева. На стенах были расшитые ткани. В одном углу находился шкафчик, в другом — второй сундук с оловянным тазом и кувшином, а у окна — кресло. Сэр Николас опустился в него и вытянул ноги.

— Сними с меня сапоги, Джошуа. А где шкатулка, которую я наказал тебе беречь?

— В целости и сохранности, хозяин. Сейчас я ее принесу. — Встав на колени, Джошуа принялся стаскивать забрызганные грязью сапоги. — В гостях хорошо, а дома лучше, сэр. «А что же теперь, — говорит мне мастер Доусон — вы заметили, как он разжирел от хорошего житья? — что же теперь, мастер Диммок, вы останетесь в Англии?» Это он хочет пронюхать о наших планах, сэр. Но у меня ответ короткий, можете за меня не бояться. «Я не таков, — говорю я, — чтобы разглашать, какие планы на уме у сэра Николаса». Он так и застыл с открытым ртом.

— Да уж, могу себе представить! — насмешливо сказал сэр Николас. — На редкость дипломатичный ответ, мой Джошуа. Так каковы же мои планы?

Джошуа поднялся, держа в руках второй сапог.

— Сэр, вы еще не поделились ими со мной, — ответил он все так же бодро. — Но не мог же я так прямо и сказать этому жирному управляющему! Толстопузый надутый осел, смею сказать. И все же, хозяин, — говорю это вам по зрелом размышлении, — было бы неплохо теперь уютно устроиться дома.

Сэр Николас стоял, развязывая шнурки с золотыми наконечниками.

— А еще лучше, мошенник, снова отправиться в море, как только «Отважный» будет готов к плаванию.

У Джошуа вытянулось лицо.

— В самом деле, сэр?

Взгляд синих глаз на минуту остановился на нем.

— Ты можешь спокойно оставаться дома, в тепле и уюте. Разве я принуждаю тебя? На этот раз я отправляюсь в опасное приключение.

— Тем больше причин, чтобы взять меня с собой, — строго сказал Джошуа. — Если вы снова уедете, я, конечно, буду сопровождать вас. — Он взял с кровати колет и с упреком взглянул на своего господина. — Что за шутки, сэр? Я буду всегда под рукой, чтобы блюсти наши интересы. Конечно, я не говорю, что мне не хотелось бы остаться дома, но я, несомненно, поеду туда же, куда и вы, потому что, видно, такова уж моя судьба.

— Как у Руфи, — съязвил сэр Николас.

Немного позже он снова спустился по лестнице, в нарядном колете французского покроя с вышитыми рукавами. Прекрасную форму ног подчеркивали чулки телесного цвета, ниже колен перехваченные подвязками с розетками. Брыжи были совсем узкие, так что милорд Бовалле, предпочитавший более широкие, сварливо назвал это итальянской модой и сурово взглянул на брата.

Милорд с женой сидели в зимней гостиной, где был подан ужин. Сэр Николас предстал перед ними во всем великолепии. Он поставил перед миледи небольшую шкатулку.

— Испания платит дань красоте, Кейт, — произнес он и бросил из-под ресниц озорной взгляд на недовольное лицо Джерарда.

Миледи прекрасно знала, что именно может находиться в шкатулке, однако предпочла притвориться.

— Ах, Николас, что это вы привезли мне? — удивилась она, подняв на него небесно-голубые глаза.

— Так, пустяки. У меня в багаже есть отрез китайского шелка, из которого вы можете сшить себе платье или что-нибудь еще.

Миледи открыла шкатулку и в восторге всплеснула руками.

— О, Ник! Рубины! — задыхаясь, воскликнула она и благоговейно вытащила длинную цепочку с драгоценными камнями. Подержав ее в руках, она робко взглянула на Джерарда: — Взгляните, милорд! Николас сделал мне роскошный подарок.

— Да, — мрачно ответил милорд. — Драгоценности, украденные из какого-нибудь испанского трюма.

Миледи вздохнула и положила цепочку обратно.

— Мне не следует носить ее, сэр?

— Тьфу! — сказал Николас, взял со стола цепочку и надел на тонкую шею миледи. — Я привез такие же игрушки для королевы. Уверяю вас, она будет их носить. Не обращайте на него внимания.

— Я уверена, — заявила миледи, собрав все мужество, — что то, чем не пренебрегает ее величество, могу носить и я.

Джерард уселся на стул с высокой спинкой во главе стола.

— Поступайте как знаете, мадам, — проворчал он.

Как обычно, ужин прошел в молчании, но когда унесли гусенка и подали десерт, а перед милордом поставили вино с пряностями, разговор возобновился. Милорд окунул пальцы в золотую чашу, поданную ему лакеем в голубой ливрее, и заговорил более сердечным тоном:

— Итак, Ник, ты ничего не сказал о своих планах. Ты вернулся домой насовсем?

— Признайся, брат, что тебе спокойнее, когда я в отъезде! — поддразнил его Николас и налил вино в бокал из венецианского стекла, стоявший перед ним.

Джерард наконец соизволил улыбнуться.

— Нет, это не так. Хотя я и не отрицаю, что ты — безумный и беспутный мальчишка.

— Обычно ты называл меня головорезом.

— Да. — Улыбка милорда стала шире.

— О нет, я уверена, что теперь он остепенился! — вступилась миледи. — Умоляю, не надо резких слов! Ведь ему уже тридцать четыре или тридцать пять, не так ли?

— Боже милостивый, в самом деле? — удивился сэр Николас.

Он поднял бокал с вином и посмотрел сквозь него на свет. Казалось, ему в голову пришла какая-то странная мысль. Милорд заметил, что уголки его губ приподнялись.

— Пора покончить со всем этим бродяжничеством по морям, — сказал милорд.

Бовалле метнул в него быстрый взгляд, в котором читалась скрытая усмешка, и вернулся к созерцанию своего вина.

Миледи поднялась.

— Вам нужно многое сказать друг другу, — произнесла она. — Вы найдете меня в галерее.

Бовалле открыл перед ней дверь. Проходя мимо него, она протянула руку и рассеянно улыбнулась.

— Я надеюсь, что вы прислушаетесь к милорду, Ник. Мы оба были бы рады, если бы вы остались с нами дома.

Сэр Николас поднес ее пальцы к губам, но не ответил ни «да», ни «нет». Она вышла, и он закрыл за ней дверь.

Милорд немного отодвинул свое кресло от стола, уселся поудобнее и налил себе еще вина.

— Садись, Ник, садись! Расскажи, что у тебя на уме.

Он заметил в глазах брата затаенную улыбку и почувствовал легкую тревогу. Никогда не знаешь, что еще собирается выкинуть Ник.

Сэр Николас слегка отодвинул кресло и опустился в него, перебросив ногу через подлокотник. Пальцы его обхватили ножку бокала, вертя его в разные стороны, другой рукой он поигрывал ароматическим шариком.

Милорд кивнул и улыбнулся:

— Я вижу, у тебя осталась привычка играть своим ароматическим шариком. Насколько я помню, это никогда не предвещало ничего хорошего. Память еще не изменяет мне, а? — Он выпил вино и поставил бокал. — Тридцать пять лет! Да, миледи не ошиблась. Тридцать пять лет — и ты все еще скитаешься по свету. А во имя чего, Ник?

Бовалле пожал плечами.

— О, чтобы привезти домой рубины для Кейт, — парировал он.

— Вот это мне и не нравится, не стану от тебя скрывать. Пусть этим занимаются такие, как Хокинз и Дрейк, но напомню тебе, что ты, Ник, мой наследник. Путешествие по Европе для завершения образования — это куда ни шло, хотя одному Богу известно, чего хорошего оно тебе принесло!

— Нет, брат, — возразил сэр Николас. — Я учился выпаду с уколом у самого великого Каррансы из Толедо! Ты должен это признать.

Это вывело милорда из себя.

— Чистое тщеславие, видит Бог! Все эти уколы и фокусы с варварской рапирой — изобретение самого дьявола. Честный меч и щит были достаточно хороши для наших отцов.

— Но недостаточно хороши для нас, — ответил Бовалле. — Впрочем, я готов вызвать тебя на бой с твоими мечом и щитом и одержу верх, Джерард. Думаю, что не совсем еще разучился обращаться с ними. Но если хочешь утонченности и искусных приемов — тут нужна рапира! — Он сделал воображаемый выпад. — Как, ты считаешь, что во время моих путешествий я не научился ничему хорошему? Разве я не сидел у ног Каррансы, а затем не нашел в Венеции самого Мароццо? Да, он уже был стар, но еще мог показать один-два приема. Увы, ты не знаешь итальянского, а то мог бы почитать его «Opera Nova»[5]. В этой книге он подробно объясняет применение falso[6] и dritto filo[7]. Ты скажешь, это ни к чему? Тогда найди человека, который одолел бы меня в поединке с рапирой и кинжалом!

Милорд не сдавался.

— И ты считаешь подобные иностранные фокусы большим достижением? А что еще ты приобрел, годами болтаясь за границей?

— Редкую шпагу из Толедо, брат, — нимало не растерявшись, ответил Николас. — Ее клинок закален в водах Тахо, и на нем начертано имя Андреа Феррары между восемью коронами. И еще один клинок работы Саагома. Что еще? Доспехи Якоби, которых и ты бы не постыдился, а также знакомство с нашими родственниками во Франции и знание в совершенстве французского, испанского и итальянского языков, которыми, я полагаю, ты не владеешь…

— Мне хватает английского языка моих предков, — мрачно произнес милорд.

— Ты не честолюбив, Джерард, — пожалел Бовалле.

— У меня нет тяги к бродяжничеству, — отрезал милорд. — Неужели ты никогда не угомонишься? Я умолчу о путешествии по Европе; я даже могу умолчать об этом безумном предприятии, в которое ты отправился с Дрейком…

— Тысяча благодарностей! — Глаза Бовалле загорелись.

— Согласен, что оно того стоило, — нехотя признал милорд. — Да, это настоящий подвиг, и честь тебе и хвала за него.

— Честь и хвала Дрейку, как он того заслуживает, — сказал Бовалле и поднял бокал. — Выпьем за его здоровье! За капитана Дрейка!

Милорд присоединился к тосту, правда довольно вяло.

— Все это хорошо, но почему ты так привязался к этому сэру Фрэнсису — вот что выше моего понимания.

— В самом деле? — спросил Бовалле. — Но ведь ты, брат, не был с ним в кругосветном путешествии, не учился у него искусству навигации, не сражался с ним бок о бок и не терпел с ним кораблекрушения.

— Ты набрался от него неподобающих идей. Кругосветное путешествие! Ну что же, прекрасно, это истинный подвиг, и мы воздали ему должное. Ты привез домой множество сокровищ — вполне достаточно для любого человека. И тогда было самое время покончить с этой лихорадкой странствий. Но вместо этого ты строишь свой прекрасный корабль и снова пускаешься в путь. Безумие! Ужасающее безрассудство, Ник!

Сэр Николас в шутливом раскаянии склонил свою черную как смоль голову.

— Я умоляю о прощении, милостивый милорд!

— Да, и сидишь дома с таким же бесстыдным видом, как и в тот день, когда тебе впервые надели штаны, — заметил милорд, и в его голосе послышались шутливые нотки. — Ник, я даю тебе разумный совет. Ты скопил значительное состояние — я знаю, что говорю, так как храню его для тебя. Ты приобрел его способом, который я не одобряю, но сейчас речь не об этом. Поместье в Бейсинге ожидает тебя в любое время, когда ты надумаешь туда приехать. Миледи не подарила мне наследников, и вряд ли это произойдет. Вся надежда на тебя. Что будет с нашим родом, если тебя убьют или ты утонешь? Женись и положи конец своим кутежам и странствиям!

Сэр Николас поднес к носу свой ароматический шарик.

— Поздравь меня, брат, я собираюсь жениться.

Милорд был удивлен, но сумел это скрыть.

— Давно пора. Миледи присмотрела для тебя подходящую невесту. Мы подумали о леди Элисон, дочери лорда Жерве Элфрестона, но есть и другие. Ты мог бы съездить в Вустершир и поискать невесту там. Сестра перечисляет в письме разные имена, которыми ты остался бы доволен.

Бовалле поднял руку. Сейчас в глазах его явно читалась затаенная улыбка.

— Хватит, Джерард, остановись! Я собираюсь искать невесту в Испании.

Милорд с таким стуком поставил бокал, что чуть не разбил его, и пристально взглянул на брата из-под нависших бровей.

— Что такое? Новая глупость?

— Клянусь, нет. Мой выбор сделан. Поздравь меня, брат! Не пройдет и года, как я привезу домой невесту.

Милорд выпрямился в кресле.

— Разъясни мне эту загадку, — спокойно сказал он. — Я полагаю, ты шутишь.

— И не думаю. Я предлагаю еще один тост. — Он встал и высоко поднял бокал. — За донью Доминику де Рада и Сильва!

Милорд не стал пить.

— Испанская католичка? — спросил он. — И ты хочешь, чтобы я этому поверил?

— Не католичка, а милая еретичка. — Сэр Николас откинулся на спинку кресла, обитую тисненой кожей. С замирающим сердцем ми лорд заметил еле сдерживаемое волнение брата и восторженное выражение его лица. Он опасался худшего, и худшее случилось. — Я взял ее вместе с отцом на борт «Отважного» после захвата «Санта-Марии». С этого все и началось. Я высадил их на северном побережье Испании, поскольку она так пожелала и я дал слово. Но я поклялся, что вернусь в Испанию и отыщу ее, и так оно и будет, не сомневайся, брат.

Милорд неподвижно сидел в кресле, глядя на Николаса. Лицо у него было застывшим.

— Ник, если ты действительно шутишь…

— Боже милостивый, для чего же мне шутить? — нетерпеливо воскликнул Бовалле. — Я серьезен как никогда!

— Тогда ты действительно безумен, — сказал милорд и стукнул по столу ладонью. — Ты безумен, и тебя следует как можно скорее женить! Глупец, ты думаешь в наше время невредимым вернуться из Испании?

Сверкнув улыбкой, сэр Николас кивнул:

— Да, я намерен вернуться из Испании с целой шкурой.

Милорд поднялся с кресла.

— Ник, Ник, какая муха тебя укусила? У нас сейчас даже нет посла в Испании. Как ты туда поедешь?

— Один. Звезды всегда за меня, Джерард. Давай заключим пари, что я вернусь домой с невестой.

— Нет, шутки в сторону! До чего довела тебя эта бессмысленная любовь к риску! Послушай-ка, что я тебе скажу! Если ты поедешь в Испанию, тебе оттуда не вернуться. Ты попадешься в лапы инквизиции, и тогда никакие силы не смогут тебя спасти!

Сэр Николас щелкнул пальцами.

— Плевать я хотел на инквизицию! Мой осторожный Джерард, я отвечу тебе: «Не вешать нос!»

Джерард поведал миледи Бовалле, которую они нашли в галерее, о новых безумствах брата. Тяжело опустившись в кресло, обитое золоченой кожей, он говорил пространно и с горечью. Миледи слушала его с изумлением и печалью, а Николас тем временем прогуливался по галерее, рассматривая последние приобретения милорда и не прислушиваясь к беседе.

— Если у вас больше влияния, чем у меня, Кейт, умоляю вас воспользоваться им сейчас, — сказал Джерард. — Правда, Ник живет лишь для того, чтобы мучить меня, но я все же хочу, чтобы он продолжал жить.

Николас оторвался от пристального созерцания какой-то вещицы в одной из горок.

— Откуда у тебя эта майолика, Джерард? — спросил он.

— Но ведь Николас не может в самом деле намереваться осуществить подобное! — выразила надежду миледи.

— Если вы уговорите его признать хотя бы это, мадам, я — ваш должник. Убедите его внять разумному совету!

Она повернула голову и увидела в дальнем конце галереи Николаса, поглощенного созерцанием майолики.

— Мой добрый брат! Николас! Не скажете ли вы мне, о чем вы думаете?

Николас поставил вещицу на место и не спеша подошел к миледи.

— О посуде из майолики, Кейт, но Джерард не отвечает на мой вопрос. Чего вы желаете?

— Помилуй тебя Боже, Ник, неужели ты не можешь быть серьезным даже сейчас? — резко спросил милорд.

Николас стоял перед ними, заложив руки за пояс и мягко покачиваясь на носках. В уголках его рта затаилась улыбка.

— Зачем так горячиться? Я уже все рассказал, Джерард, и тебе это вовсе не понравилось. Чего ты хочешь теперь?

— Ник, опомнись и дай мне трезвый ответ! Скажи, что ты пошутил.

— Отвечаю тебе трезво, брат, что я не шутил.

Рука милорда сжала подлокотник кресла.

— Это значит швыряться своей жизнью ради каприза. Она тебе надоела? Тебе так нравится мысль о смерти? Или тебя настолько опьянил успех, что ты даже теперь на него надеешься?

Николас кивнул.

— О, Николас, но это на вас не похоже! — взволнованно произнесла миледи.

— Это как раз на него похоже, мадам! — возразил Джерард. — Николаса хлебом не корми, только дай ему какую-нибудь дикую идею! Но мысль привезти домой девушку из Испании — иностранку и врага — и сделать ее миледи переходит все границы!

— В самом деле? — быстро перебил его Николас. — Джерард, ты не прав. Я только следую примеру первого барона, который также привез домой невесту, бывшую иностранкой и врагом.

Милорд свирепо уставился на него, а миледи беспокойно зашевелилась и поспешно заговорила:

— Какая она, Николас?

— Тьфу! — в сердцах плюнул милорд.

Николас посмотрел на миледи, и взгляд его смягчился.

— Кейт, это маленькая леди, вся из огня и отваги, с большими карими глазами, ямочками на щеках и самым прелестным ртом во всем христианском мире.

— Но она испанка! — возразила миледи.

— Ручаюсь, что я это исправлю, — беспечно сказал Бовалле.

Миледи пленил дух романтики, и она улыбнулась и вздохнула. Однако милорд очень быстро вернул ее на землю.

— Какой смысл спрашивать, какая она? Ты никогда ее не увидишь. Не увидишь ты и Ника, если он отправится в это безумное путешествие. Это не подлежит сомнению.

Николас рассмеялся:

— Джерард, не подлежит сомнению только одно: что ты никогда от меня не избавишься. Я всегда возвращаюсь, чтобы быть несчастьем твоей жизни.

— Ты прекрасно знаешь, Ник, что у меня нет желания избавиться от тебя. Как же мне убедить тебя? Ради нашего рода!

Николас поднял руку и показал кольцо Доминики, которое носил на мизинце.

— Посмотри, вот подарок моей дамы. Я поклялся на нем, что приеду за ней. Ответил ли я тебе?

Милорд сделал жест отчаяния.

— Я вижу, что с тобой, как всегда, бесполезно спорить. Когда ты едешь?

— Месяца через три, — ответил Николас. — «Отважный» сейчас в доке, его нужно отремонтировать. На этой неделе я должен съездить в Лондон, чтобы засвидетельствовать свое почтение королеве. Я договорился с молодым Данджерфилдом там встретиться. Из Лондона я мог бы поехать в Вустершир повидать Аделу. Так что ждите меня домой через месяц, можете не сомневаться.

Через два дня он выехал из Элрестона на берберийской лошади из конюшни милорда. За ним чинно трусил Джошуа Диммок. Они не спеша направились напрямик и выехали на почтовый тракт.

— Ни минуты покоя! — сетовал Джошуа, обращаясь к небесам. — Если не утонем в море, так увязнем в болоте — все едино!

— Умолкни, болтун! — сказал Бовалле и заставил свою лошадь сделать курбет на лугу.

Поздно вечером наконец показался город. В этот момент как раз запирали ворота.

— Вот те на! — воскликнул Джошуа, не на шутку разгневавшись. — Не пустить Бовалле! Сейчас вы увидите, что я сделаю с этими наглыми лондонцами!

— Никакой драки здесь, задира! Мы остановимся в «Табарде».

В окнах гостиницы гостеприимно светились огни. Она предоставила в распоряжение Бовалле лучшее из того, что имела. Он остановился всего на одну ночь, а утром поехал по Лондонскому мосту к «Таверне дьявола» в Ист-Чипе, где не без оснований рассчитывал встретить сэра Фрэнсиса Дрейка.

Хозяин, хорошо знавший Бовалле, почтительно приветствовал его и захлопотал, готовя комнату для его милости. Сэр Фрэнсис действительно жил в этой гостинице, но утром он ушел, и хозяин не знал куда. Однако на одиннадцать часов заказан обед, на котором должен быть мастер Хокинз — нет, не мастер Джон, а его брат, — а также сэр Уильям Кэвендиш и еще кое-кто.

— Поставь для меня прибор, Уодлоу, — попросил сэр Николас и отправился на поиски сэра Фрэнсиса или еще кого-нибудь из друзей.

Собор Святого Павла был самым вероятным местом, возле которого можно было найти сэра Фрэнсиса — он обязательно должен был там появиться, чтобы разузнать текущие новости. Сэр Николас зашагал на запад по людным улицам и, подойдя как раз вовремя к большому собору, поднялся по ступеням, звеня шпорами.

Теперь у этой церкви уже не собирались купцы и менялы, как это было еще двадцать лет назад, но площадь у собора Святого Павла все еще служила местом встреч для всех придворных, которые желали показаться на людях. Если вы хотели встретить друга или услышать последние новости, вам нужно было отправиться к собору Святого Павла, где вы непременно увидели бы большинство именитых людей Лондона.

Вместе с Бовалле сюда пришло человек двадцать молодых придворных кавалеров, которые обменивались светскими сплетнями. Скользнув по ним взглядом, он проложил себе дорогу и зорко огляделся. Из-за голов двух фатоватых джентльменов, неодобрительно глядевших на него, сэр Николас увидел коренастого человека с буйной бородой золотистого цвета, широким лицом и продолговатыми серыми глазами, которые слегка косили. Этот человек стоял, подбоченясь и широко расставив ноги, и беседовал с пожилым джентльменом в длинном плаще. На нем был колет горохового цвета с толстой подкладкой, в ухе сверкала драгоценная серьга.

Сэр Николас пробился сквозь толпу и поднял руку для приветствия. Коренастый человек заметил это, и его узкие глаза расширились. Взмахнув рукой, он проложил себе путь к Бовалле.

— Да это же мой Ник! — громко сказал он. У него был зычный голос — видно было, что этот человек привык перекрикивать ветер и канонаду. Он схватил Бовалле за руку и похлопал по плечу. — Откуда ты взялся, задира? Клянусь всеми святыми, рад тебя видеть, парень!

Несколько голов обернулись к ним. Какой-то джентльмен протолкался вперед, говоря:

— Бовалле, честное слово, он! Храни тебя Бог, Николас!

Бовалле поздоровался с приятелем, подошли и другие. Дрейк все еще держал его за плечо, и Ник постоял немного, праздно болтая и отвечая на нетерпеливые вопросы. Однако вскоре Дрейк увлек его в сторону, и они зашагали рядом к таверне.

— Какие новости? — спросил Дрейк. — Я слышал о тебе на Мэйне — сказали, что ты все хорохоришься. Как дела?

— Хорошо, — ответил Николас и вкратце рассказал о своих приключениях.

Дрейк кивнул.

— Без потерь?

— Несколько смертей, вот и все. Перинат отправился из Сантьяго, чтобы преподать мне урок. — Он усмехнулся и взмахнул рукой, на которой сверкнуло кольцо с рубином. — Вот! Я взял его у Перината на память.

Дрейк рассмеялся и пожал его руку.

— Гордый петушок! Что еще?

— Галеон, направлявшийся в Виго, груженный шелком, специями и золотом. Пока все. Расскажите, что у вас.

Дрейк, только что вернувшийся из Виргинии, сообщил свои новости. Он привез колонистов обратно, и ему было о чем рассказать. Увлекшись беседой, они замедлили шаги, так что добрались до «Дьявола» в двенадцатом часу. На втором этаже уже собралось полдюжины гостей, поджидавших хозяина.

Дрейк вошел в комнату, обнимая Бовалле за плечи.

— Прошу меня простить! — сказал он. — Посмотрите, кого я привел!

Собравшиеся зашевелились, раздались крики: «Бешеный Ник! Боже правый!» и разноголосые приветствия.

Там были Фробишер, спокойно поздоровавшийся с вошедшими; Уильям Хокинз — солидный человек в одежде из грубой шерсти; молодой Ричард, его племянник; Джон Дейвис, крепко сколоченный верзила, и многие другие — все они были знакомы сэру Николасу. Вскоре под балками потолка раздался звон кружек, веселый смех, и собравшиеся принялись обмениваться рассказами о бурных приключениях. Дрейк восседал во главе стола, по правую руку от него сидел сэр Николас, по левую — Фробишер, который сказал, наклонившись к Бовалле:

— Я слышал о вашем приезде: ваши люди встретились с моими в «Храбром Хауарде». Смелые подвиги! Кажется, у вас на борту были женщины?

Дрейк многозначительно взглянул на Бовалле. У юного Кэвендиша был такой вид, словно ему хотелось услышать побольше, но он не решался подать голос в таком почтенном собрании.

— Это верно, — беспечно ответил сэр Николас.

— Странное занятие для моряка, — заметил Фробишер с иронией. — Возможно, новое колдовство?

— Ты завидуешь, Мартин, — расхохотался Дрейк. — Так что же произошло, Ник?

— Все довольно просто, — сказал Бовалле и вкратце поведал о случившемся.

Дрейк обмакнул кусок хлеба в вино, искоса поглядывая на Николаса. Фробишер мрачно изрек:

— Бовалле ищет в море романтики и делает красивый жест. Я бы не поплыл с вами, Бовалле, и за тысячу фунтов.

— Кишка тонка, Фробишер? — спросил сэр Николас медовым тоном.

— Нет, дьявол меня побери! Но у тебя каждый раз, когда ты выходишь в море, происходит какая-то чертовщина! Что принесло тебе это путешествие?

— Несколько прекрасных трофеев, — сказал Дрейк. — И кольцо от Перината — на память, да, Ник?

— Я простой человек, — заметил Фробишер. — Слишком простой для таких дел — не то что Дрейк и вы! — Он покачал головой.

Мастер Дейвис внезапно рассмеялся и заговорил об обсуждавшейся экспедиции в поисках Северо-Западного прохода, в который он так пламенно верил.

— Да, Ник, вы безумный бродяга, но если вы хотите рискнуть, вам место рядом со мной.

Эта тема вызвала общее оживление, послышались шуточки по поводу горячей убежденности Дейвиса и не совсем литературные выражения.

Кэвендиш, который с блестящими глазами прислушивался к беседе, время от времени отваживаясь вставить слово, вскоре поведал о своих планах. У него было три корабля, снаряженных для экспедиции в Вест-Индию, и ему не терпелось последовать смелым примерам других. Сэр Николас пожелал ему счастливого пути и выпил за успех его предприятия. Он поймал на себе серьезный, изучающий взгляд серых глаз юного Ричарда Хокинза, обратился к нему с шуткой, и тот покраснел и рассмеялся.

— Этот младенец плывет с вами, Дрейк? — спросил сэр Николас. — Подумать только! Когда я уезжал, он был чуть ли не в пеленках!

— Да, да, — отозвался Дрейк. — Все они одинаковы, эти Хокинзы, — рождены для моря. Ты повидался со старым мастером Хокинзом в Плимуте?

— Да, мы долго беседовали за кружкой превосходного пива. Я слышал, Ричард, что Великий Джон стал еще более великим.

— Отец говорит о войне с Испанией, — ответил Ричард. — По его словам, Уолсингем ожидает ее.

— Выпьем за этот счастливый день! — сказал Бовалле.

Фробишер вмешался в разговор, осведомляясь о планах Бовалле. Мастер Дейвис, оторвавшись от блюда с угрями, стукнул кулаком по столу и снова громогласно пригласил Бовалле плыть с ним к Северо-Западному проходу.

Бовалле со смехом отклонил это приглашение, дав Фробишеру уклончивый ответ. Дрейк снова покосился на него.

Гораздо позже, когда они сидели вдвоем в опустевшей комнате у горящего очага, Дрейк пустил облачко дыма из длинной трубки, вытянул перед собой ноги и взглянул на Бовалле своими узкими всевидящими глазами.

— Ну, так что там за чертовщина, Ник? — спросил он. — Расскажи-ка мне.

Бовалле оторвался от созерцания алого пламени и с вызовом взглянул на Дрейка.

— А почему это у меня на уме должна быть чертовщина?

Дрейк указал на него трубкой.

— Я ведь знаю тебя, Ник. Ты мне не все рассказал, но Мартин попал в точку насчет твоей тайны.

Когда Дрейк услышал все, у него челюсть отвисла, но глаза одобрительно сверкнули.

— Здорово, очень здорово! — сказал он. — И что же теперь?

— Я еду за ней в Испанию, — ответил сэр Николас точно таким тоном, каким сказал бы, что едет в Вестминстер.

В ответ на это раздался громовой смех Дрейка.

— Да поможет тебе Бог! — Внезапно он протрезвел и, наклонившись вперед, крепко взял Бовалле за руку. — Послушай-ка, Ник, не делай этого. Ты слишком хорош, чтобы тебя потерять.

Блестящие синие глаза на минуту встретились с продолговатыми серыми.

— Думаете, я там пропаду?

Дрейк покрутил бороду и пожевал ее конец.

— Ведь ты всего лишь человек. — Он пожал плечами. — Ну что же, оставь Филиппа с носом, Ник, если тебе встретится его сатанинское величество! Клянусь, ты выберешься невредимым из самого ада! Но как же ты поедешь в Испанию? Через свой порт контрабандистов?

— Нет, я думал о нем, но это опасно. Мне нужны бумаги, которые можно предъявить в случае необходимости. Чертовски не везет, что у нас сейчас нет посла в Мадриде.

— Английские бумаги не годятся, — сказал Дрейк. — Ты с самого начала обречен на неудачу. Так что откажись от этой безрассудной затеи.

— Клянусь Богом, я не отступлю! Я попытаю счастья у своих французских родственников.

— Черт побери, а они у тебя есть?

— Да, и много. Один из них будет рад оказать мне услугу во имя старых времен. Это маркиз де Бельреми, с которым я много лет назад проехал немало лье по Европе. Да уж, побывали мы с ним в разных переделках, видит Бог! — При этом воспоминании Бовалле тихо рассмеялся. — Если он поможет мне раздобыть французские документы — хорошо, если нет — как-нибудь выкручусь.

Дрейк в молчании пускал клубы дыма.

— И разрешение на путешествие за море, мастер Безумец. Каперского свидетельства недостаточно для такого предприятия. Сдается мне, что у королевы на тебя совсем другие виды, и вряд ли она захочет потерять тебя в этой рискованной поездке в Испанию.

— Поверьте мне, я получу разрешение. Если королева откажет, то, может, Уолсингем проявит большую любезность?

Дрейк состроил гримасу.

— Да, черт возьми, нам известно, что он был бы не прочь заслать в Испанию шпиона. Опомнись, Ник, это просто безумие! Неужели ты ни во что не ставишь свою жизнь?

— Но ведь она заколдована — вы сами так говорили, Дрейк. Где сейчас двор?

— В Вестминстере.

— Тогда я завтра отправляюсь в Вестминстер, — сказал сэр Николас.

Три с лишним месяца спустя сэр Николас Бовалле ехал верхом из Парижа на юг, к испанской границе. Ему пришлось задержаться дома: нужно было передать сокровища в казну королевы и уладить собственные дела. Он также должен был заехать к сестре в Вустершир, а она не скоро его отпустила. Бовалле весело провел у Аделы целый месяц, ни слова не сказав о своих планах, и самым бессовестным образом любезничал с дамами, с которыми она его знакомила, чтобы женить.

Разрешение на поездку было довольно легко получено у Уолсингема. Бовалле на целый час уединился с этим загадочным человеком, заявляя впоследствии, что его от государственного секретаря дрожь пробирает. Однако, судя по всему, они были совершенно едины в вопросе о войне с Испанией: оба приветствовали ее.

Наконец в сопровождении Джошуа Диммока и с кругленькой суммой денег сэр Николас прибыл в Париж и осведомился о своем дальнем родственнике, Эсташе де Бовалле, маркизе де Бельреми. Этого дворянина, с которым Николас не виделся с тех бурных дней в Италии, когда им обоим было двадцать с небольшим, не оказалось в его городском доме. Слуги сообщили, что он в Бельреми, в Нормандии, но в другом месте Бовалле услышал, что маркиз находится где-то на юге, в гостях у друга. Не было никакого смысла искать неуловимого маркиза по всей Франции, так что Бовалле, добродушно посетовав на отсрочку, остался ожидать возвращения своего родственника. Он не нанес визита английскому послу и не побывал при дворе Генриха III. Во-первых, Бовалле предпочитал, чтобы о его приезде во Францию не было известно; во-вторых, фатовство французского двора было ему не по вкусу. Он нашел другие возможности развлечься и проводил время очень приятно.

В конце месяца маркиз вернулся в Париж и, услышав о визите Бовалле, немедленно наградил своего мажордома пинком за то, что тот допустил, чтобы дорогой родственник остановился не в его доме, и тут же отправился в носилках, помещенных между двумя лошадьми, на поиски сэра Николаса.

У Бовалле было удобное жилище возле Сены, которое его вполне устраивало. Однако Джошуа мрачно ворчал и в каждом веселом госте, заглядывавшем к ним, видел католика-убийцу. Он говорил, что Варфоломеевская ночь еще слишком свежа в памяти простого англичанина.

Маркиз, крепко сложенный и роскошно одетый, был всего на год старше Бовалле. Он ворвался в комнату как ураган и заключил сэра Николаса в объятия, сопровождая свои действия восторженными восклицаниями и упреками. Прошло немало времени, прежде чем Бовалле смог приступить к своему делу, поскольку маркизу было что сказать, что спросить и что вспомнить. Но наконец последовал вопрос о цели приезда Бовалле, и тут они повздорили. Услышав, что сэру Николасу нужен французский пропуск в Испанию, маркиз сначала в отчаянии всплеснул руками и воскликнул: «Невозможно!» Через полчаса он сказал: «Ну-ну, может быть. Но это безумие и подлог, а вы — никчемный человек, раз просите меня о таком!» Через неделю он принес пропуск, промолвив только: «Не важно!», когда Бовалле спросил, как ему это удалось. Это было разрешение мсье Гастону де Бовалле на поездку за границу. Узнав, что Гастон — кузен маркиза, Бовалле прыснул.

— Но будьте осторожны, мой друг! — предостерег его маркиз. — Не столкнитесь с нашим послом, поскольку он знает Гастона и всех нас. И вообще, подумать только — ехать в Испанию! Да еще с таким именем! Безумие! Немыслимое безрассудство!

— Basta, basta![8] — ответил сэр Николас и, нахмурившись, посмотрел на пропуск.

Теперь, направляясь к югу, Бовалле думал о том, что этот пропуск поможет ему благополучно перебраться через границу, но благодаря ему он может подвергнуться риску в Мадриде. Он ехал в молчании, уныло размышляя над этим, но вскоре передернул плечами, отбрасывая дурные предчувствия, и, пришпорив лошадь, пустил ее галопом. Джошуа, медленно следовавший за ним с вьючной лошадью, увидел, как его господин исчез вдали в клубах пыли, и покачал головой.

— Наша последняя поездка, — промолвил Джошуа и подстегнул лошадь. — Чтоб всем бабам пусто было! Ну, живее, кляча!

Бовалле и Диммок не особенно торопились в пути, так как сэр Николас дорожил прекрасной лошадью, купленной в Париже, и не хотел с ней расставаться. Они ехали на юг не спеша, останавливаясь в тавернах, стоявших вдоль почтового тракта, и наконец добрались до одинокой харчевни, от которой было полдня езды до границы.

Эта харчевня находилась в убогой деревушке, и здесь, конечно, редко останавливались. В последней большой гостинице, мимо которой они проезжали, был больной, и Джошуа, который быстро все разнюхал, испугался смертоносной лихорадки и уговорил своего господина не останавливаться здесь. Был полдень, и пригревало солнце, так что Бовалле согласился ехать дальше.

Таким образом, когда они подъехали к этой жалкой харчевне, стоявшей несколько в стороне от почтового тракта, уже смеркалось. Так как никто не вышел им навстречу, Джошуа поднял крик и принялся бить в дверь ногами. Показался рассерженный хозяин, но, увидев богато одетого дворянина, он перестал хмуриться и поклонился до земли. Разумеется, для господина найдется комната, если только он не побрезгует этим бедным жилищем.

— Не побрезгую, — заверил его сэр Николас. — Есть у вас низенькая кровать на колесиках? Тогда поставьте ее в моей комнате для слуги.

Он соскочил с седла и приласкал кобылу, которую купил по совету маркиза. Это была прекрасная, резвая вороная лошадь с мощными ляжками и бархатистыми губами.

— Возьми ее, Джошуа. — Бовалле выругался, потянувшись, так как все у него затекло.

Хозяин распахнул перед ним дверь и с поклонами ввел в комнату с низким потолком.

Послав его за вином, Бовалле потянул носом и сказал: «Фу!» В комнате было грязно, и в окне виднелся запущенный двор. Он подошел к окну и распахнул его, чтобы впустить свежий воздух.

