Перемены, которых так боялась королева, приближались с безжалостной быстротой. Король ЯндолАнганол направлялся в Гравабагалинен с твердым намерением получить от нее согласие на развод.

Начав свое путешествие из столицы Борлиена, Матрассила, он должен был спуститься по реке Такисса до Оттассола, а оттуда ему оставался уже совсем короткий переход морем вдоль побережья до бухты Гравабагалинен. Прибыв, король при свидетелях представит ей грамоту Святейшего Це’Сарра о разводе, она ее подпишет, после чего они расстанутся, скорее всего навсегда.

Таков был план короля, и он, невзирая на все преграды, добивался его осуществления. Под звуки труб королевская карета проехала по кривым улочкам Матрассила и остановилась у пристани. В карете вместе с королем был рунт Юлий, молодой ручной фагор, обычный спутник ЯндолАнганола. В преддверии путешествия по ненавистной ему воде Юлий был неспокоен, не мог усидеть на месте и все время крутился на мягком кожаном сиденье. Сквозь его белый взрослый мех еще проглядывал коричневый детский подшерсток.

Король вышел из кареты, и капитан корабля отдал ему честь.

— Отчаливай сразу же, нет времени ждать, — коротко бросил ЯндолАнганол капитану.

Пять теннеров назад с этой же пристани отплывала в изгнание королева. На почтительном расстоянии от причала теснились горожане, не желающие упустить случай поглазеть на короля. Мэр города церемонно пожелал своему монарху доброго пути. Со стороны зевак послышались жалкие приветственные выкрики, не идущие ни в какое сравнение с тем восторженным ревом, которым толпа провожала королеву МирдемИнггалу.

Король поднялся на борт. Гребцы дружно навалились на весла, разворачивая корабль, и паруса наполнились свежим ветром.

Стоя у борта, король смотрел на мэра и его советников. Выражение их лиц трудно было назвать радостным. Мэр изо всех сил старался изобразить преданность и покорность, но король знал, что он с трудом скрывает ярость. Монарх выбрал крайне неподходящее время, чтобы покинуть капитолию. Пользуясь тем, что главные силы Борлиена были связаны беспрерывными военными действиями на границе с Рандонаном, коварные дикари Мордриата готовили кровавые вылазки на северо-западе, угрожая столице.

Король не мог не признать, что у мэра есть все основания злиться. Донесения, приходящие с высоких плато Мордриата, свидетельствовали о том, что безжалостный военачальник Ундрейд Молот накопил большие силы и вновь проявляет активность. Чтобы повысить боевой дух солдат, было принято решение назначить командующим Борлиенской Северной Армии сына короля, РобайдайАнганола, но в день, когда король официально объявил о своем разводе, РобайдайАнганол бесследно исчез, сбежал.

— Вот и верь после этого детям… — горько сказал ЯндолАнганол налетающему ветру. По сути дела, в том, что ему пришлось сесть на корабль и отправиться в путь без промедления, виноват был не кто иной, как его сын.

Когда лиц стоящих на пристани людей стало уже нельзя рассмотреть, король, не дожидаясь, пока из-за горизонта появится ослепительно голубой диск Фреира, удалился в свои покои.

Шелковый королевский шатер был раскинут на корме корабля. Почти все три дня плавания король провел там, иногда пребывая в одиночестве, иногда в обществе приближенных. В нескольких футах под походным шатром короля, на нижней палубе, сидели за веслами полуголые рабы, в основном пленные рандонанианцы, готовые, как только спадет ветер, прийти на помощь слабеющим парусам. Острый запах пота поднимался с нижней палубы и, смешиваясь с запахами дерева, дегтя и пеньки, достигал королевских ноздрей.

— В Осоилима сделаем остановку, — объявил король.

Город Осоилима, раскинувшийся на берегу реки, был знаменитым местом паломничества. Король желал посетить святые места и подвергнуть себя бичеванию. Как человек глубоко верующий, он, предвидя грядущие испытания, хотел снискать благословение Акханабы Всемогущего.

ЯндолАнганол был крупным мужчиной, с угрожающим выражением на угрюмом лице. В двадцать пять с небольшим лет он был еще молод, но лоб его был изрезан морщинами: от этого он казался наделенным мудростью, которой, как говорили злые языки, на самом деле не обладал.

Голову он всегда держал высоко, как подобает истинному правителю. Его величавая осанка, словно бы олицетворяющая собой несгибаемость нации, неизменно привлекала к нему внимание. У ЯндолАнганола были широкие черные брови вразлет, аккуратно подстриженные борода и усы почти полностью скрывали чувственный рот. Из-за крючковатого носа и темных глаз, в которых бушевал неукротимый огонь, король заслужил себе прозвище Борлиенский Орел.

Впрочем, те, кто удостоился чести узнать короля ближе, нередко заявляли, что знаменитый Орел большую часть времени сидит в клетке, ключ от которой надежно хранится у королевы королев. Король ЯндолАнганол был одержим кхмиром, иначе говоря, приступами неукротимой похоти — но в жарких странах это не в диковинку.

Привычка по-орлиному внезапно поворачивать голову, оставаясь в остальном неподвижным, выдавала в нем натуру, постоянно терзаемую страхом сделать неверный шаг.

Церемония с королевским участием в Осоилима была скромной и краткой. Накинув на плечи плащ, сквозь который тут же проступила кровь, король вернулся на свой корабль, и тот сразу же отчалил, чтобы продолжить путешествие.

В кильватере королевского корабля шло второе судно, бывшая баржа-скотовоз: она везла королевских гвардейцев, лучших из лучших — Первый Полк Фагорской Стражи. Когда через три дня корабль вошел в бухту Оттассола, баржа держалась рядом, прикрывая его с правого борта.

Флаги на пристани были приветственно приспущены. На набережной волновалась толпа, явившаяся лицезреть короля. Кое-где среди флагов можно было увидеть лозунги Непреклонных: «Когда геенна огненная близка и океаны горят, выбор прост — или жизнь с Акха, или вечный огненный ад Фреира». Умело используя атмосферу всеобщего страха, церковь торопливо заманивала в свои ряды испуганных грешников.

Промаршировав между складами и развернувшись на набережной, оркестр заиграл вариации на темы королевских гимнов. Когда ЯндолАнганол появился на трапе, в толпе раздались аплодисменты — правда, весьма сдержанные.

Встречать короля вышли члены городской скритины и почтенные горожане. Любовь короля к стремительности была хорошо известна всем, и потому приветственные речи были короткими.

Кратким было и его ответное слово.

— Я рад видеть Оттассол, главный порт страны, богатеющим и процветающим. К сожалению, не смогу задержаться здесь надолго. Серьезные дела, о сути которых вы, без сомнения, осведомлены, требуют моего присутствия в других местах. Я твердо намерен освободить себя от супружеских уз, связывающих меня с нынешней королевой МирдемИнггалой, для чего мною была получена грамота о разрешении на бракоразводный процесс, подписанная лично Великим Це’Сарром Киландром IX, Главой Священной Панновальской Империи и Верховным Отцом Церкви Акханаба, чьими покорными слугами мы все являемся. Представив при назначенных Святейшим Це’Сарром свидетелях грамоту королеве и отправив потом эту грамоту с подписью королевы обратно Святейшему, я, по получении им сей грамоты, смогу считать себя свободным от обязательств и взять в жены совершеннолетнюю дочь королевского дома Олдорандо, Симоду Тал. Этот брак скрепит союз нашей страны и Олдорандо, союз давних друзей и равноправных членов Священной Империи. Объединившись, мы разобьем наших общих врагов и поднимем знамя нашего могущества на высоту славных подвигами времен наших отцов и дедов.

Ответом были жидкие хлопки и нестройные выкрики. Основная часть толпы с увлечением следила, как высаживается на берег фагорская гвардия.

Готовясь явиться населению Оттассола, король решил отказаться от кидранта и обычной своей одежды в полувоенном стиле. Вместо этого он надел черную с желтым безрукавку, выгодно открывающую его мускулистые руки, желтые шелковые лосины и сапоги с отворотами из матовой кожи. Единственным оружием на нем был короткий меч в ножнах на поясе. Темные волосы короля были оплетены вокруг золотого обруча — священного круга Акханаба, милостью которого он правил своим королевством. Завершив ответное слово, он спокойно рассматривал вышедших приветствовать его избранников народа.

Избранники в нерешительности переминались с ноги на ногу. Возможно, они ожидали от него каких-то более конкретных заявлений. Портовый Оттассол был влюблен в королеву МирдемИнггалу не меньше столичного Матрассила. Быстро оглянувшись на свою свиту, ЯндолАнганол сошел на берег.

Набережной, по сути дела, не было, ее заменяла насыпь из вездесущего здесь лёсса, с проложенной в честь короля желтой тканой дорожкой. Даже не ступив на нее, король напрямик прошел к ожидающей его карете. Слуга закрыл дверцу, кучер стегнул хоксни, и карета, миновав арку главных городских ворот, углубилась в лабиринт городских улиц. Фагорская гвардия неотступно следовала за своим главнокомандующим.

Король, у которого в жизни было много предметов для ненависти, среди прочего ненавидел и свой дворец в Оттассоле. Его мрачное расположение духа не развеялось даже оттого, что на пороге дворца его встретил сам королевский викарий — женоподобный и невозмутимый АбстрогАзенат.

— Да благословит вас Великий Акханаба, государь. Мы рады лицезреть среди нас ваше величество в столь трудное время, когда из Рандонана, от Второй Армии, без перерыва идут худые вести.

— О делах военных я привык говорить с военными, — коротко бросил в ответ король и прошествовал в приемную зала.

Во дворце всегда, даже в самую страшную жару на поверхности, царила прохлада, но его подземное расположение короля угнетало. Это напоминало ему о двух годах, которые в детстве он провел в Панновале в качестве мальчика-служки.

Его отец, ВарпалАнганол, в свое время значительно расширил оттассольский дворец. Надеясь, что сыну понравится результат, он спросил его мнение о новом дворце.

— Холодно, громоздко и непродуманно, — был ответ принца ЯндолАнганола.

Королю ВарпалАнганолу, всегда далекому от премудростей военного искусства, было невдомек, что подземное сооружение с точки зрения обороны значительно уязвимее, чем расположенное на поверхности.

День, когда оттассольский дворец подвергся нападению заговорщиков, ЯндолАнганол помнил очень живо, несмотря на то что в ту далекую пору ему едва минуло три года. Он фехтовал деревянным мечом в одном из подземных залов, воображая себя героем из сказок, и внезапно гладкая лёссовая стена зала начала рушиться прямо у него на глазах. В образовавшуюся дыру в зал один за другим ворвались десятка полтора вооруженных людей. Каким-то образом бунтовщикам удалось прорыть подземный ход и сохранить это в тайне. До сих пор, вспоминая, что прежде чем наброситься на неприятеля со своим игрушечным мечом, он закричал от страха, король ЯндолАнганол испытывал стыд и досаду.

По счастливому стечению обстоятельств в соседнем зале как раз происходила смена караула, и моментально прибежавшие на шум королевские стражники вступили в бой с бунтовщиками. После короткой и яростной схватки нападающие были перебиты. Сооруженный ими подземный ход через несколько лет был искусно включен в ансамбль дворца, а бунт ВарпалАнганол в конце концов подавил, хотя и без должной энергии и суровости.

Сейчас старик-король был заточен в крепости Матрассила, а коридоры дворца в Оттассоле охранялись людьми и фагорами. Шагая по извилистым дворцовым переходам, король впивался цепким орлиным взором в неподвижные молчаливые фигуры; ни один из стражников, завидев короля, не смел даже моргнуть: в припадке ярости король мог убить на месте того, кто показался ему нерадивым.

Новость о том, что король сильно не в духе, мгновенно облетела дворец. Решено было устроить увеселения, чтобы развлечь монарха. Первым делом король приказал привести гонцов и потребовал отчета о положении на западном фронте.

— Ударный отряд Второй Армии, продвигавшийся через Чвартскую Возвышенность с намерением захватить рандонанский город-порт Пурис, попал в засаду и был атакован превосходящими силами противника. Бой шел до наступления ночи, под покровом которой уцелевшие отступили, чтобы предупредить основные силы. Один из раненых был послан передать донесение о происшедшем по семафору Южной оттассольской дороги.

— Что слышно от генерала ТолрамКетинета?

— По-прежнему не утихают бои, государь, — ответил гонец.

Выслушав эти дурные вести, ЯндолАнганол молча спустился в королевскую часовню — для молитвы и бичевания. В таких случаях кнутом обычно орудовал АбстрогАзенат, благодаря его умению и без того суровая процедура превращалась в утонченное истязание.

Положение борлиенских армий, находящихся почти в трех тысячах миль от дворца, мало волновало придворных, более озабоченных тем, чтобы разлив королевской желчи не испортил вечерних увеселительных игрищ. Таким образом, добровольное истязание ЯндолАнганола было на руку всем.

К королевской часовне вела винтовая лестница. Вырытое в глинах, залегающих под поверхностным плодородным слоем лёсса, место преклонения, угнетающее и тесное, было устроено в панновальском духе. Стены, до высоты пояса выложенные камнем, выше были покрыты ровными строками изречений из священных писаний. Сочащаяся из стен вода стекала вниз миниатюрными водопадами. За мутными стеклами горели масляные светильники. Под тихую мрачную музыку королевский викарий достал свою плетку-девятихвостку из-за алтаря с Колесом Акханаба, состоящим из двух кругов, внутреннего и внешнего, соединенных парой извилистых спиц. Висящий позади алтаря шитый золотом и пурпуром гобелен изображал череду достославных противоречий Великого Акханаба: «два-в-одном», зверь и бог, дитя и чудовище, преходящий и вечный, милосердие и жестокость. Встав перед алтарем, король всмотрелся в звериный лик бога. Его вера во Всемогущего была совершенно искренней. Всю жизнь, с юных лет служения в панновальском монастыре, религия вела его и направляла. Она же помогала ему править страной: именно религия держала в повиновении и знать, и простолюдинов.

Не что иное, как та же общая вера в Акханаба, объединяла Борлиен, Панновал и Олдорандо в зыбкий союз. Без Акханаба мир превратился бы в хаос, где темные силы без помех вершили бы свое злодейское дело.

АбстрогАзенат жестом приказал королю преклонить колени и прочитал над ним короткую молитву:

— Мы стали перед Тобой, о Акханаба, чтобы молить тебя о прощении и пролить кровь искупления. Среди нас, грешных, только Ты, о Великий Целитель, можешь посылать боль, и Ты, Всемогущий, вправе отнимать силу. Ты ведешь нас волей своей по узкой дороге меж Льдом и Пламенем, чтобы смогли мы познать тщету своего бытия тут, на Гелликонии, и узреть уже пройденное Тобой во имя наше — вечные муки Жара Огненного и Мороза Жгучего. Прими же эти страдания, о Великий Господи, как мы пытаемся принять Твои.

Плеть со свистом опустилась на королевские плечи. Тонкий и женоподобный АбстрогАзенат был крепок мускулами и прилежен во всем, что касалось претворения воли Акханаба.

Несмотря на большую протяженность береговой линии своей страны, борлиенцы никогда не считались хорошими мореходами. И никогда не были умелыми кораблестроителями, такими, как, например, сиборнельцы или другие народы, населяющие Геспагорат. Корабль, который нес короля и грамоту с высочайшим дозволением на развод в Гравабагалинен, был небольшим бригом со скругленными носом и кормой. Большую часть плавания корабль держался в виду берега, определяя свой курс по галсовой доске; вставленные в нее особые колышки служили ориентирами для вахтенных.

Едва бриг отчалил, сопровождаемый баржей с Первым Фагорским Полком, король застыл у поручней и впился взглядом в береговую полосу, словно желал увидеть королеву непременно первым. Потрясенный видом бесконечного водного простора, обессиленный качкой, фагор Юлий рухнул на палубу у ног хозяина — но впервые за долгое время король не проявил сочувствия к своему любимцу.

Преодолев огромную пропасть пространства и времени, смех Элама Эсомбера достиг слуха землян. Несмотря на невообразимую даль, разделяющую два мира, Гелликонию и Землю, непроизвольная реакция посланника на тяжкий и неожиданный удар судьбы нашла отклик в сердцах жителей Земли.

Связующим мостиком между Землей и Гелликонией была земная Станция Наблюдения, искусственный спутник, называющийся Аверн. Аверн обращался вокруг Гелликонии точно так же, как сама Гелликония кружилась в бесконечном танце вокруг Беталикса, в свою очередь обращающегося вокруг Фреира. В переносном смысле Аверн являлся недремлющим оком, линзой, посредством которой зрители-земляне становились свидетелями происходящего на Гелликонии.

Жизнь обитающих на Аверне людей была целиком посвящена изучению развития цивилизации Гелликонии и ничему другому. На Аверне не знали физических страданий, например, голода или холода, но жизненное пространство было ограничено, и с этим ничего нельзя было поделать. Станция-шар имела в диаметре всего километр — тысячу метров — и внутри этой шарообразной оболочки царила жизнь скучная и однообразная.

Билли Ксиао Пин внешне был типичным представителем авернского сообщества. Труд его был исключительно умственным, его невестой была милая привлекательная девушка; обязательные физические упражнения он выполнял неукоснительно и с удовольствием; как и у всех, у него был собственный мудрый Наставник, прививающий ему высшие добродетели — смирение и покорность. Но в душе Билли отличался от других: его снедало пламя странного для сына Аверна желания. Он хотел одного — всеми правдами и неправдами преодолеть полторы тысячи километров космического пространства, очутиться на Гелликонии и увидеть там королеву МирдемИнггалу, поговорить с ней, дотронуться до нее и, может быть, только может быть, вкусить ее любви. Каждую ночь королева являлась к Билли в снах и раскрывала ему объятия.

Далекие наблюдатели на Земле взирали на события в Гелликонии под углом зрения настолько своеобразным, что обитателям Аверна, которым в отличие от них не было дела до Гелликонии, он был бы непонятен. Наблюдая развод короля ЯндолАнганола, они возвращались во времени назад и видели, что он берет начало в одном сражении в Матрассиле, в местности, носящей название Косгатт. То, что случилось там с королем ЯндолАнганолом, оказало сильнейшее влияние на его дальнейшие действия и в конце концов привело — как это стало ясно потом — к неизбежному разводу с супругой.

Битва при Косгатте произошла за пять теннеров, 240 дней или половину малого года до того дня, как король и МирдемИнггала на берегу моря разорвали брачные узы.

Среди разумных существ, населяющих Кампаннлат, мади были расой особой. Их обычаи не имели ничего общего с укладом жизни ни людей, ни фагоров. Более того, каждое племя мади жило так, словно не замечало существования других племен своих сородичей.

Во время нашего рассказа одно из таких племен мади совершало неспешный переход на запад через область, носящую название Хаззиз, — полупустыню, начинающуюся в нескольких днях пути от Матрассила.

Странствия мади начались в незапамятные времена, о которых сейчас уже не помнил никто. Почему они двинулись в свой бесконечный путь, теперь уже не могли сказать ни сами предзнающие, ни представители других рас. Мади от рождения были кочевниками. Они появлялись на свет в дороге, вырастали, женились и обзаводились потомством в дороге и в дороге же закрывали навечно глаза.

Понятия «жизнь» и «путешествие» в языке мади обозначались одним словом — «ахд». Выражение «жизненный путь» для них не было образным, а будущего и прошлого в человеческом понимании для мади не существовало.

Многие полагали, что именно из-за своего языка мади держатся так обособленно. Этот язык напоминал пение, и мелодия в нем несла большую смысловую нагрузку, чем слова. Присущая ему удивительная завершенность странным образом соседствовала с упрощенностью и несовершенством, и это не позволяло чужакам — в первую очередь людям — проникнуть в тайны культуры мади.

И все же сейчас некий молодой человек собирался совершить такое проникновение.

Еще в детстве он пытался научиться говорить на хр’ма-ди’х и надеялся, что теперь это облегчит ему задачу. Его помыслы были чисты, а мотивы — учитывая его возраст — вполне серьезными.

Он ждал в тени каменного столба в пустыне с высеченными на нем символами Бога. Этот знак когда-то отмечал границу земляной октавы или линии здоровья; сейчас, во времена развития науки, большинство считало это суеверием. Суеверия мало волновали молодого человека.

Наконец появились мади. Они двигались неорганизованной толпой, и пение обгоняло их. Проходя мимо юноши, мади не удостоили его даже взглядом, зато к камню, у подножия которого он стоял, многие поворачивались и даже трогали пальцами грубые письмена. И мужчинам и женщинам мади одеждой служили подпоясанные веревками джутовые мешки с прорезями для рук и головы. Мешки были снабжены капюшонами на случай плохой погоды. На ногах у вечных странников были грубые деревянные башмаки.

Юноша молча ждал знака.

Он вглядывался в движущиеся мимо фигуры, словно высматривал близкого человека, с которым когда-то расстался. Мади несли на лицах печать какой-то только им одним ведомой муки в сочетании с только им свойственными простотой и невинностью, что придавало им, стройным и хрупким зверькам, сходство с бледными цветами, выросшими на скудной почве.

Мади очень напоминали людей, но в их облике было немало черт, присущих исключительно им: большие карие глаза навыкате, прикрытые длинными пушистыми ресницами, тонкие острые носы с горбинкой, придающие облику своих хозяев что-то птичье, скошенные лбы и несколько недоразвитые нижние челюсти. Но в целом, и молодой человек не мог с этим не согласиться, лица мади были красивы какой-то странной красотой и производили пугающе-притягательное впечатление. Глядя на странников, юноша невольно вспоминал собаку, которая была у него в детстве, очень симпатичную и умную беспородную дворнягу, а еще — бело-коричневые цветы бирючины.

Человеку, незнакомому с мади, отличить у них мужчин от женщин было непросто, но для того, кто знал, на что нужно смотреть, это не составляло труда. У мужчин-мади на макушке были две шишки, и еще две — по обе стороны нижней челюсти. Обычно мади их прятали под волосами. Но однажды юноше удалось разглядеть их вблизи, и он увидел пеньки отпиленных рогов, торчащие из этих шишек.

С нежным вниманием молодой человек смотрел на проплывающие мимо лица. Ему было близко простодушие мади, несмотря на то что огонь ненависти продолжал сжигать его душу. Юноша готов был убить своего отца, короля ЯндолАнганола.

Ахд неторопливо тек по тропе. И внезапно юноша получил свой знак.

— О, благодарю! — воскликнул он.

Девушка, что шла ближе к обочине, повернула голову и на мгновение взглянула ему прямо в глаза. То был Взгляд Согласия. За взглядом не последовало ничего, ни слова, ни жеста — да и сам взгляд погас так же быстро, как и блеснул, но не понять его было нельзя. Юноша отошел от столба и двинулся вслед за девушкой. Она уже не обращала на него внимания; одного Взгляда должно было быть достаточно.

Так он стал частью Ахда.

Из Олдорандо король ЯндолАнганол вернулся к своей королеве довольно скоро — не прошло и четырех недель. Он избавился от хромоты, но позор, пережитый в Косгатте, по-прежнему не давал ему покоя. И вот однажды из Панновала прибыли послы и попросили короля об аудиенции.

Жара стояла ужасная; королевский дворец на вершине холма дрожал в раскаленном мареве и казался порождением миража. Придворные вяло бродили по залам. Панновальские послы, едва закончилась церемония официальных приветствий и вручения даров королю, обливаясь потом, повалились на диваны в зале для отдыха.

Главный Советник СарториИрвраш удалился в свои апартаменты и закурил вероник. Раздражение переполняло его; он был глубоко убежден, что Борлиену не стоит так рваться в объятия могущественного Панновала, — и без того уже Глава Священной Империи имел на страну слишком большое влияние. А веру, которой три государства-соседа были накрепко связаны, он, СарториИрвраш, совершенно не разделял.

Однако на сей раз никто не спрашивал совета у Главного Советника. Король подчеркнуто не обращал внимания на все попытки СарториИрвраша высказать свое мнение.

Несколько веков назад Олдорандо мог с гордостью считать себя старшим братом Борлиена. Но сейчас, учитывая отсталость страны, возвращение этих времен было бы совершенно некстати, и СарториИрвраш понимал это лучше других. Однако король полагал иначе, и церковники в один голос поддерживали его.

Не так давно Главный Советник потребовал от скритины принять закон, очень жестко регулирующий передвижение по стране иностранцев. Может, в своем уединении он сделался ксенофобом, но закон запрещал входить в столицу бродягам-мади и карал смертью иноземцев, уличенных в связях с горожанками. Советник хотел провести еще закон о фагорах, но не смог, поскольку против него поднял голос сам король.

СарториИрвраш тяжко вздохнул. Все, чего он хотел бы от жизни, так это возможности спокойно продолжать свои ученые занятия. Но власть держала его крепко, и это вызывало в нем не просто раздражение, а презрительное нежелание ни с кем иметь никаких дел; в отместку он вел себя как мелкий тиран, готовясь к тем временам, когда ставки станут слишком высокими, и ему понадобится выдержка и умение плести интриги, Когда он задумывался о своем сегодняшнем положении, ему становилось противно, и все же он тешил себя мечтами о безграничном владычестве.

Прояви он в свое время побольше настойчивости, то такой опасной ситуации, как сейчас, когда полсотни иноземных послов могли оказать — и оказывали — влияние на короля, фактически управляя страной, не могло бы сложиться. А теперь король готовит кардинальные перемены, и драма, которая лишит его, СарториИрвраша, жизнь если не плавного и спокойного течения, то по крайней мере предсказуемого характера, уже поднимается по ступенькам дворца. Покойная супруга СарториИрвраша называла мужа бесчувственным. И он знал, что она права, поскольку все его чувства целиком относились к работе.

Он привык особым образом сутулить плечи в надежде, что это придаст ему солидности, от нехватки которой он так часто страдал. Ему было тридцать семь лет — тридцать семь лет и пять теннеров, если говорить точно, в принятой на Кампаннлате системе летосчисления, — и этот возраст был, конечно, заметен: года избороздили морщинами его лицо, особенно около носа, и эти морщины в сочетании с усами делали Главного Советника похожим на ученую мышь.

— Ты предан своему королю, любишь его и любишь своих сограждан, — убеждал он себя, стремительно шагая по коридору.

Как и многие другие дворцы, столичная резиденция короля была смесью старого и нового. Давным-давно под Матрассилом были вырыты пещеры, служившие оборонительными сооружениями. Во время Великих Зим они стояли заброшенными, но с каждой весной оживали, превращаясь снова в крепости или в увеселительные заведения, в зависимости от того, какие времена переживала столица, спокойные или нет.

Определенные круги в Панновале никак не желали смириться с тем, что в Борлиене, особенно в его столице Матрассиле, фагоры могут свободно ходить по улицам, не навлекая на себя народного гнева. Они обратились за разъяснениями к Орлу. Не получив их, определенные круги признали борлиенский двор провинциальным, но на том не успокоились.

В те времена, когда судьба была к нему благосклонна, а брак с королевой МирдемИнггалой еще не утратил острого привкуса новизны, король ЯндолАнганол со всей страны собрал лучших зодчих и живописцев, чтобы придать своей столице лоск и стряхнуть с нее пыль провинциальности. Особенно много средств пошло на отделку покоев королевы королев.

Хоть в целом атмосфера дворца напоминала ту, что царит в военном лагере, в ней не ощущалось той скованности, которой отличались Олдорандо и Панновал. Король благоволил к людям искусства и науки; имя его Главного Советника, СарториИрвраша, неизменно связывалось с расцветом учености.

Докурив, Советник с большой неохотой поднялся с кресла — необходимо было продолжить разговор с королем. Вероник оказал свое действие, и его мысли приняли несколько иной оттенок, далекий от тяжких государственных дел. Не далее как вчера ему удалось разрешить загадку, над которой он бился целый год, — загадку, уходящую корнями в далекое прошлое. Когда дело касалось минувшего, отличить правду от лжи для СарториИрвраша было куда проще, чем в современности.

Его встретила королева; как обычно, на плечах у нее была огненно-красная мантия. Королеву сопровождали ее брат и дочь. Принцесса Татро сразу же кинулась к советнику и с визгом обхватила его ногу. СарториИрвраш поклонился. Он обратил внимание на озабоченное выражение лица королевы королев — по всей видимости, она, как и он, была обеспокоена визитом панновальских послов.

— Сегодня вам еще предстоит разговор с этими панновальцами, — сказала ему королева вместо приветствия.

— Пока моя книга не закончена, мне, к сожалению, приходится терпеть беседы с… — раздраженно начал советник, но тут же опомнился и торопливо рассмеялся. — Прошу прощения, ваше величество. Я хотел сказать, что всегда считал принца Тайнца Индредда Панновальского лучшим другом нашей страны, хотя и не лишенным некоторых…

Королева медленно улыбнулась; у нее была своеобразная манера улыбаться — она словно не желала уступать шутке, не хотела, чтобы ее смешили. Улыбка обычно зарождалась в глазах, потом смеяться начинал ее нос, и только после этого к общему веселью присоединялись губы.

— Я с вами согласна. У Борлиена нет сейчас верных друзей. Да и раньше их не было.

— По-моему, Рашвен, вашей книге вообще не суждено быть законченной, — подал голос ЯфералОборал, брат королевы, один из немногих, кто, кроме юной принцессы, пользовался привилегией называть советника по прозвищу. — Под видом научных занятий вы, наверно, просто дремлете после обеда.

СарториИрвраш вздохнул. Брат королевы, к несчастью, не обладал остротой ума своей сестры. Довольно сурово советник ответил:

— Вам, молодой человек, я скажу вот что: пора бы вам перестать портить каблуками паркет дворцовых залов и заняться делом. Почему бы вам, например, не оснастить корабль и не отправиться в кругосветное плавание? У вас все задатки великого путешественника. Вы бы расширили свой кругозор — во всех отношениях!

— Я хотела предложить это Робайдаю, — печально отозвалась королева королев. — Где-то мальчик скитается теперь?

СарториИрвраш счел за лучшее сменить тему.

— Только вчера я сделал одно очень любопытное открытие, — сказал он, — и теперь спешу поведать о нем королю. Не желаете послушать и вы? Уверен, вам будет интересно. Знание еще никому не вредило, тем более что я даю его разумными дозами, от которых не потянет выйти на свежий воздух прямо через дворцовое окно, об этом можете не беспокоиться.

Ответом ему был серебристый смех королевы. Она взяла советника за руку.

— Пойдемте. Я понимаю, что вам здесь неуютно, но мы с Яфом не так безмозглы, как те придворные павлины, с которыми вам приходится обычно иметь дело. Так что же это за открытие, о котором вы спешите поведать королю? Неужели грядет похолодание?

Не обращая внимания на насмешливый тон королевы, СарториИрвраш спросил:

— Скажите мне, ваше величество, какого цвета шкура у хоксни?

— Я знаю! — закричала принцесса. — Хоксни гнедые. Это всем известно — хоксни гнедые.

Не сдержавшись, СарториИрвраш подхватил девочку на руки.

— Если ты знаешь все на свете, тогда скажи, какого цвета была шкура хоксни вчера?

— Тоже гнедой.

— А позавчера?

— Рашвен, какой же ты глупый, — гнедой.

— Милая моя принцесса, вы мудрейшая девочка, и совершенно правы. Но коль скоро дела обстоят именно так, как вы только что сказали, тогда почему в старинных летописях отмечается, что когда-то, в незапамятные времена, хоксни были полосатыми? — Советник хитро прищурился. — Такой же вопрос я задал своему другу Бардолу КараБансити, когда был у него в гостях в Оттассоле. КараБансити, известный анатом, не откладывая дело в долгий ящик, забил хоксни, содрал шкуру и тщательно ее изучил. И знаете, что он обнаружил? Он обнаружил, что хоксни совсем не гнедая, как мы всегда полагали. Шкура хоксни полосатая: одни коричневые полоски чередуются с другими, тоже коричневыми, но более темными.

Татро рассмеялась.

— Ты смеешься над нами, Рашвен. Коричневый и коричневый — все равно выходит коричневый, разве не так?

— И да, и нет. Структура волоса на шкуре хоксни свидетельствует о том, что масть животного нельзя назвать просто гнедой, или коричневой, как хотите. Шерсть на шкуре состоит из чередующихся коричневых полос разной интенсивности. Из этого можно сделать один весьма интересный вывод. Я вчера его сделал — и говорю вам об этом не потому, что хочу похвастать своей смекалкой. Как утверждают летописи, когда-то давно хоксни были полосатые. Вопрос — когда именно? Ответ: во время весны Великого Года, когда животным после долгой зимы надо было восстанавливать свою численность. То есть полоски — это окраска хоксни в брачный период. Она яркая, ее можно заметить издалека. Сейчас наступило Великое Лето и в ней больше нет нужды. Брачный период закончился, и полоски слились в один цвет до следующей весны Великого Года.

Королева королев подняла бровь.

— Если только мы не изжаримся в адском огне Фреира, и следующая Весна действительно придет.

СарториИрвраш весело хлопнул в ладоши.

— Следующая Весна непременно придет, ваше величество, так говорят нам полоски на шкуре хоксни. И это так же верно, как если бы нам об этом сказал сам Акханаба. Фреир никогда не поглотит нас. За Великим Летом приходит Зима, а за Зимой — снова Весна, и так повторяется тысячелетиями, если уж даже безмозглые хоксни сочли нужным приспособиться к этому круговороту.

— Но мы не хоксни, — проговорил ЯфералОборал, с сомнением пожимая плечами.

— Ваше величество, — заговорил советник, подчеркнуто обращаясь только к королеве и стараясь, чтобы его слова прозвучали как можно убедительнее, — кроме того, из моего открытия следует и другой вывод, не менее важный, а именно: легендам можно доверять гораздо больше, чем нам представляется. Вы знаете, что в отношениях между мной и вашим супругом не все сейчас складывается благополучно, взаимопонимания между нами нет. Я прошу вас походатайствовать перед ним за меня. Уговорите его снарядить корабль и на пару лет освободить меня от моих нынешних обязанностей, дабы я мог отправиться в плавание вокруг света, собирая по пути манускрипты и записывая передающиеся из уст в уста легенды. Я мечтаю сделать Борлиен центром ученого мира, каким он был в эпоху ЯрапРомбри Киивасиенского. Теперь, когда моя жена упокоилась навеки, ничто не удерживает меня здесь, кроме вашей красоты, разумеется.

На лицо королевы королев набежала тень.

— Сейчас король переживает тяжелое время — может быть, самые тяжелое за всю его жизнь. Его телесные раны зажили, но душевные еще кровоточат. Я выслушала вас, Рашвен, но прошу подождать с вашим открытием до тех пор, пока не завершится эта встреча с послами из Панновала, которая, и в этом нет сомнений, очень важна для короля. Грядут перемены, и, признаюсь, я жду их со страхом.

Королева улыбнулась советнику особенной, теплой улыбкой: она знала, как успокоить его, когда он бывал раздражен. Советника нельзя было назвать человеком кристальной нравственной чистоты — наоборот, некоторые его опыты на живых пленниках королева считала совершенно безнравственными и подозревала, что таким образом он мстит человечеству за какие-то свои потаенные обиды. Во время одного из таких опытов погибла жена СарториИрвраша. Но есть ли на свете безгрешные люди? Нет, и незачем требовать от судьбы невозможного. Отношения СарториИрвраша с королем складывались нелегко, и часто, так же как сейчас, например, ей приходилось прикладывать немало усилий, чтобы оградить советника от гнева ЯндолАнганола.

— После сражения в Косгатте его величество стал очень раздражительным, — мягко сказала она. — Мне самой приходится в разговоре с ним проявлять осторожность.

Татро потянула советника за усы.

— Тебе нельзя уплывать в океан, Рашвен, ты же старенький.

Советник осторожно опустил девочку на пол и шутливо отдал ей честь.

— Мой дорогой капитан, жизнь такая непредсказуемая штука, что человек может отправиться в путешествие в любую минуту.

Рассвет обещал душный и жаркий день. После утреннего омовения королева королев немного поиграла с Татро, а потом вызвала СарториИрвраша и велела ему ждать ее в фамильном склепе.

Спустившись в склеп, она попрощалась с братом. Скоро он будет предан земле, а пока его тело лежало, завернутое в желтую ткань, на огромном блоке лордриардрийского льда. Глядя на ясные черты своего безвременно ушедшего брата, которые не смогла исказить даже смерть, королева не могла удержать слез. Поплакав, она принялась молиться обо всем плохом и хорошем, об обыденном и необычном, обо всем, что сбылось и что не сбылось в жизни ЯфералОборала. За молитвой ее и застал советник.

На нем был его обычный потрепанный чарфрул, закапанный чернилами. Пальцы советника тоже были в чернильных пятнах; а когда он низко поклонился королеве королев, она увидела, что чернилами испачкана даже его лысина.

— Рашвен, я пришла сюда попрощаться с братом, но не только для этого. Его душа, вероятно, уже добралась до Нижнего Мира. Я хочу погрузиться в пбук, а ты должен проследить, чтобы никто меня не тревожил.

На лице советника отразилось волнение.

— Ваше величество! Вы опечалены, но я прошу позволения напомнить вам о двух вещах. Во-первых, умиротворение умерших предков — или пбук, если вам больше по душе это древнее слово — порицается Церковью. Во-вторых, вероятность вступить в контакт с умершим до того, как он будет предан земле в соответствующей его роду октаве, очень мала.

— И в-третьих, вы не верите, что пбук вообще возможен, вы считаете, что все это сказки, так?

Королева слабо улыбнулась советнику. В свое время они горячо спорили на эту тему, но никому не удалось доказать свою правоту.

СарториИрвраш покачал головой.

— Нет необходимости напоминать мне мои собственные слова. Времена меняются, и теперь мои представления уже не такие, как раньше. Признаться, не так давно я сам научился пбуку, дабы утешить себя кратким свиданием с душой своей усопшей супруги. — Он закусил губу и, правильно истолковав выражение лица королевы, добавил: — Она простила меня.

Королева ласково коснулась его руки.

— Я рада.

Но в СарториИрвраше уже снова проснулся исследователь. Он сказал:

— Тем не менее, ваше величество, у меня нет оснований считать общение с усопшими реальным событием, слишком уж это напоминает самовнушение. Под землей не может быть ни теней, ни духов, с которыми, как считается, общаются живые.

— Но мы-то с вами знаем, что это правда. И вы, и я, и миллионы людей по всей стране разговаривают со своими предками и родственниками, когда хотят. Отчего же вы сомневаетесь?

— В исторических летописях, которых я прочел великое множество, как правило, отмечается, что духи — это создания вредоносные; они несут наказание за свою неудавшуюся жизнь и способны насылать несчастья на живущих. Встреча с ними не сулит ничего хорошего. Сейчас все иначе; теперь все находят в общении с умершими утешение. Из этого я сделал вывод, что все, связанное с проникновением в потусторонний мир, есть не более чем воплощение наших представлений о нем. Тем более что последние исследования небесных светил опровергли древнее представление о нашем мире как о земной чаше, покоящейся на первородном камне, к которому нисходят все духи.

Королева упрямо топнула ногой.

— Может, мне позвать викария? Неужели у вас не хватает деликатности в столь горестный час избавить меня от своих ученых лекций?

Впрочем, королеве сразу стало стыдно за свою несдержанность, и когда они поднимались из склепа, она взяла советника под руку.

— Чем бы ни был пбук, он приносит нам утешение, — проговорила она. — Наивно полагать, что мы познали весь мир; я думаю, что где-то за пределами той реальности, которая нам известна, есть бесконечно много такого, о чем мы и понятия не имеем. Может быть, там и обитают духи.

СарториИрвраш дипломатично промолчал.

По коридорам дворца они не спеша добрались до покоев королевы. Направившись к своему ложу, МирдемИнггала прилегла и расслабилась, успокаивая дыхание, утихомиривая частое биение взволнованного сердца. Тихо устроившись в ногах постели королевы, СарториИрвраш осенил ее святым кругом и начал свое бдение. На его глазах королева начала медленно переноситься в сумеречную область сознания, погружаясь в пбук.

Закрыв глаза, он запретил себе открывать их, чтобы не видеть беззащитной красоты МирдемИнггалы, и сидел, напряженно прислушиваясь к ее редкому дыханию.

У души нет глаз, но она способна видеть все, что творится в мире внизу.

Прежде чем начать свое продолжительное нисхождение, душа королевы устремила свои чувства к тому, что находится в непосредственной близости под ней, воспарившей. А под ней лежал, раскинувшись, простор во много раз больший, чем ночные небеса, во много раз более богатый, насыщенный, впечатляющий. На самом деле это было и не пространство вовсе, а нечто диаметрально ему противоположное — непознаваемая овеществленная субстанция, лишенная каких-либо описательных признаков.

Как суша понимает мореходные корабли в виде символов свободы, в то время как скрытые в теснине корабельных трюмов моряки думают о том, что ждет их впереди, так и реальность забвения одновременно сочетает в себе свойства бесконечной протяженности и несущественной малости, пространства и непространства.

Над телом Прародительницы клубились духи и тени, свободно плавающие, в числе бесконечных тысяч, и тысяч, и тысяч, напоминающих собой небесные звезды, но только упорядоченные в особой последовательности, олицетворяющей собой уходящую корнями в древность идею о земных октавах.

Ищущая душа королевы метнулась вниз, подобно падающему перу устремившись навстречу духам. В самом раннем слое духи выглядели как мумифицированные цыплята, с пустыми животами и глазницами, с неуклюже болтающимися ногами. Число оставшихся за плечами лет изъело их тленную плоть. Они стали прозрачными. Еще присутствующие в них внутренности неспешно плавали, напоминая крупных светящихся рыб в прозрачной чаше. Рты таких духов-останков, так же как у рыб, бывали открыты, причем казалось, что из этих навечно распахнутых зевов вот-вот вырвется пузырь воздуха, чтобы устремиться к поверхности, которой самим останкам больше не суждено было достигнуть никогда. В этих самых верхних слоях проживали останки ушедших из жизни относительно недавно, в их фантомных гортанях еще сохранился прах, во время разговора вырывающийся клубочками морозного дыхания, последнего апострофа еще не полностью вышедшего сока жизни.

Для некоей души, отважившейся прибыть сюда, вид усопших мог вызывать страх. Для королевы же покойные несли с собой умиротворение. Глядя на них, разверзших свои обсидиановые рты, она проникалась уверенностью, что нечто, существовавшее до поры, не уходит навечно в небытие, а продолжает длить свое существование, по крайней мере до тех пор, пока пламя не поглотит всю планету. А потом… кто знает, что будет потом…

Для души пришлой здесь не было понятия, способного послужить ей компасом, подсказывающим направление. И тем не менее направление здесь было. Путеводным знаком был Вседержитель. Все наличествующее здесь залегало пластами в соответствии с четким планом, точно так же как галька на морском берегу распределяется сама собой в соответствии со своими размерами. Ранги останков распределялись в глуби земли в обозримые дали, ведущие за пределы Борлиена и Олдорандо к далекому Сиборнелу и даже к самым окраинным частям Геспагората, к полулегендарному Пеговину за морем Климента и к самим полюсам.

Корабль души, несомый ветром, который не дул, в конце концов доставил ее к останкам ее матери, дикой Шананны, жены РантанОборала, правителя Матрассила. Останки матери королевы имели вид древней птичьей клетки, составляющие которую ребра и бедренные кости излучали во тьме притягательное золотистое сияние, такое же, какое мы ощущаем, наткнувшись неожиданно на потрепанную книгу сказок, любимую с детства. Останки говорили с ней.

Останки-духи и тени были символами мучения и страдания. Будучи знаком темной стороны жизни, они старались помнить только хорошее, происшедшее с ними за время существования в мире живущих. С ними, погребенными в землю, оставалось только добро; злоба, подлость и шлак оставались в ином мире — мире действия.

— Дорогая Мать, я пришла к тебе по велению сердца, узнать, по-прежнему ли тих и безмятежен твой покой.

Традиционное приветствие, принятое между ними.

— Моя дорогая дочь, здесь нет ничего, что могло бы обеспокоить меня. По-прежнему тут царят покой и безмятежность, в нашем безоблачном существовании еще никогда не случалось ничего, что могло бы быть воспринято как беспорядок. Свидания с тобой привносят окончательный мир в мою покойную душу. Моя драгоценная и возлюбленная, как я могу не радоваться, ощущая рядом с собой столь великолепный росток, происшедший из моего недостойного лона? Твоя бабушка тоже здесь, она рядом, она тоже рада узнать, что ты выбрала время навестить нас.

— Благодарю тебя, Мать, для меня нет большей радости, чем свидание с тобой.

Это были все слова, простые формулы, при помощи которых было принято состязаться с неумолимым током времени.

