Если провести опрос среди граждан России или бывшего СССР с просьбой назвать самого известного польского писателя, в ответ чаще всего можно будет услышать: Станислав Лем. И это неудивительно: Лем у нас чрезвычайно популярен и любим. Русскоязычный читатель вместе с читателями — без преувеличения — всего мира с грустью встретил два с половиной года назад известие о его кончине. В России издавались и продолжают переиздаваться большими тиражами многотомные собрания сочинений Лема. И вот теперь к ним прибавился еще один том, вышедший в Польше уже после смерти автора. В нем собраны фельетоны, которые Станислав Лем публиковал в польском еженедельнике «Тыгодник повшехны» почти до последних своих дней. Они свидетельствуют о живом интересе писателя к событиям, происходящим в разных уголках земного шара, о его мудрости и прозорливости. Слово Лема остается весомым и метким, и, не сомневаюсь, мы еще не раз будем возвращаться к этой небольшой книге, как и вообще ко всему, им написанному, а реальность — тоже еще не раз — подтвердит его пророчества.

В представленном читателю сборнике большинство переводов выполнены участниками семинара переводчиков «Трансатлантик» при Польском культурном центре. За семь с лишним лет существования семинара совместными усилиями подготовлены к печати (и впоследствии опубликованы разными издательствами) сборники рассказов современных польских авторов, среди которых и хорошо известные нашему читателю имена (Корнель Филипович, Ольга Токарчук, Тадеуш Ружевич), и менее известные (Юзеф Хен, Ежи Сосновский). Лема все участники семинара переводили впервые — работа была нелегкой, она требовала не только неизбежных при переложении иноязычного текста усилий, но и знания широкого круга проблем, затронутых автором, и составления солидного справочного аппарата — и тем большее приносила удовлетворение. Памяти нашего великого современника, выдающегося писателя и философа Станислава Лема посвящается этот скромный труд.

Недавно я перечитал «Историю двадцатилетия (1918–1939)» Павла Зарембы, изданную Гедройцем[1]^{2} в 1981 году. По времени это случайно совпало с поездкой Леппера[2]в Россию. Его уклончивые псевдообъяснения, будто он не знал, к кому едет, с кем едет, кто рядом с ним сидит и что все это значит, напомнили мне эпизод времен II Речи Посполитой, период между Рапалло и Локарно[3]. Когда в 1922 году Германия и Советская Россия подписали договор в Рапалло, главой государства был еще Пилсудский[4], а министром иностранных дел — Габриель Нарутович[5], который вскоре стал президентом, а затем погиб от руки Невядомского[6]. В глазах Пилсудского налаживание Германией торговых, а затем и военных контактов с Россией представляло, как он выразился в обществе своих генералов, «смертельную угрозу для нашей независимости». Угроза эта еще больше возросла после конференции в Локарно в 1925 году, когда были получены гарантии нерушимости границ Германии с Францией и Бельгией, но не с Польшей и Чехословакией.

Едва заметный след военного сотрудничества Германии и Советов мне довелось увидеть (так разглядываешь слоновью ногу через лупу) во Львове осенью 1941 года, когда я работал механиком в немецких мастерских, и нас возили на грузовиках в те места, где прежде был Восточный рынок, а тогда находился так называемый Beutepark der Luftwaffe, то есть склад трофеев немецкой авиации. В частности, там стояли советские военные самолеты и были собраны детали к ним. Поскольку я любил что-нибудь мастерить, то выкрутил несколько шарикоподшипников, на которых с изумлением обнаружил надпись «Made in Germany»…

Факт немецко-российского сотрудничества, возможно, объясняет поведение маршала Пилсудского. Когда после роспуска парламента в 1930 году он отправил значительную часть бывших депутатов сейма от оппозиции в Брест^{3}, эти непарламентские и неконституционные меры вызвали не только возмущение, но и изумление. Можно, однако, предполагать, что становящиеся все более жесткими действия и высказывания маршала по адресу сейма были реакцией на ощущение растущей угрозы извне и желанием наложить своего рода сурдину, то есть глушитель на оппозицию, чтобы успокоить страну.

Очередные кабинеты министров в тридцатые годы пробовали как-то обезопасить страну и сколотить широкий международный союз, который бы нас спас. Меня всегда удивляло равнодушие, которое тогда проявляло польское государство к Чехословакии, и vice versa^{4}. Две славянские страны, общий противник, но ни Масарик[7], ни Бенеш[8] не замечали нарастающей немецкой угрозы, а поляки не хотели сотрудничать с чехами.

Франция, сильно ослабленная в Первую мировую войну (страна потеряла до пяти процентов населения в позиционных сражениях!), была исполнена пацифистского духа и упорно отвергала все польские предложения о превентивной акции по отношению к Германии. Когда гитлеровская Германия заняла демилитаризованную согласно Версальскому трактату^{5} Рейнскую область, поляки пытались склонить французов к совместному выступлению в рамках польско-французского пакта, но и тогда встретили отказ. Межвоенное двадцатилетие было временем заключения бесчисленных пактов и уменьшения влияния Лиги Наций, в то время как Сталин и Гитлер решили действовать согласно принципу pacta sunt delenda — пакты следует разрывать.

Между тем над Европой сгущались тучи: сначала Германия с согласия Запада частично обезглавила Чехословакию, затем поглотила ее целиком и двинулась дальше. Склонила Румынию стать государством-сателлитом, Польша же подобное предложение отвергла. Гитлер пытался вбить клин между нами и Англией с Францией, но это ему не удалось. Французы, однако, сидели тихо за линией Мажино^{6} и не шелохнулись, пока немцы громили Польшу, поэтому с психологической точки зрения понятно то мрачное удовлетворение, с которым мы встретили быстрое падение Франции и поражение англичан под Дюнкерком. Сегодня, впрочем, известно, что ни Франция, ни тем более Англия не были готовы в сентябре 1939-го нанести отвлекающий удар с запада. Известно также, что немецкие войска под Дюнкерком остановил сам Гитлер, желая дать понять англичанам, что они должны с ним договориться. Однако гонг, с удара которого начался тот кошмарный и кровавый матч, прозвучал намного раньше — в Рапалло и Локарно. Рапалло остается символом и сигналом, что, если за нашей спиной заключаются какие-то немецко-российские соглашения, поляки вправе почуять запах гари. Не важно, почему политик, располагающий согласно опросам значительной популярностью (каким является Леппер), поехал в Россию; важно, что в Польше вообще есть сила, готовая пойти этим путем. После московского похода Леппера я услышал отзнакомых: ну, теперь «Самооборона»[9] рассыплется. Пока этого не видно; конечно, котировки Леппера в обществе несколько упали, однако никто из рядов его партии не выходит. Книга Павла Зарембы прекрасна, но наверняка ни Леппер, ни кто-либо из «Самообороны» ее не читал и не знает, что означает в символическом и прямом смысле Рапалло.

Последующее мое чтение — две новые книги Милоша[10]: «Литературная кладовая» и «О путешествиях во времени». Разумеется, их нет в списках бестселлеров; когда я просматриваю такие списки, то впадаю в бешенство — как и когда читаю, что пятьдесят два процента поляков взывают: «Коммунизм, вернись!», и полагают, что лучше всего жилось при Гереке[11]. Объяснить это, конечно, можно, но амнезия, которая постигла моих соотечественников, поражает. Однако вернемся к Милошу: скажу только, что я был восхищен полетом его мысли, невероятной памятью и независимостью мышления. Он не занимается вопросами большой политики, сосредотачиваясь на литературе и разнообразных личных воспоминаниях, но я включил бы эти книги в курс школьного чтения.

Проглотил я и книгу Керского и Ковальчука о Богдане Осадчуке[12], изданную в Польше в 2001 году и присланную мне сейчас в немецком переводе Германо-польским институтом в Дармштадте. Впечатление от нее было ошеломительным. Попробую это объяснить. В Америке при проведении исследований чувственного восприятия объектам эксперимента надевали очки, которые переворачивали все вверх ногами, и люди поначалу ходили как в тумане. Вот и я пережил то же самое.

Я вырос во Львове, и такие фамилии, как Бандера, Мельник или, в меньшей степени, Петлюра[13] будили во мне страх — а Осадчук, выдающаяся личность, патриот и интеллектуал, к тому же друг поляков, показывает все вещи с противоположной стороны. И подчеркивает, что единственным польским политиком, который понимал необходимость федеративного объединения Польши и Украины, был Пилсудский. После крушения своих планов он сказал украинским офицерам: «Господа, я прошу у вас прощения», а неудачный киевский поход[14] стал критическим моментом в его карьере.

Пилсудского тревожила судьба Польши, так как он понимал всю тяжесть ситуации страны, зажатой в мощных тисках. Ведь Германия Штреземана[15], то есть еще до Гитлера, уже хотела отобрать у поляков балтийский коридор и Силезию. В этом пункте фюрер только продолжал политику своих предшественников. Ныне немецкое правительство ведет себя довольно сдержанно, но щупальца, отростки и лапы гидры вроде Эрики Штайнбах[16] и «Союза изгнанных», к сожалению, дают пищу для невеселых размышлений. Что будет с внешней политикой России, трудно сказать — Путин, наверное, и сам не знает, искать ли ему поддержки у старого генералитета и бывших гэбистов, которые хотели бы восстановить империю, или идти на сближение с Западом.

Почему интерес к истории у нас так ничтожен? Я получаю «Впрост»[17], польский «Ньюсуик» и «Шпигель». В «Шпигеле» есть большой исторический раздел, и почти в каждом номере помещается обширный репортаж то о войне, то о политической карьере Брандта[18], в наших же иллюстрированных изданиях ничего подобного нет. То же самое относится и к серьезному политическому анализу. Мне привезли из Москвы издание под названием «Россия», выпускаемое, как там написано, по соглашению и в сотрудничестве с Foreign Affairs^{7}. Где у нас такой журнал?

Почему исторические науки нужны нам как телеге пятое колесо? Почему Вышеградский треугольник[19] фактически не существует? Почему чехи и поляки не хотят сообща защищаться от немецких реваншистов? Есть такая фраза, приписываемая Пилсудскому: «Я бег истории чуть-чуть затормозил»…

Ближний Восток во главе с Ираком напоминает сегодня гнездо шершней. Президент Буш завел в это гнездо Соединенные Штаты, и ныне туда стекаются со всех сторон профессиональные террористы, опекаемые Аль-Каидой. Гибнут ни в чем не повинные морские пехотинцы, а заодно и жители Ирака, поскольку Аль-Каида не разбирает, кто мусульманин, а кто нет.

Как известно моим читателям, я всегда возлагаю надежды на технологии. У американцев уже есть устройство, позволяющее с помощью гамма-лучей отыскивать взрывчатые материалы в любом транспортном средстве. В первую очередь будут просвечиваться большие контейнеры в американских портах. Установлено, что излучение частотой в терагерцы (тера — это миллиард) позволяет просвечивать даже плотно одетых людей, чтобы узнать, нет ли у них взрывчатки. Так можно будет предотвращать взрывы, совершаемые самоубийцами, нужно лишь приспособить сложную аппаратуру не только к условиям боевых действий, но и к обычным городским.

На общее положение в мире влияют сейчас обстоятельства, связанные с приближением президентских выборов в США. Буш делает все, чтобы лишний раз не тревожить сограждан, и потому, во избежание мобилизации новых солдат на родине, решил перебросить в Ирак треть сил, находящихся в Южной Корее. Я не специалист в военной области, но полагаю, что северокорейскому диктатору не следует слишком доверять, и потому уменьшение численности американских войск на Корейском полуострове — рискованный шаг.

В честь шестидесятилетия вторжения союзнических войск в Нормандию проводились разнообразные празднества и торжественные собрания, впервые с участием немецкого канцлера. На фоне волнующих сцен возвращения состарившихся участников высадки на места боев произошло несколько вымученное братание Ширака[20] и Шредера[21] с Бушем. Трудно судить, насколько слезливые благодарности уменьшат напряженность между американцами и их европейскими партнерами. Но в любом случае удалось слегка засыпать ров, который совершенно ни к чему возник между Америкой и Европой. В Нормандии присутствовал и Путин, который ведет себя двусмысленно: понемногу уничтожая политические свободы российских средств массовой информации, он старается сохранять неплохие отношения с Западом.

На все это наслаивается нефтяной кризис. Нефть — это кровь мира; прежде чем предложение уменьшится, страх уже повысит ее цену на биржах. Специалисты утверждают, что через восемьдесят лет запасы нефти иссякнут. В европейской части России начинают вестись новые буровые работы, но на результат этого пока можно лишь надеяться. Одновременно, желая потрепать российских олигархов, Путин вызвал крах нефтяной империи Ходорковского. Саудовская Аравия увеличивает добычу, но ведет при этом сложную игру. Ведь саудовские шейхи — ваххабиты, представители ортодоксального крыла ислама, и тем не менее их атакуют люди из Аль-Каиды. Теракты вызвали такой ужас, что возникла угроза массового отъезда западных специалистов. Их исход может привести к значительным пертурбациям в добыче саудовской нефти.

В последние дни американская пресса занималась в основном воспоминаниями о годах президентства только что умершего Рональда Рейгана. Его всячески превозносили, и Буш тоже постарался заработать на этом небольшой капиталец. В уже начавшейся президентской кампании Джон Керри[22] вынужден умалчивать о своем знании французского языка, поскольку это вряд ли сыграет в его пользу. Кое-кто негодующе заявляет, что Керри знает также и латынь, а это уже полная катастрофа, ведь президент должен говорить только по-американски… Качества, которые в других странах дали бы кандидату преимущество, здесь оборачиваются против него. Что меня совсем не удивляет: о президенте Форде, например, говорили, будто он не может одновременно жевать жвачку и ходить по комнате, так как не способен делать два дела сразу.

Мир пребывает в ситуации, которую я уже однажды описывал при помощи такой модели: круглый каравай, а на нем шарик. Мы не знаем, в какую сторону он покатится вниз, но когда покатится, то уже с ускорением. Мы отмечаем позитивные явления в области науки: в частности, в медицине открыли новые препараты против злокачественных опухолей, особенно меланом, но в то же время в обществе нарастает тревога и ощущение кризиса.

Недавно Папа Римский^{9} был вынужден высказаться по вопросу о смешанных браках между католичками и мусульманами. Он осторожно заговорил о необходимости сохранения веры у детей от таких браков. Усилия швейцарских властей по обеспечению безопасности во время недавнего паломничества Папы свидетельствовали, что швейцарцы серьезно отнеслись к угрозе теракта. Лозунг «Смерть неверным» подхватывается не только группками исламских экстремистов, но и вообще оказывается довольно популярным слоганом. И я нe пойму, как можно, будучи христианином, переходить в ислам. Поэтому меня изумила напечатанная в «Тыгоднике повшехном»[23] беседа с новообращенным мусульманином Петром Кальвасом, который взял себе второе имя «Ибрагим». Я бы этой беседы не публиковал: а если кто-нибудь примет веру огнепоклонников, мы тоже будем с ним разговаривать?

Визит Леппера[24] в Россию не произвел ни на кого впечатления, как будто тень Рапалло[25], о которой я здесь писал, ушла в прошлое. Меня это немного удивляет. Госпожа Штайнбах[26] — мелкая сошка, но идею «Союза изгнанных» недавно поддержал Эдмунд Штойбер[27], глава оппозиционного баварского Христианско-социального союза. Проблема, таким образом, начинает приобретать государственное значение, поскольку согласно последним опросам немецкая социал-демократия проиграет на будущих выборах оппозиции.

Профессор Внук-Липинский правильно написал в «Тыгоднике», что дела наши идут очень хорошо и вместе с тем очень плохо. Если бы все вменяемые партии, которых у нас в сейме уже не знаю сколько, сплотили ряды, дабы на выборах в Европарламент дать бой «Лиге польских семей»[28] и «Самообороне»[29], мы бы, возможно, и вышли из сложной ситуации с честью. Я не опасаюсь катастрофических последствий выхода двух этих групп на сцену мировой политики, скорее мне стыдно, что мы, приобретя благодаря «Солидарности»[30] и Римскому Папе неплохое положение в мире, должны выставлять себя на посмешище, отправляя в Брюссель каких-то неучей.

«Лига польских семей», что немного странно, фактически не интересуется судьбой Польши, а Леппера это уж и вовсе не волнует. Вновь стала актуальной поговорка Сенкевича о штуке сукна, от которой каждый старается урвать как можно больше. И не надо сваливать вину на нехороших коммунистов и Москву. Мы сами себе готовим беду.

Под конец моего пребывания в Вене в восьмидесятые годы, когда забрезжил розовый рассвет в виде перестройки, да и в Польше начались перемены, я разговаривал с одним австрийским банкиром. «Теперь легко пожелать вам добра, — сказал этот банкир, — ведь у Польши уже нет грозных соседей». Тогда я, возможно, по легкомыслию, но и на основании некоторого знания истории, в порыве вдохновения заявил: «Поляки сумеют истребить себя сами, без помощи соседних держав».

От нашей преданности Соединенным Штатам мы имеем немного. Каково состояние наших отношений с Россией, не осмелюсь определить; в данный момент — никакое. У нас отсутствует конкретная политика в отношении России, поскольку у нас вообще отсутствует внешняя политика. Все партии сцепились друг с другом, как дворняги, и им недосуг посмотреть, не приближается ли к ним кто-нибудь с палкой в руке.

Отсутствие поляков и словаков возле избирательных урн вряд ли сильно огорчит Европарламент.

Вернулись сомнения, действительно ли Евросоюз созрел для расширения, громче зазвучали голоса тех, кто полагает, что ввиду существенных культурных, бытовых и религиозных различий между отдельными странами, а также с учетом состояния их экономики и вооруженных сил ситуация может стать совершенно невыносимой, и уже начали поговаривать о разработке процедуры выхода из Евросоюза. И хотя популистские группировки составляют меньшинство в представительствах своих стран, в парламенте они являют собой немалую силу.