Вернулся хозяин с вином, косо взглянул на открытое окно и пробормотал себе под нос что-то неодобрительное. Сэр Николас осушил кубок и, когда в комнату, шаркая, вошел трактирный слуга, вытянул ноги, чтобы ему сняли высокие сапоги.

Он сидел за ужином — скудной трапезой, вызвавшей язвительные замечания Джошуа, — когда послышался стук копыт вьючной лошади по булыжнику. Минуту спустя дверь распахнулась и вошел молодой человек, который пребывал в самом дурном расположении духа.

Незнакомец был богато одет, но с головы до ног покрыт пылью. Бросив сердитый взгляд на Бовалле, сидевшего у стола, он кликнул хозяина. Когда этот достойный субъект появился, молодой человек разразился гневной речью. Судя по всему, его преследовали бесчисленные беды. Для начала он чуть не задохся от этой кошмарной пыли на дороге; затем в гостинице за несколько миль отсюда оказался какой-то больной; и наконец, в довершение всего, у него захромала лошадь, и ему немедленно нужна другая.

Изложив свое требование и заказав ужин, дворянин сбросил с себя плащ и уселся на скамью, надувшись, как обиженный школьник.

Хозяин дал понять новому гостю, что он не может разрешить его затруднения, так как у него на конюшне нет верховых лошадей, да и в деревне они вряд ли найдутся. Мсье нужно послать кого-нибудь в ближайший город — в ту сторону, откуда он приехал.

Услышав этот совет, француз выругался и заявил, что он не может терять время и первым делом утром должен пересечь границу. На это хозяину нечего было ответить и, с мрачным видом пожав плечами, он повернулся, чтобы уйти. Его ухо крепко зажали между двумя пальцами.

— Послушай, ты! Лошадь, и поживей!

— Я нс держу лошадей, — повторил хозяин. Он с оскорбленным видом потер ухо. — У меня в сарае всего две лошади, и они принадлежат этому господину.

При этих словах молодой француз наконец-то заметил Бовалле, который сражался с жесткой курицей. Новый гость слегка поклонился, и сэр Николас кивнул в ответ, не тратя времени на лишние церемонии.

— Добрый вечер, сударь. — Молодой дворянин попытался скрыть дурное настроение. — Вы слышали, что меня постигла неудача?

— Да, разумеется, об этом не мог не услышать весь дом, — ответил сэр Николас и налил себе еще вина.

Француз закусил губу.

— Мне срочно нужна лошадь, — заявил он. — Я был бы счастлив купить одну из ваших, если вы согласны.

— Тысяча благодарностей, — ответил сэр Николас.

Лицо дворянина прояснилось.

— Вы окажете мне эту любезность?

— Увы, сударь! Я не смогу этого сделать, — возразил сэр Николас, вовсе не собиравшийся расставаться со своими лошадьми.

Этот ответ явно был окончательным. Мсье вспыхнул, но, подавив гнев, снизошел до просьб, правда произносимых высокомерным тоном.

Сэр Николас отодвинулся от стола и, заложив руки за пояс, насмешливо взглянул на молодого француза.

— Мой юный друг, я советую вам набраться терпения, — сказал он. — Утром вы можете послать за лошадью в город. Я не расстанусь со своими.

— Одна из этих кляч! — фыркнул дворянин. — Не думаю, сударь, что меня бы это устроило.

— А я совершенно уверен, сударь, что это не устроило бы меня, — парировал сэр Николас.

Француз взглянул на него с явной неприязнью.

— Я же сказал вам, сударь, что у меня крайняя необходимость.

Сэр Николас зевнул.

С минуту казалось, что француз готов снова разразиться бранью. Он кусал ногти, свирепо глядя на Бовалле, затем быстро прошелся по комнате.

— Вы весьма нелюбезны со мной! — бросил он через плечо.

— Увы! — иронически изрек сэр Николас.

Француз сделал еще один круг по комнате, снова с трудом удержался от какого-то поспешного высказывания и в конце концов выдавил улыбку.

— Нет, я не буду с вами ссориться, — сказал он.

— Вам было бы очень трудно это сделать, — кивнул сэр Николас.

Француз открыл рот, снова закрыл и с усилием глотнул.

— Позвольте присоединиться к вам, — наконец вымолвил он.

— От всей души, юноша, — ответил сэр Николас, однако взгляд его стал внимательным.

Но француз, по-видимому, действительно справился с дурным настроением. Правда, он еще немного посетовал на невезение, но уже строил планы, как завтра раздобудет лошадь. Досадно, что теперь ему удастся пересечь границу не раньше чем через два дня. Насколько он помнит, город остался далеко позади — но нет смысла жаловаться. Француз выпил за Бовалле полный кубок.

Когда ужин закончился, незнакомец снова забеспокоился, поворчал на плохое угощение, на слабый свет, который давали две сальные свечи, и кончил тем, что предложил сразиться в кости, если мсье не имеет ничего против.

— Отлично, — согласился Бовалле и постучал по столу пустой кружкой, вызывая хозяина.

Принесли кости, на стол поставили еще вина, и вечер обещал быть веселым.

Кости забренчали в стаканчике.

— Число! — сказал француз.

Бовалле назвал число очков и бросил кости. Француз побренчал костями и выбросил нужное число. На заскорузлых досках появились монеты, кружки были вновь наполнены, и двое склонились над столом, поглощенные игрой.

Вечер прошел довольно оживленно. Свечи оплывали, вино лилось рекой, деньги переходили из рук в руки. Наконец одна из свечей погасла, Бовалле отодвинул стул и провел рукой по лбу.

— Хватит! — выговорил он заплетающимся языком. — Боже мой, уже за полночь!

Сэр Николас поднялся и слегка покачнулся.

— Ну и набрался! — сказал он и рассмеялся.

Француз вскочил, и хотя он довольно твердо держался на ногах, лицо его пылало, а глаза блуждали. Он выпил меньше, чем Бовалле.

— Последний тост! — закричал он и плеснул вина в пустые кубки. — За быстрое путешествие!

— Храни вас Бог! — сказал Бовалле. Он выпил до дна и бросил через плечо пустой кубок, который разбился о стену. — У нас одна свеча на двоих. — Сэр Николас взял ее в руки, и горячее сало закапало на пол. — Пойдемте наверх, юноша.

Он остановился у шаткой лестницы, нетвердой рукой держа свечу. Тусклый свет танцевал на ступенях. Француз стал подниматься, держась за стенку.

Наверху стоял тускло светивший фонарь. Француз взял его, пожелал Бовалле спокойной ночи и вошел в свою комнату. Сэр Николас, широко зевая, тоже отправился спать. У себя в комнате он споткнулся о низенькую кровать, на которой мирно почивал Джошуа.

— Тысяча чертей! — выругался сэр Николас.

Джошуа проснулся оттого, что на нос ему упала капля сала, и принялся потирать пострадавший орган.

Смеясь, Бовалле поставил свечу.

— Мой бедный Джошуа!

— Хозяин, вы сильно перебрали, — строго заметил Джошуа.

— Ну, не так уж сильно, — бодро ответил сэр Николас и подошел к сундуку, на котором стояли таз и кувшин. Послышались плеск воды и фырканье.

— Уф! — сказал сэр Николас, вытирая полотенцем голову. — Спи, заморыш. Что ты собираешься делать?

Джошуа приподнялся.

— Вам нужно раздеться, сэр, — сказал он.

— Ох, оставь! — возразил Бовалле и повалился на кровать в чем был.

Свеча погасла, но в занавешенное окно светила луна, и луч ее падал прямо на лицо Бовалле. Однако это не помешало ему мгновенно заснуть, и вскоре тишину нарушил храп.

Он проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо и свистящим шепотом что-то говорил в ухо. Стряхнув сон, Бовалле почувствовал, что его держат за плечо, и инстинктивно вцепился неизвестному в горло.

— Эй, собака!

Джошуа задохнулся и попытался разомкнуть душившие его пальцы.

— Это я, Джошуа! — прохрипел он.

Его немедленно отпустили. Сэр Николас сел на кровати и затрясся от смеха.

— На этот раз тебе чуть не пришел конец, дуралей! Какого дьявола тебе вздумалось хватать меня?

— Была причина, — заявил Джошуа. — Хватит смеяться, сэр! Тот француз прокрался по лестнице, чтобы украсть нашу лошадь.

— Что? — Бовалле сразу спустил ноги на пол. — Разрази его гром, этого бледного пьяницу! А как ты узнал?

Джошуа схватил свои штаны.

— Я проснулся оттого, что услышал, как кто-то крадется по лестнице вниз. Скрипнула ступенька. Будьте спокойны, я сразу насторожился. Я-то не напиваюсь до бесчувствия.

— Ну хватит, бестия ты этакая! И что потом?

— Потом я услышал, как тихо открылась дверь внизу, и через минуту человек в плаще с фонарем в руках прошел через двор к сараю. Ну, думаю я тут…

— Дай мне шпагу, — перебил его Бовалле и направился к двери.

— Я немедленно иду за вами! — шепнул Джошуа ему вслед. — Черт бы побрал эти шнурки с наконечниками!

Со шпагой в руке сэр Николас быстро спустился по лестнице и в два прыжка оказался у двери. Двор был залит ярким лунным светом, и справа чернела большая тень от сарая. За дверью мерцал фонарь и слышались приглушенные звуки.

Бовалле слегка помотал головой, словно прогоняя винные пары, и неслышной кошачьей походкой прокрался по мощенному булыжником двору.

В сарае француз торопливо подтягивал подпруги, и пальцы его слегка дрожали. Кобыла Бовалле была уже оседлана. На грязном полу стоял фонарь, рядом были брошены плащ и шляпа француза. Он стоял спиной к двери.

Послышался звук, от которого француз подскочил чуть ли не до потолка и рывком обернулся к дверям. Сэр Николас стоял с обнаженной шпагой в руке, смеясь над ним.

— Ого, мой юный грабитель! — сказал сэр Николас и снова рассмеялся. — И вам не совестно?

С минуту француз стоял в замешательстве, с лицом, искаженным яростью, а Бовалле, опустив шпагу, смеялся над его смущением. Затем неожиданно француз рванулся вперед, выхватил шпагу из ножен и ухитрился при этом опрокинуть фонарь. Теперь в сарае было темно, хоть глаз выколи, — только на сэра Николаса падал лунный свет.

Сверкнула шпага Бовалле, и, легко отпрыгнув в сторону, он почувствовал, как лезвие просвистело у его плеча, едва не задев его. Сэр Николас быстро сделал выпад, и его острие попало в цель. Послышалось сдавленное бульканье, звон шпаги, упавшей на землю, и глухой стук падающего тела.

Бовалле тихо выругался и застыл, прислонившись к стене и прислушиваясь. Только встревоженное фырканье лошадей, бивших копытами, нарушало тишину. Он осторожно двинулся вперед и споткнулся обо что-то, лежавшее на полу у его ног.

— Боже всемогущий, неужели я убил этого мальчика? — пробормотал сэр Николас и склонился над неподвижным телом.

Джошуа промчался по двору и влетел в сарай.

— Боже ты мой! Что тут такое? Хозяин! Сэр Николас!

— Да не ори ты! Помоги мне с этим телом.

— Он мертв? — ужаснулся Джошуа, ощупью пробираясь в темноте.

— Не знаю, — отрывисто ответил сэр Николас. — Бери его за ноги и помоги вынести. Вот так!

Они вынесли свою ношу в освещенный лунным светом двор и положили на булыжники. Бовалле встал на колени и, расстегнув элегантный колет француза, нащупал сердце. Там была рана с ровными краями, глубокая и не оставляющая сомнений.

— Черт побери, я перестарался, — пробормотал Бовалле. — Вот дьявольщина! Но молодой предатель пытался меня убить. Что это?

В руках у него оказался шелковый сверток, который висел на шее у покойного.

— Откройте, — дрожа, посоветовал Джошуа. — Может быть, вы узнаете его имя.

— А что это мне даст, дурак? — Но сэр Николас взял пакет и сунул за пазуху. — Мы должны закопать его, Джошуа, и поскорее. Только тихо!

— Закопать! Вашей шпагой? — осведомился Джошуа. — Вот напасть! Нет, подождите! Я вспомнил, что в сарае есть инструменты.

Часом позже, когда с мрачной работой было покончено, сэр Николас, совершенно протрезвевший, тихо вернулся в гостиницу. Он слегка хмурился. Это не к добру, и дела пошли не так, как он планировал. Но кто мог подумать, что этот молодой болван так вероломно поступит с ним? Он молча поднялся в свою комнату и сел на кровать, пока Джошуа зажигал фонарь и ставил его на сундук.

Медленно вытерев шпагу, Бовалле вложил ее в ножны. Он вынул из-за пазухи сверток и кинжалом вспорол шелк. Внутри зашуршали листы бумаги. Бовалле поднес их к свету. Пробежав первый лист, он остановился на подписи. У него вырвалось восклицание, и он придвинул фонарь поближе. Сэр Николас держал в руках письмо от Гизов к королю Филиппу, но оно было почти полностью зашифровано.

Джошуа, вертевшийся возле него, рискнул задать вопрос:

— Что это, хозяин? Там есть его имя?

Теперь Бовалле рассматривал пропуск, заполненный прекрасным почерком.

— Мне кажется, мой Джошуа, что я убил отпрыска рода Гизов.

— Господи, сохрани мою душу! — произнес Джошуа. — Это нам что-нибудь дает, хозяин? Мы можем этим воспользоваться?

— Поскольку это письма к его католическому величеству, то, по-видимому, мы можем ими воспользоваться наилучшим образом, — ответил сэр Николас, снова изучавший первый лист. — Я немного разбираюсь в шифрах, так что, полагаю… — Он оторвался от бумаг. — Эй, плут, ложись-ка ты спать!

Когда через час Джошуа проснулся, он увидел, что сэр Николас все еще сидит возле сундука и внимательно изучает бумаги. Голова его была обвязана мокрой тряпкой — не мудрено, что она болит, подумал Джошуа. Он снова закрыл глаза и задремал.

Когда слуга проснулся, было позднее утро. На большой кровати спал сэр Николас, бумаг нигде не было видно. Джошуа тихо оделся, выскользнул из комнаты и спустился вниз. Он увидел обескураженного хозяина, громогласно поносившего молодого господина, который тихо исчез ночью, не расплатившись по счету. Джошуа искусно разыграл удивление, задал подходящие к случаю вопросы и выразил праведное негодование по поводу подобного поведения, вспомнив про себя о ночных трудах.

Вскоре послышался голос сэра Николаса, призывавшего своего слугу. Джошуа помчался по лестнице с подносом, на котором был завтрак для его господина.

Сэр Николас очнулся от сна и был бодр, как будто не просидел всю ночь, разбирая шифр. Глаза у него были ясные и незатуманенные, и только влажная тряпка, брошенная на пол, свидетельствовала о ночных занятиях.

Джошуа поставил поднос и вынул свежую рубашку для сэра Николаса.

— Знаете, хозяин, внизу кутерьма из-за того самого дельца. Куда ушел тот человек? Почему он ушел? Я-то, конечно, и не подумал отвечать, но сдается мне, что нам надо бы поскорее перебраться через границу.

— Как только я покончу с завтраком, — сказал Бовалле. — Посмотри, хорошо ли закрыта дверь. А теперь, плут, послушай-ка меня. — Он выпил вина и отломил кусок ржаного хлеба. — За ночь я стал шевалье Клод де Гиз, ты меня понял?

— Да, хозяин. Я же говорил, мы сможем воспользоваться этой историей.

— Наилучшим образом. Я не могу с точностью судить обо всех бумагах, к тому же одна из них крепко запечатана. Однако я разобрал достаточно, чтобы извлечь для себя пользу. Там слишком высокие материи для тебя, но ты должен знать, что отныне я путешествую как тайный гонец от Гизов к королю Филиппу. Да, тут есть кое-что любопытное для Уолсингема! — Он потянулся за рубашкой. — Да, мошенник, это рискованное предприятие — самое рискованное из всех, в которых я участвовал!

— И похоже, оно закончится прескверно, — проворчал Джошуа. — Тайные гонцы, вот уж точно! Да, мы будем такими тайными, что больше о нас никто никогда не услышит.

— Нехорошая шутка! Но это самое безумное приключение из всех, о которых я слышал. Ты испуган? Ну что же, тебе еще не поздно повернуть назад.

Джошуа выпятил грудь.

— Хорошенькое дело! Я пойду до конца. К тому же предсказано, что я умру у себя в постели. Чего же мне бояться?

— Ну что же, — сказал сэр Николас и рассмеялся. — В таком случае вперед — и «не вешать нос!».

С документами на имя шевалье де Гиза он легко перебрался через границу. Из той части депеши к Филиппу, которую удалось прочесть, Бовалле узнал, что молодой француз состоит в родстве с герцогом де Гизом, и, судя по тому, что об этом упоминалось в письме, ему вряд ли доводилось раньше бывать с поручением в Испании. Бовалле прекрасно понимал, что его собственная жизнь у него в руках. Один неверный шаг, одна встреча в Мадриде с каким-нибудь французом, знавшим шевалье, — и он пропал. При этой мысли Бовалле заставил лошадь сделать караколь. Он никогда так остро не наслаждался жизнью, как теперь, когда ему угрожала опасность потерять ее. Подбросив шпагу в воздух, он ловко поймал ее. Солнце отражалось в сверкавшем лезвии. Между восемью коронами стояло имя Андреа Феррары, а под ними был девиз: «Я жалю наверняка!»

— Мои шпага и ум против всей Испании! — пропел Бовалле и стал насвистывать кэтч. Затем он задумался о той, на поиски которой отправился, и лье стали пролетать совсем незаметно.

В дороге у них было достаточно времени для размышлений, так как только через пару недель вдали показался Мадрид — белый город, расположенный на вершине, над огромным плато. К северу от него лежали горы Гвадаррама, а к югу — большая цепь, защищавшая Толедо.

Джошуа, который вел вьючную лошадь, проклинал все на свете. Много лет назад он путешествовал по Испании с Бовалле, но теперь заявлял, что забыл, какие тут ужасные дороги. Отъехав назад, он внимательно осмотрел местность.

— Одни овцы, — хмыкнул он. — Их достаточно, чтобы опустошить все вокруг. Черт побери, какой бедный край! Просто не на чем взгляд остановить. Ни хлебов, ни пахарей, ничего, кроме голых скал и пыли. Да, и еще овец — я забыл овец, хотя вам, хозяин, это покажется невероятным. Ну неужели вот это можно назвать дорогой? Да, как я посмотрю, этим испанцам есть чему поучиться у нас, англичан!

— Придержи язык, — резко сказал Бовалле. — Чтоб я больше не слышал об англичанах. Да, тут в самом деле голая земля. Интересно, как скоро смог бы отсюда добраться гонец, скажем, до границы?

— Да он бы не смог проехать по этим дорогам так, чтобы его лошадь не охромела. Это, можно сказать, средневековая земля. Вспомните о прекрасном особняке, который построил себе милорд в Элрестоне, и взгляните на эти мрачные крепости! — Он говорил об угрюмом замке, который виднелся в нескольких милях от них. Джошуа вздрогнул. — Нет, не нравится мне эта земля. Она хмурится, хозяин! Помяните мое слово — она хмурится!

Они взобрались на Гвадарраму и спустились на большое иссохшее плато. Усталые путники тащились миля за милей, пока наконец не увидели впереди Мадрид. Они въехали в город в вечерней прохладе. Джошуа дрожал на своей лошади и ругал этот сумасшедший климат:

— Днем ты поджариваешься, а когда наступает вечер, начинает дуть арктический ветер, от которого можно слечь в лихорадке.

Бовалле, помнивший прежний Мадрид, нашел, что город разросся с тех пор, как он тут был. Он проехал к гостинице «Восходящее солнце», которая располагалась в нескольких шагах от Пуэрта-дель-Соль. Не было нужды снова предупреждать Джошуа. Этот выносливый субъект перестал жаловаться, как только они стали пробираться по крутым улицам к сердцу города, и можно было не сомневаться, что он мужественно вынесет все. Бовалле не опасался, что Джошуа случайно выдаст его. Он бегло говорил на французском — правда, грубоватом — и прекрасно владел испанским. Ему не грозили оговорки из-за неспособности подобрать иностранное слово.

В гостинице сэр Николас спросил отдельную комнату и в тот вечер поужинал у себя. Прислуживал ему Джошуа.

— Поскольку французский посол наверняка не посвящен в депеши, которые я доставил, ты скажешь, Джошуа, что я путешествую для собственного удовольствия. Ты ничего не знаешь о секретных документах.

— Хозяин, что вы сделаете с этими бумагами? — с беспокойством спросил Джошуа.

Уголки рта сэра Николаса приподнялись под щегольскими усиками.

— Разумеется, передам их его католическому величеству! А как же иначе?

— Боже мой, неужели вы полезете в логово льва? — ужаснулся Джошуа.

— Мне известен только один лев, сэр, и он не в Испании! — ответил Бовалле. — Утром я отправляюсь в Алькасар. Приготовь мне пышный наряд французского покроя. — Он вынул из-за пазухи украденные документы и положил на стол. — И хорошенько зашей их в кусок шелка. — Его глаза блеснули. — Как, ты все еще трясешься? Перекрестись и помяни Иисуса. Это подойдет к твоей роли.

Оказалось, что в Алькасар не так легко проникнуть, как во дворец королевы Елизаветы. Были проволочки, множество вопросов, и у мнимого шевалье забрали документы, оставив дожидаться в мрачном зале.

Усевшись на резной стул из кипариса, он с любопытством огляделся. Вокруг было много темного мрамора и роскошной парчи, а стены украшали фламандские гобелены, изображавшие сцены мученичества разных святых. У подножия широкой лестницы стояла бронзовая статуя. На полу лежали турецкие ковры, представлявшие для англичанина странное зрелище и заглушавшие шаги. В Алькасаре царила мертвая тишина. По обе стороны огромной двери стояли лакеи с бесстрастными лицами. Время от времени по залу проходили какие-то люди, но они не произносили ни слова. Прошел придворный, разряженный в шелк и бархат; скромно одетый человек, которого Бовалле принял за секретаря; монах-доминиканец, чье лицо было скрыто капюшоном, а руки спрятаны в широких рукавах рясы; какой-то старик, с любопытством взглянувший на Бовалле; офицер караула; женщина, куда-то спешившая, — возможно, фрейлина.

В этом величественном зале была какая-то гнетущая атмосфера. Само безмолвие могло подействовать на слабые нервы, но не на Бовалле. Для англичанина это было местом мрачных предчувствий и тайного ужаса. Даже если бы в зале не появилась темная фигура монаха, воображение рисовало бы ужасные картины.

Но сэру Николасу не мерещились никакие кошмары, и пульс его бился так же ровно, как всегда. Один неверный шаг, и ему никогда не видать Англию. Но какая-то бесшабашная отвага подсказывала ему, что неверного шага не будет. Месяц назад в Париже маркиз де Бельреми в ужасе воскликнул: «Mon Dieu, quel sangfroid!»[9] Если бы он увидел своего родственника сейчас, то пришел бы в еще больший ужас и мог бы более убежденно повторить, что сэр Николас будет шутить даже на пороге ада.

После того как Бовалле прождал не менее получаса, вернулся лакей вместе с чисто выбритым секретарем в длинном одеянии, который пронзительно взглянул на англичанина.

— Вы шевалье де Гиз? — спросил он по-французски.

Сэр Николас играл золотым ароматическим шариком. Насколько он мог судить о Гизах, они не встали бы перед каким-то писцом. Он важно наклонил голову.

— У вас письма для его величества? — продолжал секретарь.

Бовалле снова кивнул, сознавая, что произвел хорошее впечатление. Про себя он подумал: «Однако наша королева окружает себя людьми лучшего происхождения!» Он сразу же учуял парвеню.

Секретарь в свою очередь поклонился и протянул руку:

— Сеньор, я передам их его величеству.

В ответ Бовалле слегка приподнял черные брови. Неизвестно, что тут сыграло роль — мысль, что так поступил бы Гиз, смелость сэра Николаса или, возможно, ему просто было любопытно взглянуть на знаменитого Филиппа, — но он мягко произнес:

— Мне приказано, сеньор, передать эти письма в собственные руки его величества.

Секретарь снова поклонился. «Все идет хорошо», — подумал Бовалле, который, несмотря на свой беззаботный вид, впился в лицо собеседника рысьим взглядом.

— Не угодно ли, сеньор, следовать за мной? — сказал секретарь и повел его по лестнице на длинную галерею.

Пройдя через целый лабиринт коридоров, они подошли к входу, завешенному занавесом. Бовалле ввели в комнату, обставленную с аскетической простотой, и снова оставили дожидаться.

И здесь на стенах висели гобелены со святыми мучениками. Сэр Николас поморщился, сожалея о вкусе его католического величества. Прошло еще полчаса. По-видимому, король Филипп не спешил. Сэр Николас созерцал через окно мощеный двор, время от времени зевая.

Наконец появился секретарь.

— Его величество примет вас, сеньор, — сообщил он и вернул документы шевалье. — Сюда, извольте.

Он придержал для Бовалле занавес и провел его по коридору к двойным дверям. Здесь он постучался, и ему открыли. Сэр Николас оказался в приемной, где два человека что-то писали за столом, а у дверей стояли двое часовых. Он последовал за секретарем через комнату к сводчатому проходу, скрытому занавесом. Часовой отдернул занавес, и секретарь вошел в комнату.

— Шевалье де Гиз, сир, — объявил он с низким поклоном и слегка отступил назад.

Сэр Николас хладнокровно шагнул вперед, помедлил минуту, пока за ним опустится занавес, и окинул быстрым взглядом пустую комнату, походившую на келью. У окна стоял священник. В кабинете почти ничего не было — сундук, секретер, посередине — стол. За столом, в кресле с высокой спинкой и с подлокотниками, сидел, поставив ногу на скамеечку, обитую бархатом, бледный человек с жидкими белокурыми локонами, подернутыми сединой. Его желтая борода была такой же редкой, как волосы, а глаза, полуприкрытые сморщенными веками, — мрачными и хищными.

Сэр Николас грациозно опустился на колено, и плюмаж его шляпы коснулся пола. «Боже праведный! — пришло вдруг ему в голову. — Мы вдвоем в этой маленькой комнате, а он ничего не знает!»

— Шевалье де Гиз, — медленно повторил Филипп неприятным голосом, — мы приветствуем вас, сеньор.

Но в его лишенном всякой выразительности тоне не было приветливости, а тусклые глаза оставались безжизненными. «Он был бы еще менее приветлив, если бы знал, что перед ним Ник Бовалле», — подумал сэр Николас, поднимаясь.

Филипп, неподвижно сидевший в кресле, казалось, изучал его. Это был напряженный момент, но сэр Николас спокойно стоял под пристальным взглядом. Они даже не догадываются, что его шпага готова в любую секунду покинуть ножны. Но вот опасность миновала.

— Вы привезли нам письма, — медленно произнес невыразительный голос.

Бовалле вынул из-за пазухи шелковый сверток, подошел к столу, вновь преклонил колени и подал его.

Принимая сверток, король коснулся его руки. Пальцы у него были холодные и слегка влажные. Он отдал пакет секретарю и сделал Бовалле знак подняться.

— Вы впервые в Испании?

— Впервые, сир.

Филипп наклонил голову. Секретарь разрезал шелк и теперь разворачивал шуршавшие бумаги перед своим государем. Филипп медленно прочел первую страницу, но выражение его лишенных блеска глаз осталось без изменения.

— Насколько я понял, вы — родственник герцога де Гиза, — заметил он и отодвинул от себя листы, — Мы рассмотрим эти вопросы и дадим вам ответ через неделю или несколько позже. — Слово «спешить» явно не входило в лексикон его величества. Он обратился к секретарю: — Васкес, если дон Диас де Лоса во дворце, пошлите за ним. — Он снова перевел взгляд на Бовалле: — Сеньор, дон Диас позаботится, чтобы вы не скучали. Где вы остановились?

Бовалле назвал гостиницу. Филипп задумался.

— Да, так лучше, — наконец сказал он. — Вы находитесь здесь неофициально.

— Я сказал, сир, что путешествую для собственного развлечения.

— Это хорошо, — одобрил Филипп. — Не сомневаюсь, что вы приятно проведете время. В Мадриде есть на что посмотреть.

— Сир, я обещал себе осмотреть великий Эскуриал, — благоговейным тоном поведал сэр Николас.

В глазах Филиппа заискрилась жизнь, а в голосе появилось оживление. Он заговорил о своем огромном дворце, который, по его словам, был близок к завершению. Видно было, что он страстно увлечен этой темой, и он все еще продолжал рассказывать, когда вернулся Маттео де Васкес. Вместе с ним в комнату вошел величественный гранд средних лет, который был так роскошно одет, что выглядел полной противоположностью королю, облаченному в черное.

Недолгое воодушевление Филиппа угасло. Он представил дона Диаса де Лосу и поручил шевалье его заботам. Бовалле откланялся и вышел вслед за этим господином.

По-видимому, дон Диас пользовался доверием короля, поэтому он задавал лишь самые тривиальные вопросы. Он отличался тяжеловесной кастильской учтивостью. Этот сеньор попросил шевалье обращаться к нему, если тому что-нибудь понадобится. Он провел его по коридорам в галерею, где собралось несколько дворян, и педантично представил всем присутствующим. Шевалье — французский придворный, который путешествует, чтобы посмотреть мир. Таким образом Бовалле был введен в общество. Дон Диас пригласил его к себе домой на прием, который был назначен на тот же вечер, и Бовалле не колеблясь принял приглашение. Он еще немного побыл в галерее, беседуя с испанскими грандами, и вскоре удалился. Дон Диас проводил его в зал, и там они расстались, обменявшись любезностями.

Джошуа с нетерпением ожидал возвращения своего господина и при виде его испустил вздох облегчения. Сэр Николас бросился в кресло.

— Бог ты мой, какой двор! — сказал он. — А какой король! Какой унылый король! Вот бы кто-нибудь прошептал ему в ухо: «Эль Бовалле», чтобы увидеть, как он встрепенется!

— Упаси Господи! — набожно произнес Джошуа. — Однако все это мне не нравится! — У него был встревоженный вид. — Сколько мы здесь пробудем, хозяин?

— Кто знает? Какой рассказ для Дрейка! Да поможет мне Бог победить, чтобы я смог ему все рассказать!

— Да, действительно, да поможет нам Бог! — мрачно согласился Джошуа.

— Приободрись, плут: всего через три недели «Отважный» отплывет из порта контрабандистов и каждую ночь будет подходить к берегу и ждать моего сигнала.

— А что толку, если вас упекут? — язвительно ответил Джошуа.

— Я освобожусь, не сомневайся. Выслушай-ка меня внимательно! Дело все больше запутывается, и меня подстерегают ловушки. Если я угожу в одну из них… — Он сделал паузу и понюхал шарик; глаза его сузились и стали задумчивыми. — Так вот, если меня схватят, Джошуа, немедленно уходи отсюда, захватив все мои вещи. Найди какую-нибудь неприметную гостиницу, и я буду знать, где тебя искать. Если ты услышишь о моей смерти или если я не вернусь в течение десяти дней, лети в порт и с наступлением темноты подай сигнал фонарем — ты знаешь как. Это на всякий случай. А пока что верь в удачу Бовалле. Теперь ступай и узнай, где находится дом дона Диаса де Лосы. Сегодня вечером я отправляюсь туда в гости. Если ты сможешь узнать новости о доне Мануэле де Рада и Сильва, считай меня своим должником.

— Чтоб всем бабам пусто было! — сказал Джошуа. Однако он произнес это по ту сторону двери.

На следующее утро сэр Николас, лежа в постели, потягивал из чашки шоколад и слушал рассказ своего слуги. Джошуа узнал то, о чем его просили, и теперь выкладывал новости в своей обычной манере, одновременно готовя платье для господина. Бутылка вина, распитая с хозяином «Восходящего солнца», развязала тому язык, и он выболтал немало сплетен. Кто лучше Джошуа Диммока сумеет раздобыть сведения? Сэр Николас может быть спокоен — его дама найдена.

— Под опекой своей тетки. Я знаю, — сказал сэр Николас.

Джошуа был обескуражен.

— Да, это так, а дон Мануэль три месяца как умер. Его дочь наследует все — все!

— Это нас не касается, — заметил Бовалле. — Она не сможет увезти свои земли в Англию.

— Верно, хозяин, очень верно. Но есть еще кое-что, о чем вы, возможно, не слышали. Говорят о ее свадьбе.

Сэр Николас зевнул.

— О ней будут говорить еще больше, — сказал он.

— Хозяин, ходят слухи, что она выходит замуж за своего кузена, некоего Диего де Карвальо.

— Так-так! — сказал Бовалле. — Пока еще рано говорить о свадьбе. Кузен, да? В таком случае требуется разрешение церкви на брак, если я не ошибаюсь.

— Вы меня не поняли, сэр; ничего еще не решено. Это только слухи. — Он почесал нос. — Тут есть о чем подумать, хозяин. Я узнал, что эти Карвальо бедны как церковные мыши. Эка невидаль, скажете вы. Верно, здесь почти у всех знатных господ ничего нет за душой. Любопытно, очень любопытно! А какие все надутые от спеси! У нас в Англии не так. Я говорю это шепотом, не бойтесь. А теперь поразмыслите-ка, хозяин. Что, если эта тетка — ее зовут Беатриса, к вашему сведению, — составила небольшой заговор, чтобы завладеть всем богатством?

— Вполне возможно, — кивнул сэр Николас. — И дать взятку церкви, чтобы поскорее получить разрешение на брак.

— Конечно, хозяин. Эти священники! Если то, что о них говорят, правда…

— А что ты узнал о доне Диего? — спросил сэр Николас.

— Мало существенного, сэр. Сдается мне, что это фигура незначительная. Уж эти испанские кабальеро! Да они и в подметки не годятся ни одному молодому англичанину! Ну, он повеса. Правда, вся молодежь такова, и это ни о чем не говорит. Он, как и все молодые люди, прожигает жизнь. Что до остального, то я узнал, что дон Диего недурен собой, хороший наездник, неплохо управляется со шпагой и умеет пустить пыль в глаза. Вы скажете, что он хлыщ. Ну что же, не буду возражать, потому что мне тоже так кажется. Он не должен нас беспокоить.

— Он может нас очень даже побеспокоить, — возразил сэр Николас. — Что еще? Отец этого достойного отпрыска жив?

— Несомненно, сэр, но тут я снова скажу, что это ничтожная личность. Насколько я понял со слов хозяина, — а он становится довольно болтлив под хмельком, что удивительно, так как обычно он важничает, — этот сеньор под каблучком у своей жены. — Тут Джошуа сделал выразительный жест. — Судя по рассказам, у этой дамы странные манеры. Вы бы сказали, что она оригиналка. Несомненно, скоро мы узнаем побольше. У них владения где-то к северу от Бургоса, как я понял, но сейчас, сэр, они, все четверо, живут в своем доме в Мадриде. Я нашел его, неподалеку от Пласа-де-Ориенте. Пока вы спали, хозяин, я немного прогулялся по городу. Несомненно, здесь есть прекрасные здания, но уйма папистских церквей — от них прямо с души воротит! Дом Карвальо легко найти. Там сзади есть стена, увитая виноградом, а за ней — сад. — Он хитро подмигнул. — Ну, подумал я, это может нам пригодиться. А ровно через неделю, хозяин, в этом доме будет дан бал в честь дня рождения нашего Диего. Об этом много говорят, так как, похоже, у этих испанцев не часто бывают балы. Там будут все.

— Тогда я тоже должен там быть, — сказал Бовалле и спрыгнул с постели. — Так как мне познакомиться с Карвальо?

— Прогуляйтесь по Ментидеро, хозяин, — посоветовал Джошуа. — Это излюбленное место для прогулок у придворных кавалеров, как я слышал. Что-то вроде нашей аллеи герцога Хамфри. Но, конечно, с нашей ни в какое сравнение не идет, будьте уверены!

— Счастливая мысль, — ответил Бовалле, натягивая чулки. — Возможно, я встречу там своего приятеля, с которым подружился вчера вечером.

Ментидеро был аллеей, проходившей вдоль стены церкви Сан Фелипе-эль-Реаль, которая стояла в начале Калье-Майор. Сюда приходили известные остряки и придворные, чтобы обменяться сплетнями, обсудить последний скандал, продемонстрировать самый модный плащ или новый способ носить подвязки. Аллея находилась на возвышении, а ниже располагалось десятка два лавочек, где можно было купить разные мелочи — пару вышитых перчаток для дамы, бант как знак любви или серебряную пряжку. По ту сторону Калье-Майор располагался дворец Оньяте, возле которого на грубом тротуаре художники выставляли свои картины, чтобы привлечь внимание придворных. В центре Калье находился рынок — там собирались водоносы и было многолюдно и шумно. На этой улице было много лавок, и время от времени попадались кофейни, в которых встречались с друзьями.

Дворянин из Андалусии действительно прогуливался по Ментидеро. Увидев шевалье, он заявил, что счастлив снова встретить его. Сэр Николас стал прохаживаться вместе с ним и в конце концов перешел к делу. Поскольку дон Мануэль, которого он надеялся повидать, к несчастью, скончался, он хотел бы представиться его почтенному зятю. Однако он не знает, как это сделать, поскольку незнаком с Карвальо.