— О, не говори так, потому что для меня нет уже возможности исправить и искупить те недосмотр и невнимание, которыми я зачастую по отношению к тебе грешила во время моей суетной жизни, когда недостаточно ласкала тебя и холила, ибо ты, сама добродетель и святость, заслуживала того без всякого сомнения. Каждый раз у меня не хватало на тебя времени, когда оказывалось, что очередное неотложное дело ждет меня, когда новая битва зовет и враг не дремлет, вся эта суета, становящаяся понятной только теперь, не сравнимая с подлинной радостью жизни, которая всегда была так близко, ведь ты росла у меня прямо на глазах…

— Мать, ты была самой внимательной и нежной родительницей, в то время как я никогда не была примерной дочерью. Я всегда была такой своевольной и непослушной…

— Своевольной! — воскликнул древний прах. — Нет, ты никогда не позволяла себе что-то, что могло бы обидеть меня. Теперь, пребывая в другой форме существования, я многое вижу иначе, могу отличать суету сует от воистину важного и значительного. Несколько маленьких пустячных проступков ничего не значат, я испытываю стыд за то, что в свое время накричала за них на тебя. Как всякая живая женщина, я была глупа, мне не хватало ума смотреть в глубину — теперь же я знаю, что во всем мире ты была моим самым драгоценным сокровищем. Жизнь не воротишь назад, нам приходится жить со своими просчетами и неудачами, но тем из нас, кто не оставил наверху живого побега, здесь приходится горше всех.

Усопшая еще долго продолжала распространяться в том же духе, и королева оставила попытки переубедить ее, а только с тихой улыбкой прислушивалась к ее слезливым речам; понимая, что теперь матери, при жизни действительно чрезвычайно занятой собой, своими делами и оказывающей ей внимание лишь изредка, нужно было хоть как-то утешиться. С приятным удивлением она обнаружила, что древние останки, сейчас не более чем полуистлевшая груда костей, помнят события ее далекого детства, о которых она сама давным-давно позабыла. Плоть смертна; но память остается навсегда, замурованная во времени.

Наконец, когда поток причитаний начал стихать, королева решила прервать свою мать.

— Мать, я спустилась сюда в надежде встретиться с душой моего брата, ЯфералОборала, которая, как я считала, должна была присоединиться к тебе и бабушке.

— Вот как… значит, мой сын тоже добрался до конца дней своего земного существования? О, это действительно добрая весть, мы здесь все будем рады соединиться с ним, поскольку в искусстве пбука он никогда не уступал тебе, а ты всегда была такой умной девочкой. Более доброй вести ты не могла мне принести.

— Дорогая Мать, он был убит, застрелен из сиборнельского ружья.

— Прекрасно! Замечательно! Чем скорее это случается, тем лучше, потому что теперь я способна видеть истинную суть вещей. Я рада. Так когда же, по-твоему, мы можем рассчитывать увидеться с ним?

— Его бренные останки будут захоронены в течение ближайших часов.

— Тогда мы будем ожидать его и готовиться к встрече, чтобы приветствовать его как подобает. Когда придет твой час спуститься к нам в подземный мир, не бойся, здесь нет ничего плохого…

— Я готова, Мать, и ничего не боюсь. В любое время я буду рада услышать от тебя призыв, который ты сможешь передать через своих знакомых духов и теней, находящихся ближе к поверхности живого мира. Но сейчас я хотела бы попросить тебя кое о чем. Дело в том, что наверху есть один человек, мужчина, который любит меня, хотя до сих пор он еще ни разу не сказал мне о своей любви ни слова; но я чувствую его любовь, потому что он излучает ее, как солнце излучает свет. Я знаю, что могу доверять ему, как доверяю лишь немногим на свете. Сейчас его нет со мной — его отослали из Матрассила на далекую войну.

— Войны неведомы нам здесь внизу, мое дорогое дитя.

— Этот человек, мой друг, о котором я говорю, он тоже часто вводит себя в пбук. Его отец находится где-то здесь, в нижнем мире среди вас. Имя моего друга Ханра ТолрамКетинет. Я хочу просить тебя передать через отца Ханры ему весть от меня и узнать, где он теперь находится и что с ним, потому что мне настоятельно необходимо связаться с ним письмом.

Наступила тишина, но затем мать снова заговорила.

— Мое дорогое дитя, в твоем мире нет способа одному человеку договориться с другим и достигнуть при этом полного понимания, так мало вы знаете друг о друге. Здесь же мы достигаем абсолютной завершенности. Как только плоть перестает иметь значение и изменяется, надобность в тайне отпадает.

— Я знаю это, Мать, — молвила душа королевы, страшащаяся такой предельной завершенности отношений. Много раз она слышала об этом и каждый раз испытывала противоречивые чувства. Одно это понятие многое проясняло о сути бытия почтенных останков. После длительного процесса изменения достигалась некая высшая ступень взаимопонимания, когда любой призыв мог свободно разноситься меж надлежащими пластами мощей подобно легкому бризу, не знающему препятствия и шелестящему в тихой желтизне праха, как в падшей под деревьями сухой листве.

Душе пришлой приходилось при этом испытывать трудности, ее выдержка проверялась на прочность. Фантомы верхнего мира со звуком шкворчащего в жаровне масла продолжали сочиться к ней. Занавес взлетал и откуда-то доносилась шелестящая музыка смерти. Душа королевы начала медленно возвращаться, неспособная более удерживаться в подземном мире, поскольку мать теперь не помогала ей и не ободряла ее.

Наконец, пронизав обсидиановые толщи, ответ на посланную весть вернулся к Шананне. Друг дочери все еще находился среди живых. Духи и тени его рода свидетельствовали о том, что только недавно он спускался к ним и разговаривал с ними. Во время этой недавней встречи боевые части, которыми командовал молодой генерал, находились вблизи деревни под названием Ут Фо, расположенной в джунглях Чвартской возвышенности, что в западной части края, носящего имя Рандонан.

— Благодарю тебя, Мать, это все, что я хотела узнать, — воскликнула из последних сил душа королевы, следом безмолвно послав вниз чувственный всплеск благодарности.

Пыхнув облачком праха, дух ее матери проговорил на прощание:

— Нам, обитателям безмятежного нижнего мира, бесконечно жаль вас, ослепленных своей физической оболочкой. Нам, бесплотным, дано драгоценное разумение общаться посредством высших голосов, понимание которых находится за пределами способностей вашего слабого ума. Приди же к нам скорее, тогда ты увидишь и услышишь мир таким, как он есть. Мы ждем тебя!

Но слабая душа знала, что таким был обычный призыв старости, и не прислушалась к нему. Живые и мертвые не способны были понять друг друга, ибо находились по разные стороны существования; единственной связующей их нитью был пбук.

Еще раз прокричав вниз слова благодарности и извинения, королева устремилась к земной тверди, напоминая собой поднимающийся из глубин к солнечным бликам глади моря пузырек воздуха. Снизу ей освещала дорогу золотая искра, некогда бывшая дикой Шананной, сверху ее ждала страна свежего воздуха и вольного движения.

Окончательно придя в себя, королева МирдемИнггала отпустила советника СарториИрвраша. Расставаясь с историком, она искренне поблагодарила его за оказанную щекотливую услугу, и словом не обмолвившись о том, что узнала во время своего пбука и свидания с мертвыми.

Как только СарториИрвраш ушел, королева королев призвала к себе Мэй ТолрамКетинет, сестру того, о судьбе которого она справлялась в царстве теней. Королева хотела принять ванну, что было частью ритуала возвращения из пбука, и Мэй ТолрамКетинет должна была помочь ей в омовении. На этот раз королева оттирала свое тело с удвоенным тщанием, словно короткое пребывание в объятиях смерти испачкало ее.

— Я хочу инкогнито сходить в город. Ты должна будешь сопровождать меня. Принцесса Татро останется во дворце. Приготовь нам с тобой костюмы крестьянок.

Оставшись одна, королева МирдемИнггала написала письмо генералу ТолрамКетинету, предупреждая его о готовящихся во дворце тревожных переменах. Подписав письмо, королева сложила его и запечатала собственной печатью, потом, спрятав в кожаный мешочек, запечатала тот другой печатью, еще более крепкой, чем первая.

Стараясь не обращать внимания на головокружение и чувство слабости, разливающееся по телу, королева облачилась в принесенную вскоре Мэй ТолрамКетинет одежду, незаметно спрятав кожаный мешочек с письмом в ее складках.

— Мы выйдем через боковые ворота дворца.

Через боковые ворота можно было уйти из дворца никем незамеченным. У главных дворцовых ворот целыми днями толпились нищие, попрошайки и прочий назойливый люд. Кроме того, у главных ворот торчали на кольях головы преступников, от которых на жаре шел ужасный смрад.

Миновав вышколенного стража, даже не удостоившего их взглядом, и выйдя из ворот, королева с фрейлиной принялись спускаться по дороге-серпантину к городу. По расчетам королевы, в этот час король ЯндолАнганол должен был скорее всего спать. От своего отца Орел взял в привычку подниматься рано на рассвете и, появляясь в короне на дворцовом балконе перед подданными, принимать приветствия и поклоны. Эта традиция имела своей целью не только поддержание чувства уверенности и безопасности в народе; каждый, увидевший короля спозаранок, немедленно проникался уверенностью, что тот, как говорится, подобно «распоследнему крестьянину», начинал вершить свои дела с восходом солнца, стараясь, во имя нации, успеть много за время своего долгого рабочего дня. Мало кто знал, что, размявшись на балконе, король снова возвращался в свою спальню, где отдыхал еще несколько часов.

Над городом Матрассилом катились тяжелые облака. Опаляющий ветер, «дыхание пустыни», приносимый с юга, пытался сорвать с женщин одежду, задувал под накинутые на голову шали и иссушал глаза, вынуждая моргать и смачивать их влагой ежесекундно. Добравшись до аллеи у подножия дворцового холма, королева и ее фрейлина вздохнули с облегчением, несмотря на то что здесь тоже клубилась пыль, вздымаемая их каблуками.

— Мы заглянем в церковь и получим благословение, — сказала МирдемИнггала.

В конце аллеи начиналась городская улица, на которой находилась одна из церквей, весьма многочисленных в Матрассиле, — довольно высокое здание со скругленными в древних борлиенских традициях церковной архитектуры уступами. Большая часть церковного сооружения, как правило, находилась под землей, над поверхностью возвышалась только малая часть увенчанной куполом культовой постройки. Таким образом отцы Церкви выражали свое желание жить под землею, в этой обители Берущих — святых выходцев из Панновала, много веков назад принесших веру в Борлиен.

Под малотенистой сенью деревьев королева и фрейлина теперь были не одни. Впереди них вела за руку своего внука старая шаркающая ногами крестьянка, которая внезапно вынырнула с боковой тропинки. При виде двух женщин крестьянка вежливо им поклонилась, заставив то же самое сделать и мальчика. Их история была печальной и незамысловатой. Зной убил весь их урожай и теперь, спасаясь от голода, они держали свой путь в город, где рассчитывали прокормиться милостыней. Королева подала несчастным серебряную монету.

Внутри церкви царил благословенный полумрак. В этом полумраке, долженствующем напоминать смертным об их бренном существовании, прихожане тихо преклоняли колени. Весь скупой свет сочился откуда-то сверху. Написанное на стене позади круглого алтаря красками изображение Акханаба было освещено неверным сиянием нескольких свечей. Удлиненное тяжелое лицо бога с добрыми, но нечеловеческими глазами, было частично скрыто размытыми тенями.

К этому традиционному, уходящему корнями в прошлое элементу веры были добавлены некоторые символы сравнительно недавнего происхождения. Вблизи двери стояла скульптура потупившей скорбный взгляд Матери, освещенная единственной свечой. Руки Прародительницы были раскрыты в приглашении к объятию. Многие женщины, проходя мимо скульптуры, преклоняли перед ней колена и целовали ее ноги.

Служба уже кончилась, но так как народу в церкви было достаточно, то стоящие в нескольких местах священники, стараясь не заглушать друг друга, тихими гнусавыми голосами читали нараспев молитвы.

— Многие приходят стучать в дверь твою, о Акханаба, но многие разворачиваются и уходят без стука.

— И тем, кто стучится, и тем, кто отворачивается и уходит без стука, всем им проливается скорбь твоя.

— Ибо сказано: «Не плачьте — когда дверь отворится, кто будет за ней, как не сам Всемогущий?»

— «Говорю вам, что, раз отворившись, дверь останется открытой, не закрывшись больше никогда. Всяк страждущий узрит ее, хотя и не всяк зрячий».

МирдемИнггала вспомнила то, что говорил ей дух матери. Умершие способны переговариваться между собой через посредство одного великого голоса. Сказав так, Шананна ни словом не упомянула Акханаба. «Воистину мы окружены со всех сторон тайной, — подумала королева, глядя вверх на лик Всемогущего. — На многие тайны ответ не под силу найти даже Рашвену».

— Принимая с покорностью судьбу такой, какая она есть, не ропща и без гнева, ты найдешь покой и тихое счастье. Раз смирившись и склонив покорно голову, со временем ты получишь награду огромную и невообразимую.

— В мире все равно одно другому в своем величии и значимости.

— Всю жизнь учись познавать себя и ближнего своего, принимая его во многом превыше себя.

Молитвы продолжались, постепенно к ним присоединился хор певчих. Королева с любопытством отметила, как мастерски используют сливающиеся воедино голоса возможности акустики просторного каменного помещения; воистину здесь дух и камень слились воедино в полной гармонии.

Почувствовав, что ее сердце взволнованно колотится в груди, королева просунула руку под одежды и попыталась умерить его биение и успокоиться.

Возвышенная гармония церковного пения, всегда оказывающая на нее такое успокоительное и умиротворяющее действие, не умерила на этот раз ее тревоги. Пред лицом ужасных обстоятельств не было возможности искать успокоения в мыслях о величии вечности.

Получив благословение от священника, женщины двинулись к выходу из храма. Покрыв голову шалями, они снова ступили под палящий дневной свет. В лицо им пахнул раскаленный ветер.

На этот раз королева направилась к набережной, туда, где норовистая Такисса, разлившись и успокоившись, становилась похожей на небольшое темное море. Прибывшая только сейчас из Олдорандо купеческая барка с трудом причаливала к берегу. И хотя число судов в связи с непрекращающимися ветрами, «дыханием пустыни», было меньшим, чем обычно, в несколько лодок все же грузились товары. Пустые повозки, бочонки, деревянные ящики и доски, вороты и лебедки, все снаряжение, обычное на судоходной реке, виднелось тут и там. Брезент и промасленная парусина звонко щелкали на ветру. Не проронив ни слова, королева уверенно, очевидно, имея какую-то цель, прошла половину порта и остановилась перед просторным деревянным складом с вывеской над широкой дверью: «Лордриардрийская ледоторговая компания».

Склад сей был штаб-квартирой одного известного ледяного капитана, Криллио Мунтраса из Лордриардри.

Внутри по сторонам центрального зала на стенах склада были устроены в несколько этажей ярусы с балюстрадами. На ярусах было расположено много комнат с закрытыми дверями. Осмотревшись, королева МирдемИнггала выбрала одну из дверей на самом нижнем ярусе и решительно направилась к ней. Фрейлина Мэй ТолрамКетинет последовала за своей госпожой.

За дверью внутри комнаты двое работников под надзором какого-то толстяка снимали с телеги пустые бочонки и по булыжному полу откатывали их к стене, выстраивая там в ряд.

— Я ищу Криллио Мунтраса, — сказала королева толстяку.

— Хозяин очень занят, — отозвался тот, поглядев на пришедших с большим подозрением. — Сейчас он не может ни с кем разговаривать.

Перед тем как зайти на склад, королева накинула на лицо вуаль, чтобы не быть узнанной.

— Думаю, что мне он все же согласится уделить минутку внимания, — сказала она.

Сняв со своего пальца кольцо, она протянула его толстяку.

— Покажите ему это и попросите принять меня.

Что-то бормоча, толстяк отправился выполнять просьбу незнакомки. Судя по осанке и выговору, толстяк был уроженцем Димариама, одной из стран в южной части Геспагората. Постукивая от нетерпения мыском туфли по булыжнику, королева приготовилась ждать, но не прошло и минуты, как толстяк вернулся, причем и осанка его, и поведение значительно изменились.

— Нижайше прошу у госпожи позволения проводить ее к капитану Мунтрасу.

Королева МирдемИнггала обернулась к Мэй.

— Дожидайся меня здесь.

— Но, ваше величество…

— И постарайся не мешать этим людям — у них тяжелая работа.

Вслед за толстяком, по видимости, помощником капитана, она прошла в соседнее помещение, где пахло столярным клеем и свежеструганным деревом. Здесь старый плотник и четверка его подмастерьев пилили и строгали доски, сколачивая из них ящики для перевозки льда. Повсюду — на полу, на верстаках и лавках, валялись кудрявые стружки. Не прекращая работы, плотники проводили незнакомку со скрытым под вуалью и шалью лицом любопытными взглядами.

Откинув висящую на стене попону, провожатый королевы распахнул скрытую за ней дверь. Переступив порог и поднявшись по лестнице, они очутились в длинной и приземистой комнате второго этажа, с просторным окном, из которого открывался вид на реку перед набережной. В одном из концов комнаты за столами корпели над бумагами несколько сутулых писарей. В противоположном конце комнаты находился другой стол, гораздо больше писарских, с монументальным, как трон, стулом за ним. Поднявшийся из-за этого стола тучный мужчина, лучезарно улыбаясь двинулся навстречу королеве. Низко поклонившись, он отпустил помощника и предложил королеве проследовать за ним в кабинет.

Несмотря на то что кабинет ледяного капитана выходил окнами на хлев и конский двор, обстановка в нем была отличной, на стенах висели картины хороших мастеров и во всем здесь чувствовалась особая элегантность и изысканность, столь не похожая на строгую деловую обстановку всего остального помещения. В женщине, изображенной на одной из картин, королева МирдемИнггала узнала себя.

— Ваше величество, я счастлив и горд принять вас у себя.

Ледяной капитан просиял новой улыбкой и, резко склонив голову набок, продемонстрировал свой полный восторг и восхищение.

Усадив королеву и предложив ей бокал вина, охлажденного свежайшим лордриардрийским льдом, капитан протянул к ней руку. Раскрыв ладонь, он показал королеве ее кольцо, которое тут же было возвращено ей со всеми возможными церемониями и настойчивой просьбой лично надеть драгоценность обратно на ее не менее драгоценный пальчик.

— Это кольцо — лучшее из всего, что я когда-либо продавал.

— Тогда вы были просто бедным лоточником.

— Много хуже, ваше величество, я был нищим, хотя и с амбициями.

— И вот теперь вы богаты.

— Но к чему теперь мне все мои богатства, ваше величество? За какие деньги мира можно купить счастье? Спасибо хотя бы на том, что богатство позволяет нам страдать душевно в более или менее сносных условиях. И надо признать, что мое положение в этом смысле отличается от положения большинства простых людей.

Смех капитана был открытым и уверенным. Он поднял бокал и предложил тост за здоровье королевы. Королева королев подняла глаза и внимательно взглянула на капитана. Тот опустил глаза, словно желая защититься. На своем веку он перевидал девиц и женщин не меньше, чем глыб льда; но перед красотой королевы он чувствовал себя бессильным.

МирдемИнггала заговорила: она спросила капитана о его семье, осведомилась о здоровье жены и детей. Она помнила, что у капитана есть дочь (умница) и сын (дурак), и знала, что сын капитана, Див, в скором времени должен был принять от отца семейное дело, таким образом дав возможность отцу уйти на покой. Но к сожалению, умственные способности сына откладывали передачу дел из рейса в рейс.

Королева знала также и то, что хотя сын ледяного капитана и был несказанно глуп, отец все равно любил его. В то время как собственный отец Мунтраса был с ним прямо-таки жесток и в юности выгнал его из дома, приказав зарабатывать себе на пропитание нищенством и копеечной торговлей только для того, чтобы заставить своего отпрыска вкусить жизнь в полной мере, а самому убедиться, что торговля льдом попадет в надежные руки. Эту семейную побасенку капитан Мунтрас рассказывал королеве не раз.

— У вас была богатая жизнь, — сказала она капитану.

— Я горд тем, что сумел выбиться в люди и разбогатеть. Так было, и я не стыжусь этого.

— В свое время вы рассказывали мне о том, что начинали свое дело с одним кораблем. Сколько же кораблей у вас сейчас, капитан?

— Да, ваше величество, мой отец действительно оставил мне один-единственный латаный-перелатаный кораблик, старую калошу, и это было все, с чего я начинал. Сегодня я собираюсь передать в руки моего сына флот в двадцать пять прекрасных судов. У меня есть быстроходные шлюпы, пакетботы и фрегаты, отлично приспособленные к хождению как по рекам, так и по морям, с вместительными трюмами, чтобы нести большой груз для продажи. Только теперь многим становится ясна выгода старинной торговли льдом. Чем жарче делается на нашей грешной земле, тем больший груз отличного лордриардрийского льда готов потребить рынок и тем больше мы, ледяные капитаны, зарабатываем. Чем хуже живется народам, тем большую выгоду получаю я.

— Но ваш лед тает, капитан.

— Конечно, что является неистощимым источником народного юмора. Однако лордриардрийский лед, самый чистый, вырубленный из сердца ледников, тает медленнее, чем лед, который предлагают на продажу другие торговцы.

Капитан определенно наслаждался беседой с королевой, хотя от его внимания и не ускользнуло то, что МирдемИнггала чем-то расстроена, что над ее обычно безоблачным челом словно собираются тучи.

— Что ж, я рада слышать, что хоть кто-нибудь процветает в эту тяжелую годину.

Она отлично помнила те далекие времена, когда, еще девочкой, путешествуя по Олдорандо вместе с матерью, повстречала димариамианца на базаре. Он был одет в рубище, но на его губах играла улыбка; откуда-то из глубин своего нищенского наряда он тогда выудил кольцо, прекраснее которого королева не видела в жизни ни до, ни после. Ее мать, Шананна, дала ей денег, чтобы она купила приглянувшуюся драгоценность. На следующий день королева вернулась на базар специально для того, чтобы купить кольцо, и с тех пор носила его не снимая.

— Ободрал я вас тогда немилосердно, — с улыбкой заметил Криллио Мунтрас. — Вернувшись домой, я смог купить ледник. Так что, по сути дела, я у вас в долгу.

Они оба рассмеялись.

— Итак, мадам, поскольку вы явно пришли сюда не за тем, чтобы купить у меня лед, осмелюсь спросить — за чем же? Чем я могу вам служить?

— Капитан Мунтрас, я оказалась в затруднительном положении и мне нужна ваша помощь.

Капитан мгновенно посерьезнел.

— По вашей королевской милости я торгую в этой стране льдом и мне совсем не хочется лишаться заработка. Что я должен сделать, ваше величество?

— Я очень ценю вашу готовность служить. Все, что мне необходимо от вас, — это честность и надежность, чем вы, без сомнения, отличаетесь и на что я могу в вашем лице рассчитывать. У меня есть письмо, и я хочу попросить вас доставить его для меня, но тайно. Совсем недавно вы упомянули Киивасиен, что на границе с Рандонаном. Могу я быть уверенной в том, что вы сможете доставить мое письмо некоему господину, состоящему в командовании Второй Армией, и что никто не узнает об этом?

При этих словах лицо капитана помрачнело настолько, что его круглые щеки стали казаться высеченными из камня.

— Там идет война, а на войне все может случиться. Ни за что нельзя ручаться, ваше величество. Судя по последним новостям, дела борлиенской армии плохи и Киивасиен вот-вот падет. Но… но для вас, ваше величество… Отсюда мой корабль идет вверх по реке Касол за Киивасиен в Орделей. Там я постараюсь найти, способ отправить ваше письмо со специальным гонцом. Надеюсь, мне удастся найти смелого человека. Само собой, ему придется заплатить…

— Сколько?

Капитан задумался.

— У меня есть на примете один юнга, который возьмется за это дело. Когда ты молод, ты не боишься смерти.

Капитан назвал королеве цену. Не торгуясь, та с готовностью заплатила и вручила капитану кожаный кошелек с письмом к генералу ТолрамКетинету.

Мунтрас снова поклонился.

— Я рад и горд, что могу оказать вам услугу. Первым делом я отведу свой фрегат в Олдорандо, куда должен доставить груз. Переход вверх по реке займет у меня четыре дня, еще два дня я простою там и за два дня вернусь обратно. Всего на все про все уйдет неделя. Сделав короткую остановку в Матрассиле, я пойду дальше на юг в Оттассол.

— Как долго! Вам обязательно плыть сначала в это Олдорандо?

— Дело есть дело. У купцов своя честь.

— Хорошо, оставляю это на ваше усмотрение, капитан Мунтрас. Надеюсь, вы поняли, что дело, о котором идет речь в этом письме, крайне важное и требует высшей секретности? Все должно остаться только между нами. Исполните мою просьбу, и я щедро вас отблагодарю.

— Я счастлив помочь вам, ваше величество.

Распив с капитаном еще по одному бокалу охлажденного вина, королева распрощалась с ним и, ободрившись, почти весело двинулась обратно во дворец, сопровождаемая своей фрейлиной. Какое бы решение ни принял король, теперь у нее появилась надежда — письмо начало свой путь.

Ветер гулял по всему дворцу, хлопал дверями, и взметал занавеси. Король ЯндолАнганол, лицо которого заметно побледнело, вел разговор со своими духовниками. После нескольких минут пространных рассуждений один из них сказал:

— Ваше величество, дело, о котором вы печетесь, свято по своей сути, и, я верю, что в своем сердце вы уже сделали выбор. Ради нашей веры вы сумеете пойти на новый союз, и мы, святые отцы, благословляем вас на это.

В ответном слове короля звенела сталью яростная одержимость:

— Если я пойду на этот союз, о котором вы говорите, это будет означать, что мной правит лукавый, которого я впущу в святой дом.

— Не стоит так сгущать краски, мой повелитель. Ваша королева и ее брат плели сети заговора против Сиборнела, и теперь, после того как ЯфералОборал погиб, королева должна быть наказана.

Духовники уже верили в ложь, которой сам король дал ход; быть может, они верили наполовину, но все же вслух не ставили слова короля под сомнение. Пустить такой слух было идеей старика — отца короля, и, раз сорвавшись с ловких уст, слух мгновенно стал всеобщим достоянием.

В своих покоях полномочные послы ожидали ответа короля, не прекращая жаловаться на неудобства маленького и жалкого матрассильского дворца, на его нищету и плохое гостеприимство. Королевские советники без устали вели споры, ревностно отстаивая друг перед другом только им самим понятные эфемернее преимущества нового брака короля; сходились же советники только в одном: как только Орел разведется со своей королевой и женится на Симоде Тал, вопрос о недопустимо выросшем за последние годы поголовье фагоров в Борлиене снова будет поднят.

По утверждению старых летописей, в незапамятные времена огромные скопища фагоров захватили Олдорандо, сожгли и сровняли с землей его города. С тех пор ненависть к двурогим передавалась от поколения к поколению. Год от года популяция фагоров неуклонно уменьшалась. Панновальский блок считал обязательным, чтобы Борлиен неукоснительно следовал общепринятой политике. Как только Симода Тал станет женой короля Борлиена и министры ее двора получат влияние при матрассильском дворе, требование о гонениях на анципиталов будет поставлено самым решительным и недвусмысленным образом.

В четырнадцать часов совершенно голый король стоял в одной из комнат верхнего этажа дворца. Прямо перед ним висело просторное серебряное зеркало. В углах комнаты молча ожидали знака короля прислужницы, готовые в любую минуту начать одевать монарха. Король собирался на встречу с иноземными послами.

Обуревающая его черная ярость и кхмир затмевали разум.

Те немногие, кто следил сейчас за ним, а именно семейство Пин с Аверна, занимающееся изучением глубинных связей психологии и духовных противоречий королевского рода, считали себя вправе с уверенностью заявить, что решение, необходимость принятия которого сводило короля с ума, на самом деле было принято им уже очень давно. Хранящаяся в банках памяти Пин информация восходила ко временам около шестнадцати поколений назад, когда большая часть Кампаннлата лежала под непроходимыми снегами, а в далекой глухой деревне, зовущейся Олдорандо, правил некто АозроОнден, далекий предок Анганолов. Нанизанной на эту неразрывную нить висела бусина — история размолвки между сыном и отцом, скрывающаяся в тени многих поколений, но до сей поры не забытая.

Семя разлуки с самым дорогим лежало в короле ЯндолАнганоле, брошенное в его разум многие века назад и проникшее так глубоко, что сам он и понятия о нем не имел. Плодородной почвой для этого семени было презрение к самому себе, имеющее еще более древнее происхождение. Презрение к самому себе заставило короля отвернуться от своих ближайших друзей и повернуться лицом к фагорам; оно было воспитано и отточено несчастьями и отверженностью детства и юности короля. Подспудные движущие силы эти хотя и были глубоко захоронены, но тем не менее голоса их доносились сейчас до поверхности сознания короля и звучали пусть и слабо, но весьма отчетливо.

Круто отвернувшись от зеркала, от смутной фигуры, мелькавшей в серебряной глубине, король жестом велел прислужницам приблизиться. Он протянул им руки, и они принялись одевать его.

— Корону мне, — молвил он, когда девы принялись приглаживать его светлые волнистые волосы. Он сумеет наказать ожидающих его дигнитариев, он накажет их, поднявшись над ними на недостижимую высоту.

Через несколько минут дигнитарии, утомленные ожиданием, бросились к окнам Зала Совета, заслышав строевые шаги. Они увидели огромное число покрытых длинной белой шерстью голов, с острейшими блестящими на солнце рогами, услышали грохот копыт и отдающийся эхом скрип кожаной боевой амуниции. Первый Полк Фагорской Стражи прошел под окнами Зала в полном параде — такое зрелище было способно внушить беспокойство даже самым стойким из людей. Вид марширующих двурогих, чьи руки и ноги могли гнуться в локтевых и коленных суставах в обоих направлениях, был совершенно нечеловеческим.

Сержант выкрикнул команду. Фагоры остановились, мгновенно, так же не по-человечески, но очень по-фагорски, перейдя от ходьбы к состоянию полной неподвижности.

Раскаленный ветер шевелил шерсть на плечах воинов сплоченного отряда. Покинув свое место во главе строя, король четким солдатским шагом вошел во дворец. Почетные гости и полномочные послы с тревогой переглянулись, почему-то думая о возможности своей насильственной смерти сию минуту.

Войдя в зал, король остановился и молча обвел взглядом послов. Один за одним присутствующие Поднимались с мест. Словно борясь с немотой, король все длил и длил паузу. Наконец он заговорил:

— Выбор, который вы потребовали от меня, необычайно трудный и жестокий. И вместе с тем нет причины, по которой я мог бы задержать свой ответ. Мой первейший долг всегда и во всем состоять в служении моей стране.

Поэтому я не позволил моим личным переживаниям вмешаться в ход дела. Я принял решение выслать мою королеву, МирдемИнггалу, из столицы. Завтра она отправится в свой загородный дворец, на побережье. И если Святейшая Панновальская Церковь, чьим покорным слугой я являюсь, соблаговолит выдать мне грамоту о разрешении на развод, я разведусь с королевой, моей женой, и женюсь на Симоде Тал, дочери дома Олдорандо.

Нерешительно и медленно со всех сторон зала начали раздаваться довольные аплодисменты и одобрительные возгласы. Лицо самого короля осталось бесстрастным. Послы направились к нему, но прежде чем они успели до него дойти, король повернулся на каблуках и вышел из зала.

Палящий ветер, «дыхание пустыни», захлопнул за ним дверь.

Лицо Билли Ксиао Пина было круглым, и такими же округленными были нос и глаза. Рот был похож на бутончик розы. Кожа была гладкой и желтоватой. До сих пор он покидал пределы Аверна только однажды, отправившись вместе с ближайшими членами своего семейного клана Пин на прогулку к пролетающему рядом Ипокрену.

Билли был скромным, но целеустремленным молодым человеком, хорошо воспитанным и с отличными манерами. Ему исполнилось двадцать земных лет, что составляло чуть более пятнадцати гелликонских. Хотя победа в лотерее «Отпуск на Гелликонии» определялась, естественно, волею случая, тысячи членов семейства Пин считали, что Билли этот выигрыш заслужил. Как только стал известен результат розыгрыша, любящая семья предоставила Билли небольшой отдых, который тот решил провести в специально оборудованных для этой цели отсеках Аверна. Вместе с ним отправилась его подружка, Рози Йи Пин, а также добрые друзья. Среди предназначенных для сбора информации помещений земной Станции Наблюдения имелось кое-что, специально изобретенное для развлечения и отдыха жителей Аверна. Например, некоторые отсеки были оборудованы имитаторами природных ландшафтов. В одном из таких отсеков-иллюзионов Билли со своими ближайшими друзьями решил провести несколько дней. Подобный дешевый синтетический вид отдыха некогда был широко распространен на Земле, и поначалу компьютеры Аверна создавали проекции именно земных экзотических местечек, однако с недавнего времени, с общего согласия жителей Аверна, все земные виды были заменены видами Гелликонии. Так, Билли и его друзья отправились кататься на лыжах в высокогорья хребта Нктрих.

Насладившись горным воздухом, они совершили морскую прогулку через Адрентское море на восток Кампаннлата. Выйдя из бухточки, одной из множества на тысячемильном побережье, они прошли мимо вечных несокрушимых утесов Мордриата, вырастающих из пены и уходящих в небеса на высоту почти шести тысяч футов. Знаменитый водопад Скимитар низвергал свои воды в объятия колышущегося моря с чудовищной высоты. Однако какими бы захватывающими и впечатляющими ни были подобные зрелища, сознание наблюдателей не могло избавиться от мысли, что все открывающиеся лавины и водопады, все красоты на самом деле были созданы зеркальной системой проекционных устройств в комнате размером не более чем восемнадцать на двадцать футов.

Вернувшись с каникул, Билли немедленно отправился к своему Наставнику, перед которым опустился на корточки в традиционной позе Почтения.

— Итогом любого долгого разговора всегда становится молчание, — так сказал ему Наставник. — Стремясь найти жизнь, ты найдешь смерть. Хотя и то и другое — не более чем иллюзия.

Наставник был против лотереи «Отпуск на Гелликонии», но в то же время был ярым поклонником пагубного иллюзионизма, ставшего на Станции своего рода философией. В дни юности Наставник написал поэтический трактат длиной ровно в одну тысячу слов, озаглавленный им: «О временах года Гелликонии, длящихся больше, чем человеческая жизнь».

Эти тезисы, легшие в основу иллюзионизма, стиснувшего в своих когтях разум Аверна, по сути, продуктом самого же иллюзионизма и являлись. Билли, всегда ощущавший в себе неприятие официальной философии, но никогда не умевший выразить свое несогласие в словесной форме, теперь, в преддверии своего расставания с родным домом-станцией Аверн, желал все же высказаться, чтобы раз и навсегда выплеснуть то, что смущало его душу.

— Довольно скоро мне придется встретиться с настоящим миром и познать его настоящие радости и беды. Пускай ненадолго, но я получу возможность взбираться на настоящие горы и ходить по улицам настоящих городов.

— Не стоит так увлекаться таким понятием, как «настоящий», — оно чревато предательством. То, что мы воспринимаем, есть продукт реакции наших чувств на окружающее, не более того. Чувства могут ошибаться, разум же и мудрость видят далеко. Для них нет ничего недоступного.

— Как скоро не будет ничего недоступного и для меня.

Болезненное желание вечно поучать никогда не знает, где остановиться. Многозначительно подняв палец, старик продолжил свою речь.

Обладающий изрядным личным опытом и вкусивший опыта, накопленного за многие века человечеством на Земле, Наставник знал, что в корне всего лежит сексуальное желание. Хорошо понимая натуру Билли, весьма чувствительного молодого человека, старик правильно считал, что ему необходима особенно строгая упряжь. Билли без колебаний отвернулся от Рози, как только эфемерная возможность встретиться с вожделенной королевой МирдемИнггалой замаячила на горизонте — о да, хотя этого никогда не было высказано вслух, но по определенным намекам Наставник сумел составить представление о затаенных желаниях своего ученика. Превыше всего на свете Билли желал увидеться с королевой королев лицом к лицу.

Идея-фикс молодого авернца была чистой, стерильной. Действительность же, настоящее — пользуясь сомнительной терминологией ученика — содержалась не где-то вне достижимости, а в конкретной личности, существующей на доступном в любой момент расстоянии: с Билли речь не могла идти ни о ком другом, как о Рози. Приняв это утверждение за аксиому, из него можно было сделать несколько интересных выводов.

— Наши жизни посвящены Цели, у нас есть роль, которую мы должны сыграть, роль, основанная на Долге перед Землей и людьми, на ней проживающими. Высшее наслаждение нашей жизни должно происходить только из точнейшего и вернейшего исполнения этого Долга. Оказавшись на Гелликонии вне общества своих единомышленников, ты немедленно лишишься возможности исполнять свой Долг.

Билли Ксиао Пин вдруг неожиданно нестерпимо захотел увидеть выражение лица своего Наставника, произносившего такие возвышенные и полные пафоса слова, и он решился поднять глаза. Сгорбленный старик, которого он увидел перед собой, напоминал вросшее корнями в благодатную почву древнее дерево, ибо каждый его выдох был направлен вниз на укрепление связующих с пластиковым полом корней, а каждый вздох — возносил голову еще выше к привычно заменяющему небо потолку. Не было ничего, что могло бы потревожить и смутить сердце такого человека, он на все готов был взирать бесстрастно, даже на потерю любимого ученика.

Как и за большинством того, что происходило на Станции, за сценой встречи ученика и Наставника следили несколько телеглаз-камер, и любой из шести тысяч обитателей Аверна при желании мог стать свидетелем этой сцены, стоило ему только коснуться пальцем выключателя своего телеприемника. На Аверне не было тайн. Уединение считалось крамолой и свидетельством диссидентских наклонностей.

Глядя в пару бездонных мудрых глаз, Билли вдруг понял, что его Наставник больше не верит в Землю. Земля! — об этом Билли мог говорить со своими товарищами до бесконечности, поскольку теме этой не было конца, настолько глубока и неисчерпаема была реальная жизнь. Конечно, в отличие от Гелликонии Земля была недоступна. Но для Наставника и тысяч подобных ему Земля стала чем-то подобным идеалу — проекцией внутреннего мира всех обитающих на борту Станции.

По мере того как глуховатый голос твердил ему давно известное и избитое, Билли думал о том, что старик, так же как и остальные, видно, давно уже не верит, собственно, и в подлинность существования Гелликонии. Для человека, с головой ушедшего в софистику вокруг противоречий, порождаемых интеллектуальной жизнью Станции, Гелликония была не более чем моделью, гипотетическим понятием.

Приз большой лотереи был изобретен с целью противостоять этому всеобщему искажению восприятия. Билли должен был уйти и умереть во имя того, чтобы остальные могли продолжить жить.

Когда Наставник замолчал, Билли воспользовался паузой, чтобы вставить слово.

— Тысячу благодарностей вам за заботу, Учитель.

Низкий поклон, поворот, и вот он за дверью. Глубокий облегченный вздох.

Его отбытие с Аверна — по местным меркам событие чрезвычайно знаменательное — было обставлено со всеми театральными эффектами и возможной помпой. О том, когда и как он отправляется, знали все шесть тысяч обитателей Станции, которые по прошествии долгого времени потеряли способность уноситься воображением за пределы герметической оболочки своего обиталища, несмотря на все его технические возможности. Билли был реальным доказательством того, что Гелликония не вымышлена, а действительно существует. Поэтому приз лотереи являлся высшим даром невероятной ценности, даже для проигравших.

Повернувшись к Билли своим маленьким лицом, Рози Йи Пин в последний раз обвила его шею руками.

— Я никогда не забуду тебя, Билли.

Билли поцеловал свою подружку.

— Живи счастливо. Пускай ничто не омрачит твоего будущего.

Внезапно и весьма неожиданно лицо Рози исказилось от злости.

— Зачем ты разрушил мою жизнь? Теперь, когда тебя тут не станет, разве я смогу жить спокойно?

Билли покачал головой:

— Не знаю, там будет видно. Многое зависит от тебя самой. Все устроится.

Его дожидался автоматический челнок, предназначенный для того, чтобы доставить в чистилище. Поднявшись по трапу, он вошел в маленькую ракету, и дверь люка с шипением затворилась за ним. Ужас сковал душу Билли; превозмогая страх, он уселся в кресло, пристегнулся ремнями и нажал кнопку. Заслонки иллюминаторов растворились, и он увидел за стеклом огромного кита, из чрева которого он вышел и от которого теперь медленно отваливала его скорлупка. Странно нерегулярная звездная россыпь, похожая на кометный хвост, закружилась в небе, и лишь присмотревшись, он понял, что звездочки эти были не что иное, как непереработанный мусор, выброшенный из Аверна и теперь растянувшийся вслед за Станцией по всей ее орбите.

В течение нескольких минут земная Станция Наблюдения, махина восемнадцати миллионов тонн весом, заслоняла поле зрения его челнока; но скоро Аверн уменьшился, настолько быстро, что Билли и думать о нем забыл. В окошках иллюминаторов плыла Гелликония, знакомая, как отражение собственного лица в зеркале, и в то же время новая, более обнаженная, в полосках облаков, клубящихся над перевалами и полуостровом Пеговин, напоминающим огромную палицу, с маху заброшенную великаном в рябистую гладь моря. На юге блистала огромная шапка вечных льдов.

Челнок повернулся, и в моментально затененные автоматами стекла иллюминаторов ударили сжигающие лучи солнц двойной системы. Билли смело взглянул на светила.

Беталикс, самый близкий к Гелликонии, отстоящий от нее всего лишь на 1,26 астрономической единицы, был почти скрыт за планетарным диском.

Фреир, видимый сейчас как невероятной яркости шар, сияющий сквозь матовое стекло, находился на расстоянии 240 астрономических единиц. Точка перигелия Гелликонии, иначе говоря, наименьшего удаления от своего второго светила, располагалась от него на расстоянии 236 единиц; этот решающий момент близости должен был наступить всего лишь через 118 земных лет. После этого Беталикс и обращающиеся вокруг него планеты должны начать уноситься по своей большой орбите прочь, чтобы вновь приблизиться к своему яростно пылающему хозяину по прошествии 2592 земных лет.

Все эти астрономические факты Билли Ксиао Пин впитал в себя вместе с алфавитом и основами арифметики в возрасте трех лет от роду, причем любой из этих фактов он мог проиллюстрировать ясно и точно нарисованной схемой. Всего через тысячу ударов собственного сердца он должен был опуститься на поверхность мира, где диаграмма подобного рода могла вызвать переворот в токе истории, государственный кризис и даже войну между странами-соседями.

Его круглое лицо сделалось неподвижным, отражая усиленную внутреннюю работу мысли. Гелликония, неторопливо разворачивающаяся перед ним и виденная столько раз во время беспрерывных наблюдений, по сию пору во многом еще оставалась для него тайной.

Билли знал, что свой перигелий планета переживет — на экваторе температура поднимется до 150 градусов, но ничего ужасного не случится; знал он также и то, что Гелликония принадлежала к системе невероятного гомеостаза, не менее мощного, чем у системы Земли, и обладающего максимально, насколько это возможно, устойчивым равновесием. Суеверного страха простых крестьян он не разделял, поскольку знал, что вероятность того, что Фреир пожрет их мир, весьма маловероятна, практически равна нулю — хотя источник таких страхов был ему хорошо понятен.

Чего Билли не знал, так это того, какие из народов и в каком количестве сумеют пережить испытание жарой. В наиболее опасном положении находились, конечно, экваториальные государства, такие, как Борлиен и Олдорандо.

Впервые на орбите Гелликонии Аверн появился на расцвете весны предыдущего текущему Великого Года. Наблюдатели Станции стали свидетелями медленного завоевания холодами поверхности планеты в течение Великой Зимы, на их глазах вымирали миллионы и целые нации приходили в упадок. Вскоре, когда отдаленная ныне Великая Зима снова забрезжит на подходе, повторится в точности все то же самое. И прежде чем круг замкнется, земной Станции Наблюдения и шести ее семействам предстоит существовать еще в течение четырнадцати земных столетий.

Этому вселяющему благоговейный трепет миру Билли вручал свою душу.

Зародившись в животе Билли, дрожь медленно распространилась по его телу. Он готовился ступить в объятия нового мира, готовился к своему новому рождению.

Два раза обернувшись вокруг Гелликонии и погасив скорость, челнок опустился на плато к востоку от Матрассила.

Отстегнув ремни, Билли поднялся из кресла и остановился, прислушиваясь. Через минуту он вспомнил, что должен иногда вдыхать и выдыхать воздух. Вместе с ним на планету прибыл андроид, его «альтер-эго», предназначенный защищать своего хозяина. Авернцы отдавали себе отчет в том, что слабы. Сын многих поколений, родившихся и состарившихся в тепличных условиях, Билли, без сомнения, нуждался в защите. Андроид, снабженный оружием защиты, был запрограммирован на агрессивное поведение. Внешне он был похож на человека и, совершенно естественно, напоминал чертами лица самого Билли, напоминал его во всем, кроме человеческой подвижности; выражение лица андроида менялось слабо и замедленно, что производило на сторонних наблюдателей впечатление недружелюбности и мрачности характера. Самому Билли андроид не нравился. Обернувшись, он взглянул на человекообразный механизм, в ожидании застывший в углублении стены, соответствующем очертаниям его тела.