По мнению одного политолога, опубликовавшего статью в «Геральд трибьюн», придуманные в Брюсселе бюрократические процедуры настолько сложны, что зачастую даже люди с высшим образованием не способны через них продраться. Автор иронично пишет, что, когда в брюссельские инстанции обращаются с конкретными проблемами, в ответ слышится: «Некий господин Нусбаум ответит на все вопросы, но сейчас он, как назло, в отпуске…»

Мы должны научиться разбираться в этой путанице инструкций. Пока же достойные и благие начинания «Газеты выборчей»[31] в деле подготовки общества к последствиям вхождения в Евросоюз не принесли результата, а ожидания, связанные с ценовым эффектом этого вхождения, оказались в значительной мере ошибочными. Вдруг выяснилось, что наше молоко, как ни странно, пользуется на Западе большим спросом, а его цена, равно как и цена других товаров первой необходимости, растет. Товаров, которые должны были стать дешевле, почти не видно; мне вспомнились времена ПНР^{11}, когда мы читали, что хоть мясо и подорожало, зато подешевели локомотивы.

На Западе тоже заметна большая неразбериха: и во Франции, и в Германии. У немцев очень запутанная система социального обеспечения, стране грозят новые забастовки, поскольку канцлер Шредер пытается — на мой взгляд, обоснованно — стоять на страже запланированных реформ. Социал-демократы отступают, их теснят оппозиционные партии: Христианско-демократический союз Ангелы Меркель[32] и Христианско-социальный союз Эдмунда Штойбера[33]. Немецкие проблемы могли бы стать для нас источником так называемого шаден-фрейдизма^{12}, но это слабое утешение.

Молчавший долгое время Джордж Сорос[34] вдруг принялся атаковать Путина за склонность к подавлению демократии и усмирению любой критики и обвинил его в стремлении вернуться к имперским традициям. Когда я наткнулся на это высказывание в «Геральд», я как раз просматривал новую книгу Ежи Помяновского[35] «К востоку от запада. Как быть с Россией?» и обнаружил в ней давно уже сформулированный тезис, что, пока Украина остается независимой, восстановление империи нам не грозит, но если эта страна вернется под сень России, то стоит начать бояться. Сорос, правда, не выказывал тревоги по поводу государственной политики Польши, но обе эти позиции объединяет нечто общее.

В Америке усилились нападки на Буша-младшего. Сын недавно скончавшегося Рональда Рейгана в радиопередаче обозвал нынешнего президента весьма обидными словами и заявил, что его стремление спрятаться за религию выглядит довольно противно, а апелляция к славе Рейгана-отца — безосновательна. Отсюда следует вывод, что шансы молодого Буша на переизбрание не столь велики.

Вчера я смотрел репортаж немецкого телевидения из Ирака: американцы понимают, что до рокового 30 июня, когда власть перейдет в руки иракцев, атаки террористов будут учащаться. Тактика Аль-Каиды кажется довольно простой: задушить Запад, перекрыв ему нефть. Недавно террористы атаковали главные нефтепроводы и хранилища «черного золота» в Багдаде, заблокировав на несколько дней пути вывоза нефти. Теракты в Саудовской Аравии совершены с той же целью, а усиление террористической активности может привести к очень страшным последствиям. Для центра, руководящего этим наступлением, перекрытие нефтеносных каналов важнее, чем забота о мусульманах. Он их нисколько не щадит, относясь к ним и в Ираке, и в Саудовской Аравии столь же безжалостно, как и к пришельцам с Запада.

Американцы пытаются укрепить иракскую полицию, но во время недавнего нападения на конвой, который вез помощь для населения, полицейские не сопротивлялись, дабы их не приняли за сторонников Штатов. Ситуация до такой степени расшатана, что сомнения начинают выказывать даже представители американского командования. Неизвестно, где искать выход из ловушки, в которую по собственному желанию загнал себя Буш, и нет ничего удивительного в том, что в американской прессе ужесточилась критика его команды. Разумеется, электорат многомиллионного государства отличается определенной инертностью, и даже если американцы теряют доверие к Бушу, этот процесс не происходит так же быстро, как переливается вода из одного сосуда в другой, а нарастающая критика президентских шагов совсем не означает, что американский народ проникся доверием к Джону Керри[36].

Одни говорят, что из Ирака следует уйти как можно скорее, другие доказывают, что такое решение подложило бы под эту страну бомбу с часовым механизмом и приблизило перспективу гражданской войны, которая, кроме всего прочего, поставила бы под угрозу нефтяной рынок. Уже сейчас пишут, что цена одного барреля может вырасти с сорока долларов до ста. Это привело бы к серьезному экономическому кризису в западном мире. И хоть американские беды вызывают радость у некоторых западноевропейских политиков, все сидят в одной лодке, ибо каждому нужна нефть.

А между этими мельничными жерновами находимся мы, занятые горячим обсуждением разнообразных проблем: что очень многие не голосовали на европейских выборах, что, мол, Брюссель то и Брюссель это, что немцы скупают наше молоко, что подскочила инфляция… Довольным выглядит только господин Л.^{13}. Польша воспринимается как богатая добыча для раздела — не знаю, одной ли «Самообороной»[37], или также «Лигой польских семей»[38]. И трудно сесть за трактат об исправлении Речи Посполитой, к чему меня последнее время склоняют. Чтобы сдвинуть с места планету, надо найти точку опоры — но где она? Где взять добротный человеческий материал, на который можно опереться?

Ко мне пришел брать интервью Павел Дунин-Вонсович[39], ровесник моего сына (тридцать шесть лет), и принес первые три номера своего журнала «Лампа». Еще в конце восьмидесятых он основал издательство «Лампа и искра божья», потом дела шли довольно плохо, но колоссальный успех «Русско-польской войны под бело-красным флагом» Масловской[40] привел к тому, что сейчас он уверенно движется вперед.

«Лампа» показалась мне достойной внимания. Во-первых, в ней соединена литература высокая с низкой. Совсем низкая — это попросту комиксы, но на соседних страницах говорится, например, о ксендзе Твардовском[41], о Милоше[42] — хотя часто с немалой долей иронии. Во-вторых, читая журнал, чувствуешь особую ауру поколения. «Лампа» дает представление о мире, в который подобные мне старики не имеют ежедневного доступа. Хотя и не все там так уж молоды. В очередных номерах на обложке фигурируют Анджей Стасюк[43], Ольга Токарчук[44]и Дорота Масловская: Масловской и в самом деле едва исполнилось двадцать, но Стасюк — уже человек в летах, ему перевалило за сорок.

Однако тот, кто интересуется даже не столько самой молодой литературой, а тем, о чем думает, чего требует и куда стремится молодое поколение, получит ценный путеводитель. Я просматривал номера «Лампы» так, будто уже находился в ином мире, и убедился, что был не совсем справедлив, особенно по отношению к прозе молодых авторов. Даже не столько я, сколько Мечислав Орский, на статью которого в журнале «Одра» я опирался, когда писал в феврале этого года в «Тыгоднике» о нытье и стонах, неэстетичности и сетованиях («Марафон» в томе «Короткое замыкание»). Молодые не только стонут и жалуются. В том, что они пишут, есть колоссальный разброс, но при этом у всех явственно ощутимо чувство независимости. Некоторые говорят: «Зачем мне издатель? Я распечатаю свою книжку на принтере». Сам Дунин-Вонсович принес мне сейчас второе издание своей «Призрачной библиотеки» — энциклопедии вымышленных книг, тиражом… десять экземпляров; я получил экземпляр номер два. Однако он не упомянул там ни моей «Абсолютной пустоты», ни «Мнимой величины», потому что — как мне объяснил — иначе пришлось бы целиком переписать их содержание.

С большим интересом я читал, что эта молодежь думает. Например, мир политики представляется им мутным пространством, находящимся как бы в другом измерении. Одна девушка говорит: «Я не хожу на выборы. Пошла бы только в том случае, если бы кандидатом в президенты был Леппер[45], чтобы проголосовать против». Юные авторы «Лампы» в большинстве своем начитаны, знают, что происходит в мировой литературе. Для них важна музыка, которая мне, по сути, совершенно недоступна, особенно хип-хоп; не знаю, слышал ли я его вообще когда-нибудь. Более всего меня впечатлило то, что в конце каждого номера Станислав Текели помещает его краткое содержание на… совсем неплохой латыни.

Какой-то профессор на пенсии, прочитав то, что я в последнее время публиковал в «Тыгоднике», написал мне по электронной почте: «Nil desperandum^{15} — молодежь у нас хорошая, и что-нибудь из нее да вырастет». Я тоже на это надеюсь. А благодаря чтению «Лампы» я перестал на некоторое время мучать себя, следя за современной политикой, которая меня изрядно беспокоит. Прежде всего потому, что президент Буш кажется мне малосимпатичным дураком, не умеющим признавать свои ошибки.

И все же вернемся к благородной инициативе Вонсовича. Читая его журнал, я меланхолично вспомнил, что выделывали мы сразу после войны в Кракове с моим недавно скончавшимся приятелем Ромеком Гуссарским. Нам было тогда по двадцать с небольшим лет, энергия била через край, и мы еще не осознавали, в какую упряжь нас запрягли и какие подпруги начинает затягивать новый режим. Современная молодежь не знает цены этой необычайной свободе слова, которая им сейчас доступна. Прошлое моего поколения — оставшийся позади мир в высшей степени напрасных мучений. Напрасных, поскольку эта чертова система сломалась сама. За сорок с лишним лет атмосфера изменилась настолько, насколько морозная зима отличается от жаркого лета.

Сказать, что молодежь получила свободу, — ничего не сказать. Уже не существует никаких стен и препятствий, каждый может в любую минуту пойти в любую сторону. Наши волнения и страхи, связанные с борьбой за получение загранпаспорта, сейчас напоминают колосс на глиняных ногах, которого пнули, и он рассыпался в прах. Все это было не нужно — как не нужно было блюстителям порядка шарить зеркальцем под днищем моего автомобиля и приказывать вытащить заднее сиденье, чтобы проверить, не прячу ли я там врага народа.

Дунин-Вонсович хвастается, что у него нет никакой поддержки, никаких спонсоров, и он не размещает в журнале рекламу. Рекламные ролики, которые, как саранча, в устрашающих количествах лезут со всех мировых телевизионных каналов, преисполняют меня отвращением. Характерно, что они касаются того, что можно есть, пить, или чем человек моется. Ни о какой духовной жизни нет и речи. Кто-нибудь скажет: «Зачем ты это смотришь?» Так вот: я включаю телевизор меньше чем за минуту до новостей, но именно тогда выползает больше всего этой дряни. Моя мать наверняка подумала бы, что это специальная программа для прислуги: как лучше всего натереть пол, как приготовить обед и вымыть посуду… Да, я происхожу из львовской буржуазной (хотя и среднего достатка) семьи, у нас была кухарка, а моя мать лишь составляла обеденное меню на неделю…

Подчас я могу показаться мрачным занудой, считающим, что если его жизнь подходит к концу, то и все вообще заканчивается. Благодаря изысканиям моего секретаря я узнал, что ежеквартальник «Без догмата»[46], который я уже похоронил, пока еще продолжает существовать. Мы добываем его последние выпуски; актуальная информация из области духовной культуры в Польше для меня безумно важна.

Между тем издательство Клющинского прислало мне два альбома: один о Львове, второй о кресах^{16}. Моя память скорее вербальная, нежели зрительная — возможно, поэтому больше, чем фотографии Черной каменицы[47] или львовской ратуши, меня взволновало рассматривание карты города с польскими названиями. Если вы не провели во Львове первые двадцать пять лет своей жизни и не вросли в его камни, вам трудно будет понять, что значат для меня такие названия, как Сыкстуская или аллея Фоха, по которой ездили на наш великолепный вокзал. Вроцлав я посетил два раза и признаюсь, что, к сожалению, для меня этот город совершенно чужой. Тогда как Львов — я настаиваю на этом — у нас украден. Было бы неплохо, если бы кто-нибудь создал диораму размером в несколько метров, изображающую Львов в 1939 году: трехмерные улицы и площади, которые можно было бы разглядывать, как Рацлавицкую панораму[48].

При этом, хоть я и принадлежу к тем, кто жил за Бугом, и мог бы теоретически требовать возмещения за два каменных дома, которые мой отец приобрел трудом всей своей жизни, я все же постеснялся бы обратиться в наш Минфин. Нельзя подпиливать ни корни, ни сук, на котором сидишь. Однако сегодня — на что обращают внимание даже ватаги агностиков на страницах «Без догмата» — угасло чувство государственности, каковое когда-то Болеслав Пясецкий[49] назвал «государственным инстинктом». Молодые люди вообще не мыслят в таких категориях — это какая-то стратосфера, недоступная их умам.

Тем временем Стасюк ездит по всеми забытым уголкам Румынии, Венгрии или Албании и наблюдает наполовину исчезнувшие формации, которые там еще сохранились. Мы не отдаем себе отчета в том, какое множество разнообразных процессов и явлений одновременно и параллельно происходит в нашем мире. Мы же остаемся крошечной частичкой этого мира. Vita nostra brevis est^{17}*… но оказывается, что в нашу короткую жизнь можно уместить огромное количество переменчивых событий и переживаний, а также ненужных и вредных режимов, которые распадаются в прах, и неизвестно, зачем они вообще возникали.

Львов тянется за мной, словно хвост за кометой, а недавно прочитанная книга вновь воскресила его в памяти.

Профессор краковской Горно-металлургической академии (ныне уже на пенсии) Ежи Ковальчук, уроженец Львова, окончивший там XII государственный лицей и гимназию имени Станислава Щепановского, в четырех объемных томах весом почти три килограмма изложил историю своей школы. Могу только сожалеть, что никто из выпускников моей гимназии имени Кароля Шайнохы не взялся за такой труд. В монографии Ковальчука представлены фотографии, документы, воспоминания, групповые снимки, фамилии учителей и учеников разных выпусков; есть даже рисунок школьной формы, в какой и я ходил.

Я нашел там также фотографию мемориального камня с доской в память львовских профессоров и их семей, расстрелянных гитлеровцами на Вулецких холмах 4 июля 1941 года[50]; прочитав надпись: «Доска установлена 7 сентября 2003 года на Стене Памяти в гарнизонном костеле войск пограничных земель святой королевы польской Ядвиги в Кракове», я немало удивился: для меня это было открытием. Понятно волнение, с каким я увидел хорошо знакомые с детства фамилии профессоров из львовских медицинских кругов, в которых вращался мой отец.

Но больше всего меня поразило описание событий, относящихся к страшному моменту перехода Львова под советскую оккупацию. Мне несказанно повезло, что я получил аттестат зрелости ровно за два месяца до советско-немецкого вторжения[51] — те, кто еще учился в гимназии, оказались во власти советского молоха и, окончив школу, попадали прямо в Красную Армию. Немногие выжившие пишут об ужасающих вещах. Только сейчас я по-настоящему понял, как разумно поступил мой отец, насильно затолкав меня в медицинский институт, что спасло меня от воинской повинности.

Складывается впечатление, что образ Львова все больше блекнет в глазах каждого последующего поколения. Как можно так легко смириться с потерей города, будто это давно ампутированная конечность? В Народной Польше, при навязанном Москвой красном правительстве нельзя было даже говорить об этой потере. Одной из первых ласточек стала моя книга о детстве «Высокий замок»; некоторые удивлялись, что кто-то вообще отважился написать о довоенном Львове. Вероятно, «Высокий замок» увидел свет потому, что издателем являлось Министерство национальной обороны, и это вовсе не было моей хитрой уловкой: они захотели книгу — я им ее дал.

Вильно и Львов, которые мы потеряли, не пострадали в войну. Вроцлав же, крупнейший из городов, полученных нами взамен, был разрушен на 70 процентов, почти как Варшава. Кузен моей жены, профессор Ольгерд Чернер, архитектор, был одним их тех, кто поднимал Вроцлав из руин. Конечно, урбанистическая структура, сложившаяся за столетия немецкого господства, сохранилась, но сегодня это в общем-то новый город, воссозданный поляками.

Когда возникла III Речь Посполитая[52], Коль[53] обнимался с Мазовецким[54] в Кшижовой[55] и говорил, что прошлое уже никогда не вернется. Сегодня Шредер[56] повторяет, что Германия никоим образом не претендует на наши западные земли, но «Прусская опека»[57] готовит очередные иски о возвращении бывшего немецкого имущества. Между тем я читаю, что в России исподволь развивается процесс, который я бы назвал возвратом имущества гэбистским властям. Путин назначает своих корешей на ключевые посты, планомерно крушит и давит всяческих ходорковских — кстати, олух все-таки этот Ходорковский, немало его коллег уже давненько смотались с деньгами в Лондон или какую-нибудь Швейцарию. В американской прессе открыто говорится, что дело вовсе не в том, чтобы заново национализировать добычу нефти, — просто нужно во главе якобы частных консорциумов поставить доверенных лиц. Думаю, России это принесет больше вреда, чем пользы. Верно, так называемые олигархи сколотили — часто непонятным образом — состояния, исчисляющиеся миллиардами, но аппетиты правительства Путина выходят за рамки чисто экономические, речь идет прежде всего о власти, еще крепче связанной с московским центром. Нам в данный момент с востока ничто не угрожает, ну а что будет через десять лет — неизвестно.

Новый Drang nach Osten^{19}* под лозунгом возвращения бывшего немецкого имущества и проблема наших потерь на востоке, в моем понимании, как бы уравновешиваются на чашах одних весов; не знаю, почему редко вопрос ставится именно так. Мы попались в ловушку, поскольку коммунистическое правительство вообще не было заинтересовано в сохранении частной собственности на недвижимость и не заботилось о соблюдении формальностей; люди, переселенные на западные земли, не требовали (или не могли требовать) внесения изменений в кадастровые книги, а теперь из этого вытекают печальные последствия. В Варшаве вроде бы созданы специальные группы, которые должны на профессиональном уровне дать отпор имущественным притязаниям «Прусской опеки», поэтому не стану углубляться в подробности; не хотелось бы оказаться тем раком, который суется с клешней туда, куда конь с копытом. Однако считаю, что долг государственных органов — успокоить сограждан. И что характерно: в то время как немцы выдвигают претензии нам и чехам, никто почему-то не требует у русских Пилав и Кенигсберга, то есть Калининграда. Правда, в «Шпигеле» появилась статья о том, что в Кенигсберге жил Кант и что восстановлен его памятник, но это все.