Оказалось, что это можно легко устроить. Дон Хуан де Аранда лично представит шевалье в любое время, когда тому будет угодно. При желании он может познакомиться с доном Диего де Карвальо хоть сейчас, так как тот сегодня утром, как обычно, прогуливается по Ментидеро. Он только что прошел мимо, беседуя с де Ларой и молодым Васкесом.

Поэтому они повернули и медленно пошли обратно.

— Я полагаю, что дон Диего весьма достойный кабальеро, — заметил Бовалле. — Кажется, он — единственный сын?

— Верно, сеньор, — довольно сдержанно ответил дон Хуан, из чего Бовалле заключил, что он не в восторге от дона Диего. Вскоре он кивнул и сказал: — А вот и дон Диего, сеньор, — тот, что пониже.

Тонкий молодой человек грациозно фланировал впереди них, томно беседуя с приятелем, столь же элегантным, как он сам. Дон Диего был очень смуглым, с черными бровями, сходившимися на переносице, и полными изогнутыми губами. В левом ухе он носил драгоценную серьгу. Молодой Карвальо был щедро надушен мускусом. В очень белых пальцах он вертел розу. Плоская бархатная шляпа с пером на кудрявой голове была сдвинута набок, большие брыжи украшены кружевами, а короткий плащ подбит красным шелком.

Сэр Николас взглянул на дона Диего и, как он рассказывал впоследствии, его сразу же передернуло. Однако он подошел с самым приветливым видом и, когда дон Хуан представил его, весьма учтиво поклонился.

На его поклон ответили. Когда дон Диего выпрямился, он встретился со взглядом ясных синих глаз. Казалось, мужчины оценивают друг друга. Возможно, они сразу же ощутили взаимную неприязнь, но не подали виду.

— Шевалье путешествует по нашей стране для собственного развлечения, — пояснил дон Хуан. — Мы все полны решимости оказать ему настоящее испанское гостеприимство, чтобы он увез домой в Париж приятные воспоминания о нас.

Дон Диего вежливо улыбнулся.

— Надеюсь, сеньор. Однако шевалье прибыл в неудачное время: сезон развлечений подходит к концу, и мы все собираемся перебраться в деревню, как только двор переедет в Вальядолид. — Он взглянул на Бовалле: — Как жаль, что вы не приехали на месяц раньше, сеньор. Тут была коррида, на которую, вероятно, вам было бы интересно взглянуть: ведь у вас во Франции, как мне кажется, нет ничего подобного. А еще было аутодафе. Собралась огромная толпа, — задумчиво вспоминал он. — Некоторые падали в обморок от жары и запаха простонародья.

— В самом деле? — насмешливо спросил Бовалле. Никакими силами ему не удалось подавить презрительную усмешку. — Как много я пропустил!

— Да, боюсь, что некоторое время мы будем лишены подобных зрелищ, — вздохнул дон Диего. Его взгляд снова обратился к Бовалле. — Сожалею, что вчера вечером не был в доме де Лосы, где, как мне сказали, я мог бы иметь удовольствие познакомиться с вами.

Он еще раз поклонился.

— Я тоже сожалею, сеньор, — ответил сэр Николас. — Я искал дона Мануэля де Раду, известного мне понаслышке, и — увы! — узнал печальную новость о его смерти.

— Да, весьма прискорбно, — промолвил дон Диего, однако Бовалле показалось, что ему все равно.

— Сеньор, я буду иметь честь нанести визит вашему отцу, — сказал Бовалле.

— Мой отец сочтет это за честь для себя, сеньор. Вы еще долго пробудете в Мадриде?

— Возможно, несколько недель. Думаю, не больше. Впрочем, я вас задерживаю. — Он отступил назад, снова снял шляпу и поклонился. — Надеюсь, что мы увидимся, сеньор.

— Я буду счастлив увидеть вас, сеньор, — ответил дон Диего.

На этом они расстались. Позже сэр Николас разыскал своего «опекуна», дона Диаса де Лосу, и без всякого труда получил у него рекомендательное письмо к дону Родригесу де Карвальо.

— Все идет прекрасно, — сказал он себе, возвращаясь в «Восходящее солнце». — Я думаю, для одного дня достаточно. Терпение, Ник!

Утром, когда Бовалле пришел в Каса Карвальо, ему посчастливилось застать дона Родригеса дома. Если он надеялся увидеть Доминику, то его ждало разочарование. Ее не было видно, хотя он очень пристально вглядывался в окна, проходя по patio[10] вслед за лакеем.

Его провели в темную библиотеку, выходившую в сад, обнесенный стеной, которую заметил Джошуа. Тома в тисненой коже тянулись вдоль стен. Тут было несколько резных стульев орехового дерева, каталонский сундук с плоскими пилястрами спереди и по бокам и скамейка у окна.

Вскоре появился дон Родригес, который держал в руке распечатанное письмо от де Лосы. У этого худого человека средних лет глаза слишком близко посажены, чтобы ему доверять, подумал Бовалле. Они беспокойно бегали, не задерживаясь ни на одном предмете. У сына был рот отца, однако у дона Родригеса он был слабовольный, а нижняя губа обиженно надута.

Сеньор любезно принял Бовалле и сказал много приличествующих случаю слов по поводу прискорбной кончины своего шурина. Он бурно вздыхал, тряс головой, опускал глаза и распространялся о климате Вест-Индии.

Бовалле уже начинал приходить в нетерпение от этого бесконечного обмена пустыми фразами, как вдруг их беседу прервал звук шагов по гравию дорожки во дворе. В высоком окне появилась тень, и они услышали шуршание юбок.

Сэр Николас быстро обернулся, но оказалось, что дама, которая заглядывала в окно, не Доминика. Это была крупная женщина, вся состоявшая из плавных, округлых линий, богато одетая в платье из пурпурной ткани. Она была экстравагантно причесана. Когда дама проходила сквозь окно в комнату, ее огромная юбка задела рамы. Большой воротник возвышался за головой. Она, несомненно, была красива, а когда-то, вероятно, очень хороша, пока не располнела с годами. Слабая улыбка тронула ее губы, глаза миндалевидной формы под утомленными веками тоже улыбались. Это скорее походило на сочувственную усмешку, как будто сеньора, циничным взглядом созерцая мир, находила его глупым. Видно было, что она никогда не торопится, и, несмотря на громоздкую юбку, ее движения отличала какая-то ленивая грация.

— Шевалье, моя жена донья Беатриса, — сказал дон Родригес. Он обратился к ней взволнованным голосом, как будто испытывал перед ней трепет: — Любовь моя, позвольте представить вам знатного иностранца, приехавшего к нам в Мадрид, — шевалье де Гиза.

Она скользнула своим равнодушным взглядом по сэру Николасу, и улыбка ее стала приветливее. Донья Беатриса протянула вялую руку, и Бовалле склонился над ней. Казалось, он ей понравился. Голос у нее был такой же томный, как походка.

— Француз, — заметила она. — Я всегда любила французов. Итак, что вы здесь делаете, шевалье?

— Развлекаюсь, сеньора, больше ничего.

Казалось, что ей стоит усилий приподнять брови.

— Вы находите развлечения в Мадриде? — осведомилась донья Беатриса. Подойдя к креслу, она уселась и принялась медленно обмахиваться веером. — Я нахожу его невыносимо утомительным.

— Напротив, сеньора, тут множество развлечений, — возразил Бовалле.

— Вы молоды, — устало промолвила она. — К тому же француз. Такая энергия! Такая восторженность!

— В Мадриде много поводов для восторгов, мадам, — вежливо ответил сэр Николас.

— Ах, когда вы достигнете моих лет, сеньор, вы поймете, что ничто в мире не стоит восторгов.

— Мадам, я надеюсь сохранить свои иллюзии.

— Гораздо лучше их не иметь, — лениво протянула сеньора.

Дон Родригес, который беспокойно вертелся вокруг супруги, улыбнулся извиняющейся улыбкой. Он постоянно пытался таким образом загладить впечатление от ее странностей.

— Давайте говорить на вашем родном языке, шевалье. Правда, я прескверно говорю на нем, но это галантный язык. — Она прекрасно говорила по-французски.

— Любовь моя, шевалье рассчитывал увидеть вашего бедного брата. Мы как раз говорили о его печальной смерти.

Она ответила, даже не потрудившись взглянуть на него:

— Почему же печальной, сеньор? Следует надеяться, что он обрел покой. Итак, вы, шевалье, были знакомы с моим братом?

— Нет, мадам, но когда-то я знал его друга и поэтому надеялся представиться ему.

— Вы бы нашли, что он вовсе не занимателен, — сказала донья Беатриса. — Гораздо лучше познакомиться со мной.

Сэр Николас поклонился.

— Я в этом уверен, мадам, — ответил он и подумал, что не погрешил против истины.

— Вы должны прийти ко мне на бал в пятницу вечером, — заявила она. — Это будет ужасно утомительно и скучно. Вы скрасите мне этот вечер. Я полагаю, вам нужно познакомиться с моим сыном.

Она вздохнула и обратилась к дону Родригесу:

— Сеньор, дон Диего где-то здесь. Пожалуйста, пошлите за ним.

— Мадам, я уже имел это удовольствие. Я встретился с вашим сыном вчера на Ментидеро.

— А, в таком случае вы вряд ли захотите снова увидеть его, — сказала она с полным пониманием. — Сеньор, не нужно за ним посылать.

Сэр Николас закусил губу.

— Напротив, я буду в восторге, мадам.

Ее веки на минуту приподнялись. Он подумал, что никогда еще не встречал такого удивительно холодного, циничного и вместе с тем приветливого взгляда.

— Сеньор, пошлите за доном Диего, — вздохнула она.

Через одну-две минуты вошел дон Диего, принеся с собой аромат мускуса. Он весьма церемонно приветствовал сэра Николаса, и пока они беседовали, мать дона Диего, возлежавшая в кресле, созерцала их со своей всеведущей улыбкой.

— Вы увидите шевалье на вашем балу, сын мой, — сказала она. — Мой дорогой шевалье, я такая рассеянная! Я не сказала вам, что бал устраивается в честь дня рождения сына. Не помню, которая это годовщина, но, несомненно, он вам сам скажет.

— Сеньора, шевалье это неинтересно, — с раздражением промолвил дон Диего.

— Надеюсь, я буду иметь счастье познакомиться с вашей племянницей, мадам, — обратился Бовалле к донье Беатрисе. — Впрочем, возможно, она еще не появляется в свете?

У дона Диего был недовольный вид. Донья Беатриса продолжала обмахиваться веером.

— Она там будет, — спокойно ответила она.

Бовалле заметил, что отец и сын внимательно взглянули на нее, но она и бровью не повела. Он поднялся, поцеловал ей руку и откланялся.

Когда за ним закрылась дверь, дон Диего раздраженно пожал плечами и бросился к окну.

— Зачем вам нужно было приглашать его на пятницу? — спросил он. — Вы так им очарованы? Он разгуливает с таким видом, как будто купил весь Мадрид.

— Я подумала, что, возможно, он развлечет меня, — ответила ему мать. — Очень представительный мужчина! Весьма забавно, сын мой, видеть вас в таком невыгодном положении.

Дон Родригес запротестовал:

— Любовь моя, как вы можете так говорить? Диего достойный кабальеро — самый достойный в Мадриде, могу поклясться. Его осанка, его манеры…

— Очень изысканны, сеньор. Я никогда не видела его другим и, боюсь, никогда не увижу.

— Совершенно не представляю, сеньора, что вы имеете в виду, — вставил Диего с полуулыбкой.

Сеньора поднялась с кресла.

— Разумеется, нет. Вам бы следовало жить на картине, Диего, — на картине с плавными линиями и грациозными позами. Сомневаюсь, чтобы шевалье оставался неподвижным даже на картине. — Она вышла, посмеиваясь про себя.

Отец и сын переглянулись.

— У вашей матери несколько… несколько странное чувство юмора, — промямлил дон Родригес.

— Сеньор, моей матери нравится, чтобы ее считали загадочной, — ядовито заметил дон Диего. — Она сказала, что Доминика будет на балу, но так ли это?

Он открыл маленькую бонбоньерку, которую носил с собой, и положил в рот конфету.

— Если она согласится, это будет впервые.

— Предоставьте это вашей матери. Она… Она необыкновенная женщина, Диего.

— Так же, как моя кузина — необыкновенная своевольная девчонка, — сказал дон Диего.

Он облизал пальцы и закрыл бонбоньерку.

— Она холодна как лед, — раздраженно продолжал он. — Гордячка, которую нужно укротить.

— Однако вспомните, что слишком мало времени прошло со смерти дона Мануэля, чтобы она думала о замужестве, — вступился за Доминику дон Родригес. — Наверно, вам бы лучше обращаться с ней помягче.

— А разве я не мягок? — Он усмехнулся. — А пока я ношусь с ней, она становится все холоднее, и все кабальеро в городе жаждут попытать счастья. Если так будет продолжаться, она уйдет с другим. Или ее дядя де Тобар включится в игру и попытается заполучить ее для своего великовозрастного дурака, этого Мигеля. Да-да, она намекнула, что, возможно, напишет ему. Мегера!

Дон Родригес слабо возразил:

— Не думаю, не думаю. Она пока что не собирается замуж, а ваша матушка не спускает с нее глаз. Возможно, вам не следует докучать ей.

— Я перестану с ней церемониться, если она будет все так же холодна, — пообещал дон Диего. Его глаза блеснули, и дон Родригес отвел взгляд.

— Предоставьте это вашей матери, — осторожно повторил он. — Рано отчаиваться.

Дурное расположение духа дона Диего вполне можно было понять. Его хорошенькая кузина, наследница огромного состояния, самим небом предназначенная ему в жены, вздумала им пренебрегать — конечно, это дело рук самого дьявола. Никогда раньше с ним не случалось ничего подобного. Сначала он не поверил, потом начал злиться.

Что касается Доминики, то у нее были все основания противиться желаниям своей родни, которая ни о чем не подозревала. Как могла даже подумать о Диего девушка, которая когда-то трепетала в объятиях Бовалле?

Со времени тех безумных дней на море многое произошло в ее жизни. Она была как всегда неустрашима, но при этом, осторожна. Ее отец вернулся домой, только чтобы умереть, оставив дочь на попечение своей сестры Беатрисы. Доминика обнаружила, что стала богатой наследницей с большими владениями на юге — весьма лакомый кусочек для женихов. Она попала под крылышко к своей тетке и не знала, что и подумать об этой даме.

Конечно, нельзя отрицать, что донья Беатриса добра, но было в ней что-то еще, помимо ленивого добродушия. Прожив совсем недолго под ее крышей, Доминика обнаружила, что дядя и даже кузен — марионетки, которых донья Беатриса дергает за ниточки. Она заподозрила, что ей тоже предназначена роль марионетки, и при этой мысли вздернула подбородок. Донья Доминика, за долгие годы привыкшая быть хозяйкой, не могла смириться с подчиненным положением, а также со строгими правилами, которых придерживались в Испании девушки из знатных семей. Она дала понять, что у нее есть собственная воля, и высоко подняла голову в ожидании гневного отпора. Однако его не последовало: еще никто не видел, чтобы донья Беатриса вышла из себя.

— Очаровательно, моя дорогая, очаровательно! Вам это удивительно идет, — сказала она.

Сбитая с толку, Доминика, запинаясь, спросила:

— Что мне идет, тетя?

Донья Беатриса сделала легкое движение веером.

— Эта вспышка гнева, моя дорогая. Однако вы напрасно старались, совершенно напрасно. Продемонстрируйте эти горящие взоры моему бедному сыну — на меня они не действуют, так как я слишком стара и до крайности ленива.

Доминика, которая уже тогда догадывалась о семейных планах, предпочла объясниться начистоту.

— Сеньора, если вы предназначаете меня в жены кузену, я должна честно предупредить вас, что никогда не выйду за него, с вашего позволения.

— Конечно, я предназначаю вас ему в жены, — невозмутимо ответила ее тетушка. — Моя дорогая, ради всего святого, сядьте. Вы ужасно утомляете меня.

— Я догадывалась об этих планах! — с негодованием воскликнула Доминика.

— Нетрудно было догадаться, — сказала донья Беатриса. — Но пока что не будем говорить о свадьбах. Следует соблюдать приличия. Я часто думала о том, насколько нелепо, что мы носимся со смертью, но так принято, а я никогда не иду против обычаев.

— Сеньора, но кузен недостаточно мне нравится!

Донья Беатриса оставалась столь же безмятежной, как до этого заявления.

— Разумеется, моя милая, я в этом не сомневалась. Я сама нахожу его ничтожным, а ведь я мать. Но при чем здесь брак? Не делайте эту страшную ошибку, смешивая влюбленность с браком. Между ними нет ничего общего.

— А я полагаю, тетя, что есть. Я бы не смогла выйти замуж без любви.

Ее тетка зевнула, прикрывшись веером, и взглянула на племянницу с насмешливой снисходительностью.

— Послушайтесь моего совета, дорогая, и избавьтесь от подобных идей. Удобный брак и тайная любовь — вот что вам нужно, и, поверьте мне, все улаживается само собой, когда выходишь замуж. Девушка должна подчиняться строгим правилам, но после свадьбы все меняется.

Доминика в изумлении взглянула на нее и не смогла сдержать усмешку.

— Так вы, сеньора, советуете мне выйти замуж за кузена, чтобы потом завести любовника? — спросила она, пораженная и вместе с тем позабавленная.

— Конечно, дитя мое, если вы того пожелаете. Только умоляю вас, будьте осторожны. Ведь скандал — это отвратительно, а его так легко избежать, если соблюдать осторожность. Посмотрите на меня.

Доминика в ужасе взглянула на нее:

— Тетушка!

— Ну, что такое? — осведомилась донья Беатриса, подняв на нее глаза. — Вы же не думаете, что я вышла за вашего дядю по любви, не так ли?

Доминика почувствовала себя молодой и глупой и смешалась.

— Не знаю, сеньора, но что касается меня, то я не собираюсь выходить за кузена. Он… он… короче говоря, он мне не нравится.

Ее тетка лишь взглянула на нее с той насмешливой снисходительностью, которая так раздражала ее, и ничего не ответила.

Но Доминику не оставили в покое. Ухаживания дона Диего становились все более настойчивыми. Он был так же глух к резкому отпору, как его мать — к возражениям. Но донья Доминика хранила у себя на груди кольцо Бовалле с печаткой и холодно отвергала знаки внимания дона Диего.

Иногда, оставшись одна, она смотрела на кольцо и вспоминала, при каких обстоятельствах и с какими словами ей вручили его. Тогда, находясь под воздействием сильной личности Бовалле, она не могла не поверить ему. Даже теперь, когда она вызывала в воображении образ Бовалле и вновь видела его смеющееся лицо и поворот темной головы, к ней ненадолго возвращалось что-то от прежней веры. Но если там, в открытом море, все представлялось возможным, то здесь, в мрачной Испании, казалось, что этот мимолетный роман существовал лишь в ее воображении. Хотя в ее сердце еще тлела искра тайной надежды, разум твердил ей, что приезд Бовалле нереален.

Может быть, он позабыл ее, а возможно, поддразнивает какую-нибудь англичанку так же, как когда-то ее. Но ведь Бовалле сказал: «Я не забуду», и он тогда не шутил.

Интересно, что бы сказала ее тетка, если бы узнала хотя бы половину правды. Доминика подумала, что любой другой на ее месте пришел бы в ужас, но она не могла себе представить донью Беатрису, охваченную столь сильным чувством. Возможно, сеньора посмеялась бы над этим романом. Не исключено, что эта дама, в свое время имевшая немало любовников, даже посочувствовала бы племяннице. Но одно несомненно: она наверняка не увидела бы в этой короткой идиллии препятствия к браку с Диего.

Доминика с самого начала тщательно скрывала от тетки эту страницу своего прошлого. Она проявляла полное равнодушие к Бовалле, зная, что таким образом вызовет меньше всего подозрений. Девушка говорила, что, по ее мнению, его переоценивают: он самый обыкновенный человек. Доминика была такой скрытной не из осторожности — ведь она считала, что вряд ли вновь увидит сэра Николаса, — просто ее приводила в ужас мысль довериться тетке. Донья Беатриса, подобно улитке, оставляла за собой липкий след на всем, к чему прикасалась. Она находила, что все добродетели глуповаты, а все пороки — лишь повод для улыбки.

Донья Беатриса с самого начала шокировала племянницу, особенно в вопросах религии. Когда оказалось, что Доминика слишком редко ходит к мессе, тетка пожурила ее и сказала, что разумнее будет регулярно посещать церковную службу.

Доминика, сама удивляясь своей смелости и, возможно, уязвленная бесстрастным тоном тетки, намекнула на реформатские доктрины. Ответ доньи Беатрисы ее поразил и, безусловно, шокировал.

— Замечу вам, моя дорогая, что весьма неразумно рассуждать о подобных идеях за порогом дома. Вы можете быть еретичкой дома сколько вам угодно, но не дай Бог, чтобы об этом стало известно фрею[11] Педро. Такие рассуждения могут привести к неприятным последствиям. Умоляю вас, уважайте внешние формы религии.

Услышать такое от благочестивой католички! Доминика ожидала осуждения и гневной отповеди, а ей хладнокровно посоветовали стать лицемеркой. Она с негодованием взглянула на донью Беатрису, считая ту испорченной до мозга костей, но кончила тем, что подчинилась ей.

Когда Доминика впервые услышала о предстоящем бале в честь дня рождения дона Диего, она сослалась на траур и сказала, что не появится там. Она заподозрила, что этот бал, слишком пышный для дня рождения, имеет целью заставить ее покончить с уединением. Возможно, он должен послужить прологом к ее помолвке. Поэтому ее там не будет.

Это решение вызвало вздох у доньи Беатрисы.

— Моя дорогая, с вами очень нелегко, — пожаловалась она. — В Испании не принято, чтобы девушки говорили «я хочу» и «я не хочу» тем, кому должны подчиняться. Сделайте мне одолжение — не отказывайтесь.

— Но вы же не думаете, сеньора, что мне подобает танцевать так скоро после смерти моего отца?

— Я не думаю, что вам подобает хандрить в своей комнате, — ответила донья Беатриса. — Мы сошьем вам новое платье. Ничто так не отвлекает от грустных мыслей, как новое платье, поверьте мне. Однако я полагаю, вам пока не следует носить яркие цвета. Прекрасно подойдет бархат.

— Я не собираюсь на бал, — повторила Доминика.

— Или белоснежная тафта, — продолжала донья Беатриса. — Нам нужно все обдумать.

— Тетя!

— Что, дитя мое? Как, вы все еще сверкаете на меня глазами? Я нахожу, что это очень нелюбезно с вашей стороны. Окажите мне услугу, явившись на бал, и не будем больше об этом говорить.

— Мне очень жаль, сеньора, что вы считаете меня неразумной, — высокомерно произнесла Доминика. — Но если я подчинюсь вам в этом, вы будете ожидать, что я подчинюсь и в… других вопросах.

— Таких, как брак, — кивнула ее тетка. — Но это ничего не изменит, моя дорогая. Будете ли вы на балу или нет, я все равно не откажусь от мысли выдать вас замуж. Вы же не думаете, что при моей лени приятно заботиться о племяннице.

— Тогда найдите мне другого претендента! — вспыхнула Доминика.

Донья Беатриса взялась за свой веер.

— Я считала, что вы умнее, — заметила она. — Зачем же нам нужен другой претендент на вашу руку?

Карие глаза сурово взглянули на донью Беатрису.

— Короче говоря, тетя, вам нужно мое состояние! Наконец-то вы признали это!

— Разумеется, дитя мое. А вы что предполагали? — безмятежно ответила донья Беатриса. — Мы находимся в прискорбно стесненных обстоятельствах, и вы для нас — просто дар небес.

Доминика оглядела роскошно обставленную комнату.

— Ваша нищета не бросается в глаза, сеньора.

— Конечно, — согласилась донья Беатриса. — Все мы сохраняем приличный вид, но покажите мне такого человека, который бы не был беден, несмотря на показную роскошь!

— Я полагаю, — резко сказала Доминика, — что Испания — отвратительная страна, а люди здесь испорченны!

— Очень испорченны, — поддержала ее донья Доминика. — Безнравственный век. Я помню, во времена моей молодости испанская дама была образцом приличия. Сейчас все иначе, но гораздо забавнее. Мы становимся притчей во языцех.

— Удивительно, сеньора, что вас это забавляет.

— Быть притчей во языцех? Какая разница! Что до нашей испорченности, то чего вы хотите, если король не допускает своих грандов к государственным делам и поощряет их проматывать состояния? — Она пожала плечами. — Я наблюдаю, и меня это забавляет.

— Возможно, — сказала Доминика. — Однако вы готовы отвлечься от этой забавы, чтобы заняться ужасным планом моего замужества. Но я не выйду за кузена. Никогда! Вы увидите, сеньора, что я не бросаю слов на ветер.

— Моя дорогая, я в этом не сомневаюсь. Вы очаровательная девушка, к тому же неглупая. Но если вы вздумаете померяться со мной умом, то непременно проиграете.

— Когда вы увидите, сеньора, что победила я…

Ее тетка поднялась.

— Тогда я буду относиться к вам с большим уважением, моя дорогая. Итак, бархат и ваши жемчуга. Я этим займусь.

В конце концов Доминика сдалась, но причиной тому было не только чувство долга. Поведение тетки приводило ее в замешательство. Эта спокойная, улыбающаяся дама пугала ее: с ней было невозможно бороться. Доминика догадывалась, что ее появление в свете нужно для того, чтобы прекратились разговоры, будто Карвальо держат племянницу взаперти вопреки ее воле. Существовал еще дядя по материнской линии, некий Мигель де Тобар, у которого было два сына подходящего возраста и который вполне мог тоже строить планы, касающиеся Доминики. Эти претенденты были ей столь же неприятны, как дон Диего, но она подумала, что можно попытаться стравить Тобара с Карвальо. Доминика принялась размышлять, плетя свои собственные сети. Да, она боится доньи Беатрисы, но, несмотря на это, с большим удовольствием попытается с ней сразиться. Она поднесла у губам палец и нахмурилась. Тактические соображения вынуждают ее покончить с уединением. Придется выйти в свет и поискать избавителя. Тобаром можно воспользоваться, чтобы спугнуть Карвальо, но не более того — ей было совершенно ни к чему, чтобы дело зашло слишком далеко. У нее имелись письма от дяди, разумеется, довольно сдержанные, но достаточно ясно изъявлявшие его готовность устремиться к ней по первому зову.

Ну что же, конец хандре. Доминика быстро поднялась, слегка тряхнула головой, как будто сбрасывая узду. Она пойдет на этот бал, но танцевать не будет. Она наденет то, что ей предложат, и покажет, что она является жертвой тирании.

Однако бархат, банты, кружева, расшитые жемчугами, и фасон корсажа не могут оставить равнодушной молодую девушку, так что, когда портные принялись за дело, Доминика отказалась от позы мученицы и вмешалась. Вырез должен быть такой формы, юбку нужно шить из этого шелка, а воротник следует украсить хрусталиками. Она изводила портных и посылала свою служанку — не Марию, которая покинула ее, выйдя замуж за молодого, подававшего надежды грума, а женщину постарше, молчаливую, с кислым выражением лица — за каким-то особым кружевом.

Прошло очень много времени, прежде чем в доме все стихло и погасли огни. Доминика отослала сонную камеристку, как только вернулась с бала. Та особенно не сопротивлялась, так как у нее слипались глаза, и охотно отправилась спать. Перед тем как уйти, она расстегнула госпоже застежки и убрала ее драгоценности. Доминика надела просторное домашнее платье и подложила в огонь полено. Совсем некстати к ней зашла тетушка пожелать спокойной ночи и осталась поболтать о бале. Она заявила, что, к счастью, все позади; по ее мнению, было очень скучно, и она бы умерла с тоски, если бы не шевалье де Гиз. Доминика, которая была настороже, подавила зевок и признала, что шевалье неплох.

— Не влюбитесь в него, моя дорогая, — лениво заметила ее тетка. — Французы ужасно непостоянны, а этот, как мне кажется, уже помолвлен.

— Да, он так сказал, — ответила Доминика. Злой чертенок подсказал ей следующие слова: — Так что, сеньора, мой кузен может не ревновать к нему.

— Диего так влюблен в вас, что ревнует к каждому, кто на вас дважды взглянет, — возразила донья Беатриса, и в голосе ее послышались циничные нотки.

— А может быть, он влюблен в мои деньги? — ласково спросила Доминика.

— Очень сильно, моя дорогая. Мы все в них влюблены. — Казалось, ничто не способно поколебать невозмутимость доньи Беатрисы. Она поднялась с кресла и потрепала племянницу по щеке. — Пора кончать с вашим уединением, дитя мое. Вы немного покажетесь в свете, а вскоре, не забудьте, мы покинем этот утомительный город, чтобы немного передохнуть.

Глаза Доминики были опущены, но у нее перехватило дыхание.

— Хорошо, сеньора, — послушно сказала она. — Мы действительно уедем из Мадрида?

— Очень скоро, моя дорогая. Мы поедем на север, в Васконосу, как только сможем, и будем надеяться, что Диего в деревне понравится вам больше, чем Диего в городе.

Доминика присела в реверансе.

— Не думаю, сеньора.

— Нет? Но почему не попытаться, моя дорогая?

Донья Беатриса удалилась своей неторопливой походкой, и через минуту вдали захлопнулась дверь.

Доминика сидела у камина и ждала. Вскоре она услышала, как мимо ее двери прошла камеристка тетки к лестнице, которая вела наверх — туда, где жили слуги. Дон Родригес, поднявшись, пожелал сыну доброй ночи и проследовал к себе в комнату. Дон Диего вошел в свою гардеробную и, как показалось его нетерпеливой кузине, оставался там целую вечность. Наконец он вышел и, пройдя через зал, зашел в свою спальню. Доминика услыхала, как он резко говорит со слугой, потом со щелчком закрылась дверь. Наступила тишина, затем снова открылась и закрылась его дверь: слуга наконец-то уложил дона Диего в постель.

Шаги слуги прозвучали на лестнице, удаляясь, и в доме все стихло. Но Доминика продолжала ждать, отсчитывая медленные минуты. Через некоторое время она подошла к дверям и тихо их отворила. В коридоре было темно. Придерживая подол платья, чтобы оно, зашуршав, не выдало ее, девушка прокралась по короткому коридору в верхний зал. Полоска света под одной из дверей показывала, что дон Диего еще не спит. Доминика неподвижно стояла у стены. Через несколько минут свет погас. Она прокралась обратно в свою комнату, подложила в камин еще дров и, подойдя к зеркалу, принялась поправлять локоны. Наконец, решив, что дон Диего уже уснул, девушка снова вышла в коридор. На этот раз она подошла к дверям своей камеристки и прислушалась. Услышав храп, она успокоилась, по опыту зная, как трудно разбудить Кармелиту. Неслышно ступая босыми ногами, она дошла до зала и, затаив дыхание, прислушивалась у каждой из трех дверей. Она должна быть абсолютно уверена, что все в доме спят, прежде чем подать сигнал Бовалле, потому что, если его обнаружат, ему не миновать смерти.

Ничто не нарушало тишину. Доминика на цыпочках вернулась к себе, тихонько закрыла дверь и осторожно повернула в замке ключ. Раздался щелчок, который, как ей показалось, прогремел в тишине. Она замерла, прижав ухо к скважине. До нее не доносилось ни звука, только где-то в коридоре за обшивкой стены возилась мышь.

Затем Доминика подошла к окну и раздвинула тяжелые шторы. С лампой в руке она вышла на небольшой полукруглый балкон.

Сад был залит лунным светом, и деревья отбрасывали на землю темные тени. Одна тень выступила из темноты. Доминика увидела, что Бовалле пересекает сад, и махнула ему рукой. Он был уже под балконом, и, перегнувшись через перила, она могла увидеть его. Девушка не знала, каким образом он заберется наверх, но не сомневалась, что это ему удастся.

Бовалле проделал это удивительно легко. Цепляясь за виноград, покрывавший стену, он быстро и бесшумно вскарабкался по ней, поставил ногу на водосточную трубу, измерил взглядом расстояние и прыгнул.

Доминика невольно протянула руку, чтобы помочь, но Бовалле ухватился за перила балкона, перекинул ногу и через секунду уже стоял возле нее.

Ни один из них не произнес ни слова. Сэр Николас обнял Доминику за талию и повел в комнату, легонько прижав руку к ее губам. Пока она ставила лампу на стол, он закрыл высокие окна и задернул портьеры.

Бовалле повернулся, с минуту глядел на нее и наконец раскрыл объятия. Доминика кинулась к нему, и он крепко прижал ее к груди.

— Моя любимая! Моя голубка!

Она только смогла вымолвить:

— Вы приехали! Это вы, в самом деле вы!

— Разве я не дал вам слово?

— Как я могла поверить? Как я могла предположить, что вы осмелитесь — даже вы? О, querido, зачем вы приехали? — Ее руки вцепились ему в плечи. — На каждом углу вас поджидает смерть!

— Любимая, я играл в кости со смертью много раз и всегда выигрывал. Верьте мне.

— Бешеный! — шепнула она. — Бешеный Николас!

Бовалле поцеловал ее. Доминика замерла в его объятиях, но вскоре произнесла со вздохом:

— Безумие, настоящее безумие! Я привела вас к гибели!

— Нет-нет, я приехал сюда по собственной воле — ведь я поклялся, что сделаю из вас англичанку. — Он приподнял ее голову. — Ну как, радость моя? Вы поедете с Бешеным Николасом?

Она попыталась спрятать лицо.

— Это невозможно. Вы знаете, что это так. Одному Богу известно, как вы сюда добрались, но вам нужно быстрее уезжать. Со мной вам не сбежать — я буду обузой.

— Дорогая, ответьте мне прямо. Вы едете со мной?

Доминика ускользнула от прямого ответа.

— Я была так несчастна, — жалобно сказала она.

— Клянусь, больше этому не бывать. — Бовалле отстранил ее от себя. — Вы доверитесь мне и дальше? Вручите в мои руки свою жизнь?

Доминика взглянула ему в глаза тревожно и вопрошающе. Бовалле нагрянул как буря. Он был возлюбленным из сказки, и она тосковала по нему, мечтала о нем, но теперь, когда он так упорно требовал ответа и смотрел так проницательно, она осознала, что для нее будет значить отъезд с ним. Он чужестранец, англичанин, и, если ему удастся выбраться из Испании, ее ожидает чужая земля и чужие люди. Она любит его, но так мало о нем знает! Она дрожала от девичьих страхов и глядела на него испытующе, словно всматриваясь в будущее. Она побледнела. Он ждал ответа. Какие у него ясные и неотразимые глаза!

— Николас, вам не понять, — проговорила она нерешительно. — Я так одинока. Я не знаю…

— Я все понимаю, — быстро ответил Бовалле. — Я люблю вас. Доверьтесь мне!

Ее пальцы нашли его руку.

— Вы будете ко мне добры? — тихо спросила она.

Он улыбнулся.

— Я никогда не буду вас бить, — пообещал он.

В ответ она тоже улыбнулась, но улыбка тут же исчезла.

— Нет, не шутите, не смейтесь надо мной! — сказала она.

Сэр Николас поднес ее руки к губам и поцеловал.

— О, моя ненаглядная, у меня осталась только одна цель — любить вас.

Она прильнула к нему.

— Если бы мы могли! Если бы только мы могли!

— Что, вы все еще сомневаетесь? — поддразнил он. — Чего вы боитесь, маленькая трусиха?

— Привести вас к гибели, — ответила она. — Как я могу этого не бояться?

— Нет-нет, вести буду я, — улыбнулся Бовалле. — Верьте мне, о миледи Надменность!

— Это не так! — возразила Доминика, но губы у нее дрогнули в улыбке при воспоминаниях, навеянных этим именем.

Крепкая рука обхватила ее плечи.

— Вы любите меня? — спросил он, и глаза его требовали ответа.

Она взглянула ему в лицо.

— Разве вы не знаете, что люблю?

Бовалле поцеловал ее, не дав опомниться. Все еще обнимая ее, он спросил с шутливой ноткой в голосе:

— Ну так как же, моя птичка, буду я в конце концов делать из вас англичанку?

Доминика кивнула.

— Только увезите меня отсюда, — сказала она. — Как угодно!

С минуту сэр Николас крепко сжимал ее в объятиях, потом выпустил, подвел к камину и усадил в итальянское кресло. Он пошевелил носком сапога тлевшее полено, которое тут же рассыпалось. В камине вспыхнуло пламя.

— Они собираются выдать вас за этого красивого кузена? — внезапно спросил Бовалле.

— Я ненавижу его! — ответила Доминика. — Я заявила тете, что никогда, никогда не выйду за него, но она… О, Николас, вы ее не знаете! Тетя улыбается, кивает и соглашается со мной, но она как скала! Она пугает меня, Николас. Она такая спокойная, и она как судьба, которая меня преследует! Да, я боюсь, боюсь!

— Не надо бояться, — заверил он. — Помните, что я рядом с вами, и приободритесь. Так как же вас похитить?

— А как вы приехали? — спросила она. — На «Отважном» — через ту рыбачью деревушку?

— Нет, через границу, открыто, с письмами к королю Филиппу, — ответил он.