— Оставайся на месте, — приказал андроиду Билли. — А потом возвращайся назад вместе с челноком.

— Вам нужна защита, и я должен защищать вас, — ответил андроид.

— Как-нибудь управлюсь и сам. Теперь это моя жизнь.

Сказав так, Билли нажал на кнопку часового механизма, установив срок автоматического возвращения челнока через один час. Активизировав дверь, он сошел по трапу и ступил на поверхность планеты.

Он стоял на мягкой траве и вдыхал ее запахи, его уши ловили тысячи странных незнакомых звуков. Неотфильтрованный воздух проникал в легкие. Его голова закружилась и ноги ослабли.

Он поднял голову и взглянул вверх. Высоко над ним от одного края горизонта до другого распростерся купол небес насыщенно-голубого цвета, чистого, без единого облачного пятнышка. За свою недолгую жизнь Билли привык к виду бесконечного космоса; но, как это ни странно, теперь небесная чаша казалась ему чем-то значительно большим, чем видимая с борта Аверна Вселенная. Мгновенно его душа была отдана навеки этой красоте. Небеса покрывали собой живой мир и, конечно же, уже от этого выглядели более чем прекрасно.

На западе в золотом сиянии заходил Беталикс и в складках местности уже собирались сумерки легкого дня. Фреир, диск которого едва ли дотягивал до трети поперечника Беталикса, прекрасно и яростно пылал почти в самом зените. Неподалеку от Билли зеленела рощица из пяти деревьев, увешанных спелыми мясистыми плодами. Решившись сойти с места, Билли неуклюже двинулся к деревьям, ступая так, словно гравитация была только что им открыта. Оказавшись под кроной одного из деревьев, он ухватился руками за его ствол, обнял его и почувствовал, как шипы впились в его ладони. Превозмогая боль в руках, он улыбался и терпел, наслаждаясь палитрой незнакомых и прекрасных ощущений. Он не мог двинуться с места. Когда челнок поднялся в воздух, чтобы вернуться к родному причалу, Билли разрыдался.

Он был в настоящем мире, он был вознагражден за все старания. Реальность заполняла все его чувства.

Приникая к дереву, валяясь на земле, укрываясь внутри полуистлевшего павшего ствола, он узнавал эту огромную планету, учился жить на ней. Многое, например, отдаленные объекты, облака, линия холмов на горизонте, вселяло в него безотчетный страх своей причастностью к непривычно большим расстояниям и размерам. Не менее тревожащим было присутствие тут и там небольших, полностью исключенных из существования на борту Аверна живых существ со своими собственными повадками. Мучительно сдерживая ужас, он следил за тем, как крохотное создание село на его руку, поползло по ней и скрылось в широком зеве его рукава. Наиболее пугающим и тревожащим было сознание того, что все эти живые существа находились вне его власти, что он не мог управлять ими; не было привычного выключателя, нажатием на который он мог усмирить их.

Была также и проблема двух солнц, о которой раньше он даже не удосужился подумать. На Аверне свет и тьма были по преимуществу вопросом настроения в данный текущий момент; здесь же, в реальном мире, о выборе не могло быть и речи. За легким днем и сумерками наступила ночь, и Билли, впервые в жизни, был вынужден исполнить своеобразный древний ритуал, посвященный опасливым приготовлениям к ночи.

Он пережил ночь, удивив себя тем, что ухитрился заснуть, а проснувшись, обнаружил, что цел и невредим. Выполнив привычную череду утренних гимнастических упражнений, он почувствовал, что остатки сна ушли из него и он готов продолжить исследования нового мира. Подкрепив силы из своего пищевого рациона, Билли быстро сориентировался и бодро зашагал по направлению к Матрассилу.

Довольно быстро продвигаясь по узкой дорожке, почти тропинке, петляющей среди деревьев, и с удовольствием прислушиваясь к перекличке птиц, Билли внезапно различил позади себя звук чьих-то шагов. Он обернулся. В нескольких шагах от него мгновенно как вкопанный застыл фагор.

Фагоры были частью мифологии Аверна. Фотографические портреты и точные модели-копии двурогих имелись на Станции повсюду. Однако в отличие от неодушевленных копий этот фагор был существом живым и находился прямо здесь, рядом с ним. Неотрывно глядя на Билли, чудовище медленно пережевывало свою жвачку, и слюна стекала с его толстых отвисших губ. Вся одежда двурогого состояла из единственного куска груботканой холстины, плохо выкрашенной шафраном и большей частью выцветшей. Концы пучков длинной белой шерсти фагора были выкрашены в тот же, что и его одеяние, цвет, что придавало ему неопрятный и нездоровый вид. Через плечо фагора была перекинута мертвая змея, свежая и явно недавняя добыча. В руке абориген держал устрашающего вида кривой нож, не музейную копию, а настоящее оружие, которым, вне всякого сомнения, уже убивали. Фагор шагнул к Билли, и тот чуть не задохнулся от едкого зловония.

С трудом подбирая слова, Билли заговорил на хурдху:

— Можешь сказать мне, как пройти к Матрассилу?

Создание продолжало молча жевать. Струйки слюны алого цвета стекали из углов рта лесного жителя и пачкали его шкуру. Несколько мелких капель попали и на Билли Ксиао Пина. Он с отвращением стер слюну со щеки.

— Матрассил, — проговорил монстр.

— Да. Мне нужно в Матрассил. Как туда идти?

— Да.

Билли заглянул в темно-вишневые глаза двурогого — они были пустыми, невозможно было сказать, что скрывалось в них, приветливость, насмешка или вражда. С трудом оторвав взгляд от притягивающих к себе как магнит нечеловеческих глаз, он обнаружил, что за спиной фагора уже стоят его товарищи, такие же неподвижные и неслышные, напоминающие призрачные порождения мира листвы и глубоких теней.

— Вы понимаете меня?

— Могу проводить туда.

От существа, сложением и мощью напоминающего скалу, трудно было ожидать разумности, но как только ответ был получен, Билли ни на секунду не усомнился в его осмысленности. Двинувшись вперед, двурогий легко подтолкнул Билли, предлагая ему идти дальше по тропинке. Билли повиновался. Вслед за ним со всех сторон среди зарослей потянулись соплеменники его двурогого провожатого, их мягкие и быстрые шаги мгновенно слились в монотонный шелест.

Через полчаса они вышли к изрезанному неглубокими расселинами склону холма. Здесь часть деревьев была вырублена и между короткими пнями паслись суетливые свиньи, честно заботящиеся о том, чтобы молодые побеги никогда не достигли зрелости. Невдалеке виднелись подобия хижин, или, проще говоря, тростниковые крыши, поддерживаемые опорами-столбами.

В тени тростниковых крыш на циновках, а чаще просто на охапках жухлой травы лежали неподвижные обмякшие фигуры. Сопровождавший Билли фагор поднес к губам рог и трубным звуком оповестил деревню о своем прибытии. Вскоре Билли оказался в кольце анципиталов — крегов, гиллот и рунтов, разглядывающих его с невозмутимым видом. Некоторые из рунтов стояли на четвереньках.

Присев на корточки, Билли принял позу Почтения.

— Мне нужно добраться до Матрассила.

— Малая кзаххн рядом, — сказала ему гиллота и, коснувшись его руки, сделала приглашающее движение головой.

Двигаясь за ней, Билли прошел через небольшую каменистую лощину; следом устремилось почти все племя. Все, мимо чего он проходил — от маленьких зеленых ростков до огромных валунов, — вблизи оказывалось гораздо грубее, чем виделось издалека через оптические системы Аверна.

Под навесом, раскинутым на обрывистом краю лощины, согнув под немыслимыми углами локти и колени, неподвижно возлежал фагор, судя по всему, очень старый. Заметив пришедших, двурогий поднялся одним мягким и текучим движением и сел, оказавшись пожилой фагоршей, гиллотой, с отвислыми темными грудями и темно-бурой шерстью. Шея двурогой была украшена ожерельем из полированных камешков гвинг-гвинг. В качестве знака, по-видимому, отмечающего ее высокое положение в племени, женщина носила большое кольцо в носу. Очевидно, гиллота была именно той «младшей кзаххн», о которой шла речь.

Не вставая, гиллота оглядела Билли с ног до головы. Потом задала ему несколько вопросов. Билли Ксиао Пин сносно говорил по-олонецки, на главном языке Кампаннлата и Геспагората, знал несколько диалектов и наречий этого языка, включая и староолонецкий. Но никогда в жизни он даже не пытался разобраться и освоить родной язык анципиталов, плохо говорил он также и на новом переходном языке фагоров и людей теперешних времен, хурдху, на котором сейчас обращалась к нему младшая кзаххн.

— Не понимаю, — ответил он на хурдху.

— Ты из далекого края, очень далекого, — сказала ему на хурдху гиллота, перед этим бросив несколько фраз соплеменникам на родном, переполненном согласными языке. — Что это за далекое место, из которого ты прибыл?

Неужели фагоры видели, как садился его челнок?

Предварив свою речь неопределенным жестом руки, Билли пустился в объяснения, заранее заботливо им подготовленные.

— Я иду из далекого города, находящегося в государстве Морструал, где являюсь кзаххном.

Морструал находился в еще большей глубинке, чем Мордриат, и вставлять его в легенду можно было без опаски быть уличенным во лжи.

— Если вы отведете меня к королю ЯндолАнганолу в Матрассил, вас ждет хорошая награда.

— К королю ЯндолАнганолу?

— Вот именно.

Устремив взгляд в пространство, гиллота замерла в задумчивости. Сидящий неподалеку от нее сталлун передал ей большую оплетенную кожаную бутыль, из которой фагорша неуклюже глотнула, расплескав на себя часть питья. От напитка гиллоты шел резкий неприятный запах. Ах да — Билли вспомнил, что это такое: это был раффел, вредоносный напиток с большим содержанием алкоголя, который употребляли фагоры. Вот он, Билли, сидит среди них, этих загадочных разумных зверей, и умело ведет с ними беседу на глазах обитателей родного Аверна, наверняка с превеликим вниманием наблюдающих за ним, за его необычайными похождениями через мощную оптическую систему. Сейчас к нему приковано внимание всех, даже Рози. Даже его старого Наставника.

Жара и переход по пересеченной местности оказались для Билли тяжким испытанием — он устал. Но сознание того, что он является героем дня, не позволяло ему расслабиться и заставляло продолжать сидеть на плоском камне, расставив ноги, уперев локти в колени, и бестрепетно глядеть в глаза странного существа напротив.

— Много копий анципиталов участвовало в походах короля ЯндолАнганола.

Гиллота на время смолкла. Позади нее в склоне скалы зияла пещера. В сумраке пещеры, во тьме тускло светились чьи-то многочисленные вишневые глаза. Как мог догадываться Билли, в пещере находились старейшины племени, погруженные для сохранения в чистый кератин. Будучи одновременно и предками, и племенными идолами, эти полуживые-полумертвые «консервы» считали своим долгом направлять своих потомков, помогая им преодолевать трудные века близости Фреира и всеобщей жары.

— Сыны Фреира бьются друг с другом в любое время года, не зная отдыха, и при необходимости мы оказываем им помощь, ссужая копья.

Билли понимал, о ком гиллота ведет речь, — «сынами Фреира» фагоры традиционно называли людей. Анципиталы не стали изобретать и вводить в свой язык новые термины, они просто приспособили для современных надобностей старые понятия.

— Пожалуйста, прикажи отвести меня к королю ЯндолАнганолу.

Фагорша вновь погрузилась в неподвижное молчание. Только свиньи да собаки продолжали бродить, выискивая на земле объедки.

Помолчав, старая гиллота заговорила, но, к сожалению, изрядная часть ее речи ускользнула от понимания Билли. Примерно посередине монолога фагорши он был вынужден остановить ее и попросить повторить сначала. Многие анципиталы пытались помочь своей предводительнице выразительными жестами, тихими возгласами и междометиями, но только путали Билли, который понимал их все меньше и меньше.

В такт рассказу гиллоты фагоры показывали пришельцу свои раны, бока с проплешинами, сломанные руки и ноги, проделывая все это с абсолютным спокойствием и невозмутимостью. От подобного зрелища Билли испытывал одновременно отвращение и восхищенный интерес. В конце концов из пещеры были вынесены и продемонстрированы ему вымпелы и копья.

Постепенно смысл рассказа начал доходить до него. Большая часть этого племени служила у короля ЯндолАнганола в Пятой Армии. Около теннера назад они принимали участие в походе короля против воинственных племен дриатов. В битве при Косгатте Пятая Армия потерпела тяжкое поражение, фактически была разбита и рассеяна. Дриаты применили против борлиенцев новое оружие, лающее как огромная собака и выпускающее при этом большой клуб дыма.

Лишь малое число воинов Пятой Армии сумело уцелеть. Напуганные действием невиданного оружия, они поклялись, что больше никогда не поступят на службу к королю ЯндолАнганолу и не позволят огромным смертоносным псам снова лаять на себя. В ближайшее время племя решило уйти в прохладные области взгорий Нктрих.

Рассказ фагоров был очень долгим. В конце концов монотонная сухая речь гиллоты стала невыносима, и Билли почувствовал, что его стало резко клонить в сон и сил держать глаза открытыми у него больше нет.

— Так вы отведете меня к королю или нет? Мне нужны всего двое провожатых, — с раздражением задал свой вопрос Билли.

Моментально над толпой собравшихся воцарилась тишина, в которой прозвучало несколько слов на фагорском «родном».

Выдержав паузу, гиллота снова заговорила с Билли на хурдху.

— Каков будет дар из твоих рук, если мы дадим тебе согласие?

На запястье левой руки Билли имелись наручные часы в плоском сером корпусе, с тройной серией цифр, показывающих время Земли, центрального Кампаннлата и Аверна.

Прибор, предназначенный для измерения и регистрации времени, вряд ли мог представлять для фагоров какую-либо ценность, однако часы-браслет могли быть приняты ими в виде украшения.

Билли вытянул в сторону младшей кзаххн левую руку с часами, та наклонила к ней свою пятнистую морду, присмотрелась, а затем призвала к себе пару молодых сталлунов.

— Сделайте то, что просит это существо, — приказала она.

Эскорт остановился там, где в отдалении показались первые дома городских окраин. Сняв с запястья часы, Билли честно протянул их своим провожатым. После краткого размышления анципиталы отказались принять его дар, объяснив это тем, что им не нравятся бегущие под стеклом цифры. Возможно, эти меняющиеся символы пугали двурогих.

— ЯндолАнганол, — сказали они.

Махнув провожатым рукой, Билли двинулся вперед. Скоро, углубившись в узкие улицы Матрассила, он очутился у подножия величественной скалы, на вершине которой высился дворец короля Орла. Воскресив в голове фотографическую карту местности, Билли сразу же сообразил, где он находится. Этот дом и этот поворот он неоднократно видел сквозь оптическую систему наблюдения Аверна.

Внутри скалы, на которой стоял дворец, было вырублено вместительное помещение, где располагалась церковь, построенная по панновальским образцам — подальше от света. Кельи ютились в скальных нишах в три яруса, самые богатые и удобные были сложены из камня, победнее — из дерева.

Мир Гелликонии был переполнен мелочами и незначительными деталями, такими уютными и успокаивающими, о которых Билли раньше даже понятия не имел.

Монашеские обители были раскрашены в радостные красно-желтые цвета; в узорах чаще всего встречался священный круг Акханаба. На дверях традиционно повторялось изображение бога, спускающегося в огонь. Длинные темные волосы Акха были собраны на затылке в большой развевающийся пучок. Брови бога изгибались вверх. Белые зубы на его лишь наполовину человеческом улыбающемся лице были обнажены. В каждой руке бог держал по факелу. Одежды туго обтягивали его голубое тело, напоминая собой змей.

На знаменах и вымпелах были также изображения угодников и духов: Первосвященного Юлия, Короля Дэнниса, Визрама и Вултры, несущихся неизвестно куда иных — огромных, черных и волосатых, а также маленьких и зеленых с когтистыми лапами в драгоценных кольцах. Среди всего этого сонма сверхъестественных созданий — толстых, лысых или косматых — шли люди, как правило, сгорбленные и жалкие.

Люди были показаны подчеркнуто низкорослыми. «Там, откуда я родом, — подумал про себя Билли, — людей обязательно изображали бы большими и рослыми, с горделивой осанкой. А здесь людей унижают всеми возможными способами на потребу богам».

Билли вспоминал о том, чему его учили в школе. Там он впервые услышал, насколько важна на отсталой Гелликонии религия. Иногда целые нации в один день обращались здесь в другую веру — так произошло с Олдорандо. Иные нации, внезапно лишившись веры, теряли костяк своей основы, рассыпались как единое целое и исчезали без следа. Взирая на мрачные картины кровавого развития мира, Билли испытывал одновременно отвращение и острый интерес.

Что касается монахов, то, казалось, они не слишком переживали из-за тревожного положения мира; разрушения, убийства и истребления были для них лишь частью великого процесса коловращения, фоном для безмятежности собственного существования.

— Цвета! — громко сказал Билли.

— Цвета разрушения и убийства.

Но, несмотря ни на что, этот мир в отличие от его собственного пышет силой и энергией. И в этом его правда.

Он стоял посреди уличной толчеи. Запахи и незнакомые ароматы не давали ему двинуться с места. Неподалеку от него, в тени утеса, находился колодец, к которому лепились прилавки многочисленных торговцев. Выбирающиеся из своих келий монахи стекались сюда, чтобы купить себе еду.

Билли испытал сладостно-мучительное чувство, представив вдруг, что все это устроено специально для него одного. Смерть могла прийти к нему довольно скоро. Но скорая смерть стоила того, чтобы стоять здесь просто так, наслаждаясь возбуждающими аппетит ароматами и разглядывая монахов, уплетающих истекающие маслом лепешки.

Он направился к прилавкам, где его немедленно заметили и окликнули; с ним заговорила торговка, рослая женщина с широким красным лицом. Глядя на него, она одновременно помешивала в своей сильно дымящейся жаровне угли. У Билли с собой были деньги — отличная подделка, изготовленная на Аверне. Протянув торговке несколько монет, он получил взамен большую аппетитно пахнущую лепешку. На лепешке были выдавлены щипцами символы веры бога Акха, один круг внутри другого, соединенные между собой касательными линиями. Впившись зубами в хлеб, он вдруг подумал о том, что главный символ Акханаба запросто может представлять собой символическое изображение орбит пары светил — Беталикса и Фреира, обращающихся один вокруг другого.

— О чем задумался, красавчик? Нечего смотреть, ешь себе, да и все, — со смехом сказала ему торговка.

Кивнув, Билли двинулся дальше. Вскоре улица незаметно перешла в дорогу-серпантин, поднимающуюся к королевскому дворцу.

Подойдя к стражу у главных ворот, он обратился с просьбой допустить его к королю ЯндолАнганолу, предъявив при этом солдату фальшивую же верительную грамоту, рекомендующую его как полномочного эмиссара из отдаленной провинции Морструала. После краткого допроса в будке охраны его отконвоировали в одну из дворцовых пристроек. После долгого ожидания он был наконец препровожден в другую половину дворца, где, как он знал, располагались покои советника Ирвраша.

Он огляделся. Все привлекало к себе его внимание. Вероятно, в этой самой комнате, на этом самом месте, на этом самом ковре стояла королева королев, сама МирдемИнггала.

Уставившись на ковер, Билли внезапно ощутил резкий приступ тошноты. Нет, это не может быть смерть, для нее еще слишком рано. Он ухватился рукой за живот. Если не смерть, тогда точно лепешка. Он оглянулся и, заметив кресло, сел.

Дверь со скрипом отворилась. Появившийся стройный секретарь проводил Билли в покои советника. Советник СарториИрвраш собственной персоной должен был появиться здесь с минуты на минуту. А до той поры ему надлежало сидеть в приемной и ждать его. К великому облегчению Билли, резь в животе прошла.

Появившийся в конце концов советник выглядел очень старым и усталым. Плечи советника были опущены, и весь его вид говорил о том, что он пребывает мыслями где-то совсем в другом месте. Выслушав Билли безо всякого интереса, он проводил его в комнату, битком набитую книгами и свитками летописей, очевидно, свой кабинет.

Гость и хозяин кабинета уселись напротив друг друга. Задумчиво дернув себя за усы, советник что-то пробормотал и вздохнул. Билли, стараясь держаться естественно и спокойно, неторопливо отрекомендовался и принялся описывать свое путешествие из Морструала, что у залива Челси. Советник обхватил свои плечи, словно решив укачать себя как малое дитя.

Красноречие Билли наконец иссякло, он замолчал, и непонятная тишина повисла в кабинете. Может быть, советник не понимает его олонецкого?

Наконец Ирвраш заговорил.

— Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы оказать вам всяческое содействие, сударь, хотя наша страна переживает не лучшие времена.

— Мне необходимо обсудить с вами некоторые вопросы, а также встретиться с его и ее величеством. Мне есть что вам предложить. Я имею в виду ценное знание, а в ответ хочу услышать ответы на некоторые свои вопросы.

Икота прорвалась наружу, и Билли смущенно зажал рот ладонью.

— Прошу прощения.

— Нет, это вы простите меня. Да, я тот, кого некогда называли Носителем Знания, однако сейчас я крайне рассеян, потому что сегодня нас постигло ужасное, ужасное несчастье.

— Что за несчастье? — с тревогой спросил Билли.

— Королева, мой господин, королева МирдемИнггала…

Советник с жаром стукнул костяшками пальцев по крышке стола.

— Наша королева изгнана из столицы, сударь, она отправилась в изгнание. Сегодня утром отплыл корабль, на котором она держит путь к далеким берегам. К древнему Гравабагалинену.

Закрыв ладонями лицо, советник Ирвраш разрыдался.

Среди крестьян древнего края, зовущегося Эмбруддок, бытовала поговорка: «Нет ни одного клочка земли, где можно было бы жить сносно, но нет и ни одного клочка земли, где кто-нибудь, да не жил».

Поговорка не лишена была смысла. Даже в сегодняшний, более чем неспокойный век, когда почти ни у кого не было сомнения в том, что земле не избежать гибели в геенне огненной, тысячи путников всех мастей продолжали топтать земли Кампаннлата из конца в конец. Кто только не пытался найти себе успокоение в беспрерывном движении, начиная от целых народностей, таких, как мигранты мади и кочевники Мордриата, и заканчивая одинокими странствующими торговцами, проходящими лиги и лиги лишь для того, чтобы продать песню или камень за цену чуть большую, чем могли им дать дома. Даже пожары, поглощающие в сердце континента целые провинции и делающие короткие передышки только у реки или на краю пустыни, не могли заставить свернуть странников с их пути. Более того, пожары постоянно увеличивали армию скитальцев, пополняя ее многочисленными беженцами, отправляющимися на поиски нового дома.

Одна из таких групп беженцев спустилась к Матрассилу по Валворалу как раз тогда, когда королева МирдемИнггала отправлялась в изгнание. Королевские стражники не позволили странникам пялиться на удивительное зрелище. Бродяг немедленно рекрутировали и отправили на Западную Войну.

В этот полдень жители Матрассила на время заставили себя выкинуть из головы мысли о войне пред лицом новой душераздирающей драмы. В скудной на события жизни наступил день яркий и значительный: нищета, приучившая, народ к терпению, заставляла его при первой возможности убегать в мир иллюзий. По этой же причине народы прощали своим королевам и королям их пороки и наделяли их невиданными заслугами, дабы шок острого наслаждения смог бы расцветить тупость и пустоту существования.

Королева появилась в собственном экипаже, который медленно продвигался среди людей, расступающихся и дающих повозке дорогу. Полоскались флаги, вымпелы и знамена, с надписями «ПОКАЙСЯ!» или «УЗРИ В НЕБЕ ЗНАК!». Королева глядела прямо перед собой, не поворачивая головы.

Карета королевы остановилась на набережной. С запяток спрыгнул лакей и открыл дверцу. Высунув из двери дрожащую ножку, МирдемИнггала поставила ее на булыжник мостовой. Следом за королевой появилась принцесса Татро, а за ней первая фрейлина.

Остановившись на секунду, королева МирдемИнггала осмотрелась. Люггер, ожидающий ее, качался на волнах. Стоящий на палубе церковник в полном торжественном облачении приготовился приветствовать королеву королев на борту. МирдемИнггала направилась к трапу. Толпа охнула, когда ножка королевы последний раз ступила на землю Матрассила.

Королева королев шла со склоненной головой. Поднявшись на палубу и приняв приветствие кардинала, она откинула с лица вуаль, вскинула высоко голову и подняла руку в прощальном жесте.

При виде этого зрелища отовсюду раздались приветственные крики, сначала разрозненные, потом переросшие в общий восторженный гул. Таким был искренний прощальный привет Матрассил а своей отбывающей королеве.

Помедлив лишь минуту, МирдемИнггала опустила вуаль и сошла с палубы вниз, скрывшись из виду. Крики приветствия стихли.

Паруса были подняты. Шхуна изгнанницы медленно отчалила от берега Матрассила и начала свое путешествие вниз по течению реки. Личный викарий королевы молился, стоя на палубе. Никто в толпе зрителей не двинулся с места. Постепенно корабль начал удаляться, растворяясь в дымке.

Мало-помалу толпа начала расходиться — люди возвращались в свои дома, унося с собой знамена и вымпелы.

При королевском дворе не было единства, весь свет разбился на несколько непримиримых фракций. Часть их искала поддержку в народе; другие ограничивали свою активность пределами дворцовой крепостной стены. Самыми популярными были, без сомнения, мирдолаторы, выступающие против всех указов короля и во всем поддерживающие королеву королев. Но борьба между фракциями шла нешуточная. За и против предстоящего заключения мира и установления союза с Олдорандо изобреталось множество доводов, причем в круговороте дворцовой интриги противоборствующие стороны использовали доводы своих оппонентов по очереди.

Были такие — из некогда обиженных и теперь желающих отомстить женщин, — кто непременно хотел видеть королеву МирдемИнггалу опороченной. Были и другие, всячески стоявшие за то, чтобы королева осталась в столице при дворце. Среди требовавших оставить королеву в столице находились сущие наглецы из наиболее отчаянных и непреклонных мирдолаторов. Эти не только говорили о возвращении королевы во дворец, но и настаивали на том, чтобы вместо нее в изгнание отправился король, считая, что у королевы не меньше прав претендовать на трон Борлиена, чем у Орла.

Утром в день изгнания король ЯндолАнганол начал поход против недовольных.

Решив прибегнуть к хитрости, король пришел на встречу с мирдолаторами вместе с советником Ирврашем. Всего в парадном зале дворца собрался шестьдесят один мирдолатор, и у многих из них, в особенности у тех, кто еще считал себя обязанным хранить верность родителям МирдемИнггалы, РантанОборалу и Шананне Дикой, в бороде уже была седина. На встречу с монархом они шли исполненные праведного негодования. Впустив мирдолаторов в зал, дворцовая стража закрыла и крепко заперла за ними двери. Пока мирдолаторы сходили с ума и вопили во всю глотку, Орел, со зловещей улыбкой на лице, отправился на последнюю встречу с возлюбленной королевой.

Узнав о своем предрешенном будущем, МирдемИнггала долго не могла прийти в себя. Ее лицо залилось мертвенной бледностью, глаза лихорадочно блестели, взор то и дело останавливался на каких-то мелких незначительных предметах. Когда в дверях покоев королевы появился король Орел, МирдемИнггала обсуждала с фрейлиной. Мэй ТолрамКетинет судьбу своих детей. Если меч неминуемой угрозы навис над ней, то и будущее детей тоже не застраховано ни от каких неожиданностей. Татро была еще девочкой, почти ребенком. Так что в сложившихся обстоятельствах основной удар ярости ЯндолАнганола мог пасть на сына Робайдая.

Разговаривая, королева и первая фрейлина шли через тенистый сад.

В саду королева немного воспрянула духом и принялась давать наставления садовникам. Густые кроны могучих деревьев и склоны искусственных гранитных утесов защищали тропинки от безжалостного ока Фреира. В саду королевы было достаточно тени для проведения садоводческих опытов по выведению новых изящных культур и разведению нежнейших диких цветов из глубин джунглей, распускающихся здесь во всей своей красе.

Все эти замечательные растения были привезены королеве из самых дальних уголков ее почитателями. Но с завтрашнего дня нога ее больше не ступит под сень любимого сада. Жизнь повернулась к ней другой стороной.

В воротах сада появились король и его советник. Витающее вокруг мужчин напряжение королева ощутила, едва взглянув на них. Взяв фрейлину за руку, она с тревогой ее сжала.

Остановившись перед королевой, СарториИрвраш церемонно поклонился. После чего, молча взяв первую фрейлину под руку, он без лишних слов увел ее с собой, чтобы дать королевской чете возможность объясниться без помех.

Мэй ТолрамКетинет пыталась взволнованно протестовать.

— Король убьет Кун. Он подозревает, что она и мой брат, Ханра, любовники, но это не так. Клянусь, между ними ничего не было. Королева не сделала ничего дурного. Она невинна перед его величеством.

— Король пришел к своей жене за другим и, уверяю вас, он не собирается ее убивать, — отозвался СарториИрвраш. Говоря это и пытаясь утешить свою спутницу, он почти не глядел на нее. Да и вряд ли он был в состоянии это сделать. Сжавшись в своем чарфруле и сгорбившись, королевский советник, с посеревшим от волнения лицом, едва слышно сказал:

— По политическим причинам король хочет развестись с королевой. Все уже решено.

Заметив, что на его рукав уселась разноцветная бабочка, СарториИрвраш раздраженно ее смахнул.

— Тогда зачем же он убил Яферала?

— Тут вину нужно скорее возложить не на короля, а на меня — это камень в мой огород. Прекратите бессвязный лепет, женщина! Вам предстоит отправиться в изгнание вместе с Кун и заботиться там о ней. Я тоже не оставлю вас, если, конечно, в моем положении ничего не изменится, в чем я, правда, сомневаюсь. Гравабагалинен совсем не такое уж плохое место.

Пройдя под аркой, советник и фрейлина шагнули в душную тесноту дворцового здания.

Поколебавшись немного, Мэй ТолрамКетинет решилась задать еще один вопрос:

— Но что это нашло на короля?

— Не могу говорить за него, поскольку мне известны только его планы, а в его разум я проникнуть не в силах. Разум короля блистателен, как превосходный бриллиант. Любое другое эго он режет без малейших усилий. Он просто не может терпеть рядом с собой такое мягкосердечное существо, как королева, вот и все.

Молча кивнув советнику, молодая женщина оставила его стоять у подножия лестницы.

— Все проходит… — прошептал советник самому себе. На мгновение он ощутил укол невыносимой тоски по безвременно ушедшей жене.

Тем временем в саду королева МирдемИнггала выслушивала громкую, быструю речь короля ЯндолАнганола, махнувшего рукой на выдержку и решившего излить на супругу свои эмоции. Неожиданно услышав свой приговор, королева отшатнулась словно от удара мощной волны.

— Кун, я хочу развестись с тобой, потому что на карту поставлена судьба моего королевства, Ты знаешь чувства, которые я испытываю к тебе, но не секрет для тебя и то, что перед своей страной я имею особый долг, который должен исполнить во что бы то ни стало…

— Нет, я ничего не знаю и знать не хочу. Что это, твой очередной каприз? Тобой движет не долг, а кхмир, вот что!

Король сильно покачал головой, словно пытаясь стряхнуть с лица выражение боли, которую переживал.

— Я должен сделать то, что должен, даже если это в конце концов приведет меня к гибели. Говорю тебе, я никогда не думал о том, чтобы видеть рядом с собой кого-то, кроме тебя. Я хочу, чтобы прежде чем мы расстанемся, ты поняла это.

Лицо королевы окаменело.

— Ты опорочил репутацию моего дорогого брата и мою тоже. Кто еще мог отдать приказ распространять о нас эту гнусную клевету, как не ты?

Выслушав эти гневные слова, король искоса взглянул на королеву. Орел в нем замер.

— Такова политика и таковы требования, которые я должен непременно выполнить. Я не собираюсь заточать тебя в темницу, а просто отошлю в прекрасный дворец в Гравабагалинене, туда, где Фреир не так свирепствует в небесах. Живи там пока спокойно, и прошу, не пытайся плести против меня козни, иначе мне придется заставить твоего отца ответить за все. Если положение на фронтах вдруг улучшится, кто знает, может быть, мы опять будем вместе.

Глаза королевы блеснули гневом.

— Так что же выходит: ты намерен обручиться с этой похотливой девочкой-олдорандкой, а потом, через год, развестись с ней и взять меня обратно? Неужели, по-твоему, спасение Борлиена непременно связано с подобной бесконечной серией матримониальных процедур? Так помни: если ты вышлешь меня из столицы, я никогда не буду больше твоей.

Протянув руку, король так и не решился дотронуться до королевы королев.

— Ты живешь только своей верой и принципами. Понимаешь ли ты, что значит быть королем?

Машинально отломив веточку йодронта, королева тут же отбросила ее в сторону.

— По-твоему, быть королем это значит: заточить в гнилую тюрьму своего отца, пренебречь собственным сыном, поносить имя покойного шурина и, наконец, сослать из дома меня и свою дочь — вот что, по-твоему, значит быть королем! Ну что ж, я постараюсь усвоить этот урок.

Вот тебе мой ответ, Ян. Я не собираюсь умолять тебя оставить меня во дворце, нет. Но хочу предупредить тебя, что без последствий такие поступки не обходятся. И это говорю не я, так говорит моя вера. И, как бы потом ни сложились для тебя обстоятельства, я уже ни в чем не смогу тебе помочь.

— Я другого и не ожидал. — Король крепко держал ее за руку.

— Я знал, я верил, что ты еще любишь меня, независимо от того, король я или нет, а не терпишь только за те удобства, которые предоставляет дворец. Я знал, что ты, всегда за своими страданиями не забывающая увидеть страдания других, сможешь найти в себе нечто выше обычной женщины.

Но как бы то ни было, в этом безжалостном мире именно я оберегал тебя. Разве не стала бы твоя красота твоим проклятием? Разве не гонялись бы за тобой распутные охотники, о существовании которых благодаря мне ты так и не узнала? Что бы с тобой стало, если бы не я?

Клянусь, я люблю тебя и буду любить, пускай рядом со мной окажутся тысячи Симод Тал, но ты должна мне сейчас сказать, что, несмотря ни на что, тоже будешь любить меня.

Вырвавшись наконец, королева остановилась около мшистого валуна, укрыв лицо в тени. И король и она были бледны и разгорячены.

— По-моему, ты просто бежишь от себя самого. Я давно изучила тебя и знаю все твои слабости. Вот этого ты и не можешь вынести, а потому и гонишь меня с глаз долой. Ты бесишься от того, что чувствуешь во мне жалость и сострадание к тебе. Да, будь ты проклят, я люблю тебя, если тебе так уж необходимо слышать мое признание, и буду продолжать любить, пока Прародительница не призовет меня к себе и не настанет пора мне с ней соединиться. Но ведь не это ты хотел услышать, верно? Не это входило в твои планы?

Король смотрел на нее огромными пылающими глазами.

— Вот оно! Ты в действительности ненавидишь меня! Ты все лжешь!

— Боже! — С этим криком королева бросилась бежать. — Прочь от меня, прочь! Не прикасайся ко мне! Ты безумен. Ты хочешь, чтобы я сказала, что ненавижу тебя, и тогда тебе будет легче оправдать себя. Ну что ж, пусть будет так — я ненавижу тебя!

ЯндолАнганол не стал ее останавливать. Он даже не тронулся с места.

— Тогда грянет буря, — тихо прошептал он.

Был ли Акханаба виновен в круговерти событий в Матрассиле или «безумная геометрия» небес, был ли этот ход событий предрешенным или случайном результатом слепого случая, главенствовала ли здесь свободная воля или определял все детерминизм — но следующие двадцать четыре часа были самыми ужасными для Билли. Все прелести и яркие краски, которыми он так восторгался в первые часы своего пребывания на Гелликонии, потускнели. Ночные кошмары начали править бал.

Вслед за днем Великого Лета наступила ночь, в течение почти пяти часов которой на небе не светили ни Фреир, ни Беталикс.

Низко над северным горизонтом видна была комета ЯрапРомбри. Но по прошествии короткого времени даже этот единственный источник неверного света был поглощен поднявшимся густым туманом.

Туман пришел от реки. Марево поднялось выше, зацепилось за утес и, насмешливое и зловредное, перевалило через стены замка.

Вслед за дворцом «захватчик» прокрался также и в мир, вырытый внутри гранитного холма. Это был мир возвышенных восклицаний, молитв, погружения в прострацию и торжественных процессий. Тут лукавое дыхание тумана легко смешалось с испарениями и дыханием монашества и прихожан, образовав пурпурный ореол вокруг освященных свечей, словно бы здесь и только здесь туман нашел единственный для себя доброжелательный приют. Туманное марево завилось вокруг босых ног молящихся и постепенно нашло себе дорогу к тайникам горы.

Туда, в эти потаенные места, был среди ночи препровожден со странным эскортом Билли Ксиао Пин.

После ухода СарториИрвраша несчастный победитель лотереи устало опустил голову на руки и предался лихорадочным размышлениям. Приходилось ли ему когда-то раньше описывать Гелликонию в форме «спора с несведущим»? Конечно, нет, ведь ему и в голову не приходило спорить о том, что испокон веков казалось бесспорным, более того, единственно возможным. Размышляя об этом, Билли вспоминал свои гладкоречивые споры о сути действительности со своим старым Наставником на Аверне. Теперь, хлебнув действительности сполна, он не ожидал от нее ничего другого, кроме как смерти.

Преступницы-мысли снова начали разбегаться от него, когда невероятно похожий на прямоходящего пса Лекc появился в его камере и поставил перед ним миску с едой.

— Ешь, — приказал анципитал Билли, поднявшему на своего стража мутные глаза.

В миске была каша, в которую были крупно нарезаны фрукты с яркой мякотью. Взяв серебряную ложку, Билли принялся за еду. Каша показалась ему безвкусной. Проглотив несколько ложек, он почувствовал, что сейчас провалится в сон. Застонав и оттолкнув от себя тарелку, Билли снова упал головой на сложенные руки. Воспользовавшись затишьем, мухи уселись на его кашу и на равнодушно подставленную щеку.

Подойдя к обшитой деревянными панелями стене, противоположной той, в которой была устроена потайная дверь в кабинет советника, Лекc стукнул в нее несколько раз костяшками волосатой лапы. В ответ также послышался стук, на который он в свою очередь ответил, стукнув два раза с большими промежутками между ударами. Часть стены, прежде на вид совершенно целой, отворилась внутрь камеры, запорошив пол каким-то мусором.

Из второй, еще более потаенной, чем первая, двери появился фагор женского пола, гиллота, движущаяся плавно и гладко, в обычном свойственном своему племени ритме. Не теряя времени даром, вместе с Лексом она подняла из-за стола бесчувственного Билли и внесла его в глубь открывшегося за дверью проема. Закрыв за собой дверь, фагорша тщательно заперла ее на засов.

Во дворце было множество проходов и коридоров, о которых мало кто знал: эти проходы были либо забыты, либо неизвестны вообще, ибо представляли собой часть секретного лабиринта; судя по неухоженному виду туннеля, по которому анципиталы несли Билли, этим проходом с равным успехом могли не пользоваться как в течение нескольких лет, так и нескольких веков. Рослые нечелы заполняли собой туннель полностью, едва оставляя в нем место для своей расслабленной ноши.

Фагоры-рабы были таким же обычным делом в матрассильском дворце, как и фагоры-солдаты. Так, часть фагоров-рабов, использовавшихся в качестве каменотесов (а к этой работе двурогие, обладающие огромной физической силой и равнодушным упорством, подходили отлично), участвуя в работах по восстановлению дворца и его крепостной стены, тайком устраивали в его внутренностях укрытые ложным полом или крышами проходы, использующиеся их племенем для своих особых надобностей.

Очнувшись через некоторое время, Билли сразу же обнаружил две вещи: во-первых, его куда-то несут, а во-вторых, он парализован и не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Мохнатые носильщики спускали его вниз по ступенькам спиральной лестницы, винтом впивающейся в глубину земли и, казалось, не кончающейся никогда. Сам Билли висел на руках фагоров, прижимаясь лицом к волосатой спине двурогой дамы, и при каждом шаге бессильно бился о ее мощно ходящие лопатки.

Наконец фагоры сделали передышку. Откуда-то снаружи тянуло сыростью. Где-то в стороне, там, куда Билли не мог взглянуть, смолянисто трещал факел. Скрипнули открываемые петли. Анципиталы уложили Билли на открытую опускную дверь-помост. Казалось, надежды на избавление уже не было. На мгновение появившийся справа в поле его зрения факел тут же был заслонен косматой головой. Билли находился где-то под землей, и трехпалые руки беспрестанно мяли и ощупывали его. Малиновые и красные зрачки горели во мраке. И снова все ему заслонила огромная мохнатая спина. Еще одна дверь, опять ожидание, снова ступени, снова сводящий с ума шепот. На время Билли словно бы потерял сознание, хотя и не переставал сознавать, что спуск его продолжается и нет этому конца.

Через неопределенный отрезок времени его вдруг поставили на ноги. Билли уже догадался, что с ним случилось — в еду ему подсыпали какое-то зелье. Его голова моталась из стороны в сторону и, ловя колеблющееся отображение окружающего, он разобрал, что находится в большом подземном зале, под самым его потолком, на высоком деревянном помосте, сколоченном вдоль стен. Тут и там с перил помоста в зал свешивались флаги. На полу находились какие-то люди в длинных одеждах до пят и, кажется, босые. Через некоторое время он понял, что это были монахи. Они восседали за длинными столами и пировали, а фагоры в таких же длинных одеждах прислуживали им за трапезой. Он вспомнил монастырь у подножия холма, снаружи которого он покупал свою лепешку.

Ходьба несколько отрезвила его. С ним по-прежнему было двое фагоров, но Лекса среди них больше не было: оба двурогих оказались женского пола, гиллотами. Лекc, по всей вероятности, вернулся на свой пост в покои спящего советника. Билли закричал, пытаясь привлечь внимание монахов внизу за столами, но его слабый голос утонул в гуле голосов трапезников. Вскоре он и его провожатые снова нырнули во тьму.

Опять началась череда туннелей. Билли попытался воспротивиться, но бороться с гиллотами было все равно что пытаться разбить кулаком гранит. Вперед и снова вниз. Вдруг неожиданно перед ним растворились ворота.

Он очутился в другом мире, в подземном королевстве фагоров. Сам воздух здесь был другим, не тем, что на поверхности; звуки и запахи казались чуждыми. Где-то плескалась вода. Пропорции сооружений изменились: проходы расширились и стали выше, дорога пошла ровная и постепенно стала забирать вверх. Впечатление было таким, словно его вели в пасть мертвого чудовища.

Никогда, будучи на Аверне, Билли не представлял себе ничего подобного происходящему с ним теперь. Несколько раз его подводили к скопищам фагоров, словно для того, чтобы специально продемонстрировать — двурогие совали к нему свои коровьи хари. Наконец он оказался перед несколькими сидящими анципиталами — сталлунами и гиллотами, — видимо, Советом. В нишах вдоль стен были выставлены племенные тотемы — древние фагоры, погружающиеся все глубже и глубже к предкам; самый древний тотем напоминал собой маленькую черную куклу, почти полностью затянутую кератином. Возглавлял Совет молодой кзаххн, Гххт-Йронц Зарл.

Гххт-Йронц Зарл был не более чем креахтом. В густой белой шерсти на его плечах еще виднелись пурпурные пряди. Острые длинные рога кзаххн были украшены спиральным рисунком и свою широколобую голову он по большей части держал набыченной, что придавало ему весьма драчливый вид. На самом деле причиной этому было то, что молодой глава Совета не хотел задеть своими длинными рогами низкий потолок, дабы не повредить их великолепные острия.

Что касается самого зала, то был он весьма грубо и почти неотделан, а стены представляли собой приблизительный круг. По сути, зал являл собой аудиторию — если только подобный термин вообще был применим к помещению для собрания нечеловеков, и должен был своим видом повторять форму колеса, на самой ступице которого стоял Глава Совета Гххт-Йронц Зарл. Места для слушателей расходились от ступицы наподобие спиц. Большая часть пола зала была разделена на места, размером минимально необходимым для стояния, — стойла. Там, застыв в молчаливой неподвижности и едва поводя время от времени ухом или носом, стояли члены Совета. У каждого стойла имелась поилка и висел замурованный в камень кусок цепи.