Я лично, как уже здесь писал, не намерен добиваться имущественного эквивалента за утраченную за Бугом собственность. Для меня важна в первую очередь память. Есть у меня разнообразные материалы о Львове, есть очень хороший фотоальбом Буяка[58], есть две книги, посвященные Кладбищу Орлят[59], но всего этого мало. Я не придерживаюсь, упаси Господи, того взгляда, что мы должны смело выступить против украинцев и отвоевать Львов, — нет, но меня огорчает забвение. Когда я думаю о городе, который называли «Leopolis semper fidelis», мною овладевает щемящее чувство горечи, и потому я возвращаюсь к идее создания диорамы, которая показала бы в трехмерной проекции Львов 1939 года.

Мой замысел вызвал энтузиазм среди близких, боюсь только, что и даже самые лучшие специалисты не сумеют верно воспроизвести прежний облик города. Дело даже не в финансовой стороне — я бы лично не пожалел ни средств, ни сил. Но необходимо рыться в архивах, обратиться за помощью к архитекторам, инженерам и историкам — не знаю, насколько это возможно. Тем не менее я вновь повторяю свой призыв и надеюсь, что он найдет отклик.

Я понимаю, что все вышесказанное звучит как голос из дремучего прошлого. Между тем вышел очередной номер журнала «Лампа», в котором есть интервью со мной, а рядом — очень интересные беседы с образованными молодыми людьми. Они целиком погружены в современность, хотя она не очень-то им нравится. История, о которой я здесь веду речь, для них немногим отличается от воспоминаний негров, которых работорговцы похищали и увозили на судах в Соединенные Штаты. Молодежь повернулась спиной как к прошлому, так и ко всей политической сцене. Если высыпать железные опилки на бумагу, а под ней поместить магнит, то опилки выстроятся вдоль силовых линий магнитного поля. Нечто подобное происходило с нами во времена советского протектората; а теперь, после революции «Солидарности» и после того, как — не без помощи Папы Иоанна Павла, а также Горбачева — мы обрели независимость, магнитное поле исчезло, опилки беспорядочно рассыпались, воцарилось безразличие.

В последних номерах «Шпигеля» я нашел статьи о заговоре Штауффенберга[60] и покушении на Гитлера, о вторжении союзнических войск в Европу и советском наступлении. Немцы поддерживают историческую память, а у нас в таких журналах, как «Ньюсуик», «Впрост» или «Политика», — ничего, глухо, как будто нам эту память вдруг отшибло, как будто бы мы в одночасье все забыли и живем только сегодняшним днем.

Между тем суммарное количество человеческих бед, обрушившихся в прошлом веке на нашу страну, нельзя ни компенсировать, ни забыть. Ни взором объять, ни сосчитать тех потерь, какие мы понесли в результате массового обезглавливания лучшей части нашей интеллигенции. Говоря об убийствах каких-то людей — пусть даже группы из полутора или нескольких десятков человек, — всегда можно сохранить личное отношение к каждой из жертв. Но чем больше их число, тем с большей легкостью индивидуальные свойства конкретных лиц перерождаются в статистическую абстракцию. Германия вместе с Советским Союзом ввергли нашу страну в пучину смерти — и это просто невозможно до конца осознать. Можно лишь позавидовать людям, которых танк истории не смял на середине их жизненного пути.

О Варшавском восстании[61] уже очень много писали в связи с его шестидесятой годовщиной — и в «Тыгоднике», и в других изданиях. Я даже подумывал, не показать ли, выступив в роли адвоката дьявола, как это выглядело с советской позиции, но мне расхотелось. Все ведь знают, что Сталин желал нам худшего. Он хотел истребить нас, и ему было удобно, чтобы вместо него это сделали немцы.

В малом масштабе я наблюдал подобное во Львове. Когда в сорок четвертом в город снова вошли Советы, первые два дня аковцы[62] с бело-красными повязками^{21} ездили на джипах вместе с офицерами советского авангарда. Потом аковские посты исчезли, потому что людей забрали в НКВД. Отца, который был врачом Армии Крайовой, мне удалось в последний момент вернуть с лестницы, когда он с повязкой на рукаве собирался выйти на улицу.

Вот почему мне не слишком хочется воплощаться в ипостась адвоката дьявола. Хотя с чисто стратегической точки зрения это, естественно, сделать можно. Повстанцы не захватили Окенче[63], а следовательно, никакие парашютисты не могли высадиться на аэродроме. В свое время немцы под командованием генерала Штудента атаковали Крит[64] именно при помощи парашютного десанта и, правда, захватили его, но с огромными потерями, потому что, опустившись на головы защитников острова, нарвались на мощный заградительный огонь. Советская сторона не хотела принимать даже пассивного участия в помощи восстанию и противодействовала полетам английских и американских самолетов со снабжением для повстанцев.

В руках у немцев остались и все мосты; один только Берлинг[65] предпринимал отчаянные попытки с несколькими частями 1-й Армии[66] форсировать Вислу. Во второй, более почетной для Советов фазе советско-германской войны все города были взяты в обход фланга, с запада, — в том числе Вильнюс, Минск, Витебск, ну и Львов. Стало быть, и в Варшаве следовало совершить большой обходной маневр. Это — если рассуждать в чисто военных категориях и не затрагивать ужасный политический фон. Ибо, повторяю, Сталин желал нам зла — и правительству в Лондоне, с которым он разорвал отношения, и подполью.

Обычно существует выбор: быть или не быть, но здесь никакого выбора не оставалось! Сегодня много говорится о героически-отчаянном аспекте восстания. Сомосьерра[67] — вот это по-нашему, такие порывы — польская специальность. Я не был варшавянином, и потому в каком-то смысле мне проще сказать, что этот порыв не пошел прахом. Но это слабое утешение, поскольку потери были ужасающие: Варшава в руинах, истребление гражданского населения, гибель лучших из лучших, таких, как, например, Бачинский[68]. Станислав Пигонь[69] сказал, что мы стреляли во врага бриллиантами. Вчера я с удовлетворением читал старый номер «Шпигеля», где рассказывалось о Нюрнбергском процессе; однако же фон дем Бах-Зелевски[70], один из палачей Варшавы, не был повешен и даже не сидел в тюрьме. В завершение беседы для «Лампы» я сказал Дунин-Вонсовичу[71]: «А теперь, пожалуйста, добавьте еще, что Лем — сторонник смертной казни». Особенно для таких людей, как те, что растоптали нашу столицу. Эта рана не зажила до сих пор.

У истоков трагедии стояла злая воля Сталина. Ему удобно было сложа руки смотреть, как гибнет подавляемое немцами восстание. Бур-Коморовский[72]тоже не питал иллюзий относительно советских намерений: прощаясь с женой, он сказал, что в итоге, вероятно, окажется в советской тюрьме. Немцы бросили на подавление восстания самые страшные отбросы общества: бригаду Каминского[73], бандитов Дирлевангера[74], а теперь обрушивается, как снег на голову, госпожа Эрика Штайнбах[75] и проливает над восстанием крокодиловы слезы — бесстыдство этой женщины, на мой взгляд, не сравнимо ни с чем. И меня не удивляет ярость Бартошевского[76], который в прошлом приложил столько усилий, чтобы прийти к польско-германскому соглашению.

С годовщиной Варшавского восстания совпало неприятное известие об объятиях Кучмы с Путиным. В предыдущем номере «Тыгодника» был опубликован, и справедливо, панегирик Ежи Помяновскому[77], а тем временем украинцы с русскими делают все то, от чего предостерегает Помяновский в своей новой книге. История — не лечение переломов, мы не можем вправить кости Украине, но украинцам негоже торпедировать проект трубопровода, который должен был пройти через Польшу, — ведь Польша первой признала независимость Украинского государства.

Говорят, что у государства не бывает друзей, есть только интересы. На короткой дистанции Украина, вернее — группа, поддерживающая Кучму, — возможно, и заинтересована в том, чтобы найти общий язык скорее с Россией, чем с Польшей, от которой не получит трубопровода, но более далекие последствия такого решения могут оказаться печальными для всех. Запад не слишком хорошо понимает, что его пассивность по отношению к Украине ведет к реставрации империи. У нас же нет достаточно сильной карты, чтобы хоть ненамного перевести стрелку истории. Украина — бедная страна, но населения в ней больше, чем в Польше, и наше правительство не вправе ничего диктовать ее правительству. Конечно, все еще можно изменить, в Киеве есть оппозиция, Ющенко и прочие, окончательные решения еще не приняты, но пока все это выглядит частью неспешной и при том весьма продуманной работы Путина.

Пословица гласит: ударь по столу — отзовутся ножницы; всякий раз, как я вспоминаю в своих фельетонах о Львове, тут же отзываются его бывшие жители, сегодня уже — увы — как и я, большей частью люди пожилые, или их дети. После предыдущего фельетона я получил несколько писем: профессор Ежи Ковальчук, чью книгу, посвященную одной из львовских гимназий, я упомянул, пишет, что очень мне за это признателен. Позвонил и знакомый историк литературы, который побывал недавно во Львове, и стал меня утешать: такой прекрасный город, поистине европейский! Я ему на это: заметил, сам двадцать пять лет там прожил. Но сознание того, что Львов — европейский город, не уменьшает боли его утраты.

Уход Чеслава Милоша[78] был, можно сказать, ожидаемым, ведь он уже стоял на пороге девяносто четвертого года жизни, но это невосполнимая потеря. Ушел нетолько прекрасный поэт, Нобелевский лауреат, но и, пожалуй, последний писатель, который помнил и возникновение II Речи Посполитой[79], и довоенную Польшу. Никто не был способен так глубоко проникать в прошлое, чтобы связать его с сегодняшним днем.

Почти до последних своих дней Милош публиковал в «Тыгоднике повшехном» очень ценные тексты. Читая одну из последних «Литературных кладовых»[80], где он возвращался в Вильно, я чувствовал уже, что это прощание, а когда рубрика Милоша перестала появляться в «Тыгоднике», воспринял это как его духовную смерть. Впрочем, любому можно пожелать, чтобы к смерти он подходил с таким ясным и полноценным умом[81].

Порой Милош бывал мишенью не слишком разумных нападок, ибо своей долговечностью подвергал испытанию не одного из так называемых красивых, двадцатилетних[82]. Молодым, что понятно, кажется, будто старшие должны уходить, чтобы не занимать напрасно места. Но то место, которое принадлежит Милошу, действительно нельзя занять. В одном из последних текстов он написал о стихотворении Лехоня[83], которое, читая когда-то этого поэта, я, к своему удивлению, просмотрел: «Нагим я поднялся из сна своего…» Для меня это было поразительным открытием, позволившим по-иному взглянуть и на Лехоня, и на открывателя, то есть Милоша.

Теперь, когда творческий путь Милоша завершен, появятся специалисты лучше меня, которые подведут итоги и баланс его долгой жизни. Только через немалый промежуток времени можно будет оценить весь объем проделанной им духовной работы. Это подобно тому, как нельзя полностью охватить взглядом высокие горы, стоя у их подножия: лишь издали на фоне неба отчетливо видны очертания горного массива.

Обращение к отдельным этапам его поэтического творчества — это уже дело индивидуальное. Милош черпал из многих источников, менял стили и регистры, в таких стихотворениях, как «Поэт помнит», доходил даже до границы поэтической публицистики. «Что делаешь на развалинах собора / Святого Иоанна, поэт? — спрашивал он сам себя. — Ты клялся, что никогда не будешь / Плакальщицей скорбной» — но стихи из «Спасения» явно продиктованы опытом войны. Его судьба была судьбой очень незаурядного, но в первую очередь польского писателя и поэта. И Милош не мог не пройти через эпохи рушащихся и сокрушаемых демоном истории государственных строев и границ.

Он рассказывал, ничего не скрывая, о самом трудном периоде своей жизни, когда бежал из Польши и когда на него обрушились различные подозрения и оскорбления, да и сам он, испытывая праведный гнев, доставлял множество неприятностей Гедройцу[84]. Однако он выбрался на поверхность, как отличный пловец, и донес до нас, до наших дней эстафетную палочку, уйдя как раз в тот момент, когда начались Олимпийские игры.

С прошлого воскресенья по неизвестной причине к нам перестала приходить западная пресса, и лишь спустя несколько дней мне удалось получить свежие номера «Геральда» и «Шпигеля». Из-за этого перерыва я теперь плохо ориентируюсь в том, что происходит в мире, — и это меня тревожит. Я никогда не был приверженцем теории заговора в истории, но теперь начинаю искать у различных событий второе дно.

Приблизительно через девять недель в Штатах пройдут президентские выборы — и, будто случайно, именно сейчас в Ираке вспыхнуло и разгорелось восстание шиитов во главе с Муктадой ас-Садром[85]. Некоторые считают — relata refero^{24}, — что за этим стоит Тегеран, который, недавно вконец зарвавшись, объявил, что проблема атомного оружия — его внутреннее дело. Россия, в свою очередь, официально опровергла известие о том, что якобы передала Северной Корее (напрямую или через посредников) технологию производства сверхдальних ракет, которые могут с Корейского полуострова достичь Соединенных Штатов. Не знаю, кто распространяет такие сплетни, но российское опровержение меня встревожило; правительственное опровержение в принципе означает, что нет дыма без огня.

Специалисты, мнения которых никто не спрашивал, утверждают, что американских сил в Ираке недостаточно, чтобы успешно и малой кровью подавить шиитское восстание, но, с другой стороны, Буш сейчас не может отправить туда дополнительный контингент, так как это весьма негативно сказалось бы на его предвыборной кампании. Джон Керри[86], стоя, не знаю зачем, на краю Большого Каньона, недавно заявил, что выйти из иракской переделки, не запачкавшись, уже не получится. Он признал также — об этом говорят теперь почти все, — что решение Буша вступить в Ирак, может, и не было совсем уж неверным, но огромной ошибкой стало отсутствие какого-либо плана мирного завершения этой операции.

Похоже, израильско-палестинский конфликт — пожар, который потушить невозможно. Мне не совсем ясно, почему именно сейчас в ООН одна за другой принимаются антиизраильские резолюции, в которых правительство Шарона[87], разумеется, усматривает проявление антисемитизма. Арабы, своим чередом, твердят, что Израиль — непотопляемый авианосец Соединенных Штатов. Казалось бы очевидным, что Израилю как государству богатому стоило бы купить хоть небольшой кусок территорий, прилегающих к его законным границам, а затем довести дело — по договоренности с другими странами — до переселения оттуда части арабского населения. Но об этом и речи нет, обе стороны не желают идти даже на малейшие уступки, и эта неуступчивость сулит роковые последствия.

Следовало ожидать, что премьер-министр Белька[88]возвратится из Соединенных Штатов, не получив никакой надежды на отмену виз для поляков. Американцы перед лицом террористической угрозы ведут себя, как черепаха, втягивающая голову и лапы под панцирь. И опять же я не знаю, являются ли упорно повторяемые американским правительством предупреждения об очередном ударе Аль-Каиды чем-то вроде шпор, которые должны помочь Бушу перескочить предвыборный барьер (в соответствии с принципом, что коней на переправе не меняют), или же речь идет о случайном совпадении.

Неприязнь к Бушу растет совершенно непропорционально росту поддержки его конкурента. Керри не обладает так называемой харизмой — по правде говоря, я никогда не знал, что, собственно, это такое, — и американцы не очень-то ему доверяют. Кроме того, он знает французский… В «Геральде» я видел такую карикатуру: полный зал народа, на двери название доклада — «Почему мы ненавидим французский сыр?». Маниакальная антипатия между Старым и Новым Светом — очередная загадка.

Кампания началась некрасиво: когда демократы выдвинули лозунг «Ветераны за Керри» — Керри действительно воевал во Вьетнаме и получил так называемое Пурпурное сердце, Purple Heart^{25}, — республиканцы парировали мнением своих ветеранов, которые ставят под сомнение военные подвиги и заслуги Керри. Известно также, что документы, касающиеся службы Буша-младшего в Национальной гвардии, странным образом исчезли… Все это очень неприятно; Херберт бы сказал, что это дурной вкус, и был бы прав[89]. Я не американский гражданин, но если бы таковым являлся, то остался бы дома или все же голосовал за Керри.

Изучив новую информацию о событиях в мире, я взял в руки книгу Вацлава Енджеевича о жизни маршала Пилсудского[90]. Енджеевич написал две такие книги: одну объемную, в двух томах, но она затерялась где-то в дебрях моей библиотеки, другую — однотомную: вот ее-то я заново и проштудировал.

На пороге независимости Польши эндеки[91] выдвинули проект отказа от суверенитета не существовавшего еще тогда польского государства и объединения под царской короной; эта идея всегда меня удивляла. Сегодня больше нет ни царизма, ни той России, однако попытки заигрывания с восточным соседом постоянно возвращаются у некоторых преемников эндекского течения странной политической икотой. Ничего хорошего для нас из этого бы не получилось! Пусть я покажусь апологетом Пилсудского, но при всех недостатках это был единственный дальновидный политик в Польше, хотя во время «киевского похода» эндеки (не только из Познани) обвиняли его как раз в предательстве национальных интересов. Он же думал о соглашении с Украиной и о том, о чем позднее мечтали Мерошевский[92] и Гедройц[93]: о некой белорусско-польско-украинской федерации[94]. Сегодня, между тем, происходит то, о чем предостерегает в своей новой книге Ежи Помяновский[95], наследник идей Гедройца: Украина все больше сближается с Россией.