Она изумилась:

— Так значит, вы колдун? Расскажите, как это вам удалось?

— Очень просто, дитя мое. Мне повезло, только и всего. Я случайно столкнулся с тайным посланником к королю, потом вынужден был его убить и занял его место. Но теперь сложность заключается в том, чтобы вывезти вас на побережье. Предстоит долгий утомительный путь, а за нами отрядят настоящую погоню. Да, это будет непросто!

Доминика выпрямилась в кресле.

— Но послушайте, сеньор Николас! Мы скоро уезжаем из Мадрида — не знаю когда, но скоро. Донья Беатриса сказала мне это сегодня вечером и выразила надежду, что, возможно, в деревне Диего понравится мне больше, чем здесь. Мы едем на север, в Васконосу, это возле Бургоса. Тетя хочет уехать поскорее.

— В таком случае, да поможет ей Бог! Так что же ее держит?

— Я думаю, Диего. О нет, она его не любит, но какой смысл везти меня в деревню, если его там не будет? А у него тут еще какие-то дела, и он не поедет, не закончив их.

— Дьявол побери этого щеголя! — выругался Бовалле. — Севернее Бургоса? Это хорошо — очень хорошо.

Она взглянула на него в волнении.

— Оттуда не более суток до побережья, но они будут глядеть за мной в оба. Вам это удастся, Николас?

— Конечно, дорогая. Не бойтесь. «Отважный» будет стоять возле того порта, который вы знаете, и, если удача будет по-прежнему с нами, мы благополучно попадем туда.

Бовалле подошел к окну и заглянул за портьеру.

— Светает, дитя мое. Мне нужно идти. — Он вернулся к ней и взял за руки. — Предоставьте мне найти выход, дорогая. Только позвольте мне видеться с вами, чтобы переговорить в случае необходимости. Если я вам понадоблюсь, то я остановился в «Восходящем солнце», и со мной Джошуа, который может передавать весточки. Я побывал повсюду в этом городе, но нигде не встретил вас. А вы, оказывается, живете совсем рядом.

— Я никуда не выходила. Но теперь с этим покончено. В понедельник мы с тетушкой собираемся к дону Алонсо де Алеперо. Вы там будете?

— Я могу это устроить, — ответил Бовалле. — У вас в доме я тоже еще появлюсь, как только будет можно. Ваша тетушка, кажется, расположена ко мне. — Он наклонился и поцеловал ей руку. — А сейчас до свидания, моя любимая, и ничего не бойтесь.

— Только за вас, — ответила Доминика.

— Бойтесь за меня, когда услышите о моей смерти, не раньше, — улыбнулся Бовалле и прижал ее к груди. — Держите Диего на расстоянии, — добавил он, блеснув глазами, — а то у меня может явиться искушение проткнуть его шпагой.

— О, вы должны быть благоразумны! — воскликнула она. — Обещайте мне! Диего вас уже ненавидит. Сегодня вечером он это ясно дал понять.

— Боже, пощади его юность! — беззаботно отозвался сэр Николас. — Неужели я буду дрожать от страха перед мастером Модный Чулок? Мы с ним еще схватимся — он сам напрашивается. — Бовалле нагнулся, чтобы поцеловать ее в губы. — Последний поцелуй на прощанье.

Она ответила на поцелуй, прильнув к нему.

— Вы должны идти! О, мой милый, я вас люблю!

Пожалуй, неудивительно, что за такой короткий срок веселый шевалье де Гиз наделал в городе шуму — он это хорошо умел. По-видимому, затаиться и вести замкнутый образ жизни не входило в его планы. У него были надежные документы, покровительство Лосы открывало ему любые двери, куда бы он ни пожелал отправиться, и он вовсю пользовался этими обстоятельствами. Вряд ли в Мадриде нашелся бы кто-нибудь, не слыхавший о шевалье, и почти не было таких, кто бы никогда его не встречал. Двор короля не подавал признаков жизни. Филипп должен был обдумать ответ, снабдить депешу примечаниями и отложить в сторону, чтобы еще раз все обдумать. Те, кто тщетно пытался поторопить его католическое величество, приходили в отчаяние. Филипп ничего не делал, не взвесив все тщательнейшим образом. Если его мозг работал медленно, то сам он, по крайней мере, это не сознавал. Он был методичен, усидчив, бесконечно добросовестен и гордился своими продуманными решениями.

Медлительность Филиппа в данный момент вполне устраивала сэра Николаса, так как, насколько он понимал, пока Доминика находилась в Мадриде, ничего нельзя было предпринять. Однако, если бы Филипп слишком затянул дело, ему пришлось бы передать свой ответ Гизу с другим посланником. Сэру Николасу, конечно, очень хотелось получить этот ответ в собственные руки, так как он обещал быть интересным для английского протестанта. Уолсингем бы очень ему обрадовался, но у сэра Николаса не было ни малейшего желания услужить государственному секретарю в ущерб своим собственным планам. Для Уолсингема было достаточно пищи для размышлений в зашифрованном письме Гизов, копия которого находилась у Бовалле. Оно касалось некой Марии Стюарт, несчастной леди, в настоящее время томящейся в заточении в Англии, и некоторых планов касательно ее будущего, составленных его величеством королем Филиппом и герцогом де Гизом. Хорошенькие дела тут творятся! У государственного секретаря волосы дыбом встанут.

Пока что сэр Николас слонялся по городу, между делом собирая важные сведения, представлявшие интерес не только для Уолсингема, но и для сэра Фрэнсиса Дрейка, а также для лорда Хауарда Эффингема. В гавани Кадиса строился флот. Сэр Николас запомнил множество ценных данных о размерах и оснащенности этих высоких галеонов и даже подумывал съездить на юг, чтобы посмотреть на все самому.

Его поведение в тот период вызывало нервные приступы у Джошуа Диммока, который объявил себя «боязливым существом» и время от времени дрожал. У него были все основания для появления нервных судорог, так как ему было хорошо известно, что когда Бовалле играл с опасностью, он бывал беспечен как никогда.

— Хозяин, — спросил Диммок, — неужели никто ничего не подозревает?

— Французский посол, — ответил сэр Николас. — Один из его приспешников был подослан ко мне с вопросами — весьма хитроумными, как ему казалось.

— Боже мой! Да ведь это все погубит! А что вы сказали, хозяин?

— О, я ответил ему весьма пространно, будь спокоен.

Вот все, чего он добился от сэра Николаса.

В понедельник вечером Доминика должна была появиться в доме Алеперо, неподалеку от Калье-Майор. Когда сэру Николасу удалось сбежать от ее приветливой тетушки, он подошел к ней, оттеснив какого-то кабальеро, рассыпавшегося в любезностях, и, по всей видимости, принялся за ней ухаживать.

Дон Диего, бдительно следивший за Доминикой издалека, сразу же приблизился, но ничего не добился.

— А, мой друг-жених! — весьма учтиво приветствовал его сэр Николас. — Вы как раз вовремя, сеньор. Донья Беатриса осведомлялась о вас. Мы не смеем вас задерживать.

— Моя мать, сеньор? — свирепо глядя на него, недоверчиво переспросил дон Диего.

— Да, мой дорогой друг. Я понимаю, вам не хочется нас покидать, и я был бы этим польщен, если бы не подозревал, что истинной причиной являются чары этой дамы. — Он поклонился Доминике.

— Не могу себе представить, сеньор, чтобы я так срочно понадобился моей матери, — еще более холодным тоном сказал дон Диего.

— Я уверен, что вы себя недооцениваете, — возразил сэр Николас.

У дона Диего был разъяренный вид, но он не находил предлога остаться.

— Весьма вам признателен, шевалье, — сказал он саркастическим тоном. — Я не позволяю себе забывать, что вы гость Испании.

Эти слова были исполнены особого значения. Доминика беспокойно зашевелилась и бросила быстрый взгляд на сэра Николаса.

Бовалле выказал удивление: он ждал. Дон Диего на минуту встретился с ним взглядом, затем церемонно поклонился и отошел. Они прекрасно поняли друг друга: то, что им не позволено было выразить словами, сказали взгляды.

— О, это безрассудство! — тихо сказала Доминика. — Зачем его злить? Что это даст?

Сэр Николас наблюдал, как дон Диего пересекает комнату.

— Я уверен, что не покину Испанию до тех пор, пока мы с этим попугаем не скрестим шпаги, — задумчиво промолвил он.

— Сеньор Николас, думаю, что я никогда ничего не боялась, пока не встретилась с вами, — промолвила Доминика. — Зачем вы это делаете?

Бовалле взглянул на нее:

— Как, вы боитесь за меня? Оставьте, дитя мое, в этом нет нужды.

— Вы испытываете судьбу! — настаивала она.

Он рассмеялся.

— Я скорее буду ее испытывать, чем бегать от нее, любовь моя, — сказал он. — Какие для меня новости?

Ее лицо затуманилось.

— Вышло не так, как мы рассчитывали, сеньор Николас. Король откладывает свой отъезд в Вальядолид, а мы должны явиться к нему. До тех пор мой дядя не имеет права уехать. Правда, я тут кое-что замышляю. — Она вопросительно взглянула на него.

В глазах Бовалле заискрился смех.

— Расскажите же мне ваш план, маленькая заговорщица.

— Тогда не смейтесь надо мной, разбойник, — отплатила она ему той же монетой. — Дон Мигель де Тобар приезжает в город, а он — мой дядя по материнской линии. Я совершенно уверена, что он хотел бы выдать меня за своего сына Мигеля. — Она глубокомысленно кивнула и поджала губы.

— Как ее домогаются! — восхитился сэр Николас. — Да, чтобы ее завоевать, нужен разбойник.

Ямочка на щеке девушки задрожала.

— Возможно, сеньор. Итак, я не думаю, что моей доброй тетушке придется по вкусу мысль отдать меня под покровительство дона Мигеля, так как он пользуется влиянием при дворе и легко может получить разрешение забрать меня у Карвальо. Мне кажется, сеньор Николас, что, если я немного поразглагольствую на эту тему, они поторопятся увезти меня в Васконосу, подальше от дона Мигеля. Там меня, конечно, попытаются обвенчать, но рядом будете вы.

— Можете не сомневаться в этом. Плетите ваши сети, дорогая, но будьте осторожны — я подозреваю, что у вашей тетушки зоркий глаз.

Ее взгляд сделался насмешливым.

— Я отвечу вашими собственными словами, сеньор пират: доверьтесь мне.

Оказавшись возле матери, дон Диего не особенно удивился, зато сильно разозлился, когда она не могла припомнить, чтобы спрашивала о нем. Ее явно позабавил рассказ о том, как его отослали.

— Мошенник! — сказала она и хихикнула.

— А моя кузина, которая и думать не хочет о замужестве! — сказал дон Диего. — Она с удовольствием позволяет этому французскому хвастуну нашептывать себе на ухо сладкие речи! Заметьте это!

— Ну конечно, позволяет, — согласилась донья Беатриса. — Я не сомневаюсь, что он весьма ловок. Если бы у вас был его темперамент, вы бы добились от нее большего.

На следующий день дон Диего попытался добиться большего, предложив Доминике руку и сердце, причем в самых страстных выражениях. Она поняла, что ей представился удобный случай, и ухватилась за него. Девушка посоветовала дону Диего предложить руку и сердце в другом месте, после чего он еще больше воспламенился и сделал попытку поцеловать ее. Вырвавшись у него из рук, она исполнилась истинно королевского гнева и ринулась на поиски тетки.

Перед доньей Беатрисой предстало само Пламенное Негодование, исполненное очарования, и она прикрыла глаза.

— Сеньора! — воскликнула Доминика, тяжело дыша. — Я должна пожаловаться на кузена! Я думала, вы меня вполне поняли, когда я заявила, что не собираюсь за него замуж. Однако сегодня он просил моей руки, и мало того! — Ее глаза метали молнии, а голос дрожал от ярости. — Ваш сын, сеньора, осмелился до меня дотронуться! Ко мне приставали, как к какой-то судомойке! Ко мне! Заявляю вам, сеньора, что это возмутительно, и я этого не допущу! Я не позволю так с собой обращаться! Запомните, сеньора, и ваш сын пусть запомнит вместе с вами, что я этого не потерплю! А если вы не запомните, тогда обо всем узнает мой дядя Тобар. Как, меня — Рада и Сильва — пытаются покрывать бесстыдными поцелуями и тискать в мерзких объятиях! Нет, сеньора, нет! — Ее щеки пылали, а руки сжались в кулаки.

Донья Беатриса отложила томик стихов, который читала, но продолжала обмахиваться веером. Ее глаза под усталыми веками внимательно наблюдали.

— Да, вы очень разгорячились, — заметила она. — Но к чему все это? Если вам не нравятся поцелуи Диего, мой совет — поскорее выйти за него замуж, потому что он мой сын и, следовательно, очень скоро перестанет желать того, о чем достаточно попросить.

Теперь Доминика пришла в неподдельную ярость и, казалось, стала выше ростом — настоящая богиня.

— Вы хотите оскорбить меня! Отвратительные речи, сеньора! Постыдные речи! Ну что же, я слышала, что мой дядя скоро будет в городе — и как раз вовремя! Вы думаете, сеньора, что он одобрит ваши планы относительно меня?

— Нет, не думаю, — терпеливо ответила донья Беатриса. — Я полагаю, дорогая, что у него на вас свои собственные виды, но, поверьте, от моих они отличаются лишь именем жениха.

— Сеньора, не сомневайтесь, что любой жених менее отвратителен для меня, чем ваш сын! — заявила Доминика.

— Вы не видели молодого Мигеля де Тобара, — напомнила ей тетка. — Конечно, Диего — не шевалье де Гиз, но он гораздо предпочтительнее Мигеля.

— Шевалье де Гиз! — горячо воскликнула Доминика. — А кто такой для меня шевалье де Гиз? Вы не собьете меня, сеньора! Я хочу услышать от вас прямой ответ на свой вопрос: вы будете искать моему кузену другую невесту?

— Я думала, моя дорогая, что мы лучше понимаем друг друга, — сказала донья Беатриса. — Конечно, не буду.

— Тогда об этом узнает мой дядя, сеньора. Вы меня к этому вынуждаете. Если он полагает, что я готова служить интересам семьи Карвальо, то узнает, что это не так.

Донья Беатриса, продолжая обмахиваться веером, улыбнулась еще шире.

— Как глупо с вашей стороны предостерегать меня, дорогая! — заметила она. — Вам бы не следовало так поддаваться чувствам. Вы показали мне свои козыри, а это большая оплошность. Боюсь, вам не переиграть меня там, где требуется ум. А вот если бы вы сдержались, моя дорогая, вам бы удалось тайно осуществить свой план и сильно расстроить меня. Тогда бы вы, безусловно, заслужили мое уважение. — Она снова взяла в руки томик стихов и принялась искать место, на котором остановилась. — Разумеется, вы будете далеко от Мадрида в то время, когда Тобар в него въедет.

Доминика знала, что эти сонные глаза все еще наблюдают за ней. Трудно было сказать, что именно донья Беатриса подозревает и какие расставляет ловушки. Девушка опустила глаза, покусала губы и стала теребить кружева на груди, притворяясь, что сильно взволнована. Ее ум против ума тетки? Она с удовольствием померяется с ней умом, искусно разыгрывая свою маленькую комедию.

— Тетя! — Доминика сделала вид, что подыскивает слова, подняла глаза и вскинула голову. — А я все-таки найду средство дать ему знать, как вы со мной обращаетесь! — выкрикнула она. — Можете поступать, как вам угодно, сеньора, но вам не удастся выдать меня за дона Диего!

Девушка решила, что этого достаточно: голос ее был по-детски капризен, что должно было удовлетворить тетку. Она резко повернулась на каблуках и выбежала из комнаты.

Донья Беатриса продолжала читать стихи. Несколько часов спустя, за обедом, она обратилась к мужу, медленно и лениво выговаривая слова и насмешливо поглядывая на Доминику:

— Я нахожу, сеньор, что эта жара очень меня утомляет. Мадрид становится невыносим.

Дон Родригес сразу же засуетился, озабоченно обсуждая, как помочь жене. Она перебила его.

— Сеньор, у меня есть более простое средство, чем те, которые вы предлагаете. Я поеду в Васконосу раньше вас. — Она прервалась и придвинула к себе блюдо со сладостями. — Сегодня вторник. Скажем, через неделю?

Диего бросил на нее настороженный взгляд. Доминика не поднимала глаз. По ехидному тону тетки она поняла, что той удалось выяснить дату приезда Тобара в Мадрид.

Ей бы хотелось, чтобы это случилось скорее, так как каждый день, который сэр Николас оставался в Мадриде, увеличивал для него опасность. Пока он находился в городе, она не могла быть спокойна. Ее терзал беспрерывный страх; каждый день она боялась услышать, что его схватили; каждый раз, когда она видела Бовалле, у нее сердце уходило в пятки от его бесшабашности. Вот какой дорогой ценой должна была платить дама, которую любил Бешеный Николас.

В тот вечер Бовалле явился с визитом к донье Беатрисе. Очевидно, они заранее условились о встрече: он взял почитать рыцарский роман, пришел вернуть книгу и теперь сидел возле тетушки, беседуя с ней по-французски.

«Его дерзость переходит все границы», — подумала Доминика. Она отошла к окну и сурово взглянула на него в ответ на комплимент, который Бовалле бросил ей как вызов. Доминика вела себя как чопорная девица, которую шокирует его поведение, но он должен был знать, что она укоряет его взглядом за безрассудство, а не за галантность.

Девушка раздумывала, как бы сообщить ему, что на следующей неделе уезжает из Мадрида. Пока она придумывала фразу, которая была бы достаточно невинной, тетка опередила ее с этим сообщением.

Узнав то, что хотел, сэр Николас вскоре откланялся. Слушая его праздную болтовню с доньей Беатрисой, Доминика закусила губу, чтобы не улыбнуться. Сэр Николас до слез насмешил донью Беатрису, нашептывая ей на ухо рискованные остроты, которые та благосклонно выслушивала. Он весьма недвусмысленно показал своей бдительной даме, что прекрасно умеет обращаться с ее полом. Но даже почтительно целуя большую белую руку доньи Беатрисы, Бовалле бросил жалобный и смеющийся взгляд на Доминику, как бы умоляя ее не гневаться.

Наконец он подошел к ней проститься. Доминика, сидевшая как на иголках, не зная, что может выкинуть этот безумец, чопорно присела в реверансе. Не глядя на сэра Николаса, она протянула руку, и он задержал ее, не сразу поцеловав, и тон у него был озорной и насмешливый.

— О, как она холодна! — промолвил Бовалле.

Она попыталась отнять руку. Ей хотелось надавать ему пощечин.

— Мой дорогой шевалье, вы шокировали мою племянницу, — весело сказала донья Беатриса. — Она не привыкла к вашим французским манерам. У нас в Испании не ведут себя так смело.

— Я шокировал ее? И она не взглянет на меня и не улыбнется мне так, как она это умеет?

В ответ Доминика подняла глаза, но не улыбнулась, взглянув на него с негодованием. Она увидела, что в его глазах танцуют веселые искры, и вновь потупилась.

— Боюсь, что ваша племянница очень сердита на меня, — печально сказал сэр Николас. — Увы, она хмурится! Я думаю, если бы у нее в руках был… ну, скажем, кинжал, со мной было бы покончено.

Ее рука дрогнула.

— Сеньор, вы любите шутить.

Он наклонился и поцеловал ей пальцы.

— Сеньорита, мое сердце у ваших ног.

— Шевалье, шевалье, вы повеса! — сказала донья Беатриса. — Минуту назад я считала, что оно у моих ног.

Доминика наконец высвободила руку. Сэр Николас повернулся к донье Беатрисе.

— Ах, мадам, — ответил он, — вы жестоки. Но у меня так много сердец!

Она рассмеялась:

— Как это негалантно! А интересно, есть ли среди них хоть одно верное? О, эти французы!

— Только одно, мадам, — коротко сказал сэр Николас.

Донья Беатриса приподняла брови, ожидая, что ее рассмешат.

— Вот как? Кому же оно верно?

— Моей невесте, мадам, — ответил сэр Николас. — Оно целиком принадлежит ей.

Она пожала плечами.

— Ну что же, сеньор, это весьма похвально. Однако интересно, что вы скажете через год?

Доминика повернулась к ним спиной и смотрела через окно в сад.

— О, мадам, оно такое преданное! Я уверен, что через год повторю свои слова. Но у меня все равно найдется сердце, которое я в знак восхищения положу к вашим ногам.

После этого он удалился. «Давно пора», — подумала Доминика.

Ее тетка заговорила о предстоящей поездке в Васконосу.

Но туда же собирался отправиться еще один путешественник, о котором она не подозревала. Вернувшись в «Восходящее солнце», сэр Николас занялся изучением тех карт, которые ему удалось раздобыть. При виде этого Джошуа Диммок снова приободрился и загадочно сообщил плащу, который складывал, что чем скорее они отправятся в это путешествие, тем лучше для них.

— Да, — сказал он, стряхивая пыль с колета, — я должен спросить себя: а что, если там нет «Отважного»? Когда на борту нет командира, неизвестно, что с ним сталось в испанских водах. Да, тут-то и загвоздка. — Джошуа бросил взгляд на сосредоточенный профиль своего господина и вздохнул. — Мы можем делать отметки на карте и сколько угодно бормотать о почтовых станциях, но, помяните мое слово, мы не можем быть уверены в счастливом исходе. Я не пожалел бы и пятидесяти фунтов, чтобы оказаться сейчас дома. Меня не нужно убеждать, что мы доберемся до порта контрабандистов, — возьму на себя смелость утверждать, что мы там будем, несмотря на всех этих дурацких испанцев. Но вдруг мы приедем в порт, а корабля нет? Тогда нам крышка! Мы проведем остаток наших дней в Испании, а их останется немного, не сомневаюсь в этом! Все зависит от «Отважного», а «Отважный» плавает без своего командира! Да, все это предприятие очень рискованное.

Бовалле оторвался от карт:

— Тише, ты, трещотка! Что тебя беспокоит?

— Меня беспокоит, хозяин, отсутствие гарантии, что «Отважный» находится в этих водах.

— Разве мне так часто не подчиняются?

— Нет, я этого не говорю, сэр, и не сомневаюсь в добросовестности мастера Данджерфилда, но он не сэр Николас Бовалле и может не справиться.

— Да не каркай ты! Вечно придумаешь сто возражений. Тебе за каждым углом мерещится опасность. Диккон достаточно хладнокровен, и у него есть мои распоряжения, как действовать. Тут мне нечего опасаться. Разве мои люди когда-нибудь меня подводили?

— Нет-нет. Но вы сказали, хозяин, что тут вам нечего опасаться. Тогда где же?

— По правде говоря, — ответил Бовалле, — мне не нравится вид этого французского посланника.

— Что до меня, сэр, то мне не нравится этот щеголь — кузен вашей дамы. Если он не собирается затеять с вами ссору, то уж не знаю, кто тогда собирается.

— В таком случае, да поможет ему Бог! — сказал Бовалле и снова склонился над картой. — В следующий вторник сеньора едет в Васконосу. Я решил, что мы будем сопровождать ее в этом путешествии.

— А что потом, хозяин?

— Черт побери, откуда мне знать — ведь я еще не видел этого места. Мы похитим ее и доберемся до побережья. Больше я пока ничего не знаю.

— Я боюсь несчастливой случайности, — грустно сказал Джошуа. — Все идет слишком гладко, сэр.

Бовалле сложил карту и убрал ее. На лице у него появилось выражение, которое Джошуа видел всего раз или два.

— Бойся чего хочешь, — сказал сэр Николас, — и будь что будет. Говорю тебе, что я доберусь до Васконосы и увезу свою даму, не успеет она там провести и две ночи!

Дон Диего, сопровождавший своих родителей и кузину на прием в дом дона Луиса де Новели, заподозрил, что кузина идет туда только затем, чтобы встретиться с шевалье. Его матери смертельно надоели все эти подозрения, и она не желала их слушать.

— Мой дорогой Диего, — сказала она, когда они еще были дома, — шевалье скорее шокирует Доминику, нежели очаровывает. Меня гораздо больше беспокоит приезд Тобара.

— К тому времени мы увезем ее в Васконосу, — возразил он, — и узел будет крепко завязан еще до того, как Тобар сможет действовать. Я не допущу, чтобы она назло всем нам сбежала с этим игривым французом. Говорю вам, сеньора, он провел возле нее большую часть вечера вчера у де Чинчона, ухаживая за ней.

— Как хорошо вы играете роль ревнивого любовника! — восхитилась его мать. — Я никогда не предполагала, что вы способны так ненавидеть кого-нибудь, как вы ненавидите этого неотразимого иностранца. Это весьма забавно.

Несомненно, молодой человек питал к сэру Николасу Бовалле очень сильную неприязнь, которую теперь уже почти не пытался скрывать. Возможно, в синих глазах была слишком явная издевка. Дон Диего считал себя изысканным кабальеро, а сэр Николас явно не придерживался подобного мнения. У сэра Николаса была презрительная усмешка, он смеялся без всяких видимых причин и вел себя так, словно считал очень немногих достойными внимания. Его глаза смотрели беззаботно и лукаво, как будто говоря: «Вы хотите со мной сразиться? Что же, я к вашим услугам, но как бы вам не пожалеть об этом». Он расхаживал повсюду легкой, небрежной походкой, чувствуя себя как дома, и даже посадка его красивой головы была высокомерной. Дону Диего не терпелось выпустить немного этой гордой крови.

Он почувствовал, что все его подозрения подтверждаются, когда увидел шевалье в числе присутствовавших в доме Новели. Так как мать не придавала его подозрениям никакого значения, дон Диего решил следить за Доминикой сам и оставался поблизости от нее весь вечер. Она терпела это, как могла, и надеялась, что Бовалле не подойдет к ней. Он был вполне способен поступить так из чистого озорства, подумала она, и, когда их глаза встретились, девушка постаралась предостеречь его взглядом. Бовалле скорчил гримасу, но подчинился. Когда они виделись накануне вечером, она выбранила его за поведение в Каса Карвальо, сказав ему, что от такой опасной игры у нее мурашки бегают по коже, и он, целуя ей пальцы, признал, что плохо себя вел. Тем не менее донья Доминика уже поняла, что ее возлюбленный не только своеволен, но ему доставляет какое-то странное удовольствие испытывать долготерпение Провидения. Однако ее слова, по-видимому, возымели какое-то действие, так как теперь Бовалле держался поодаль от нее. Он был в самом веселом расположении духа, и она не могла не следить за ним, так как опасалась несчастья.

У нее было дурное предчувствие. Возможно, виной тому было несносное соседство кузена и сознание того, что он тоже следит за Бовалле взглядом, в котором читается ненависть. Она попыталась избавиться от его общества, но он не отходил ни на шаг. Доминика поняла, что Диего заподозрил ее в стремлении оказаться рядом с Бовалле. Наконец ее спасла тетка, подведя к ней жеманную девицу, которая сказала, что ей очень хотелось познакомиться с дамой, побывавшей в плену у знаменитого пирата.

Сэр Николас был в пределах слышимости, а жеманная девица задавала бесконечные вопросы об Эль Бовалле. Донья Доминика отвечала как можно короче, опасаясь, что в любую минуту чувство юмора сэра Николаса может одержать верх над благоразумием. Уверяя свою внимательную слушательницу, что этот дьявол-пират не обращался с ней жестоко, она краешком глаза видела, что на губах его играет улыбка, и понимала, что он слушает.

— О, сеньорита, это чудо! — пылко заявила жеманная девица. — Но расскажите мне, какой он, этот ужасный человек?

— Сеньорита, мне нечего особенно рассказывать, — в нетерпении заявила Доминика. — Он такой же, как все люди. Я не заметила в нем ничего особенного.

— Я слышала, — сказала девушка, несколько разочарованная, — что Эль Бовалле очень красив. Кроме того, мы знаем, что он бесстрашен.

— Он недурен, — ответила Доминика. — Но думаю, что в Испании из него сделали слишком грандиозную фигуру. Он самый заурядный человек.

Черноволосая голова повернулась к ней, и, к своему ужасу, она заметила, что брови Бовалле удивленно взлетели вверх. Господи, сделай так, чтобы собеседник Бовалле ничего не заподозрил! Разве сейчас время бросать на нее шутливые взгляды?

Жеманная девица, захлебываясь от волнения, заговорила о Сантьяго, продолжая задавать множество вопросов. Наконец Доминику выручил дон Родригес, который, взяв ее за руку, улыбнулся своей извиняющейся улыбкой и сказал:

— Тут присутствует один человек, мое дорогое дитя, с которым, возможно, вам было бы приятно познакомиться. Он недавно побывал в Сантьяго, и, я думаю, вы его знаете. — Сеньор таинственно понизил голос. — Увы, он сейчас в немилости, но не обращайте на это внимания, — продолжал он, ведя ее через зал. — Он потерял свой корабль — впрочем, вам это известно, ведь это случилось, должно быть, до вашего возвращения домой. — Дон Родригес направился к группе, стоявшей у дверей, не замечая, что у его племянницы все внутри сжалось от дурного предчувствия. — Этот сеньор вызывает сочувствие, но ему многое ставят в вину. Он в немилости при дворе, моя дорогая, так что будьте осторожны, касаясь этой темы.

Доминика похолодела.

— Кто это? — ровным голосом спросила она.

— Разве я не сказал? Это дон Максия де Перинат, дитя мое. Тот, кого послали преследовать Бовалле и кто… потерпел поражение. Он сообщил мне, что знал вас и вашего бедного отца. — Дон Родригес кашлянул и торопливо продолжал: — Конечно, вы не станете упоминать об этом несчастье.

Перинат! Перинат в Испании, в этом самом доме! Когда Доминика видела его последний раз, он с безумными глазами, заикаясь, бессвязно рассказывал об английском дьяволе, смеющемся и отпускающем остроты в самый разгар боя. Она еле удержалась, чтобы не крикнуть Бовалле, призывая его бежать от надвигающейся опасности. Девушка непроизвольно повернула голову, отыскивая его в толпе, но увидела только затылок черноволосой головы и плечи. Мысли ее неслись вскачь, и тут она заметила Перината, склонившегося над ее рукой и выражавшего ей соболезнования по поводу кончины отца.

Доминика поборола одолевавшую ее немоту и заставила себя ответить, а затем вступила с ним в беседу, чтобы любой ценой удержать подле себя, вдали от сэра Николаса, который находился на другом конце зала, ничего не подозревая. Она едва сознавала, что говорит. Ум ее лихорадочно искал способ предупредить Бовалле. Она стояла перед Перинатом, лелея слабую надежду отвлечь его внимание от Бовалле, и впервые в жизни обрадовалась появлению кузена. Она сразу же представила его Перинату, надеясь, что они заведут разговор и ей представится возможность ускользнуть к сэру Николасу.

Дон Диего поклонился, и Перинат обратился к сыну старого знакомого с любезными словами. И тут, как раз когда в беседе возникла небольшая пауза, до них долетел веселый голос Бовалле, звонкий и, к несчастью, весьма звучный.

Перинат сразу же вскинул голову, прервавшись на середине фразы.

— Пресвятая Дева, я знаю этот голос! Что за дьявольщина? — хрипло вымолвил он.

Доминика лихорадочно заговорила, но на нее не обратили внимания. Перинат сделал быстрый шаг вперед и замер, уставившись на профиль Бовалле и не веря своим глазам.

Сэр Николас беседовал со своим приятелем из Андалусии. Онемев от ужаса, Доминика увидела характерное движение, которым он закинул голову, и услышала веселый смех, который невозможно было забыть.

— Ах! — издал дон Максия звук, похожий на выдох. Рука его нащупывала эфес шпаги. — Пресвятая Дева, в своем ли я уме? Не снится ли мне это? Эль Бовалле!

Он прокричал это имя. Сэр Николас инстинктивно обернулся, но в этом не было ничего особенного. Все присутствующие резко обернулись при звуке этого ужасного имени, прозвучавшего в зале.

Доминика увидела, как сэр Николас быстро скользнул взглядом по группе у двери. Он заметил мертвенно-бледного Перината, не сводившего с него глаз, но ничем не выдал, что узнал его.

Дон Родригес был так же сбит с толку, как и другие, но опомнился прежде остальных.

— Что вы говорите, Перинат? Вы сошли с ума! Кто… что такое?

— Это он! Это Бовалле!.. Бовалле собственной персоной, я вам говорю! Страсти Господни, мне ли его не знать? Разве у меня нет для этого причин? Разве я когда-нибудь позабуду это лицо или этот смех, о Господи! Ах, собака! Ах, негодяй! Наконец-то, наконец!

Пораженный шепот: «Эль Бовалле! Эль Бовалле!» разнесся по комнате. Дрожащая рука Перината указывала прямо на сэра Николаса. Люди в изумлении вглядывались в Бовалле; те, кто был рядом с ним, внезапно отступили; руки нащупывали эфесы шпаг. Только сэр Николас спокойно стоял, приподняв брови в легком удивлении, и на лице его застыл вопрос.

— Но это… это же шевалье де Гиз! — послышался чей-то недоверчивый голос. — Как мог Эль Бовалле оказаться в Испании?

— Говорю вам, это он! Я, Максия де Перинат, сражавшийся с ним лицом к лицу! — Казалось, слова Перината наскакивают одно на другое. — Хватайте его! Неужели вы позволите ему сбежать? Клянусь на Распятии, что это Эль Бовалле!

— У Перината помутился от горя разум, — прошептал андалусец.

Доминика выступила вперед.

— Что такое вы говорите, дон Максия? Это не Бовалле! — Ее голос был неестественно спокоен. — Кому же знать, как не мне? Конечно, этот человек не он.

Позади нее возникло движение. Дон Диего схватил ее за запястье.

— Ах, распутница, наконец-то все прояснилось! — яростно воскликнул он. — Этот наглый шевалье — Эль Бовалле, и он ваш любовник!

По залу пронесся взволнованный шепот. Кто-то подошел к дверям, чтобы охранять их. Голос Бовалле перекрыл разноголосый шум.

— Клянусь всеми святыми, я польщен! — сказал он, и несмотря на охвативший ее смертельный ужас, Доминика не могла не восхититься хладнокровной насмешкой в его тоне и железной выдержкой, позволявшей ему беззаботно шутить в такой момент. — Вы приняли меня за Бовалле, сеньор?

— Ах, ты еще шутишь, пиратская собака! И ты смеешь смотреть мне в лицо и заявлять, что ты — не он?

— В чем дело, сеньор? Вы или помешались, или сильно пьяны. Если бы я был Бовалле, на что бы я мог надеяться, находясь здесь?

— Я верю ему! — Дон Диего оказался возле Перината. — Мы не все еще знаем об этом шевалье де Гизе. Я тебе скажу, пират, на что ты надеешься! Ты собираешься похитить мою кузину. Теперь я все понял! Но сначала тебя настигнет моя шпага! — Он вытащил шпагу из ножен и сделал прыжок вперед.

Засвистела сталь, и мерцание свечей отразилось в синем клинке. Бовалле тоже выхватил шпагу — подлинное произведение Саагома из Толедо. Удар дона Диего был моментально отбит. Бовалле отскочил к стене и стоял против своего противника. Доминика увидела, как его белые зубы сверкнули в улыбке.

— Ну как, сеньор? Я жду вас! Не придет ли кто-нибудь на помощь дону Диего? Если я — Бовалле, то понадобится очень много народу!

— Отойдите, отойдите, он мой! — вскричал Перинат, отталкивая дона Диего. — Ну-ка, пират, скрести еще раз свою шпагу с моей! Помнишь, какой липкой была палуба у нас под ногами? Ха, ты помнишь, собака?

Со шпагой в одной руке и кинжалом в другой он бросился к Бовалле.

— Уберите этого сумасшедшего, — сказал сэр Николас. — Я могу случайно поранить его. Так-так, сеньор! Ну что же, в таком случае защищайтесь!

Он увидел, что сбоку к нему приближается дон Диего, и обернулся, сдерживая Перината.

Новели, хозяин дома, наконец вышел из оцепенения и кинулся к ним, на ходу выхватывая шпагу.

— Как, еще один? — сказал сэр Николас. — О, храбрецы! У меня действительно достойные противники.

— Прекратите, прекратите! — закричал Новели и развел шпаги. — Вы что, с ума сошли, Перинат? Остановитесь, молодой сеньор, остановитесь, говорю я вам! Как, в моем доме! Позор! Стыдитесь, вы оба!

— Хватайте его! — задыхаясь, кричал Перинат. — Неужели вы позволите ему уйти, дураки? Это Бовалле!

Бовалле стоял, легко опираясь на шпагу, и посмеивался, как будто находя ситуацию чрезвычайно забавной.

— Спокойно, сеньор Седобородый, я все еще здесь!

— Он смеется над нами! Смотрите, как он издевается! — вопил Перинат, окончательно обезумев. — Поверьте моим словам! Позовите стражу!

Диего поднял вверх шпагу.

— Да, пусть позовут стражу, — согласился он. — Мы все тщательно проверим. Эй, там! Позовите стражу!

Новели быстро обернулся:

— Вы отдаете приказания в моем доме, дон Диего?

Но многие поддержали дона Диего.