Казалось, что туман сумел пробраться даже сюда, или, может быть, виной тому было тяжкое дыхание двурогих и синие отсветы факелов.

Неожиданная догадка поразила его: здесь, в этих пещерах, фагоры намеревались пережидать жару; через некоторое время, когда грянут холода Великой Зимы, место двурогих займут спасающиеся от стужи на поверхности люди. Тем временем в наружном мире будут властвовать фагоры.

Председательствующий призвал к порядку и начал допрос. Уже после нескольких фраз Гххт-Йронца не оставалось никаких сомнений в том, что Лекc, тщательно прислушивающийся и запомнивший кое-что из разговора советника короля с Билли, донес до своего предводителя некоторые детали этого разговора.

Рядом с кзаххном сидела женщина-человек средних лет в бесформенной одежде, обязанностью которой было переводить речь кзаххн с родного на олонецкий. Вопросы по преимуществу вились вокруг прибытия Билли с Фреира — об Аверне фагоры ничего не знали. Если и суждено было Билли откуда-то прибыть, то, по мнению фагоров, только с Фреира, и ниоткуда больше, ибо оттуда прибывало все зло.

Смысл вопросов, которые задавали ему двурогие, доходил до него с трудом, так же как с трудом анципиталы понимали его ответы. С придворным советником он испытывал в общении некоторые трудности; здесь же культурные различия, как ему казалось, были почти непреодолимыми, если бы время от времени Билли все же не удавалось донести до разума анципиталов суть им сказанного. К примеру, эти словно вышедшие из кошмарных снов создания, без сомнения, приняли тот факт, что теперешний изнурительный период жары, переживаемый Гелликонией, пройдет через примерно три человеческих жизненных срока и на смену ему придет длительный период изменения климата в сторону зимы и холодов.

На этом месте вопросы неожиданно прекратились, и кзаххн, погрузившись в транс, принялся совещаться по поводу сказанного Билли со своими предками. Человек-раб принес Билли немного сдобренной благовониями воды. Вскоре расспросы были продолжены.

Любопытным было также и то, что фагоры поняли часть рассказа Билли, посвященную его полету через космос, чего СарториИрвраш уразуметь, по-видимому, так и не смог, тем более что в родном языке анципиталов понятие «космос» существовало, хотя и состояло из сложного набора фраз. «Космос» на их родном приблизительно означал следующее: «бесконечная тропа превращения пространств и лет». Иногда, стремясь сократить свою речь, двурогие употребляли для понятия «космос» более простую конструкцию, вроде «Путь Аганипа».

Часы, которые продемонстрировал им Билли, фагоры рассмотрели, но прикасаться к ним не захотели. Когда разговор зашел о часах, Билли долгое время обходил присутствующих двурогих одного за другим, пока все желающие, не рассмотрели его браслет с цифрами. Его объяснения по поводу того, что три группы цифр означают время Гелликонии, Земли и Аверна, не произвело на фагоров никакого впечатления. Так же как и фагоры, встреченные им в лесу под Матрассилом, подземные обитатели не пытались забрать у него прибор и уже очень скоро разговор зашел о совершенно другом.

Глаза Билли слезились и начался насморк — у него открылась аллергия на шкуры двурогих, о которые ему пришлось долгое время тереться лицом.

Постоянно чихая, Билли пересказал своим похитителям все, что было ему известно о текущей ситуации на Гелликонии. Страх заставлял его выкладывать все что можно. Как только в словах Билли встречалось что-либо понятное двурогим, они немедленно проявляли интерес и задавали вопросы. Получив в той или иной степени исчерпывающий ответ, кзаххн снова уходил в себя, чтобы рассказать об узнанном своим кератиновым предкам, очевидно, являющимся чем-то вроде хранителей родовых знаний, — в этом вопросе Билли был не слишком силен, так как на Аверне фагоры не были его специализацией.

Когда-то, как ему казалось, давно, в другой жизни, он сетовал на то, что на Аверне ему не хватает в противники существа другой природы; теперь же, оказавшись среди когда-то желанного рода существ, он сходил с ума, теряясь в выборе аргументов.

Прислушиваясь к речам фагоров, Билли все больше чувствовал себя пораженным и озадаченным, как ребенок, внезапно открывший, что его домашний зверек умеет разговаривать.

— Предположения о том, что негармонично-диаметральные и ужасающие колебания климата, происходящие со сменой времен Великого Года, являются мстительными проделками со стороны сынов Фреира, совершенно безосновательны. Выживание и только оно одно является нашей единственной задачей. Внимание к тому, что может в любой момент случиться, не дает нам заняться ничем другим. Смертоносный Фреир полыхает в небе без передышки. Кзаххн ЯндолАнганол стоит на стороне фагоров в Борлиене и защита в его пределах нам обеспечена. В свою очередь народ двурогих, понимая свой долг перед кзаххном Борлиена, считает себя обязанным поставлять вооруженные отряды для поддержки его воинственных начинаний. Таков наш путь к выживанию в нынешнее неблагоприятное время Года. Тебе, Билли, наш совет проявлять в общении с кзаххном ЯндолАнганолом, во всем предпочитающим потакать своим порывам, особую осторожность, дабы избежать напрасных мучений. Внял ли ты нашим речам верно?

Путаясь в переполненных именами существительными предложениях, Билли, в свою очередь, попытался донести до сознания двурогих свою невиновность. Однако вопросы вины или понятие «невиновность» находилось вне пределов «умвелт» двурогих. Да и вообще, в конце концов, их мучили свои проблемы.

Фагоры видели, что король ЯндолАнганол слаб, что слабость эта могла подтолкнуть короля на заключение союза с Олдорандо, скрепленного династическим браком, и страшились этого. Как только дочь двора Олдорандо станет женой короля Борлиена, в обоих государствах фагоры будут объявлены вне закона. Ненависть, питаемая к двурогим столицей Олдорандо, была давным-давно известна всем и каждому, и менее известной, хотя и не менее сильной, была и ненависть самих фагоров к этой столице, называемой ими Хррм-Бххрд Йдохк.

В то время как внутренние дела анципиталов были для людей полнейшей тайной — да попросту говоря, белым пятном, — дела людей были известны двурогим очень хорошо. Люди, презрительно пренебрегая фагорами, часто вообще не замечали их рядом с собой, в результате чего двурогим часто удавалось присутствовать на секретных совещаниях государственной важности. В таких условиях самый неуклюжий рунт мог явиться отличным шпионом.

Между тем фагоры опять вернулись к проблеме Фреира и Беталикса.

Если он прибыл не с Фреира, тогда, может, с ТСехн-Хрр? На этот вопрос он не смог дать ответа. Что понимали они под ТСехн-Хрр — Аверн — Кайдау? Как выяснилось — нет. Фагоры предприняли попытку объясниться, но безрезультатно. Потом прояснить истину попытался сам Билли — с тем же эффектом. ТСехн-Хрр как был, так и остался тайной. Разговор с фагорами напоминал попытку постичь вечность. Совет опять приказал подручным провести пленника между рядами фагоров, и снова его попросили продемонстрировать присутствующим наручные часы с тремя рядами мигающих знаков. И опять ни один из двурогих даже не попытался прикоснуться к часам Билли или тем более забрать у него их, словно страшился разрушительной силы этого прибора.

Все еще пребывая в мучительном поиске слов для объяснения, Билли вдруг обнаружил, что Совет во главе с кзаххном собирается уходить. Опять в его голове заклубился туман. Очнувшись через некоторое время, он снова обнаружил себя сидящим на знакомом скрипучем стуле за обшарпанным столом, опустив голову на скрещенные руки. За узким окошком занимался бледный рассвет.

Лекc уже снова был здесь.

— Тебе следует лечь в постель на период сна, — участливо подсказал он Билли.

Билли разрыдался, но через некоторое время все-таки заснул.

Растекаясь во все стороны, туман сделал поворот к реке Валворал, чтобы мягко опуститься на оплетающие оба ее берега джунгли. Ничего не ведая о национальных распрях, туман свободно проник на территорию Олдорандо. Здесь, устремляясь далее, туман встретил на своем пути «Лордриардрийскую деву», идущую на юго-восток к Матрассилу и дальше вниз по течению, к просторному морю.

Выгодно распродав свой ледяной груз в Олдорандо, капитан плоскодонки держал курс на столицу Борлиена и Оттассол: судно несло на борту соль, шелк, всевозможных расцветок и узоров коврики и гобеленовые ткани, голубой гаут из озера Дорзин в бочках с колотым лордриардрийским льдом, резные безделушки из кости и дерева, часы, кость, рог и шерсть разных сортов. Плывущие вместе со своим товаром купцы обитали в небольших каютах на верхней палубе. Один купец странствовал вместе с попугаем, другой — с новой любовницей. Самую лучшую каюту занимал владелец судна Криллио Мунтрас со своим сыном Дивом. В настоящее время Див расположился прямо на влажной от ночного тумана палубе, не обращая внимания на подмокшие штаны. Его отец сидел неподалеку на плетеном стуле, наигрывая на двухструнной клосе и извлекая из инструмента намеренно сентиментальные, ввиду последнего своего плавания перед уходом на покой, мелодии.

Туман, клубящийся над водами Валворала, полностью скрывал воду, так что казалось, корабль движется по реке из молочной дымки. У крутых утесов скал Кахчаззерх туман немного рассеялся и в его разрывах стала проглядывать вода, удивительно темная, отражающая в себе колеблющиеся фрагменты вздымающегося наверху утеса. Сам утес на высоте в три сотни футов от подножия был густо покрыт обильной и пышной растительностью. Ласточки и птицы-плакальщики пикировали с высоты вниз, сопровождая свой полет меланхоличными криками.

Городок Кахчаззерх не был примечателен ничем, кроме своего местоположения между утесами и рекой, а также безразличием к лавинам с одной стороны и паводкам с другой. У самой реки имелось мало чего, непосредственно относящегося к цивилизации, — пристань да несколько деревянных складов, на одном из которых красовалась порядком проржавевшая вывеска «Лордриардрийская ледоторговая компания». От пристани в гору к бестолково разбросанным вплоть до самой вершины домам вела дорога. Этот городок, а точнее его рынок, был последней целью Мунтраса перед Матрассилом и плаванием к морю.

Когда судно стало причаливать, из мглистого марева торопливо вынырнули босоногие полуголые мальчишки, неизменные обитатели подобных мест. Капитан Мунтрас, отложив свой музыкальный инструмент, поднялся на ноги и, величественно став на носу, принялся обозревать берег, оценивая имеющиеся там рабочие ресурсы.

С борта «Девы» на берег были переброшены сходни. Как только борт судна нежно коснулся причала, стоящий тут же квартет музыкантов бодро заиграл тему гимна «Да здравствует хозяин наш!». Таким было традиционное, повторяющееся из раза в раз, приветствие местного персонала компании своему главе. Всего местных представителей ледоторговой компании было трое. Выйдя вперед с традиционными улыбками, троица ледоторговцев проводила Криллио Мунтраса и его сына к ожидающим их на берегу креслам.

Младший из троицы клерков был долговязым неуклюжим парнем, принятым на службу совсем недавно и еще не пришедшим в себя от потрясения после свалившейся на его плечи чести и ответственности, вследствие чего немного шалый; головы же двух других клерков были убелены сединами, и годами они превосходили своего хозяина, которому служили верно и преданно уже несколько десятков лет. Пожилые люди украдкой смахивали с ресниц слезинки, исподтишка рассматривая молодого хозяина, Дива, стараясь оценить способности того и установить, какие трудности, связанные с такой разительной переменой руководства, их ожидают впереди.

Пожав каждому клерку руку, Мунтрас опустился в предложенное кресло. Ему был подан бокал с вином, куда он насыпал гореть собственного же блестящего колотого льда. Пригубив вино, он устремил взгляд на медленно текущую реку. Из-за тумана противоположный берег проступал едва различимой неясной полосой. Когда слуга подал печенье, вокруг хозяина и его сына уже вовсю шел разговор известного сорта, когда большая часть предложений начинается со слов: «А помните, как…», а заканчивается обычно дружным смехом.

Обитающие в скалах птицы по-прежнему кружили над головами, иногда врываясь в шум речного порта своими протяжными тоскливыми криками. Заметив через некоторое время, что птицы все не унимаются, хотя корабль его давно уже пристал и времени прошло много, капитан Мунтрас пожелал узнать, в чем дело.

Ответом молодого клерка был короткий смешок, в то время как выражение лиц его обоих пожилых товарищей стало беспокойным.

— В деревне объявлен крестовый поход на фагоров, капитан, — ответил один из стариков.

— В Олдорандо тоже нет покоя от походов против чужеродцев, — отозвался Мунтрас. — Часто святоши под шумок заодно с фагорами режут и людей, так называемых еретиков. Ох уж эта мне религия! М-да!

Разговор вернулся на проторенную колею — хозяин и его работники предались воспоминаниям о том, как когда-то те работали еще на отца Мунтраса, человека деспотичного и крутого в обращении, при котором торговля велась ни шатко ни валко, а так, только бы свести концы с концами.

— Вам повезло с таким отцом, хозяин Див, — внезапно заметил один из стариков-клерков.

Див неопределенно кивнул, словно был не совсем уверен в верности такого заявления, и начал выбираться из своего кресла. Подойдя к берегу реки, он задрал голову и принялся глядеть на кручу утеса, откуда доносились приглушенные расстоянием крики.

Через минуту, вернувшись к отцу, он с жаром сообщил ему:

— Там фагоры.

Никто, ни клерки, ни капитан, не ответили ему, и, на мгновение прерванный Дивом, разговор продолжился.

— Там привели фагоров, отец, — не унимался Див. — Какие-то люди собираются бросать их со скалы в воду.

Див энергично указал рукой вверх. В сторону скалы уже смотрели очень многие: и стоящие на берегу, и плывущие по реке в лодках люди.

Вдалеке на горе протрубили в рог и оттуда донесся звонкий лай гончих.

— В Олдорандо нет покоя от крестовых походов, — снова повторил Мунтрас, тяжело поднимаясь на ноги.

— Такова государственная политика, сударь, — осмелился сказать один из клерков, кланяясь и заглядывая снизу вверх в лицо капитану. — Люди убивают фагоров и забирают себе их земли.

— Эти земли не под силу поднять обычному человеку, — холодно отозвался ледяной капитан. — Почему они не оставят этих бедняг в покое? Они же безвредные, эти фагоры.

Хриплые крики фагоров доносились со скалы довольно отчетливо, но разглядеть, что там происходит, было невозможно. Через некоторое время воздух огласили торжествующие крики людей, и зеленая шапка растительности на вершине утеса ожила и заволновалась. Посыпались камни, полетели обломанные ветви: вынырнувшая наконец из зелени фигура закувыркалась в воздухе, ударилась о камни утеса и снова закувыркалась, растревожив птиц-плакальщиков. Упав на береговые камни, фигура села, попыталась подняться, потом повалилась головой в воду и поплыла по течению. Над водой поднялась трехпалая рука, потом все скрылось — фагор утонул.

— Вы видели? — воскликнул Див и рассмеялся каким-то пустым смехом.

Другой фагор, пытаясь ускользнуть от своих мучителей, попытался быстро сбежать с утеса, но сорвался и, прокатившись по уступам вниз, сильно ударился о камни берега, затем тоже был унесен водой. За первой парой взрослых фагоров последовали другие, такие же рослые, и поменьше, дети-рунты. Словно в сказочном сне на глазах застывших у реки людей белесые фигуры сыпались в воду с утеса.

— Нам следует держаться подальше, — сказал старый Мунтрас. — По мне, так нам до этого дела нет. Так, ребята, готовьтесь поднимать сходни! Все, кто едет дальше, быстро поднимаются на борт! Поворачивайся живей!

Наскоро пожав руки клеркам, ледяной капитан торопливо зашагал к «Деве».

Один из купцов-олдорандцев сказал ему:

— Радостно видеть, что даже в этом отсталом краю жители стремятся избавиться от мохнатой нечисти.

— От фагоров нет никакого вреда, — быстро отозвался Мунтрас, не замедляя шаг и набычив свою крепкую голову.

— А вот и нет, сударь, — эти бестии древнейшие враги человека — во время Ледяных Веков они вырезали людей почти под корень.

— Это было давно и неправда. Нынче времена изменились. А ну, быстро забирайтесь на борт. Пора отчаливать от этого пристанища варваров.

В большинстве своем команда «Лордриардрийской девы», в том числе и капитан, были выходцами из Геспагората. Без лишних разговоров матросы затащили на борт сходни и отдали швартовы. Вскоре судно шло своим курсом вниз по реке.

Как только «Дева» вышла на середину реки, ее пассажиры заметили на воде вокруг бортов трупы анципиталов, плывущие в разводах желтой крови. Неожиданно один из членов команды издал предупреждающий крик. Впереди корабля качался на мелкой волне живой фагор, неуклюже пытающийся плыть.

Мгновенно принесенный шест был спущен за борт. «Дева» шла без парусов, так как ветра не было, однако сила течения была велика и судно несло с большой скоростью. «Дева» стремительно приближалась к несчастному двурогому, но тот сумел сориентироваться быстро. Отчаянно рванувшись вперед и вверх, он схватился за конец шеста обеими лапами. Течение с силой ударило его о борт корабля, но он удержался и уже вскоре выбирался на палубу.

— Зря вы его вытащили, — сухо заметил капитану купец-олдорандец. — Фаги смертельно боятся воды — прошли бы мимо, он бы и утонул.

— Это мой корабль, и мое слово здесь закон, — резко отозвался Мунтрас, мрачно взглянув на купца. — Если вам не по нраву то, что здесь происходит, я вас не неволю — вы можете сойти на берег в любой момент.

Упав на палубу без сил, сталлун некоторое время лежал в луже стекающей с его шерсти воды. Из раны на его голове сочилась сукровица.

— Дайте ему глоток «Огнедышащего», — приказал капитан. — Он парень здоровый — выдюжит.

Проследив за тем, как матросы вынесли из каюты бутыль с крепчайшим димариамианским ликером, Мунтрас отвернулся и ушел к себе.

«Доживая свой век, — думал он, — я с сожалением вижу, как меняется людская природа, как ожесточается, озлобляется, копит ненависть человек, становясь мстительным и ничего не прощающим. Может быть, и тут всему виной жара. Может быть, мы просто чувствуем, что наш мир обречен гореть в огне». Ну что ж, как бы то ни было в ближайшие годы, он встретит будущее в родном Лордриардри, в своем крепком добротном доме, из которого открывается такой замечательный вид на морской простор. В Димариаме всегда было прохладнее, чем в Кампаннлате. Люди там всегда были терпимее.

В Матрассиле он попросит аудиенции у короля ЯндолАнганола, по той самой причине, по которой мудрые люди всегда обращаются к своим могущественным знакомым государям. Королева отправилась в изгнание, а вместе с ней уплыло и кольцо, которое он когда-то давно ей продал; добравшись до Оттассола, он должен будет позаботиться о том, чтобы отправить по назначению известное письмо. Тем временем он, может быть, уже получит первые известия о судьбе несчастной королевы королев. Может быть, он заглянет к Мэтти; ведь другая возможность увидеться с ней ему вряд ли представится. Ощущая внизу живота знакомое сосущее чувство, он с улыбкой думал об отлично исполняющем свое назначение доме терпимости Мэтти, дело в котором было поставлено гораздо лучше, чем в убогих оттассольских притонах. Спору нет, Мэтти хороша, хотя она и не перестает ходить в церковь и усердно молиться с тех пор, как заслужила личную благодарность от короля ЯндолАнганола, раненного при Косгатте и спасенного лично ею.

Он рад уйти на покой, но что он будет делать в своем Димариаме, вот в чем вопрос. Об этом нужно было крепко подумать; семейный очаг не обещал капитану покоя и удобств. Может быть, он подыщет себе какую-нибудь незначительную должность с необременительными обязанностями, чтобы занять хоть чем-то свой досуг.

Заснул капитан, обняв свой верный клос.

На пожилом человеке был короткий, видавший виды кидрант. Его голову покрывала похожая на корзину соломенная шляпа, защищающая морщинистую шею и лысину от солнца. Время от времени он подносил к губам зажатый в трясущейся руке вероник, чтобы сделать затяжку и пыхнуть дымом. Человек собирался уйти из дворца, уйти потихоньку, ради своего же блага.

Позади него виднелась легкая повозка, в которую загодя были уложены его нехитрые пожитки и остатки имущества. Повозка была запряжена парой хоксни. Ничто больше не держало СарториИрвраша во дворце.

Покуривая в ожидании возницы, бывший советник равнодушным взглядом следил за тем, как на противоположной стороне дворцовой площади сгорбленный раб, еще более древний, чем он сам, ворошил сваленные в здоровенную кучу рукописи.

Дым от костра поднимался в бледное небо. Несмотря на то что серые пасмурные сумерки покрывали собой все сущее, жара по-прежнему стояла такая же невыносимая. Пепел, выброшенный из щедрого жерла недавно родившегося чуть в стороне от Матрассила вулкана и принесенный к городу восточным ветром, сыпал не переставая. Но до серой золы СарториИрврашу не было дела; его внимание привлекала зола черная. Горелая бумага, медленно кружась, опускалась к его ногам. В этом костре обращался в пепел его знаменитый манускрипт под названием «Алфавит Истории и Природы».

Глядя на эту золу, он никак не мог унять дрожь рук, и его вероник разгорался все чаще и ярче, словно крохотный вулкан.

— Я принесла вашу одежду, хозяин, из той, что еще оставалась, — сказали позади него.

Обернувшись через плечо, он увидел свою служанку-рабыню, протягивающую ему новый увязанный узел. Взглянув бывшему советнику в лицо, рабыня сочувственно ему улыбнулась.

— Мне очень жаль, что с вами так обошлись, хозяин.

Он заглянул ей в лицо.

— Значит, тебе жаль расставаться со мной, женщина?

Рандонандка кивнула и опустила глаза. «Ага, — подумал он, — ей нравилось заниматься со мной румбо, хотя и не часто это случалось — а я-то ни разу даже не потрудился спросить ее об этом. И не от черствости и эгоизма я был таким, просто я был весь в себе, мои чувства по отношению к внешнему миру были притуплены. Занимаясь наукой, я никогда по-настоящему не замечал людей. Не замечал никого, кроме маленькой Татро».

— Сегодня не самый лучший день в моей жизни, женщина, не самый удачливый. Может быть, это начало черной полосы, не знаю. Вот так. Не стоит тебе стоять на улице, иди внутрь. Спасибо тебе за все.

Прежде чем уйти, она снова взглянула на него — в последний раз.

— Вы готовы? — крикнул появившийся вдруг возница. Лицо его было закрыто капюшоном, но, несмотря на это, было видно, что человек он молодой и сильный. Не дожидаясь ответа, он уселся на запятки. Почувствовав хозяина, хоксни встрепенулись в своей упряжи.

СарториИрвраш все медлил. Он указал своим вероником в сторону дымящегося костра.

— Вот горит труд моей жизни, знания, которые я копил десятилетиями.

Говоря так, он обращался по преимуществу к самому себе.

— Вот это-то и непростительно, этого я допустить не могу. Никогда. Вся работа, такой огромный труд…

Тяжело вздохнув, он забрался в повозку и сел. Возница стегнул хоксни, и повозка медленно покатила к воротам дворца. Во дворце оставались не только его враги, тут были и любящие его души; но даже они, страшась королевского гнева, не рискнули показаться и попрощаться с ним, пожелать доброго пути. Твердо глядя перед собой, бывший советник часто моргал глазами.

Его будущее было более чем туманно. За плечами у него осталось ни много ни мало тридцать семь лет и восемь теннеров — он давно уже перевалил тот рубеж, что принято называть «средним возрастом». Возможно, ему стоило попытаться получить пост советника при дворе короля Сайрена Станда, но и король этот, и его страна были ему совершенно не симпатичны, к тому же в Олдорандо было слишком жарко. Он всегда старался держаться подальше от своих родственников и родственников своей покойной жены в Матрассиле. Его брат давно умер. А дочь советника влачила со своим мужем убогое существование в пыльном провинциальном городке на юге близ границы с Трибриатом.

Выбора не было, да и пыльный южный городок как нельзя лучше годился для одной только цели: там он мог укрыться от тупого человеческого муравейника и попытаться воссоздать книгу своей жизни, переписать ее заново. Но кто согласится ее напечатать теперь, когда он отлучен от власти? Вчера в отчаянии он написал своей дочери и теперь собирался купить себе место на корабле, идущем на юг. Повозка весело катилась с холма под уклон. У подножия холма вместо того, чтобы свернуть, как было указано, в сторону порта, повозка свернула направо и затарахтела по колдобинам узкой тенистой аллеи. Возница нахлестывал хоксни, и на повороте ступица с визгом чиркнула о стену одного из домов.

— Эй, приятель, поосторожнее! Ты что, спятил — мы же едем не в ту сторону! — разгневанно крикнул СарториИрвраш, но крик его пропал даром. Никому теперь не было до него дела.

Проследовав до конца избитой боковой дороги к самой скале, повозка въехала в небольшой заброшенный дворик. Остановив экипаж, возница ловко спрыгнул с козел и, подбежав к воротам, затворил их, укрыв возок от взглядов уличных прохожих. Повернувшись к советнику, он впервые взглянул на того открыто.

— Я прошу вас спуститься. Кое-кто хочет повидаться с вами.

Быстрым движением руки возница скинул с головы головной убор кочевников и отвесил насмешливый поклон.

— Кто ты такой? Для чего ты привез меня сюда?

Молодой человек приглашающе растворил дверцу повозки.

— Неужели вы не узнаете меня, Рашвен?

— Кто ты? Ах ты, Боже мой, это же ты, Роба? — выдохнул советник с облегчением — закрытые ворота двора навели его было на жуткие мысли о том, что король ЯндолАнганол мог задумать похищение и убийство.

— Да, это я и мои хоксни.

Принц подал советнику руку, тот спустился из повозки, потом повернулся к молодому человеку и как следует рассмотрел его, с любопытством отметив, что вид у того такой же дикий, как и у мира, в котором он предпочитал обретаться. Его кожа была хорошо прожарена на солнце — до темно-коричневого оттенка; его торс в разных местах покрывали красные шрамы. На лице у него то и дело появлялась улыбка, быстрая и судорожная, как тик, словно он сам никак не мог решить, шутит ли он сейчас или нет.

— Где ты пропадал, Роба? Мы волновались за тебя.

— Совсем недавно отец чуть было меня не поймал. Вы знаете, что дворцовая жизнь никогда меня особенно не привлекала. А теперь, когда я столько всего повидал, она влечет еще меньше прежнего. Преступление, совершенное моим отцом, освободило меня от всех обязательств перед ним. Так что теперь я вечный скиталец. Никогда мне не суждено стать королем, а королю никогда не суждено снова стать счастливым. Новая жизнь — вот что ждет меня впереди. Кажется, и о вас это можно сказать, Рашвен? Я очень признателен вам за все и хочу хоть как-то отблагодарить вас. Пойдемте со мной. Я отведу вас к очень важной персоне.

— Отведешь? К кому? Постой, не все так сразу!

Но Роба уже быстро куда-то шел. С сомнением оглянувшись на возок, груженный его нехитрым скарбом, СарториИрвраш все же посчитал за лучшее следовать за сыном короля. Догоняя принца, он ступил в сумрачный зал лишь на шаг или два позади него.

Стоящий в тени скалы дом строился с учетом его расположения — все в нем тянулось вверх к свету, как тянется к свету росток, пробивающийся между валунами. Поднявшись следом за стремительным Робой по шаткой деревянной лестнице на третий этаж, СарториИрвраш понял, что задыхается. Их путь лежал в единственную находящуюся на этом этаже комнату. Кто-то подставил СарториИрврашу стул, и он упал на него, заходясь от кашля.

Откашливаясь, он украдкой рассмотрел присутствующих в комнате. Их было трое. Особое хрупкое телосложение, некоторая заостренность костяка, без сомнения, выдавали в троице сиборнельцев. Одна из них была женщина, весьма элегантная особа, облаченная в шелковый чаргирак, северный эквивалент чарфрула, с узором из крупных перевитых белых и черных стилизованных цветов. Двое мужчин, стоящих позади своей спутницы, предпочитали держаться в тени. При первом же взгляде на сиборнелку СарториИрвраш узнал в ней госпожу Денью Пашаратид, жену посла, исчезнувшего в тот день, когда Тайнц Индредд демонстрировал на плацу дворца фитильные ружья.

Поднявшись со стула, советник поклонился и извинился за свой кашель.

— Доброго вам здоровья, советник. Это все вулкан — от него у кого угодно запершит в горле.

— У меня в горле першит больше от расстройства. Кстати, госпожа — титула меня лишили, так что можете обращаться ко мне по имени, запросто.

Слова сиборнелки можно было понять как намек, но бывший советник почел за лучшее не уточнять, какой именно вулкан она имела в виду. Как видно, неуверенность отразилась на его лице, потому что женщина утвердительно кивнула.

— Я имею в виду вулканический взрыв на горе Растиджойник. Ветер несет пепел сюда и развевает его над городом.

С симпатией глядя на советника, госпожа Пашаратид давала ему возможность прийти в себя после подъема по лестнице. Ее крупное лицо было простоватым. Она слыла за образованную женщину, и советник знал это, но, по возможности, в прежние времена избегал ее компании, потому что ему не нравилась неприятно суровая складка ее рта.

Отдышавшись, он осмотрелся по сторонам. Обои на стенах комнаты отслаивались от старости. На одной из стен висела акварель, изображающая Харнабахар, священную гору Сиборнела. Свет из единственного окна падал на лицо Денью Пашаратид, освещая ее профиль; в окне можно было различить скалистый склон дворцового утеса, поросший ползучим кустарником, — серый пепел покрывал листву. Роба сидел на полу скрестив ноги, посасывал травинку и, улыбаясь самому себе, переводил взгляд от одного участника встречи к другому.

— Госпожа, чем обязан чести видеть вас? Я тороплюсь на корабль, отплывающий на юг, спешу удрать из этого города, пока на мою голову не свалилась другая какая-нибудь напасть, похуже, — проговорил СарториИрвраш.

Госпожа Пашаратид ответила не сразу. Заложив руки за спину, она, легко покачиваясь с пяток на носки, улыбалась советнику.

— Для начала я должна попросить у вас прощения за то, что нам пришлось доставить вас сюда столь необычным образом, но дело не терпит отлагательства, — мы хотим, чтобы вы оказали нам услугу, за которую мы щедро вас отблагодарим.

Излагая суть дела, сиборнелка время от времени оборачивалась к своим молчаливым спутникам, словно за подтверждением. Сиборнельцы славились своей глубокой религиозностью, их богом был Азоиаксик, существовавший задолго до начала жизни и вокруг которого сама жизнь вращалась, как вокруг оси. Служители сиборнельского посольства не ставили веру в Акханаба ни во что, воспринимая ее как нечто стоящее на одном уровне с суеверием. Решение короля ЯндолАнганола расторгнуть свой брак и заключить тут же другой потрясло северян до глубины души.

Все сиборнельцы — и через их посредство Азоиаксик — понимали союз между мужчиной и женщиной как решение обоюдосогласное и долженствующее исполняться всю жизнь. Любовь воспринималась как продукт воли, а не как прихоть или каприз.

Выслушивая эту часть речи жены посла, СарториИрвраш тихо и машинально кивал, все больше и больше раздражаясь наставительным и сентенциозным тоном сиборнелки, так присущим всем северянам в их разговорах с жителями Кампаннлата, думая тут же о своем и прикидывая, существует ли еще возможность попасть на намеченный корабль.

Роба, тоже мало прислушивающийся к речам сиборнелки, подмигнул советнику и заметил:

— В этом доме посол Пашаратид встречался со своей любовницей из пригорода. Тут когда-то был знаменитый бордель, — понимаете, из чего берут начало речи этой госпожи?

СарториИрвраш сердито шикнул на грубияна-принца.

Не обращая внимания на слова Робы, мадам Пашаратид объявила, что по мнению сиборнельских кругов только он, СарториИрвраш, единственный из всех придворных матрассильского двора, может называться разумным человеком. Слухи о том, что король обошелся с ним жестоко, дошли до них очень быстро — расправившись с королевой, монарх точно так же, если не хуже, поступил и со своей «правой рукой». Подобная несправедливость не могла оставить их, послушников Церкви Недостигаемого Мира, равнодушными. В ближайшее время жена посла возвращается домой, в Сиборнел. Она официально уполномочена пригласить СарториИрвраша с собой и одновременно заверить, что в Аскитоше ему будет предложена хорошая правительственная должность советника, а также полная свобода действий, необходимых для завершения работы его жизни.

СарториИрвраш почувствовал внутреннюю дрожь, знакомый вечный предвестник близкого крутого поворота событий. Пытаясь выиграть время, он спросил:

— Советника по каким вопросам?

О, конечно же, по делам Борлиена, в которых он непревзойденный знаток. Если решение советника окажется положительным, то через час он может присоединиться к мадам Пашаратид, покидающей Матрассил. В противном случае она уедет одна.

Предложение было настолько поразительным и неожиданным, что СарториИрвраш даже забыл спросить, к чему такая спешка. С трудом сохраняя спокойствие, он с благодарностью изъявил согласие.

— Вот и отлично! — воскликнула Денью Пашаратид.

Молчаливая пара позади нее продемонстрировала поразительную, почти анципиталовую способность переходить без промежуточной стадии от полнейшей неподвижности к бешеной активности. Мгновенно выскочив из комнаты третьего этажа, они подняли шум и гам на нижних этажах и лестницах. Немедленно многочисленные невидимые прислужники принялись сносить во двор багаж. Из укрытий выводились экипажи и возки, из стойл — хоксни, из кладовых выбегали грумы с упряжью. Процессия оказалась готовой к выезду на улицу скорее, чем обычный борлиенец успел бы натянуть пару сапог. Над головами собравшихся в кружок отправляющихся были быстро прочитаны молитвы, и уже через мгновение повозки одна за другой выезжали за ворота, оставляя совершенно пустой дом.

Направившись на север через перенаселенный и сутолочный «старый город», кавалькада предусмотрительно сделала крюк вокруг Собора Страстотерпцев и уже скоро весело катила по северной дороге вдоль берега поблескивающей по левую руку Такиссы. Роба улюлюкал и пел на полном скаку.

Несколько недель пути прошли относительно спокойно.

Преобладающим цветом первой половины путешествия был серый оттенок медленно оседающего вулканического пепла. Гора Растиджойник, источник периодического подземного ворчания, толчков и выплесков лавы, бушевала теперь вовсю.

Пепел, несомый ветром, убивал деревья, покрывал поля, мутил воду в потоках, местами запруживая мелкие ручьи и речушки и заставляя их разливаться. Прошедший дождь превратил пепел в вязкую корку. Птицы и насекомые гибли или спешно покидали край. Люди и фагоры торопились убраться подальше, бросая свои жилища.

После того как сиборнельская кавалькада пересекла реку Мар, сыплющаяся с неба напасть постепенно начала сходить на нет. А потом и вовсе исчезла. Они вступили в Мордриат — в страну-кошмар Матрассила. Окрестность была вполне мирной и не сулила тревог. Встречные дикари улыбались проезжающим из-под своих многослойных пестрых тюрбанов-брафиста, традиционного элемента своего одеяния.

Для предупреждения возможных неприятностей были наняты проводники, злодейского вида люди, на каждом закате и восходе солнц с неизменным постоянством предающиеся продолжительным молитвам. Вечером у костра предводитель проводников, Указатель Тропы, как он именовал себя, разъяснял путешественникам, каким образом по рисунку его брафиста можно узнать о перипетиях его жизни и племенном статусе. Положение Указателя было весьма высоким, чем он с удовольствием хвастал.

Мало кто из присутствующих слушал Указателя внимательнее СарториИрвраша.

— До чего же удивительна любовь людей к созданию рангов в своих сословиях, — замечал он в конце таких рассказов своим спутникам.

— Но более странно то, что чем ниже к социальному дну находятся люди, тем эта любовь становится сильнее, — ответила ему госпожа Пашаратид. — В своей стране мы стараемся избегать подобных бессмысленных градаций. Вы будете приятно удивлены тем, что увидите по приезде в Аскитош. По моему мнению, этот город — модель сообщества будущего.

После многолетних стычек со всегда переменчивым королем в общении со строгой госпожой Пашаратид он находил приятное умиротворение. По мере того как местность становилась все более безводной, настроение советника улучшалось; точно так же успокаивалось и душевное смятение Робы. По ночам, когда все остальные спали, СарториИрвраш часто лежал без сна. Его старые кости, привыкшие к пуховым перинам королевского дворца, никак не могли успокоиться на тонких одеялах, брошенных прямо на голую землю. Лежа на спине и мучаясь от бессонницы, он смотрел в звездное небо, озаряемое далекими зарницами, переживая восторг, равного которому он не помнил с тех пор, когда он и его брат были детьми. В душу его нисходил мир. Даже обида на короля ЯндолАнганола со временем притупилась и ушла на задний план.

Погода стояла сухая; дождя не пролилось ни капли. Повозки медленно взбирались на низкие холмы и весело катились к подножию. Через несколько дней на их пути вырос торговый город Ойша: «Название скорее всего произошло от испорченного местного олонецкого, на котором „ош“ попросту означает „город“», — объяснил своим попутчикам СарториИрвраш. Дорожные разговоры о встречных достопримечательностях помогали разогнать скуку и однообразие пути. От чего бы ни происходило название города Ойша, славен он был другим: близ него Такисса встречалась со своим беспокойным притоком, Мадурой, мчащим воды с востока. И та и другая река брали свой исток у подножия беспредельно высокого Нктрихка. За Ойша начиналась другая местная достопримечательность — пустыня Мадура.

В Ойша повозки были оставлены; взамен них путники должны были пересесть на спины меринов-кайдау. Сделку заключал сам Указатель Тропы, причем битье по рукам сопровождалось бесконечными молитвами с еще большим битьем лбами оземь. В труднопроходимой пустыне в качестве средства передвижения верховые-кайдау подходили как нельзя лучше. Спокойные животные цвета ржавчины стояли посреди квадратной рыночной площади Ойша, равнодушные к сделке, сию минуту вершившей их дальнейшую судьбу.

Пока шел торг, СарториИрвраш сидел на сундуке, усиленно утирал лоб и кашлял. Надышавшись пеплом горы Растиджойник, он заработал лихорадку и боль в горле, от которых вот уже несколько дней не мог избавиться. Утирая рукой рот, он смотрел на надменные морды кайдау — легендарных скакунов воинственных фагоров времен Великой Зимы, несущих с собой разрушение и погибель на головы обитателей Олдорандо и других городов Кампаннлата в те холодные годы.

Во время Великого Лета животные запасали воду в единственном горбу, венчавшем их спину, что помогало им переносить длительные переходы. Сейчас грозные корабли пустыни выглядели весьма покорными, но память о их славном прошлом приводила душу бывшего советника в восторг.

— Я хочу купить себе меч, — сообщил он РобайдайАнганолу. — В молодости я был неплохим фехтовальщиком.

Прежде чем ответить, Роба похлопал колесо стоящей рядом повозки.

— Расставшись с Орлом, вы сбросили с плеч изрядное количество лет. Вы хотите иметь возможность защититься в случае опасности, и это ваше право. По-моему, это хорошо. В этих холмах обитает злобный Ундрейд. Убийство здесь можно встретить так же часто, как и скорпионов.

— Местные жители показались мне дружелюбными.

Присев на корточки перед СарториИрврашем, Роба хитро ему улыбнулся.

— А вы не задавались вопросом, почему? Почему все без исключения туземцы кажутся дружелюбными? Почему Ундрейд до зубов вооружен сиборнельскими бах-бах? И почему столь значительный человек, как Ио Пашаратид, покинул дворец с такой поспешностью?

Поднявшись и взяв СарториИрвраша за руку, принц отвел его за повозку, чтобы укрыться от глаз любопытных.

— Никто не в силах купить любовь или дружбу, даже мой отец. Однако сиборнельцам это удалось. По-своему. Щедро одарив вождей всех встречных племен ружьями, они обеспечили себе свободный проход от побережья в Борлиен и не скрывают этого. В делах политических сиборнельцам нет равных, — таково мое мнение. Даже возлюбленный король Акханаба, ЯндолАнганол, сын ВарпалАнганола, — даже он, хозяин Матрассила, не может противопоставить ружьям ничего из своего арсенала. В битве при Косгатте ружья доказали свое превосходство над луками, мечами и арбалетами. Вы видели рану в его бедре?

— Я лично ухаживал за твоим отцом. Я видел его рану и знаю, как тяжело проходило ее излечение.

— Но теперь он движется весьма бодро и совсем не хромает. Ему всегда везло, он и тут вышел сухим из воды. Я называю эту его рану «сиборнельский привет».

Понизив голос, СарториИрвраш проговорил:

— Ты знаешь, Роба, на твоем месте я не доверял бы особенно сибам. Когда при дворе по приказу короля были устроены показательные стрельбы из ружей, я настаивал на том, чтобы ни один сиб на этом представлении не присутствовал. Но к моим словам не прислушались, как это часто бывало. Не прошло и дня после этого стрельбища, как Ио Пашаратид исчез из столицы.

Подняв указующий перст, Роба наставительно поводил им из стороны в сторону.

— Он исчез потому, что его аферы раскрылись, — его жена, наша благородная спутница и все служители его посольского корпуса, все узнали о его блуде и проделках. В махинации посла была вовлечена одна матрассильская девица, так сказать, посредница… чьими услугами и я пользовался неоднократно… от нее-то я и узнал подробности авантюр северянина Ио.

Принц рассмеялся.

— Эти фитильные ружья, которые оказались в распоряжении Тайнца Индредда и которые он с таким высокомерием продемонстрировал моему орлиноподобному отцу, а мой орлиноподобный отец столь малодушно принял от него в дар, ибо таков он, готовый принять от чумного нищего даже ногтевую царапину, если тот об этом станет его умолять, — так вот эти ружья были проданы Тайнцу по дешевке Пашаратидом. Почему по дешевке? Потому что ружья принадлежали не ему и он не мог извлечь из них большой прибыли. Ружья являлись собственностью правительства Сиборнела, вознамерившегося с их помощью купить дружбу таких вот дикарей, на которых мы в течение этой недели насмотрелись достаточно, и, конечно, таких грозных гордецов, как Дарвлиш Череп, оправдавших свою дружбу тысячу и тысячу раз.

— Не ожидал подобного даже от сиба, — для них это нетипично. В особенности для того, кто занимает высокий пост.

— Пост-то высокий, характер низменный. Во всем, как всегда, виновата женщина, молодая. Вы никогда не обращали внимания на то, как он смотрел на мою мать, — вернее сказать, на ту, которую я прежде называл своей матерью, до тех пор, пока она не уехала, не вспомнив обо мне и не попрощавшись?

— Пашаратид жестоко рисковал, — твой отец покарал бы его смертью, если бы его преступление раскрылось. Теперь-то, насколько я догадываюсь, он уже счастливо поживает в Сиборнеле.

РобайдайАнганол красноречиво пожал плечами.

— Ничего, ему недолго осталось поживать спокойно, — мы идем по его следу. Госпожа Денью жаждет его крови. Она желает понять его жажду обладать другими женщинами. В очень скором времени вам выпадет случай развлечься — вы услышите, какую историю состряпает Пашаратид, чтобы оправдать свои греховные похождения. По прибытии на родину Денью намерена учинить расправу над своим мужем. Ах, Рашвен, что за семейная драма, что за страсти! Старого Ио засадят в Великое Колесо Харнабхара, помяните мое слово. Раньше там было место культового поклонения, но сейчас там тюрьма. Хотя, что и говорить, монахи — те же заключенные… Но какая драма вас ожидает. Знаете эту старую поговорку: «В рукавах сиборнельца всегда скрываются не только руки». Как мне хотелось бы отправиться в плавание вместе с вами, просто для того, чтобы посмотреть, чем все кончится.

— Как же так, дорогой мальчик, — ты не плывешь со мной?

— Нет, потому что в чужестранных землях за морем для меня нет жизни. Я ведь Анганол как-никак. Здесь мы с вами распрощаемся, и не нужно уговоров. Вы, пожалуйста, продолжайте свое путешествие на север вместе с госпожой. А я отвезу вашу повозку обратно. Мне следует еще присмотреть за моими… бывшими родителями…

В лице СарториИрвраша отразилось волнение.

— Нет, Роба, не бросай меня здесь среди этих злодеев. Возможно, мой смертный час и не далек, но все-таки не настолько.

С улыбкой замахав руками, словно уже собираясь убегать, принц ответил:

— Умирая, человек просто перестает быть человеком, и только. Например, я решил стать мади, что, если судить по ранее сказанному, равносильно смерти. Просто еще один способ бегства от самого себя, очередной побег из тесного круга обстоятельств. Для себя я выбрал Ахд.