Кто-то справедливо заметил, что высказывание канцлера Шредера[96] в Варшаве о полном desinteressement^{26} германского правительства к предъявляемым «Прусской опекой»[97] претензиям, увы, совершенно ни к чему не обязывает. Во-первых, принять власть уже готовятся христианские демократы во главе с госпожой Меркель[98], которая такие заявления может признать не имевшими место; во-вторых, речь идет о требованиях гражданско-правового характера, поэтому канцлеру тут и говорить особо не о чем. Польше следовало бы атаковать «Прусскую опеку» контрпретензиями, а не сидеть, чинно сложа руки, и ждать у моря погоды. Наши политические партии, однако, мало интересуются международной политикой, их больше заботит власть и то, кто кому перегрызет горло.

У меня иногда складывается впечатление — совершенно иррациональное, — что существует какая-то удивительная связь между резкими климатическими изменениями и состоянием человеческих умов. В «Газете выборчей» я прочитал, что один рыбак поймал в Висле пиранью — у меня глаза на лоб полезли. Эти хищные рыбы, бросающиеся за малейшим следом крови, до сих пор водились только в бразильских водах…

Не только у нас Польше полно забот и неприятностей. Германия — в свое время экономический локомотив Европы — тоже попала в затруднительное положение. Реформы, суть которых состоит в весьма радикальном ограничении социальной поддержки населения, затронут более двух миллионов граждан, а польза от этого не будет заметна раньше, чем в 2006 году. Наблюдатели, причем не только немецкие, утверждают, тем не менее, что такие реформы необходимы, поскольку сегодня государство платит больше, чем получает доходов, а в предпоследнем квартале произошел поразительный спад поступлений от налогов. Однако трудно удивляться тому, что, когда канцлер Шредер[99] приехал на открытие нового железнодорожного вокзала в Бранденбурге, его закидали яйцами.

В Соединенных Штатах продолжается война между Керри[100] и Джорджем Бушем-младшим, состоящая во взаимном поливании грязью. Я уже писал о том, что началось противостояние двух лагерей ветеранов: одни утверждают, что Керри обманщик, никаких ранений во Вьетнаме он не получал, а награды выманил, и что у него нет лидерских способностей, другие же придерживаются мнения, что его достижения были значительными, а награды он получил вполне заслуженно. Ветераны, которые высказались в поддержку Буша, за несколько сотен тысяч долларов запустили по американскому ТВ ролики, направленные против Керри. И хотя действующий президент заявил, что хотел бы, чтобы эти ролики были сняты с эфира, тем не менее он довольно долго медлил с выступлением в защиту воинской чести своего противника, из-за чего Керри назвал его лицемером. Одним словом, предвыборная кампания не обещает быть красивой: еще только конец августа, а обе стороны уже пустили в ход крепкие слова и поклепы.

В том же самом номере «Геральда» соседствуют две статьи: одна описывает бесчисленные безобразия, творимые командой Буша, другая в черном свете представляет Керри. Автор первой статьи приводит не слишком похвальные факты: к примеру, вице-президент Чейни[101]пятикратно получал отсрочку от воинской службы, дабы избежать отправки во Вьетнам, генеральный прокурор Эшкрофт семь раз уклонялся от призыва, да и остальные не лучше. С другой стороны баррикады отвечает пожилой уже человек, известный публицист Норман Подгорец, утверждающий, что никто лучше, чем Буш, не вытащит Америку из всевозможных трудностей. Произойдет ли это, я не знаю. В свое время Буш заглянул глубоко в глаза Путину и увидел там безмерную добродетель и искреннюю любовь к демократии. Однако Путин не так уж кристально чист, что заметно не только в Чечне — он ставит в нефтедобывающие предприятия своих людей, которых набирает из обычных гэбистов.

Позорная тень, тянущаяся от американских методов обращения с иракскими заключенными, падает на все более высокие армейские чины — считается, что в ходе таких допросов погибли тридцать человек. Высказываются предположения, что хотя сам Рамсфелд[102], возможно, и не знал о пытках, но закрывал на это глаза. Из Великобритании в Ирак вернулся после глазной операции вождь шиитов аятолла Ас-Систани — неизвестно, чего он сумеет достичь, но встречается с Муктадой ас-Садром[103], и что-то они там втихую готовят. А в нашей прессе ширится дискуссия о польском военном присутствии в Ираке. Большая часть голосов высказывается за то, чтобы вывести оттуда наши подразделения: во-первых, чтобы не рисковать жизнями новых солдат, а во- вторых, потому что взамен за участие в иракской операции мы практически ничего не получили от американцев.

Ситуация в мире представляется патовой и очень меня тревожит, не говоря уже о том, как огорчает и заставляет стыдиться то, что происходило у нас после смерти Милоша[104]. И хотя о большинстве наших знаменитостей всегда либо забывали, либо подвергали их нападкам (Норвида[105], например, похоронили в братской могиле, а Мицкевич метал обвинения в адрес Словацкого[106]), тем не менее если говорить о пальме первенства в поливании грязью, то в случае Милоша клеветникам вполне можно было ее присудить. Особенно удивительным показался мне состав протестующих, которые отказывали поэту в праве быть похороненным на Скалке[107]. Уже после кончины Милоша «Газета выборча» опубликовала его интервью, в котором он очень откровенно, как никогда ранее, рассказал и о своих переживаниях в период дипломатической работы, и о выезде из страны в 1951 году, и о решении остаться в эмиграции. Есть в «Выборчей» также список лиц, поносивших поэта в те времена; теперь следовало бы пополнить этот список новыми фамилиями.

Меня слегка разозлил Хвин[108] своим эссе с воспоминаниями о Милоше в субботнем издании приложения к газете «Речь Посполита» «Плюс-минус». Он пишет высокопарно, начинает в единственном числе, а во второй части уже использует множественное, и ставит себя в позицию партнера или даже судьи, который смотрит на сложный и тяжелый жизненный путь Милоша с некоей высоты. Зато в «Студиуме», малотиражном журнале, где печатается молодежь, я нашел рецензию Якуба Винярского на последнюю книгу Хвина. Он довольно сильно ее разругал и назвал «фрачной прозой»; статья написана умно, и я предрекаю автору карьеру литературного критика. Но чтобы не сложилось впечатления, будто я только брюзжу, добавлю, что на меня произвела впечатление поэма Томаша Ружицкого «Двенадцать станций» — это очень хорошая поэзия, и, что редко встречается, отмеченная теплым юморком.

Недавно я прочел также книжку об эмигрантском Лондоне. Это был замороженный остаток II Речи Посполитой, от которого, однако, к моменту падения СССР уже мало что оставалось — последний президент в изгнании приехал в Польшу; регалии, которые вывез Мосцицкий[109], он передал Валенсе[110], и эта глава была закрыта. Правда, у меня появились мрачные подозрения, что если бы ПНР не просуществовала так долго, то и в эмигрантских кругах началась бы борьба за староства^{28} и портфели.

В «Пшекруе» я прочел, что в Польше начали в массовом порядке выпускать пиратские тиражи бестселлеров — книг Грохоли, Хмелевской и т. д. Потери авторов и законных издателей достигают сотен тысяч злотых. Значит, подделывают абсолютно все — книги, часы «Ролекс», дизельное топливо, французские духи. Неужели наша страна не избежала всеобщей страсти к попиранию седьмой заповеди? Как это сказано в «Ревизоре»? «Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья…»

Мы живем в стране, изобилующей скандалами, и, хотя в нарушении общественной порядочности мы не одиноки ни на Востоке, ни на Западе, трудно не горевать по этому поводу. Роснер[111] только что издал томик рассказов Филиповича[112] «Молитва за уезжающих» (очень хорошие рассказы), а также прислал мне неоконченную книгу Яцека Куроня[113] с пожеланием, чтобы и я написал что-нибудь о будущем Польши — но пока я не нахожу в себе для этого сил. Особенно сейчас, после смерти Милоша, мне кажется, что я стою под душем, только вот сверху льется не вода, а помои. Страшно отрезвляющая процедура — а я-то думал, что найду слова ободрения…

Благодаря телевидению я тоже стал свидетелем кровавых событий в Осетии, этой ужасающей расправы с детьми. В немногочисленных кадрах, которые прокручивали снова и снова, меня поразили невиданный хаос и неподготовленность служб, призванных обеспечивать безопасность территории. Полностью отсутствовала какая-либо база, не было автомобилей «скорой помощи», не хватало даже носилок: тела сбрасывали с них прямо на газон, чтобы принести следующие. Частные машины вывозили тяжелораненых детей. Хуже всего, что родных подпустили к самой школе, и, собственно, неизвестно, кто первым открыл огонь.

Я смотрел эти жуткие сцены одновременно по двум телеканалам — польскому и немецкому. Диктор немецкого канала долгое время придерживалась московского тона и официальной версии: восемь-десять убитых, — в то время как польский диктор уже передавала сообщение о сотне с лишним жертв, опираясь на сообщение журналиста, находившегося на месте событий. Сегодня мы знаем, что убитых было более трехсот, и около четырехсот раненых лежат в больницах.

Я посмотрел также антитеррористический митинг на Красной площади. Привлечение коллективов крупных заводов с приготовленными заранее транспарантами напомнило мне сталинские времена, когда на подобных митингах собирались толпы, согнанные по приказу, или наш шестьдесят восьмой год[114], когда лозунги типа «Моськи к Даяну»[115] тоже рисовались заранее. Ассоциация очень неприятная — создается впечатление, что в России в кризисной ситуации возрождаются тоталитарные традиции. Газета «Московские новости» после трагедии в Беслане обратилась ко мне с просьбой дать комментарий. Я сказал, что террористов, конечно же, следует поймать и сурово наказать, но в то же время совершенно необходимо предпринять какие-то шаги для разрядки обстановки и поисков согласия на Северном Кавказе. Однако Путин поступает наоборот, он начал резко закручивать гайки, да и генералитет считает, что врагов нужно просто-на-просто раздавить. На Кавказе это не удастся, поэтому будут новые жертвы. А тем временем в российской прессе звучат голоса, настроенные против Польши, критикующие нас именно за наше отношение к тому, что происходит на Кавказе.

Мир вступил в новую эпоху, когда теракты, совершаемые отдельными камикадзе, стали едва ли не модой — как раз пришло сообщение из Индонезии о том, что такой самоубийца взорвал себя перед посольством Австралии в Джакарте. А на фоне войны с терроризмом все отчетливее видно стремление Ирана обзавестись ядерным оружием. Между США и Израилем идет осторожная торговля: кто мог бы проделать с Ираном то, что в свое время Израиль проделал с Ираком, то есть сбросить бомбы на атомный центр. Добровольцев не видно, все-таки Иран — семидесятимиллионное государство…

Предвыборная кампания Буша, похожая на серию веселеньких фольклорных фестивалей, разыгрывается весьма умело. Выступления Буша сильно театрализованы: вот открывается занавес, сделанный из американских флагов, и появляется сияющий президент. К сожалению, Керри[116], его сопернику, не хватает харизматичности, а го, что он говорит, звучит довольно невразумительно. Клинтон[117], которому как раз сделали операцию по аортокоронарному шунтированию, позвонил Керри и заклинал его, чтобы тот оставил в покое Вьетнам и занялся злободневными проблемами.

Конечно же, Буш тоже совершает ошибки и говорит то, что нашептывают ему на ухо советники. Недавно он заявил, что войну с терроризмом выиграть все-таки не удастся, чем вызвал бурное негодование, и поэтому через два дня опроверг свое предыдущее высказывание… Не только Керри позволяет себе менять мнение, но кампания Буша все же лучше организована и оркестрована.

Реакция немцев на трагедию в Беслане, о которой можно было судить хотя бы по поведению теледиктора, и отношение немцев к Путину вновь ассоциировались у меня с тенью Рапалло[118]. В Германии сейчас четко прослеживается тенденция к сближению с Россией, а у русских — к сближению с Германией и Францией. Я по-прежнему погружен в чтение «Истории межвоенного двадцатилетия» Павла Зарембы, изданной в свое время в Париже Гедройцем[119], оттуда идут эти исторические ассоциации.

Недавно я штудировал историю создания польского государства после Первой мировой войны и всей той сложной кампании, которую в 1918–1920 годах так замечательно провел Пилсудский[120]. Ведь это не было обыкновенной военной игрой: с одной стороны — Врангель, с другой — Деникин, здесь — красные, там — белые, да еще две Украины в придачу… У нашего родившегося после войны государства соседями были два великих врага — Германия и Россия, и один враг помельче — Чехословакия. Ленин и его соратники были уверены, что, раздавив Польшу, прорвутся через нее на Запад, который вел себя довольно-таки вяло.

Сложно представить себе, насколько судьба общества и народа может зависеть от одного-единственного человека — в то время таким человеком был Пилсудский. Но не только он. Я смотрю на имена людей, которые строили II Речь Посполитую[121], — вот это действительно была элита! Сегодня состав политической команды куда хуже. Выиграет ли выборы в Америке Керри (что весьма маловероятно) или Буш — особой разницы для Польши я в этом не вижу. Меня больше волнует то, что у нас нет никого, кто хотя бы немного по масштабу напоминал Пилсудского. Безусловно, появляются новые партии, но ведь партии состоят из людей, а их просто-напросто нет. Должны ли мы успокаивать себя тем, что вступили в НАТО и ЕС? Я в этом не уверен. Сегодня нам никто не угрожает, но что будет через десять лет — неизвестно.

Тревожит меня также и нечто совершенно иное. Я смотрю на список бестселлеров газеты «Речь Посполита». На первом месте Грохоля[122], на втором — Грохоля, дальше тоже Грохоля или Хмелевская. Когда я ищу, что бы почитать, то беру Зарембу или книги о борьбе между морской империей — Великобританией — и Испанией в XVII веке. После Первой мировой войны у нас был настоящий всплеск талантов, в 1945-м тоже появились самые разные новые имена, а теперь господствует странный застой. Зато правительство задумало добить нашу науку, урезав и без того скудные средства, выделяемые на нее.

Баланс в мировом масштабе представляется мне мрачным. Повсюду господствует страх, и кое-кто не без причин предрекает наступление времен, когда волна терроризма разольется во всю ширь. Я думаю также о технических средствах, при помощи которых можно было бы ее обуздать, но таковых не вижу. С удовольствием закончил бы какой-нибудь оптимистичной фразой, но она никак не хочет сойти у меня с языка…

«Понять свое время» — книга Тересы Валяс, которую я прочел с большим интересом, затрагивает весьма волнующий меня вопрос культурного рассредоточения, произошедшего после падения коммунизма, и отсутствия аксиологического центра культуры. Книга состоит из трех частей: «Польская культура после коммунизма — между социалистической культурой и постмодернизмом», «Закат парадигмы — и что потом?» и «Прикушенный язык, или Как умолкают интеллектуалы»; самой интересной мне показалась третья часть.

К заглавию первой части у меня есть небольшие замечания: я склоняюсь к мнению Яна Юзефа Щепанского[123] и Войцеха Скальмовского[124], которые утверждали, что постмодернизм — это не культура, а идеология, расцветшая под несчастными перьями французских философов — прежде всего Жака Дерриды. Недавно я, правда, подумал — впрочем, это только предположение, на котором я не настаиваю, но которого и не отвергаю, — что «Господина Ф.», мое прозаическое произведение более чем двадцатилетней давности, недавно опубликованное в «Тыгоднике повшехном», можно рассматривать как постмодернистское, потому что после первой, более компактной части, где я рассказываю некую историю, далее я уже только ее разрушаю, демонстрируя различные художественные приемы и выставляя им всем неудовлетворительную оценку.

Однако вернемся к Тересе Валяс и ее книге. В связи с сокрушительными ударами по «красным» и взрывом свободы в Польше произошло смятение умов и расшатывание системы. Различные представители власти, которые прежде определяли формы культурной жизни, канули куда-то в небытие, не стало также противоположных полюсов, организующих культурное поле, какими до войны были «Литературные ведомости» и «Без обиняков». Их место заняла даже не партизанщина, а кустарщина; кроме того, повсеместно царит неведение о том, что творится рядом. Тереса Валяс считает, что такая неразбериха неизбежна, поскольку вытекает как из неожиданного столкновения «высокой» культуры с «массовой», так и из децентрализации, сопутствующей переменам. Кажется, она также придерживается мнения, что прежняя оппозиция начнет терять свое значение, зато появятся новые формы. Я бы добавил к этому, что гибель «высокой» культуры, той, которая расцветала в среде постшляхетской элиты, берет свое начало в более ранних процессах, что популизм или распространение «деревенской» культуры были результатом деятельности обоих захватчиков времен Второй мировой войны: немецкого и советского.

Пребывая в подневольном состоянии в ПНР, мы мечтали о Западе как о земле, где удовлетворяются всяческие потребности. Когда же сами пришли туда, оказалось, что все далеко не так прекрасно, и не потому, что там тоже есть бедные и наличествует сильная социальная стратификация^{31}, а прежде всего потому, что культура в целом сильно сдала, а ее присутствие в общественной жизни сделалось мизерным.

Недавно я задался вопросом, почему написанное мною большей частью сохранилось в «красном потопе», а многие другие книги — нет. Если присмотреться к литературе ушедшей эпохи ПНР, то первым делом мы обнаружим касающиеся современности книги, которые превращали жизнетворные соки в антикоммунистический яд. Конечно, здесь следует упомянуть Мрожека[125], но таких книг было больше, к ним можно отнести даже «Поединок» Щепанского; а на противоположном полюсе располагались придворные литераторы, восхваляющие строй. Мы найдем также многочисленные примеры «бегства» в прошлое: «Икар» и «Остров» того же Щепанского, произведения Владислава Терлецкого[126], описывающие Польшу времен царского господства, цикл Голубева[127], Малевскую[128]…

Я относился к числу тех, кто повернул в другую сторону. К своей тактике я пришел методом проб и ошибок. Вначале я пытался, как это определил Ян Блонский[129], обвести систему вокруг пальца, приноровиться к ней, отсюда и две моих книги, «Астронавты» и «Магелланово облако», которые я не разрешаю переиздавать, потому что стыжусь их. Но потом я понял, что необходимо заняться художественной разработкой тех важных проблем, которые стоят, собственно, не только перед поляками, а перед человечеством в целом. Какими путями будет разбиваться цивилизация? Можно ли создать строй всеобщего счастья? Здесь уместно вспомнить юмористические, цинично-ядовитые тексты «Кибериады», которые показывают, что каждая такая попытка заканчивается катастрофой. С другой стороны, в «Гласе божьем» речь идет о функционировании ученых в современном высокоразвитом обществе. Они действуют, как слон, которому погонщик приказывает из последних сил что-то тащить, и они слушаются, а если и пытаются бунтовать, то безуспешно.