— Да, нужно вызвать стражу! Пусть это дело рассмотрят, Новели! Если Перинат ошибся, шевалье нас простит. А если он говорит правду…

Новели нерешительно взглянул на Бовалле, разрываясь между долгом хозяина дома и своими подозрениями. Позади Бовалле стояло несколько человек, наблюдавших за ним на случай малейшей попытки к бегству. А Бовалле держал в руках шпагу и смеялся.

— Сеньор, я бы послал за стражей, — посоветовал он.

— Шевалье, вы извините вынужденную неучтивость, — обратился к нему Новели, который совсем растерялся.

— От всего сердца, сеньор, — беспечно ответил Бовалле. Он перевел взгляд на лицо Доминики, выражавшее отчаяние, потрогал себя за бородку, на секунду приложил палец к губам и увидел, что она опустила глаза в знак того, что поняла.

Кто-то отправился за стражей. Сэр Николас повернул голову, и его явно позабавило, что между ним и дверями скопилось столько народу.

— Однако вы считаете этого Бовалле отчаянным человеком, не так ли, сеньоры? — спросил он.

Перинат поднял вверх шпагу. Его первый бешеный порыв улегся, и теперь он заговорил спокойно, но с большой горечью.

— Вы, должно быть, действительно отчаянный, раз осмелились появиться в Испании. Вы подшутили надо мной и остальными, Бовалле, но хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Глаза Бовалле блеснули.

— Сеньор, последним, несомненно, буду смеяться я, — ответил он. — Вы говорите, что я Бовалле, но той даме, которая утверждает, что это не так, вероятно, виднее.

— Да, ей виднее! — вставил дон Диего, не обращая внимания на предостерегающий взгляд матери. — Тебе не удастся одурачить нас, собака!

— Хватит! — снова вмешался Новели. — Это не вам решать, дон Диего. Успокойтесь, я вам приказываю! Если мы к вам несправедливы, шевалье, надеюсь, вы будете снисходительны и только посмеетесь над нами.

— Можете быть уверены в этом, сеньор, — ответил сэр Николас. — Мы все посмеемся. — Его взгляд снова скользнул по лицу Доминики. — Пусть никто не беспокоится. У этой истории будет счастливый конец, не сомневайтесь в этом. — У дверей возникло движение и послышался звон шпор. — Ага, стража! Однако вы действительно считаете Эль Бовалле опасным малым! Честное слово, кастильская стража, и никак не меньше дюжины!

Его окружили. Лейтенант, на лице которого было написано неподдельное изумление, церемонно поклонился.

— Сеньор, весьма сожалею, но я должен попросить у вас шпагу. — Она была вручена ему эфесом вперед. — Будьте так любезны следовать за нами.

— С величайшим удовольствием, сеньор лейтенант, — ответил Бовалле. Он взглянул на андалусца: — Дон Хуан, я, по-видимому, не смогу сыграть с вами завтра партию в trucos[13] и, возможно, не выполню и другие обещания. Примите мои извинения. Однако что касается прочих обещаний, связанных с более поздними датами, все они, разумеется, будут выполнены. Сеньор, ведите меня!

Бовалле вышел, окруженный стражей, но голос его продолжал звучать у Доминики в ушах: «Что касается прочих обещаний, связанных с более поздними датами, все они, разумеется, будут выполнены… разумеется, будут выполнены».

Джошуа Диммок, укрывавшийся в тени возле Каса Новели, видел достаточно, и даже более чем достаточно, чтобы схватиться за кинжал. Конечно, ему очень хотелось его вытащить, но он сказал себе:

— Спокойно, старина, спокойно! Один человек на воле лучше, чем два за решеткой.

У него вошло в привычку сидеть в засаде возле того дома, в котором находился сэр Николас. Его за это высмеивали, но он только почесывал нос.

— Я сам ищу неприятностей, — говорил Джошуа Диммок. — Я не дожидаюсь, пока мне о них сообщат.

И, судя по всему, он был прав. Человек, отправившийся за стражей в казармы, понятия не имел, как близок он был к смерти. Кинжал показался, зловеще блеснуло лезвие, длинное и острое, как бритва. Джошуа, понявший по шуму в доме, что случилось неладное, догадался также о характере поручения этого спешившего господина. Воткнуть ему кинжал в шею возле плеча было бы проще простого. Ну а что потом? Джошуа вложил кинжал в ножны. Нет, этим не поможешь сэру Николасу.

Диммок подумал, что, возможно, поспешил с выводами, и, забравшись в более густую тень, стал ждать. Он увидел, как появилась стража. Они прошли так близко, что он мог до них дотронуться. Войдя в дом, они скоро вышли вместе с сэром Николасом Бовалле.

— Да, я все правильно учуял, — пробормотал Джошуа. — Что же теперь будет? — Он увидел, как сэр Николас бодрым шагом идет между стражниками, и услышал, как тот что-то сказал лейтенанту и рассмеялся. — Хозяин отправляется на смерть, зубоскаля! — простонал Джошуа. — Ах, насмешник, насмешник! Неужели вы не взглянете в лицо своей судьбе и не поймете, что наконец погибли? Однако хватит терять время. — Он взял себя в руки. — Ну-ка, пораскинем мозгами! Не время раскисать. — Диммок взглянул на раскрытые двери дома, в которых стояли два лакея, возбужденно беседуя. — Итак, вот первое, что я сделаю. Надо разговорить этих чурбанов.

Он немного отошел в сторону, выбрался из тени и бодрым шагом направился к Каса Новели.

— Что случилось? — крикнул Джошуа. — Стража в вашем доме! Кто это такой? Странные дела у вас творятся! — Он был воплощенным любопытством.

— Пресвятая Дева! — ответил один из лакеев. — Говорят, это пират, Эль Бовалле.

— Иисус! — Джошуа отступил и перекрестился. — Этот благородный господин? Вы шутите надо мной? Как же это может быть, спрашиваю я вас?

Первый лакей безнадежно покачал головой, и за него ответил второй, уже собираясь войти в дом:

— Там у нас адмирал Перинат, у него пена идет изо рта, как у бешеной собаки. — Он показал пальцем через плечо: — Это он стал кричать на шевалье.

Джошуа узнал достаточно. Лакеи ушли, вспомнив о своих обязанностях, а Джошуа устремился к Пуэрта-дель-Соль.

Он пришел вовремя: стража еще не добралась до «Восходящего солнца», чтобы обыскать комнату его господина. Диммок проскользнул черным ходом, подождал, пока судомойка повернется к нему спиной, и таким образом пробрался наверх незамеченным.

Там Джошуа проворно принялся за работу. Он вытащил из сундука колеты, трико, туфли, рубашки и часть их связал как попало в узел, а часть оставил валяться на полу.

— Мы разыграем роль вороватого слуги, — подбадривал себя Джошуа. — Вот что значит иметь голову на плечах! — Он нашел шкатулку с деньгами и раскрыл ее кинжалом. — Вот так, мы возьмем деньги и кое-что из бумаг, а шкатулку оставим, чтобы видно было, что деньги мы украли. Ха, а это что такое? — Он развернул пропуск шевалье де Гиза. — Спокойно, Джошуа, вот это пусть они найдут — нам он больше не нужен, а сэру Николасу может помочь. Пусть думают, что мы его тщетно искали. — Он огляделся вокруг и, увидя брошенный плащ, подобрал его. — Мы положим тебя в карман, и лежи там, пока тебя не найдут. — Он положил пропуск во внутренний карман и повесил плащ на заднюю стенку шкафа. — Да, мы его искали и не нашли. Он еще может вам послужить, хозяин. — Диммок отошел от шкафа. — Бодрей, Джошуа! Все еще образуется! А теперь уложим эту одежду.

Он упаковал те вещи сэра Николаса, которые мог унести, спрятал за пазуху драгоценности и захватил самое необходимое из своих собственных пожитков. Все еще не слышно было стражи, которая должна была прийти за бумагами Бовалле. Джошуа выглянул в окно, прислушался, но снизу доносился только голос трактирщика. Он вернулся к прерванной работе и устроил в комнате настоящий кавардак: запер маленький сундук, из которого все было вынуто, и взломал его, потом швырнул в него старый колет, сапог для верховой езды, пару чулок.

— Да, вот так хорошо. Подлый слуга обворовывает своего господина! Хозяин, вы должны благодарить Бога за то, что у вас такой слуга, как я! — Он отступил назад и оглядел комнату. — Да, честное слово, настоящий хаос! Что еще? Боже правый! А шпага? — Джошуа хлопнул себя по лбу и извлек из стенного шкафа шпагу работы Феррары, с тонким и гибким клинком и чашкой в виде двух раковин, отделанных золотом. — «Я жалю наверняка!» — прочел Джошуа. — Да уж, не сомневайтесь!

Внизу в гостинице все стихло, так как был уже поздний вечер. Джошуа мог ускользнуть незаметно, но он предпочел наткнуться на сонного трактирщика и, притворно вздрогнув, выругался по-французски.

— Страсти Господни! — Он сунул в руку трактирщику дукат. — Вы меня не видите, — сказал Джошуа. — Не так ли?

— Я вас вижу очень хорошо, — возразил удивленный трактирщик.

— Так дело не пойдет. Послушайте меня! — Он взял трактирщика за ухо двумя пальцами и прошептал: — Я услышал, что моего хозяина арестовали. Теперь вы меня понимаете? Ну, я думаю, его скоро отпустят, но меня здесь к тому времени не будет. — Джошуа хитро подмигнул. — В Пикардии есть маленькая ферма и аппетитная девчонка — все это можно заполучить, если у человека есть средства. — Он погладил мешочки для денег, висевшие у него на поясе, делая вид, что шатается под их весом. — Уж я не упущу случая, Пресвятая Богородица!

Кабатчик был ошеломлен. Он освободил ухо.

— Что такое? Вашего хозяина арестовали?

— Да болтают какую-то ерунду, будто он Эль Бовалле! Хо-хо, ну и сказки они рассказывают! Думается мне, их сочинил его враг — ведь вся Франция знает, что он Гиз. Но мне до этого нет дела. Я отправляюсь к границе — и слава Богу, что удалось отделаться от никудышного хозяина.

Трактирщик остался стоять, разинув рот. Он покачал головой, ничего не поняв из этих загадочных речей, и стал соображать, который может быть час. Пока он размышлял, Джошуа счел за благо исчезнуть.

Был еще один человек, которого тоже касался этот арест и которому также надо было сыграть свою роль и вести себя с осторожностью. Прием в доме Новели быстро закончился, но перед тем, как разойтись, многие гости столпились вокруг Доминики, чтобы послушать, что она скажет.

В сердце ее царило отчаяние, потому что сокол угодил в ловушку, но нужно было попытаться помочь ему. Девушка собрала все мужество и принялась обмахиваться веером. На ее бледных губах появилась недоверчивая улыбка.

— Сеньоры, мне нечего добавить к тому, что я уже сказала. Если этот человек — Эль Бовалле, то он действительно сильно изменился с тех пор, как я видела его в последний раз. Я признаю, что у него похожий цвет волос и глаз, но что до остального… Пресвятая Дева, если бы вы только видели этого пирата и слышали его чудовищный испанский! — Она звонко рассмеялась и, почувствовав, что рядом стоит ее тетка, повернулась к ней: — Итак, сеньора, вашему шевалье сильно не повезло. — Доминика понизила голос. — Перинат… — Она многозначительно взглянула и дотронулась до лба. — Потеряв корабль, он помешался на этой почве.

Дон Диего хотел заговорить, но вмешалась его мать.

— Я давно так не веселилась, — сказала она. — А сейчас я отправляюсь спать. Полагаю, утром мы узнаем что-нибудь новое. Пойдемте, дорогая. Вы с нами, дон Диего?

Он простился с ними жестом. Ему еще нужно было многое сказать, и он сгорал от нетерпения.

— Я скоро буду, сеньора. Не дожидайтесь моего возвращения.

Донья Беатриса повела племянницу проститься с хозяйкой дома.

Доминика прекрасно понимала, что сейчас ей предстоит гораздо более трудная битва, чем та, которую она выдержала. Пока они тряслись в карете по дороге домой, дону Родригесу было позволено высказываться, сколько душе угодно. Донья Беатриса откинулась на подушки и не мешала ему болтать всю дорогу. Он восклицал, удивлялся, предполагал в свое полное удовольствие, а племянница вставляла слово, когда ей это удавалось.

Так они доехали до Каса Карвальо. Донья Беатриса поднялась наверх вместе с племянницей и последовала за ней в ее комнату. Доминика прекрасно владела собой. Итак, в бой! Сейчас они померяются умом!

Донья Беатриса опустилась в кресло у окна.

— Теперь все ясно! — весело сказала она. — Какой у вас отважный возлюбленный, моя дорогая! Да, меня провели. Должно быть, я старею.

Она покачала головой.

— Боже мой, сеньора, значит, вы тоже одурачены? — презрительно спросила Доминика.

— Не заблуждайтесь, дорогая, — спокойно ответила донья Беатриса. — Я желаю ему успеха. Диего был в великом волнении, не правда ли? Да, многие из них сегодня здорово струсили. Браво, Эль Бовалле! Но я думаю, вас непременно надо увезти в деревню. — Она улыбнулась. — Очаровательный роман, моя дорогая. Как жаль, что из него ничего не выйдет.

Доминика прижала руки к вискам.

— У меня от вас просто голова раскалывается! — пожаловалась она. — Я люблю пирата? Сохрани вас Бог, сеньора, что еще вы про меня выдумаете?

Донья Беатриса кивнула.

— Прекрасно сыграно, дорогая. Вы умнее, чем я предполагала. Однако сейчас вам не надо так осторожничать. Я вовсе не желаю, чтобы ваш герой погиб. Уверяю вас, это так. Я не могу не уважать человека, столь бесстрашного. Интересно, как ему удалось пробраться со своими бумагами? Не сомневаюсь, это весьма любопытная история. Увы, я ее вряд ли услышу. — Она вздохнула. — Что касается вас, дитя мое, то вас надо как можно скорее увезти отсюда.

— Почему? — Доминика взглянула на нее с недоумением. — Неужели мне грозит опасность только из-за того, что ваш бесчестный сын обвиняет меня в том, будто мой возлюбленный — пират?

— Да, как глупо с его стороны! Безумие! — согласилась тетушка. — У него нет головы на плечах. Он наговорил достаточно, чтобы привести к нам в дом инквизицию. Это одна из причин, моя дорогая, по которой вас надо увезти и немедленно обвенчать. Мы опровергнем обвинение вас в ереси. Несомненно, если бумаги Эль Бовалле в порядке — а я не удивлюсь, если это так, — его выпустят на свободу. А человек, который, рискуя жизнью, пробрался в самое сердце Испании, вполне может похитить вас у меня из-под носа! Ну что же, дитя мое, честь ему и хвала, если он на это способен, но вы не можете ожидать, что я стану ему помогать.

— Если его бумаги в порядке, — сказала Доминика, — и он окажется тем человеком, за которого себя выдает, чего бояться?

— О, у меня тоже есть мозги. Теперь я вижу многое из того, что, признаю, прежде ускользнуло от меня. — Донья Беатриса пригладила тяжелый шелк своего платья. Она все еще улыбалась и была, как обычно, невозмутима. — Такой привлекательный мужчина — и пират. Я вовсе не виню его, моя дорогая. Вы прекрасно провели время на борту корабля, не так ли? Должно быть, это было чудесно. Допускаю, что вы немного погрустите. Это пройдет, и вы будете помнить, что на вашу долю выпало больше приключений, чем на долю чуть ли ни всех женщин в этом скучном мире. Но мы уедем из Мадрида, непременно уедем.

— Как вам угодно, сеньора. Однако вы не привели ни одного разумного довода.

Донья Беатриса взялась за свой веер.

— Я приведу вам довод, который, возможно, покажется вам разумным, дитя мое. Если вы останетесь здесь, вас могут допросить. Мне бы этого не хотелось.

— А мне бы очень хотелось, тетя. Я могу только повторить то, что уже сказала.

— У короля Филиппа и его Святой инквизиции не очень-то деликатные способы получения сведений, — мягко заметила ее тетка. — Достаточно вреда наделано и без того, чтобы вас заподозрили в ереси. — Она поднялась и своей томной походкой направилась к дверям. — Мы выдадим вас замуж, дорогая, чтобы вы были в безопасности, и придумаем какую-нибудь историю. Насколько я понимаю, дитя мое, лучше всего вы поможете своему смелому возлюбленному, если подобным образом солжете тем, кто подозревает вас и его.

На следующий день атака возобновилась, теперь со стороны дона Диего, еле сдерживавшего ярость. Он добивался, чтобы кузина вышла за него замуж, намекая, что его отец может походатайствовать за Эль Бовалле, и заверял в своих намерениях ему помочь.

Это была неправильная тактика, и Доминика презрительно скривила губы. Она прекрасно знала, что, если будет доказана личность Бовалле, его не спасет ничто на свете. Вмешается Святая инквизиция и потребует его себе. Дону Диего было вовсе не обязательно говорить, что она увидит, как ее возлюбленный горит на костре, — она это знала и, уже пережив эту ужасную картину в воображении, теперь даже не изменилась в лице. Отчаянное положение придало ей мужества и обострило ум. Девушка не колебалась, не бледнела и все еще могла презрительно смеяться.

— Это очень мило с вашей стороны, кузен! — насмешливо заметила она. — Если бы этот несчастный шевалье действительно был Эль Бовалле, я бы непременно воспользовалась вашим предложением.

О, у нее и теперь был острый как бритва язык! Она увидела, как он вспыхнул и закусил губу, и присела в реверансе.

— Но шевалье де Гиз меня не интересует, мой милый кузен, к тому же я не сомневаюсь, что он не нуждается в моей помощи.

Дон Диего схватил ее за запястье и встряхнул.

— Вы думаете, что перехитрили меня? По-вашему, я не знаю, кто такой этот малый? Ничего, вы увидите, как он будет гореть!

Доминика пренебрежительно улыбнулась:

— В самом деле? Я думаю, кузен, вы очень скоро поймете, что вы — глупец. Отпустите мою руку. Вы ничего не добьетесь подобным поведением.

Дон Диего оставил ее и отправился к матери, в раздражении кусая ногти. Спокойствие матери еще больше вывело его из себя, и он стал требовать, чтобы девушку немедленно увезли.

Донья Беатриса ласково взглянула на него. По-видимому, ее забавляло волнение сына, и она сразу же разгадала, в чем дело.

— Похоже на то, мой дорогой Диего, что вас изрядно напугал этот англичанин.

— Я не боюсь ни одного человека, сеньора, но этот дьявол… — Он перекрестился. — Тут замешано колдовство! Вы не беседовали с Перинатом. Дон Максия мне сказал, что Эль Бовалле в союзе с дьяволом. А иначе как бы он смог попасть в Испанию и потопить так много наших славных кораблей? Мы знаем, что Эль Дрейк использует черную магию, а это его ученик.

— Колдовство? — переспросила донья Беатриса, пожимая плечами. — Интересно, поможет ли ему его искусство освободиться из тюрьмы?

— Ваши слова очень легкомысленны, сеньора. Вы, вероятно, не понимаете всю опасность нашего положения. Пока этот человек жив, а моя кузина не замужем, у нас не будет ни минуты покоя! Его даже могут в любую минуту освободить! Вы об этом подумали? Перинат не пользуется доверием. Его слова может оказаться недостаточно против бумаг этого дьявола. Неужели он будет разгуливать на свободе среди нас, а вы — только сидеть и улыбаться?

— Мне еще никогда так не хотелось улыбаться, — заметила она. — Увидеть вас в таком волнении, сын мой! Мне кажется, я должна быть благодарна этому пирату. Вы ведь чуть не бросили ему перчатку в лицо!

— Я и сейчас бы поступил так же! — отрезал Диего. — Не заблуждайтесь на этот счет, сеньора: если бы мы стояли друг против друга со шпагами в руках, я бы знал, что делать. Если я чего-то боюсь, так это его дьявольских хитростей и коварства! Человек не может бороться с черной магией. Это ужасный грех и смертельная опасность! — Он снова перекрестился.

— Вы полагаете, что он унесет Доминику в клубах дыма? — осведомилась донья Беатриса. — Я нахожу вас смешным, дон Диего.

— Возможно, возможно. Сеньора, вам легко сидеть с презрительным видом, но ведь это не вы имели с ним дело!

— Мы с ним прелестно проводили время. Он очень смелый разбойник, а я таких люблю. Кроме того, — ее веер продолжал ритмично двигаться, — мне нравится его жизнерадостность. В общем, он настоящий мужчина. Мне будет жаль, если он не выпутается.

— Вам будет жаль! — возмутился Диего. — О, сеньора, может быть, вы подведете к нему мою кузину и скажете: «Благослови вас Боже, пират, возьмите мою племянницу»?

— С вашей стороны глупо задавать мне такой вопрос, — невозмутимо ответила его мать. — Я ему такой же враг, как и вы, но в отличие от вас, сын мой, я наделена даром уважать своих недругов. Вы можете себе на здоровье придумывать кошмары о колдовстве, но меня это не трогает. Я уверена, что этот человек рассмеялся бы, если бы мог вас услышать.

Он ухватился за эти слова.

— Да, сеньора, да! И вы станете меня уверять, что это не сам Сатана заставляет его смеяться? Вы будете уверять меня, что обыкновенный человек станет смеяться, как этот колдун, перед лицом смерти, когда вокруг него трупы? Перинату было что рассказать.

— Не сомневаюсь в этом, — согласилась донья Беатриса. — Слава Богу, мне не пришлось его слушать. Готова поклясться своей жизнью, что все чудеса, которые вы и подобные вам приписывают ему, — это чудеса мужества. Эль Бовалле захватывает галеон — вы кричите: колдовство! Он грабит город — снова колдовство! Он отправляется за романтическим приключением в Испанию — самое мерзкое волшебство! Ну что же, я скажу вам, что я думаю, а я не считаю себя дурой. Он англичанин, и поэтому слегка безумен; он влюбленный, и поэтому беспечен. А если он смеется, так это потому, что он из тех мужчин, которые будут смеяться, даже если им придется за это умереть. Вот и все его колдовство. — Она зевнула. — Я уверена, что он будет смеяться, когда его поведут на костер, чего, боюсь, ему не миновать. Вы утомляете меня, дон Диего, и заставляете сердиться на саму себя за то, что я произвела на свет дурака.

— Очень хорошо, сеньора, — раздраженно ответил ее сын. — Но вы увезете мою кузину в деревню?

— Разумеется, — сказала донья Беатриса.

— Немедленно, сеньора, со всей скоростью, на которую вы способны!

Она на мгновение подняла веки.

— Я уеду из Мадрида в Васконосу во вторник, как мы договорились, сын мой.

— Это безумие! — воскликнул он и прошелся по комнате.

Донья Беатриса прилегла на кушетку и раскинулась на ней весьма непринужденно.

— Вы так думаете? — кротко спросила она. — Возможно, я вижу дальше вас. Весь Мадрид знает, что я уезжаю в Васконосу во вторник. Как вы полагаете, что будет думать Мадрид, если я внезапно сорвусь с места? Единственное, что может заставить меня ускорить отъезд, — это прибытие Тобара. Умоляю, ступайте докучать своими страхами вашему отцу и избавьте меня от этого. — Она прикрыла глаза, видимо собираясь вздремнуть.

Диего остановился, задумался и наконец неохотно вымолвил:

— Я об этом не подумал.

— Конечно, — ответила донья Беатриса, даже не потрудившись открыть глаза. — Мне кажется, вы вообще не привыкли думать. Я бы хотела, чтобы вы меня покинули: вы мешаете моему отдыху без всяких видимых причин.

— Мне хочется надеяться, что вам не помешает большее несчастье, нежели мое присутствие, сеньора! — сказал он. — Вы предпочитаете насмехаться и считать себя мудрее, чем все мы, но вот что я вам скажу: я предупрежу отца, что если этот дьявол удерет из тюрьмы, за ним нужно немедленно послать королевскую стражу в Васко-носу!

— Непременно, — согласилась донья Беатриса. — Пойдите и предупредите его немедленно.

На следующее утро после этого странного ареста секретарь, неслыханно осмелевший от потрясающей новости, оторвал короля Филиппа от молитвы. Забыв о времени и месте, он выпалил своему господину, что Эль Бовалле арестован. Филипп никак не отреагировал на это сообщение и продолжал молиться.

Секретарь сделался пунцовым и отступил назад. Король Филипп закончил молиться и величавой походкой направился в кабинет.

Там он уселся за свой стол, поставил подагрическую ногу на обитую бархатом скамеечку и задумался над каким-то документом. На полях были старательно записаны примечания. Король Филипп отложил перо и поднял на секретаря глаза с нависшими веками.

Васкес, все еще взбудораженный, повторил свою новость.

— Сир, Эль Бовалле вчера вечером был схвачен в доме Новели.

Филипп с минуту поразмышлял над этими словами.

— Это невозможно, — наконец сказал он. — Объяснитесь.

Тогда история была рассказана полностью, правда, в несколько искаженном виде, однако и теперь она оставалась захватывающей. Васкес слышал от адмирала Перината, что шевалье де Гиз — не кто иной, как Эль Бовалле, ужасный пират. Шевалье схватили, и в приемной люди, которые умоляют его величество об аудиенции.

Филипп мигнул, но остался неподвижен.

— Шевалье де Гиз, — медленно произнес он. — Его бумаги были в порядке. — Король спокойно взглянул на Васкеса. — Он во всем признался?

— Нет, государь, думаю, что нет. Уверен, что он сразу же послал к французскому послу с просьбой о защите. Но дон Максия де Перинат…

Филипп взглянул на свои сложенные руки.

— Перинат — бездарность, — заявил он. — Тот, кто ошибся раз, может ошибиться снова. Эта история кажется мне глупой. Я хочу увидеть мсье де Ловиньера.

Минуту спустя неторопливо вошел французский посол и поклонился. У него было несколько обеспокоенное выражение лица, но он не спешил перейти к делу. Начав с любезностей, посол принялся затем распространяться на какую-то незначительную тему. Наконец Филипп остановил его:

— Вы пришли по какому-то срочному делу, сеньор. Расскажите мне о нем.

Посол снова поклонился.

— Я явился по делу о странном аресте шевалье де Гиза, сир, — сказал он и умолк, как бы не представляя, что говорить дальше.

Филипп слегка махнул рукой.

— Не спешите, сеньор, — любезно промолвил он. — Я понимаю, что вы встревожены. Вы можете мне полностью довериться.

Это было сказано, чтобы посол чувствовал себя непринужденно. Де Ловиньер, давно знавший Филиппа, наклонил голову с легкой иронической улыбкой. Его ирония осталась незамеченной.

— Сир, шевалье, как подданный Франции, послал ко мне, прося о защите, — сказал он напрямик. — Я действительно встревожен. Насколько я понял, его арестовали по подозрению в том, что он — ни больше ни меньше как сэр Николас Бовалле, морской разбойник. Моим первым порывом, сир, было рассмеяться над таким нелепым обвинением.

Филипп соединил кончики пальцев, наблюдая за послом.

— Продолжайте, сеньор.

— Шевалье, естественно, отрицает это, сир. Его бумаги в порядке. В том, что я слышал, я не вижу ни единого доказательства, подтверждающего это обвинение, за исключением слов дона Максии де Перината. Я видел дона Максию, сир, и должен смиренно признаться, что, хотя он производит впечатление человека вполне убежденного, я не могу считать его убежденность достаточным свидетельством против шевалье. Кроме того, сир, по-видимому, некая дама, которая была пленницей этого самого Бовалле несколько месяцев тому назад, полностью отрицает, что этот человек — он.

— Я не считаю возможным, сеньор, чтобы Эль Бовалле оказался в Испании, — спокойно сказал Филипп. — Вы пришли просить о его освобождении?

Посол колебался.

— Сир, это очень странное и сложное дело, — сказал он. — Я ни в коем случае не хотел бы действовать второпях.

— Не сомневайтесь, сеньор, что мы ничего не сделаем, не обдумав как следует, — заверил его Филипп. — Вы опознали шевалье?

Снова возникла минутная заминка.

— Я не могу это сделать, сир. Я не слишком хорошо знаком с членами семейства Гизов. Насколько я помню, я никогда не встречал этого человека. Однако судя по тому, что я знаю об этой семье, я с того самого момента, как увидел его, заподозрил, что этот человек не тот, за кого себя выдает. Мне кажется, что шевалье де Гиз должен быть моложе, кроме того, я не нахожу ни малейшего сходства с Гизами.

Филипп взвесил это.

— Так бывает, сеньор, — заметил он.

— Конечно, сир. Я вполне могу ошибиться. Но после первой встречи с этим человеком я написал во Францию, чтобы кое-что разузнать о нем. Нужно дождаться ответа на мое письмо, и тогда я смогу с полной уверенностью сказать, шевалье это или нет. Я пришел сегодня, сир, чтобы смиренно умолять вас набраться терпения на несколько недель — фактически, воздержаться от вмешательства, пока я не получу ответ на свое письмо.

Филипп медленно кивнул.

— Мы не будем ничего делать поспешно, — заверил он посла. — Мы должны все это обдумать и дадим вам знать о нашем решении, сеньор. Уверяю вас, что для нас крайне нежелательно преследовать судебным порядком подданного нашего французского кузена.

— Я должен поблагодарить ваше величество за любезность, — сказал де Ловиньер, склоняясь над холодной рукой короля.

Его вывели из кабинета, и он, не задерживаясь, прошел через приемную. Перинат попытался его остановить и о чем-то нетерпеливо спросил, но де Ловиньер отвечал уклончиво и удалился.

Король не желал видеть дона Максию де Перината.

— Нам незачем выслушивать дона Максию, — холодно сказал он. — Он даст свои показания алькальду несколько позже. Пригласите дона Кристобаля де Порреса.

Дон Кристобаль, командир кастильской стражи, комендант казарм, куда был помещен Бовалле, ожидал в приемной вызова короля. Это был человек лет сорока, высокий и смуглый, с тонким ртом и черными усами и бородкой. У него было серьезное выражение лица. Он вошел очень быстрым шагом и, остановившись у дверей, низко поклонился.

— Сир!

— Мы послали за вами, сеньор, чтобы расспросить о деле, касающемся вашего пленника. Я не совсем понял, почему была вызвана стража.

— Сир, Каса Новели находится рядом с казармами, — ответил Поррес. — Прибежал какой-то сеньор, который ужасно спешил, с сообщением, что схвачен Эль Бовалле. Возможно, мой лейтенант Круса действовал недостаточно обдуманно. Я держу этого человека под стражей в ожидании приказаний вашего величества.

Очевидно, Филипп был удовлетворен, поскольку он минуты две не произносил ни слова, глядя перед собой с отсутствующим видом. Вскоре король снова взглянул на Порреса и отрывисто заговорил:

— Давайте обыщем его вещи. Нам нужно, чтобы вы держали шевалье под надзором, дон Кристобаль, пока мы не отдадим вам дальнейших распоряжений. Если он путешествует со слугой… — Он сделал паузу. — Наверно, было бы неплохо его допросить.

— Сир!..

Филипп ждал.

— Мы сочли, сир, что будет уместно послать сегодня ранним утром в гостиницу, где проживал шевалье. Не знаю, одобрит ли это ваше величество, но учитывая… то, что обвинение было такого рода… были опасения…

— Успокойтесь, сеньор.

— Короче говоря, сир, прислушавшись к совету дона Максии де Перината, я приказал произвести обыск имущества шевалье и задержать слугу, полагая, что ваше величество одобрит эти меры.

— Вы поступили опрометчиво, — сказал Филипп. — Такие решения не принимают, не обдумав все как следует. Продолжайте.

— Я прошу прощения у вашего величества, если поступил неправильно. Когда мои люди пришли в гостиницу, они обнаружили, что… что вещи шевалье разбросаны, его сундуки и шкатулка для денег взломаны и пусты. Исчезли его деньги, драгоценности, шпага работы Феррары, лучшее из его платья — короче, это похоже на ограбление, совершенное слугой, который сбежал.

— Который сбежал, — повторил король. — Однако продолжайте, сеньор.

— Нам это показалось подозрительным обстоятельством, сир, но когда допросили трактирщика, он признался, что прошлой ночью беседовал со слугой, который, по всей видимости, удирал. Этот человек рассказывает, что у слуги был довольный вид и он говорил о своем везении и о том, что если его господина посадят в тюрьму, тем лучше, поскольку он не собирается упускать такой случай.

— Возможно! — сказал Филипп. — Однако это вполне может оказаться уловкой. Мы должны рассмотреть дело со всех сторон, дон Кристобаль. Что сказал шевалье?

Дон Кристобаль довольно печально улыбнулся.

— Сир, шевалье выказал вполне естественный гнев и фактически требует — весьма повышенным тоном, — чтобы мы занялись поисками этого парня. Он желает, чтобы мы послали за ним погоню к границе, так как остался без денег. Шевалье особенно разъярился, узнав о пропаже своей шпаги. Он вскочил, сир, и пожелал узнать, забрал ли ее с собой слуга, а услышав, что ее не нашли, пришел в настоящую ярость. Затем шевалье спросил, что стало с его бумагами, и мне показалось, — а я внимательно следил за ним, — что он испытал большое облегчение, узнав, что они на месте.

— Ах, так бумаги не пропали? — спросил Филипп.

— Сир, их обнаружили во внутреннем кармане плаща. Я полагаю, что этот человек не увидел их в спешке. На полу было найдено портмоне со старыми счетами, и больше в нем ничего не было. Белье шевалье было вывернуто, как будто слуга что-то искал, и мы нашли еще кое-что из одежды.

— Пусть все это отнесут к шевалье, — распорядился Филипп. — Это деликатный вопрос, сеньор, который мы должны тщательно рассмотреть.

Позади него тихо растворилась дверь, и из внутренних покоев, находившихся за спиной короля Филиппа, вышел человек в монашеском одеянии. Тонкие губы Филиппа раскрылись в улыбке, обнажившей желтые и довольно острые зубы.

— Вы пришли вовремя, отец.

Священник незаметно подошел к окну, но обернулся на слова Филиппа и приблизился к креслу короля. Это был отец Аллен, английский иезуит, всегда находившийся под боком у Филиппа.

— Я вам нужен, сир?

— Вы можете мне понадобиться, отец, — осторожно ответил Филипп. — Под стражей находится человек, которого обвиняют в том, что он пират Бовалле.

— Я кое-что слышал об этом от фрея Луиса, сир.

— Отец, вы знаете этого Бовалле? — прямо спросил Филипп.

— К сожалению, нет, сир. Я видел его отца, но о сыновьях знаю только понаслышке.

— Жаль. — Улыбка исчезла с лица Филиппа. Некоторое время он созерцал противоположную стену. — Не понимаю, что он делает в Испании, — сказал король и замолк, ожидая ответа.

Ему ответил Поррес:

— Это очень странная история, государь, почти невероятная. Я слышал от дона Диего де Карвальо, что Эль Бовалле приехал в Испанию, чтобы увезти его кузину, донью Доминику де Рада и Сильва.

Филипп посмотрел на него. Было ясно, что такой безумный поступок выходит за пределы понимания его католического величества.

Тут заговорил отец Аллен, стоявший за креслом короля:

— У Бовалле не было необходимости приезжать в Испанию, если такова была его цель.

— Совершенно верно, — кивнул Филипп. — К тому же такому человеку, как Бовалле, невозможно пробраться в Испанию.

— Что касается этого, сир, — отец Аллен пожал плечами, — существуют способы, как это сделать, если человек достаточно смел.

Тут за спиной Филиппа заговорил еще один голос:

— Человек в союзе с силами Тьмы смог бы это совершить. — В комнату тихо вошел монах доминиканского ордена. Капюшон затенял его лицо, но темные глаза горели мрачным огнем. Он сделал еще несколько шагов. — Я думал об этом, государь. — Монах тяжело вздохнул. — Кто скажет, на что способен такой человек?

Еле уловимая пренебрежительная улыбка пробежала по губам отца Аллена, но он промолчал.

— Подумайте, сир, по какому ужасному поручению мог прибыть этот человек, — настаивал фрей Луис вполголоса.

Филипп перевел на него взгляд.

— По какому же? — спросил он, озадаченный словами доминиканца.

— Государь, откуда мы можем знать, остановится ли Бовалле даже перед тем, чтобы посягнуть на жизнь вашего величества? — Фрей Луис сунул руки в широкие рукава своей рясы, не отрывая глаз от короля.

Филипп переложил какие-то бумаги на столе. Он обдумал сказанное и обнаружил ошибку.

— Если бы у него было подобное поручение, фрей Луис, он бы сделал попытку, когда я принимал его в этой комнате и с нами были только вы, — сказал он.

— Сир, кто знает, какими коварными путями идет Сатана к своей цели?

Тут вмешался дон Кристобаль:

— Не думаю, сир, чтобы у этого человека было такое поручение. На основании того, что я видел, я скорей бы поверил объяснению дона Диего де Карвальо.

Но король Филипп был вовсе не склонен этому поверить. Его прозаичный ум отверг предположение Диего, сочтя его самым диким.

— Нужно провести испытание, — размышлял он. — К примеру, простую мессу.

Дон Кристобаль кашлянул. Тусклые глаза остановились на его лице.

— Вы хотели что-то сказать, сеньор?

— Сир, шевалье сам внес это предложение.