Стремительно подавшись вперед, принц поцеловал старого СарториИрвраша в лысину.

— Удачи вам в вашей новой карьере, милый добрый Рашвен. Все равно рано или поздно из нас вырастет трава!

Вскочив на козлы повозки бывшего советника, принц стегнул вожжами хоксни и через мгновение уже мчался прочь. Вскоре повозка скрылась в клубах пыли.

Пустыня Мадура: отсюда Матрассил казался далеким и призрачным вымыслом. В ночном небе звезды опустились к самой земле, а серпик кометы ЯрапРомбри горел словно далекий путеводный маяк на пути странников.

В час, когда все костры уже потухли, а спутники уже спали, бывший советник двора Борлиена СарториИрвраш стоял на краю лагеря без сна и дрожал, частично от холода, частично от лихорадки, которая никак не отпускала его. Его мысли уже в который раз направлялись в сторону таинственного пришельца БиллишОвпина. Здесь, на лоне дикой природы, среди невиданных во дворце просторов и свободы, история о пришествии из другого мира теперь казалась гораздо более вероятной, чем в столичных хоромах.

Решив пройтись к стреноженным кайдау, он неожиданно столкнулся с Указателем Тропы, молчаливо стоящим в темноте и покуривающим. Между мужчинами завязался тихий разговор. Время от времени кайдау сдавленно фыркали, возмущенные тем, что и ночью им не дают спокойно спать.

— Сейчас эти животные кажутся очень спокойными, — говорил СарториИрвраш, — но в древних летописях о них отзываются как о совершенно неукротимых. Только фагоры умели укрощать кайдау и только фагоры ездили на них. Но за всю свою жизнь я никогда не видел ни одного фагора верхом на кайдау, так же как я не видел с фагором ни одну птицу-корову. Возможно, летописи здесь что-то приукрашивают. Я полжизни потратил на то, чтобы распутать, где в древних манускриптах правда, а где просто легенды и вымысел.

— Возможно, что правда и вымысел идут рука об руку, — мудро заметил Указатель. — Лично я не прочитал за свою жизнь ни строчки, но все же смог составить об этом какое-то мнение. Когда кайдау приносит потомство, их приходится успокаивать — мы пускаем им вероник в ноздри, совсем немного, две-три затяжки, и этого хватает. Вероник их успокаивает. Знаете что, уж если вы не можете, как и я, сомкнуть глаз, давайте я расскажу вам одну интересную легенду.

Указатель глубоко вздохнул, готовясь к длительному повествованию.

— Много лет назад мне пришлось вместе с моим учителем побывать по одному делу на востоке, в землях Ундрейда, в самых дебрях Нктрихка. Тамошний край очень сильно отличается от того, что мы сейчас видим вокруг себя, там мало воздуха и нечем дышать, но люди живут и там.

— В высокогорье меньше болезней, — авторитетно вставил СарториИрвраш.

— Люди в Нктрихке говорят по-другому. Они говорят, что Смерть — баба ленивая и редко когда утруждается забираться в гору. Вот что я вам скажу. Рыба там уж очень вкусна. В горах рыбу можно выловить из реки и провезти сотню и больше миль и она не протухнет. Здесь же выловишь рыбу на рассвете, а к закату Фреира она уже воняет. А в горах рыбу можно сохранять целый год. Запросто. Я говорю про малый год.

Указатель прислонился к боку одного из терпеливых кайдау и улыбнулся.

— Когда я привык к жизни там, наверху, мне не захотелось спускаться вниз. Конечно, там холодно, особенно по ночам. Зато не бывает дождей. А кроме того, в дальнем высокогорье есть укромные долины и ущелья, где правят только фаги. Там они не такие тихие и смирные, как здесь, внизу. Поймите, там совсем другой мир. Там фаги ездят на кайдау, скачут на них как ветер, — видел я там и птиц-коров, они сидят на плече у фагов. Сам я считаю так, что в горах фаги дожидаются холодов, того времени, когда можно будет спуститься вниз, на равнины, и захватить города людей. Может быть, снег снова выпадет не скоро, но фаги умеют ждать. Когда Фреир уйдет, тогда придут они.

Испытывая острый интерес, смешанный с некоторым недоверием, СарториИрвраш заметил:

— Но там, в горах, на такой высоте, вряд ли может скрываться много фагоров, как вы полагаете? Что им там есть, кроме этой вашей вечно свежей рыбы? Там же совсем мало пищи.

— Это не так. На своих равнинах фаги выращивают зерно — барлей, прямо под снеговой линией. Все, что им нужно, так это влага. Каждая капля воды там драгоценность. Высокогорный воздух идет злакам на пользу — фаги снимают урожай раз в три недели.

— Через полтеннера после посева? Невероятно!

— Как бы то ни было, но это так, — ответил Указатель. — Тамошние фагоры честно делят урожай между всеми членами своего племени и никогда не ссорятся, а кроме того, у них нет в ходу денег. Их белые птицы-коровы гоняют от полей всех других пернатых не хуже орлов. Я сам видел это своими собственными глазами. Знаете, в один прекрасный день я возьму и вернусь в горы, поселюсь там доживать свой век.

— Если вы не возражаете, я запишу ваш рассказ, — вежливо проговорил СарториИрвраш.

— Неизменно всюду грубость и невежество людей… Ежедневный рабский труд нисколько не улучшает их удел. Но те, у кого нет работы и кому нечем заработать на жизнь, находятся в еще более тяжком положении. И выхода нет. Крестьян не интересует ничего, что происходит за пределами их деревни, и даже более того, их не интересует ничего, что не относится к процессу набивания брюха дешевой едой. Посмотри на них, на этот ленивый сброд! Если бы у меня было столько же ума, сколько у них, я по-прежнему был бы нищим в городском парке Олдорандо…

Разглагольствующий философ лежал, раскинувшись на мягких подушках, одна из которых была удобно подложена ему под голову, а на другой покоились его босые ноги. В правой руке он держал бокал своего любимого «Огнедышащего» с лимоном и колотым льдом, в то время как левая рука его обвивала стан молодой женщины и небрежно ласкала ее левую грудь.

Аудитория, к которой философ обращался, состояла всего из двух слушателей, не считая молодой женщины, сидящей с закрытыми глазами. Сын философа, с полуоткрытым ртом, стоял, прислонившись к мачте судна, тихо скользящего по реке. Сбоку от этого молодого человека на бочке стояло блюдо с желто-голубыми ягодами гвинг-гвинг, которые он время от времени брал и отправлял в рот, чтобы потом плюнуть косточкой в проплывающие мимо разнокалиберные лодки.

Опершись головой о мачту, под защищающим его от лучей палящего солнца парусиновым тентом, лежал другой молодой человек, очень бледный, обильно потеющий и о чем-то приглушенно бормочущий. Его ноги, укрытые полосатым одеялом, постоянно беспокойно двигались, — с той поры как судно-ледовоз покинуло Матрассил и направилось на юг, молодого человека трепала злая лихорадка. Минуты просветления редко посещали беднягу, и потому он мог считаться для обремененного годами философа еще менее благодатным слушателем, чем едок гвинг-гвинг.

Но пожилого человека подобные неудачи не обескураживали.

— Например, во время нашей последней остановки я подошел к одному местному идиоту, довольно почтенному на вид старцу, стоящему прислонившись спиной к дереву, и спросил его, не кажется ли ему, что с каждым годом жара становится все сильнее и сильнее. И знаете, что он ответил мне? «Жара, капитан, — сказал он, — была всегда, с самого дня сотворения мира». «И что же это был за день?» — спросил тогда его я. «Точно не знаю, — ответил мне этот деревенский мешок с мусором, — но говорят, что было это в Века Льдов». Можете себе это представить: в Века Льдов! Нет, эти парни — настоящие идиоты, у них в голове пусто. До них не докричишься. Взять хотя бы религию. Моя родина правоверная страна, но в Акханаба мы не верим. Я тоже не верю в Акханаба, но не потому что так повелось, а потому что имею веские причины. Но взять же этих деревенских тупиц, так на поверку окажется, что ни в какого Акханаба они тоже не верят, и не потому что имеют на то причины, а просто потому что не имеют мозгов…

Оратор прервался, чтобы покрепче ухватиться за грудь молодки и как следует хлебнуть «Огнедышащего».

— …в Акханаба они не верят потому, что у них не хватает на это ума. Они поклоняются каким угодно демонам, номадам, драконам. Представляете, они до сих пор верят в драконов… Они готовы обожествить МирдемИнггалу. Я попросил моего управляющего поводить меня по деревне. И практически в каждой хижине на стене висит портрет МирдемИнггалы. Но самое интересное в том, что и ее они на самом деле не любят, а просто так положено… Потому что, как я уже говорил, их не интересует ничего, кроме как, когда и чем набить свой живот.

— Сиську больно, — вдруг подала голос девица.

Философ зевнул, прикрыв рот правой рукой, и спросил себя, почему он предпочитает компанию первых встречных обществу собственной семьи: даже если иметь в виду, что семья — это не только недоумок-сын, но и жена, дама еще небезынтересная, а также взрослая дочь. Но нет, ему более по душе было плыть по реке, по этой длиннющей дороге, в компании молодой шлюхи и больного парня, вероятнее всего чокнутого, поскольку по его словам выходило, что он совсем недавно прибыл из другого мира.

— Плеск воды лучше всякого успокоительного. По мне, так ничего другого и не надо. Пора на покой, но как я смогу уснуть без плеска мелкой волны за бортом? Есть ли объективное доказательство того, что Акханаба не существует? Конечно, есть. Создать такой сложный мир, как наш, с постоянным круговоротом жизни, с людьми, приходящими в этот мир и равномерно уходящими из него, подобно бесконечному притоку драгоценных камней из земных недр, которые нужно гранить и полировать, прежде чем высыпать перед покупателем, — нет, для этого нужно быть по-настоящему умным парнем, все равно, Бог ты или не Бог. Верно я говорю? Верно?

Не дождавшись ответа на свой вопрос, он ущипнул указательным и большим пальцами девицу за грудь, отчего та вскрикнула и торопливо отозвалась:

— Верно, верно, как изволите.

 — То-то. Правильно я говорю. Так вот, если уж ты такой умный, так что тогда тебе за радость сидеть там наверху и таращиться вниз на глупость своих подданных? Все повторяется из года в год, из века в век, из поколения в поколение и ничего, нигде и никогда не становится лучше, — от такого однообразия можно сбрендить. «В Века Льдов…» — Всемогущего ради…

Зевнув, философ смежил веки.

Девица толкнула его под ребра.

— Ладно. Если уж вы такой умный, тогда скажите мне, кто создал мир? Если не Акханаба, тогда кто?

— Поменьше болтай, — буркнул философ.

Ледяной капитан Мунтрас заснул. Проснулся он только тогда, когда «Лордриардрийская дева» готовилась бросать якорь на ночевку в Осоилима, где ему предстояло отведать гостеприимства местного отделения «Лордриардрийской ледоторговой компании». Ледяной капитан напоследок гостил абсолютно во всех своих многочисленных представительствах, в результате чего на сей раз его плавание вниз по реке из Матрассила продлилось дольше обычного — почти так же долго, как и плавание вверх по реке, когда его груженные льдом суда тянулись против течения упряжками хоксни.

Дом компании в Осоилима был устроен пройдошливым капитаном еще в молодые годы, и была на то одна причина, о которой он вспоминал каждый раз, причаливая здесь. Думал он об этом и сейчас, наблюдая за тем, как матросы бросают с борта «Девы» концы на берег. Эта причина вздымалась перед ним на три сотни футов выше пышной рощи брассимиса. «Это» доминировало над окружающими джунглями, «это» было главной вертикалью речного пейзажа, «это» бросало свое отражение в воду. А кроме всего прочего, «это» привлекало к себе пилигримов со всего Кампаннлата, жаждущее преклонения, а также и… льда. «Это» было Осоилимской Скалой.

Местный управляющий компании, седовласый мужчина с явственным димариамским акцентом по имени Грендо Паллос, поднявшись на борт «Девы», горячо пожал своему хозяину руку и принялся помогать Диву Мунтрасу, руководящему высадкой на берег пассажиров. Когда последний из фагоров, занимающихся выгрузкой на берег тюков и ящиков с товарами, помеченных надписями «ОСОИЛИМА», сошел по сходням на берег, Паллос вернулся к ледяному капитану.

— Маловато у вас пассажиров — всего три.

— Это пилигримы. Как идет торговля?

— Не слишком. Для меня вы ничего не привезли?

— Ничего. Там, в Матрассиле, они совсем обленились. Во дворце сплошные перевороты. Не самое лучшее время для торговли.

— Да, я тоже слышал об этом. Копья и деньги редко дружат друг с другом. Жаль, что так вышло с королевой. Хотя если союз с Олдорандо действительно будет заключен, пилигримов здесь должно прибавиться. А вот когда даже самые набожные начнут говорить, что солнце припекает слишком сильно для паломничества, тогда наступят по-настоящему трудные времена, Криллио, по-настоящему трудные. Когда все это кончится, вот что мне хотелось бы знать. Правильно вы решили, сейчас самое время уйти на покой.

Подняв бровь, ледяной капитан отвел Паллоса в сторону.

— У меня на борту есть один паренек, странный малый. И вот — я не знаю что с ним делать. Его имя — БиллишОвпин. По его словам, он спустился к нам из другого мира. Я допускаю, что он просто мог спятить, но то, что он болтает, иной раз весьма занятно. Кроме того, он считает, что умирает, что его болезнь неизлечима. По-моему, он просто подцепил лихорадку, когда ему пришлось посидеть в застенке матрассильского дворца. Я хотел бы попросить твою жену посмотреть за ним. Сделай это для меня.

— Запросто. Завтра поговорим о том, сколько пойдет на его содержание.

Так Билли Ксиао Пин сошел в Осоилима на берег. Вместе с ним здесь сошла на берег молодая леди по имени АбазВасидол, воспользовавшаяся подвернувшимся случаем бесплатно добраться до Оттассола. Мать Абаз, старая знакомая капитана Мунтраса, МэттиВасидол, была хозяйкой одного дома развлечений на окраинах Матрассила.

Распив по бокалу вина, капитан и его управляющий пошли посмотреть на Билли, уже устроенного в скромной, но чистой комнатке, где хлопотала жена Паллоса.

В кровати на чистых простынях Билли сразу полегчало. По указанию капитана ему была прописана процедура «натирание позвоночника куском льда», по мнению Мунтраса, помогающая от всех хворей. Его лихорадка прошла, он больше не чихал и не кашлял, — как только Матрассил остался позади, его аллергию как рукой сняло. Улыбнувшись Билли, капитан заметил, что помирать ему пока еще рановато.

— Я скоро умру, капитан, и знаю это точно, — упрямо ответил Билли, — но все равно, спасибо вам за заботу и вообще за все.

После ужасов матрассильского дворца оказаться в обществе гостеприимного капитана поистине было подобно благословенному чуду.

— Ты не умрешь. Во всем виноват ядовитый вулкан, эта извергающаяся гора Растиджойник — от ее зловония нет спасения. Не только ты заболел в Матрассиле; весь город кашляет и чихает. Симптомы у всех одинаковые — из глаз льет, боль в горле. Скоро ты окончательно придешь в себя, поднимешься на ноги и все будет хорошо. Никогда не нужно сдаваться, в особенности раньше срока.

Билли слабо закашлялся.

— Может быть, вы и правы. Возможно, простуда отдалила развитие другой, смертельной болезни. Вирус «гелико» уже сидит во мне, и от него нет спасения, потому что иммунитета у меня нет, хотя вулканические газы могли оттянуть развязку на неделю или две. Так что, можно сказать, что эти две недели свободы и настоящей жизни мне оказались подаренными судьбой. Пожалуйста, помогите мне встать.

Размяв ноги, через минуту он уже ходил по комнате сам, потирая руки и смеясь.

Мунтрас, управляющий и его жена стояли у двери и улыбались, глядя на Билли.

— Да, я чувствую облегчение! — восклицал тот. — Большое облегчение. Знаете, капитан, а ведь я начинал ненавидеть ваш мир. Я думал, что смерть свою мне так и придется встретить в Матрассиле.

— Наш мир совсем не так уж плох, стоит только разузнать его получше.

— Но сколько здесь религии!

— В нашем мире, где фагоры и люди живут бок о бок, не обойтись без религии, — ответил Мунтрас. — Столкновение двух чужеродных культур не могло не привести к возникновению веры.

Пораженный глубиной и мудростью этого замечания, Билли застыл в задумчивости, чем и воспользовалась госпожа Паллос, не уделившая словам капитана особого внимания и крепко взявшая своего молодого гостя за предплечье.

— Вот вам и лучше, — сказала она. — Я отведу вас умыться, и вы снова будете как новенький. А после этого накормлю вас ужином, у меня отличный скофф, это именно то, что вам нужно.

— Вот именно, — поддержал хозяйку капитан Мунтрас, — а кроме того, у меня есть для тебя, Билли, другое средство, не хуже доброго ужина. Уверен, ты уже обратил внимание на эту молодую девицу, Абаз, — так вот, я пришлю ее к тебе. Ее мать мой старый друг. Дочка хороша собой и умна, очень многообещающая девушка. Полчасика, проведенные в ее компании, несомненно пойдут тебе на пользу.

Билли залился краской.

— Я уже говорил вам и повторяю снова, что я рожден вне Гелликонии, в другом мире, и наши тела могут иметь сильные отличия, о которых я понятия не имею… Не знаю, выйдет ли у меня что-нибудь? Хотя, ведь физически мы одинаковы… А эта девушка, она согласится?

Капитан Мунтрас от души рассмеялся.

— Сдается мне, что ты ей понравился. По крайней мере больше меня. Я знаю, Биллиш, о чувствах, которые ты питаешь к королеве, но прошу тебя: взгляни на это как на меру профилактики. Пусть ничто не отвлекает тебя. Призови на помощь воображение, и уверяю тебя — Абаз покажется тебе ни в чем не хуже королевы.

Щеки Билли продолжали пылать.

— О Земля, что происходит… Что же мне ей говорить? Да, прошу вас, пускай она придет ко мне, хоть бы получилось, хоть бы…

Капитан и хозяева дома со смехом вышли из комнаты. Потирая руки, Паллос с улыбкой сказал:

— А парень определенно имеет отвагу и склонность к исследованию нового. Вы хотите пристроить за него эту девицу? Или подзаработать на нем?

Зная сильную коммерческую жилку управляющего, Мунтрас промолчал. Возможно, почувствовав недовольство хозяина, Паллос быстро проговорил:

— Эта его болтовня о смерти — вы верите в то, что он действительно мог спуститься из другого мира? Неужели такое возможно?

— Давай еще немного выпьем, и я покажу тебе кое-что, что он дал мне.

Велев слуге позвать к себе Абаз, капитан что-то прошептал девушке на ухо, чмокнул ее в щеку и отослал к Билли.

За окном сгущались мягкие нежные сумерки. В западной части горизонта теплился Беталикс. Выйдя на веранду дома Паллоса, мужчины уселись в плетеные кресла, поставив бутылку и лампу между собой. Положив на стол тяжелый кулак, Мунтрас раскрыл ладонь.

На его ладони лежали заветные часы Билли, с тремя рядами цифр, в каждом из которых пара последних цифр беспокойно мигала, быстро изменяясь:

Приближалось начало нового малого года, начало настолько незаметное и непримечательное, что под знойными лучами Фреира, стирающими все различия между временами года, о нем можно было почти забыть. О наступлении нового года не забывала лишь Церковь, отмечающая эту дату своим особым способом.

В томительном ожидании грамоты с разрешением на развод король ЯндолАнганол исхудал и осунулся. С тем чтобы восстановить популярность в народе, он задумал начать новую кампанию в Косгатте, чтобы наконец разделаться с ненавистным Дарвлишем. Иссушающую душу муку он пытался заглушить непрерывной деятельностью.

Помолившись и вытерпев бичевание от рук собственного викария, король ЯндолАнганол поднялся для омовения в свою ванную комнату, после чего оделся и бодрым шагом вышел на дворцовый плац, где его ожидал оседланный хоксни. На короле был богатый кидрант с вышитыми изображениями животных, шелковые штаны и высокие кожаные сапоги. Под кидрантом скрывался кожаный панцирь с серебряными бляхами и гербами.

Любимый королевский скакун, Ветер, под седлом ожидал своего хозяина. Король вскочил в седло. Юлий бегал вокруг, радостно вскрикивал и называл его «отец»; помедлив немного, король нагнулся и одним быстрым движением поднял маленького двурогого к себе в седло. Пустив Ветра рысью, король въехал в негустой холмистый парк позади дворца. На почтительном расстоянии за королем следовал взвод Первого Фагорского — полка, на который король в нынешние тревожные времена возлагал еще больше надежд, чем прежде.

Теплый ветер дул ему в щеку. ЯндолАнганол дышал глубоко и ровно. Все вокруг, куда ни кинешь взгляд, было покрыто серым налетом дыхания извергающегося вдали вулкана Растиджойник.

— Сегодня будут штрелять, — объявил Юлий.

— Да, стрелять.

В лесистой долине, где брассим распростер свои кожистые листья, были расставлены мишени. Несколько человек в темной одежде выполняли последние приготовления. Заметив короля, люди в черном замерли, пораженные королевским присутствием, замораживающим кровь в жилах подданных. Воины Первого Фагорского молча выстроились в цепь и перегородили вход в долину.

Спрыгнув с Ветра, Юлий принялся сновать вокруг, безразличный к опасности предстоящего. Король остался сидеть в седле, грозно сдвинув брови, словно его сила оказалась настолько великой и всеподавляющей, что заморозила кровь даже в нем самом.

Наконец решившись, одна из черных фигур выдвинулась вперед и приветствовала короля. Человек в черном был невысок и худощав, его сложение было необычным. На нем была мешковатая одежда — типичная для представителей его ремесленного клана.

Имя ремесленника было СланджнивалИптрекира. Имя считалось грубым и смешным. Возможно, своему имени мастер и был обязан некоторыми жизненными неудачами, с которыми он пытался бороться, украшая себя длинными торчащими в стороны волосами, пышными усами и напоминающей ухо фагора бородкой. Поэтому его вообще-то незлое лицо приобретало вид несколько устрашающий, а кроме того, странный, так как торчащие в стороны усы и волосы искажали пропорции лица, растягивая его в ширину.

Выдержав орлиный взгляд суверена, мастер облизнул губы. Волнение его объяснялось тем, что по должности своей он являлся главным королевским оружейником и сегодня должен был представить на суд короля шесть ружей, изготовленных по высочайшему приказу в Кузнечном Под ряде по сиборнельскому образцу.

Сегодняшняя проба была уже второй. Шесть ружей первой партии были испробованы половину теннера назад, и в тот раз ни одно из них как следует не сработало. Сегодняшний показ решал судьбу мастера и от этого его волнение постепенно переходило в страх.

Сидя высоко в седле, король оглядел оружейников. Потом, подняв руку, подал сигнал. Неподвижные фигуры ожили.

Для испытания ружей были назначены шесть фагоров-сержантов, которые должны были стрелять один за другим. С тяжеловесными, ничего не выражающими бычьими мордами, сержанты двинулись вперед, ссутулив широкие плечи, являя разительный контраст хлипким фигурам оружейников.

Внешне новые изделия СланджнивалИптрекира в точности копировали оригиналы — сиборнельские ружья. Стволы покоились в выемках деревянных лож, переходящих в приклады длиной около двух футов. К прикладу ствол крепился полосками меди. Запальный механизм был выполнен из железа наилучшего качества, которое способны были сварить только литейщики Кузнечного Подряда. Серебряные накладки с узорами на религиозные темы украшали приклады. Как и сиборнельские оригиналы, ружья Сланджнивала заряжались через дуло.

Первый сержант фагоров занял позицию с ружьем в руках и спокойно принялся следить за тем, как один из оружейников наводит оружие на цель. Сержант опустился на одно колено. Впереди под дулом ружья находился треножник, принимающий на себя основную часть веса оружия.

— Все готово, ваше величество, — почтительно проговорил СланджнивалИптрекира, взволнованно переводя взгляд с оружия на монарха.

Король кивнул с почти безразличным выражением лица.

Фитиль был подожжен, курок нажат и огонь коснулся запальной полки. Заряд взорвался. С оглушительным грохотом ружье разлетелось на куски.

Издав горловой звук, фагор-сержант опрокинулся на спину. Юлий с писком пустился наутек в кусты. Ветер попятился. С деревьев с криками снялись птицы.

Король ЯндолАнганол успокоил своего скакуна.

— Давайте номер второй.

Раненный в лицо и грудь и истекающий сукровицей, сержант-фагор, время от времени издающий слабые блеющие звуки, был поднят на руки своими товарищами и унесен с глаз долой. Его место уже занял второй сержант.

Взрыв, сопровождавший попытку выстрела из второго ружья, был еще сильнее, чем первый. Несколько щепок долетели до короля и ударили в его нагрудник. У сержанта оторвало часть скулы. Третье ружье не выстрелило вообще. После нескольких повторных попыток пуля наконец выкатилась из дула и бессильно упала на землю. Посерев лицом, королевский оружейник нервно рассмеялся.

— Со следующим должно повезти, — пробормотал он.

С четвертым ружьем действительно повезло, хотя хотелось ожидать большего. Ружье выстрелило чин по чину, пуля вылетела из дула и впилась в мишень в самом ее краю. Мишень была самой большой, предназначенной для обучения стрельбы из лука, и стояла от стрелка всего в двух дюжинах шагов, — выстрел был засчитан как удачный.

У пятого ружья треснул ствол по всей длине. Шестое ружье выстрелило, но пуля не попала в цель.

Сбившись в тесную группку, оружейники стояли, уставив глаза в землю.

Едва передвигая ноги, СланджнивалИптрекира приблизился к королевскому скакуну и снова отсалютовал. Бородка Сланджнивала дрожала от страха.

— С каждым разом ружья становятся все лучше и лучше, ваше величество. Можно сказать, что на этот раз достигнуты некоторые успехи. Возможно, следовало заложить заряды пороха поменьше.

— Причина не в силе зарядов: ваш металл — труха. Даю вам неделю срока. Если через неделю вы не представите мне шесть боеспособных ружей, я истреблю весь ваш Подряд до последнего подмастерья, а с тебя, оружейник, велю содрать кожу, отвезти на Косгатт и бросить там.

Подобрав одно из ружей с разорванным стволом, король свистнул Юлию и поскакал по серой траве ко дворцу.

Следы тяжелого дыхания вулкана Растиджойник были повсюду, в любом углу, на каждом уступе, карнизе и подоконнике. Только закрыв за собой толстую деревянную дверь, а за ней еще одну, король сумел избавиться от пепла.

Опускаясь вниз по винтовым ступенькам к подземным помещениям, предназначенным для дворцовых «гостей», он ощущал, как вокруг него словно мокрое одеяло сгущаются холод и влажная тьма.

Король миновал три проходные комнаты. Первая комната имела наиболее устрашающий вид. В свое время здесь находились оружейная, комната стражи, кухня, морг и камера пыток, причем некоторые принадлежности последней все еще были развешаны на стенах. Вторая комната служила спальней, и из обстановки в ней имелся только диван, хотя когда-то здесь тоже находилась мертвецкая и для этой цели комната выглядела гораздо более походящей. В третьей, последней комнате сидел ВарпалАнганол.

Старый король сидел, закутавшись в сырое одеяло, его ноги покоились на каминной решетке, за которой еле теплилось коптящее пламя. Через окно под потолком сочился скудный наружный свет, с трудом разгоняющий темноту в небольшой части комнаты и позволяющий различить силуэт бывшего короля и его лысый череп с кустиками волос.

Такую картину король ЯндолАнганол видел не впервые. Сгорбленную фигуру, одеяло на плечах, каминную решетку, стул, каменный пол и даже это полено, вяло тлеющее в полном влаги воздухе, — все это, казалось, не менялось никогда, оставаясь неизменным в течение множества лет. И еще королю казалось, что только здесь, в темнице под землей он мог найти единственный во всем королевстве образчик подлинного терпения.

Издав кашляющий звук, словно бы прочищая горло, старый король чуть повернул голову к вошедшему. Выражение лица старика было наполовину отсутствующим, наполовину безумным.

— Это я, Ян.

— Значит, та самая тропка… где играет рыба… Ты…

С огромным трудом старик сумел вырваться из пут собственных мыслей.

— А, это ты, Ян? Который сейчас час?

— Почти четырнадцать, если это все, что ты хочешь у меня узнать.

— Время — это такая штука, которой приходится всегда интересоваться. — ВарпалАнганол издал смешок, который мог бы составить честь любому привидению. — Например, в котором часу Борлиен наконец угодит в объятия Фреира, хотелось бы знать?

— Этого не случится никогда — все это бабья болтовня. Я принес тебе кое-что показать.

— О чьей это болтовне ты говоришь, сынок? Твоя мать давно мертва. Я не видел ее с… или, может быть, я ошибаюсь? Она жива? Я забыл. Здесь холодно, не мог бы ты похлопотать, чтобы эту комнату как следует протопили? Как можно жить в таком холодном дворце? Я действительно чую запах паленого или это только мне кажется?

— Вулкан извергается.

— Ясно. Вулкан. А я-то уж решил, что Фреир наконец-то до нас добрался. Иногда я придумываю такое… Не хочешь присесть, сынок?

Бывший король, кряхтя, попытался подняться на ноги. ЯндолАнганол, положив ему руку на плечо, заставил сидеть на месте.

— Роба не появился? Ведь он уже родился на свет, верно?

— Не знаю, где он, — по-моему, он просто спятил, с ним невозможно стало договориться.

Старый король сухо хихикнул.

— Ловко придумано. Самое глубокое безумие происходит от особой силы разума, вот что я хочу сказать… Помнишь, как играла на пруду рыба? А Роба… в нем всегда было что-то дикое, необузданное. Сейчас, наверное, он уже почти мужчина. Выходит, его нет во дворце и он тебе не соперник? Конечно, иначе бы ты не был так спокоен. Женить его ты тоже не можешь. Кстати, как ее зовут… Кун? От нее ты тоже избавился?

— Она отправилась в Гравабагалинен.

— Отлично. Я надеялся, что ты не станешь убивать ее. А что с моим старым другом Рашвеном? Что Рашвен — жив или мертв? Знаешь, примерно половина времени, если время можно делить на половины, ускользает от меня. Я не знаю, чем ты занимаешься.

— Рашвен бежал. Я уже рассказывал тебе. Моим агентам удалось найти его следы — он уплыл в Сиборнел, — надеюсь, хоть тут он не прогадал.

Отец и сын замолчали. С негодным ружьем в руках, ЯндолАнганол стоял перед отцом, не решаясь прерывать несвязное течение его мыслей. С каждым днем старый король угасал, становился все хуже и хуже.

— Ладно, будем надеяться, что ему удастся полюбоваться на Великое Колесо Харнабхара. Колесо — священный знак сиборнельцев, надеюсь, ты знаешь это?

С огромным трудом, почти уронив при этом одеяло, ВарпалАнганолу удалось повернуть негнущуюся шею достаточно далеко, чтобы взглянуть на сына.

— Колесо — это их священный символ, вот что я хочу сказать.

— Я знаю.

— Тогда говори со мной и отвечай, если я задаю тебе вопросы… что случилось с тем парнем, с ускутом, с этим, как его?.. Пашаратидом? Его удалось изловить?

— Нет, он сбежал и его жена тоже, теннер назад.

Поудобнее устроившись на стуле, старик вздохнул. Его руки под влажным одеялом нервно дрожали.

— Ну что, в Матрассиле вообще никого не осталось, так?

Прежде чем ответить, король ЯндолАнганол долго смотрел через голову отца, на серый квадрат света.

— Остались только я и фагоры.

— Хочешь, Ян, расскажу тебе о моих встречах с Пашаратидом? Это очень интересно. Однажды он добился разрешения на встречу со мной. Так вот, для человека с севера его поведение мне показалось очень странным. Обычно северяне очень хорошо умеют держать себя в руках и прекрасно контролируют свое поведение — они не такие вспыльчивые, как борлиенцы.

— Вы что же, строили с ним планы заговора против меня?

— Совсем нет — я сидел вот тут, где сижу, а он, бывало, подтащит к окошку вон тот тяжелый стол, — веришь, тащил через всю комнату один. Ставил стол прямо под окошком, а оно такое маленькое. Ты ведь впервые об этом слышишь?

Сорвавшись с места, король ЯндолАнганол принялся метаться по темнице отца, шаря глазами по углам, словно в поисках возможности вырваться отсюда.

— Ой что же, хотел насладиться видом из твоих роскошных апартаментов?

Силуэт в кресле издал блеющий смешок.

— Именно так. Хотел насладиться видом. Отлично сказано. Очень точно. Видом на… как бы это сказать… Лучше сам посмотри, подвинь стол к окну и посмотри. В это зарешеченное окошко очень хорошо видны окна покоев королевы МирдемИнггалы, а также ее веранда…

Старый король разразился сухим скрежещущим кашлем, раздирающим ему горло. Король уже не ходил по камере, а стремительно бегал.

— В мое окно также можно увидеть бассейн, где королева часто купалась со своими фрейлинами, совершенно обнаженная. Купалась до того, как ты выслал ее из столицы, само собой…

— К чему это ты мне говоришь, отец?

— К чему? Как это к чему! Ты что, не понимаешь, о чем я тебе говорю? Сиборнельский посол забирался на стол вот у этого окна и смотрел, как твоя жена, королева королев, купалась в пруду без ничего или в лучшем случае в рубашке из куска кисеи… Очень… очень неординарное поведение для сиборнельца. Для ускута. Да и вообще для кого бы то ни было.

— Почему ты не рассказал мне об этом раньше?

Наконец остановившись, король навис над своим дряхлым родителем.

— Вот еще. Ты бы убил его.

— Да. Я бы убил его. И никто бы за это меня не обвинил. Я был бы прав.

— А вот и нет. Сиборнельцы сделали бы из тебя козла отпущения. Ты предоставил бы им отличный повод. Упади с головы посла Пашаратида хотя бы один волос, у Борлиена было бы гораздо больше неприятностей, чем теперь, хотя, может быть, сейчас это и трудно представить. Ты так и не научился дипломатии. Я это знал и потому не сказал тебе ничего.

ЯндолАнганол снова сорвался с места.

— Ты старый хитрый лис] Неужели в тебе ничего не дрогнуло от того, что выделывал тут Пашаратид? Ты должен был возненавидеть его сразу же!

— Правда? А для чего тогда вообще нужны женщины? У меня не было причин ненавидеть Пашаратида. Хотя против ненависти я тоже ничего не имею. Ненавистью мы живем, ненависть согревает нас по ночам. Стоит тебе разок спуститься сюда ко мне, как я забываю об ушедших в никуда годах, вспоминаю, что такое любовь, а без тебя все что я знаю — это…

— Хватит! — вскричал ЯндолАнганол, топнув ногой в каменный пол. — Я не желаю больше слышать разговоров про любовь, ни от тебя, ни от кого-то другого. При мне больше ни слова о любви. Почему ты никогда не хочешь помочь мне? Почему ты не рассказал мне про Пашаратида, когда еще было не поздно схватить его? Он когда-нибудь назначал тайные свидания Кун?

— Ну когда ты повзрослеешь?

В голосе старика густо булькнула разливающаяся желчь.

— Сдается мне, что он ухитрялся навещать ее в теплом гнездышке каждую ночь…

Рука короля Борлиена взлетела вверх, и старик отшатнулся и прикрылся руками, ожидая неминуемого удара. Но вместо этого ЯндолАнганол без сил упал на стоящий напротив отцовского стул.

— Я пришел к тебе, чтобы показать кое-что. Скажи мне, что бы ты на моем месте с этим сделал?

Подняв с пола брошенную туда самодельную кремневку с разорванным во всю длину стволом, он положил ее на колени старого короля.

— Тяжелая штуковина. Убери ее от меня, она мне не нравится. Сад Кун зарастает, за ним никто не следит…

Свергнутый король столкнул со своих колен неуклюжий предмет из дерева и металла, и тот с громким стуком упал на пол. ЯндолАнганол оставил искореженное ружье лежать там, где оно упало.

— Это новый вид оружия, ружье, его сделали кузнецы и слесари Кузнечного Подряда СланджнивалИптрекира. От выстрела ствол лопнул по всей длине. Из шести ружей, которые я велел ему сделать, только одно сумело выстрелить. Почему наши ружья не стреляют, что мы в них делаем не так, в чем наша ошибка? Как вышло, что наши кузнецы, чье ремесло восходит к дальним векам, и прадеды которых были первыми, кто научился лить металл, не могут сделать простое ружье?

Несколько минут бессильная куча костей и плоти на стуле сидела молча, бессмысленно теребя одеяло. Потом старик заговорил:

— От старости не все становится лучше. Взять хотя бы меня. Взгляни на меня, на сидящую перед тобой рухлядь… То же самое может случиться с некоторыми ремеслами и отраслями знания — они просто состарились. Что еще я могу сказать? Рашвен когда-то рассказывал мне, что многие ремесленники сумели выжить во времена Великой Зимы и втайне передать свои знания из поколения в поколение, с тем чтобы их искусство, пережив тяжелые времена, дождалось времен светлых, наступления весны.

— Я тоже слышал от него это и много раз! И что с того?

Скрипучий голос ВарпалАнганола набрал силу.

— Что с того? А то, что вслед за весной обычно наступает лето. Сохраняя свое знание в веках, передавая его из поколения в поколение, ремесленники могли понемногу терять его, но уж никак не приобретать нового. Кланы ремесленников постепенно стали превращаться в узкий круг избранных… Попытайся представить себе, Ян, все эти века тьмы и холода люди валились в колодезь вечности, которому не было конца, вот как я это себе вижу. Деревья вымерзали. Дров не было. Угля тоже. Невозможно было разжечь нормальный огонь, а следовательно, выплавка металла становилась делом все более и более сложным. Глядя на этот изуродованный ствол, я считаю, что всему виной именно процесс плавки — выплавка недостаточно хороша, что делает дурным и сам металл. Доменные печи, в которых наши кузнецы плавят металл… возможно, их нужно перестроить. Плавку нужно вести по улучшенным, современным методам, брать здесь пример с сиборнельцев.

— Я пригрозил этим лентяям смертью. Возможно, это поможет им добиться успеха.

— Не леность здесь виной, а устаревшие традиции. Вот что я предлагаю: отруби голову Сланджу, а после этого предложи за хорошее ружье щедрую награду. Может быть, это вдохновит оставшихся на нововведения.

— Да, может быть, это поможет.

ЯндолАнганол подобрал с пола ружье и двинулся к двери.

— Для чего тебе нужны ружья? — слабым голосом спросил его в спину старик.

— Для того чтобы отплатить за Косгатт. Чтобы переломить ход Западной Войны. Для чего же еще?

— Тогда сначала я советую тебе перестрелять врагов у дверей своего собственного дома. Задай урок Ундрейду. А за ним Дарвлишу. После этого ты сможешь приступить и к более далеким вылазкам, не беспокоясь за тылы.

— Я сам знаю, как вести войны, мне не нужны твои советы.

— Ты просто боишься Дарвлиша.

— Я никого не боюсь. Разве что себя самого, иногда.

— Ян.

— Что?

— Пришли мне, пожалуйста, сухие дрова, а то эти не хотят разгораться, хорошо?

Сказав это, старик зашелся в долгом скрипучем кашле.

Старик притворяется, решил король ЯндолАнганол, и вышел из комнаты.

Дабы выказать свое смирение, король отправился к большому храму на площади в центральной части столицы. Возле Северных ворот монарха встретил сам архиепископ Банца-Багинат.

ЯндолАнганол совершил публичную молитву, став на колени прямо среди простого народа. Забывшись, король привел с собой в храм Юлия, и пока хозяин стоял на коленях, погрузившись в прострацию, рунт скромно топтался в темном углу. Пытаясь завоевать популярность у своих подданных, король ЯндолАнганол, опрометчиво приведший фагора в обитель Акханаба, достиг прямо противоположного результата.

Как бы там ни было, молитва короля была услышана Богом, и тот посоветовал прислушаться к отцовским рекомендациям в отношении Кузнечного Подряда и его Главного Оружейника.

Совет был получен, но король все медлил в нерешительности. И без того у него много врагов, не хватало к их сонмищам прибавлять еще и ремесленников, традиционно обладающих большой властью в стране и имеющих своих представителей в скритине. Помолившись потом еще и в собственной часовне и подвергнувшись бичеванию, король надолго погрузился в пбук, решив испросить совета у останков своего деда. Истлевший серый скелет утешил и укрепил его дух. И снова королю посоветовали действовать.

— Быть святым означает быть непреклонным, — сказал он себе. Он торжественно обещал скритине отдать всего себя служению стране во имя ее благополучия. Так он и сделает. Ружья его стране нужны до зарезу. Получив в свое распоряжение ружья, он сможет компенсировать с их помощью недостаток человеческих ресурсов. Благодаря ружьям он вернет королевство в эпоху его золотого века.

В сопровождении эскорта верховых Первого Фагорского Полка ЯндолАнганол подъехал к воротам двора Кузнечного и Оружейного Подрядов и потребовал, чтобы его пропустили внутрь. Ворота были раскрыты, и он, верхом на Ветре, въехал в огромный сумрачный, полный колеблющихся дымов закопченный зал, вырубленный прямо в скале. Под землю уводили несколько коридоров-туннелей. Люди, облаченные в странную полувоенную униформу, со старинными алебардами в руках, вышли приветствовать короля, в то же время преградив ему дорогу. Навстречу уже бежал королевский оружейник и главный кузнец СландживалИптрекира с торчащими в разные стороны усами, — тут же начались извинения, поклоны, объяснения, что, к сожалению, только члены ремесленного клана могут войти в эти подземные коридоры, а всем остальным вход сюда заказан, и все это есть права ремесленных подрядов, данные им давным-давно, века назад, и записанные в старинных свитках.

— Да как ты смеешь! Освободи мне дорогу, ведь я король! — закричал на оружейника ЯндолАнганол. Махнув рукой фагорской страже, он устремился вперед. Не сходя со своих закованных в броню хоксни, король и его эскорт прорвались во внутренние залы, где воздух был тяжело насыщен парами серы и могильным духом. Король спустился с Ветра и в сопровождении двух сильных воинов двинулся вперед, оставив весь свой остальной эскорт сидеть в седлах. Навстречу королю из коридоров выскакивали заслышавшие непонятный шум ремесленники, но тут же скрывались обратно или испуганно жались к стенам, пораженные внезапностью такого вторжения.

Красный как рак, СланджнивалИптрекира все еще бежал вслед за королем, на бегу не переставая протестовать. В конце концов монарх, оскалив зубы в холодной улыбке, вытащил из ножен меч.

— Можете убить меня на месте, если желаете, — воскликнул оружейник, — но я не отступлюсь. Вы навечно будете прокляты за то, что ворвались сюда, нарушив все законы.

— Ха! Прочь с дороги, Сландж!

И король двинулся дальше. Он и его сопровождающие пробрались во внутреннюю часть серой скалы, в камне которой были вырублены основные помещения Подрядов.

В просторном зале они увидели перед собой шесть пузатых домен, сложенных из кирпича, латаных-перелатаных, почти упирающихся башнями в свод пещеры, где пробитые в камне дымоходы горели подобно черным зрачкам великанов. Изо всех домен работала только одна. Несколько мальчиков-подручных шуровали в огненном светящемся жерле топки длинными кочергами и подбрасывали туда уголь — лопату за лопатой — огонь ревел и ярился. Мужчина в кожаном фартуке, достав из топки громадный поддон с раскаленными докрасна металлическими отливками-стержнями, поставил его на наковальню, после чего повернулся на шум, утирая лицо грязной тряпкой.

Дальше в зале несколько кузнецов усердно что-то выковывали. Заметив ворвавшегося в сумрачный зал короля, кузнецы немедленно прекратили звон молотов и стали наблюдать за тем, что будет дальше.

В первое мгновение король остановился, опешив от увиденного. Пещера была огромна и ужасна. Водный поток, приводящий в движение кузнечные меха, сделав свое дело, мчался вдоль стены. Тут и там лежали бревна, кучи угля и торфа, а также какие-то инструменты, очень напоминающие приспособления для пыток. В дальнем конце зала из вмурованного в стену деревянного желоба сыпались куски железной руды. Полуголые кузнецы, столяры, плавильщики не отрываясь смотрели на него воспаленными глазами.

СланджнивалИптрекира снова бросился преграждать дорогу королю, — руки королевского оружейника были занесены над головой, кулаки крепко сжаты.

— Ваше величество, здесь сейчас происходит процесс очистки железной руды при помощи угля. Это великая тайна. Никому из посторонних, даже особам королевских кровей, не позволительно видеть этот ритуал.

— В моем королевстве от меня не должно быть тайн!

— Вперед, убейте их! — приказал своим людям оружейник.