Одновременно с книгой Тересы Валяс я изучал том под названием «Transplanting Your Head» — «Пересади себе голову». В этой книге собраны эссе, ранее напечатанные в уважаемом и высоко ценимом журнале «Сайентифик америкэн», однако я еще не встречал такой кучи бессмыслицы и наглого раздувания едва проклюнувшихся идей. Если эти эссе читать по отдельности, то они с грехом пополам еще проскочат, но все вместе их проглотить трудно. Итак, «Наши тела в будущем»: как современного человека превратить в Мафусаила, как использовать биохимию в защитных целях. Конечно, там много говорится о клонах — словно мы уже полностью освоили технологию клонирования. Генная терапия, поиск строительных элементов для человеческого тела в мире животных, создание умной мыши, ну и, конечно же, титульная пересадка головы. Сложно придумать что-нибудь глупее…

Два американца — один поляк, другой чех по происхождению — недавно начали переводить мою «Сумму технологии», которая до этого в Новом Свете не переводилась. Вещь написана более сорока лет назад, и тот факт, что она еще в какой-то степени сохранила актуальность, удивителен сам по себе. Если так случилось, то лишь потому, что я сосредоточился в ней на самых устойчивых тенденциях развития. Яжембский[130] удивлялся, что меня вообще не интересует, что люди будут есть, на чем ездить, как будут проводить свободное время в 3000 году. Я занимался развивающейся в головокружительном темпе технологией, но не писал такой чепухи, как американские авторы вышеупомянутой книги. Кстати, стоит добавить, что они не ученые, а всего лишь так называемые science writers — околонаучные писатели, которые живут за счет посредничества между научными лабораториями и обществом. Впрочем, трудно требовать, чтобы они разбирались в том, что более или менее реально, а что нет, если даже ученые с мировым именем сегодня выдвигают самые неправдоподобные концепции.

Я писал «Сумму» в подневольной действительности и не мог даже касаться политических проблем, которыми сейчас с удовольствием занимаются такие знатоки, как Фрэнсис Фукуяма[131]: «Конец истории», конец света, конец Фукуяме, конец всему. К этому нельзя относиться всерьез. Следует выстраивать реальные перспективы, решаться на разумный скептицизм и действовать осторожно и предусмотрительно, соблюдая меру и сохраняя дальнозоркость.

Возвращаюсь к вопросу: почему мне как писателю удалось пережить непростой период перехода от несвободы к свободе? Наверное, потому, что специфические тоталитарные проблемы я затрагивал лишь походя, а главным образом хотел показать, как прометеев героизм сталкивается с реальным миром и порой при этом ломается. Конечно, не с тем миром, населенным тысячами звездных народов с причудливыми носами, который показан в сериале «Звездный путь». Я иногда его смотрю, потому что я настоящий мазохист и наслаждаюсь кретинизмом, но ведь мы-то знаем, что нет причин населять космос зелеными человечками. Меня лично скорее мучает вопрос, почему этих человечков нет.

Я получил сейчас сведения из Японии от Хаякавы — он издал 462 тысячи экземпляров моих книг! Для меня это было неожиданностью. Один из писателей среднего поколения сказал, что Лема в Польше вообще не читают. Зато, возможно, его читают в других местах. В Испании выходят мои «Избранные произведения», меня издают на Украине, в Португалии и бог знает где еще, хотя в сообщениях о выставках польских книг за границей я обычно не нахожу свой фамилии.

Я изрядно удалился от книги Тересы Валяс, потому что она не занимается теми, кто выжил и нашел свое место в посткоммунизме. Однако книга эта весьма ценная, и было бы хорошо, если б кто-нибудь сделал на ее основе, особенно на основе последней части, шпаргалку. Почему потеряли уверенность в себе и умолкли польские интеллектуалы? Почему они перестали играть передовую роль и прежде всего роль советчиков? Подозреваю, что мне известен один из ответов: они не знают, что должны советовать и в какую сторону вести.

В предыдущем фельетоне я писал о книге профессора Тересы Валяс «Понять свое время». Вскоре после этого профессор Мария Яньон[132] опубликовала в «Выборчей» статью «Расстаться с Польшей». Интересно сравнить эти работы с точки зрения разницы перспектив. Самое важное в том, что написала пани Яньон, — определение Польши как страны, которая была одновременно колониальной и колонизирующей. Для наших восточных соседей мы были колонизаторами и испытывали чувство превосходства над украинцами, которых называли русинами, и белорусами, но в то же время чувствовали — и это ощущение остается и сейчас, — что немцы смотрят на нас свысока.

Если Тереса Валяс и Мария Яньон занимаются явлениями внутреннего характера, я стараюсь смотреть с более отдаленной перспективы.

Если учитывать пункт наблюдения и избранный масштаб, то все отчасти правы. Мы находимся в сложной переходной фазе, но это состояние не имеет конца, потому что у нас нет, как бы сказал Гомбрович[133], формы, в которой нуждается добротная отливка, некоей внутренней упорядоченности.

Когда во второй половине тридцатых годов развивался «Лагерь национального единения» под руководством полковника Коца[134], когда шли торги между группами Мосцицкого[135] и Рыдз-Смиглы[136] и предпринимались попытки укрепить обороноспособность Польши, зажатой между гитлеровской Германией и Советским Союзом, одновременно, но менее заметно, происходил процесс фашизации, сдерживаемый правительственными кругами. В январе 1939 года, когда умер Роман Дмовский[137], улицы Варшавы заполнила студенческая молодежь, которая, подняв руки в фашистском приветствии, провожала гроб с его телом. Уже во время оккупации мне пришло в голову, что, как это ни парадоксально, нападение гитлеровцев спасло нас от собственного фашизма. Те, кто остался, митинговали в подполье — «Из нашей крови возникнет империя», «Искусство и Народ» и так далее. Но этот выстрел оказался холостым.

Гедройц[138] повторял, что Польшей не могут и не должны править гробы Пилсудского и Дмовского. И если нет ни малейших опасений, что появятся какие-нибудь последователи Пилсудского, то Дмовский дождался духовного потомства в виде уже трех поколений Гертыхов. Особенно странно, что самый младший из них, Роман Гертых[139], обладая хорошими манерами, знанием языков и умом, не имеет никакой политической концепции, которую можно бы было применить к ситуации в Польше. Мы не можем ни продолжать «дмовщины», понимаемой как подчинение власти России, ни слишком бурно стремиться подорвать изнутри Евросоюз, так как на это нам не хватает сил. Впрочем, в Брюсселе нас уже обозвали троянским ослом. «Ты — редкий попугай или павлин»[140]… к сожалению, это подтверждается в очередном акте национальной истории. Целые сословия, как, например, шляхта, хиреют и исчезают, а национальный дух остается на удивление неизменным.

Пани Яньон, рассуждая о молодой литературе, цитирует отдельных писателей. Кроме Масловской[141], я почти никого не знаю. Однако я читаю журнал Павла Вонсовича[142] «Лампа», где нахожу богатую галерею критических заметок о новейшей прозе. Дела с ней обстоят совсем не так плохо, только эти молодые люди представляют прежде всего себя и свои амбиции. Они не хотят, чтобы их подцепляли к большому европейскому поезду (о российском и речи нет), скептически отзываются о политике и не ждут, чтобы кто-нибудь указывал, что им делать.

Польша, впрочем, помимо своего желания играет сейчас большую роль в мире, чем это позволяет ее истинный экономико-политический потенциал. Керри[143] обещает нам визы, Буш называет нас одним из самых важных союзников в Ираке, и тут вдруг, как гром среди ясного неба: министр иностранных дел Шмайдзинский объявляет, что уже через год мы выходим из Ирака. Подобные некоординированные действия свидетельствуют о том, что у нас нет устоявшегося направления долгосрочной стратегии, что мы все еще не слишком последовательно реагируем на происходящие в мире события. Я уж не говорю, что печальная афера с прелатом Янковским[144] и его поворот от Бронзовых врат свидетельствуют о том, что и польская Церковь уже давно перестала быть монолитной.

Нестабильность нашего времени отчасти объясняется еще и тем, что заканчивается эпоха жидкого топлива. Строить ли в Польше новый «Жарновец»[145]? Я решительно выступаю за атомную энергетику, не только из-за экономических причин — она гарантирует суверенность. Советская Россия держала нас на привязи политического и милитаристского шантажа, сегодня же достаточно экономического контроля. Я видел в «Геральд трибьюн» схему, наглядно показывающую степень зависимости государств Восточной и Центральной Европы от поставок российского газа. Если зависеть так, как мы (на семьдесят девять процентов; немцы — на сорок четыре), возможности маневра практически нет. У нас, к сожалению, отсутствует политическая команда, которая сказала бы: мы должны, как это говорилось во времена Рыдз-Смиглы, подтянуть Польшу вверх. Как это сделать, я не знаю, и не имею возможности оказывать влияние на экономические решения.

Сегодня мы, конечно, не можем продолжать довоенную политику, ибо политическая сцена претерпела тотальные изменения. Германия погрязла в экономическом кризисе, Россия под руководством Путина старается вернуться к авторитарному правлению, а нам сложно хоть с кем-нибудь договориться. Что же касается благотворных последствий нашей принадлежности к НАТО, го лично я настроен скептически. Американцы открыто пишут, что НАТО размякло, так как размякла Европа, а Франция при Шираке[146] в последние годы сильно себя скомпрометировала.

Я все еще — не знаю, к сожалению или к счастью — просматриваю мировую прессу и не вижу, чтобы перед нами открывались какие-либо ясные пути. Из нашей политической элиты я не доверяю абсолютно никому, включая президента. Это проклятие коммунистического наследия: левые полностью себя скомпрометировали, а правые, к сожалению, несколько имбецильны. Было бы хорошо, если бы Церковь, действуя в духе польского Папы, могла сделать больше, но это скорее благие пожелания.

Если бы ко мне обратились: «Скажи, мудрый старец, что будет?» — я бы ответил, что попросту не знаю. Мы стоим на перепутье и в какую сторону пойдем в начале нового столетия, предугадать невозможно. В одном я уверен и когда-то даже об этом писал: поколения, которые хоть немного помнят ПНР и в анкетах лестно о ней отзываются, должны сойти в могилу — вот тогда мы сможем заново начать строить единое национальное государство.

Что нас ждет? Возможно, потрясения, какие никому не привидятся даже в самых страшных кошмарах, — я имею в виду конфликт на оси Иран — Израиль — США, который стал бы невообразимым, едва ли не эсхатологическим кошмаром. Грустно, что мы живем в такие времена, хотя самим-то нам грех жаловаться. Недавно в еженедельнике «Ди цайт» я обнаружил репортаж из современной Румынии: все ключевые посты там заняли бывшие функционеры спецслужб, царит страшная бедность и вообще все несравненно хуже, чем у нас. Какой-нибудь Капущинский[147] должен поехать в Румынию и показать, что наша хата с краю и живется нам не так уж и плохо. Ибо, как мне кажется, все действительно неплохо, даже более того — мы сами не понимаем, насколько хорошо.

Уршуля Козел[148] в журнале «Одра» недавно написала об абсолютном безразличии телевидения к вопросам культуры. И речь ведь идет не об обострении политической борьбы и не о вечных жалобах на состояние науки, а просто о литературе и искусстве, суть которых не в том, что кто-то помешает гениталии на кресте или засовывает распятие в ночной горшок. Est modus in rebus!^{34}

Потом я увидел по телевизору передачу, посвященную творчеству Мрожека[149], приуроченную к вручению ему Золотого жезла Фонда польской культуры; вероятно, это задумывалось как бенефис писателя. Показали что-то вроде «нарезки» из его театральных пьес, и непонятно было, где кончается один отрывок и начинается другой, впечатление такое, будто все пьесы скопом пропустили через машинку для резки бумаг, а клочки потом наново склеили. Я хорошо знаю пьесы Мрожека, но не сумел понять, откуда что понадергали. Тогда я подумал, что, может, не очень внимательно смотрел, и посмотрел еще раз — передачу повторили. И все равно то же самое.

Мрожек сто, двести раз заслужил различного рода премии, ведь его спокойно можно поставить в один ряд с Гомбровичем[150]. И мне было очень горько смотреть, как отнеслись к столь замечательному художнику, хотя передачу и пустили в так называемый прайм-тайм. Я ждал потом хоть каких-нибудь критических откликов, но их не последовало — чихнуть даже никто не удосужился. Отработали, отбубнили, занавес упал — конец.

Впрочем, удивляться тут нечему: нет у нас привычки обозревать культурные события sensu stricto^{35}, нет полемик, обсуждений и тому подобного. Я получаю издаваемый в Быдгощи «Квартальник артыстычны»; журнал неплохого уровня, но тираж — всего шестьсот экземпляров. Такой тираж в стране с населением в тридцать с лишним миллионов означает, что литература никого не интересует. Гонки за литературной премией «Нике»[151], если правду говорить, сильно напоминают конные бега: главным становится то, кто будет фаворитом, кто с кем идет корпус в корпус и кто первый достигнет финиша. Критик пани Хеннелёва не очень-то была в восторге от «Дрянья» Кучока[152]; признаюсь, я с ней согласен — не та это проза, которая вдохновляет, но стоит обратить внимание на тот факт, что в это же самое время писательница Елинек[153] получила Нобелевскую премию за книжку тоже малосимпатичную. Неизвестная мне Марта Савицкая написала в журнале «Впрост»: плохо, что «Дрянье» номинировано на премию «Нике»; по ее мнению, номинировать надо было Сапковского[154], поскольку это у него полуторамиллионные тиражи. Однако не существует непосредственной связи между высокими тиражами популярного автора и его вкладом в литературу. Если бы так было, то Роулинг со своим «Гарри Поттером» уже давно бы получила Нобелевку.

А вот, например, западные таблоиды, такие, как «Шпигель» или американский «Ньюсуик», время от времени дают подборку сообщений о литературе и искусстве; в «Шпигеле» недавно была большая статья о Шиллере. У нас страницы журналов заполняют потоки экзотически для меня звучащих фамилий политиков. Подобным же образом обстоят дела и на телевидении: сюда еще надо приплюсовать наружную, анимированную феерию различной рекламы и, конечно же, спортивные обзоры. Искусство исчезло, скончалось, не существует.

Люди и журналы, всерьез занимающиеся литературой, составляют сегодня тонюсенький слой, вдобавок отдельные очаги культуры разбросаны по всей Польше, и говорить о взаимообмене не приходится: тут журнал «Одра», там «Кресы», здесь Мышковский со своим «Квартальником», где-то еще «Зешиты литерацке», где первую скрипку играет Загаевский[155]; Чаплинский[156] в Познани, Яжембский[157] в Кракове… Еще «Лампа» Дунина-Вонсовича[158], которую я знаю, и журналы молодых, которых я не знаю. Нелегко однозначно сказать, что стоило бы сделать, чтобы изменить положение вещей — культуру невозможно спасти силовыми методами, так, как это когда-то практиковалось: создается журнал, а Министерство культуры выделяет на его издание пару миллионов. Есть, правда, один энтузиаст, но и тот сейчас нездоров — я имею в виду Адама Михника[159], который пытался как-то все это собрать воедино под крылом «Газеты выборчей», но и там в последнее время такие статьи, как недавняя, принадлежащая перу Марии Яньон[160], появляются все реже.

Нет у нас издания, где могли бы печататься обзоры действительно важных событий общекультурного значения. ПНР была меценатом с крутым характером, который безжалостно обрезал цензурной гильотиной многие стоящие вещи, а то, что ей подходило и могло найти признание в глазах мира, официальной пропагандой поднималось на щит как высшие культурные ценности. Сегодня же все делается от случая к случаю, можно сказать, царит хаос. Сперва была школа с достаточно суровым режимом, детей загоняли в классы насильно, а потом вдруг звонок, перемена, все разбежались, и больше никто ничего ни от кого не требует. С трибуны сейма не слыхать ни одного словечка о культуре. Зато иногда до меня доходят слухи, что этот Лем — старый дед, который питается неходовыми, немодными новостями из допотопных времен. Но мода не в том, чтоб снять трусы и так ходить!

Уход из жизни Милоша[161] был равносилен тому, как если бы обрушился Гевонт^{36}. Его духовное присутствие было настолько мощным, что ощущалось чуть ли не физически. Почти в каждом номере «Тыгодника» печатался милошевский текст, и создавалось впечатление, что он всегда на страже. Таких художников с их великим творчеством не заменишь компьютерными играми.

В последнее время я главным образом занимался проблемами культуры, причем культуры в Польше: в конце концов, своя рубашка ближе к телу. Сегодня я намеревался поговорить о новой книге Рымкевича[162], о его энциклопедии Словацкого[163], которая показалась мне весьма любопытной, но, подумав, решил, что пора вернуться к проблемам глобальным.

Речь пойдет об угрозах, нависших над нашим земным шаром в связи с изменением климата и энергетикой. Американские специалисты уже не сомневаются в наступлении резкого потепления, вызванного выбросами двуокиси углерода в атмосферу. Они прогнозируют очередные торнадо, бури и лесные пожары в мировом масштабе, а не только в Штатах. Полагают, что необходимо как можно скорее принять меры предосторожности. Тем временем ведущаяся до последнего момента предвыборная борьба в США оттеснила долгосрочные проблемы на второй план. Быть может, после окончательной победы Буша американцы вновь к ним вернутся, однако, как показывает опыт, вопросы сегодняшнего дня, такие, как война в Ираке или видеовыступления бен Ладена, вызывают у публики более острый интерес.