Филипп взглянул на иезуита. Отец Аллен вкрадчиво заговорил:

— Это умно с его стороны. Но вам следует знать, государь, что прошло не так много времени с тех пор, как Бовалле придерживались истинной веры. Этот человек почти наверняка с триумфом выдержит подобное испытание.

Снова заговорил фрей Луис:

— У Святой инквизиции существуют испытания, которые труднее пройти. Мы должны подумать о душе, сир. Пусть этот человек будет передан Церкви, милосердие которой безгранично.

Филипп положил руку на стол.

— Еретик любой страны, фрей Луис, принадлежит Церкви. Я не такой непокорный сын Христа, чтобы укрывать от Церкви еретика, будь он знаменитым пиратом или мирным горожанином, — сказал он сурово. — Как врага Испании, Бовалле должна судить гражданская власть, но мне следует подумать о душе, которую нужно спасти любой ценой. Его требует Церковь.

— Ваше величество — верный сын Церкви, — сказал отец Аллен. — Это хорошо известно. Я смиренно предложу строго придерживаться обвинения в ереси.

Наступила короткая пауза. Дон Кристобаль терпеливо ждал, стоя у занавеса, скрывавшего дверь. Глаза короля были прикрыты — он размышлял и походил сейчас на пресыщенного хищника. О том, какие мысли проносятся в этом извилистом мозгу, не мог догадаться даже отец Аллен.

— Пока что нет оснований для подозрения в ереси, — наконец сказал король. — Мы должны помнить, отец, что имеем дело с подданным Франции.

Отец Аллен наклонил голову и отступил. Теперь дело прояснилось. Филипп не желал нанести оскорбление королю Франции по такому пустячному поводу; кроме того, ему не хотелось, чтобы стало известно о его тайных сношениях с Гизами. Отец Аллен прекрасно знал, что он боится, как бы шевалье де Гиз не проговорился, и не хочет рисковать.

Фрей Луис был не иезуитом, а монахом, имевшим единственную цель и одержимым одной навязчивой идеей, и он не так ясно читал, что у короля на уме. Впрочем, даже если бы он обладал этой способностью, то не понял бы сложностей, с которыми приходилось считаться Филиппу. Его вера была проста и пылала, как всепожирающее пламя. Он никогда бы не стал брать в расчет земные соображения.

— Его требует инквизиция, — заявил он. — Еще не поздно спасти его душу, вызволив из бездны.

Король слушал вполуха.

— Мы ничего не добьемся спешкой, — сказал он. — Вы считаете, фрей Луис, что этот человек — Бовалле. Я в этом сомневаюсь. Я выслушал разные дикие выдумки, и они меня не убедили.

— Сир, Святая инквизиция прежде всего деликатна и бесконечно справедлива, — серьезно сказал фрей Луис. — Она не делает поспешных выводов, и верному сыну Христа нечего бояться попасть к ней в руки. Если этот человек — шевалье, он не может возражать против того, чтобы предстать перед трибуналом, назначенным для его проверки.

Филипп молча слушал.

— Верно, — задумчиво согласился он. — Тут не может быть никаких возражений. Сын Христа не станет уклоняться от такого испытания.

Он замолчал и нахмурился. Ему было хорошо известно, что во время таких испытаний многое всплывает наружу, и не исключено, что в данном случае обнаружится больше, чем хотелось бы его величеству. Король ясно видел, что это еще один пример, подтверждающий, насколько верен его принцип — действовать только по зрелом размышлении. Его чело прояснилось, и он повторил свою мысль:

— Мы ничего не выиграем от чрезмерной поспешности. Если окажется, что этот человек — не шевалье де Гиз, я буду знать, как действовать. До того времени, как я получу сведения от мсье де Ловиньера, шевалье будет содержаться под стражей.

Он повернулся к Порресу.

— Это поручается вам, сеньор. Вы будете с ним любезны, но пусть он находится под стражей. К нему нужно относиться весьма почтительно, — медленно проговорил Филипп. — Он поймет, в каком затруднительном положении мы находимся. Но мы не желаем, чтобы ему было выказано хотя бы малейшее неуважение.

Дон Кристобаль был слегка озадачен.

— Простите, сир, он должен оставаться в заключении или его можно выпустить на свободу?

Такая непонятливость пришлась Филиппу не по вкусу. Он еще сильнее нахмурился. Отец Аллен решил вмешаться.

— Сир, если этот человек — Бовалле, его надо очень зорко охранять.

— Верно, — сказал король. — Мы должны думать о безопасности своего королевства. Сеньор, есть у вас какое-нибудь помещение, где его можно держать, не рискуя? Какая-нибудь комната, из которой невозможно выйти? Мы не имеем в виду тюремную камеру.

— Да, сир, он находится сейчас именно в такой комнате — до получения ваших приказаний.

— Нет никакой необходимости оскорблять того, кто вполне может быть неповинен в том, в чем его обвиняют, — промолвил Филипп. — Достаточно замка и часового за дверью. Вы об этом позаботитесь, сеньор. Мы возлагаем на вас ответственность за его сохранность и благополучие. Вы будете наблюдать за его поведением и докладывать нам о малейшей попытке к бегству.

Дон Кристобаль поклонился.

— Я сделаю все, чтобы выполнить приказ вашего величества, — сказал он и удалился с поклоном.

Доминике не приходило вызова на допрос из Алькасара. Дон Родригес, с беспокойством ожидавший этого, разузнал следующее: во-первых, шевалье содержится под стражей в ожидании ответа из Франции; во-вторых, его величество не произнес ни слова относительно доньи Доминики; в-третьих, дон Мигель де Тобар отправился в Мадрид раньше, чем предполагал, и, вероятно, прибудет через несколько дней.

Донье Беатрисе волей-неволей пришлось взяться за дело. Вздохнув по этому поводу, она сказала, что все это очень утомительно и тяжко, но раз на донью Доминику не пало подозрение, нет причин, почему бы им не выехать в субботу.

Услышав это, Доминика впала в уныние. Она сама не знала, на что надеется, оставаясь в Мадриде. Но мысль о том, чтобы уехать из Мадрида так далеко на север, наполняла ее сердце отчаянием. Правда, оставаясь, она ничем не могла помочь Бовалле, но как можно уехать, зная, что он в такой опасности?

Девушка не промолвила ни слова, а только наклонила голову и постаралась выглядеть безразличной. На самом деле она места себе не находила от беспокойства. Одному Богу известно, что сделают с Бовалле, когда ее увезут на север. Доминика слышала, что те, кто попадал в руки инквизиции, иногда бесследно исчезали. Ей оставалось только тайно молиться. Теперь ее уже не волновала собственная судьба. Девушка с полным равнодушием заметила в поведении кузена признаки явного удовлетворения, что, как она догадывалась, не предвещало ничего хорошего. Однако это больше не имело значения. Если Бовалле умрет, они могут делать с ней, что им угодно.

Дон Диего покинул Мадрид на день раньше, чем его мать и кузина. Выражение лица Доминики нисколько не изменилось, когда она услышала о его планах, а донья Беатриса лениво протянула:

— Вы не едете с нами?

Диего очень непринужденно ответил, что выедет раньше, дабы все подготовить к их приезду в Васконосу. Он не сомневался, что телохранители Карвальо — достаточная защита для их кареты.

Донья Беатриса, прищурившись, взглянула на него, но ограничилась замечанием:

— Вы не очень галантны, сын мой.

За отъездом Диего наблюдал один человек, о котором он ничего не знал. Джошуа, который искал случая переговорить с Доминикой, слонялся вблизи Каса Карвальо. Он увидел, как в пятницу дон Диего отправился в путь со своим слугой и двумя лакеями, которые вели вьючных лошадей. Длинный нос Джошуа учуял неладное. Прислонившись к нагретой солнцем стене, он ковырял в зубах, но ушки у него были на макушке, а глаза зорко смотрели из-под низко опущенных полей шляпы. Случайное слово, которое обронил один из лакеев, привязывавших тюк на спину лошади, открыло ему их цель. Впрочем, в этом не было особой необходимости, так как он не заблуждался на этот счет. Джошуа наблюдал, как дон Диего вскакивает на коня и подбирает поводья, услышал, как он приказывает лакеям торопиться в путь, и, наконец, увидел, как он отъезжает, и сделал свои собственные выводы.

— Да, спеши, негодяй! — сказал Диммок вслед дону Диего. — Не теряй времени, потому что вслед за тобой отправится Бешеный Ник, можешь не сомневаться! Мерзавец и прохвост! Грязная тварь, питающаяся падалью! Как приятно было бы отрезать ему нос! Я как-нибудь подам хозяину такую мысль. — Он тяжело вздохнул. — Насколько я понимаю, хозяин, вам бы не мешало поскорее выбраться из-под ареста. Тут затевается недоброе. Если бы я только мог переговорить с сеньорой и узнать, какие у них планы! Чтоб всем бабам пусто было!

Прошел час, и наконец Джошуа был вознагражден за свое терпеливое ожидание. Появилась Доминика в сопровождении своей служанки и, как и надеялся Джошуа, отправилась в соседнюю церковь послушать мессу. Она бросила на него взгляд, но не узнала. Да и кто бы узнал осанистого Джошуа в скромном, гладко выбритом субъекте! Он был одет как стесненный в средствах писарь; не осталось и следа от щегольских усиков и бородки и от важной походки. Смиренная личность последовала за доньей Доминикой в церковь, держась от нее на почтительном расстоянии.

Она села на незанятую скамью в самом конце. Джошуа дождался, пока старая Кармелита склонилась над четками и забормотала молитвы. Тогда он уселся на ту же скамью и стал потихоньку придвигаться к сеньоре.

Глаза Доминики были открыты, и она смотрела прямо перед собой. Почувствовав, что рядом кто-то есть, девушка повернула голову к Джошуа. Она рассердилась на это вторжение: он увидел, как глаза ее гневно сверкнули. Джошуа взглянул на нее, приложил палец к губам и исподтишка поманил поближе.

Доминика не узнала слугу, и ее высокомерный взгляд привел его в замешательство. Он не знал, что делать, и не осмеливался приблизиться, чтобы не заметила служанка. Джошуа умоляюще взглянул на Доминику, но она отвернулась. Быстро оглядевшись, Джошуа убедился, что в церкви мало народу, и, склонив голову, прошептал:

— Сеньора, «Не вешать нос!».

Бросив на нее украдкой взгляд, Джошуа понял, что Доминика услышала: теперь она пристально смотрела на него. Он снова поманил ее. Девушка уронила требник и, наклонившись, чтобы поднять его, пересела поближе к Джошуа.

Он перебирал четки, притворяясь, что молится.

— Сеньорита, вы не узнали меня. Я Джошуа Диммок. Правда, я сбрил бороду, но что с того? Только будьте осторожны!

Доминика незаметно взглянула на него и встретилась с хитрыми серыми глазами. Наконец она узнала Джошуа и, опустив голову, спрятала лицо в ладонях.

— Это вы! О, что вам известно?

— Он под стражей. Не падайте духом, сеньорита! Я здесь для того, чтобы узнать, что у вас происходит. Вы уезжаете во вторник?

— В субботу, — прошептала Доминика. — Завтра. Он вас послал? Вам удалось с ним переговорить?

— Нет. Не отчаивайтесь, сеньорита, и верьте. Он освободится.

Она протяжно вздохнула.

— Я привела его к гибели.

Втайне Джошуа был полностью с ней согласен. «Было заметно, — рассказывал он впоследствии, — что она не совсем понимала, что и меня привела туда же. Но я не стал на этом останавливаться».

Несмотря на это тайное убеждение, забота о чести хозяина заставила Джошуа дать ей понять, что она тут ни при чем.

— Сеньорита, — довольно сухо прошептал он в ответ, — насколько мне известно, моего хозяина ведут только его собственные желания, и ничего больше. Оставим это. Я знаю о ваших планах, теперь мне остается переговорить с сэром Николасом.

Доминика недоверчиво взглянула на него:

— Это так легко? Вы сможете это сделать?

— Это будет нелегко, — сурово ответил Джошуа, — но, конечно, я это сделаю. Приободритесь, сеньорита. Верьте мне и верьте моему хозяину. Не будем больше об этом рискованном деле!

Он осторожно отодвинулся от нее, и она сделала вид, что молится.

Ее странным образом утешила беседа с Джошуа. Он говорил с уверенностью, которую сам не испытывал, о чем она не подозревала. Доминика все еще сомневалась в успехе, но теперь у нее появилась надежда. Раз Джошуа, так хорошо знавший Бовалле, не унывал, она тоже могла рассчитывать на счастливый исход.

Возможно, Джошуа только притворялся бодрым, но для такого боязливого существа, каким он себя объявил, он был весьма хладнокровен. Теперь он жил в убогой таверне, находившейся в беднейшей части города. Если бы ему удалось увидеть хозяина, у него осталось бы только одно сожаление — о потере своих бравых усиков.

— Увы! — скорбно говорил себе Джошуа. — Я, который, как мне кажется, был представительным мужчиной, теперь похож на какого-то заморыша писца. — Он плюнул. — Но довольно об этом. Бесполезно оплакивать мои усы. Потерю бороды я перенес легче — это можно назвать превратностями войны. Но усы — это уже серьезно. Пожалуй, они были не хуже, чем у самого Бовалле, и очень мне шли. Черт бы побрал все на свете! Однако хватит переливать из пустого в порожнее. Я не жалуюсь. — Джошуа двинулся к своей таверне. — Что же дальше, должен я себя спросить. Сможете ли вы выбраться из заточения, хозяин? Нет, мы должны признать, что это невозможно. — Он выпятил грудь и зашагал важной походкой. — Ха, но мы же не знаем такого слова. У нас еще есть кое-какие хитрости про запас, чтобы одурачить этих испанских олухов. Чего это я раскис? Он же мне сказал, что сбежит, если попадется. Возможно, мы немного прихвастнули — самую малость. — Диммок слегка покачал головой. — Хозяин, если бы я знал, каким способом вы это сделаете… Однако не сомневаюсь, что способ найдется. Я должен затаиться, как мне приказано, и смотреть в оба. Больше пока ничего не нужно, или я расстрою ваши тайные планы. Мужайся, Джошуа!

Затем слуга сосредоточился на вопросе об отъезде Доминики. Он чуял тут подвох, ощетинивался, как пес, и грозил кулаком воображаемому дону Диего.

— Помяните мое слово, мастер Висельник, мы еще вас в порошок сотрем! Сэр Николас, вам бы надо немедленно показать вашим стражникам, чего вы стоите, потому что все это мне не нравится. Давайте-ка подумаем, за какое время карета доберется до Васконосы? Дороги плохие, это так, зато не было дождя — значит, не будет грязи, так что карета не увязнет. Им придется менять лошадей, как я слышал, на каждой станции. Примерно десять дней при быстрой езде. А для человека, скачущего во весь опор, как мы это умеем? Да, вот еще один вопрос, который мне надо решить. — Он ускорил шаг. — Это вопрос о лошадях. Нам нужно тихонько разузнать, на каких станциях можно купить лошадь по дороге. Чтоб им пусто было, мне пришлось оставить прекрасную кобылу сэра Николаса. А если сэр Николас появится внезапно, что вполне вероятно? Что он закричит первым делом? «Лошадей, Джошуа!» Верно. А что мы ответим? Конечно, придется выложить деньги за пару хороших лошадей, чтобы они были наготове. Да, вот что значит иметь голову на плечах! Хозяин, если бы только я знал, где вы и что с вами делают!

Вероятно, Джошуа бы утешился, если бы знал, что сэра Николаса поместили в прекрасной комнате, что с ним чрезвычайно любезно обращаются и что он может получить все, что пожелает, по первому требованию.

Дон Кристобаль навещал его каждый день и был весьма обходителен. Это от него сэр Николас узнал, что во Францию отправлен посыльный, чтобы разузнать более подробно о его личности. Услышав это, он невольно рассмеялся. Значит, сеть затягивается. Дон Кристобаль расценил этот смех как презрительную насмешку и не удивился ему. Он изо всех сил старался быть любезным. Комендант остро ощущал сложность своего положения, и ему ни за что не хотелось — на случай, если шевалье выйдет на свободу, — чтобы у его пленника был повод жаловаться на то, как с ним обходились во время заключения.

Дон Кристобаль много раз беседовал с шевалье и все больше убеждался, что Перинат совершил какую-то нелепую ошибку. Комендант не мог себе представить, чтобы у человека, который знал, что находится в такой опасности, был столь беззаботный вид и чтобы он мог так весело острить. Если бы этот человек был Бовалле, в нем непременно проявились бы какие-то признаки беспокойства. Как-то раз дон Кристобаль выразил надежду, что все окончится благополучно для шевалье, и намекнул на инквизицию, внимательно наблюдая за Бовалле.

Он ничего этим не добился. Черные брови взлетели в неподдельном изумлении, а улыбка сделалась еще веселее.

— Страсти Господни! — сказал Бовалле с шутливой тревогой. — Я тоже на это надеюсь!

Было совершенно очевидно, что он не сомневается в благополучном исходе. Дон Кристобаль почувствовал, что заключенный успешно выдержал и это испытание.

Вскоре шевалье попросил, чтобы ему разрешили прогулки. Дон Кристобаль был вынужден признать, что это разумная просьба, и принял меры, чтобы удовлетворить ее. Бовалле было дозволено каждый день в течение часа гулять по двору под наблюдением двух часовых, карауливших его.

Эта просьба была вызвана не только желанием размяться: сэр Николас, которого привели в казармы ночью, до сих пор не имел возможности оглядеться. Прогулка по двору дала бы ему возможность составить в уме план здания, что было необходимо человеку, вынашивающему планы побега.

Еще раньше, выглянув в окно, Бовалле узнал, что его комната находится на втором этаже. Окно выходило на тихую улицу, по другую сторону которой располагалась глухая стена. Он не стал зря тратить время, так как, даже если бы удалось выломать решетку из окна, невозможно было прыгнуть с такой высоты. Надо было искать другой путь.

Когда явилась стража, чтобы вывести его во двор, Бовалле обнаружил, что комната выходит в каменный коридор, или крытую аркаду, сквозь высокие арки которой открывался вид на мощеный двор. По-видимому, казармы представляли собой прямоугольник, внутри которого был двор. Насколько понял Бовалле, коридор огибал этот двор и двери располагались с внутренней стороны. Выйдя из комнаты, он быстро огляделся и обнаружил винтовую лестницу слева в стене — там, где коридор поворачивал под прямым углом и шел вдоль южной стороны двора.

Караульные вместе с Бовалле пошли направо и повели его по длинному коридору в дальний угол, свернув затем в северную часть. Сэр Николас прикинул в уме, что длина коридора примерно девяносто — сто футов. На северной стороне была большая лестница — очевидно, главная лестница здания, которая вела вверх от сводчатого входа в солдатские казармы.

Они спустились по этой лестнице, и сэр Николас оказался во дворе. В глаза ему светило солнце. На северной стороне была арка, выходившая на улицу. Там стояли часовые. По одну сторону от арки располагалась лестница, по которой он спустился, по другую — закрытая дверь.

Они медленно прогуливались по двору. На первом этаже был точно такой коридор, как на втором. Сэр Николас увидел, что есть еще один этаж, но там был закрытый коридор с окнами, расположенными на расстоянии примерно восьми футов друг от друга. Окна шли вокруг всего двора, и у каждого был маленький полукруглый балкон, типичный для испанских строений. Крыша была плоская, с дымовыми трубами.

Сэр Николас продолжил прогулку, шагая между двумя стражниками и, как обычно, дружелюбно с ними болтая. Первое время они смотрели на него круглыми от изумления глазами и видели в нем ужасного пирата, но это продолжалось недолго. Они пришли к выводу, что этого приятного господина несправедливо держат взаперти. Он никогда не проявлял ни малейшего желания сбежать, острил и, по их мнению, был слишком благородного происхождения, чтобы оказаться английским пиратом. Стражники охотно беседовали с ним, не видя в его вопросах ничего предосудительного. Бовалле небрежно поинтересовался кастильской стражей и выразил удивление, услышав, как много солдат здесь собралось. Однако это не удивительно, признал он и одобрительно огляделся.

— Готов поклясться, что в здании такого размера можно разместить еще человек сто, — заметил он.

— В случае необходимости даже больше, сеньор, — ответил один из солдат. — Там наверху есть еще комнаты, — кивнул он в сторону третьего этажа, — которые стоят пустые.

Второй солдат не согласился с этим утверждением.

— Нет, здесь не разместить столько народа. Есть еще конюшни, и нужно отвести помещение для припасов. Тут не так много места, как кажется, сеньор. Один только арсенал, вон там, занимает большую площадь, и там никто не живет, а на верхнем этаже тоже должно быть караульное помещение.

— Но можно разместить сто человек на одной только стороне здания, — возразил сэр Николас. — Четыре стороны… ах нет, я забыл: на одной стороне пропадает много места из-за ворот. Итак, три стороны, и в каждой можно разместить сто человек.

— Нет-нет, нужно еще учесть покои коменданта, — сказал часовой.

— Ах да, конечно, — мягко согласился сэр Николас. — Я забыл, что он здесь живет. — И печально добавил: — С чем я его и поздравляю. Лично я нахожу это место отчаянно тоскливым.

— Нет, сеньор, вам просто не повезло, — ответили ему. — Комендант отлично устроился — у него прекрасный сад и не менее двадцати отличных комнат, уверяю вас.

Сэр Николас сменил тему. Расположение комнат коменданта и местонахождение его сада — вот все, что оставалось выведать, и он разузнает это другим путем. Бовалле пожаловался на палящее солнце и закончил прогулку. Когда позже к нему зашел дон Кристобаль и осведомился, гулял ли он, сэр Николас поблагодарил его, но заявил, что в дальнейшем ограничит свои прогулки коридором.

— Я нахожу, что там слишком палит солнце, сеньор. Настоящее пекло! Хотел бы я, чтобы посыльный мсье де Ловиньера немного поторопился. — Заметив озабоченное выражение лица дона Кристобаля, он улыбнулся. — Нет, не беспокойтесь, сеньор. Меня вполне устроит коридор, к тому же это мрачное заточение не может длиться вечно.

— Ну конечно же, шевалье. Надо сказать, что жара просто ужасающая. Полагаю, что не может быть никаких возражений против того, чтобы вы ежедневно прогуливались в моем саду. Я распоряжусь на этот счет.

— Но это слишком большая любезность, сеньор! В самом деле, я вполне могу гулять в коридоре. Мне неловко вторгаться в ваш сад, — возразил Бовалле.

— Никакой неловкости, сеньор. Считайте этот вопрос решенным. Я отвечаю за ваше благополучие и уверен, что его величество беспокоится о том, чтобы это неприятное время пролетело для вас как можно незаметнее. Не могу ли я сделать для вас что-нибудь еще?

Казалось, Бовалле раздумывает. Он достал из кармана несколько монет и посмотрел на них с гримасой.

— Поймайте моего слугу, сеньор, и я буду вашим должником. Однако мне кажется, тут достаточно, чтобы кое-что купить. Я буду очень признателен, сеньор, если мне принесут какую-нибудь книгу, чтобы я мог скоротать время. Не знаю, позволено ли мне написать друзьям?

Дон Кристобаль заколебался.

— Сеньор, мне придется с величайшей неохотой взглянуть на письма, которые вы пожелаете отсюда отправить.

— О, я ничего не имею против того, чтобы вы читали все мои бумаги, — сказал ему сэр Николас.

— В таком случае я пришлю вам чернила и бумагу, — пообещал дон Кристобаль и удалился.

На следующее утро Бовалле препроводили во владения коменданта. Его повели по той же лестнице, что накануне, и через ту дверь, которую он заметил по другую сторону от сводчатых ворот. Эта дверь вела в большой зал, очень богато обставленный. Тут висели прекрасные портьеры и были стулья итальянской работы. Они прошли через зал к двери, выходившей в тенистый сад.

Насколько мог судить сэр Николас, за стеной, окружавшей сад, была улица, как и с противоположной стороны здания. Стена была высокая, но неровная с внутренней стороны, и на ней были одна-две шпалеры. Если через стену перекинуть веревку, можно попытаться вскарабкаться. В крайнем случае он мог бы попробовать обойтись без посторонней помощи, но такая попытка вряд ли увенчалась бы успехом. По-видимому, в сад можно было попасть только через ту единственную дверь, через которую его привели.

Сэр Николас пристально изучал здание снаружи. Здесь не было зарешеченных окон, и эта сторона дома заросла густой глицинией. Проникнув в одну из верхних комнат, расположенных в этом крыле здания, можно было спуститься по стене с помощью глицинии — если только она выдержит. Вот все, что пока удалось выяснить сэру Николасу. Вскоре он вернулся в свою тюрьму и, усевшись под окном, принялся писать невинное письмо своему андалусскому знакомому.

Можно было заметить, что шевалье почти всегда сидел у окна и очень часто стоял возле него, глядя на улицу. Его стражники не придавали этому никакого значения. На улице не увидишь ничего интересного, но бедному сеньору нечем было себя занять, пока комендант не прислал ему книги. Да и тогда не мог же он читать целый день.

Сэр Николас, смотревший в окно на улицу, сначала не узнал своего осанистого слугу в чисто выбритом, скромном субъекте, который медленно прогуливался по противоположной стороне. Однако его внимание привлекли взгляды, которые этот похожий на писца человек от нечего делать бросал на казармы. Сэр Николас слегка нахмурился.

Джошуа, который теперь поравнялся с его окном, снова взглянул вверх. Лицо Бовалле прояснилось; он поднял руку, и Джошуа его увидел.

Слуга огляделся. Поблизости никого не было. Он стоял неподвижно, и лицо его светилось от радости. Сэр Николас провел рукой по бородке, подкрутил усы. Весь вид его изображал безутешное горе, но плечи тряслись.

— Ха! — тихо произнес Джошуа. — Видит Бог, хорошенькое приветствие! Ну, хозяин, будет! Разве сейчас время веселиться? Это до добра не доведет. Хвала Господу, что вы невредимы и, по-видимому, в хорошем настроении. Как, вы все еще насмешничаете? — Он сурово покачал головой. — Я должен сказать, что вы неисправимы. А теперь мне нужно кое-что вам сообщить. Но как это сделать?

Джошуа заметил человека, который сворачивал за угол, и наклонился, делая вид, что вытряхивает камешек из туфли. После этого он стал прогуливаться, пока прохожий не зашел за угол, и затем быстро вернулся. Жаль, что сэру Николасу ничего нельзя крикнуть. Склонив голову набок, Джошуа задумался. На улице никого не было, когда он снова оказался напротив окна Бовалле, и тут Джошуа разыграл для своего хозяина целую пантомиму. Он прошелся семенящей походкой, изображая дона Диего, понюхал воображаемый цветок и церемонно поклонился. Сэр Николас усмехнулся и кивнул. Джошуа сделал вид, что вскакивает на коня и летит во весь опор.

Когда представление было окончено, он вопросительно взглянул вверх. Сэр Николас нахмурился. Он нарисовал в воздухе заглавную букву «В» и приподнял брови. Джошуа энергично закивал и поманил пальцем, как бы прося хозяина поторопиться.

Было очевидно, что сэр Николас более или менее понял то, что Джошуа хотел сообщить. Он сделал своему слуге знак удалиться, а сам принялся мерить шагами комнату.

Если Доминика уже уехала в Васконосу, о чем, вероятно, поведал в своем спектакле Джошуа, а дон Диего следует за ней по пятам, то похоже на то, что затевается недоброе. Сэр Николас собирался пробыть в тюрьме до вторника или дольше, так как ни к чему было выходить на свободу, пока Доминика находилась в Мадриде. Напротив, его побег все погубил бы. Как только он сбежит, нужно, не теряя ни минуты, выбираться из Испании. Тогда у него не будет времени дожидаться отъезда своей дамы. Но новость, которую он узнал, меняла дело. Сэр Николас присел на краешек постели и принялся задумчиво теребить бородку. «Остерегайтесь Бовалле, если застанете его за этим занятием!» — сказал бы Джошуа Диммок. Но кастильская стража не была знакома с привычками сэра Николаса.

Бовалле мысленно разрабатывал план, продумывая мельчайшие детали. Он знал, что его ждет в случае, если его попытка закончится неудачей. Пожав плечами, сэр Николас поднес к носу ароматический шарик и продолжал обдумывать свой план, который был достаточно отчаянным, чтобы пробудить в нем чувство юмора.

— Вперед, Ник! — обратился он к самому себе. — Пусть нашим девизом еще раз будет «Не вешать нос!». Он ни разу нас не подводил. Однако мне жаль часового.

Из чего можно заключить, что сэр Николас уже считал часового, стоявшего за дверью, покойником.

Он подошел к столу и набросал три строчки для Джошуа. Они были совсем просты.

«Завтра вечером стой наготове с веревкой под стеной с противоположной стороны здания. Когда ты услышишь мой свист, перебрось веревку и крепко держи».

Он скрутил бумажку и спрятал на груди. На следующее утро Джошуа снова прогуливался по улице возле казармы. Из окна Бовалле вылетела скрученная бумажка, которую сразу же подобрали.

Джошуа вернулся в гостиницу, легкомысленно выступая своей важной походкой.

С самого первого дня заточения сэра Николаса всегда обслуживали двое солдат. Один никогда не появлялся без другого, и хотя постепенно эта предосторожность превратилась в пустую формальность, она строго соблюдалась. Вспомнив об этом, сэр Николас скорчил гримасу. Они действительно считают его отчаянным человеком, раз держат за дверями часового и не отваживаются послать к нему одного вооруженного солдата с обедом для заключенного. Ну что же, они правы, но он думал, что ему удалось усыпить их подозрения. Если он хочет, чтобы побег имел хотя бы малейший шанс на успех, нужно услать одного из солдат из комнаты. От этого все зависит. Если не удастся сделать так, чтобы один из них вышел, сэра Николаса ждут пытки и костер, что он прекрасно сознавал.

Бовалле тщательно выбрал время и знал, что Джошуа не подведет. Каждый вечер сэру Николасу приносили ужин с кухни коменданта. Повар из кожи вон лез, ублажая незваного гостя, так как в карманах у Бовалле оставалось достаточно денег, чтобы поощрить подобное рвение. Повар, получив двойной дукат, присланный ему с поклоном, поклялся, что шевалье настоящий дворянин, и изобретал тонкие яства, чтобы ему угодить.

В день, выбранный сэром Николасом для попытки к бегству, два его тюремщика немного запоздали с ужином. Один из них, старший, хранил ключи от комнаты и всегда неукоснительно запирал дверь изнутри, держа ключ в руках, пока его товарищ снимал крышки с блюд и зажигал свечи.

У сэра Николаса было кресло с высокой спинкой, подлокотниками и бархатным сиденьем, но он не сидел в нем, когда вошли двое солдат, а стоял у окна, прислонившись к стене, и насвистывал веселый мотив.

— Я думал, что меня хотят уморить голодом, — заметил Бовалле и, ленивой походкой подойдя к столу, уселся на ручку кресла и стал болтать ногой.

Главный тюремщик снисходительно улыбнулся.

— Нет-нет, сеньор. Дело в том, что повар испортил одно из блюд — точнее, поваренок, которому было поручено его помешать, зазевался, и оно слегка пригорело, так что пришлось готовить все снова.

Второй солдат встряхнул скатерть и постелил на стол. Сэр Николас потянул носом.

— Ну что же, пахнет очень вкусно, — сказал он. — Посмотрим-ка на этот шедевр.

Был положен нож, бутылка вина поставлена возле кубка под рукой Бовалле, и сверкающая крышка торжественно снята с блюда.

— Превосходно! — сказал сэр Николас. Он все еще небрежно сидел на подлокотнике кресла, боком к столу. — Передайте повару мой поклон.

Бовалле протянул руку за бутылкой, в то время как солдат снимал с подноса соль и перец и ставил на стол. Налив полный кубок вина, сэр Николас с усмешкой поднял его.

— Передайте повару, что я пью за его здоровье! — сказал он и приготовился осушить кубок. Однако он застыл в этой позе, слегка пригубив вино, и, отставив кубок, скорчил гримасу. — Друзья! Что это такое? Вы хотите меня отравить? Что вы мне принесли?

Солдаты уставились на него.

— Пресвятая Дева, сеньор, у нас и в мыслях не было вас отравить! — сказал один из них, явно шокированный.

Сэр Николас улыбнулся:

— Я пошутил. Но вы принесли мне какую-то омерзительную отраву. Сходите за другой бутылкой, а эту заберите.

Старший тюремщик, нахмурившись, взглянул на своего подчиненного, перекладывая на него вину.

— Болван! Унеси эту бутылку! Как, ты принес сеньору плохое вино? Извините, сеньор! Это недоразумение. Кубок, дуралей! Забери этот и принеси чистый! — Он подталкивал своего протестовавшего товарища к дверям.

— Это вы выбирали вино, — ворчал несчастный.

— Ты перепутал бутылки, — торопливо возразил второй. — Ступай, ну ступай же! Ты хочешь, чтобы остыл ужин сеньора?

— Ключ у вас, — заметил подчиненный. — Я не путал бутылки, говорю вам. Вы сами…

— Ради Бога, хватит! — нетерпеливо вмешался сэр Николас. — Меня не волнует, кто допустил ошибку, если мне принесут новую бутылку.

— Сию минуту, сеньор! — заверил его тюремщик, инстинктивно подчиняясь властному голосу. Он отпер дверь, вытолкнул товарища в коридор и, захлопнув за ним дверь, снова запер.

Ресницы сэра Николаса опустились, скрывая внезапный блеск в глазах. Ушедший солдат не взял с собой ключ.

— Прикройте крышкой это изысканное блюдо, друг мой, — попросил сэр Николас.

— Конечно, сеньор! — Солдат взял крышку и, ничего не подозревая, подошел к столу.

Рука сэра Николаса перестала играть с ароматическим шариком, а нога, прекратив покачиваться, твердо встала на пол. Солдат наклонился над столом, чтобы прикрыть крышкой блюдо.

Как только его рука оторвалась от крышки и он собрался отступить назад, сэр Николас прыгнул. Это был точно рассчитанный прыжок, бесшумный и ловкий. Не успел солдат понять, что случилось, как железные руки сжали ему горло, и его, почти потерявшего сознание, швырнули на кровать. Сэр Николас прижал коленом его кинжал, и он не мог до него дотянуться. Стражник был не в силах произнести ни звука и только тщетно пытался оторвать от своего горла безжалостные пальцы. Его глаза, не отрывавшиеся от лица сэра Николаса, вылезли из орбит, и последнее, что он увидел, были ясные синие глаза и мрачная улыбка, кривившая губы сэра Николаса.

Бовалле отошел к столу, взял салфетку и быстро завязал рот солдату, потерявшему сознание. Он вытащил кинжал из ножен и подобрал ключи, лежавшие на полу. С кинжалом в правой руке сэр Николас твердой походкой подошел к дверям и, вставив ключ в скважину, повернул его и отпер дверь.

За дверями стоял часовой, опершись на алебарду. Должно быть, инстинкт предупредил его об опасности, так как в тот момент, когда дверь отворилась, он повернул голову, чтобы посмотреть, кто выходит. Он только успел испуганно вскрикнуть, и Бовалле выругался от такого невезения. Кинжал вошел между шеей и плечом, и часовой повалился, не сходя с места.

Но этот единственный пронзительный крик мог все погубить. Прозвучал ответный возглас, и кто-то уже бежал сюда от главной лестницы.

Сэр Николас рывком выдернул кинжал и помчался к южной стороне здания. Он собирался добежать по этой стороне коридора до покоев коменданта, но теперь, когда была объявлена тревога и солдаты бросились в погоню, это было невозможно. Бовалле понесся вверх по винтовой лестнице, находившейся на стыке коридоров, и очутился в таком же коридоре, как на втором этаже. Здесь не было арок, и по всей стене шли окна с тяжелыми портьерами, выходившие во двор, видневшийся внизу. Наверху на лестнице висел фонарь, отбрасывавший слабый свет, еще один находился посередине коридора.

Снизу слышался топот бегущих ног, крики и бряцание пик. Быстро оглядевшись, сэр Николас заметил тяжелый дубовый сундук, стоявший у стены. Он шагнул к сундуку и сбросил его с лестницы. Сундук загремел по ступеням, рухнув на первого из бежавших людей, и застрял на повороте. Послышалась яростная ругань, грохот и крики. Первый из преследователей опрокинулся на руки бежавшего за ним, а тот в свою очередь потерял равновесие и упал.

Сэр Николас рассмеялся при виде этого зрелища и, убедившись, что сундук перегородил путь преследователям, обернулся. Он не имел ни малейшего представления, что делать дальше, и полагал, что находится в ловушке, но глаза его радостно сияли оттого, что настало время действовать, и на губах играла веселая улыбка.

Шаги и голоса доносились с главной лестницы, находившейся на другом конце прямоугольника. Сэр Николас остановился, приподнявшись на носках, чтобы посмотреть, каким путем направятся эти преследователи. Они обогнули дальний угол восточного коридора, в котором он стоял. Это были трое или четверо солдат, бежавших с алебардами наперевес. Сэр Николас прыгнул влево и понесся по южному коридору к покоям коменданта, помещавшимся на западной стороне.