Двое кузнецов схватили руками в толстых кожаных перчатках раскаленные стержни. Но тут же, переглянувшись, они бросили отливки обратно на стол.

С невероятным спокойствием в голосе ЯндолАнганол проговорил:

— Сланджи, только что ты, отдав приказ к нападению на своего короля, совершил поступок, приравненный к государственной измене, — все здесь присутствующие были тому свидетелями. Я немедленно прикажу безжалостно казнить того члена вашего крысиного подряда, который еще хоть раз попытается сказать против меня хотя бы слово.

Быстро шагнув вперед, он встал лицом к лицу с кузнецами у стола с отливками.

— Кузнецы, ответьте мне, сколько лет этим домнам? Сколько веков ваше ремесло продолжается в такой вот манере, без перемен и улучшений?

От страха подземные обитатели не могли выговорить ни слова. Обильно потея, они стояли, утирая свои и без того чумазые лица грязными перчатками.

На вопрос короля ответил не кто иной, как СланджнивалИптрекира, голос которого звучал уже не в пример тихо и покорно.

— Ваше величество, наш Подряд хранит тайну выплавки руд вот уже много веков, которым нынче потерян счет. Мы все делаем так, как делали наши отцы — так велит их священный наказ.

— Но вам предстоит нести ответ предо мной, а не перед вашими отцами, упокой Всемогущий их души. Я приказал вам сделать мне хорошие ружья, но вы не исполнили мой приказ.

Говоря это, король повернулся к мастерам, постепенно собирающимся в большую толпу под темными сводами пещеры.

— Вы все когда-то были учениками и подмастерьями. То, чему вас учили, восходит к векам древности. Но все методы когда-то устаревают, а на смену им приходят методы новые, более действенные. Уверен, что многие из вас и сами это понимают. В Сиборнеле изобретено новое оружие, лучше всего того, что делали до сегодняшнего дня в Борлиене. Ни для кого не секрет, каким образом устроено это оружие, — следовательно, полдела сделано, осталось только изготовить копию. Но для этого нам необходимы новые методы, новые приемы выплавки, другой, лучший, металл.

Глядя на своего монарха красными от вечного света топок глазами, кузнецы молчали, теряясь в догадках, куда он клонит.

— Я повелеваю снести эти прогнившие домны до основания. На их месте будут построены новые, более современные. Мы должны узнать, как строят топки и ведут выплавку металла сиборнельцы, народ ускутов. Нам необходимо иметь точно такие же. Тогда и ружья наши будут не хуже сиборнельских.

Обернувшись к своему эскорту, король приказал дюжине сильных мохнатых воинов спешиться и начать ломать домны. Подхватив со стола тяжелые отливки, фагоры без колебаний принялись выполнять приказ короля. Из работающей домны, после того как ее стена оказалась проломленной, на волю вырвался расплавленный металл. Огненное озеро растеклось по полу. Один из юных подмастерьев, торопясь убраться от огненного половодья, споткнулся и с пронзительным криком упал в жидкую лаву. Струйки металла добрались и до куч бревен и угля, те моментально загорелись. Все ремесленники в ужасе отпрянули.

Довольно скоро от домен не осталось камня на камне. Фагоры застыли неподвижно, дожидаясь дальнейших приказов.

— Через несколько дней я пришлю чертежи, по которым вы построите новые домны. Мне нужны только хорошие ружья!

Прокричав это кузнецам, король зашагал к своему скакуну. Как только король уехал, кузнецы и прочие ремесленники бросились с ведрами и бадьями воды заливать начинающийся подземный пожар. СланджнивалИптрекира был арестован по обвинению в государственной измене и заключен под стражу.

На следующий день королевский оружейник и кузнец был допрошен перед скритиной и обвинен в государственной измене. Спасти Сландживала не смогли даже голоса его собратьев-ремесленников. Без проволочек оружейник был казнен на городской площади при большом скоплении народа, после чего его голова была выставлена на всеобщее обозрение. Однако враги короля в скритине, и не только враги, и не только в скритине, были разгневаны его столь беспринципным вторжением в место, считающееся традиционно неприкосновенным. Они считали, что это была еще одна безумная выходка, которой никогда бы не случилось, будь здесь королева МирдемИнггала, умеющая обуздывать буйный нрав короля.

Начав дело с Подрядами, король отослал гонца с письмом к Сайрену Станду, королю Олдорандо и своему будущему тестю. Из старинных свитков и рассказов Рашвена ЯндолАнганол точно знал, что после того, как город Олдорандо был разрушен под натиском полчищ фагоров, ремесленные отрасли подверглись сильной реформе, их методы и инструменты были обновлены. Только в последний момент король вспомнил, что вместе с письмом этикет вежливости обязывает его послать подарок Симоде Тал.

В ответ на четко сформулированную просьбу король Сайрен Станд прислал в Матрассил горбуна по имени Фард Франтил. Фард привез королевскую грамоту, рекомендующую его как знатока в доменном деле и новых методах выплавки железа. Переговорив с олдорандцем, король ЯндолАнганол отослал его в Кузнечный Подряд, велев приступать к работам немедленно.

Тут же из Кузнечного Подряда к королю явилась делегация серолицых ремесленников, с жалобой на жестокие и тупые методы Фарда Франтила, оказавшегося человеком мрачным и упрямым.

— Мне нравятся упрямые люди! — заорал на трепещущих кузнецов король.

Первым делом Фард Франтил приказал передвинуть цеха ближе к поверхности, на сторону горы, противоположную Матрассилу, туда, где в избытке было дерево и бежало несколько полноводных речушек. Вода была необходима для постройки водяных колес, приводящих в действие мощные механические дробилки.

Никто в Борлиене никогда и слыхом ни слыхивал о механических дробилках. По словам Фарда Франтила, мельницы были необходимы для того, чтобы мелко дробить руду. При виде нового строительства борлиенские кузнецы чесали затылки и без конца ворчали. Фард набрасывался на коренных обитателей матрассильских пещер с руганью. Разозленные тем, что теперь дорога до дома увеличилась для них примерно в два раза, мастера делали все возможное, чтобы замедлить ход нового строительства и выставить чужака в дурном свете. Ружей у короля по-прежнему не было.

Денью Пашаратид, исчезнувшая из Матрассила так же неожиданно, как и ее муж, оставила в столице сиборнельского посольского представителя с ограниченными полномочиями. Этого представителя ЯндолАнганол разыскал, арестовал и заключил в тюрьму. Продержав сиборнельца в темнице несколько дней, он приказал привести его к себе и обратился к нему с предложением: свобода в обмен на чертеж современной сиборнельской домны.

Невозмутимый молодой человек обладал отличными манерами и все же некоторая резкость звучала в его голосе.

— Насколько вашему величеству должно быть известно, самая лучшая сталь производится в Сиборнеле, где науки и ремесло развиты чрезвычайно. Так, в частности, вместо бурого угля для выплавки и поковки высших сортов стали мы используем только лигниты.

— Что ж, отлично, коль скоро ты такой знаток в деле производства металлов, выстрой для меня домну — и я щедро вознагражу тебя.

— Вашему величеству должно быть также известно, что Колесо — это основополагающее изобретение человечества, также произошло из Сиборнела, и всего несколько столетий назад Колесо не было известно в Кампаннлате. Кроме того, многие культурные злаки, выращиваемые в вашей стране, тоже были выведены на севере. Даже эти старые примитивные домны, разрушенные вами, были в свое время, в Века Великой Зимы, построены по проектам, созданным в Сиборнеле.

— Возможно, это так, — отозвался король, едва сдерживая свой гнев. — Теперь настало нам время обзавестись чем-то более современным.

— Даже после того, как на южном континенте колесо стало известно, — продолжил говорить сиборнелец, — не сразу от него научились получать пользу во всех областях хозяйства и ремесел. Многие десятилетия, а то и века колесо проходило путь от повозок к различного типа мельницам, потом к гончарному ремеслу, и наконец — в орошение земель. Например, у вас в Борлиене нет ветряных мельниц, а у нас, в Сиборнеле, их очень много. Прошу простить меня, ваше величество, но из всего сказанного мной напрашивается неутешительный вывод — народ Кампаннлата не только практически не способен производить блага цивилизации сам, но и не так быстро их перенимает.

Гнев короля усиливался.

— Мне не нужны ветряные мельницы, сиборнелец, я требую от тебя нарисовать план работоспособной домны самой новой конструкции. Я хочу делать ружья, и для моих ружей мне нужна хорошая сталь.

— Ваше величество, должно быть, хотели сказать: «для ружей, которые я собираюсь копировать с сиборнельских»?

— Не важно, что я хотел сказать, что я сказал или что когда-либо скажу: все, что мне требуется от тебя, — это подробный чертеж хорошей современной домны. Я понятно выражаюсь, или мне нужно привести тебе толмача, который растолкует тебе все это на сибиш?

— Простите меня, ваше величество, но мне казалось, вы понимаете мое положение. Если это не так, тогда позвольте мне уточнить, что я не ремесленник, а всего лишь посольский представитель и знаю толк разве что в цифрах, но никак не в кирпиче или тому подобном строительном материале. По сути дела, скорее вы, ваше величество, сумеете выстроить домну, чем я.

Ружей у короля по-прежнему не было.

Со своим рогатым и мохнатым воинством король проводил большую половину дня. Зная, что фагорам для хорошего усвоения лучше всего повторять все по нескольку раз, он каждый день произносил перед строем небольшую речь, в которой обязательно упоминал, что недалек тот день, когда Первый Фагорский Полк отправится вместе с ним, главнокомандующим, в столицу чужеземного государства, Олдорандо, где должен будет выступить с парадом по случаю торжественного события — его, короля, свадьбы.

На дворцовой территории были устроены специальные резервации, где король и фагоры-гвардейцы встречались как равные. Входить в казармы фагоров людям было категорически запрещено. Это правило было установлено королем ЯндолАнганолом по примеру его отца, ВарпалАнганола. В этом случае правило было нерушимо для всех без исключения, и преступить его так, как это было сделано однажды с родовыми пещерами Кузнечного Подряда, король не имел права.

Во главе Первого Фагорского Полка стояла гиллота по имени Гххт-Млрак Чзахн, которую король ЯндолАнганол называл просто Чзахн. Между собой он и Чзахн обычно разговаривали на хурдху.

Зная антипатию фагоров к Олдорандо и его народу, король не жалел усилий на объяснение причин того, почему он так хочет, чтобы именно Первый Фагорский присутствовал на церемонии будущего бракосочетания, объясняя это снова и снова.

Чзахн отвечала так:

— По этому поводу у нас состоялся разговор с нашими предками на временном языке. Результатом оказалось послание, наказывающее нам, живущим, доставить твое неприкасаемое тело в страну Хррм-Бххрд Йдохк в город Хрл-Дрра Ндхо. Это послание есть приказ для нас всех.

— Ну вот и отлично. Рад, что наши цели так совпадают. Насколько я понял, ваши предки не возражают. Ты хочешь что-то еще сказать?

Но Гххт-Млрак Чзахн спокойно молчала; ее розовые глаза находились почти на одном уровне с глазами короля. Внезапно со всей остротой ЯндолАнганол почуял исходящий от гиллоты резкий запах и сразу же вслед за этим услышал звук ее дыхания. Зная фагоров уже давно, он понимал, что продолжительное молчание далеко не всегда означает, что уже все сказано. Тесно стоящие позади своей предводительницы гвардейцы с одинаково невозмутимыми мордами тоже молчали, их белые шубы сплетались одна с другой. Внезапно кто-то из двурогих громко пустил ветры, и король от неожиданности отшатнулся от молчаливого строя.

Несмотря на то что король был человеком крайне нетерпеливым, исходящее от фагоров чувство уверенности, полного покоя и невозмутимости успокоило и его тоже. Отступив на шаг, король замер перед гиллотой в точно такой же неподвижности, как и она перед ним.

— Я буду говорить еще, — внезапно объявила предводительница Первого Фагорского Полка непререкаемым тоном, хорошо знакомым королю Анганолу. Прежде чем принять окончательное решение, всегда проводилось краткое совещание с теми, кто находился в небытии в глубине веков. Без этого никогда не обходилось, и людям приходилось терпеть такие необычные в человеческом разговоре паузы.

Встреча короля и гиллоты происходила по давней традиции в небольшом зале, зовущемся «Врата Чистоты»; фагоры входили сюда с одной стороны, люди с другой. Стены зала фагоры украсили спиральными символами зеленого и голубого цвета. Потолок, нормальный для людей, был низким для анципиталов, от чьих рогов на стропилах имелись многочисленные отметины — возможно, это делалось ими специально, в знак того, что по закону у гвардейцев рога не отпиливались.

На стороне короля был только один Бог, Акханаба Всемогущий; но демонов, истязающих его, было множество.

К счастью, фагоры не принадлежали к числу этих демонов. ЯндолАнганол был привычен к замедленной размеренности и расчетливости их речи, к тому, что двурогие никогда не глядели на него как на своего собрата — а также к медлительности или даже, скорее, тугодумию.

В фагорах не было ничего, что могло осложнить их существование в сексуальном плане.

Сексуальность фагоров подчинялась строгой периодичности. Гон у гиллот случался строго каждые сорок восемь дней, в то время как сталлуны могли исполнять свое половое предназначение один раз в каждые три недели. Коитус происходил без всяческих особых церемоний и зачастую при свидетелях. Благодаря такому отсутствию всяческого смущения, которое заставляло людей искать тайного уединения, за фагорами закрепилось мнение как о существах необычайно похотливых. Козлиные копыта и торчащие рога во все времена для человечества являлись символами крайнего падения и греховной распущенности. Истории о сталлунах, насилующих женщин, а иногда и мужчин, были у всех на устах и порой являлись поводом для начала очередного крестового похода.

Когда гиллота наконец собралась с мыслями, ее речь была краткой.

— Мы отправимся с тобой, король, в Хрл-Дрра Нхдо в стране Хррм-Бххрд Йдохк, потому что это очень важно для нас, анципиталов. Мы видим, что это очень важно для тебя, но это так же важно и для нас, и это-то все решает. Пускай твою силу увидят все люди Хррм-Юххрд Йдох. Желание таково, чтобы воинство твое явилось на парад с… — последовала продолжительная пауза, во время которой, как казалось, предводительница гвардейцев подыскивала нужное выражение для своих мыслей, — …с новым оружием в руках.

— В Борлиене мы не можем изготовить это новое оружие, — с болью ответил король ЯндолАнганол. — Нам придется приобретать его у Сиборнела.

По стенам зала стекали капли конденсирующейся влаги. Жара была невыносимой. Гиллота молча сделала знак рукой, значение которого королю тоже было хорошо известно: «Жди».

Король повторил сказанное. Гиллота снова ответила: «Жди».

После относительно короткого совещания с живыми и умершими фагорша заявила, что необходимое оружие будет получено королем в срок. Понимая всю сложность выражения своих мыслей в доступной для двурогих форме, король все же решился спросить, каким, по мнению Чзахн, образом может быть получено это оружие.

— Ответ мы получим от предков, — проговорила гиллота после новой продолжительной паузы.

И ответ не заставил себя ждать. Чтобы выразить свои мысли с полной ясностью, Чзахн заговорила на безвременном. Полный ответ должен быть получен в ближайшем будущем, хотя и сказанного сейчас тоже может быть вполне достаточно, впрочем, примерно через теннер наступит полная ясность. В Хрл-Дрра Нхдо сила короля возрастет безмерно. Рога велено нести гордо поднятыми. Этого королю Борлиена должно хватить для начала.

Прощаясь, король ЯндолАнганол поклонился, держа руки по швам и вытянув беззащитную шею. Гиллота также поклонилась в ответ, опустив голову, плавно переходящую в широкую шею и плотное туловище. Человеческая голова встретила на своем пути голову рогатую, лбы союзников соприкоснулись. Скрепив договор традиционным жестом доброй воли, обе стороны повернулись и разошлись.

Король вышел через «дверь для людей», единственную в зале Врат Чистоты.

Вышел он приятно взволнованным. Его гвардейцы собираются снабдить себя оружием сами. Какая уверенность; хотя ничто не давало повода сомневаться в спокойных фагорах. Но какая вера в него, короля! Какая преданность, глубочайшая и невозможная для людей! Ни о каких других причинах данного Чзахн согласия он даже не задумывался.

Совсем ненадолго он вдруг вспомнил о счастливых днях, проведенных с восхитительной Кун, к сожалению, эти сладчайшие времена минули. Теперь у него осталась одна, но главная забота — каким образом, при помощи этих рогатых созданий, освободить Борлиен от врагов.

В каком настроении уходили Чзахн и воины-фагоры, сказать трудно: у анципиталов настроение было связано только с частотой дыхания и ни с чем другим. Все, что было сказано между Гххт-Мларк Чзахн и королем Борлиена, было доложено гиллотой матрассильскому кзахну, самому Гххт-Йронц Зарлу. Кзахн продолжал пребывать в недрах своей горы, о чем не знал даже король. В эти тяжелые времена, когда Фреир обжигал своим дыханием воздушные октавы, очень многие фагоры впадали в отчаяние. Сукровица в их жилах ослабляла свой напор. Обитатели Нижней Страны почти полностью отдали себя в рабство человеческой расе. Но знак свыше был подан, и угасшая было надежда вновь разгорелась в их истомившихся душах.

Пред глаза кзахна Гххт-Йронц Зарла был представлен особо известный Сын Фреира, носящий имя Бхрл-Хззх Роупин, пленник смещенного со своего поста советника. Вышло так, что этот сын Фреира, пришедший из другого мира, знал о Катастрофе ровно столько же, сколько и фагоры. Бхрл-Хззх Роупин был первым из Сынов Фреира, разделившим древнее знание анципиталов, так настойчиво отвергаемое другими его собратьями. Однако вместе с тем сказанное им не произвело ни малейшего впечатления на советника или короля; анципиталов же слова Роупина насторожили и зародили в их клане уверенность в необходимости принятия решения.

Слова Сына Фреира разбудили в клане голоса, которые за последние годы, как казалось, начинали звучать все тише и тише, постепенно замолкая.

Сын Фреира был не слишком ладного сложения, выражал свои мысли плохо, путано и отличался душевной неуравновешенностью. Точно так же, по донесениям шпиона Юлия, мог характеризоваться и сам король Борлиена. И вот теперь слабый король предложил двурогим нанести ответный удар по своим исконным врагам. Делая вид, что они покоряются его приказу, анципиталы получали возможность отплатить народу Хрл-Дрра Надо за старые раны и обиды, проникнуть в самое его сердце — в древний Хррм-Бххрд Йдохк. Место это было давным-давно проклято одним из Великих, кзаххном Крусадинга Хрр-Брахл Йпртом, сейчас представляющим собой всего лишь кератиновую тень. Скоро на этой земле снова потечет красная сукровица.

Для успеха была необходима отвага. И ярость. Рога следовало держать высоко и гордо.

Для приобретения ручной артиллерии, столь вожделенной королем, имелся только один путь — через посредство воздушной октавы. Среди нондадов у фагоров имелись друзья — двурогие иногда помогали тем скрываться от людей. В свою очередь нондады вели вековую войну с сынами Фреира, зовущимися ускутами. Ускуты — стыд-то какой! — имели обыкновение пожирать тела мертвых нондадов, в результате лишая тех вечного Упокоения Во Тьме… Легкоруким нондадам не составляло особого труда выкрасть ручную артиллерию у людей-ускутов. Изготовленная сынами Фреира ручная артиллерия обратится против них самих же.

Так оно и вышло. Не прошло и теннера, как в армии короля ЯндолАнганола появились на вооружении сиборнельские фитильные ружья — не проданные или поставленные ему «союзниками» из Панновала или Олдорандо, не изготовленные королевскими оружейниками, но принесенные тайными тропами в его столицу в дар от тех, кто, по большому счету, был его врагом.

Таким вот образом новомодный совершенный способ убийства медленно, но верно распространялся по Гелликонии.

Незадолго до этого, после долгих споров, горбуну Фарду Франтилу было разрешено строить домны за пределами Матрассила. Несколько принесенных в дар ружей были взяты за образцы. После многодневной продолжительной ругани с местными кузнецами, скандалов и драк горбуну наконец удалось изготовить образец борлиенского ружья, стреляющего с приличной меткостью и не взрывающегося от порохового заряда.

Однако к тому времени сиборнельцы уже успели усовершенствовать спусковой механизм ружей, подняв их на новую ступень — «мушкетов», самострельных механизмов, где ненадежный фитиль был заменен кремневым запалом.

Воодушевленный появлением нового оружия, король натянул на себя кожаный с серебряными бляхами нагрудник, вскочил на любимого Ветра и поскакал в далекий поход, на войну. Во второй раз он вел свою нечеловеческую армию против давних врагов — затянутых в рубище дриатов с хвостами на затылках, терроризирующих Косгатт под началом Дарвлиша Черепа.

Обе армии сошлись всего в нескольких милях от того места, где король ЯндолАнганол получил рану. На этот раз опыта у короля было побольше. К концу сражения, продлившегося почти целый день, победа наконец-то была за ним. Дриаты были частично перебиты, частично выслежены и сброшены в пропасти. Выжившие были рассеяны по степным холмам, с которых они когда-то и спустились.

В последний раз стервятники получили повод восславить Дарвлиша.

В столицу король возвращался победителем, неся с собой голову предводителя дриатов, насаженную на острие пики.

Голова предводителя дриатов была выставлена на всеобщее обозрение перед дворцовыми воротами и находилась там до тех пор, пока птичье воинство действительно не превратило ее в череп.

Белые тени поднимались над городом Аскитош, выстраиваясь меж серыми городскими постройками сложными узорами. Идущий вдоль бледной дороги человек, казалось, сливался с нею. Таков уж был ускутский «илистый туман», «болтанка», тонкое покрывало сухого воздуха, которое опускалось с плато, начинающегося сразу за городом.

Над головой сверкал Фреир. Сиборнельский «легкий» день был в полном разгаре. Через час-два должен был взойти Беталикс. Беталикс должен был подняться прежде, чем Фреир опустится за горизонт, — и, раз поднявшись, в это весеннее время, сесть, так и не взойдя в зенит.

Завернувшись в непромокаемый плащ, СарториИрвраш смотрел на медленно исчезающий из виду город-фантом. Погружаясь в илистый туман, город сначала превратился в скелет и наконец исчез полностью. «Золото дружбы» был не одинок в тумане. Справа и слева по борту можно было разобрать тени других призрачных кораблей с повисшими как мертвые шкуры парусами — ускутский флот начинал свой великий поход, чтобы завоевать весь мир.

Корабли шли через узкий канал, когда легкое мерцание на западном горизонте возвестило о приближении восхода Беталикса. Немедленно вслед за этим поднялся ветер, натягивающий полосатые паруса. Находящиеся на борту ощутили общий прилив облегчения; все приметы предвещали доброе и благополучное плавание.

Советник СарториИрвраш пожал плечами под своим кидрантом на теплой подкладке и спустился по трапу с палубы вниз.

Внизу, в коридоре, ему встретился Ио Пашаратид, бывший посол Сиборнела в Матрассиле.

— Поздравляю вас, все приметы говорят о благополучном плавании, — вежливо поклонившись, приветствовал его дежурной фразой Пашаратид. — Мы выбрали для начала плавания верное время.

— Вот и прекрасно, — зевнув, ответил СарториИрвраш.

В число ускутских воинствующих священников-моряков во время боевых походов, как правило, кроме команды, входили астрологи, деутероскописты, астрономансеры, уранометристы, хиеромансеры, метеорологи, метемпиристы, а также собственно священники. Эти люди были способны не только с легкостью определять местоположение корабля в любой обстановке, но также указывать точно год, теннер, день, час и минуту, в который «Золоту дружбы» было лучше всего совершать тот или иной маневр. Сочетание знаков Зодиака команды, сорт дерева, из которого изготовлен корабельный киль, — все принималось во внимание. Самым же надежным и убедительным знаком, предвещающим мореплавателям всяческие успехи, было появление в небесах кометы ЯрапРомбри, пролетевшей высоко в северной части неба и пересекшей зодиакальное созвездие Золотого Корабля ровно в шесть часов одиннадцать минут и девятнадцать секунд утра. Именно в этот момент, ни секундой позже или раньше, были отданы швартовы, и фагоры-гребцы налегли на весла.

Навязанная советнику СарториИрврашу роль совсем его не устраивала. Ко всем прочим неприятностям плывущий с ним на одном корабле Пашаратид внезапно начал выказывать подозрительное желание подружиться, будто в Борлиене ничего особенного не произошло. Как может мужчина так себя вести?

Возможно, что все это было делом рук Денью Пашаратид. Возможно, что таким вот образом, найдя способ использовать отвергнутого дворцом бывшего советника и вовлечь его в грядущие военные планы, она сумела добиться поблажки для своего мужа, избавив его от суровой кары. Посол Пашаратид плыл на «Золоте дружбы» на равных правах вместе с остальными матросами в качестве обычного капитана моряков-пехотинцев — хотя могло быть и так, что для него, привыкшего к высшему свету, плавание в неизвестность на борту 910-тонного флагмана было наказанием не менее суровым, чем пожизненная тюрьма или даже Великое Колесо Харнабхара.

Несмотря на всю глубину постигшего его падения, Пашаратид держался еще более надменно, чем когда бы то ни было. Он хвастал тем, что по прибытии в Оттассол под его командой окажется целый полк солдат; в перспективе он должен стать начальником оттассольского гарнизона.

Улегшись в своей каюте на койку, СарториИрвраш закурил вероник. Моментально волна головокружения захлестнула его. Во время плавания в Аскитош он ни разу не испытывал приступов морской болезни. Теперь, как видно, болезнь наверстывала упущенное.

В течение трех дней бывший советник отвергал всякую пищу. На четвертый день он проснулся полностью здоровым, с необыкновенным приливом сил и, поднявшись на ноги, быстро вышел на палубу.

Море и горизонт были совершенно чистыми. Висящий низко над северным горизонтом Фреир светил своим блистающим оком — «Золото дружбы» шел прямо навстречу светилу. Тень корабля весело бежала по смальте умеренно волнующегося моря. Воздух был пропитан светом и восхитительно бодрил. С наслаждением потянувшись, СарториИрвраш вдохнул полной грудью.

Уже показалась земля. Беталикс, по всей видимости, совсем недавно опустился за горизонт. Из всех кораблей, сопровождавших их после выхода из бухты в качестве караула, сейчас осталось только одно судно, неотрывно следующее за ними в двух лигах справа и чуть позади, с развевающимся на мачте флагом. Вдалеке виднелись едва различимые полосочки скорлупок рыболовов.

Его окликнули, он обернулся и увидел перед собой Денью и Ио Пашаратидов. Вместе.

— Мы узнали, что вам нездоровилось, — проговорила Денью. — Примите мои сожаления. По правде сказать, этого следовало ожидать, ведь борлиенцы не слишком хорошие мореходы. Как вы считаете?

— Но теперь вы, похоже, чувствуете себя гораздо лучше, — быстро вставил Ио. — Это плавание, будет не более чем увеселительной прогулкой для укрепления здоровья и хорошего самочувствия. Ускутошк и нашу цель разделяют каких-нибудь тринадцать тысяч миль, и при попутных ветрах мы доберемся до Оттассола через два теннера и три недели — вот так.

Втершись к СарториИрврашу в доверие, в течение следующих дней Пашаратид стал его постоянным спутником в прогулках по палубе, постоянно развлекал его подробными рассказами об устройстве различных служб и частей корабля. Кое-что вызывало у СарториИрвраша интерес, и тогда он делал в своей книжечке небольшие пометки, от души сожалея о том, что его родина была не столь передовой державой в области мореплавания и кораблестроения. Ремесла и сельскохозяйственные занятия, существующие в Сиборнеле и Ускутошке, были практически того же уровня, что и в Кампаннлате, однако в мореплавании и оружейных ремеслах сиборнельцы не имели себе равных, превосходя всех в количестве оружия и его качестве.

В многовековой сезон жестокой Зимы жители скованных льдами северных земель еще в большей степени зависели от моря. Вот почему в собственности Сиборнела находилось несколько кораблей. Все эти корабли принадлежали гильдии воинствующих монахов-мореходов. Сложная эмблема гильдии украшала паруса, превращая функциональный атрибут в предмет искусства.

На главном парусе был изображен механизм — герб Сиборнела — два концентрических круга, соединенных меж собой волнистыми спицами.

«Золото дружбы» было трехмачтовым судном, имело на себе фок-, бизань- и грот-мачты. При попутных ветрах на носу, над фигурой духа-защитника, для увеличения скорости хода поднимался дополнительный парус, артеменон. Во время прогулок Ио Пашаратид в подробностях объяснил, сколько квадратных футов парусов может быть поднято и в каких именно случаях.

СарториИрвраш не возражал против журчащего постоянно у него над ухом потока — перечисления сухих фактов. Посвятив всю свою жизнь выяснению того, чем отличается простое предположение от бесспорного факта, он всегда относился ко второму с чувством приятной симпатии. Тем не менее выказываемая ему Пашаратидом с такой настойчивостью дружба тревожила его; подобная навязчивость никогда не была свойственна сиборнельцам.

— Дорогой, ты уже, наверное, наскучил советнику Ирврашу своими рассказами, — заметила Денью Пашаратид на шестой день плавания.

Сказав это, она, однако, тут же ушла.

— Вы, наверное, скучаете по Матрассилу? — поинтересовался Пашаратид, глядя в морскую даль и подставив лицо ветру.

— Да, я привык работать, мне не хватает моей науки, — отозвался СарториИрвраш.

— Охотно верю, но, как я догадываюсь, наверняка это не все. Лично я, и это, вероятно, вам известно, проводил время в Матрассиле достаточно приятно в отличие от большинства моих соотечественников-ускутов. Ваша страна необыкновенна и полна экзотики. Там довольно жарко, но я хорошо отношусь к жаре. Я сумел познакомиться там с отличными людьми.

— Королева МирдемИнггала всегда была и есть жемчужина вашей страны. Король Анганол поступил крайне необдуманно, отправив ее в изгнание, как вы считаете?

Вот оно что. Прежде чем ответить, СарториИрвраш немного помолчал.

— Король обязан сделать все, что потребуется для блага его страны…

— С вами он тоже обошелся не лучшим образом. Думаю, что у вас есть все основания ненавидеть его?

Это СарториИрвраш оставил без ответа. Помолчав немного, Пашаратид сказал, а вернее, прошептал ему на ухо:

— Как у короля хватило сил отказаться от такой красавицы, как королева МирдемИнггала?

СарториИрвраш только поджал губы.

— Ваши соотечественники называют ее «королева королев», если я не ошибаюсь?

— Совершенно верно.

— Она самая прекрасная женщина, какую я только видел в жизни.

— Брат королевы, ЯфералОборал, был моим очень близким другом.

Услышав это, Ио Пашаратид почему-то замолчал. Казалось, что продолжать разговор у него пропало настроение, но вдруг, с внезапно прорвавшимся чувством, он проговорил:

— Одно присутствие королевы МирдемИнггалы… один взгляд на нее… делает мужчину… превращает его…

Так и не выразив свою мысль до конца, Пашаратид удалился.

Погоды стояли переменчивые. Постоянная смена атмосферного давления порождала туманы, чередующиеся с короткими промежутками просветления, во время которых по правому борту можно было видеть далекую неясную линию побережья Лорая. Вместе с тем на скорость хода судна жаловаться не приходилось — попутные ветры дули беспрестанно, либо теплые с юго-запада, либо холодные северо-западные.

От скуки СарториИрвраш тщательно изучил и исследовал все до последней части корабля. Он собственными глазами увидел, что на борту царит невероятная теснота, при которой матросам приходится спать на палубе в два яруса: либо сверху, на бухтах каната, либо внизу, взгромоздив ноги высоко на переборку. На корабле не было дюйма свободного места.

День за днем корабельный дух становился все крепче и крепче. Для большой нужды людям приходилось, балансируя, пробираться на самый конец лонжерона, где, сняв штаны и держась за специально привязанную для этой цели к борту веревку, они сидели словно птицы на жерди над качающимся морем. Малая нужда справлялась гораздо проще, прямо с борта под леер с кормы или в любом другом месте, где было в данный момент поукромнее. Офицеры управлялись так же, как и матросы. Скидка на удобства делалась только женщинам.

Через три недели плавания с зюйд-зюйд курс был переложен на зюйд-ост, и еще через несколько дней команда «Золота дружбы» увидела перед собой Бухту Осужденных.

Бухта Осужденных была единственной, зато большой и спокойной каверной на тысячемильном берегу Лорая, отлогом и прямом как стрела. Сразу за узким жерлом входа в бухту море мгновенно успокоилось. Вскоре корабль уже продвигался сквозь перламутровую дымку, тишина которой нарушалась только редкими выкриками матросов, промеряющих глубину. Шли почти вслепую.

СарториИрврашу скоро наскучило монотонное зрелище. Оставив мостик, он вернулся в свою каюту, чтобы почитать там и покурить. Но даже здесь он не находил себе покоя, ему не сиделось на месте, его желудок бурчал как злобный пес. Однообразный корабельный рацион уже начинал сказываться на его пищеварении. И без того считавшийся худощавым, он затягивал ремень на штанах все туже. К столу мужчинам подавалась соленая рыба, лук, оливки или рыбий жир с хлебом на завтрак, суп на обед и повторение завтрака на ужин, иногда с жестким сыром вместо рыбы. Дважды в неделю на каждого мужчину полагался кувшин фигового вина или йудла.

Моряки разнообразили стол свежей рыбой, которую удили прямо с бортов. Офицеры столовались немногим лучше матросов, только время от времени разнообразя пищу едким молоком арангов, которых здесь же на корабле держали в клетках. Стойкие сиборнельцы никогда ни словом не жаловались на скудную пищу, словно и не знали иной с рождения.

Продвигаясь вперед на скорости в пять узлов, они пересекли 35-й градус северной широты, перейдя из тропика в узкую северную область умеренного климата. В тот же день из тумана раздались звуки ужасных ударов, сопровождаемых треском, скрежетом и плеском огромных волн, вслед за чем снова наступила тишина. Высунув голову из дверей своей каюты, СарториИрвраш поинтересовался у проходящего мимо матроса, в чем дело.

— Берег, — ответил матрос. И решив прояснить ситуацию, сделав скидку на неопытность новичка-чужеземца, добавил: — Ледники.

СарториИрвраш понимающе кивнул. После чего моментально сунул нос в свою записную книжицу, которая в последнее время превратилась у него в дневник.

Человек шел, неся закинутый за плечи мешок. В лохмотьях, наброшенных на его тело, угадывалась военная форма. Он шел по дороге, низко опустив голову.

Его путь пролегал через выжженные джунгли Чвартской возвышенности восточного Рандонана. Много теннеров подряд здесь шли ожесточенные бои.

Человек устал и еле передвигал ноги. Но, несмотря на усталость и дождь, который преследовал его почти всю дорогу, он упрямо шел вперед.

Из зоны пожарищ он вышел к полудню. Дорога привела его на гребень холма, с возвышения которого человек увидел поле с несколькими убогими хижинами. Он вдруг понял, что знает это место. Здесь совсем недавно прошла Вторая Армия. Это была его армия. Сражение было проиграно. Он бежал с поля боя и теперь ненавидел и презирал себя за это бегство. Человек опустился на траву и тяжело заплакал.

Наступала ночь и надо было думать о ночлеге. Генерал Ханра ТолрамКетинет знал, что недалеко отсюда должен быть большой фермерский дом, рядом с которым до сражения был разбит лагерь Второй Армии.

Дом оказался цел, хотя постройки вокруг него были почти полностью уничтожены огнем.

ТолрамКетинет осмотрелся. В распахнутых настежь воротах стойла он увидел два трупа хоксни, сплошь облепленные мухами. В нос ударил резкий запах разложения.

Фреир стоял высоко, но Беталикс уже клонился к западу. Генерал подошел к дому. Сбросив с плеча мешок, он поставил его у порога и пинком ноги распахнул дверь.

— Здесь есть кто-нибудь? — крикнул он на тот случай, если в доме остановился кто-нибудь из его людей.

Ему никто не ответил. И тем не менее обострившееся чутье подсказывало ему, что в доме кто-то есть. В выложенной из камня прихожей он помедлил. Напротив входной двери, у стены, стояли высокие часы с длинным маятником и двадцатью пятью светящимися цифрами. Он шагнул в полумрак коридора и направился к кухне.

Они стояли в кухне. Шестеро фагоров. Они как будто ждали его. Во мраке их глаза светились глубоким розовым светом. Позади двурогих в окне виден был цветник; яркие желтые головки цветов покачивались на ветру. Солнце сквозь цветы падало на белесые шкуры фагоров. Желтые пятна лежали на ссутуленных спинах, на удлиненных скулах.

Когда они двинулись на него, ТолрамКетинет резко вытащил меч из ножен и сразу стал атаковать. У двурогих были копья, но каждый из фагоров, пытаясь первым добраться до человека, мешал остальным. Бой закончился в течение нескольких минут полной победой человека. Осмотрев трупы, он понял, что дрался с отборными солдатами своей гвардии.

Торопливо выбравшись обратно во двор, генерал ТолрамКетинет снова забросил за спину мешок и зашагал по дороге. Он шел к морю.

На рассвете генерал вошел в лес, и деревья обступили его. Дорога на юг превратилась в тенистую аллею, и ТолрамКетинет зашагал веселее. Это были еще не джунгли — их непролазные, перепутанные заросли начинались значительно дальше. У подножия деревьев играли солнечные зайчики, ибо лишь малой толике солнечного света удавалось проникать через листву. Лес напоминал величественное здание с колоннами и столбами невероятной сложности и разнообразия.

Торжественность дождевого леса состояла в том, что он представлялся вошедшему в него чем-то гораздо более вековечным, чем саванна или, скажем, пустыня. На самом же деле это было не так. За 1825 малых лет Гелликонии, составляющих один ее Великий Год, сложный лесной организм мог поддержать свое существование в течение лишь половины этого периода. При ближайшем рассмотрении у каждого дерева в корневище, в ветвях, листве и плодовых коробочках можно было обнаружить особые приспособления, способные, если это понадобится, поддержать существование растения в случае резкой перемены климата — от иссушающей жары до мертвящего холода.

Во всей иерархии леса деревья и травы располагались в строгой упорядоченности, представляющейся случайной только неподготовленному взгляду. Растения, а также населяющая лес живность занимали место, которое они могли бы назвать своим. В этом сообществе лишь иные были редким исключением из правил. Они иногда появлялись в поселках исконных лесных жителей — фагоров, выполняя роль чего-то среднего между домашними зверьками и рабами.

Иногда в фагорских поселениях можно было встретить даже людей. Их крохотные жилища ютились возле хижин фагоров. Эти люди — жалкие, полу нагие и полуголодные — были в основном дезертирами из Второй Армии. С некоторыми из них генерал ТолрамКетинет втихую вел переговоры, надеясь склонить их идти с собой. Некоторых ему удавалось уговорить, но таких было немного. Эти говорили, что хотя они и сыты по горло войной, но жизнь в джунглях еще хуже.

После непродолжительного путешествия маленького отряда собранных ТолрамКетинетом «рекрутов» по почти непроходимому лесу под проливным дождем военные навыки быстро вспомнились, и командование генерала было принято так естественно, словно дисциплина была единственным средством для этих людей обрести душевное равновесие. ТолрамКетинет тоже преобразился. Ничто в его осанке больше не напоминало беженца с передовой, не говорило о недавно пережитом им поражении. Расправив плечи, он двигался быстро и решительно, с уверенностью облеченного властью человека. Из старика он за какие-то часы вновь превратился в молодого полного энергии военачальника. Благодаря переменчивой человеческой природе он стал тем, кем люди хотели его видеть.

Наконец маленький отряд вышел к берегу реки Касол. Воодушевленные успешным переходом, борлиенцы с ходу напали на крохотный речной городок Орделей и захватили его. После такой легкой победы дух отряда поднялся еще более.

Среди кораблей у пристани Орделея был и ледовоз, несущий флаг лордриардрийской ледоторговой компании. Когда город был взят, ледовоз, «Лордриардрийский увалень», попытался бежать, отчалив вниз по реке, но ТолрамКетинет и несколько его бойцов предотвратили это бегство.

Насмерть перепуганный капитан лепетал что-то о своем нейтралитете и дипломатической неприкосновенности, что в Орделее он был по торговому делу, да к тому же у него послание к генералу ТолрамКетинету, которого он должен разыскать и вручить ему это письмо в собственные руки.

— И где же ты собираешься искать генерала? — грозно спросил ТолрамКетинет.

— Наверно, генерал где-то в джунглях, я так думаю…

Когда же к его горлу был приставлен меч, капитан признался, что уже послал платного гонца с письмом к генералу, что, по его мнению, освобождало его от дальнейших обязательств, а действовал он по инструкциям, полученным от капитана Криллио Мунтраса.

— О чем говорилось в этом письме? — потребовал ответа ТолрамКетинет.

Капитан начал клясться, что он ничего не знает о содержании письма, утверждая, что кожаный кошель, в котором находилось послание, был скреплен личной печатью королевы королев МирдемИнггалы. А кто рискнет вмешиваться в дела королевских особ?

— Но ты-то, прохвост, ты, верно, уснуть не мог до тех пор, пока не разнюхал, что в этом письме? Говори, ты, слизняк!

Прижатый к полу перевернутым столом, капитан все-таки признался, что действительно прочитал письмо, но не вскрывал его специально, а оно раскрылось само, случайно. И он, сам того не желая, узнал, что королева королев отправлена королем ЯндолАнганолом в ссылку, в Гравабагалинен; что королева опасается за свою жизнь; что она надеется на помощь ее далекого друга, надеется, что генерал, сражающийся на фронте Западной Войны, сумеет все же благополучно добраться до нее. Королева ждет его и просит Бога защитить ее друга от всех напастей.

Выслушав сумбурный рассказ капитана, генерал ТолрамКетинет вышел из капитанской каюты. Бледный, он стоял на палубе и смотрел на темную воду, шепча молитву, в которой он просил Бога послать ему удачу в любви.

По приказу генерала его воины выбросили помятого капитана на берег, после чего «Увалень» был объявлен борлиенским судном. Они запаслись провизией и на рассвете следующего дня отплыли, взяв курс к далекому океану.

В то время, пока на берегах северного побережья моря Орла, отличающихся мягким климатом, королева МирдемИнггала купалась вместе с дельфинами в море, около невзрачных южных берегов того же моря, там, где оно сливалось с водами моря Скимитара, умирал авернец, победитель лотереи «Отпуск на Гелликонии», по имени Билли Ксиао Пин.

Порт Лордриардри заслоняли от буйства открытого моря острова Лордри, числом в две дюжины, на некоторых из которых построили свои хижины китобои. На других островах большими колониями селились морские игуаны, обитающие также и на отлогом побережье самого материка Геспагорат. Этих гибких и ловких, покрытых бородавчатым панцирем существ, длиной достигающих двадцати футов, часто можно было встретить плывущими в открытом море. С борта корабля ледяного капитана, «Лордриардрийской королевы», Билли часто наблюдал за ними.

Иногда по изменению поведения игуан, по быстроте извивов и подвижности их кишащих тел знатоки могли предсказать изменение погоды у берегов Димариама: приближение тумана или шторма.

Лордриардри был небольшим портом с населением, едва ли достигающим одиннадцати тысяч человек. Своим благополучием порт был целиком обязан семейному предприятию Мунтрасов. Полярный круг лежал совсем рядом, всего в каких-нибудь восемнадцати с половиной градусах. Внутри, за границей этого круга, господствовало царство вечных льдов. Великим Летом Фреир не появлялся над горизонтом. В этих местах его видели только во время Великой Зимы.

От пристани, к которой пришвартовался корабль капитана Мунтраса, к дому капитана Билли везли на волокушах.

Стены комнаты, в которой поместили Билли, были белыми, тщательно оштукатуренными. Окна были занавешены белыми же занавесками. Его снова одолела болезнь, и он почти не вставал с постели. Лежа, он смотрел в окно на деревья, на далекие и близкие крыши, на стелющийся в отдалении белый молочный туман.

Билли знал, что скоро умрет. Но пока он должен был лежать здесь и позволять суровой жене ледяного капитана, Эйви, и его рослой замужней дочери, Имии, ухаживать за собой. С удивлением он узнал, что Имия занимала в городской общине высокое положение. Она была женщиной-врачом.

По прошествии нескольких дней усилия Эйви и Имии возымели действие и Билли немного полегчало. Неподвижность и отсутствие гибкости в суставах прошли, и он снова почувствовал себя почти нормальным человеком. Семья капитана решила воспользоваться его хорошим самочувствием и показать ему Лордриардрийский ледник. Билли отвели к саням, куда усадили, завернув в одеяла. В волокуши была запряжена четверка удивительных рогатых собак, асокинов.

Билли заметил, что манера держаться у капитана резко менялась при появлении его дочери. Друг к другу отец и дочь относились очень нежно, однако создавалось такое впечатление, будто капитан считал, что в присутствии Имии он должен непременно держаться молодцом.