А тем временем по не совсем понятным причинам больше всего разогревается Северное полушарие. Северный Ледовитый океан превращается в свободное от льдов пространство и перестает быть благоприятным для живущих там существ, начиная с белых медведей. Опосредованно мы можем почувствовать это и в Польше: сегодня было двадцать градусов тепла, а на дворе — середина ноября. Опасность представляет даже не столько актуальная ситуация, сколько неотвратимое нарастание глобальной угрозы. Положение дел еще не таково, что откладывание спасательных мер приведет к мгновенному коллапсу, скорее оно будет мало-помалу ухудшаться. Число гибнущих видов возрастает, океаны дают все меньше рыбы…

Соединенные Штаты, где проживает одна двадцатая часть человечества, потребляют треть мировой энергии. Постоянная тенденция к возрастанию энергопотребления наблюдается и в других странах. Власти Китая ожидают, что через несколько лет у большинства граждан их миллиардной страны будет личный транспорт. К 2020 году эмиссия в атмосферу двуокиси углерода в Китае резко возрастет и станет больше, чем в сегодняшней Америке. Запасы нефти в конце концов иссякнут, а технологии, связанные с альтернативным топливом, которое могло бы ее заменить, в основном дискредитированы. Чтобы заменить нефть, к примеру, водородом, США пришлось бы ежедневно «сжигать» двести тридцать тысяч тонн этого газа. Откуда его брать? Для его получения необходимо осуществлять электролиз воды, а это требует вложения энергии. Немцы строят так называемые парки ветросиловых установок, которые вырабатывают энергию в три — пять раз более дорогую, чем при использовании добываемого в шахтах угля, да и количество ее недостаточно, вдобавок при этом наносится урон природным ландшафтам. Много говорится также о солнечных фотоэлектрических батареях, но даже если всю Сахару превратить в гигантский полигон для улавливания солнечной энергии, стоимость энергопередачи оказалась бы запредельно высокой. Застройка одного квадратного метра такими батареями стоит пятьсот долларов, а реализация Штатами подобного проекта поглотила бы половину ежегодного валового продукта страны.

Одним из способов сдерживания выбросов углекислого газа в атмосферу могло бы стать его улавливание и складирование в выработанных штольнях и пещерах. Но что-то никто не горит желанием осуществить эту идею из-за высокой себестоимости процесса, поскольку речь идет о сложных технологиях, которые не принесут, к сожалению, ощутимой прибыли. Капиталистическое хозяйствование отдельных государств не настроено на альтруистический лад; бытует устойчивый стереотип: пусть кто-нибудь другой сделает то, что надлежит сделать.

По мнению многих специалистов, самым подходящим решением было бы развитие атомной энергетики. Но тут тоже возникают большие сомнения. Так, пришлось бы каждые десять дней вводить в строй новый реактор все большей мощности; сама по себе задача эта утопическая, особенно еще и потому, что в обществе царит иррациональный страх перед атомной энергетикой. Лучшие из существующих атомных электростанций, действие которых основано на ядерной цепной реакции, не только используют много твердого топлива, но и в качестве побочного продукта вырабатывают плутоний. Существует опасение, что увеличение мировых запасов плутония облегчит доступ к ним террористическим организациям.

Нету нас готового решения, есть только витающие в воздухе гипотезы и прожекты. Много говорится о том, чтобы усовершенствовать технологии, какие применяли еще немцы во время Второй мировой войны, а именно насыщение природного угля водородом. Конъюнктурный спрос на уголь в мировом масштабе весьма возрос. Как я слышал, одно из наших угольных объединений начало даже добычу угля в промышленных масштабах, правда, только на бумаге. Однако в долгосрочной перспективе это тоже не решение вопроса.

Согласовать экстренные меры, которые послужат быстрому оздоровлению ситуации, с долгосрочными шагами, связанными, к примеру, со спасением климата или же с поисками альтернативных источников энергии, очень трудно еще и потому, что Европейский союз и Североамериканская ассоциация свободной торговли (НАФТА), призванные этим заниматься, что-то не особо спешат. А ведь помимо отдаленных во времени угроз над нами нависли и достаточно близкие.

У наших восточных границ, весьма возможно, появятся две Украины — западная и восточная, настолько резко там разделились голоса на президентских выборах. Никак нельзя себе представить, чтобы какой-нибудь Ширак[164] или Шредер[165] объявился в Америке во время предвыборной гонки и выступал там в пользу того или иного кандидата. А Путин поехал в Киев и на фоне полной пассивности Европы и мира говорил что хотел. Арафат[166] умирает в больнице под Парижем, и непонятно, что станет с Палестиной.

Как будет действовать неоконсервативная администрация Буша, мы тоже не знаем; говорят, Колина Пауэлла сменит на его посту госпожа Кондолиза Райс. В общем, поменяют шило на мыло. Не очень-то вызывают у меня доверие американцы в роли спасителей мира, и я был просто потрясен тем, с какой поспешностью польское общество проявило готовность выдать кредит политического доверия Бушу. Я-то считал, что поражение Буша на выборах во всех смыслах оздоровило бы обстановку, поскольку Керри[167] был склонен к консолидированным шагам, которые послужили бы объединению вновь западного мира. А между тем ров, который администрация Буша выкопала между Америкой и Европой, только углубляется.

В Польше мы просто обязаны позаботиться о сохранении политического равновесия, однако у партий, которые рвутся к власти — таких, например, как «Лига польских семей»[168] или «Самооборона»[169], — нет ни политических, ни экономических концепций развития страны. У нас явно недостает идей, которые может подхватить народ. Впрочем, сохранение статуса-кво тоже не бесполезно, правительство Бельки[170] каким-то чудесным образом сохраняет баланс, да и наша валюта, как ни странно, держится на плаву, несмотря на угрозу мирового кризиса. В последнее время я много читал о пошатнувшемся положении Квасьневского[171]; мне кажется, что в значительной степени дело здесь в политических интригах, которые направлены на торпедирование власти президента. Его можно не любить, но я сильно сомневаюсь, чтобы такие нападки обернулись добром.

Чем все это закончится? Разумеется, история не имеет конца, но в процессе ее развития могут происходить довольно крутые перемены и резкие повороты — перед лицом подобной опасности нынче и стоит человечество. Приближается переломный период, старые методы хозяйствования и управления будут постепенно уступать место каким-то новым, но эти новые пока еще не народились. Если б только знать, что делать, я немедленно бы об этом сказал — но я не знаю.

В только что полученном мной 144-м номере парижского журнала «Зешиты хисторычне»[172] я обнаружил полемику трех авторов по поводу книги Нормана Дэвиса[173]о Варшавском восстании[174].

Автор главной статьи — историк Ян Чехановский; свое мнение также высказывают Юлиуш Лукашевич и Эмануэль Халич. Сознаюсь сразу, книгу Дэвиса я не читал, однако три разных мнения позволили мне ухватить ее основной тезис: западные союзники нас предали — если бы Рузвельт и Черчилль надавили на товарища Сталина, он, возможно, дал бы себя убедить и помог восстанию, которое имело шансы на успех. Кроме того, мне известно, что ход восстания Дэвис рассматривает лишь в части книги — две трети он посвятил отношениям Польши с Советами и западными союзниками; но ведь писал он не для поляков, а для тех, кто путает Варшавское восстание с восстанием в Варшавском гетто[175] и не слишком хорошо понимает, кто, с кем и за что там сражался.

Необъективность Дэвиса для нас лестна, но не соответствует реальной фактической картине. Беспристрастное обсуждение восстания должно было бы вестись в трояком аспекте. Во-первых, более глубокое представление мог бы дать политический фон того времени. Во- вторых, следовало бы задуматься над тактикой повстанцев и, в-третьих — над их военной выучкой и вооружением. Как ни странно, мне пришло в голову сравнение с Ираком и боями, которые американцы ведут в Фалудже. У американцев — вертолеты, ракеты, броневики и вообще все, что только доступно в наши дни из вооружения, а тем не менее они не в состоянии быстро победить исламских боевиков.

Главное различие, если говорить о тактике, состоит в том, что боевики в Ираке наносят удары по группировкам американских и правительственных войск, но не заинтересованы в захвате территории. А в Варшавском восстании речь шла о территории, однако атаки, направленные на ее захват, не оправдали надежд; не удалось заполучить ни мосты через Вислу, ни предмостные укрепления, ни аэродром в Окенче, а значит, не было шансов на высадку крупных воздушных подразделений с возможной помощью.

Далее: люди Аль Заркави[176] прекрасно вооружены, а у наших повстанцев не было даже гранатометов. Сражения американской армии с суннитами показывают, что, если имеется хорошо вооруженный тыл, можно долго и успешно противостоять превосходящим силам противника. Конечно, современный принцип ведения войны не таков, как полвека назад, он основан на изолированных ударах в избранных местах. Американцы пытаются отвечать на первые ракетные выстрелы концентрированным огнем 155-миллиметровых гаубиц. Это, впрочем, мало что дает, поскольку противник, сделав выстрел, тут же убегает, а не ждет с гранатометами или ракетными установками, пока американцы нанесут удар.

Самым же главным в 1944 году была политическая ситуация. Сталин держал все козыри в рукаве, а Запад не имел, собственно говоря, ничего. На Восточном фронте находилось более 160 хорошо вооруженных советских дивизий, а в Западной Европе, считая войска вторжения как на юге, так и во Франции, союзники располагали лишь одной третью этих сил. Идея, к которой, похоже, склоняется Дэвис, говоря о том, что Запад должен был оказывать на русских давление, всегда представлялась мне утопической. Польша была пешкой на большой шахматной доске военных сражений, судьба Варшавы не трогала сердца западных союзников, Сталин же получил небывалый шанс ликвидировать руками немцев один из самых мощных очагов польского сопротивления — не только антигитлеровского, но и антисоветского — и заодно (хотя в этом он, по всей вероятности, особо заинтересован не был) разрушить польскую столицу.

С точки зрения тогдашних западных политиков и военных, не было никаких причин ставить вопрос союза со Сталиным в один ряд со спасением Варшавы. И в самом деле, трудно представить, чтобы кто-либо на Западе в то время готов был ради нашей столицы рискнуть головой. Это не вопрос эмоций, таково реальное положение дел. У Сталина не было оснований уступать гипотетическому давлению союзников. Напротив, он хотел, чтобы немцы сделали за него черную работу. И такова историческая правда, не зависящая от того, нравится это кому-то или не нравится. То, что мы вдобавок были плохо вооружены и стратегические цели повстанческого удара не были определены четко, уже другой вопрос.

Командование, которое приняло решение о начале восстания, отправив лучших из нашей молодежи на истребление и погибель, взвалило на свои плечи огромную ответственность. Я не соглашусь с Чехановским, что это решение было преступным и что те, кто его принял, должны были предстать перед (не знаю каким) судом; такие вопросы не рассматриваются в категориях правосудия. Однако несомненно, что восстание было проиграно с самого первого дня. Мы должны отдавать себе отчет в бесполезности этого трагического действа, которое привело к разрушению столицы и после которого мы до сих пор не можем полностью восстановить силы, ибо потеряли самых лучших.

Часто, словно тень отца Гамлета, возвращается один и тот же аргумент: даже если бы первого августа дело не дошло до приказа о восстании, варшавская молодежь и без того поднялась бы на борьбу. Этот тезис базируется на предположениях, которые не имеют под собой доказательного материала: историю нельзя воссоздать на основе подобных спекуляций. Восстание было непродуманным и с военной точки зрения, и с точки зрения политической. Немцы могли разрушить Варшаву, что они и сделали, а вялая реакция Запада с точки зрения чисто военной, к сожалению, понятна. Трудно было рассчитывать, что с неба сойдет воинство англо-американских, а может, еще и польских парашютистов. Реальное соотношение сил должно рассматриваться в отрыве оттого, кому принадлежат симпатии историка. Между тем Норман Дэвис настолько влюбился в поляков и так называемую Божью игру[177], что сделался необъективным; его любовь к нам, признаюсь, сильно меня удивляет.

Я тогда жил во Львове, то есть находился уже по советскую сторону фронта, и через Лондон до нас доходили лишь слабые и неясные отголоски кампании, ведущейся в Варшаве. Мне было двадцать три года, и я более или менее понимал, что творится, но не предполагал, что как политические, так и военные планы нашего подпольного руководства были настолько немотивированны логикой непреложных фактов. Сегодня вся эта история поросла быльем, и никому не хочется больше ломать копья. И все же: с чего бы Сталин, который уже поглотил полПольши, стал бы вдруг отказываться от своих далеко идущих намерений? Ведь не для того он отнял у нас восточные земли и передвинул Польшу на запад, чтобы нам досадить; речь шла о создании подходящего плацдарма для удара по крупным западным странам. Так называемые Возвращенные земли[178], которые нам подарили, были, собственно говоря, учебным плацем, place d’armes, с которого можно будет начать нападение.

Что история подставила проектам Сталина ножку, это отдельный вопрос. Сегодня Путин силится реставрировать советскую империю, но уже методами экономического давления. В нашей стране царит кажущееся сознательным неведение о преднамеренности его действий, лишь изредка можно услышать предостерегающие голоса единиц, которые видят надвигающуюся угрозу. Россия не собирается вновь порабощать нас с помощью армии, но достаточно того, что она постепенно начинает перекрывать нефтяные и газовые краны. Я не стал бы уповать на то, что нас спасет НАТО или Европейский Союз; если мы сами себя не спасем, никто нам не поможет.

С приходом Гитлера к власти в 1933 году в Германии сразу же начались антиеврейские выступления. Немецкие евреи, воевавшие в Первую мировую войну, обратились к фельдмаршалу Гинденбургу с просьбой о заступничестве. Гинденбург, в свою очередь, попросил Гитлера отнестись к бывшим солдатам с уважением, и Гитлер клятвенно ему это обещал. Но Гинденбург вскоре умер — тут-то все и началось.

Гитлер не был просто антисемитом, он был юдофобом-фанатиком. Считал, что еврейская кровь — разновидность яда. Отсюда деление граждан в зависимости от процента этой крови, производившееся с типично немецкой педантичностью: полуеврей, еврей на четверть, на одну восьмую… Людей делили, как торт — на четвертушки, восьмушки и так далее. Гитлер осуществил, между прочим, ариизацию Иисуса. Решая проблему Христа, он долго колебался, но все-таки сделал его арийцем. Поразительно, что во всей Германии практически никто — ни профессора, ни доктора наук, ни культуртрегеры — не осмелился подвергнуть сомнению бредовую идею Гитлера, и с момента принятия Нюрнбергских законов[179] все их придерживались. Особенно потрясает, с какой тщательностью и благоговением соблюдались эти законы вплоть до весны 1945 года, когда рухнул последний столп немецкой власти. Совершеннейшее безумие и в то же время — абсолютный гротеск. Среди евреев военных были и люди, занимавшие высокие посты. Например, полукровка фельдмаршал Мильх, один из создателей немецкой авиации, или генерал Готхард Хайнрици, женатый на полуеврейке: от него требовали оставить жену, но он не соглашался, хотя был верен Гитлеру, даже получил Ritterkreuz mit Eichenlaub und Schwerten^{40}. Военные ненадлежащего происхождения добывали различные справки. Справка наивысшего уровня — Deutschblutbescheinigung^{41} — свидетельствовала о том, что в жилах данной особы течет немецкая кровь. Тот, кто располагал таким документом, оставался в армии, хотя вряд ли мог рассчитывать на повышение по службе. Менее внушительный документ — Genehmigung^{42} — предоставлял возможность вести жалкое существование, но вне армии. Немецкий педантизм, смешанный с маниакальной одержимостью, проявился и здесь.

Для Гитлера юдофобия была даже важнее победы в войне; перед самым ее концом он успел уволить из армии двенадцать генералов с небольшой примесью еврейской крови, хотя нужда в офицерских кадрах была в то время чрезвычайно велика. А в разговорах с людьми, которым доверял, Гитлер объяснял, что и те евреи, которых он оставил в армии, после окончания войны подлежат ликвидации, поскольку они — позор нации и зараза. У книги Ригга есть подзаголовок: «Замалчиваемая история нацистских расовых законов, касающихся лиц еврейского происхождения в немецкой военной машине». Да, конечно, мы почти ничего об этом не знали.

Другая книга, которая недавно попала мне в руки, с первой не имеет ничего общего — это воспоминания Ричарда Пайпса, американского политолога и советолога, выходца из Польши «Я жил. Мемуары непримкнувшего». Автор описывает, в частности, взаимоотношения и склоки в американской правящей элите при президенте Рональде Рейгане, особенно в период возникновения «Солидарности»[180], а затем «польско-ярузельской войны»[181]. Пайпс был в числе советников президента и считался одним из «твердолобых». Из его чрезвычайно интересного рассказа видно, насколько неясной была ситуация и какие рискованные подчас принимались решения.

Пайпс утверждает, что Рейган, хотя и был человеком довольно простым, обладал здравым рассудком, благодаря чему часто смотрел в корень. Он, например, говорил: «Достаточно одного хорошего толчка, чтобы Советский Союз развалился». И это произошло. Хотя были и такие, кто полагал, что о падении Советов не может быть и речи. Значительная часть администрации Рейгана верила в неизбежность ядерной войны. Пайпс так не считал — и, к счастью, оказался прав.

Читая воспоминания Пайпса, я примерял то, что мы знаем о жизни советского государства во времена Брежнева или Андропова, а затем России при Ельцине, к тому, что может сейчас произойти на Украине. Крайний вариант — силовое решение. Путин, несомненно, стремился к кардинальному выходу из ситуации, предупреждая неприятные случайности и заранее «благославляя на царство» Януковича. Потом, однако, он вынужден был притормозить, и теперь неизвестно, как далеко собирается пойти. В «Геральд трибьюн» я видел забавный рисунок: большой ящик с надписью «Выборы на Украине», Хавьер Солана[182] поднимает крышку, а там сидит, скорчившись, Путин и держит плакатик с надписью: «Не вмешивайтесь в дела Украины». Лично мне кажется — хотя мое мнение не может повлиять на ход событий, — что историю нельзя повернуть вспять, нельзя воссоздать события прошлого. Что было, уже не повторится.