Он уже почти достиг угла, как вдруг остановился и обвел все вокруг быстрым взглядом, размышляя, каким путем бежать. Впереди, в западном коридоре, на опасно близком расстоянии слышался тяжелый топот бегущих ног. Его действительно загнали в угол.

Еще минута, и те, кто позади него, свернут за угол и снова увидят его. Сэр Николас бросился к последнему окну на этой стороне, выскользнул в него и задернул за собой тяжелые шторы.

Окно выходило на маленький балкон с перилами. Сэр Николас неслышно ступил на него и бросил взгляд вниз, во двор. Было темно, и невозможно было разглядеть фигуры людей, но он слышал голоса и заключил, что там собрались солдаты.

Бовалле сунул кинжал за пояс, подержался за перила, проверяя их прочность, и, напрягая глаза во тьме, вгляделся в первый балкон на западной стороне. Он едва различал его. С минуту сэр Николас оценивал расстояние, потом поставил ногу на перила и легко взобрался на них, держась за стену. Судя по доносившимся звукам, люди, бежавшие по западному коридору, уже добрались до угла. Сэр Николас подобрался и прыгнул, словно ныряя, головой вперед, на соседний балкон. Он ухватился за перила и повис, тяжело дыша, затем, собрав все силы, подтянулся. Через минуту он перекинул ногу через перила и в следующее мгновение исчез в окне.

Бовалле оказался в безлюдном коридоре. Было слышно, как бегут солдаты, которых задержал его сундук. Сейчас они встретятся с первой группой, которую увидел сэр Николас. После этой ночи снова заговорят о колдовстве, подумал он и усмехнулся. Каждая из этих сходящихся групп была уверена, что сбежавший пленник у них в руках. Скоро им предстоит убедиться, что Эль Бовалле еще раз оправдал свою репутацию и просто растворился в воздухе. Бовалле послал воздушный поцелуй вслед ретивым стражникам и направился к первой же двери, которую увидел.

Она была незаперта. Сэр Николас осторожно вошел и очутился в пустой, бедно обставленной спальне, которую освещал маленький факел, горевший над камином. Вероятно, это комната какой-то камеристки. Он бесшумно закрыл за собой дверь и подошел к окну, которое было открыто. Оно выходило в сад. Сэр Николас перекинул ногу через подоконник, нащупывая опору, и его задела ветка глицинии. Он нашел ее, перекинул вторую ногу и, схватившись за усики растения, сполз на балкон второго этажа, находившийся прямо под ним. Глициния оторвалась от стены, но Бовалле уже был в безопасности. Он уселся на перила, нащупывая прочную ветку, когда услышал звук, заставивший его замереть.

Дверь, которая вела в сад из зала, находившегося на первом этаже, распахнулась, ярко вспыхнул факел, и чей-то голос четко произнес:

— Двое встаньте на часах, чтобы он не попытался сбежать этим путем.

Портьеры были слегка раздвинуты, и сквозь них проникал мягкий свет. Скрываясь за портьерой, сэр Николас заглянул в щелку. В комнате никого не было. Сэр Николас вошел и задернул шторы.

— Боже мой! — пробормотал он. — Где я сейчас?

Он находился в просторной спальне, обставленной массивной мебелью. Здесь стояли большая кровать с балдахином, сундук с инкрустацией, стол, стулья, а на стене висел шкафчик. Напротив окна находилась дверь, и когда сэр Николас направился к ней, послышались шаги в коридоре и кто-то взялся за ручку двери. Сэр Николас бросился к кровати и спрятался за тяжелыми бархатными занавесями.

Дверь отворилась, кто-то вошел и быстрым шагом направился к столу. Человек выдвинул ящик, и зашуршала бумага. Сэр Николас раздвинул занавеси и увидел мужчину, стоявшего к нему спиной, который торопливо перебирал бумаги в ящике. На нем были плащ и шляпа с плюмажем. На боку висела шпага, задевавшая за длинные складки плаща.

Сэр Николас по-кошачьи бесшумно подбирался к нему дюйм за дюймом. Вдруг под ногой у него скрипнула половица. Человек в плаще резко обернулся, и в этот момент его настиг удар кулака Бовалле. Не издав ни единого звука, человек повалился как подкошенный, и тут только сэр Николас разглядел, что сбил с ног самого дона Кристобаля де Порреса, коменданта казарм.

— Помилуй Бог, мой благородный тюремщик! — сказал сэр Николас и, переступив через распростертое тело Порреса, подошел к двери и запер ее. Бросив взгляд на неподвижного коменданта, он вернулся к кровати и, не спуская с него глаз, отрезал кинжалом несколько полос от роскошного парчового покрывала. Затем он опустился на колени возле Порреса.

— Простите меня за это, мой бедный друг, — промолвил Бовалле и засунул одну из полос в рот дону Кристобалю, а другой тряпкой торопливо закрепил этот импровизированный кляп.

Он расстегнул плащ дона Кристобаля и увидел сверкавшую цепь ордена Золотого Руна. Сняв ее, сэр Николас усмехнулся.

— Мой дорогой друг, — сказал он, — я думаю, что орден может сослужить мне службу, так что не пожалейте его для меня. — Бовалле надел цепь себе на шею и, отстегнув перевязь, на которой висела шпага коменданта, связал лодыжки и запястья несчастного.

Когда он завязывал последний узел, дон Кристобаль пошевелился и открыл глаза. Увидев Бовалле, комендант выразил взглядом сначала недоумение, а затем, когда к нему полностью вернулось сознание, гнев.

— Я знаю, знаю, — сказал сэр Николас. — Приношу за это свои извинения, сеньор, но, как видите, меня вынуждают обстоятельства. — Его глаза блеснули. — Такая черная неблагодарность в ответ на вашу доброту, дон Кристобаль! Мне бы не хотелось, чтобы вы считали Эль Бовалле неблагодарной собакой. — Он увидел, что на лице у коменданта появилось выражение ужаса, и рассмеялся. — Да, да, сеньор, я — Эль Бовалле. — Говоря это, сэр Николас надевал перевязь. — А теперь, сеньор, я должен вас спрятать. Оставьте себе мою шпагу в обмен на вашу. Это редкая работа, и вы сможете с полным правом говорить, что вы — единственный человек, которому удалось что-то отобрать у Бовалле против его воли. С вашего позволения, сеньор.

Сэр Николас открыл дверцу шкафа и, засунув туда дона Кристобаля, закрыл ее. Накинув на себя плащ коменданта, он закутался в его просторные складки. Кружевной платок и длинная трость дона Кристобаля лежали на полу. Подобрав их, сэр Николас надвинул на глаза шляпу с широкими полями и, поблагодарив Бога за то, что его усы и бородка почти такие же, как у дона Кристобаля, направился к дверям. Взявшись за ручку, он услышал стук в дверь, и кто-то произнес:

— Сеньор, карета ждет.

«Как раз вовремя! — подумал сэр Николас. — Да поможет мне Бог выкрутиться! Мне повезло, что здесь темновато. Вперед, Бовалле!» Он отворил дверь и спокойно вышел в коридор.

Там стоял слуга. Сэр Николас едва мог различить его черты в плохо освещенном коридоре и надеялся, что его самого тоже трудно разглядеть. Закрыв за собой дверь, он сделал слуге знак идти впереди. Тот повиновался с поклоном.

Они дошли до конца коридора, где была лестница. Слуга отступил, давая сэру Николасу пройти. Тот неторопливо спустился по лестнице и прошел через зал первого этажа.

Ему отворил парадную дверь лакей, который в удивлении уставился на своего господина, шагавшего так беззаботно. Он рискнул заговорить:

— Сеньор, лейтенант только что отправился в библиотеку искать вас. Вы не слышали, сеньор, — заключенный сбежал!

Сэр Николас поднес к губам платок и кашлянул. Сквозь кашель он произнес, стараясь как можно точнее подражать голосу дона Кристобаля:

— Его взяли. Сержант имеет мои распоряжения.

С этими словами Бовалле прошел мимо лакея, но понимал, что тот удивлен, а возможно, что-то заподозрил. Нельзя было терять ни минуты. Карета с султаном из перьев и занавесками по бокам стояла в ожидании. Он уселся и сказал кучеру:

— Я опаздываю. Поезжай быстрей.

Кучер захлебывался от волнения.

— Сеньор, заключенный…

— Заключенного схватили! — ответил сэр Николас. — Езжай же!

Кучер подобрал вожжи, копыта лошадей застучали по булыжникам, и карета медленно тронулась с места, направляясь под арку к открытым воротам.

Лакей бежал за ним от дверей.

— Сеньор, лейтенант…

— К черту лейтенанта! — воскликнул сэр Николас. — Поезжайте!

Карета, громыхая, выехала за ворота и повернула направо по улице.

Лейтенант Круса, выбежавший из дому, успел увидеть, как карета скрылась за углом.

— Что такое… комендант! — закричал он.

Лакей озадаченно потер лоб.

— Сеньор, комендант не захотел ждать. Он очень торопился и был на себя не похож.

— Комендант не хотел ждать? — Круса уставился на него в недоумении.

Из дома раздался крик:

— Остановите этого человека! Остановите его! Комендант здесь, он связан и с кляпом во рту!

— Клянусь Богом, он уехал! — воскликнул лейтенант и кинулся под арку. — Что есть мочи за этой каретой! — заорал он часовым. — В ней заключенный! Живее!

Но когда два запыхавшихся солдата догнали карету, внутри никого не было. Эль Бовалле исчез.

За стеной, окружавшей сад коменданта, ждал Джошуа, укрывшись в тени. В руке у него была свернутая веревка, а кинжал он держал наготове. Время от времени его пробирала дрожь, и он подскакивал от малейшего шума. Его до смерти напугал какой-то черный кот. Оправившись от испуга и наблюдая, как кот крался к стене, слуга погрозил ему кулаком.

— Эй, ты, бродяга! Тебе обязательно надо тут шататься, чтобы меня пугать, да? Скажи спасибо, что мне нельзя шуметь, а то насадил бы я тебя на свой кинжал! — Кот перемахнул через стену. — Да, ты тут можешь перелезать, сколько тебе угодно, отправляясь по своему гнусному делу, — с горечью прокомментировал Джошуа. — Если бы человек мог так же легко перебраться через эту стену, было бы не худо. — Он снова прислушался, но только легкий ветерок шелестел в деревьях. — Удастся ли ему это? — бормотал Джошуа. — Нет, я не сомневаюсь, но мне было бы спокойнее, хозяин, если бы вы были рядом со мной, целый и невредимый. Э, что там такое?

Слуга напряженно прислушался: за стеной переговаривались, но он не мог разобрать ни слова. Хлопнула дверь, под тяжелым сапогом заскрипел гравий, на землю со стуком поставили алебарду.

Джошуа снедала тревога, ему мучительно хотелось уйти с поста, что-то сделать, хотя бы разузнать побольше. Если сэру Николасу удалось освободиться, то этим путем ему не убежать — ведь в саду часовые. Но как предупредить его? Джошуа в бессильном отчаянии ломал руки.

— Боже мой, Боже мой, но что же вы медлите? Почему? Вы угодите в ловушку. Не похоже на Бешеного Ника, чтобы его обошли! Что случилось? Попался, попался! — Он посмотрел направо и налево. — Как же мне вас предупредить? Думай, Джошуа, думай! Я ведь не бродячий кот, чтобы перепрыгивать через стены. — В неистовстве грызя ногти, Диммок взглянул на стену и безнадежно покачал головой. — Делать нечего, придется ждать. Но если он освободился, то что же он там делает? Собирается напасть на этих людей в саду? Как, безоружный, против Бог знает скольких солдат, вооруженных пиками? А я тут стою и рассуждаю! И не осмеливаюсь ничего сделать!

Джошуа стоял, замерев, весь в холодном поту, и боялся услышать шум борьбы в саду или шаги случайного прохожего на улице. А то еще, Боже упаси, появится стража.

Вдруг он насторожился и стал вглядываться в темноту, услышав легкие шаги, быстро приближавшиеся. Слуга направился в другую сторону, как будто спеша по делу.

Шаги приближались, быстро нагоняя Джошуа. Он нащупал кинжал и упорно продолжал идти. Если это стража, его ждет смерть.

Его догнали и взяли за плечо, и тогда он резко обернулся, зажав в руке кинжал. Чья-то рука поймала его запястье и крепко сжала.

— Черт тебя подери, Джошуа, ты что, не узнаешь хозяина? — прошипел сэр Николас.

Джошуа чуть не упал на колени.

— Хозяин! Живой! Невредимый! — шептал он как безумный.

— Конечно, живой, дурачина. Спрячь свой нож. Лошадь — вот все, что мне нужно.

— А что я говорил? — Джошуа так расчувствовался, что поцеловал ему руку. — Я сказал: что закричит хозяин первым делом? Ну конечно же: «Лошадей, Джошуа!» Они тут рядом, сэр, оседланные, наготове.

— Ну что же, молодец! Веди меня к ним. За нами погоня, и нам нужно поскорее убираться отсюда. — Он фыркнул. — Неплохо поработали сегодня ночью! А где миледи?

— Четыре дня, как уехала, хозяин, а этот наглец выехал раньше нее. — Джошуа быстро шагал, ведя его по переулку. — Я беседовал с этой благородной дамой и просил ее приободриться и верить. Потом я видел, как она уезжала из Мадрида вместе со старой сеньорой, и узнал, что они будут спешить в пути. Да уж, пришлось мне побегать по городу, уверяю вас! Как вам удалось выбраться оттуда, хозяин?

Бовалле вкратце рассказал ему об этом, и Джошуа потирал руки.

— Да, вот так-то! Хо-хо, теперь они нас узнали, если до сих пор не приходилось! Но смею заметить, хозяин, нам надо немного поразмыслить. Что они будут делать, упустив пленника?

— Немедленно пошлют людей на границу и в порты, — ответил сэр Николас.

— Верно, хозяин, а мы как раз поедем по дороге, ведущей к границе, до Бургоса. — Джошуа покачал головой. — Очень рискованно. Но не будем вешать нос. Мы их опередили, и они не станут нас искать в Васконосе. Подождите здесь немного, сэр. Вам ни к чему показываться. — Он остановился у поворота. — Я схожу за лошадьми.

Вскоре слуга вернулся с двумя прекрасными низкорослыми испанскими лошадьми. К седлу каждой из них был приторочен небольшой узел.

— Сапоги, Джошуа! — сказал сэр Николас. — Моя шпага у тебя?

— Не сомневайтесь, сэр! — самодовольно ответил Джошуа, развязывая узел. — Ваши сапоги сверху. Я обо всем подумал. Я не из тех, кто теряет голову в беде. — Он извлек пару высоких сапог с отворотами, подобрал туфли, сброшенные сэром Николасом, и уложил их в узел.

Когда были надеты сапоги и пристегнуты шпоры, сэр Николас легко вскочил в седло.

— А теперь вперед, мой Джошуа! — Он рассмеялся, и Джошуа увидел, что глаза его горят. — Это будет отчаянная скачка! — сказал он, и они помчались во весь опор.

Большая карета, увозившая Доминику из Мадрида, катилась на север с самой большой скоростью, на какую была способна. Ее тащили четыре лошади, которых меняли на каждой станции. Для дамы, наделенной такой природной ленью, донья Беатриса передвигалась быстро — если уж она решала куда-то ехать.

Крышу кареты украшал султан из перьев, ее кожаные занавески при желании могли закрепляться, а на сиденьях лежали красные бархатные подушки. Корпус новейшего образца, подвешенный на прочных кожаных ремнях, уменьшал неудобства путешествия. Карета была такой просторной, что здесь легко размещались не только две дамы, но и их камеристки и множество узлов и свертков. За ней следовали лакеи с вьючными лошадьми, а по бокам ехали телохранители дона Карвальо в ливреях своего господина, являвшие собой пышное зрелище в сельской местности. Доминика, безучастно созерцавшая кавалькаду, подумала, что если ее тетка боится нападения Эль Бовалле, то у нее весьма многочисленная охрана для защиты от одного человека.

На каждой станции была заранее оговорена смена лошадей. В карету впрягали только самых сильных фламандских ломовых лошадей, и эти могучие животные двигались с большой скоростью.

На почтовом тракте было полно глубоких рытвин и выбоин, затвердевших от палящего солнца. Дорога шла то по равнине, то по горам, и тогда число лошадей приходилось удваивать. Путники проводили ночь в придорожных гостиницах, но карета никогда не останавливалась до полного наступления темноты, когда невозможно было ехать, и снова отправлялась в путь ранним утром. Когда Доминика устало спросила о причинах такой спешки, ее тетка только улыбнулась и сказала:

— Когда я решаюсь отправиться в такое неприятное путешествие, как это, моя дорогая, я не теряю времени в пути.

Донья Беатриса скрашивала скучное путешествие лукавыми намеками на Бовалле, который остался в Мадриде. Она ничего не говорила прямо, так как к беседе прислушивались камеристки, но Доминике не приходилось сомневаться относительно смысла ее слов.

Доминика, трясясь и подпрыгивая на ухабах в углу кареты, не оставалась в долгу. Она находчиво и язвительно отвечала тетушке, и та тихонько хихикала и трепала девушку по щеке, как всегда оставаясь невозмутимой.

Наконец Доминике надоела эта игра в кошки-мышки, и она заявила о намерении проделать часть пути верхом. Она сказала, что ей наскучила езда в карете, которая трясется и еле тащится. Если тетушка ничего не имеет против, ей бы хотелось, чтобы завтра утром для нее оседлали лошадь, тогда она могла бы хоть час-другой ехать верхом.

— Какая вы непоседа, моя дорогая! — заметила донья Беатриса. — Разумеется, поступайте, как вам угодно. Молодая кровь не дает вам покоя? Право, не знаю, вполне ли это прилично.

— Тут меня никто не увидит, тетя. Я не привыкла, чтобы меня держали взаперти, — ответила Доминика.

— Верно, — согласилась донья Беатриса и задремала.

Наутро были отданы соответствующие распоряжения. Доминика вышла из своей комнаты в костюме для верховой езды, исполненная решимости бороться за свои права. Однако в этом не было необходимости. Донья Беатриса только выразила сожаление по поводу того, что дон Диего не может сопровождать ее, и приказала груму держаться возле молодой госпожи.

У Доминики было тяжело на душе, но она все-таки наслаждалась ощущением свободы и движения. После возвращения в Испанию у нее было мало возможности покататься верхом. Она вспомнила длительные верховые прогулки в Сантьяго и, как и тогда, ощутила радостное чувство простора. Девушка была хорошей наездницей и не знала страха. Сейчас она скакала во весь опор, и грум еле поспевал за ней. Наконец Доминика осадила лошадь, дала ей минуту передохнуть и, раскрасневшаяся, с волосами, растрепавшимися от ветра, легким галопом вернулась к карете.

Тетка, отдернув занавески, приветствовала ее шутливым взглядом.

— Вы настоящая Диана, моя дорогая. Вы сели на лошадь, чтобы сбежать от меня?

Доминика заправила выбившийся локон под французский капюшон.

— Нет, сеньора, думаю, это было бы бесполезно.

Вскоре она вернулась в карету, но с того дня для нее всегда была наготове лошадь на случай, если она захочет прокатиться.

Теперь, когда рядом не было тетки, Доминика могла предаваться своим мыслям, которые были совсем невеселыми. Даже оптимизм Джошуа не смог разогнать ее страхи. Она чувствовала себя предательницей, покинувшей Бовалле в трудный час, однако Джошуа, по-видимому, считал, что ей следовало уехать. Да и что она могла сделать, даже если бы можно было остаться? Если бы ее пожелали допросить, она сражалась бы за Бовалле, пустив в ход всю свою женскую хитрость, но ее не вызывали. О, будь она мужчиной, то боролась бы за него другим способом! Ее глаза сверкнули при этой мысли, а рука сжала хлыст.

Если бы Доминика поверила, что сэру Николасу удастся сбежать из тюрьмы, она бы могла воображать, как он едет за ними, даже теперь, когда она скачет от него прочь. Ей представилось, как Бовалле следует за ней по пятам, пришпоривая коня и нагоняя их карету, как сверкает его шпага, как он похищает ее и мчится прочь во весь опор, смеющийся и торжествующий. Ей пришлось смахнуть слезы с глаз: ее веселого возлюбленного поймали и заточили в тюрьму, и никогда больше он не прискачет за ней на коне.

На десятый день они доехали до Васконосы. Измученные лакеи вполголоса проклинали эту спешку.

— Можно подумать, что за нами гонится дьявол.

Доминика услышала эту фразу. Если бы за ними ехал сэр Николас, они бы не сомневались, что сам дьявол следует за ними по пятам, подумала она.

Нужно было перебраться через ручей. Карета сползла с берега, и вода плескалась вокруг колес. Лошадь Доминики не хотела входить в ручей и упиралась, но ее удалось заставить. Доминика пересекла ручей, взобралась по склону и осадила лошадь в ожидании кареты. Ее никак не удавалось вытащить: колеса увязли в илистом дне, и хотя лошади тянули изо всех сил, экипаж не трогался с места. Люди столпились у кареты и подталкивали ее, жестикулируя и споря. В конце концов решили привязать к ней двух верховых лошадей.

Вдруг с севера, за спиной у Доминики, раздался стук копыт. Она повернула голову и увидела отряд, скакавший к ней во весь опор. Ее глаза сузились от удивления. Всадники подъехали ближе, и девушка увидела, что все они в масках. Она издала тревожный крик и быстро спустилась к карете, которая все еще была в ручье.

— Бандиты! — крикнула Доминика. — Отряд в масках! На коней!

Слуги оставили карету. Двое телохранителей сразу же вскочили в седло, кучер достал свой мушкет.

Донья Беатриса удобно откинулась назад.

— Дорогая, вы сказали «бандиты»? Я не могу этому поверить.

— Люди в масках, сеньора. Не знаю, кто это, но мне не нравится их вид.

Донья Беатриса оглянулась на свою охрану и зевнула.

— Даже если так, моя дорогая, у нас достаточно телохранителей, чтобы нагнать на них страху. Не бойтесь.

— Я и не боюсь, — с достоинством ответила Доминика.

Отряд показался на вершине холма. Это были люди в плащах, их лица скрывали маски. Прозвучал выстрел, сверкнула сталь. Бандиты стали спускаться по склону навстречу телохранителям доньи Беатрисы.

Доминике казалось, что их больше шести, но она не была в этом уверена. Ее сердце сильно забилось, но что-то в этой схватке насторожило ее и заставило нахмуриться. Раздавались пистолетные выстрелы, но никто не был ранен; сверкали шпаги, но не видно было крови.

Донья Беатриса прекратила обмахиваться веером. Глаза ее вдруг сузились, мысль лихорадочно работала. Она подалась вперед, наблюдая за этим странным сражением.

Доминика внезапно ощутила необъяснимый страх и подъехала к карете.

— Сеньора… тетя… что это такое? — спросила она тревожно.

— Именно этот вопрос я задаю себе, — спокойно сказала донья Беатриса. — Если эти люди — разбойники, то их поведение не похоже на то, что я слышала о разбойниках.

Двое людей в масках подскакали к карете; один из них взялся за уздечку Доминики. Она ударила его по лицу кожаным хлыстом, и от удара на маске появился разрез, в котором показались небритый подбородок, толстый нос и быстро багровевший рубец. У Доминики вырвали хлыст, и она закричала телохранителям:

— Ко мне! Ко мне, трусы!

Они трусливо складывали оружие, как будто над ними одержали верх, однако ни один из них не получил даже царапины.

Доминика резко пришпорила лошадь и ударила по руке, державшей ее уздечку. Лошадь рванулась вперед, но человек в маске остановил ее.

— Помогите же мне, трусы! — яростно воскликнула Доминика.

Донья Беатриса привстала с сиденья, как бы собираясь выйти из кареты, но медленно опустилась обратно на подушки. Глаза ее из-под опущенных век не отрывались от всадника в маске, стоявшего несколько поодаль от остальных. Она увидела, как он, повернув голову, отдал приказ одному из людей. Донья Беатриса не слышала его голос, но ей и не нужно было его слышать. Женщина не может не узнать собственного сына.

Ее рука нащупала веер. Донья Беатриса задумчиво смотрела на племянницу, которую тащили вверх по склону. Весьма неприглядный поступок. Она была удивлена, что дон Диего додумался до такого плана. Следует ли ей положить этому конец? Сеньора не сомневалась, что одного ее слова довольно, чтобы дон Диего подчинился, но надо ли говорить это слово? По ее понятиям, это было недостойное поведение, но она вынуждена была признать, что нет более верного способа заставить ее племянницу повиноваться.

Донья Беатриса слегка приподняла полные плечи, как бы смиряясь с неизбежным. Пусть дон Диего поступает как знает. Еще ни одной девушке не переставал нравиться мужчина из-за того, что проявил характер. Она наконец обратила внимание на крики своей камеристки.

— Прошу вас, успокойтесь, — сказала донья Беатриса. — На нас не нападают, и вы только ухудшаете положение своими пронзительными воплями.

Старая Кармелита указала дрожащим пальцем:

— Сеньора, сеньора, они увозят сеньориту!

— Я не слепая, — ответила донья Беатриса, — но ничего не могу поделать. Умоляю вас, успокойтесь.

Всадники в масках сомкнулись вокруг Доминики. В следующую минуту они достигли вершины холма и исчезли из виду.

Один из телохранителей, которого подталкивали товарищи, приблизился к карете и забормотал что-то нечленораздельное.

— Я полагаю, вы знаете, что делаете, — резко сказала донья Беатриса. — Пожалуйста, не считайте меня слабоумной. Сколько вам за это заплатил дон Диего?

Телохранитель изменился в лице и, беспокойно переминаясь с ноги на ногу, выдавил ничего не значащую фразу.

— Болван, — промолвила донья Беатриса. Она снова принялась обмахиваться веером и поманила к себе кучера.

— Куда мой сын повез донью Доминику?

— Сеньора… я… я не знаю, — ответил кучер.

— Вам бы лучше говорить правду, — посоветовала донья Беатриса.

Кучер посмотрел на нее и, вероятно, нашел, что она права.

— В охотничий домик, сеньора.

— Вот как! А кто там еще?

— Только Луис, камердинер, сеньора.

— Вы меня удивляете, — заметила его госпожа. — Полагаю, вам следует вытащить карету из ручья.

Всадники взяли Доминику в плотное кольцо, и бесполезно было бороться, так как ее лошадь сильно тянули за уздечку. Она отчаянно пыталась осадить лошадь, но уздечку вырвали у нее из рук. Сильный удар по крупу заставил напуганное животное рвануться вперед. Доминика наклонилась в седле, чтобы ударить человека, который вел ее лошадь, но он только рассмеялся, велел ей успокоиться и продолжал идти вперед. Она рыдала в бессильной ярости и была готова скорее спрыгнуть с седла, чем позволить так нагло обращаться с собой.

— Кто вы? — задыхаясь, спросила Доминика. — Чего вы от меня хотите? Отвечайте!

Никто не ответил на ее вопрос. Она в неистовстве оглядела их, но ничего не смогла прочесть на лицах, скрытых масками. Тогда она попыталась понять, куда они едут, и обнаружила, что они съехали с дороги и поднимаются по небольшому холму, за которым виднеется лес.

Им пришлось замедлить шаг, так как стали встречаться валуны, а ветки деревьев нависали над головой. Дорога шла лесом. Насколько могла понять Доминика, они направлялись на север, в Васконосу.

Какой-то человек подъехал к ней с другой стороны. Доминика пристально взглянула на него и увидела руку в элегантной перчатке, державшую поводья. До нее донесся запах мускуса, и ею овладело холодное бешенство, лишившее ее дара речи. Она долго не находила слов и наконец произнесла тоном, исполненным презрения:

— Вы можете снять маску, мой отважный кузен, — я вас узнала.

Диего издал смешок и поднял руку, чтобы снять маску.

— Прекрасная кузина, какая приятная встреча! — произнес он и поклонился.

Доминика процедила сквозь зубы:

— Если я не ошибаюсь, сеньор, скоро вы перестанете так думать.

— Я уверен, что вы ошибаетесь, милая кузина, — ответил Диего и снова рассмеялся.

Она поджала губы и продолжила путь в молчании. Через некоторое время дон Диего наклонился и взял уздечку Доминики у человека, который вел ее лошадь.

— Позвольте мне сопровождать вас, дитя мое.

— По-моему, у меня нет другого выбора, сеньор.

Они ехали впереди отряда.

— Вы сами довели меня до этого, Доминика, — мягко сказал дон Диего.

Доминика коротко рассмеялась в ответ. Теперь она презирала его еще больше. Что это за мужчина, который хнычет и извиняется за свой подлый поступок!

— Святая Дева! — воскликнула она. — Это ваше оправдание, кузен?

— Нет, мое оправдание — любовь к вам! — возразил он, вспыхнув от презрения, прозвучавшего в ее голосе.

— Удивительная любовь, нечего сказать!

— Она не знает препятствий. Вы довели меня до отчаяния. Не думайте обо мне плохо.

— Я о вас вообще не думаю. Вы для меня — никто.

Его брови сошлись на переносице.

— Я докажу вам, что вы не правы, Доминика.

Она зевнула.

— Вы меня презираете, но я вас люблю, — сказал Диего. — Вы насмехались надо мной, говорили колкости, бросали холодные взгляды, но теперь я держу вас сильной рукой.

Ее глаза сверкнули, а губы скривились.

— Это у вас-то сильная рука? — Она шлепнула его по руке перчаткой. — Боже мой, я могла бы показать вам сильную руку, которая посрамила бы вашу!

Он покраснел.

— Вы себя выдаете, Доминика. Значит, у Бовалле сильная рука? А спасла ли она его от заточения и спасет ли от костра?

Доминика взглянула на него с пренебрежением.

— Вы бредите. Это просто смешно! Господи, как же вы мне надоели!

— Недолго вам осталось так говорить, — ответил Диего.

— Как, неужели я скоро от вас избавлюсь? В таком случае благодарю Бога за счастливое освобождение.

Он усмехнулся ей в лицо:

— Кто вас освободит, сеньорита? Ваш прекрасный Бовалле, которого так ловко поймали и посадили в тюрьму? Вы устанете его ждать, поверьте мне.

— Я охотно вам верю, сеньор, — беспечно ответила она. — Но не сомневаюсь, что шевалье де Гиз счастлив был бы оказать мне услугу, будь он на свободе.

— Очень умно, — похвалил дон Диего. — Но я разгадал вашу тайну в тот вечер, когда его арестовали. К чему продолжать притворяться?

Доминика пожала плечами.

— Если вам в голову пришла нелепая фантазия, не понимаю, почему я должна ее разделять. — Она обернулась к нему. — Полагаю, мое похищение задумала тетушка?

— Дорогая кузина, воздайте должное тому, кто это заслужил. Идея всецело принадлежит мне.

— Вы изумляете меня, сеньор. Я не ожидала, что у вас хватит отваги для столь дерзкого предприятия.

— Возможно, я не так уж робок, как вам кажется, — быстро ответил Диего. — Если вам нравится находиться среди пиратов, вам должно прийтись по вкусу это приключение.

— Да, сеньор, возможно, если бы похитителем был любой другой человек, — сказала Доминика.

Он дернул плечом.

— Кузина, вы ничего не добьетесь, говоря со мной подобным тоном.

Они продолжили путь, углубляясь в лес, и Доминика узнала дорогу. Ее везли в охотничий домик. Ей показалось верхом наглости, что он осмеливается привезти ее в дом, находящийся в каких-нибудь пяти милях от дома ее тетки. От этого оскорбления она буквально заскрежетала зубами, и на щеках вспыхнул гневный румянец.

Они подъехали к дверям, и дон Диего снял Доминику с седла. Оглядевшись, она заметила, что отряд исчез и остался всего один человек, который занялся лошадьми. Одна низость за другой! Она догадалась, что эти люди — отребье, нанятое в имении, и могла себе представить, какими шуточками и лукавыми взглядами на ее счет они обменивались. Она так разъярилась, что для страха не осталось места.

Луис, камердинер дона Диего, вышел из дома, кланяясь им. Он широко распахнул дверь, и, минуту поколебавшись, Доминика прошла мимо него в дом.

Диего, последовавший за ней, увидел, что она стоит у стола, постукивая ногой.

— Дражайшая кузина, вы удивительно прекрасны в гневе, — сказал он ей. — Для вас приготовлена комната наверху. Я сожалею, что не могу предоставить вам камеристку, к тому же вам не во что переодеться. Но вы найдете наверху все необходимое, и Луис принесет вам все, что пожелаете.

— Ваша предупредительность превосходит все ожидания, кузен, — ответила Доминика. — Благодарю вас, но я не намерена здесь долго оставаться. Мне бы хотелось узнать ваши планы относительно меня.

Луис на цыпочках удалился на кухню, и Доминика осталась лицом к лицу с кузеном. Она стояла посреди комнаты, надменно выпрямившись.

— В мои планы входит жениться на вас, дитя мое, как вам известно.

— В Испании принято свататься подобным способом, сеньор?

Он подошел ближе.

— Это единственный способ, который годится для такой своевольной девушки, как вы, Доминика.

— Вы обречены на разочарование, сеньор. Этот способ не годится для меня.

Диего улыбнулся:

— Вы устали от долгой поездки и пережитых волнений. Давайте, дитя мое, заключим перемирие, и позвольте проводить вас в вашу комнату! Когда вы немного передохнете, мы побеседуем.

Доминика сделала вид, что не замечает протянутой руки, и повернулась к лестнице. Ей нужно было собраться с мыслями и обдумать, как защищаться. Она понимала, что находится в большой опасности и для борьбы потребуется вся ее хитрость, а сил осталось немного. Правда, Диего будет спокоен за нее, пока она наверху, и можно попытаться сбежать. Донья Беатриса пока что остается в стороне и не мешает сыну поступать как угодно, но Доминика была совершенно уверена, что тетка не станет принимать непосредственное участие в этом гнусном фарсе. Если удастся добраться до доньи Беатрисы, она будет в безопасности.

Однако эта туманная идея потерпела полный крах. Дон Диего, проводив кузину в комнату, окна которой выходили в небольшой сад, вынул ключ.

— Извините мою неучтивость, кузина, но я должен вас запереть. Через час я зайду за вами, чтобы сопровождать к обеду, с вашего позволения!

Доминика не решилась заговорить, так как у нее перехватило дыхание. Она резко повернулась на каблуках и вошла в комнату.

Дверь за ней закрылась, и ключ повернулся в замке.

Доминика стояла, прислушиваясь, пока ступеньки не заскрипели под шагами дона Диего, затем устремилась к окну и, распахнув его, выглянула. Окно не было зарешечено, так как до земли оставалось добрых двадцать футов, а на отвесной стене не видно было ни плюща, ни водосточной трубы. Никто не отважился бы прыгнуть отсюда, так как можно было сломать ноги или разбиться. Девушка стояла у окна, тяжело дыша, и пальцы ее так вцепились в карниз, что ногти побелели. Однако бесполезно метать громы и молнии и скрежетать зубами, надо придумать другой способ бегства.

Отвернувшись от окна, Доминика прошла в комнату и огляделась. У стены стояла большая кровать с занавесями из красной камки. Стены покрывали гобелены. В комнате были сундук, кресло, скамеечка, стол с резными ножками. Над вторым сундуком, где стоял таз с кувшином из серебра, висело зеркало.

В зеркале отразилась разгневанная дама с растрепанными волосами под французским капюшоном. Ее костюм для верховой езды был измят и весь в пыли. Доминика налила в таз воды и медленно и рассеянно вымыла руки и лицо. Полотенце и мыло, издававшее тонкий аромат, были под рукой. Она стояла, вытирая пальцы, и, глядя на свое отражение, думала, думала, думала…

Часом позже дон Диего постучался в дверь. Его пригласили войти ледяным тоном. Он увидел, что кузина сидит у окна, сложив на коленях руки, — воплощение девической покорности. Но Диего слишком хорошо ее знал, чтобы поверить, что она смирилась. Даже если бы ее глаза не сверкнули холодным блеском, было совершенно ясно, что кузина приготовилась дать бой.

Он поклонился ей.

— Дражайшая кузина, ужин ожидает вас. Вы позволите проводить вас вниз?

Доминика сразу же поднялась и пошла к двери. Она даже позволила кузену вести себя под руку. В молчании они спустились по лестнице и через зал прошли в гостиную, отделанную панелями из тутового дерева. Луис почтительно ожидал, стоя за спинкой стула. Доминику проводили к столу, и она села, стараясь казаться как можно спокойнее. Задернутые шторы не пропускали угасавший дневной свет, и комнату освещали свечи, горевшие на столе. Сельская тишина окутывала дом. Доминика почувствовала себя совсем одинокой и с трудом подавила чувство тревоги.

— Милая кузина, боюсь, что угощение очень скромное, но вы меня простите. Луис — неискусный повар.

Она наклонила голову. Стол был хорош, и она решила, что дон Диего просто хотел дать ей понять, что в доме они втроем с Луисом. Это и без того ясно, подумала она.

Он налил ей в кубок вина.

— Вы выпьете немного аликанте, кузина?

Доминика быстро взглянула на него, пытаясь что-то вспомнить. Эти слова показались ей знакомыми и о чем-то странным образом напоминали. Она задумалась. Глядя на дона Диего, она видела не его, а смеющееся лицо и глаза, синие, словно море, волнуемое ветром…

«Как вы полагаете, сеньор, ваша дочь примет вино из моих рук?..»