На берегу ледника была сделана остановка, и Мунтрас, а затем и Имия, стали подробно рассказывать Билли о труде работающих здесь ледорубов.

Имия была не только известным в городе врачом, но и женой главного городского судьи. Муж Имии, которого все называли не иначе как Судья, представлял также права города Лордриардри в парламенте столицы — Оишат. Оишат находился от побережья к западу и был расположен на самой границе между Димариамом и государством Искаханди. Процветающий молодой город Лордриардри вызывал у столицы приступы острой зависти, результатом чего были все новые и новые указы по налогообложению, в которых Судья не уставал находить лазейки.

Судья также без труда обходил законы и в местном городском законодательстве, при этом учитывая выгоду клана Мунтрасов. Поминая своего зятя в разговоре, Криллио Мунтрас всегда чуть морщился.

В отличие от своего мужа Эйви обожала зятя и не желала слышать ни единого дурного слова в адрес своих молодых. В то же время по отношению к Диву она всегда была очень сурова.

— Ты должен изменить свое завещание, — без конца повторяла она своему мужу, — и оставить компанию Имии и Судье. Тогда за судьбу дела можно будет не беспокоиться. Если же во главе компании окажется Див, то не позже чем через три года всему придет конец. Наша девочка наделена отличным чувством меры и сумеет отличить верный путь от неверного.

Да, в отличие от Дива Имия была настоящая геспагоратка. Имия всю жизнь провела в родном городе, однако она интересовалась историей и географией и мечтала о путешествиях в южные страны.

Внешне Имия Мунтрас очень походила на отца. Рассказывая Билли о ледяном деле своей семьи, она стояла на льду, крепко упершись в него ногами. В словах ее слышалась нескрываемая гордость.

Высокая ледяная стена, благодаря которой Мунтрас сумел сколотить свое состояние, ярко сверкала на солнце. В лучах Беталикса ледник переливался цветами морской зелени и голубизны, как сапфир.

Билли завороженно смотрел на окружающий ландшафт и вдруг почувствовал, как тоска постепенно наваливается на него. Вирус в его организме размножается с огромной скоростью, и скоро он превратится в неподвижную мумию, похожую на предков фагоров.

Но он ни о чем не жалел. За то короткое время, которое ему было здесь отпущено, он вкусил все прелести настоящей живой природы. И цена, которую он должен за это заплатить, по его мнению, была совершенно справедливой.

Имия рассказывала о том, как работники топорами и пилами вырезают изо льда аккуратные блоки, закрепляют их на лоток-тележку и на ней по деревянным рельсам протяженностью в два километра спускают к порту Лордриардри. На берегу большие блоки распиливаются на малые и грузятся в трюмы кораблей компании. Для сохранения льда блоки покрывают толстым слоем тростника.

Неожиданно Билли почувствовал себя очень плохо. Черты его лица заострились. Имия посмотрела на Билли и покачала головой.

— Давай-ка лучше отвезем Биллиша домой, отец, — сказала она.

— И то верно, — отозвался ледяной капитан, — и то верно.

Генерал ТолрамКетинет, изо всех сил размахивая над головой борлиенским флагом, брел по мелководью навстречу неизвестным кораблям.

Позади него раздавались ободряющие крики его маленького воинства. Людей у генерала было числом двенадцать, во главе их стоял молодой сметливый лейтенант, Гортор-Ланстатет. Борлиенцы находились на узкой песчаной косе. Позади них, на другом берегу темного Касола, начинались джунгли. Их плавание из Орделея — по сути, бегство с поля проигранной битвы — было завершено: на «Лордриардрийском увальне» они прошли всю реку Касол — и пороги, и тихие заводи, где течение было настолько слабым, что со дна к поверхности поднимались ростки тубероуса, источающие запах мертвечины и разложения. Со стороны джунгли казались совершенно непроходимыми: поднявшиеся за короткое время ползучие растения полностью скрыли собой все следы прохода, через который совсем недавно, какие-нибудь полтеннера назад, генерал ТолрамКетинет провел своих солдат безо всяких помех.

В том месте, где река выносила свои коричневые воды в море, из леса выходил зловонный туман, поднимающийся волна за волной по неровным склонам, которыми заканчивался горный массив Рандонанис.

Новые владельцы судна «Лордриардрийский увалень», вытащив из трюмов лед и выбросив его за борт, решили тщательно исследовать корабль, в результате чего обнаружили тайники, полные сиборнельских мушкетов, завернутых против сырости в рогожи и пропитанные маслом. Это был тайный промысел капитана «Увальня», с помощью которого тот компенсировал себе все тяготы и риск, коему подвергался, состоя на службе в ледоторговой компании. Значительно воспрянув духом и вооружившись, борлиенцы пустились в плавание по реке Касол.

Так начиналось их плавание. Сейчас же они стояли на узкой песчаной полоске, протянувшейся, подобно шпоре, от подножия небольшого поросшего лесом островка под названием Киивасиен, отделяющего реку от моря. Темно-зеленый бесконечный туннель, невыносимая вонь, тишина, наполненная только жужжанием немилосердно жалящих насекомых, влажные туманные испарения — все это осталось позади. Впереди маняще голубело море. Море было их спасением, и они смотрели на него во все глаза, прикрыв их ладонями от невыносимого утреннего блеска отраженных солнц.

Спасение явилось как нельзя вовремя. День назад, когда Фреир уже закатился, а Беталикс лишь клонился к закату, когда джунгли являли собой темную пятнистую неясную массу на фоне фиолетового неба, они искали среди гигантских корневищ место, где можно было бы бросить якорь и причалить к берегу. Внезапно из ветвей на головы борлиенцев свалились шесть змей, каждая длиной не менее семи футов. Это были стайные змеи, которые, обладая зачатками сообразительности, всегда охотились вместе. На мгновение команда опешила от ужаса. Стоящий за рулевым колесом вахтенный при виде приближающихся к нему извивающихся невообразимых созданий без раздумий прыгнул за борт, но лишь для того, чтобы тут же быть схваченным грыбой, которая лишь мгновение назад неподвижно лежала на воде, напоминая собой бревно.

Все-таки команда быстро пришла в себя и достаточно легко перебила стайных змей. Однако к тому времени подхваченное течением судно уже вынесло на середину реки в самую стремнину, откуда недалеко было до острых клыков Рандонаниса. Под энергичным командованием ТолрамКетинета «Увалень» начал выворачивать, но беда уже стряслась — корабль бросило течением на подводные камни, о которые сломался руль. В ход пошли шесты, но в устье река стала особенно норовистой, широкой и глубокой, и от шестов не было никакого толка. Когда впереди наконец замаячил остров Киивасиен, у них уже не было ни сил, ни возможности выбирать между Борлиеном по правому борту, Рандонанисом по левому и течением посредине. На счастье, река неудержимо несла «Увальня» на камни у дальней северной оконечности острова. У самого острова течение, завихряясь водоворотами, вдруг решило отвернуть от суши в открытое море. Не теряя времени, борлиенцы схватили кое-какие пожитки и прыгнули за борт.

Ночь не заставила себя ждать. Под нескончаемый, напоминающий отдаленную орудийную канонаду гул прибоя сон не шел. Люди были испуганы, и генерал ТолрамКетинет решил устроить ночевку тут же, на косе, вместо того чтобы сразу пытаться добраться до Киивасиена, до которого, как он знал, было совсем недалеко.

Были назначены смены часовых. Ночь вокруг была полна жизни. В воздухе кружили огромные светляки, проносились крупные, как воробьи, мотыльки с большими, распахнутыми блестящими глазами на крыльях, в отдалении среди зарослей светились, словно угли, глаза хищников. Все это происходило под бурлящий аккомпанемент сливающихся неподалеку двух стихий, в месте встречи которых рождалось адское фосфоресцирование. С тяжким стоном обреченного вода уносилась в безбрежье океана, теряясь в его дремотной необъятности.

Утром в облаках взошел Фреир. Борлиенцы начали подниматься, почесывая места укусов. ТолрамКетинет и лейтенант ГорторЛанстатет кратко обрисовали своим людям картину предстоящего. Взобравшись на горный хребет острова, они смогут увидеть через восточный рукав реки борлиенский берег. Там, через узкую полоску воды, должен был находиться городок Киивасиен, родина знаменитого мудреца ЯрапРомбри и самый крайний восточный оплот их родины, возведенный на берегу небольшой удобной бухточки.

Они взобрались на хребет в самый разгар рассвета; в течение короткого времени восточный берег, скрытый за розовой дымкой, был недоступен их взору. Но потом Фреир поднялся, сияние зари погасло, и они увидели перед собой… зубцы домов с обвалившимися крышами и почерневшие обожженные крепостные стены. Через секунду из уже менее чем дюжины глоток вырвался дружный вздох:

— Город разрушен!

Племена фагоров, вынужденные на время покинуть джунгли (в преддверии муссонов ставшие совершенно непроходимыми), обильно снабжали рандонанские племена вулвурумом. Времена эти были ознаменованы великими откровениями, которыми делились с рандонандцами духи их умерших предков. Изловив в лесах иных, рандонандцы соорудили из бамбука троны, усадили на них своих богов, вышли из леса к порту и за одну ночь сожгли его дотла. От огня не спасся никто. С высоты островного хребта не было видно ни единого признака жизни, за исключением медленно кружащих над развалинами нескольких птиц.

Команда «Увальня» молча спустилась по южному склону хребта и, с проклятиями миновав полосу колючей растительности, вышла на песчаную косу.

Перед ними было открытое море, девственно голубое, за исключением нескольких мест коричневых потеков от принесенного Касолом ила. Длинные валы, исходя белыми пенными барашками на вершинах, медленно и величественно катились к пологому берегу. На западе едва виднелся Пурич, торговый остров, отделяющий море Орла от моря Нармоссета. Довольно скоро из-за Пурича вынырнули четыре корабля — два больших и два поменьше.

Распустив борлиенский флаг, найденный среди прочих чудес в трюмных кладовых «Увальня», генерал ТолрамКетинет ступил в полосу прибоя навстречу кораблям.

Всякий, подплывающий к Гравабагалинену, еще издали видел деревянный дворец — последнее прибежище королевы королев МирдемИнггалы.

О дворце ходили легенды, в которых, в частности, говорилось о том, что в нем обитают духи: будто бы в незапамятные времена на месте деревянной постройки находилась мощная крепость. Во время осады превосходящими силами неприятеля крепость была взята жестоким штурмом, разрушена и стерта с лица земли.

Никто не мог сказать, кто и когда сражался здесь и что являлось причиной войны. Известно было только одно — в битве при Гравабагалинене погибло огромное количество воинов и все они, будто бы были похоронены прямо на месте сражения в неглубоких вырытых наскоро могилах. Тени павших воинов, оказавшиеся вдали от надлежащих земляных октав, не смогли обрести покой и с наступлением темноты бродили вокруг дворца.

И вот теперь во дворце разыгрывалась новая, но теперь уже чисто человеческая трагедия. Одним из главных ее событий было прибытие во дворец короля ЯндолАнганол а, пришедшего на двух кораблях, со многими своими придворными, фагорами, послом Эсомбером и КараБансити, известным анатомом и звездочетом. Они привезли с собой грамоту о разводе.

Королева МирдемИнггала достойно приняла это известие. После официальной части было принесено вино, после чего началась часть неофициальная, во время которой посол Элам Эсомбер, посланник Великого Це’Сарра, сделал попытку проникнуть в покои королевы с намерениями, далекими от деловых или богоугодных, и сразу после этого из Олдорандо было получено известие о том, что дочь тамошнего королевского дома принцесса Симода Тал убита. Это печальное известие было доведено до сведения короля с первыми лучами поднявшегося из-за восточной части горизонта Беталикса, окрасившего в желтый цвет облупляющиеся стены дворца.

Голос короля ЯндолАнганола звучал глухо, когда он, преисполненный бессильной ярости, рвал на себе волосы, взывая к незримому Акханаба.

— Твой слуга припадает пред тобой, о Всемогущий и Единственный. Твоей волей мои армии терпят поражение за поражением. Твоей волей мой сын превратился в дикаря и безбожника, забывшего своего отца. Твоей волей я развелся со своей возлюбленной женой, королевой МирдемИнггалой. Твоей волей наемный убийца направил свой кинжал в сердце моей невесты… Что еще, какие другие испытания ты уготовил мне? Молю тебя, избавь от страданий мой народ. Услышь мои молитвы, о Великий!

Когда король наконец поднялся с колен и надел тунику, бледноликий АбстрогАзенат небрежно заметил:

— Говорят, что наша армия ушла из Рандонана, потерпев там окончательное поражение. Но это ничего не значит, поскольку нет такой цивилизованной страны, которая смогла бы одолеть варваров, с коими сражаться бесполезно — они не признают привычных законов честной войны. Но мы еще вернемся туда, не с мечом, но со словом Господним.

— Крестовые походы, викарий, удел Панновала, а не такого захудалого королевства, как наше.

Поведя под туникой истерзанными плечами, король нащупал в кармане странный прибор, часы с тремя циферблатами, полученные им в Оттассоле от КараБансити. Сейчас, как и когда-то давно, он смотрел на эту вещь только как на знак дурного предзнаменования, но расстаться почему-то не мог.

АбстрогАзенат переложил из руки в руку хлыст.

— Но по крайней мере на одно мы еще способны — возблагодарить Господа за то, что родились людьми, и во все продолжение нашей жизни стараться избегать нелюдей.

С внезапной злостью ЯндолАнганол влепил викарию крепкую оплеуху в левую щеку.

— Занимайся Божьим, священник, а политику оставь мне.

Не запахивая на груди тунику и чувствуя, как кровь, выступившая из ран после недавнего бичевания, впитывается холстом, король быстро поднялся по темной лестнице, ведущей из подземной часовни в залы деревянного дворца. Навстречу ему прыгнул довольный Юлий.

Голова короля пульсировала и раскалывалась от боли, ему начинало казаться, что он слепнет. Но верного рунта он приветствовал ласково и привычно запустил пальцы в его густой мех.

Вокруг дворца на земле лежали густые тени. Король не знал, как ему встречать это утро.

Но тут он увидел ряды фагоров Первого Фагорского, неподвижно застывших в почетном строю, выпятив длинные нижние челюсти и гордо задрав рога. «Сегодня стоило встать хотя бы ради того, чтобы увидеть вот это», — сказал себе король, тоска которого, стискивающая грудь, немного ослабила свою хватку.

Какой бес заставил его совершить глупость и развестись со своей женой? Что за туман опустился на его разум?

Он хотел поговорить с королевой.

Но он также знал, что она не захочет с ним разговаривать и ждет сейчас со своей малолетней дочерью, принцессой Татро, только одного — когда он уберется прочь и заберет с собой своих солдат. Возможно, она уже знает об убийстве Си моды Тал.

Неожиданно остановившись, он быстро обернулся. К нему торопился его новый советник, человек упитанный и шагающий так тяжело, что его мясистые щеки тряслись.

Увидев КараБансити, ЯндолАнганол демонстративно отвернулся. Оттассолец был вынужден забежать вперед короля и маленького фагора, чтобы уже там неуклюже поклониться.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Не выдержав мутного взгляда короля, КараБансити опустил глаза.

— Мне не до тебя, анатом, пойди прочь.

— Сударь, этой ночью я тоже не спал. Хочу выразить вам свои соболезнования по поводу нового несчастья, приключившегося с вами.

— Мне кажется, ты не понял меня, анатом, — у меня дурное настроение и я готов излить его не только перед самим Всемогущим, но и перед тобой, которого всемогущим никак не назовешь — ты понял меня?

— Чем я прогневал вас, сударь?

Король Орел сдвинул брови, став еще больше похожим на пернатого хищника.

— Я знаю, что втайне ты замышляешь против меня недоброе. Говорят, что ты хитрая бестия. Я заметил усмешку в твоих глазах, когда ты явился ко мне, чтобы объявить о смерти принцессы.

— Сударь, если вы не доверяете мне, то для чего тогда назначили своим советником?

КараБансити вздохнул.

Свою жизнь он проживал со вкусом и удовольствием. Он всегда ощущал, что полезен обществу. Он любил свою жену. Он был обеспеченным человеком. Но пришел король и лишил его всего, к чему он прежде был так привязан.

Покорно приняв свою роль, он, будучи человеком чести, попытался исполнять свои обязанности как можно лучше. И вот теперь король объявил ему, что будто бы он тайно плетет против своего сюзерена нити заговора. Королевской непоследовательности и неблагодарности не было предела — но, несмотря ни на что, анатом понимал, что уйти от короля у него нет никакой возможности и остается только одно — покорно следовать за ним в Олдорандо.

Симпатия, которую он только что испытывал к переживающему серьезные жизненные неурядицы королю, исчезла без следа.

— Ваше величество, дело в том… — снова начал он, одновременно поражаясь своей опрометчивости. — Это, конечно же, пустяк, но перед тем как мы отплыли из Оттассола, вы взяли у меня одну вещь, такие необычные часы с тремя циферблатами. Они до сих пор у вас?

— Они здесь, в кармане туники, — ответил король.

— Позволено мне будет попросить эти часы у вас обратно, ваше величество?

— Нет.

Это были слова настоящего Орла.

Они молча смотрели на то, как Юлий роется в кустах у дворцовой стены. После краткого подготовительного обряда, свойственного фагорам, рунт помочился в выкопанную ямку.

Не поворачиваясь к советнику, король неторопливой размеренной походкой двинулся к морю.

«Я просто-напросто жалкий раб», — сказал себе КараБансити и поспешил за королем. Через некоторое время король вдруг заговорил.

— Почти всегда в течение моей жизни Акханаба относился ко мне благосклонно, усыпая мой путь дарами своей доброты. Всегда и во всем у этих даров оказывался более тонкий и глубокий вкус, чем то, что было обещано и представлялось после первой пробы, — всегда за первым днем следовал день второй, за ним третий и так без конца. Чего бы я ни пожелал, я всегда получал больше желаемого.

На своем веку я познал множество поражений и снес немало ударов судьбы, но, по большому счету, ничто из этого не шло вразрез с тем, что я видел для себя как главное желание. Я потерпел поражение при Косгатте — что ж, я вынес из этого урок и одержал победу там же и над тем же неприятелем.

Теперь они шли через рощу деревьев гвинг-гвинг. Не останавливаясь, король сорвал с дерева плод и жадно съел его до кости. Сок стекал по его подбородку. Он раздавил остатки плода в кулаке.

— Сегодня я увидел свою жизнь в совершенно новом свете. Минуту назад мне в голову пришла мысль, что, возможно, все, что мне в жизни было обещано, я уже получил сполна.

Речь давалась королю с большим трудом.

— Может статься и так, что это лето — мое последнее, и в следующем году, когда я тряхну ветвь фруктового дерева, к моим ногам не упадет ни одного плода. Мне уже больше не на кого положиться. Церковь предупреждает нас о скором пришествии времени великого голода. Фаф! — Акханаба похож на сиборнельца, не может думать ни о чем, кроме того, что скоро придет зима.

Они шли мимо невысоких прибрежных утесов, служащих границей между песком пляжа и плодородной землей, приближаясь к тому месту, где королева любила совершать свои морские омовения.

— Скажи мне, советник, — продолжил ЯндолАнганол, внезапно сменив тон на легкомысленный, — если у тебя, безбожника, нет религиозного костяка мира, каким образом ты можешь видеть мои затруднения?

Молча КараБансити отвернулся от него, словно страшась того, что цепкий взгляд короля оставит на его лице отметины. «Ну же, соберись с духом», — подстегнул он себя.

— Так что же? Отвечай, когда тебя спрашивают! Ибо нет у меня больше терпения!

— Сударь, не так давно по просьбе и протекции моего доброго друга я взял к себе в служанки одну молодую девушку. Моей жене и мне приходится заниматься делами многих живых людей, а кроме того, я провожу исследования на телах усопших; я также занимаюсь исследованием строения тел различных животных и фагоров, которых держу в доме в качестве слуг и охраны. Но могу сказать только одно — никто не доставлял мне больше хлопот, чем эта молодая леди.

Я люблю свою жену и могу поклясться в этом. Но то, что я испытываю к нашей служанке, иначе как безумной страстью не назовешь. Она презирает меня, но моя страсть к ней все равно не утихает. Я сам себя презираю, но ничего не могу с собой поделать.

— Ты поимел ее?

— Эх, сударь, я имел ее столько раз, сколько плодов гвинг-гвинг вы отведали за этот год. Но все это был кхмир, а не любовь, сударь, а как только кхмир утихнет — хотя длиться это может и подолгу — как только кхмир утихал, я сразу же ненавидел себя и больше не хотел ее видеть. В конце концов я устроил так, чтобы она больше не жила в нашем доме. Я многое о ней узнал, например, то, что она пошла по стопам своей матери, унаследовав ее профессию, и что из-за нее убили по меньшей мере одного человека.

— Какое все это имеет отношение ко мне? — спросил король, пристально глядя на анатома.

— Сударь, по моему мнению, основополагающей движущей силой вашей жизни была страсть, а не любовь.

Вот вы сказали мне, что Акханаба был благосклонен к вам и усыпал ваш жизненный путь дарами. Иными словами, в своей жизни вы получали все, что хотели, делали все что хотели и теперь желаете, чтобы так продолжалось и дальше. Вы заключаете союз с фагорами, используя их как инструмент своей страсти, не зная того, что фагоры никогда не станут друзьями людей. Ничто не может свернуть вас с этого пути — ничто и никто, кроме королевы королев. Она стоит на вашем пути потому, что только она одна во всем свете смогла подчинить себе вашу любовь, чем завоевала ваше немалое уважение. Ваша ненависть к ней объясняется одним — любовью.

Она стоит между вами и вашим кхмиром. В вас, как и во мне, и как в любом другом человеке, правят два начала — вот только в вас эти начала противостоят друг другу с гораздо большей силой, поскольку и сами вы — человек великий.

И если вы предпочитаете верить в Акханаба, то советую вам взглянуть на вещи так, словно бы Бог путем неудач и несчастий последних дней дает вам знак к тому, что жизнь ваша готова войти в неверную колею. Подумайте и попытайтесь исправить ход своей жизни, пока на это еще есть время.

Остановившись на самом утесе, король и анатом напряженно глядели друг другу в лицо. Последние слова своего нового советника король выслушал молча и с большим вниманием.

— Можешь ты посоветовать мне, каким образом это сделать? Как мне исправить свою жизнь?

— Вот вам мой совет, ваше величество: во-первых, откажитесь от поездки в Олдорандо. Симода Тал мертва. У вас больше нет причин торопиться в столицу ваших врагов. Я говорю вам это как астролог — в Олдорандо вас не ждет ничего хорошего.

Чуть нахмурив брови, КараБансити придал голосу продуманную суровость, с тем чтобы его слова произвели на короля ЯндолАнганола должное впечатление.

— Ваш дворец — вот ваше королевство, тем более сейчас, когда в памяти ваших врагов еще свежа расправа над мирдолаторами. Возвращайтесь в Матрассил.

Ваша правоверная жена здесь, рядом с вами. Встаньте перед ней на колени, попытайтесь вымолить у нее прощение. Порвите грамоту Эсомбера у нее на глазах. Возвращайтесь к тому, кого вы любите больше всего. Не только ваше счастье, но и ваш светлый разум зависит от королевы королев. Отвергните лукавые предложения Панновала!

Быстро моргая глазами, король отвернулся к морю.

— Постарайтесь жить праведной жизнью, сударь. Не нужно больше безумств, даже равных подвигам святых мира сего. Попробуйте завоевать любовь вашего сына; я уверен, что он вернется к вам. Возьмите твердый тон с Панновалом, распустите свою Гвардию и прогоните фагоров, живите со своей королевой, как живут все обычные люди, светло и разумно. Откажитесь от лживого Бога, который ведет вас…

Он зашел слишком далеко.

Мгновенно сорвавшись с места, король бросился на КараБансити. Похолодев от вида нечеловечески исказившегося королевского лица, КараБансити упал на землю как подкошенный. Король выхватил из ножен меч.

— Пощадите, ваше величество! Сегодня ночью я спас вашу королеву от бесчестья и надругательства.

Замерев с занесенным мечом, монарх медленно выпрямился.

— Кто посмел прикоснуться к королеве, когда под одной крышей с ней находился я? Отвечай?

— Ваше величество… — Голос КараБансити дрожал; его щека крепко прижималась к земле и губы тряслись, но то, что он сказал, прозвучало вполне отчетливо: — Вы позволили себе выпить лишнего и крепко уснули. Воспользовавшись этим, посланец Элам Эсомбер пробрался в покои королевы, чтобы изнасиловать ее.

Король глубоко и с присвистом вздохнул. Потом резко вложил в ножны меч. И застыл в неподвижности.

— Ты, простолюдин! Как можешь ты пытаться понять жизнь королей? Никогда я не пойду по уже однажды хоженой тропе. У тебя есть жизнь, но она целиком принадлежит мне, а моей судьбой распоряжается Всемогущий. Не тебе советовать мне. Поди прочь с моего пути! И чтобы больше я никогда тебя не видел. Возвращайся к себе.

Король почти бегом направился к деревянному дворцу.

По его команде Гвардия пришла в движение. По решению короля через час пешим ходом они отправляются в Олдорандо. Его яростный голос мгновенно пробудил весь дворец. Все в нем встревоженно зашевелилось.

Звуки суеты донеслись и до покоев королевы. Застыв посреди своей янтарной комнаты, МирдемИнггала прислушивалась к происходящему. Ее телохранитель стоял у дверей. Мэй ТолрамКетинет вместе с несколькими другими фрейлинами сидела в маленькой комнатке-прихожей, держа на коленях принцессу Татро. Все окна на половине королевы были задернуты толстыми шторами.

МирдемИнггала была облачена в свое излюбленное длинное платье из кисеи. Ее лицо было бледнее крыла птицы-коровы на снегу. Она прислушивалась к крикам мужчин и топоту хоксни, к ругательствам и командным выкрикам, доносящимся снизу. Раз она двинулась к шторам, но потом, словно презирая себя за слабость, отошла от окна. В комнате царила жара, и жемчужины пота выступили на ее бледном высоком лбу.

Сияние двух солнц, объединивших усилия в безоблачном небе, неистово обжигало застывший в неподвижности вельд.

Король ЯндолАнганол наслаждался походом — на лоне дикой природы он чувствовал себя отлично. Ему доставляли радость долгие изматывающие переходы, чередующиеся с краткими привалами. И напротив, посланника Святейшего Це’Сарра, Элама Эсомбера, любителя изысканных наслаждений, такие путешествия только раздражали.

К Олдорандо король и его свита, включающая в себя несколько сопровождающих церковников, подъехала с юга, по Дороге пилигримов, хорошо утоптанной за многие века паломниками, путь которых пролегал через Олдорандо в Святой Панновал.

Город Олдорандо стоял на перекрестии дорог Кампаннлата. Тропы миграции фагоров и несколько укт мади пролегали к востоку и западу совсем недалеко от города. Старая извилистая соляная дорога уходила от города на север к Квизинту и озеру Дорзин. На запад лежал Кейце, угрюмый и невежественный, родина хладнокровных убийц, искусных ремесленников, бродяг и злодеев; к югу от Олдорандо начинался Борлиен — дружественный и родственный, родина еще больших злодеев, чем уроженцы Кейце.

В тот момент, когда король ЯндолАнганол ступил на земли Олдорандо, эта страна вела собственную войну с варварами, очень напоминающую войну самого Борлиена в Рандонане. Война Олдорандо с Кейце была развязана как из-за неспособности самого короля Сайрена Станда вести переговоры и решать дела мирным путем, так и по причине отвратительного характера самих кейце.

Оказавшись перед фактом уничтожения Второй Армии, король ЯндолАнганол заключил союз с кланами кейце, что многими расценивалось как проявление трусости. Для того чтобы скрепить достигнутый договор, в холмы, где находились кейце, были отправлены караваны с грузом зерна и вероника.

Что касается самих кейце, то они не придавали подобным договорам серьезного значения и, давно привыкшие к постоянной войне на несколько фронтов, смотрели на мир как на нечто временное и непрочное. Воспользовавшись передышкой, они занялись обычным делом, под чем подразумевались охота, междоусобица и кровная вражда, а также гончарное ремесло — кейце были искусными гончарами и их горшки и кувшины славились на весь Кампаннлат. За свои кувшины кейце выменивали у мади ковры. Кроме того, этот народ не брезговал разбоем и воровством, знал, где можно отыскать в земле драгоценные камни, и старался ублажать своих малосимпатичных нескладных женщин, на что также уходило немало времени. Война на несколько фронтов, с Борлиеном и Олдорандо, то вспыхивающая с большей силой, то затухающая, оказала на кланы кейце благоприятное влияние — разрозненные племена сплотились и научились действовать совместно.

Каким-то чудом не перессорившись во время бурного празднования своей победы — приуроченного к дележу дара ЯндолАнганола и перекладыванию его в разнообразную более мелкую тару, — главный клан кейце, самый могущественный и многочисленный, выбрал своим верховным вождем могучего и тупого здоровяка по прозвищу Скрумппабовр. В качестве жеста доброй воли в знак своего восшествия на столь почетный пост Скрумппабовр объявил великую резню всех живущих на землях кейце олдорандцев. Подобная забава на местном диалекте называлась «развесить на кольях».

Следующим великим деянием Скрумппабовра было восстановление ирригационных сооружений на юге края и заселение тамошних деревень. Для того чтобы претворить свой план в жизнь, он предложил фагорам, терпящим гонения в Олдорандо, Куайне и Рандонане, поселиться на этих землях. В обмен на рабочие руки вождь кейце гарантировал фагорам избавление от крестовых походов, столь популярных в Олдорандо. Будучи язычниками, кейце не видели причин притеснять фагоров, по крайней мере до тех пор, пока те пристойно себя вели и не засматривались на женщин кейце. Новость эта пришлась по душе королю ЯндолАнганолу. Видя, как, другие страны повторяют его действия, он убеждался в том, что силен на ниве дипломатии.

Что касается Берущих, то те были менее довольны. Берущие были воинами-священниками Священной Панновальской Империи, обладающими широкой сетью агентов и соглядатаев во всех странах из числа тех, кто считал себя частью Империи. Говаривали, что Киландр IX в дни своей молодости тоже был Берущим.

Однажды ночью небольшой, но отлично обученный отряд конницы Берущих, выехав из столицы Олдорандо, совершил отчаянный набег на уютно расположенный в холмах Ахейце, считающийся столицей Кейце, а по сути дела — большую деревню, вырезав там в одночасье около тысячи фагоров, а заодно с ними отправив на тот свет и несколько кейце.

Однако Берущие рано праздновали победу. На обратном пути в Олдорандо они угодили в засаду, хитро устроенную Скрумппабовром, и были перебиты в бою или взяты в плен и потом все равно казнены самыми садистскими и изощренными способами. В Олдорандо вернулся только один из Берущих, скорее ходячий мертвец, чем живой человек, который и поведал всю историю. В задний проход Берущего кейце искусно воткнули тонкий бамбук, вышедший наружу у правой ключицы. Именно это и называлось «развесить на кольях».

Известие о кошмарной выходке варваров дошло до ушей короля Станда. Немедленно он объявил о начале священной войны с Кейце и назначил хорошую цену за голову Скрумппабовра. С начала священной войны с обеих сторон было пролито немало крови, хотя и приходилось признать, что потери Олдорандо были несравненно большими. В данный момент больше половины армии Олдорандо, в которой никогда не служило ни одного фагора, рыскало по поросшим шоатапракси холмам Кейце в погоне за неуловимыми коварными племенами.

Король Станд очень быстро потерял всякий интерес к войне. После гибели своей старшей дочери, Симоды Тал, он заперся у себя во дворце и редко показывался на людях. Услышав о том, что к его столице приближается король ЯндолАнганол, Станд немного приободрился, да и то только усилиями своих советников, жены — королевы-мади, и оставшегося единственного ребенка, младшей дочери, Милуи Тал.

— Как мы встретим этого великого короля, Станд, дорогой? Чем бы нам развлечь его? — вопрошала своим певучим голосом королева Базкаарнет-она. — Я, твоя бедняжка, создание-цветок, очень слаба, и ты должен принять решение сам. Хочешь, я спою королю Орлу песни Пути?

— Честно признаться, лично мне этот человек безразличен. Он дикарь, и его край — оплот варваров, — отозвался муж королевы-мади. — Король Орел ведет с собой своих гвардейцев-фагоров, поскольку у него нет денег, чтобы нанимать солдат-людей. Если у нас хватит выдержки вынести присутствие этой зловонной толпы в нашем городе, возможно, не мы их, а они нас развлекут своими животными выходками.

Жаркий климат Олдорандо не располагал к активности. Взрыв на горе Растиджойник положил начало извержению сразу нескольких вулканов, составляющих цепочку в гористой стране Кампаннлата. Насыщенный парами серы пепел укрыл землю отравленным покрывалом. В ознаменование визита своего кузена король Станд неохотно велел развесить на улицах своего города флаги, но в безветренном воздухе полотнища висели безжизненно, не только не создавая атмосферы праздника, но еще более углубляя отчаяние.

Что касается короля Орла, тот сгорал от переполняющего его энергичного нетерпения. Переход из Гравабагалинена занял почти целый теннер. Сначала дорога шла через лёссовые равнины с фермами, потом через пустоши и необитаемую местность. ЯндолАнганол торопился, и как бы быстро ни скакали хоксни, он все равно был недоволен. Все жаловались на излишне быстрый темп, взятый королем, но только не солдаты Первого Фагорского.

Дурные новости поспевали за королевским караваном. Неурожай и голод свирепствовали в королевстве; свидетельств этого не приходилось искать — они бросались в глаза повсюду. Вторая Армия не просто была разбита — она так никогда и не вышла из джунглей. Те горстки людей, что выбрались из непроходимого леса, разбрелись по домам, поклявшись, что никогда больше не встанут под знамена короля. Уцелевшие батальоны фагоров растворились в джунглях.

Новости, приходившие из столицы, тоже не поднимали настроения. Верный союзник короля, архиепископ БранцаБагинат, писал, что в столице наблюдается брожение, что бароны грозятся взять власть в свои руки и править именем скритины. Архиепископ заклинал короля действовать со всей осмотрительностью и как можно скорее.

Королю нравилась походная жизнь, нравилось жить тем, что давала охота, он отдыхал в ночных бивуаках, терпеливо переносил дневную жару и нестерпимый солнечный блеск и не вспоминал о том, что у побережья, объятого муссоном, теперь дышится свободнее. Казалось, что переживания придают ему новые силы, а его жизни — особую остроту. Его лицо похудело и заострилось, стало напряженным, свой нрав он больше не сдерживал.

Энтузиазм же Элама Эсомбера убывал с каждым днем. Выросший в Панновале в подземном особняке своего отца, он неуютно чувствовал себя под открытым небом на лоне природы и мало удовольствия получал от длительных скорых маршей. Время от времени посланник Святейшего Це’Сарра останавливался и категорически требовал привала, зная, что на его стороне будут все придворные из свиты — хилые и тщедушные.

С наступлением сумерек на глянцевитой траве раскрывались лепестки сочных поблескивающих цветов, столь привлекательные для ночных мотыльков, перекликались какие-то птицы, без конца повторяющие две однообразные звонкие металлические ноты.

После того как лёссовые равнины остались позади, они углубились в край практически необитаемый, в котором за несколько дней пути человеческое поселение встретилось им всего только раз. На привале свита бросалась в тень под сень раскидистых денниссов, чья листва шелестела под порывами ветра. Из подземного материнского корневища деннисса произрастало множество стволов, и совсем молодых, и древних, но все они одинаково тянулись вверх, выпячивая во все стороны ветви, словно костистые локти.

— Какая сила занесла нас сюда, Яндол? — вопрошал Эсомбер. — Куда мы так спешим? В такую жару любой повод для спешки покажется смехотворным. Для чего так торопиться, ведь в Олдорандо тебя вряд ли ожидает что-то иное по сравнению с тем, что ты оставил недавно в Гравабагалинен?

Положив поудобнее ноги, посланник взглянул на уверенного в своей цели и спокойного короля снизу вверх и удивленно поднял бровь.

Король Орел расположился неподалеку от посланника, но в отличие от того не лежал, а сидел неподвижно на корточках. Внезапно учуяв слабый запах дыма, он зорко оглядел горизонт в поисках источника запаха. Время от времени он поднимал с земли небольшие камешки и бросал их в пыль перед собой.

Несколько королевских капитанов, среди них королевский оружейник, не смея сесть в присутствии монарха, стояли в отдалении, облокотившись на копья. Кто-то курил вероник, кто-то дразнил Юлия, подталкивая его древком копья.

— Причина для спешки только одна — мы должны добраться до Олдорандо как можно скорее.

Король говорил так, как человек, вещающий непреложные истины и уверенный, что ему не станут возражать. Но Эсомбер не считался с этим.

— Мне и самому охота взглянуть на этот пыльный городишко, в особенности тянет отмокнуть в его знаменитых на весь свет горячих источниках, если они еще не пересохли, — я многое отдал бы сейчас за то, чтобы полежать в горячей ванне минут триста. Но даже мое нетерпение не заставит меня всю дорогу до ванны бежать. В Панновале ты был другим. С тех пор ты сильно изменился, Ян, — куда делся тот веселый нрав, вот что мне хотелось бы знать?

Король с силой швырнул камешек в землю.

— Борлиену необходим союз с Олдорандо, иначе говоря, с Сайреном Стандом. Анатом и астролог, тот, что принес мне часы с тремя циферблатами, говорил, что в Олдорандо мне делать нечего. В тот же миг я понял, что именно это я и должен сделать — я должен пойти в Олдорандо. То же самое говорил мне и отец. Его последними словами перед смертью (а ведь он умер у меня на руках) были: «Иди в Олдорандо». Теперь, когда этот глупец ТолрамКетинет потерял Вторую Армию в Рандонане, мне ничего не остается, как искать союзников в Олдорандо. Судьбы Борлиена и Олдорандо всегда шли рука об руку.

Последний камешек король Орел швырнул особенно сильно, словно поставив им в споре последнюю точку.

В ответ Эсомбер промолчал. Сорвав травинку, он сунул ее в рот и принялся посасывать, внезапно смутившись под пристальным взглядом короля.

Еще через несколько секунд король упруго вскочил на ноги и помахал руками в воздухе, разминаясь. Потом топнул ногой в землю.

— Вот стою я. И пока я буду попирать эту землю, ее сила будет питать мое тело. Я — соль земли Борлиена. Я — сила моей страны.

Подняв руку, он стиснул ладонь в кулак.

Рядом, прямо на солнце, как исхудавший скот стояли фагоры, не выпускающие из рук мушкеты. Несколько двурогих переворачивали камни и разламывали трухлявые пни, чтобы найти в них грабов и улиточников, которые тут же поедались прямо живыми. Другие фагоры стояли совершенно неподвижно, лишь редко поматывая головой или дергая ухом, чтобы отогнать мух. Кусачая летучая мерзость жужжала всюду. Чувствуя непонятное волнение, Эсомбер поднялся и сел.

— Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать, но если это развлекает тебя, то с моей стороны нет никаких возражений, — сказал он сухо.

— Пускай это поможет тебе получше понять таких людей, как я, — проговорил король, критически обозревая горизонт. — По каким бы причинам я ни отказался от королевы МирдемИнггалы, все равно она осталась моей. И если бы я, к примеру, узнал, что ты, Элам, позволил себе какие-то вольности с королевой, пытался вломиться к ней в покои, пока я спал, тогда я, невзирая на нашу дружбу, убил бы тебя без жалости, а после отрезал бы твоего дружка и повесил на дереве на корм птицам.

Король замолчал. Некоторое время ни он, ни посланник не двигались с места. Потом Эсомбер встал и прислонился к стволу деннисса. Его смазливое худое лицо покрылось смертельной бледностью.

— Я просто хотел узнать, тебе никогда не приходило в голову, что эти твои фагоры, которых ты вооружил сиборнельскими мушкетами, могут испугать своим видом таких простых парней, как я? Что Сайрен Станд не обрадуется, увидев такое чудо в своем городе? Ты никогда не думал, что со временем можешь стать сам похожим на своих фагоров? Здесь есть чего испугаться, верно?

Король медленно обернулся, на его лице не было ни тени интереса к заданным вопросам.

— Смотри.

Внезапно в его глазах мелькнуло выражение глубочайшего презрения и тут же он, глубоко с шумом вздохнув через ноздри, сорвался с места и бросился вперед. На пути короля параллельно земле лежал ствол поваленного дерева на высоте почти четырех футов от земли. Собравшись, король грациозно перемахнул через ствол, исполнив великолепный, почти звериный прыжок. Развернувшись, он разбежался и перепрыгнул дерево обратно, приземлившись почти рядом с Эламом Эсомбером.

Король был почти на голову выше посланника. От неожиданности Эсомбер схватился было за рукоятку меча, но потом, опомнившись, опустил руки и неловко замер. Король смотрел на него с улыбкой.

— Мне двадцать пять, я в отличной форме и на земле я не боюсь ни человека, ни фагора. Мой секрет в том, что я всегда исхожу из обстоятельств. Олдорандо — не более чем одно из обстоятельств на моем пути. Я планирую свои действия, сообразуясь с ними, и из них черпаю силы… Не зли меня, Эсомбер, и никогда не зарься на то, что принадлежит мне, — это священно. Для тебя я — одно из твоих обстоятельств. Противоположное — неверно.

Посланник слегка кашлянул и выдавил из себя бледную улыбку.

— Ты силен, ловок и отлично подготовлен ко всему, настолько, что это просто ужасно, — я убедился в этом. Всемогущий свидетель — я завидую тебе. Досадно, что я и мои викарии, люди, проводящие дни в основном в размышлениях и теоретической деятельности, подготовлены физически гораздо хуже, и потому, конечно, неумышленно, задерживаем тебя в пути. Я часто задумываюсь о том, что молитвы редко когда идут на пользу мускулатуре. Знаешь, мне только что пришла в голову отличная мысль: что, если тебе с небольшой свитой и твоими излюбленными зверями двинуться вперед, со всей той головокружительной скоростью, на которую ты способен, а мы последуем за тобой в хвосте, поспешая так, как можем? Что скажешь?

ЯндолАнганол взглянул на посланника, сохраняя непроницаемое выражение лица. Потом сильно поморщился.

— Хорошо. Края здесь малообитаемые и мирные, но если что, вам придется защищаться самим. Разбойники редко делают скидку викариям. Помни о том, что везешь мою грамоту с разрешением на развод.

— Езжай вперед, если хочешь, дорогой Ян, и не волнуйся ни о чем. Я доставлю твою грамоту Це’Сарру вовремя и в сохранности.

Взмахнув рукой, посланник выставил ее перед собой для прощального рукопожатия. Рука его так и осталась висеть в воздухе — король не обратил на нее никакого внимания. Вместо этого он, круто повернувшись, свистнул к себе Юлия. Потом крикнул выступать командирше-гиллоте Гххт-Мларк Чзахн. Быстро построившись, колонна нечелов пришла в движение и вскоре исчезла в клубах пыли; следом за ней выступили члены королевской свиты, но рядами уже менее стройными. Вскоре Элам Эсомбер и его викарии остались под сенью деннисса одни. Вокруг воцарилась тишина. Королевский караван исчез, слившись со степью. Раскаленный парой солнц воздух звенел от жары.

Два дня спустя король остановился совсем недалеко от Олдорандо — всего в двух милях от города. Ветер нес по степи клочья дыма от недалекого пожара.

Встав в тени древнего каменного идола, одного из тех, что встречались в степи во множестве, король долго смотрел вперед. Сгорая от желания добраться наконец до места, он все же медлил, заставляя себя размышлять, задумчиво водя пальцем по грубому изъеденному ветрами и непогодой знакомому рисунку, высеченному на камне, — два концентрических круга один в другом, соединенные извилистыми линиями. Он вдруг задумался о том, что мог означать этот идол и рисунок на нем; но поскольку подобные загадки никогда не завладевали его мыслями надолго, король быстро вернулся к проблемам настоящим. Он думал о том, что ждет его в Олдорандо.

До города оставалось не более чем две мили, но ни одной постройки еще не было видно. Все, что лежало впереди, было низкими, совершенно выветренными, волнообразными холмами, началом подножия того, что дальше превращалось в горы Квизинта, образующие прочнейший хребет материка. Прямо перед королем местность пересекал укт, протянувшийся от одной стороны горизонта до другой.

Цвет тропы мади был совсем не зеленым, как того можно было ожидать, а рыжевато-коричневым. Там редко попадались большие деревья, в основном кустарник и циклады, густо оплетенные и опутанные ползучим мантлом, цветущим яркими кричащими бутонами, — мантлом, семена которого вечные странники жевали прямо на ходу.