Самой большой неожиданностью для Путина стало то, что украинцы взбунтовались — тогда как россияне со всем соглашаются, все принимают пассивно, не выражая протеста. Для нас этот бунт радостен вдвойне, поскольку нашел горячий отклик в Польше. Наше общество, которое казалось таким апатичным и равнодушным, в удивительном порыве начало заново переживать историю «Солидарности», и это сопровождается спонтанной вспышкой симпатии к соседям. Украинцы, несмотря на то, что устали и промерзли, не теряют энтузиазма. Конечно, когда я читаю в «Газете выборчей» статью под заголовком «Свободный Львов», у меня как у львовянина возникают противоречивые чувства, но оставим в стороне личные проблемы.

А вот что меня настраивает на пессимистический лад, так это нелепая особа, занимающая пост президента Соединенных Штатов Америки. Есть там некий деятель, который бегает и кричит, но не умеет даже хорошо притворяться. Госпоже Кондолизе Райс сказать совершенно нечего, она только рупор Буша, но и ему тоже нечего сказать… Подозреваю, что он не знает, где находится Украина и велика ли она. А вот Западная Европа ведет себя вяло. Да, что-то там бубнит, что-то себе под нос бормочет, но европейские политики, похоже, не понимают, что — о чем у нас постоянно говорит Помяновский[183] — без Украины нет империи, и дело здесь не только в Януковиче или Ющенко.

И каковы же перспективы? Россияне не захотят так просто выпустить Украину из рук и постараются заставить ее покориться. Эти попытки скорее всего будут продолжаться довольно долго.

Всей Восточной Европе невыгодно, что ситуация в Ираке постепенно, но явно ухудшается. Международный альянс разваливается, американцам не хватает солдат, хотя невозможно представить, чтобы они опять ввели обязательную военную службу. В поисках утешения я обратился к истории другой войны, чтобы прочитать о страшных поражениях американцев в борьбе с японцами, которая, однако, закончилась победой. Эта история свидетельствует, что Америка многое может вынести.

Эксгумированная Риггом история служивших в гитлеровской армии немцев с половиной, четвертью или одной восьмой еврейской крови — уже прошлогодний снег. Но она показывает, до какой степени безумия могут дойти разумные народы и сколь непредсказуемой бывает в своих парадоксах история. Не теряющая остроты проблема Украины вновь напомнила об этой непредсказуемости, больше всего поразив Путина, привыкшего к послушанию масс. Это, наверное, знамение времени.

Страшная трагедия обрушилась на бассейн Индийского океана: Таиланд, Суматру, Мальдивы, Индию. Сейсмические возмущения, следствием которых стали гигантские волны цунами, потрясли земной шар и нарушили его вращение. Таких сильных встрясок не случалось, наверное, с пятидесятых годов.

Специалисты предупреждают, что можно ожидать так называемых афтершоков и что сейсмическая активность на этой территории скорее возрастает — сцепленные между собой тектонические плиты перемещаются примерно на семь сантиметров в год, и на их стыке возникает значительное напряжение. Землетрясение, достигающее 9 баллов по шкале Рихтера, действительно очень сильное — каждый балл в десять раз превосходит предыдущий, поскольку мы имеем дело с логарифмической шкалой.

Это была великая катастрофа, но геосейсмического, а не политического характера. Политическая беда, в моих глазах весьма серьезная и при этом в известной степени хроническая, в том, что в мире существуют два центра политической глупости: президента Буша и президента Путина. Между ними есть очевидная разница: в то время как Путин гэбистскими методами, которыми он владеет благодаря своему образованию и воспитанию, искореняет сколько-нибудь критические высказывания в прессе, особенно касающиеся его экономической политики и кампании против так называемых олигархов, вокруг президента Буша продолжаются пляски всевозможных критиков.

Критика Буша, по моему мнению, вполне обоснована. Этот человек до сих пор не сделал ничего хорошего ни для Соединенных Штатов, ни для мира. Роковым было решение о вторжении в Ирак, где ситуация продолжает ухудшаться, роковой может оказаться экономическая политика, ведущая к резкому падению курса доллара. Проект противоракетного щита, за который Буш держится как за рваную простыню, неразумен, миллионы долларов уходят на испытания, от которых нет никакого толка. Все критические замечания президент отправляет в небытие; он избавился от единственного разумного человека в своем кабинете — генерала Пауэлла[184], зато возносит хвалу Рамсфелду[185], которого давно нужно убрать. Госпожа Конди Райе, может, и хорошо декламирует «Евгения Онегина», но очевидным образом не способна подкинуть никаких конструктивных идей.

Беспокоит меня и то, что доллар, который был и по-прежнему остается основой крупных мировых сделок, так сильно полетел вниз. Если бы я — не дай бог! — занимал пост президента Соединенных Штатов, то убивался бы по этому поводу бессонными ночами. Тем временем Буш сохраняет превосходное расположение духа, видимо, полагая, что, коли его избрали на второй срок, он может себе позволить еще много глупостей. Вот когда через четыре года он уйдет, тут-то и начнется починка, латание и приколачивание.

Таким образом, у нас есть два несомненно могущественных политика, русский и американец, и оба такие дрянные, что трудно понять, кто хуже. Характерное их свойство: они делают то, что не нужно, и не делают того, что нужно. Досадно, что такие люди заправляют судьбами мира. Буш когда-то рассказал, что заглянул Путину глубоко в глаза и узрел там бездну добра и благородства. Теперь по-детски наивные представления о Путине-демократе рухнули, и американцам следовало бы дать контрпар, но они этого не делают. На Рождество мне подарили увесистый том Эдварда Радзинского под названием «Сталин»; чувствуется, что и Путин из той же школы, хотя он относительно поздно начал подавлять демократические свободы. На международной арене он использует свой излюбленный метод — брань; обидел всех, кого смог: Квасьневского[186], Западную Европу и так далее.

Хотелось бы себе пожелать, чтобы нашелся какой-нибудь способ обезвредить как Буша, так и Путина, но все это утопические мечты. Впрочем, французы и немцы тоже недовольны своими правителями. Может быть, на наш мир должно обрушиться какое-нибудь экономическое цунами и заставить политиков наконец очнуться. В нашей стране также никто не настроен — не может быть настроен! — восторженно или оптимистически. Конечно, много говорится о долгосрочной тенденции роста в польской экономике, но грядущий ход событий зависит от такого количества факторов, что трудно что-либо предвидеть. Путин сначала обругал Квасьневского, а потом вдруг решил приехать в Польшу. Для чего? Чтобы еще раз, покрепче, обругать польского президента?

Политика Путина — в том числе и по отношению к Украине — не вызывает у меня никакого доверия. Успех Ющенко не преисполнил меня радостью, так как Янукович, несмотря на поражение, не намерен выходить из борьбы, он начал кампанию по признанию выборов недействительными и будет вставлять Ющенко палки в колеса. Отравление Ющенко сочли в порядке вещей: конечно, нужно было хорошенько его приложить, но в этом нет ничего особенного… Заставляет задуматься следующее: в то время как украинцы по сути пережили взрыв демократического энтузиазма и сумели противопоставить себя власти, русские съедят любую политическую лягушку, которую Путин им подсунет. Видимо, их занимает что-то другое. Недавно мне привезли из Москвы толстый, красочный, напечатанный на глянцевой бумаге журнал «Афиша». Из его содержания следует, что всяческие порношопы и прочие отвратительные зрелища пользуются в России большим успехом. Где пуританские обычаи эпохи товариша Сталина?..

Большую активность проявляет с недавнего времени Китай, старающийся везде, где только можно, покупать топливо, особенно нефть. Он стал уже мировой империей и приобретает все больший вес — я от этого не в восторге. Китай накопил солидные запасы долларов и может спровоцировать мощные встряски на мировых рынках капитала, в том числе в США. Сделает ли он это, зависит от политических целей, которые себе поставили китайские политики, — а нам они неизвестны.

2004 год закончился мрачно, и не видно перспектив исправления ситуации ни в мире, ни в Польше. Только неутомимый Владислав Бартошевский[187] не умеряет своей активности (прислал мне две новые книги «Мой Иерусалим» и «Дни борющейся столицы») и по-прежнему старается высмотреть чистые краешки и уголки на запятнанной кровью салфетке, покрывающей мировой стол. А это сейчас действительно очень нелегко.

О катастрофическом цунами написано немало, однако напрасно я искал более основательную информацию о том, что землетрясение на дне Индийского океана стало следствием процессов, являющихся составным элементом так называемой тектоники литосферных плит^{45}, от которой в большой степени зависит существование жизни на Земле.

Продолжительность жизни отдельных человеческих поколений несопоставима с теми изменениями, которые происходят на протяжении сотен миллионов лет, хотя впервые теория тектоники плит была более или менее разработана всего-то тридцать лет назад; когда я учился, такой теории еще не было. Сейчас я перечитываю книгу двух американских авторов: Питера Уорда и Дональда Браунли, палеонтолога и астрофизика, под названием «Наша одинокая Земля», дабы освежить в памяти кое-какие сведения.

Изборожденная трещинами земная кора состоит из плит, которые медленно дрейфуют и могут сталкиваться. С одной стороны, в результате исходящего от ядра Земли излучения образуются как бы разломы или расселины, по которым конвекция выносит на поверхность текучую магму, с другой — остывшие массы мало-помалу опускаются в так называемые зоны субдукции^{46} и вновь переходят в расплавленное состояние. Трудно объяснить здесь более детально, что в действительности происходит под океанским дном, и растолковать такие понятия, как конвективные потоки или пластичность астеносферы. Речь идет о своего рода, скажем так, геологическом тепловом двигателе, питаемом энергией земного ядра. Он также участвует в обеспечении нашего существования, определяя климат на Земле и развитие на ней жизни.

Внезапное сжатие коры, следствием которого стало, в частности, землетрясение на дне океана близ острова Суматра, вызвано тем, что литосферные плиты могут сцепляться друг с другом, и это приводит к огромному напряжению, высвобождается страшная энергия, которая способна даже привести к возмущениям во вращении нашей планеты. Такие явления происходят раз в несколько десятилетий; в истории Земли — это менее чем секунда. По этим меркам мы выглядим даже не муравьями, а скорее чем-то вроде бактерий, живущих на поверхности планеты.

Несопоставимость геологических процессов с временем жизни отдельных человеческих поколений превышает воображение. Это вроде того, как если бы мы имели дело с длительной симфонией, из которой нам известно лишь несколько тактов, а не вся она целиком. На тему о «целом» среди специалистов ведутся споры, для обсуждения которых страницы «Тыгодника повшехного» не самое подходящее место. Однако надо бы, чтоб какие-нибудь специалисты шире представили роль, каковую тектоника плит играет в истории Земли, и объяснили на простых примерах, почему тектоника — неотъемлемый фактор в функционировании нашей планеты. Была недавно в «Тыгоднике повшехном» серьезная и по делу написанная статья астрофизика Байтлика («Обычные катастрофы», «ТП» № 2, 2005); может, имело бы смысл теперь предоставить слово палеонтологу?

Представители разных религий начали создавать ad hoc^{47} гипотезы, в соответствии с которыми Господь Бог или же боги, а то и какие-то злые силы карают человечество, насылая на него землетрясения за то, что люди, к примеру, заняты поглощением мяса в чересчур больших количествах. По распространенному мнению, в подобных бедах следует усматривать кару за грехи человеческие, в то время как в данном случае речь идет о геологической катастрофе (конкретно — о землетрясении), связанной с процессами, происходящими в недрах земного шара, что не имеет никакого отношения к вымыслам на тему особой бдительности, с какой внеземные силы якобы наблюдают за нашим поведением. Мифологизация катастрофы представляется столь же неразумной, сколь неразумной была мифологизация извержения Везувия.

Сильнейшее колебание земной коры, вызванное сшибкой континентальных плит на дне Индийского океана, в течение нескольких минут уничтожило около двухсот тысяч человек, что, разумеется, само по себе страшно. Но особенно ужасным мне показалось то, что, как сообщала пресса, в районах, подвергшихся катастрофе, появились преступники, которые осиротевших детей — а их свыше тридцати тысяч — похищают и продают в какие-то жуткие притоны развлечений, то есть попросту в публичные дома.

Всего масштаба беды невозможно представить, опираясь лишь на газетные репортажи. Это все равно что рассматривать Рацлавицкую панораму[188] в замочную скважину: видны будут только микроскопические сегментики. Стена воды высотой в полтора десятка метров ведет себя, как гигантский молот. На снимках можно видеть ужасающее месиво, в какое мгновенно превратились люди и принадлежащее им добро. Ударная волна убивала молниеносно, поэтому раненых было относительно мало, и у спасателей-медиков, таких, например, как с немецкого судна «Берлин», прибывшего на место катастрофы, работы оказалось немного.

В последнее время окончательно сформировалось мнение, что Земля как носитель жизни, к тому же разумной жизни, — редкое исключение в космосе; до сих пор господствовало довольно распространенное убеждение, что у нас есть братья по разуму, которые где-то там живут, только мы их еще не обнаружили. Я уже давно придерживаюсь взгляда, что мы представляем собой изолированный островок в пространстве. Быть может, в других галактиках кто-то где-то и существует, но отделены они от Земли такими безднами космической пустоты, что вступить с ними в контакт невозможно. Впрочем, я слишком удалился от места, где мы сегодня пребываем…

После цунами и потрясения, вызванного этой катастрофой в мире, выражалась надежда, что она объединит человечество. Но, разумеется, этого не произойдет, никакие катастрофы, к великому сожалению, человечество не объединят, а от беды, которая приключилась в Юго- Восточной Азии, мир потихоньку отвернется — как отвернулся от жертв землетрясения в иранском Баме. Очень прискорбно, что приходится заканчивать на столь пессимистической ноте, но я ведь всего лишь наблюдатель, правда, вполне отдающий себе отчет в том, что творится. Однако не в моих силах декретом установить: должно быть так, а не иначе.

Меня посетил редактор выходящей в Израиле русскоязычной газеты — еврей, родившийся во Львове и говорящий по-польски. Газета называется «Вести», тираж 50 тысяч — немалый для такой небольшой страны, но многочисленные эмигранты из России очень привязаны к своему культурному прошлому.

Мы говорили о политике и о Путине. Мой гость согласился со мной, что у президента России гэбистский образ мышления, и не из-за снежной бури — как официально было объявлено — он приехал в Краков с опозданием[189]. Путин хотел таким образом показать, что очень обижен на Польшу и на президента Квасьневского. Я сказал своему гостю, что неприятные жесты Путина и сегодняшнее отношение россиян к Польше не слишком меня беспокоят; мы независимы и не должны горевать о том, что Путин нас не любит. Меня интересуют более отдаленные перспективы.

Россия до сих пор чувствует себя осиротевшей после распада Союза; в советской империи проживало 250 миллионов человек, а в Российской Федерации сейчас только 144 миллиона, и вдобавок в ближайшие десятилетия население будет постепенно уменьшаться. В «Геральд трибьюн» я прочел, что Россия не только теряет человеческие ресурсы, там стремительно растет число больных СПИДом. Государственный деятель, стоящий во главе такой страны, должен задуматься о том, что делать. Заставить молодые семьи иметь больше детей практически невозможно, зато можно немало сделать, чтобы остановить эпидемию СПИДа. Однако Путин предпочитает эффектные жесты и, вероятнее всего, полагает, что, поскольку сидит на нефти, газе и других полезных ископаемых, все должны перед ним трепетать.

Разница между российской действительностью и взглядами Путина, который сам себе кажется фигурой чрезвычайно значительной, мне представляется крайне важной. Я видел фотографии Путина в окружении офицеров, облаченных в мундиры царской армии; он явно питает пристрастие к придворной роскоши. Меня на его месте больше тревожило бы то, что ослабела мощь бывшей имперской державы, а попытки продолжать космические эксперименты свидетельствуют только о тщетных усилиях сравняться с Соединенными Штатами, население которых, кстати, почти в три раза больше российского, и потенциал соответствующий.

Для россиян единственным утешением может служить тот факт, что Соединенными Штатами сегодня управляет команда совершенно никудышная. У Буша, как у Винни-Пуха, в голове опилки, его не волнует огромный дефицит бюджета, к которому он привел страну, и он продолжает вкладывать деньги во всякие ненужные проекты. Ему необходимо иметь рядом человека, с которым можно спорить и обсуждать альтернативные варианты политических действий, но госпоже Конди Райс, новому госсекретарю, тоже недостает политического ума.

Мой гость спрашивал, каким мне видится будущее мира. Я поделился с ним своей уверенностью в неотвратимости ядерного конфликта. Государства, которые стремятся к ядерной мощи — такие, как Иран или Северная Корея, — не откажутся от своих притязаний, и этот неизбежный процесс приведет, увы, к критическому порогу. Мы говорили также о невеселых перспективах Израиля; мой собеседник заметил, что в этом государстве часть граждан исповедует ортодоксальную религию, существующую уже многие столетия, а окружают его враждебные страны, где господствует ислам — самая молодая из великих религий мира, переживающая сегодня процессы, подобные тем, что происходили в нашем религиозном Средневековье: отсюда ожесточение, ненависть, теракты.

Потом израильтянин достал разные мои книги, которые я должен был по его просьбе подписать, и засыпал меня комплиментами; сказал, что отнюдь не считает меня научным фантастом, а выше всего ценит «Высокий замок». Мне кажется, что больше всего читателей у меня сегодня не в Польше, а далеко за ее пределами: это похоже на круги, расходящиеся от брошенного в воду камня. Я заключил три экзотических договора — с Кореей, Тайванем и континентальным Китаем, но и на Западе меня опять начали переиздавать. Впрочем, я утверждаю, что литература — существо смертное, и 95 процентов написанных во всем мире книг подлежат полному забвению. Мировая библиотека, включая произведения лауреатов Нобелевской премии, — это огромный некрополь. А что будет со мной — увидим.