Доминика вздрогнула и на минуту прикрыла глаза, пытаясь удержать это краткое видение, затем вновь открыла их, и кают-компания «Отважного» вернулась в прошлое.

— Благодарю вас, кузен, — спокойно ответила она и твердой рукой подняла кубок.

Она едва касалась еды и почти ничего не пила, односложно отвечая дону Диего, который весьма непринужденно беседовал с ней. Наконец был подан десерт — сладости и спелые гранаты с юга. Луис удалился, и они остались наедине.

Слегка отодвинувшись от стола, Доминика посмотрела на дона Диего:

— Кузен, я жду ваших объяснений.

Он молча поднял кубок и выпил.

— Они заключаются в одной короткой фразе, моя дорогая. Я люблю вас.

— У вас своеобразный способ доказывать свою любовь, сеньор. Может быть, вернее предположить, что вы любите мое состояние?

При этих словах дон Диего нахмурился — он не обладал откровенностью своей матери.

— Оно ничто по сравнению с вашими чарами, Доминика.

— Боюсь, что вы мне льстите, кузен.

Диего наклонился к ней и с умоляющим видом протянул руку.

— Доминика, давайте не будем обмениваться пустыми фразами. Поверьте, что я с ума по вас схожу!

— Мне нетрудно поверить, что вы сошли с ума, сеньор.

— Да, сошел, но от любви к вам. Позвольте мне все сказать! Вы несправедливы ко мне, предполагая, что я хочу только завладеть вашим богатством. Не отрицаю, что это было моей первой мыслью, но тогда я еще не знал вас и не почувствовал на себе ваши божественные чары. Я женился бы на вас, даже если бы вы были бедны. — Увидев, что она собирается его перебить, дон Диего заторопился. — Мне показалось, что нет другого способа, и я выбрал самый прямой и быстрый путь для исполнения своих желаний. Вы не станете винить меня в этом. Сейчас вы рассержены и уязвлены, и я вижу, как сверкают ваши глаза. Однако поразмыслите немного, и вы меня поймете и посочувствуете тому, кто кажется вам безумным.

— Я могу посочувствовать вашему безумию, сеньор, но жалость не заставит меня обвенчаться с вами, — сказала она.

— Доминика! — Он попытался взять ее за руку, но девушка сразу же отняла ее. — Мне бы не хотелось применять силу. Вы полюбите меня, даже если сейчас ненавидите. Выкиньте этого английского пирата из головы…

— О Боже милосердный, сеньор, вы снова возвращаетесь к этой сказке, — воскликнула она. — Вы хотите вывести меня из терпения?

— Он погиб, — продолжал Диего. — Ему не сбежать. Забудьте его, с ним все кончено.

Теперь Доминика смотрела ему прямо в лицо, и взгляд ее был суров.

— Сеньор кузен, вы говорите глупости, но если бы шевалье де Гиз был моим возлюбленным, я осталась бы ему верна, даже если бы он умер и мне грозила из-за него смерть.

Лицо Диего исказила уродливая гримаса.

— Ваши речи очень смелы, кузина, но есть более ужасные вещи, чем смерть.

Наконец-то начинался настоящий поединок, и она была этому рада. Все что угодно, лишь бы не его ухаживание.

— Кузен, — сказала она, и ее рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак, — вы напрасно считаете меня кисейной барышней. Повторяю еще раз, что никакая сила на земле не заставит меня выйти за вас замуж.

Диего небрежно развалился в кресле, пристально глядя на нее.

— Подумайте о своем честном имени, Доминика, — вкрадчиво сказал он.

— Оно мне безразлично.

— Да? — улыбнулся он. — Смелые слова, кузина, но вы об этом еще не думали. Вы не проявляете ко мне ни доброты, ни жалости, почему же я должен вас жалеть?

— Не сомневаюсь, что не пожалеете, — быстро ответила Доминика. — Но если вы хотите вырвать у меня согласие на брак подобными средствами, вы ошибаетесь. Вы меня еще не знаете.

Диего поднес к губам кубок с вином, отпил глоток и продолжал его держать, опершись локтем о ручку кресла.

— Я могу погубить вас, моя дорогая, — сказал он. — Если вы выйдете отсюда необвенчанной, то нигде не сможете показаться.

— Неужели вы думаете, сеньор, что, если мне придется выбирать между таким, как вы, и монастырем, я не предпочту монастырь?

Было ясно, что дон Диего не подумал об этом. Он со стуком поставил кубок на стол, пристально глядя на нее из-под нахмуренных бровей. Через минуту он характерным для него жестом дернул плечом и издал короткий смешок.

— Пустые слова!

— Попробуйте — и вы увидите, сеньор.

Он налил еще вина, но не стал пить.

— Вы думаете, я не знаю, какие у вас еретические взгляды, — язвительно заметил он.

Она даже бровью не повела.

— Все это в прошлом. Я верная дочь церкви, и вам не доказать обратное. Можете быть совершенно уверены, что церковь примет и меня, и мое состояние.

— Вы сами не знаете, что говорите. — Он выпил до дна и поставил кубок. — Вы просто дразните меня, вот и все.

— Вы тешите себя иллюзиями, кузен. Нет такой крайности, к которой я бы не прибегла, чтобы расстроить ваши грязные планы. А что хорошего ждет меня в миру, чтобы я за него цеплялась? Я одинока, среди врагов — ведь вы с тетей показали, что вы мне враги.

— Есть еще Эль Бовалле, — напомнил он и пристально посмотрел ей в лицо.

Она опустила глаза, но ответила терпеливым тоном:

— Я не стану больше спорить с вами, кузен, — выдумывайте что хотите. Если бы шевалье де Гиз был Эль Бовалле и моим возлюбленным, что бы мне теперь оставалось, как не уйти в монастырь?

— О, мне кажется, — промолвил Диего, — что этот знаменитый пират взорвет все решетки и запоры!

— Наверно, вы действительно так думаете, кузен, иначе зачем вам было так поспешно покидать Мадрид! — съязвила она.

Доминика показала когти.

— Вы думаете, что эти колкости помогут вам, сеньорита? Мне хотелось быть с вами любезным, но вы вынуждаете меня к жестким мерам. Очевидно, вы не понимаете, в каком ужасном положении находитесь. Кузина, скоро ночь, а в доме один Луис. Уверяю вас, он не услышит крики о помощи.

Она испугалась, отчаянно испугалась, но в лице ее ничего не изменилось.

— Ваши желания погубят вас, кузен. Делайте со мной, что хотите, и вы потеряете мое состояние.

Диего вскочил с кресла.

— Клянусь Богом, женщина, ты бесстыдна! — взволнованно сказал он. — Так вот какой вольный дух воспитывает Новый Свет? Неужели вы так мало цените свою честь? Стыдитесь!

— Значит, вы так высоко цените мою честь? — презрительно спросила она. — Вероятно, именно забота о ней заставила вас увезти меня сюда?

Он принялся расхаживать по комнате, в ярости отшвырнув подвернувшуюся под ноги скамеечку.

Доминика сидела неподвижно, наблюдая за ним, и постепенно успокаивалась. Он был в нерешительности, и она знала, что сила на ее стороне. Пока что она еще может удерживать его на расстоянии.

Дон Диего размышлял. Проходя мимо Доминики нетерпеливым шагом, он покосился на нее. Она сидела, выпрямившись в кресле, защищенная барьером пламенной решимости и взвинченная до предела. События развивались так стремительно, что она не успела как следует напугаться, и Диего смутно сознавал это. Еще раз украдкой взглянув на ее застывшее лицо и горящие темные глаза, он ясно представил себе, как она выполняет свою угрозу. Она была в его власти, и он мог делать с ней что угодно, но интуиция подсказывала ему, что сейчас она доведена до крайности и не отступит.

Он был в самом деле шокирован позицией, которую она заняла, и захвачен врасплох. Она восседала как богиня, бесстрашная и непобедимая.

Дон Диего продолжал мерить комнату шагами, кусая ногти, как всегда, когда выходил из себя. Он неплохо знал женщин, и у него их было немало, но эта была для него загадкой.

Он продолжал размышлять. Она не может долго пребывать в таком возбужденном состоянии: ведь она не богиня, а обыкновенная девушка, у которой нервы натянуты до предела. Он решил подождать, чтобы напряженное ожидание подточило ее мужество.

Он остановился напротив нее.

— Посмотрим, как вы будете чувствовать себя утром, кузина, — сказал он. — Утро вечера мудренее. Вы переутомлены, и я не хочу вас торопить или принуждать силой. Но запомните хорошенько! Если завтра вечером я не получу от вас обещания выйти за меня, я уже не буду так мягок. Раз вы не хотите стать моей с благословения Церкви, это произойдет без ее благословения. У вас есть сутки на размышление, кем вы хотите стать: женой или любовницей. Но вам придется сделать свой выбор, в этом я клянусь!

У нее отлегло от сердца. Она опустила глаза, чтобы он не прочел в ее взгляде облегчение. За сутки многое может случиться, и остается надежда.

Доминика поднялась.

— В таком случае, сеньор, я хотела бы удалиться в свою комнату, с вашего позволения, — сказала она.

Рассказывая впоследствии об этой бешеной скачке через всю Испанию, Джошуа всегда тряс головой и делал недоверчивые жесты. — Вы спрашиваете, как нам это удалось? — говорил он. — Отвечу вам очень просто: не знаю. Мы очень ловко выбрались из Мадрида, и никто нам слова не сказал. Еще бы! Ведь у хозяина на шее был орден Золотого Руна — красивая штука, вроде нашего ордена Подвязки. Уверяю вас, это на них действовало. А если кто-то приставал с вопросами, то мы говорили, что едем по поручению короля, и, уж поверьте, мы не задерживались, чтобы посмотреть, как они это проглотят.

Первую ночь мы ехали без остановок. Я благодарил Юпитер — планету, очень влиятельную в моих делах, — что луна светит так слабо, а то бы нас сцапали. Когда мы миновали какой-то город — вам он неизвестен, да и мне тоже, — появились тучи, и мы с трудом тащились по кочкам и ухабам. Насколько я помню, мы сбились с пути между той станцией и следующей. Я чуть не сломал шею, налетев на низко нависшие ветки деревьев, и отстал, потом увяз в каком-то болоте. «Как дела у вашей милости?» — закричал я в темноту. «Лучше всех!» — отозвался сэр Николас. Что поделаешь с таким отчаянным шутником? Мы никак не отыщем дорогу, то спотыкаемся, то набиваем шишки, за нами охотится вся Испания, а сэр Николас отвечает: «Лучше всех». Хотя я сомневаюсь, чтобы он действительно так думал. Он сбился с пути? Ну и что! Уж он-то распознает, где север, и этого довольно. Рассвело, подул резкий ветер, который мог человека пополам переломить. Я никогда еще так не радовался дневному свету. Мы нашли дорогу — к счастью, там была всего одна дорога! — и поспешили вперед. Лошади совсем уморились, моя кобыла захромала — да и не мудрено. Мы остановились на следующей почтовой станции, пройдя последнее лье пешком. Можете быть уверены, их немало осталось между нами и Мадридом.

Я клевал носом, и глаза у меня были полны пыли. Что с того? «Как ваша честь?» — «Превосходно», — говорит, как будто он на охоте. Да это и была охота, только оленем был мой хозяин. Однако не стану отрицать, что он тоже охотился, выслеживая свою дичь, и, пожалуй, она занимала его больше, чем собаки, которые за ним гнались. А вот со мной было иначе — правда, должен сказать, что я очень боязливое существо, к тому же у меня в гостинице неудачно просыпалась соль, а такое происшествие нельзя считать счастливым. Однако я не унывал, несмотря ни на что. Мне предсказали, что я не умру ни на виселице, ни на костре. Кроме того, если вы отправляетесь в путешествие с Бешеным Ником, о страхе лучше позабыть.

На станции мы остановились, только чтобы позавтракать. Может быть, в гостинице на нас пялились с любопытством. Помнится мне, там был один проныра, который все вертелся возле нас и вынюхивал, да так ничего не узнал. Мы там быстренько перекусили, но спать не стали. Кусок второпях, один-два кубка вина, чтобы промочить глотку, — и снова в путь. Я помню, ехал на аллеманде — настоящий дьявол, но зато уж и выносливый! А у сэра Николаса был берберийский конь — красавец и очень прыткий, но мой мог пройти в два раза больше. Ну да ладно. Мы летели во весь опор, ни на минуту не давая передышки ни себе, ни коням. Вот что значит поехать за границу по делам сэра Николаса. Но я не жалуюсь. «Да хранит вас Бог, сэр! — кричу я, а сам уже шатаюсь в седле. — Вы будете скакать до Судного дня?» И тогда мы остановились на следующей станции. «Мы их здорово опередили, — сказал мой хозяин, потягиваясь. — Я отправляюсь спать». Поверьте мне, я упал, где стоял, и уснул мертвым сном.

И все-то у нас шло негладко: тут задержат, там не повезет. На одной станции не было лошадей, и мы потеряли шесть часов, а это драгоценное время, когда за вами гонятся. Но сэр Николас действовал очень решительно. Я дрожал, слушая его, но он своего добился. А вы как думали? Не зря же он командовал кораблем! Мы доставали лошадей, расшвыривая дукаты направо и налево. А если кто-то отказывался продавать? Тем хуже для него! Не хочешь продать по-хорошему — возьмем силой. По правде говоря, после таких слов все соглашались. А зачем нам лошади? О, мы едем по поручению короля. А если они просили доказательств? Тогда мы махали сложенными бумагами перед их глупыми физиономиями (кажется, это был список рубашек и других вещей, отданных в стирку прачке, но откуда им было знать). Этого было довольно. Что у нас за поручение? Как, вы не слыхали? Сбежал опасный пират, настоящий дьявол в человеческом обличье. Кто такой? Кто же, как не сам Эль Бовалле! Какая поднималась паника! Мы уезжали, пока эти болваны кудахтали о пирате.

Мы здорово задержались где-то южнее Бургоса. Там не нашлось ни одной лошади, у которой не было бы полно нагнатов или которая не болела бы колером. Остановились мы в гостинице — ну и шумно же там было, но мы не обращали на это внимания. Там-то мы чуть и не погибли, да пронесло. Слышим, кто-то скачет по дороге. Я вижу, что хозяин насторожился. Да, поерзала его шпага в ножнах эти несколько минут, да и мой кинжал не дремал. Мимо гостиницы промчался всадник в облаке пыли. Когда оно рассеялось, он уже был таков, но я солдата ни с кем не спутаю, будьте спокойны. Он шатался в седле, да оно и понятно — ведь он догнал нас! А уж мы ехали не черепашьим шагом, как вы понимаете, но солдат не гнался за нами — если не ошибаюсь, он направлялся к границе. Мы могли встать у него на пути и строить рожи, и он бы не обратил ни малейшего внимания. Ему было приказано только передать приказ, чтобы закрыли границу. Если на то пошло, я думаю, мы спокойно могли объявлять, кто мы такие, и во время этой скачки нас бы лучше обслуживали. Простой народ сделал из моего хозяина пугало и боялся его, как чумы. Впрочем, и гранды недалеко ушли, как я мог заметить.

Итак, мы доехали за семь дней — могли бы и быстрее, если бы не та задержка южнее Бургоса. Надо сказать, что я был рад свернуть с почтового тракта у Бургоса к северо-западу, в Васконосу. Таким образом мы избавлялись от собак, которые гнались за нами. Одни едут к границе, другие направятся в Сантандер, а он лежит к востоку от нас. Безумное, сумасшедшее путешествие, и просто чудо, что мы добрались, говорю я вам!

Они нашли дорогу в лесу, и Бовалле пришпорил лошадь. Джошуа, не отстававший от хозяина, тревожно посмотрел на его мрачно улыбавшееся лицо.

— Хозяин, что случилось? — со страхом спросил он.

— Дон Диего со вчерашнего дня держит донью Доминику взаперти в охотничьем домике.

У Джошуа отвисла челюсть. Теперь он понял, почему у сэра Николаса был такой страшный взгляд. Это дурная новость — случилось худшее. Его оцепенение прошло, и он загорелся праведным гневом.

— Ах, мерзавец! Ах, негодяй! Ну погоди, мы тебе за это глотку перережем!

Они скакали по дороге галопом. По обе стороны вставали высокие деревья, призрачные в темноте. Дорога, проложенная в лесу, была ровной, и ехать было легко.

— Мы правильно сделали, что заранее все разузнали, — заметил Джошуа.

Лошадь сэра Николаса споткнулась, и он повернул голову.

— Да, мой Джошуа, на этот раз мы попали в переделку, — сказал он и слегка помахал шпагой.

— По-моему, нам не привыкать, хозяин, — философски изрек Джошуа.

— Как тебе показалось, сколько там было человек?

— Вполне достаточно для нас, — сухо ответил Джошуа. — Но поскольку толстая дама осталась в роще — я признаю, что это правильный шаг, — и у нее завязан рот, мы еще можем выкарабкаться.

— Не думаю, — спокойно сказал сэр Николас. — Они могут потратить время на ее поиски, к тому же, насколько я понимаю, любой негодяй в поместье знает, где донья Доминика, и пошлет туда стражу по моим следам.

В голосе Джошуа зазвучала тревога.

— Что вы, хозяин! Вы пали духом? Коли так, мы действительно погибли.

В ответ раздался смех, который его успокоил.

— Ах ты, трещотка, разве ты не видишь, что я воинственно настроен?

— Мне ли не видеть, сэр, — возразил Джошуа. — Возьму на себя смелость сказать, что в данный момент я нахожу вас опасным. Как пить дать будут проломленные черепа и перерезанные глотки.

Они продолжали путь в молчании, скача бок о бок. Вскоре Бовалле снова заговорил:

— Я могу увести погоню немного в сторону. Поезжай с доньей Доминикой по северо-западной дороге в Вильянову и жди меня там. Понял?

— Хозяин, вы приказываете мне вас покинуть? — спросил оскорбленный Джошуа. — Это не очень-то красиво с вашей стороны.

Он увидел хорошо знакомый ему блеск глаз Бовалле.

— Ого! — тихо сказал сэр Николас. — Ты еще будешь командовать, друг мой? Сделаешь так, как я велел, или тебе не поздоровится!

— Ничего себе, хозяин, хорошенькое обращение! — промолвил Джошуа. — Ну что же, вы командир.

— Если нас одолеют, — продолжал сэр Николас, игнорируя критическое замечание по поводу своего поведения, — в чем я почти не сомневаюсь, скачи с доньей Доминикой во весь опор в Вильянову и жди меня там. Понял?

— Хорошо, хозяин. А если вы не приедете?

— Клянусь Богом, я приеду! — ответил Бовалле. — Как, ты за меня боишься? Так знай же, что я никогда еще так не жаждал сыграть со смертью, как сейчас.

— В это я как раз вполне могу поверить, сэр, и добавлю, что меня это ничуть не успокаивает, — ответил Джошуа. Он глянул вперед и, осадив лошадь, поехал шагом. — Теперь тише! Что там такое?

Впереди вырисовывался дом, калитка которого выходила на дорогу. Ярдах в ста от него виднелось невысокое строение — конюшня, как решил Джошуа.

Сэр Николас соскользнул с седла.

— Это, должно быть, здесь. Следуй за мной.

Сойдя с дороги, он вошел в сумрак леса. Мох заглушал шаги лошадей. Они обогнули дом и под покровом деревьев подошли к нему сзади. Лошадей привязали к молодому деревцу. Сэр Николас отстегнул перевязь и вытащил сверкающий клинок.

— Это будет мне только мешать, — сказал он и оставил ножны на земле. Осмотрев заднюю стену домика, он увидел освещенное окно во втором этаже. — Ага, моя птичка, значит, ты там? — сказал он. — Скоро узнаем. А сейчас мне нужны вы, дон Диего де Карвальо!

Они быстро подошли к парадному входу. Джошуа вытащил длинный кинжал и молча следовал за Бовалле. Теперь сэр Николас шел не прячась, с обнаженной шпагой в руке; он постучал в дверь домика ее узорчатой рукояткой.

— Помоги нам Господь, сейчас мы испытываем свою судьбу! — пробормотал Джошуа, в ужасе от такого дерзкого поведения.

Они услышали, как кто-то довольно нерешительно идет к дверям. Сэр Николас снова властно постучал в дверь, и Джошуа еще тверже сжал в руке свое оружие.

Шаги приближались. Дверь приоткрылась на несколько дюймов, и выглянул камердинер Луис:

— Кто стучал? Что вы хотите?

Джошуа нежно обнял его за шею и приставил ему кинжал к горлу.

— А теперь ни звука, мой ягненочек, или тебе крышка, — тихо сказал он.

Камердинер уставился на него, беззвучно шевеля губами.

— Свяжи его, — приказал сэр Николас и вошел в дом.

На стене в подсвечниках горели свечи. С одной стороны находилась лестница, с другой — дверь. Она быстро распахнулась, и вошел дон Диего со шпагой в руке. У него было встревоженное лицо.

— Никого не впускать! — крикнул он и тут же отпрянул. — Иисус! — вымолвил Диего, едва дыша. Он побелел как полотно, в широко раскрытых глазах был страх.

В дверях стоял Эль Бовалле, высокий и прямой, с дьявольской улыбкой — как мстительный рок, вызванный самым ужасным колдовством.

Пламя свечи отражалось в клинке Эль Бовалле. Держа шпагу в руке, он согнул гибкое лезвие петлей. Дон Диего, смотревший на него словно завороженный, увидел, как сверкнули белые зубы.

— Поздно, мы уже вошли, — сказал сэр Николас. Он решительно прошествовал в зал. — Имею честь представиться вам, сеньор, в своем подлинном обличье. — Теперь он стоял посреди зала, широко расставив ноги. — Я — Эль Бовалле, и я пришел, чтобы свести с вами счеты, дон Диего. — Голос его зазвенел, бородка задралась вверх, что предвещало беду.

Дон Диего был прижат к стене.

— Колдовство! Колдовство! — бормотал он, и шпага дрожала в его руке.

Бовалле откинул голову, и веселый смех зазвенел под самыми балками потолка.

— Ха, ты действительно так думаешь, негодяй? — Его клинок распрямился с щелчком, и сэр Николас потряс им перед лицом дона Диего. — Защищайся, трусливая собака! Это не колдовство, а моя шпага против твоей. Или ты будешь трястись и позволишь плюнуть себе в лицо? Ну же, выбирай поскорее! Смерть ожидает одного из нас двоих сегодня ночью, и я совершенно уверен, что это буду не я!

Лошадь, на которую вскочил Бовалле, была резвая гнедая, довольно легко подчинившаяся, когда он ударил ее каблуками в бока. Сэр Николас правил твердой рукой, слыша за собой топот лошадей, которых он освободил, внезапно напав на солдата, державшего поводья. Он пришпорил лошадь, и шум замер вдали. Теперь тишину нарушал только стук копыт гнедой по дороге.

Там, где дорога выходила к почтовому тракту, собралась толпа, глазевшая и жадно прислушивавшаяся. Новость о приезде стражи и о пирате, за которым она гналась, распространилась по всей деревне. Сейчас здесь собралось несколько крестьян, которые стояли разинув рот, и слуги из поместья Карвальо, вооруженные длинными палками. Фонари у них в руках покачивались и мигали, но, поскольку взошла луна, в них не было необходимости.

Сэр Николас понял, что его ожидает, и ворвался в эту небольшую толпу как удар молнии. Его попытались остановить, послышались взволнованные крики. Гнедую окружили. Царило смятение, некоторые бросались с дороги, чтобы не угодить под копыта, другие старались стукнуть всадника на обезумевшей лошади. Напуганная гнедая становилась на дыбы и фыркала, шарахалась в сторону, спасаясь от смертоносного удара дубинкой, пятилась прямо на крестьян, которые бросались врассыпную. Сжимая бока лошади коленями, сэр Николас молотил шпагой, как цепом. Он прокладывал себе дорогу, и люди разбегались от него, в спешке валясь один на другого и стремясь убраться подальше от этого дьявола. Наконец рука перестала натягивать уздечку, и гнедая лошадь, вырвавшись из толпы, поскакала на юг, к дороге, которая вела на восток, к границе.

На дороге тут и там встречались люди — те, кто отстал и спешил посмотреть, как схватят пирата. Они отскакивали в сторону, уступая дорогу безумной лошади, которая неслась прямо на них, закусив удила. В тусклом сером свете они видели выпрямившегося всадника с обнаженной шпагой в руке. Некоторые крестились, другие вскрикивали, но никто не пытался задержать Эль Бовалле.

Наконец сэр Николас увидел дорогу, которая вела на восток, и, придержав лошадь, свернул на нее. Судя по крикам, раздававшимся у него за спиной, можно было не сомневаться, что крестьяне покажут дорогу солдатам. Сэр Николас пустил лошадь легким галопом, проверяя дорогу. Она была довольно ровной, кое-где ее покрывал дерн. По обе стороны рос кустарник, среди которого попадались деревья.

За ними все яснее слышался приглушенный топот погони. Сэр Николас пришпорил лошадь и, съехав с дороги на гладкое пастбище, помчался галопом. Мягкая земля заглушала стук копыт гнедой. Умная лошадь слегка встряхнула красивой головой и, почуяв в воздухе опасность, закусила удила и понеслась вскачь.

Теперь деревья стали попадаться чаще — дубы, как заметил сэр Николас, — и вскоре впереди выросла черная стена леса. Дорога слегка изогнулась и свернула в дубовую рощу. Ветки, сплошь покрытые листвой, не пропускали лунный свет, и в лесу было совсем темно, только на дорогу кое-где падал серебряный луч.

Сэр Николас осадил лошадь и напряженно прислушался. Издалека донесся слабый стук копыт по дороге.

Он соскочил с седла, провел рукой по потной шее гнедой и повел ее в глубь леса.

Лошадь беспокойно переступала в волнении, но вскоре ласковая рука успокоила ее. Она опустила голову и стала подбирать опавшие листья.

Все яснее и яснее, как приближавшийся гром, слышался стук копыт лошадей, мчавшихся по дороге в отчаянной скачке. Гнедая подняла голову и навострила уши. Рука сэра Николаса скользнула к атласным губам лошади: звуки погони приближались, и длинные пальцы крепко сомкнулись, не давая лошади заржать.

Солдаты мчались мимо, они были так близко, что сэр Николас слышал тяжелое дыхание коней и скрип подпруг. Он зажимал морду гнедой и ждал, пока они проедут.

Солдаты ехали плотным строем, друг за другом, и через минуту уже промчались мимо. Вскоре замер последний звук. Они понеслись к границе, и невозможно было остановить их и отвлечь от цели, которая крепко засела у них в голове.

Сэр Николас отпустил голову лошади и рассмеялся.

— Да, безнадежные дураки! — сказал он. — Давайте, скачите вперед — вряд ли вам за это скажут спасибо.

Он снова вывел гнедую на дорогу, вскочил в седло и легким галопом направился по дороге в сторону Васконосы.

На следующий день они поднялись на рассвете и, наскоро позавтракав, отправились в долгое путешествие на север, как только им сменили лошадей.

Доминика двигалась как во сне. События мелькали с такой быстротой, что она была совершенно ошеломлена. Она проснулась оттого, что в ее дверь тихонько постучал Джошуа. Сначала ей показалось, что все происшедшее вчера — всего лишь плод ее воображения. Но голос Джошуа — а это, несомненно, был его бодрый голос — попросил ее встать, и она поняла, что это не сон.

Завтрак был подан в маленькой гостиной внизу. Там уже находился сэр Николас, как всегда подтянутый, и, внезапно смутившись, Доминика смогла только протянуть ему маленькую ручку для поцелуя и сказать, пытаясь скрыть замешательство:

— Ах, сеньор Николас, я вижу на вас свежие брыжи, о которых говорил Джошуа, так что, вероятно, вы не потеряли свой узел.

Бовалле махнул рукой.

— Ради Бога, ни слова больше об этом узле! — попросил он с шутливым ужасом. — Этот дуралей замучил меня, так как с самого моего приезда говорит только о нем.

Она оглянулась на Джошуа, который с недовольным выражением лица стоял сзади. Он подал ей стул, но его неодобрительный взгляд не отрывался от сэра Николаса.

— Да, хозяин, конечно, вам хорошо так беззаботно рассуждать, а я возьму на себя смелость сказать, что выбросить новый колет из темно-красной тафты и пару чулок с завитками на лодыжках, расшитых золотом, не говоря уже о серебряных наконечниках для шнурков и штанах, которые вы всего раз надели, — это верх расточительства!

— Хватит кудахтать! — прервал его сэр Николас и уселся за стол напротив доньи Доминики.

Его глаза улыбались ей. — Мне пришло в голову, моя любимая, что последний раз мы сидели вместе за столом на борту «Отважного». Помните, как вы не захотели принять вино из моих рук? — Он взял графин и взглянул на него, приподняв брови. — Возможно, вам не захочется принять от меня и это. Что это такое, Джошуа?

— Какая-то дрянь, — мрачно ответил Джошуа. — Отвратительное вино, сэр, но чего вы хотите?

У Доминики развязался язык. Она непременно должна была рассказать сэру Николасу о странной фантазии, которая пришла ей в голову, когда дон Диего предложил ей аликанте. Закончив свой рассказ, она почувствовала, что от ее смущения не осталось и следа.

— Итак, мы отплыли, — рассказывает Джошуа Диммок, за которым конечно же осталось последнее слово. — Вы говорите, чудо? Хо, на службе у моего хозяина такие пустяки не считаются чудом! Однако я признаю, что это действительно был подвиг, и не считаю свою роль в этом деле ничтожной. Сам сэр Николас считает, что он до некоторой степени у меня в долгу, а это не очень-то на него похоже, должен вам прямо сказать. Когда на следующий день я завязывал ему в каюте шнурки, он говорит: «Джошуа, старина, ты, конечно, мошенник и болтун, но я тебе благодарен за то, как ты поработал в этот месяц». Мне эти слова были очень приятны, можете быть уверены, не меньше, чем подарок на память, который их сопровождал. С тех пор я ношу его на пальце. Да, замечательный камень: он вывезен из Вест-Индии.

Но я продолжаю. Когда сэр Николас это сказал и еще кое-что добавил, так что я вырос в собственных глазах, — не стану же я обращать внимание на такие выражения, как «пьянчужка» и «балаболка», ведь он всегда так шутит, — он удостоил меня чести, сообщив, что сегодня утром женится.

Ну и утро выдалось, скажу я вам! Команда ржала и подмигивала, пока я с ними не поговорил. Этого было достаточно — я ведь стал персоной, имеющей некоторый вес, что неудивительно.

На венчании присутствовали мастер Данджерфилд, шкипер, наш врач и я. Будьте уверены, меня пригласили, а как же иначе? Ведь я в те дни забросил все дела и стал чем-то вроде камеристки для своей госпожи. Надо сказать, очень отважная леди. Она венчалась в костюме для верховой езды, так как больше у нее ничего не было, и это было очень странное зрелище: такая обносившаяся невеста и такой нарядный жених! Правда, мне жаль того колета из темно-красной тафты и новых штанов. Ну да ладно. Вы скажете, что мне бы лучше помолчать насчет потерянного узла, так как я сам вынужден был оставить второй узел в порту контрабандистов. Да уж, посмеялся сэр Николас по этому поводу, но я терпеливо сносил его насмешки.

Ну, что вам еще рассказать? Свадьбу отпраздновали, был пир, и команда вовсю гуляла. Мы на всех парусах шли к Плимутскому проливу, но сомневаюсь, чтобы хозяину и хозяйке было до этого дело.

В Плимуте я взялся за дело, как я это умею, и кое-что купил для госпожи. Она осталась довольна и сказала, что из меня вышла бы толковая камеристка. Потом я распорядился насчет лошадей и кареты. Госпожа оставалась на борту, пока все не было готово. Она сказала, что ей не в чем показаться в Англии. Однако я не заметил, чтобы она была огорчена потерей своего гардероба. Она принимала все как есть и шутила, и я стал ее верным слугой еще до конца этого путешествия.

Мы отправились в Элрестон в полном блеске: моя госпожа в карете, сэр Николас верхом, рядом с ней, а я немного позади. Госпожа непременно хотела отдернуть занавески, чтобы любоваться нашими пейзажами. Так она ему сказала, но меня-то не проведешь: просто она хотела смотреть на моего хозяина, а он конечно же на нее!

Будьте уверены, когда мы приехали домой, в Элрестоне все точно с ума посходили! Ведь они не сомневались, что больше никогда не увидят сэра Николаса. Милорд уже оплакивал его, как покойника. И вот мы въезжаем в ворота, мчимся по аллее и с шиком подкатываем к дому. Да, мы такие! Боже мой, что тут поднялось! Все моментально высыпали из дому и обступили нас, и я возьму на себя смелость сказать, что ни до, ни после я не видел, чтобы милорд так радовался. Он ведь не из тех, у кого, как говорится, душа нараспашку. Милорд чуть не оторвал моему хозяину руку и стал душить в объятиях, и тут сэр Николас отстраняется и просит разрешения представить свою жену. Вы бы видели, как у милорда челюсть отвисла! «Как! — говорит он. — Неужели ты привез ее, Ник?»

Сэр Николас помог моей хозяйке выйти из кареты. Честное слово, у него был такой гордый вид, а глаза блестят, и бородка кверху — ну, сами знаете. Да, ему было с чего задирать нос — жена у него просто загляденье, говорю это со всем почтением, как вы понимаете.

Госпожа покраснела как маков цвет и уцепилась за руку хозяина, так как чувствовала на себе взгляды и боялась холодного приема. Но тут взяла слово миледи. «О, моя дорогая!» — воскликнула она, схватила мою госпожу в объятия и чуть не заплакала. Вы меня спросите, почему? Должен сказать, что не понимаю все эти женские фокусы. Она увела хозяйку в дом, и я их не видел до самого обеда.

Ну, милорд пригласил меня в зимнюю гостиную. Приятно было посмотреть на мою хозяйку, наряженную в платье миледи, когда она что-то лепетала милорду на своем ломаном английском, то и дело поглядывая на сэра Николаса, чтобы он подсказал ей слово.

Милорд сказал мне много хороших слов — а я их от него нечасто слышал. Позднее я получил от него тугой кошелек, а тут он только поблагодарил меня за то, что я привез его брата домой целым и невредимым. Можете не сомневаться, что мой хозяин при этом рассмеялся, но хозяйка ласково мне улыбнулась и поклялась, что милорд прав. И я должен признать, что это так. Однако скромность не позволяет мне на этом останавливаться.

Что же дальше? Осталось рассказать совсем немного. Вскоре после этого мы поехали в Лондон, и я предоставляю вам самим судить, что сказал сэр Фрэнсис, когда услышал нашу историю. Я говорю об адмирале Дрейке — может быть, вы о нем слышали. Не знаю, что рассказал мой хозяин секретарю, но этот тощий Уолсингем даже руки потирал, когда слушал.

Помнится мне, что двор находился в Нонсаче, и туда-то мы и отправились. Даю вам честное слово, королева чуть не закукарекала, увидев, что мой хозяин вернулся, а когда он положил к ее ногам орден Золотого Руна дона Кристобаля, заявила, что он изрядный шутник.

«Это лучшее, что есть в Испании, бродяга?» — говорит она. Королева, когда в настроении, очень веселится и шумит.

«Нет, мадам, — отвечает мой хозяин и подводит к ней свою жену. — Вот то лучшее, мадам, и позвольте представить вам самую новую подданную вашего величества».

Пожалуй, это ей меньше понравилось. Говорят, ее величество не любит, когда красивый мужчина женится. Но ей неудобно было показать, что она недовольна. Ее величество протянула моей хозяйке руку для поцелуя и похлопала веером по щеке. «Ну, что же теперь, миссис? — говорит ее величество. — Вы свяжете моего храброго, бешеного Бовалле по рукам и ногам?»

Больше королева с моей госпожой не беседовала, зато продержала хозяина возле себя битый час, расспрашивая про Испанию.

По-моему, все сошло лучше, чем можно было ожидать, зная, какой горячий нрав у ее величества.

Вскоре мы уехали в Бейсинг, где вы меня и видите сегодня. Да, мы тут уютно устроились, и если вы скажете, что я стал довольно значительным лицом, не стану с вами спорить. Конечно, мой хозяин никому этого не показывает — не такой у него характер, — но возьму на себя смелость сказать, что я незаменимый человек для него и моей госпожи. И по-моему, это вовсе не удивительно! Но мы так никогда и не нашли вторую такую же пару чулок с золотыми завитками на лодыжках, как те, которые потеряли в Васконосе, и я стою на том, что выбросить их на ветер было верхом расточительства. Но так уж всегда бывает, когда мы отправляемся по делам сэра Николаса».

Georgette Heyer "Beauvallet" 1929

Собака! (исп.)

«Без страха» (фр.).

Поживем — увидим! (исп.)

Любимый! (исп.)

«Новый труд» (ит.).

Ложного (ит.).

Прямого выпада (ит.).

Довольно, довольно! (ит.)

Боже мой, какое хладнокровие! (фр.)

Двору (исп.).

Фрей — брат (исп.).

Куранта (исп.) — старинный западноевропейский танец.

Испанская карточная игра.