Укт был шире любой протоптанной человеком дороги. Но ни один человек никогда не пытался путешествовать, следуя маршруту укта. Несмотря на постоянное опустошительное действо, производимое над растительностью укта арангами и флебихтами, он оставался практически непроходимым. Племена мади шли сами и вели своих животных только вдоль внешних краев тропы. Таким образом недочеловеки бессознательно расширяли укт, разбрасывая на своем пути семена и оставляя кал. Год за годом, медленно, тропа превращалась в протянувшуюся через континент лесную полосу.

Не везде ширина этой полосы была одинакова. Там, где почва была подходящей, ровный как стрела покров леса отмечался буграми чужеродной растительности, вроде шоатапракси, похожей на клочья старой невыпавшей шерсти на шкуре животного во время, линьки. Мади либо обходили острова молодого кустарника, либо проламывались прямо через них, оставляя за собой бреши, быстро затягивающиеся новой свежей порослью.

То, что возникло стихийно, стало привычным и непременным атрибутом. Бывало так, что некоторые виды бабочек и мелких животных, обильные с одной стороны укта, не встречались на другой его стороне. Многие птицы, грызуны и смертоносные золотистые змеи с некоторых пор обитали только в укте, никогда не пытаясь выбраться куда-то за его пределы и передвигаясь по материку, следуя только его полосе. Известно было два или три вида проказливых иных, живущих только в тропах мади.

Людьми укт воспринимался только как преграда на пути, досадная или же полезная с точки зрения предохранения себя от вылазок неприятеля, в зависимости от обстоятельств. Так, северная граница между Борлиеном и Олдорандо была отмечена полосой укта.

Но сейчас эта граница была охвачена пламенем.

Излившаяся из недавно проснувшегося вулкана лава, добравшись до укта, положила начало стихийному бедствию. С высоты казалось, что огонь ползет по укту словно по запальному шнуру.

Фейерверк сопровождался шумом и грохотом. Народ высыпал на улицы. Во всех святых местах города шли службы.

Так жители Олдорандо отмечали помолвку короля ЯндолАнганола и принцессы Милуи Тал. Событие повсеместно было воспринято с энтузиазмом как отличный повод для гуляний и народ пользовался им от души.

То, что теперь младшая сестра оказалась обрученной с человеком, бывшим ранее женихом старшей сестры, казалось всем событием пикантным и увлекательным. Представление обещало быть захватывающим. Похотливые рты вели разговоры о том, как давно у принцессы были первые месячные и каковы сексуальные обычаи мади. Живет ли все племя друг с другом без разбору или все же мади моногамны? И, как обычно, в этом вопросе не было единого мнения.

ЯндолАнганол, как жених, получил всеобщее одобрение.

С точки зрения горожан, король Борлиена подходил на роль жениха во всех отношениях: он был достаточно зрелым, но в то же время вполне сильным и энергичным мужчиной. Его теперешняя невеста была младше его собственного сына, но в браках династических такое встречалось сплошь и рядом, а невероятное количество детей, занимающихся проституцией у Восточных ворот и в Уйдоке, приучило олдорандцев смотреть на эти вещи просто.

Как в конце концов выяснилось, и к фагорам горожане были более терпимы, чем думал дворец. Конечно, Олдорандцы знали о тех временах, когда их народ вел с фагорами страшные войны. Но те ужасные времена давно уже минули. Войны с фагами отошли в историю — двурогие притихли и присмирели, не собирались больше в бесчисленные полчища и потеряли свой воинственный пыл. Благодаря государственной политике в Олдорандо фагоры стали редкими гостями. То, что сейчас можно было увидеть в Парке Свистуна, где квартировался Первый Фагорский, людям очень нравилось, ибо любое новшество вносило разнообразие в их серое существование. В некотором роде фагоры короля Анганола приобрели в городе популярность.

Короче говоря, ничего из того, чем отличался бодрый борлиенский сосед, не было в скучном роскошестве короля олдорандцев.

Никогда не отличавшийся решительностью и твердостью духа, король Станд теперь проклинал тот час, в который он дал согласие на брак своей младшей дочери. Теперь все свое раздражение он срывал на королеве, Базкаарнет-она, которая также благословила молодых.

Базкаарнет-она была простой женщиной. Не питая особой симпатии к расе фагоров, она все же всегда с тревогой прислушивалась к барабанам крестовых походов, понимая, что насилие легко может перекинуться и на ее собственный народ, который в Олдорандо также не пользовался особой популярностью, и случаи гонения в отношении них были не так уж редки. Поэтому она считала, что человек, взявший под свою защиту фагоров, скорее, чём кто-либо другой, будет ласков и внимателен с ее единственной оставшейся в живых дочерью.

Кроме того, Базкаарнет-она были известны планы мужа выдать принцессу Милую за панновальского принца Тайнца Индредда, противного толстяка, годами много старше короля ЯндолАнганола. Тайнц Индредд ей не нравился совершенно. Ей противна была сама мысль о том, что ее красавица дочь скроется навсегда в сумрачных недрах Панновала, подземного города, расположенного под горой Квизинт. Такая судьба ни в коем случае не подходила мади, даже если ее кровь наполовину разбавлена человеческой. Король ЯндолАнганол и Матрассил казались ей куда лучшим вариантом.

Таким образом оказалось, что согласия в семье Стандов нет. Сайрен Станд искал выход своим эмоциям. Внешне король казался вполне доброжелательным и спокойным. Он пригласил короля ЯндолАнганола обсудить все вопросы, связанные с процедурой бракосочетания, которая намечалась уже на ближайшее время. Короли встретились в зале, где под потолком колыхались огромные опахала, где цвел в горшках вулус, где на стенах вместо окон в панновальском стиле были развешаны коврики мади.

Вместе с королем присутствовали его жена и советник по религии, долговязый худой человек с унылым сплюснутым по бокам лицом. В продолжение всего разговора советник стоял в сторонке, ничего не говорил, а только переводил свой рыбий взгляд с одного действующего лица на другое.

Король ЯндолАнганол явился облаченным в полную униформу главнокомандующего в сопровождении одного из своих капитанов, старого закаленного воина, пребывающего в некотором замешательстве от своей новой дипломатической роли.

Разлив по бокалам вино, король Сайрен Станд предложил один из бокалов королю ЯндолАнганолу.

Последний отверг угощение кратким жестом руки.

— Ваш виноград чудесен, ваше величество, но в последнее время от вина меня что-то стало клонить в сон.

Король Сайрен Станд сделал вид, что не понял намека.

— Дорогой монарх, в первую очередь хотелось бы решить, как мне кажется, главный вопрос в процедуре бракосочетания. Как мы все хорошо помним, когда вы собирались сочетаться с Симодой Тал, у нас была договоренность, что церемония будет проходить в Олдорандо. На этом основании мы, родители принцессы, а также присутствующий здесь представитель Церкви, изъявляем желание, чтобы ваша теперешняя свадьба также проходила в Олдорандо, на сей раз под патронажем Святейшего Це’Сарра, который вскоре почтит нас своим визитом.

— Но насколько я знаю, сударь, не далее как вчера вы недвусмысленно заявили, что были бы рады, если бы я уже сегодня покинул вашу столицу.

— Вы не совсем верно поняли меня. Речь шла не о вас, а о ваших дрессированных животных, оскорбительных для нашего города, от которых мы действительно хотели бы поскорее избавиться.

При этих словах король Сайрен Станд выразительно посмотрел на унылое лицо церковника, словно ища у него поддержки.

— Хочу уверить вас, что сами вы можете оставаться гостем в моем дворце сколько захотите. Я обещаю, что бракосочетание пройдет с надлежащей роскошью и навсегда останется в памяти моих подданных.

— Можно рассчитывать на то, что Це’Сарр прибудет сюда не позже чем через три дня?

— Его посланцы уже тут. По моим расчетам, в настоящее время Святейший движется мимо озера Дорзин. Но уже завтра мы ожидаем прибытия других почетных гостей, например, панновальского принца Тайнца Индредда. Уверяю вас, дорогой брат, что ваша свадьба станет знаменательным событием, которое запечатлится в истории нашей Империи.

Понимая, что король Станд пытается выгадать время и добиться тем самым над ним каких-то преимуществ, ЯндолАнганол вместе со своим капитаном удалились в другой конец зала, для переговоров. В его собственные планы входило покинуть столицу Олдорандо как можно скорее, прежде чем в ход будет пущено очередное коварство. Но для того, чтобы отправиться тотчас же и со всей возможной скоростью, ему нужен был корабль, который можно было получить только у короля Сайрена Станда. Кроме того, торопиться заставлял спрятанный в комнате оружейника Фарда Франтила СарториИрвраш. Он лежал там связанный, с кляпом во рту и находился, по всей видимости, на грани удушья.

— Насколько мы можем быть уверенными, что святейший Це’Сарр не откажется исполнить для нас обряд бракосочетания? Вряд ли он ведет службу сам, ведь он уже давно старик, и ему уже трудно проводить подобные церемонии.

Сайрен Станд надул губы.

— Его святейшество, конечно, не молод, но достаточно бодр. Его возраст почтенный, но силы еще не покинули его. И я бы не назвал его стариком, по крайней мере глубоким старцем. Само собой, по каким-либо причинам он может не пожелать сочетать вас браком лично или вообще возражать против вашего с моей дочерью союза, например, на основании того, что Борлиен по-прежнему продолжает привечать на своих землях фагоров и игнорирует священную традицию крестовых походов. Лично я не придерживаюсь в этом отношении каких-либо догм; но окончательное мнение мы сможем услышать только лично из уст его святейшества.

Лицо ЯндолАнганола сделалось багровым. Он еле сдерживал себя.

— По моему мнению, есть все основания полагать, что наша религия, самым горячим приверженцем которой я являюсь, родилась с простого поклонения фагорам. Верование это зародилось в ту пору, когда люди и фагоры находились на более низкой, примитивной, ступени развития. Сейчас церковники тщательно скрывают этот факт, но, судя по сохранившимся рисункам, в свое время Всемогущий удивительно напоминал фагора. С тех пор прошло много веков, и образ Бога изменился, но тем не менее факт остается фактом. Да, сегодня люди и фагоры находятся на разных ступенях развития, но, однако, мы все должны знать и помнить нашу историю — тем более это относится к Церкви. Ведь при умелом и хорошем обращении с сегодняшними двурогими они могут быть очень послушными и понятливыми — это я знаю из своего собственного опыта.

Сайрен Станд повернулся к своему советнику-церковнику, опять ища у того поддержки. Церковник заговорил глухим, но уверенным голосом:

— По мнению Церкви, подобное вряд ли покажется убедительным его святейшеству Це’Сарру, который скорее всего сочтет слова короля Борлиена ЯндолАнганола богохульством, направленным на подрыв основ спокойствия его правления.

— Вот именно, — подхватил Сайрен Станд. — А кроме того, подобное вряд ли покажется убедительным любому из нас, брат мой. Однако ж, если ты решишь держать свое мнение при себе, Це’Сарр скорее всего обручит тебя с моей дочерью без всяких осложнений.

Итог встрече был подведен очень быстро. Оставшись наедине со своей женой и советником, Сайрен Станд, потирая руки, заметил:

— Теперь ему ничего не остается, как дожидаться Це’Сарра. У нас есть три дня для того, чтобы сделать все, чтобы свадьба не состоялась. Нам нужен СарториИрвраш. В обиталище фагоров в Парке Свистуна его нет — там уже искали. Значит, он еще во дворце. Сегодня же мы обыщем флигель короля Яндола, осмотрим там каждый угол.

Советник-церковник коротко прокашлялся.

— Не все ясно с этой женщиной, Оди Джесератабхар, что прибыла сюда вместе с СарториИрврашем. Сегодня утром она, обнаружив исчезновение своего спутника, очень встревожилась и попросила убежища в посольстве Сиборнела. По моим сведениям, она адмирал флота и в посольстве ее приняли не лучшим образом. С ней вполне могут обойтись как с дезертиром и предателем. Но для нас она уже потеряна.

Сайрен Станд налил себе еще вина.

— Мы сумеем обойтись и без нее.

— Церковный стряпчий недавно сообщил мне еще об одном обстоятельстве, которое может оказаться на руку вашему величеству, — продолжал вещать ровным голосом священник. — Грамота с разрешением на развод короля Яндол-Анганола и МирдемИнггалы по сию пору находится в руках посланца Элама Эсомбера. Хотя и король и королева подписали документ, разведенными они станут только тогда, когда грамота физически окажется в руках у Це’Сарра. Этот закон был принят для того, чтобы исключить поспешность и необдуманность в заключении династических союзов. Так что в настоящее время король ЯндолАнганол еще является мужем королевы королев. Но, как я догадываюсь, он не знает об этом законе и думает, что он уже свободен.

— Значит, пока он не может жениться?

— Да, до тех пор, пока все условия соответствующего закона Панновальского Права не будут соблюдены в точности.

От удовольствия Сайрен Станд хлопнул в ладоши и рассмеялся.

— Чудесно. Замечательно. Он не знает, что у него связаны руки.

— А как же ваше желание получить Борлиен в союзники, ваше величество? — слабым голосом спросила королева.

Король пренебрежительно взглянул на свою супругу.

— Дорогая, сейчас у нас другая задача — мы должны остудить пыл нашего дорогого Яна, обесчестить его и ослабить его позицию, и тогда Матрассил отвергнет его сам. Мои агенты доносят о продолжающихся беспорядках в столице Борлиена. В этих обстоятельствах я могу выступить в качестве спасителя Борлиена и взять правление обоими королевствами в свои руки, так, как было когда-то в древности, когда Борлиен был всего лишь провинцией Олдорандо. История часто возвращается вспять, разве ты не знала об этом, дорогая?

Что касается короля ЯндолАнганола, тот отлично осознавал сложность своего положения. Но всякое отчаяние и растерянность в нем немедленно исчезали, стоило ему вспомнить то зло, которое причинил ему король Сайрен Станд. Он то и дело вспоминал, как утром, обнаружив обезглавленное тело Юлия на кровати, он, едва придя в себя, вышел в коридор и наткнулся там сначала на голову Юлия, а потом на труп солдата-борлиенца — стражника, охранявшего его покои. Лицо солдата было почти полностью срезано жестоким и искусным ударом меча. От вида окровавленного тела его вырвало. В течение всего дня, этого и последующего, он чувствовал себя нездоровым. Во дворце царила невыносимая жара, но его тело трясло от озноба.

После известного разговора с Сайреном Стандом король Борлиена отправился в Парк Свистуна, где собравшаяся небольшая толпа зевак приветствовала его радостными криками. Проведя немного времени со своими фагорами-гвардейцами, король почти успокоился.

Он начал с того, что с особенной тщательностью осмотрел все постройки, отведенные для жилья двурогим солдатам. Командиры фагоров следовали за ним неотступно. Один из павильонов специально предназначался для приема гостей и имел приличную обстановку. Верхний этаж павильона представлял собой обычные жилые комнаты.

— Сегодня же сюда переселюсь, — сказал король ЯндолАнганол.

— Это место будет вашим, король. Ни один человек из Хрл-Дрра-Нхдо не войдет сюда.

— Фагоров здесь тоже быть не должно.

— Фагоров не будет.

— Вы будете стеречь эти покои пуще глаза.

— Понимаем и повинуемся.

Король ЯндолАнганол не удивился тому, что верховная командирша фагоров назвала Олдорандо его старинным именем, употребляемым двурогими много веков назад, поскольку знал об их отличной генетической памяти. К старинной манере разговора двурогих он тоже давно привык.

Когда король Орел в сопровождении четырех фагоров шел через парк, земля содрогнулась. В Олдорандо землетрясения были весьма часты. Со дня прибытия сюда Орла это был уже второй случай. Вскинув голову, он в нетерпении взглянул через площадь Лойлбрайдена на дворец, вообразив, как землетрясение разрушает эти вычурные стены. На какое-то мгновение это стало его мечтой. Но он знал, что архитекторы, конечно, предусмотрели все, чтобы это строение выдержало самые сильные толчки.

Аудитория, которая следила за драмой, разыгравшейся во дворце Олдорандо, была более многочисленна, чем мог себе представить король Сайрен Станд.

Однако нельзя было сказать, что исключительно все население Аверна было увлечено именно этими событиями, в которых король ЯндолАнганол играл решающую роль. Некоторые ученые гораздо больше внимания уделяли глобальным природным переменам, происходящим в разных уголках планеты, а также не менее значительным событиям в ее социосфере, в которых король Борлиена был всего лишь второстепенной эпизодической фигурой. К примеру, группа ученых дам из семейства Тан занималась выявлением корней местечковых раздоров, которые продолжались уже в течение многих столетий. Они прослеживали развитие конфликтов от одного поколения к другому, определяя, где брало начало то или иное неразрешимое противоречие, где это противоречие переходило рубеж конфликта и когда каким путем разрешалось. В частности, одним из объектов наблюдения этой группы была небольшая деревня в северной провинции Борлиена, через которую король, направляясь в Олдорандо, недавно проехал. Тут отправной точкой конфликта был вопрос о том, имеют или не имеют право свиньи, принадлежащие двум соседям, пить из одного и того же ручья. Через некоторое время и свиньи и ручей были забыты, но конфликт и не думал утихать и дело постепенно дошло до небольшого кровопролития. Появление на улице деревни короля ЯндолАнганола и его фагорского эскорта также спровоцировало драку, в которой одному из молодых людей сломали палец.

В настоящее время леди Тан работали над ссорой, имевшей место два столетия назад, начавшейся с весьма неприятного инцидента — старик из одной деревни был ограблен жителями другой деревни. После того как инцидент был наконец исчерпан, о нем сложили очень красивую песнь, с тех пор певшуюся традиционно при каждом удобном случае на каждом деревенском празднике. По мнению ученых леди, подобный инцидент был настолько же жизненно важен для культуры планеты, как и суд над ЯндолАнганол ом — и конечно же, гораздо более важен, чем все текущие перипетии неорганического мира.

Другая группа ученых занималась исследованием предметов еще более эзотерических. Они особенно пристальное внимание уделяли упадку, который в настоящее время переживали фагоры. Факт миграции фагоров, кажущийся столь удивительным для жителей Гелликонии, на Аверне не удивлял никого. Фагоры имели уходящие корнями в давние времена рефлексы и манеру поведения, от которых они не смогли освободиться до сих пор, хотя жители на Гелликонии придерживались противоположного мнения. Появился вид так называемых «одомашненных» фагоров, с готовностью принявших руководство человека, как в свое время произошло с кзаххнами. Но была и другая группа фагоров, с которой человек практически никогда не встречался. Именно они выживали во время резкой смены сезонов. Это были свободные создания, независимые от человека и не испытавшие на себе его влияния.

Олдорандо, разумеется, тоже исследовали. Группа ученых занималась историей и развитием наиболее распространенных представителей населения страны.

Когда электронные глаза Аверна впервые взглянули на Олдорандо, в ту пору еще Эмбруддока, это место было известно только лишь своими горячими источниками да еще слиянием двух рек. Вокруг горячих источников среди бескрайней ледяной пустыни стояли несколько приземистых башен. Уже в ту пору, в годы первых авернских исследований, было отмечено, что место это расположено очень выгодно стратегически, и в будущем, когда климат наконец исправится, наверняка станет центром активного развития цивилизации.

В настоящее время Олдорандо стал городом гораздо более известным и популярным, чем кто-либо из членов шести семейств мог в ту далекую пору предположить. Подобно живому организму, город разрастался в благоприятное время года и как бы уменьшался во время холодов или невыносимой жары.

Однако, как считали на Аверне, история этого края только-только начиналась. Авернцы занимались регистрацией всех событий на поверхности планеты, они передавали накапливающийся поток сведений в сторону Земли, но информация, которую они передавали, должна была достигнуть Земли только лишь в 7877 году, то есть тогда, когда на Станции пройдет два полных больших цикла.

Ученые будут продолжать анализировать полученную информацию, будут пытаться предсказать развитие Гелликонии в веках, но ни один из обитателей Аверна, каким бы проницательным он ни был, не мог решить вопросы ближайшего будущего, над которыми так же безуспешно бился король ЯндолАнганол.

Король Сайрен Станд в первый раз после того, как была убита его старшая дочь, пребывал в наилучшем расположении духа. Он предвкушал событие, которое должно было произойти в полдень, и вместе с тем он снова и снова переживал восторг от унижения короля ЯндолАнганола. Король Станд, подкрепившись легким завтраком, состоящим из мяса дорзинской козы, созвал в дворцовом саду своих советников, чтобы еще раз, но уже перед ними, пережить сладость победы.

— Не скрою, что я и не рассчитывал на то, что мне удастся так легко одолеть короля ЯндолАнганола, — откровенно признался он своему совету. — При помощи угрозы смертной казни я хотел только лишь немного осадить его. И этот его сын, это волосатое грязное ничтожество, пришелся здесь как нельзя кстати. Король Анганол полагал, что ему позволено все. Но это оказалось не так.

Старший советник, выступив вперед, произнес благодарственную речь его величеству.

— Мы рады видеть, как вы, ваше величество, так умело смогли поставить на место этого монарха, который привечает на землях своего королевства фагоров и обращается там с ними… почти как с людьми. Мы здесь, в Олдорандо, знаем и знали всегда, что в действительности фагоры всегда были и останутся лишь грязными животными и ничем иным. У двурогих все повадки и ужимки животных. Пускай они говорят. Но попугаи и претты тоже говорят. Однако в отличие от попугаев и претт эти фагоры всегда были враждебно настроены к людям. И мы считаем, что эти отвратные и враждебные нам создания должны быть истреблены полностью: сначала устранены из рядов человеческого общества, а потом и вообще стерты с лица земли. По сию пору нам приходится терпеть присутствие в Парке Свистуна друзей короля Анганола. Сегодня днем мы должны будем доказать нашему доброму королю Сайрену Станду нашу преданность еще раз. Мы должны избавить наш город от этого зловонного стада, вместе с его гнусным гуртовщиком. Вышвырнуть их из города!

Со всех сторон послышались дружные аплодисменты.

Подобная лесть нравилась королю Олдорандо. Однако при этом он понимал, что Олдорандо необходим союз с Борлиеном. Но король Станд хотел играть в этом союзе главенствующую роль. Кроме того, он надеялся, что окажет серьезное влияние на нацию, которая с недавних пор начала сомневаться в монархе-союзнике, то есть на панновальцев. Этот вопрос должен был решиться в полдень. Таким образом, сегодня он намеревался бросить вызов монополии Це’Сарра на веру и военное первенство. Всего этого он собирался достигнуть путем серьезного улучшения господствующей и проводимой Панновалом философии, направленной против расы фагоров. Разговор с СарториИрврашем убедил короля Олдорандо в том, что открытие этого ученого поможет ему добиться желаемого результата.

С самим СарториИрврашем он заключил сделку. В обмен на небольшое выступление перед придворными и избранными церковниками Сайрен Станд обещал бывшему советнику помочь вытащить Оди Джесератабхар из сиборнельского посольства. Он также обещал Оди и СарториИрврашу предоставить безопасное жилье при дворце, где они смогли бы жить и работать. Обе стороны остались довольны друг другом.

Высадившись на борлиенском берегу, морские пехотинцы под командованием Пашаратида совершили марш на восток к Гравабагалинену.

По пути он получил известие о беспорядках, наблюдающихся в Матрассиле. Причина гибели мирдолаторов наконец-то была понята массами, и это понимание привело всех в ярость. Так что, по возвращении в столицу, короля ЯндолАнганола мог ожидать недоброжелательный прием.

Родившийся в голове Ио Пашаратида план так прочно утвердился там, что стал казаться ему сбывшейся реальностью. Он захватит в плен королеву королев. Матрассил с готовностью примет МирдемИнггалу в качестве королевы. Он женится на ней и станет править страной, но только как ее супруг. В политическом отношении он не страдал особыми амбициями, по крайней мере вселенского характера. И тогда все унижения прошлой жизни, все разочарования и бесчестье — все должно будет уйти и забыться. Ему будет принадлежать все то, о чем он когда-то мог только мечтать.

Посланная вперед разведка доложила ему о возведенных вокруг деревянного дворца земляных укреплениях. Он начал атаку на заходе Беталикса, когда над всей землей распространилось туманное предзакатное сияние. Стрелки наступали парами под прикрытием легковооруженной пехоты, держа свои мушкеты наготове.

Над бруствером поднялась рука с белым флагом. Из траншеи появилась коренастая фигура и, осторожно распрямившись, сделала несколько шагов вперед. Подняв руку, Пашаратид остановил своих солдат и двинулся вперед один. Он представил себя со стороны — он отважен и силен, идет так бодро и смело. Ему казалось, что с каждым шагом он завоевывает все новые и новые футы чужой земли.

Он и коренастый борлиенец сошлись, остановившись на расстоянии длины солдатской пики.

Бардол КараБансити заговорил первым. Он хотел знать, почему солдаты в боевом строю наступают на практически беззащитный дворец.

На что Пашаратид с высокомерием ответил, что его намерения крайне благородны. Он требует отдать ему королеву МирдемИнггалу, после чего он оставит дворец в покое.

Осенив лоб священным кругом, КараБансити звучно всхлипнул.

— Увы! — сказал он. — Королева королев МирдемИнггала умерла, ее застрелил из лука убийца, подосланный ее бывшим мужем, королем ЯндолАнганолом.

Ио Пашаратид гневно заявил, что отказывается верить такой невероятной новости.

— Посмотрите сами, — ответил КараБансити.

Жестом он указал на море, глянцевито блестящее в свете заката. На берегу несколько человек готовили к отплытию корабль с погребальным костром.

Но этого Ио было недостаточно — он желал видеть все своими собственными глазами.

Оставив своих солдат, он бросился к берегу бегом. Четверо носильщиков несли на плечах помост, на котором лежало накрытое белым муслином тело покойной. В налетающем с моря бризе края муслинового савана трепетали. Вокруг тела были насыпаны вороха живых цветов. На берегу у самого прибоя стояла и плакала старуха с темной крупной родинкой на щеке, из которой росли волосы.

Четверо носильщиков занесли помост на борт белого корабля, каравеллы «Священник Ваджабхара», пробитые борта которого были наскоро отремонтированы. Водрузив помост с усопшей под мачтой, четверо носильщиков вернулись на берег.

СкафБар, мажордом королевы, весь в черном, в одиночку поднялся на борт с ярко горящим факелом в руках. Остановившись перед помостом с телом покойной, он низко ей поклонился. Потом опустил факел в кучу сухого плавника, заготовленного на палубе.

Когда огонь охватил почти весь корабль, попутный ветер наконец заставил его отчалить от берега. Дым, стелющийся над водой, напоминал тонкие длинные седые волосы.

Сдернув с головы свой боевой шлем, Пашаратид с силой швырнул его в песок, потом, повернувшись к своим солдатам, яростно закричал им:

— На колени, вы, невежды! Становитесь на колени и молитесь Азоиаксику за душу этой чудесной женщины. Королева умерла, о, королева королев умерла!

Трясясь на гнедом хоксни, возвращающийся в Оттассол к своей жене КараБансити время от времени вдруг начинал улыбаться. Его уловка увенчалась успехом. В который раз он доказал свое хитроумие: атака Пашаратида была отбита без единого выстрела, без единого взмаха мечом. На мизинце левой руки у него красовался подарок королевы — кольцо с камнем цвета морской волны.

Королева бежала из Гравабагалинена всего за несколько часов до появления Пашаратида. Вместе с королевой уехали ее генерал, его сестра — королевская фрейлина, принцесса Татро и несколько верных придворных. Все вместе они направились на север, через плодородные земли к столице Борлиена, Матрассилу.

Где бы на пути королевы и ее спутников ни попадалась деревня, крестьяне и их дети выходили из своих хижин и молили Бога ниспослать удачу королеве МирдемИнггале. Самые беднейшие несли последние крохи, чтобы накормить ее и тех, кто ехал вместе с ней, умоляли сказать, чем еще они могут помочь прекрасной королеве королев.

Сердце королевы разрывалось от признательности, хотя сейчас оно уже было не таким, как раньше. Она думала о том, что возможно, когда все утрясется, она и сможет принять предложение генерала ТолрамКетинета. Когда-нибудь так оно и будет. Но прежде ей необходимо найти своего сына и утешить его, только тогда ее будущее примет более определенные очертания.

А Пашаратид решил разбить на берегу моря лагерь на длительный срок. Не обращая на него никакого внимания, небольшое стадо косуль спустилось на песчаный берег, чтобы попастись у высшей линии прилива.

Погребальный корабль уплыл в море, унося на своем борту тело старой прислужницы, умершей от ран, причиненных ударами порохового бочонка. Пламя от пылающего судна поднималось столбом в небо, а дым стелился, широко расходясь по волнам. Скрип такелажа еще долго звучал в ушах Пашаратида.

Рыдая, он рвал на себе тунику и призывал смерть, которая никак не шла к нему. Тому, о чем он когда-то мечтал, уже никогда не суждено будет сбыться.

Некоторое время вокруг горящего судна кружили морские животные, а потом и они оставили его. Уходя от берега, стая дельфинов устремилась в открытое море, повинуясь только им одним слышимому зову. Их путь лежал к диким просторам водяного покрова Гелликонии, туда, где не проходил еще ни один корабль.

Прошли годы. Постепенно, один за другим, ушли все герои этого неспокойного поколения… Но еще не скоро после того, как королева королев приобщилась к сонму усопших, ее печальная и одухотворенная история, преодолев необозримый простор пространства и времени, наконец была получена ретрансляционными станциями Земли. И все ее страдания, радости, падения и взлеты, добродетели и пороки — все еще раз прошло ровной чередой перед глазами людей Земли.

Что касается Гелликонии, то там память о королеве королев довольно скоро ушла в небытие.

* * *

Над головой сиял Т’Сехн-Хрр. Свет луны казался голубым. Даже днем, когда сквозь холодный туман до земли доходило сияние Беталикса, день был окрашен в голубоватые тона.

Фагоры были отлично приспособлены для такого климата. Вокруг царила приятная прохлада. Фагоры высоко держали рога и жили без спешки, без суеты. Центром цивилизации двурогих были горы тропиков и полуостров Пеговин, что в Геспагорате. Друг с другом двурогие давно уже научились уживаться в мире. По мере того как рунты становились молодыми подтелками, а потом достигали и полной зрелости, шерсть их становилась черной, густой и блестящей. Фагоры были невероятно сильны. Они метали грубые копья на сто ярдов, убивая без промаха и наверняка. В бою оружие они применяли редко, только для расправы со стаями полу-животных, пытавшихся проникнуть на территорию их обитания.

Они уже давно пользовались огнем. Положив очаги себе на плечи, они отправлялись в путь, и иногда группы двурогих можно было увидеть спускающимися к берегу моря, где они по ночам промышляли рыбу, раскладывая костры на валунах.

Они научились добывать бронзу. Этот металл использовался пока только для украшений; мягкий свет отблесков пламени на бронзовых пластинах играл в глубине их продымленных пещер в склонах гор. Умели двурогие делать из глины и прутьев посуду — горшки и прочее — часто довольно сложной и красивой формы, по очертаниям напоминающую кожуру половинок фруктов, которые они так любили. Свое грубое одеяние они плели из тростника и ползучих растений. Гиллоты и сталлуны охотились вместе и вместе расчищали и обрабатывали небольшие участки земли, где выращивали скромный урожай овощей. Между самками и самцами никогда не бывало ссор.

Фагоры приручали диких животных и одомашнивали их. Асокины жили с ними со стародавних времен, выполняя роль охотничьих собак, когда фагоры выбирались за дичью. От иных толку было меньше; иных, с их вороватыми повадками, терпели только ради развлечений.

Когда Беталикс закатывался за горизонт и наступал холод, фагоры равнодушно погружались в сон. Они спали вповалку, как скот, ложась на землю там, где заставали их сумерки. Ни один сон в продолжение долгих ночных часов не посещал их удлиненные тяжелые черепа.

Лишь только в ночи при полной луне ТСехн-Хрр, вместо того чтобы провалиться в сон, фагоры занимались охотой или безудержно спаривались. Время полнолуния было великим временем. В ночь полной луны двурогий убивал любого, кто встречался ему на пути, будь то зверь или птица или даже другой фагор. Убивал безо всякой на то причины, вероятно, потому, что так было заведено природой.

Днем те племена, что жили ближе к югу, охотились на фламбергов. Бескрайние равнины южных приполярных районов Геспагората были наводнены стадами фламбергов. Среди следующих со стадами огромными тучами насекомых были и желтые мухи. Фагоры убивали фламбергов, кололи их поодиночке и целыми десятками, убивали выборочно вожаков стада, убивали беременных самок и молодняк, изо всех сил стараясь сплошь покрыть равнины тушами мертвых копытных.

Ничто не могло свернуть упрямых, а может быть, просто глупых фламбергов с их неизменного пути миграции с юга на север через просторы полуострова Пеговин. И с тем же неизменным упрямством фагоры продолжали убивать фламбергов. Годы уходили за годами, складываясь в века, но бесконечные стада без устали все рвались и рвались навстречу безжалостным копьям. Среди племен фагоров не было других сказаний, кроме как рассказов о бесконечной бойне фламбергов.

Зачатие потомства происходило в лунные ночи, а через год, в такие же лунные ночи, новорожденные фагоры появлялись на свет. Период полного возмужания рунтов занимал долгое время. В те далекие века время тянулось медленно, словно бы шагало в такт с мерным спокойным боем невозмутимых сердец; ленивый темп жизни, казалось, подстраивался под незаметный рост деревьев. После того как широкий диск белой луны наконец скрывался за горизонтом, утопая в стелющемся по земле тумане, все застывало до тех пор, пока луна снова не появлялась в небе, восходя из того же самого тумана. В своем безыскусном мире фагоры жили в раз и навсегда установленном темпе; мысли об уходящем времени никогда не проникали в серый сумрак обиталища их предков.

Домашние животные фагоров умирали довольно часто. Когда умирал иной, его тело небрежно выбрасывалось за околицу поселка или к ближайшим деревьям у выхода из пещеры на растерзание промышляющим падалью животным или стервятникам. Великие черные фагоры не знали смерти: смерть значила для них не больше, чем значило само время. С возрастом движения фагоров замедлялись — и только. Оставаясь жить в пределах условно существующей семьи или племени, они все больше и больше отдалялись от сородичей. Год за годом ловкость и проворство оставляли их. Язык тоже постепенно забывался. Наконец движения прекращались вовсе.

Как только это происходило, племя оказывало своим старейшинам последнюю милость. Эта милость была одинаковой для всех и традиционной. Ибо в племенах фагоров заботились только о недавно появившихся на свет и о глубоких стариках, возраст которых близился к веку или перевалил за него. Сверхдолгожителей хранили в безопасном месте и, всячески почитая, выносили по дням великих праздников на общее обозрение и поклонение.

Олицетворяя собой воплощение мерного тока времени, фагоры-патриархи незаметно для себя и других, не меняясь особенно внешне, перебирались через сумеречную черту, отделяющую привычную всем активную жизнь от иной формы существования. Само время, сгущаясь, пропитывало их тела. Древние фагоры сжимались и иссыхали, превращаясь за несколько десятков лет в небольшие кератиновые сгустки, лишь отдаленно напоминающие формой те тела, которые у них были раньше. Но даже тогда искорки разумного существования не покидали их. Мудрость копилась в них и к ним нередко обращались за советом живые. Так неподвижные старейшины продолжали еще очень долго участвовать в жизни племени. Но в конце концов распадался и кератин, и лишь после этого считалось, что фагор наконец достиг конца своего существования; при соответствующем уходе и заботе многие старцы тянули свои дни в течение многих веков.

Подобная сумеречная полупотусторонняя жизнь могла продолжаться очень долго. Зимы приходили на смену лету, мало отличаясь друг от друга и мало изменяя облик напоминающего булаву протянувшегося через экватор полуострова. Где-то далеко зимой моря могли замерзать; на полуострове же, высоко в горах и у их подножия в охваченных изморозью долинах летаргический рай длился в течение многих лун и многих веков.

Нельзя было сказать, что фагоры были неподвластны переменам, просто затрагивающие их изменения происходили крайне замедленно. Неизвестная звезда, которая неожиданно появилась в небе и стала быстро увеличиваться в размерах, внесла коренные перемены в рассчитанный на века уклад существования фагоров.

Появление первого фагора с белой шерстью было воспринято сородичами с полнейшим равнодушием. Вслед за первым появились и другие альбиносы, и многим из них удалось достигнуть возраста зрелости. От белых сталлунов и гиллот произошло на свет белое потомство. И только тогда уродов стали выгонять из племени. Изгои поселились на берегах моря Ковасса, где вели сытую и спокойную жизнь, вволю наедаясь игуанами. Они тоже приручали иных и носили своих домашних зверьков с собой на спинах. В обязанности иных входило поддерживать огонь в переносных очагах своих хозяев, подбрасывая туда время от времени пучки сухих морских водорослей.

Освещенные блеском новой звезды, фагоры с иными на спинах брели без цели вдоль берега моря на восток, окутанные дымом из каменных очагов и совершенно безутешные на вид. По мере того как на смену одному году приходил другой, число белых фагоров росло, а их исход на восток превращался в общее неуклонное стремление. Свой путь они отмечали каменными столбами, возможно, в надежде на то, что в один чудесный день по этим отметинам будет легче найти дорогу назад. Но ушедшим на восток так и не суждено было вернуться обратно.

Странная звезда в небе продолжала неуклонно расти, и так продолжалось до тех пор, пока по ночам все другие звезды не стали тонуть в ее блеске, а все предметы отбрасывать от нее тень, как раньше случалось лишь в ночи полнолуния, ночи господства ТСехн-Хрр. И тогда, посовещавшись со своими предками, фагоры дали новой звезде имя «Фреир», что означало «страх».

От поколения к поколению звезда-страх продолжала увеличиваться, хотя и почти незаметно для глаз. И от одного поколения к другому белые фагоры-мутанты расселялись вдоль побережья до самого Геспагората. На запад от полуострова Пеговин продвижение белых фагоров было остановлено непроходимыми топями, покрывающими земли края, позже получившего название Димариам. На востоке мутанты с медлительной уверенностью осваивали альпийские луга Зроссы, пройдя через которые около двух тысяч миль, они вышли наконец к тонкому мостику-перешейку Кадмир. Вся эта история была бесстрастно сохранена в родовой памяти фагоров, что являлось отличительной чертой их типа.

Перебравшись через перешеек в Родадо, белые фагоры оказались в землях, климат которых напоминал тот, к которому они привыкли в Пеговине. Часть фагоров обосновалась здесь; другие, из тех, что пришли позже, двинулись дальше. И всюду на своем пути они воздвигали каменные столбы, отмечающие благоприятные воздушные октавы, по которым можно будет потом найти путь в дом своих двурогих предков.

В конце концов катастрофа все-таки грянула. Древняя охладевающая и обремененная планетами звезда оказалась пойманной в сети звезды-страх, молодой и яростно-мощной, пронизывающей космос вокруг себя всепроникающим излучением. В своем путешествии в пространстве звезда-страх была не одинока, ее сопровождал напарник гораздо меньшего размера. В последующих затем космических пертурбациях с установлением новых орбит и тому подобного малый напарник звезды-страх был потерян. Выбрав себе новый курс, он умчался в пространство, в неизвестность, прихватив с собой одну из планет системы Беталикса, а также луну Гелликонии, Т’Сехн-Хрр. Сам Беталикс превратился в один из спутников звезды-страх. Такова была Катастрофа, память о которой сохранилась навсегда в родовых воспоминаниях предков фагоров.

Появление у планеты нового сильного хозяина и происшедшие вслед за этим неблагоприятные природные явления в виде невероятной силы ветров, приливов и землетрясений разрушили перешеек Кадмир, превратив это место в узкий пролив. Пуповина между Геспагоратом и Кампаннлатом оказалась перерезанной.

В эти Времена Перемен менялись также и иные. Эти существа всегда были значительно тщедушнее и слабее своих хозяев-попечителей, хотя и заметно превосходили их в ловкости и гибкости ума. Однако в процессе исхода из Пеговина становилось все более и более очевидным, что иные больше не являлись обычными домашними зверьками, о которых вспоминали только в часы досуга, когда наступало желание развлечься, но становились добытчиками пропитания наравне с двурогими, и вклад их в жизнь племени иногда оказывался весьма велик.

Революционный переворот произошел благодаря чистой случайности.

Группа иных собирала на берегу одной из бухточек Родадо съестное, когда неожиданно поднявшийся прилив отрезал их от суши. На некоторое время иные оказались предоставленными самим себе. На островке имелось пропитание — в лагуне водилась жир-рыба. Жир-рыба тоже была одним из манифестов перемен, грядущих в экологии; раз появившись, жир-рыба принялась активно размножаться, собираясь в морях в многомиллионные косяки.

Когда прилив наконец спал, оказалось, что хозяева иных, не дождавшись своих слуг, бросили их и ушли. Иным не оставалось ничего иного, как начинать свое самостоятельное странствие, и они двинулись на северо-запад, в глубь страны, которой они дали название Понпт. Именно там появились легендарные Десять Племен, Олле Онетс. Язык, в основе совершенно непохожий на речь фагоров, постепенно принял форму современного олонецкого, ставшего главным на Кампаннлате. Но это случилось не сразу — прежде чем потомки иных забыли о том, что когда-то принадлежали фагорам, научились жить полностью самостоятельно и превратились в «разумных», прошло немало веков.

Дикие просторы Кампаннлата возделывались и заселялись. Одновременно с этим менялись и сами иные. Десять Племен разрослись настолько, что разошлись во все стороны и потеряли себе счет. Оказываясь в разных краях материка, племена приспосабливались к существующему там климату и местности довольно ловко и быстро. Некоторые племена так и не осели на одном месте, превратившись в странников Кампаннлата. Главными врагами племен были, конечно, фагоры, к которым они по-прежнему продолжали относиться с еще оставшимся в крови почтением. Подобное заблуждение — или лучше сказать «слепая вера» — являлось как бы частью душевного уклада, формирующегося в сознании поселенцев нового мира, на окружающую природу которого они реагировали с невероятной живостью. Они радовались жизни, охотились и размножались под ярким светом молодого солнца, проливающего на них свои лучи.

Но вот пришла первая Великая Зима, сменив первое безумно жаркое лето. Начались холода и снег принялся валить не переставая целыми месяцами. С точки зрения фагоров, ситуация в природе вернулась вновь к привычной норме. Но эти времена стали испытанием для Десяти Племен: генетически невероятно податливые, они выжили, и за время веков апоастра, пока Беталикс преодолевал самый далекий и медленный участок своей новой орбиты, тела их принимали новую форму и получали новое свойство. Те из племен, которым удалось выжить, вступили в новую весну исполненными свежих сил и уверенности. Они уже не были полуживотными — они были людьми.

Новые мужчины и женщины быстро совершенствовали свои умения. Безотчетное осознание того, что будущее принадлежит им и только им, переполняло их. Однако выпадали часы, например, ночами во время сидения в темноте у костра под огромным сияющим звездами небосводом, когда в душе, казалось, разверстывался темный неизведанный провал, противоположного края которого не было видно и через который не существовало моста. Из глубины памяти всплывали смутные воспоминания о временах, когда существование проистекало под началом больших и сильных созданий, заботливых и вершащих суровое правосудие. И тогда, засыпая без снов, люди шептали слова, для которых у них еще не было образов.

Необходимость поклонения и осознания того, что пастырь существует — против правления которого так удобно было время от времени восставать, — осталась в душах людей навсегда, даже тогда, когда Фреир снова заявил о себе в полную силу.

Новый жаркий климат совсем не устраивал укутанных в плотную белую шубу фагоров. Фреир, кроме всего прочего, превратился в символ всех неудач, которые претерпевали на своем пути двурогие. На камнях своих воздушных октав они теперь вырезали защитные знаки-символы: один круг внутри другого, соединенные словно спицами волнистыми лучами. По мнению фагоров, картинка эта как нельзя лучше отображала уплывающую от Хрл-Ичор Йхар луну Т’Сехн-Хрр. Впоследствии этим знакам был придан совершенно иной смысл, означающий испепеляющий свет подкрадывающегося все ближе и ближе Фреира, проливающийся на землю Хрл-Ичор Йхар.

По мере того как говорящие на олонецком, поколение за поколением, принимали сформировавшийся ныне облик ненавистных фагорам сынов Фреира, культура самих фагоров медленно приходила в упадок. Но по-прежнему двурогие были рослыми и сильными и по-прежнему держали рога высоко. Ибо новые времена не во всем благоприятствовали сынам Фреира.

Новое светило хотя больше и не покидало Гелликонию, иногда удалялось от нее на такое огромное расстояние, что превращалось в еще одну звездную блестку среди сотен других. И в эти времена леденящего холода двурогие получали возможность подчинить сынов Фреира своему владычеству снова. И в следующие Времена Холодов они были твердо вознамерены окончательно стереть своих извечных врагов с лица Гелликонии.

Это время еще не наступило. Но оно придет.