В конце беседы мы оба выразили сожаление, что у нас отобрали Львов. Мой гость недавно побывал в своем — нашем — родном городе и поразился, что польский дух его покинул, а приезжие из Украины ничего не знают о том, что поляки веками здесь трудились. Глядя на памятник Мицкевичу, они спрашивают, кто это. Sic transit gloria mundi^{49}.

Когда я услышал это, у меня резко испортилось настроение. Лучше бы вообще ничего не помнить, но я не могу забыть о Львове. И поэтому со смешанными чувствами читаю в газетах заголовки типа «Свободный Львов». Ющенко представляется мне очень хорошим политиком, он скорее всего намерен как-то залечить рану, каковой стала для России потеря Украины. Получится ли это у него, не знаю, но желаю удачи. Узы, которые связывают меня со Львовом, уже никогда не порвутся. Я никогда не перестану ощущать себя львовянином и тосковать по городу, где провел детство и юность.

Пришел новый номер журнала «Зешиты хисторычне»[190], в котором опять много ценных материалов, с большой статьей Марека Корната о переписке Гедройца[191] и Милоша[192]. Читая ее, я подумал, что едва Милош умер, как о нем словно бы забыли, и мало кто теперь ссылается на его мнение. А в то же время подтверждаются его опасения, прежде всего политического характера.

Милош очень не любил крайне правых. «Польская душа, — писал он Мареку Скварницкому[193], — неизменно обращается к правым силам, как будто в нее встроена магнитная стрелка, указывающая это направление. /…/ Опыта нашего столетия — прежде всего я имею в виду межвоенный период — достаточно, чтобы убедиться в том, что польская культура становится бесплодной, если в ней побеждает образ мыслей правого толка. А потому тот, кто думает, будто, устремившись направо, служит Народу с большой буквы, выбирает дорогу, ведущую к застою. Полистайте правую периодику и книги 1918–1939 годов. Ноль. Пустота».

После Нобелевской премии девизом Милоша было: ни в коем случае не стать национальным идолом, очередным пророком[194]. «Я получаю, — писал он Гедройцу, — сотни писем из Польши /…/ и чувствую, как волосы у меня на голове встают дыбом». Среди писем от молодежи была, например, просьба разрешить назвать харцерский отряд его именем; «отсюда вывод, — комментирует Милош, — что вскоре появятся харцерские отряды имени Витольда Гомбровича[195]. Польша становится тем, чем по сути своей была всегда: одним большим национальным храмом, в котором Народ находится на алтаре. /…/ Я в самом деле не гожусь для роли идейного вдохновителя польского национализма».

Гедройц хочет, чтобы Милош принял участие в дискуссии в строгом смысле политической, а Милош, как и Гомбрович, отказывается и отвечает, что не собирается поучать соотечественников. Милош не хотел становиться par excellence* политическим писателем, но иногда, правда, не мог сдержаться и выступал публично. Давление его авторитета было велико, и после его смерти многие вздохнули с облегчением: теперь он уже не отзовется и не будет говорить неприятные вещи.

Я очень остро ощущаю его отсутствие: словно пустота образовалась втом месте, где прежде был внушительный авторитет. Зато на сцене снова появились крайне правые, как будто вновь разжалась сжатая пружина: у нас есть «Лига»[196], которую я, думая о русофильских традициях «Национальной демократии»[197], называю про себя «Лигой подданных России», у нас есть «Всепольская молодежь»[198], и все это — просто продолжение «Лагеря великой Польши»[199], пережеванные остатки напыщенной националистической политики былых времен.

Странная у нас сложилась атмосфера: подоспел еще скандал со списком Вильдштайна[200], по-моему, очень глупый. Тем не менее пресса уделяет много внимания таким эксцессам, превращая их в проблемы общенационального масштаба. Заметно снизился уровень публичной жизни, прежде всего интеллектуальный. Трудно связывать это непосредственно с уходом Милоша, но что-то тут все же есть; присутствие одного человека подчас бывает очень важным. Совершенно случайно около кровати я обнаружил томик избранных критических сочинений Янека Блонского[201] и в очередной раз восхитился его отточенным стилем. По сравнению с ним большинство публикуемых нынче рецензий — провинциальные сплетни.

Еще в «Зешитах» есть интересная статья Кшиштофа Тарки о возвращении Цат-Мацкевича[202] на родину в июне 1956 года. Цат в течение ряда лет пытался установить контакт с родиной, которую, кстати, представлял в Лондоне господин Райх-Раницкий[203], в то время польский консул. Раницкий близко Цата не подпускал, в визе не отказывал, но и советов не давал, потом приехал еще Путрамент[204], и все закончилось возвращением премьер-министра эмигрантского правительства в Польшу. В разделе «Крупицы истории» я нашел довольно неожиданный материал Петра Дашкевича о группе французских биологов, состоявших в коммунистической партии. Дашкевич рассказывает, как в период сталинизма Политбюро партии заставляло их признать авторитет советского шарлатана Лысенко и как самый выдающийся из них, Марсель Пренан, пытался этому давлению противостоять.

Когда человек долго пребывает в загрязненной среде, он привыкает к ней, и только когда поднимется на какой-нибудь Каспровы Верх^{51}, начинает понимать, что значит чистый воздух. Именно так было раньше с чтением парижской «Культуры», а сейчас — «Исторического альманаха». Меня поражает царящая там свобода, с которой высказываются весьма спорные, а иногда и дерзкие идеи.

Бомба свободы высказываний взорвалась над нашей частью мира, что не сказалось, к сожалению, на качестве этих высказываний. О некоторых вещах не говорят совсем, а о некоторых, чаще всего глупых, говорят очень охотно. Российское телевидение, например, пригласило меня выступить в программе о бессмертии человека. Предполагалось, что полтора десятка профессоров побеседуют о том, что будет, когда люди станут жить вечно, ну или по крайней мере лет пятьсот. Я отказался, потому что никогда никакое бессмертие нам не грозит. Ничто не приводит меня в такое отчаяние, как разговоры о ерунде.

Немцы, несмотря на то что потерпели в сорок пятом ужасное поражение, закончили войну все же с не самым плохим интеллектуальным капиталом. У нас с этим дело обстоит хуже. Видно это, например, когда читаешь о политических карьерах. В течение пятнадцати лет одни и те же люди продолжают оставаться на вершине власти, а тем временем во Франции, Германии или Испании менялись уже целые политические команды. Как будто некем заменить политиков, которые — грубо говоря — уже вышли из употребления. Это внушает мне тревогу. Есть же различные правые силы: английские тори, немецкие христианские демократы — а у нас Вжодак[205] и Гертых[206]. У Гертыха, как я слышал, высшее образование есть, но высшее образование не является противоядием. Разум вообще нельзя внедрить в голову насильно.

Немного у нас умных, образованных и свободно мыслящих людей, которые способны избавиться от социалистически-марксистского наследия ПНР. Михал Зелинский[207], единственный человек, которому я доверяю, если речь идет об экономике, в прошлом номере «Тыгодника» старается деликатно объяснить никчемность антиприватизационных концепций «Лиги польских семей». Попытки политиков Лиги повлиять на законодательную деятельность так наивны и неестественны, что серьезная дискуссия, с одной стороны, необходимая, с другой — кажется бессмысленной. Неверно, что с помощью разумных аргументов можно переубедить тех, кто придерживается неразумных убеждений. Ведь они судорожно цепляются за свои убеждения, так как ничего другого у них нет.

Начну свои рассуждения издалека, обратившись к седому прошлому. На классический вопрос «unde malum» — «откуда берется зло» — у меня есть такой ответ: псе началось сто — сто двадцать тысяч лет назад, в верхнем четвертичном периоде, когда наши далекие предки перебили всех мамонтов вместе с уймой других гигантских млекопитающих. Это отнюдь не означает, что я чувствую себя ответственным за вымирание мамонтов, но от памяти, сидящей в наших генах, никуда не денешься.

И в благоприятных для проявления зла обстоятельствах инстинкты вырываются наружу.

Однако вернемся к нашим временам: странные вещи приходится иногда слышать о разных личностях. И в первую очередь о господине Кобылянском, миллионере из Уругвая, разоблаченном уже несколько лет назад Владиславом Бартошевским[208] и отлученном от контактов с нашим МИДом. Оказывается, расследование по его делу ныло начато давным-давно еще в ПНР, а прервали его, по слухам, после того, как выяснилось, что Кобылянский не просто бывший спекулянт валютой, а, вполне возможно, как-то связан с КГБ. Сейчас снова принялись разыскивать компрометирующие документы на Кобылянского; правда, бедолаге уже стукнуло восемьдесят два года, и он может в любую минуту покинуть этот свет, прежде чем такие документы будут найдены.

В Кракове вдруг всплыло дело Стшелевича, бывшего регионального председателя Союза писателей, образовавшегося во время военного положения[209]. Потоки инвектив, какие он обрушил на ныне покойного Милоша[210], были такого рода, что теперь и речи не может идти об отповеди по существу, ибо тогда нам бы пришлось натянуть скафандры и полезть на дно выгребной ямы. С другой стороны, полностью обходить молчанием подобные вещи просто неприлично.

Вообще я весьма озабочен тем, что происходит в высших эшелонах власти. Кому только не захотелось в президенты! Кандидатура Леха Качинского[211] вызывает у меня стойкое неприятие: не люблю, когда кто-то на каждом шагу уверяет в своей порядочности; не бывало еще такого, чтобы кандидат говорил, мол, буду президентом непорядочным. Президентские притязания есть и у Леппера[212], по этому случаю он даже собрался издать книжку, которая, конечно же, очередной бред, но его поклонники трубят в трубы, уверяя, что это будет великое произведение. У меня есть подозрение, что деятели из партии «Лига польских семей»[213] не возражали бы против того, чтобы Леппер как истый кавалергард первым бросился в бой; возможно, в этом бою он падет смертью храбрых, и тогда всем будет заправлять Гертых[214]. Но больше всего меня ужаснуло то, что в гонке снова намерен участвовать Стан Тыминский[215], тот самый, что когда-то уже обвивал себя змеей[216]. Ну что тут поделать: если не Стан Тыминский на нашу голову, так Гертых, если не Гертых, так Леппер, вот и ходим по заколдованному кругу.

А в качестве фона для всего этого — «Радио Мария» и ксендз Рыдзык[217]. Лично мне кажется, что религиозная сторона деятельности этой радиостанции всего лишь дымовая завеса — главное, что она источает ядовитые миазмы. Епископат разделился, и большинство епископов склоняется к молчаливой толерантности по отношению к «Радио Мария» и терпеливо сносит все его выходки. Не думаю, что это благоразумно с точки зрения интересов Польши.

Публикация так называемого списка Вильдштайна[218], по-моему, решение слишком поспешное и необдуманное. Говорю я это sine ira et studio^{53}, находясь в положении довольно комфортном, ибо моей фамилии вы не найдете ни в одном списке, поскольку никто никогда не обращался ко мне ни с какими просьбами и ничего мне не предлагал.

Сейчас набралось столько различного рода неприятных и вредных тенденций, каких не было, кажется, никогда от начала существования III Речи Посполитой[219]. Уровень политических дискуссий, дебатов и скандалов, и без того достаточно низкий, перед приближающимися выборами опускается еще ниже, уж совсем скатываясь на дно, а любителей половить рыбку в мутной воде становится все больше. Ну как же, вот, например, Ярослав Качинский[220] без всяких на то доказательств заявил, что в Москве вроде бы есть то ли документы, то ли какие-то квитанции, компрометирующие Квасьневского. Что это значит — «вроде бы»? Ну нельзя же так вести себя в политике! Политические приемы и предвыборное поведение, до сих пор в меру чистые, становятся все более нечистоплотными. Я вижу разительное отличие в этом плане, к примеру, в сравнении с Германией; там все же подобные вещи не допускаются.

Сколько же у нас скопилось грязи, которую следовало бы убрать самым радикальным образом — только вот понятия не имею как. И в то же время — воистину парадокс! — положение в нашей экономике улучшается, злотый силен, как никогда прежде, и несколько поутихли крики «Бальцерович[221] должен уйти!»; собственно, причин-то таких нет, по которым ему бы следовало уйти в отставку: как мы видим, сделано им немало, и к тому же дел по преимуществу добрых.

Вдобавок тенью на все ложится болезнь Папы Римского, который решил героически оставаться на своем посту до последнего вздоха. Мнения по поводу правильности такого решения сточки зрения интересов Церкви в мировой прессе сильно поляризованы. Как сторонний наблюдатель я чувствую себя совершенно некомпетентным; могу только одно сказать: известия, приходящие из Ватикана, окрашивают нынешний праздник Пасхи в трагично-печальные тона.

Роджер Коэн в «Интернешнл геральд трибьюн» рассказывает историю, связанную с его собственной семьей. В 1942 году две скрывавшиеся еврейки из Кракова были арестованы немцами, а потом перевезены в Белжец[222] и в октябре того же года удушены газами дизельного двигателя. Их звали Фримета Гельбанд и Саломея Цирер, они были сестрами. У Саломеи были две дочери, одна из которых пережила войну.

В январе 1945 года тринадцатилетняя Эдита Цирер, едва живая, была освобождена из гитлеровского трудового лагеря в Ченстохове. Она надеялась отыскать кого-нибудь из родных. С трудом девочка добрела до вокзала и села в поезд, который потихоньку тронулся с места. Ей становилось все холоднее, она испугалась, что умрет, и в какой-то момент сошла с поезда. Съежилась в уголке на станции, никто не обращал на нее внимания, и она чувствовала приближение смерти.

И вдруг к ней подошел молодой человек в сутане. «Что ты тут делаешь?» — спросил он. Эдита ответила, что хотела добраться до Кракова, но у нее больше нет сил. Человек исчез и вскоре вернулся с чаем. А потом ушел снова, чтобы принести ей хлеба и сыра. Когда она поела, услышала: «Попытайся встать». Но встать не смогла, и тогда он отнес ее в вагон. На прощание молодой человек сказал, что его зовут Кароль Войтыла, и он семинарист. Прошло тридцать три года, тогдашний семинарист стал Папой Римским, и Эдита Цирер, которая уже жила в Хайфе, написала ему письмо. Потом она посетила Ватикан, и Папа благословил ее.

Проверить эту историю во всех подробностях уже невозможно, но она свидетельствует о том, каким был этот человек. Просто он всегда помогал людям и спасал им жизнь.

Сегодня мы видим гейзеры апологетики, грозящие обесцениванием высоких и прекрасных понятий; я не осмелюсь ничего добавить к этим Гималаям. Правда, всеобщего признания не достичь никому: какой-то немецкий теолог даже сказал по телевизору, что вся деятельность Папы была сплошной катастрофой — это, разумеется, бред сумасшедшего, не заслуживающий обсуждения. Такие издания, как «Геральд» или «Шпигель», публикуют два типа статей. В одних просто перечисляется то, что сделал Кароль Войтыла за свою жизнь, в других даются оценки, порой критические; например, в «Шпигеле» так высказался Ханс Кюнг, которого Ватикан лишил veniam legendi — права преподавать в католических учебных заведениях.

Никто, однако, не ожидал, что вспышка общечеловеческих страстей после смерти Иоанна Павла II достигнет такого масштаба. Этому сопутствовал неслыханный, беспрецедентный взрыв в средствах массовой информации; все периодические издания мира поместили такое огромное количество материалов об усопшем, что ни один человек не в состоянии все это прочесть. Что характерно, страсти накалялись. Три дня назад — я пишу эти слова в канун похорон Папы — президент Буш еще не был уверен, что поедет в Рим, но потом словно огромная волна подхватила и его, и его отца, и Клинтона, и госпожу Раис и всех понесла к базилике Святого Петра, — это вызвало немалые трудности у тех, кто отвечает за безопасность гостей. Из страха перед какой-нибудь очередной Аль-Каидой воздушное пространство над Римом тут же закрыли, а противовоздушные ракеты привели в состояние боеготовности.

У меня не много личных воспоминаний о Кароле Войтыле. Я познакомился с Ним у Яна Юзефа Щепанского[223], Он тогда еще был викарием при костеле Святого Флориана и пришел к Щепанским на колядки вместе с министрантами^{55}, мы даже вместе колядовали. А в начале семидесятых, когда арабские страны перекрыли нефтяной кран и разразился энергетический кризис, кардинал митрополит Войтыла пригласил меня в Епископский дворец, чтобы я произнес речь о цивилизации будущего. Не важно, что я там говорил — объяснял с точки зрения здравого смысла, что этот кризис скоро закончится: ведь производители нефти должны ее продавать, — однако характерно, что будущий Папа всегда интересовался всем, что творится в мире. Еще помню, что он показывал мне, уже за пределами зала, в котором проходило собрание, модель костела, который как раз строили в Новой Гуте. А когда во время военного положения[224] мы с женой и сыном оказались в Вене, мы познакомились там с ксендзом Станиславом Клюзом. С Папой его связывало давнее и близкое знакомство; он рассказал нам о телефонном разговоре, в котором Папа сказал ему: «Все образуется, Стась». Ксендз Клюз попросил о благословении для нас и получил его по телефону…

О самом Папе вообще трудно говорить. Это была сильная личность, которая со временем становилась все сильнее. Не надо ходить за оценкой к теологам — самым главным, несомненно, была реакция людей. А люди — не важно, поляки, австралийские аборигены или эскимосы — одним лишь присутствием на встречах с Ним демонстрировали свои чувства, а теперь, устраивая разные марши, выражают свою скорбь.

И еще только одно: едва ли не самое сильное впечатление произвела на меня сцена последнего Пасхального Воскресенья, когда Папа, уже тяжело больной, сидел у окна и боролся с собственным телом, поскольку очень хотел произнести слова благословения urbi et orbi^{56} — но уже не смог и лишь молча благословил всех собравшихся на площади Святого Петра. Некоторым показалось слишком жестоким novum^{57} то, что он умирает не в уединении, а на глазах у всех; но ведь именно так умирал Христос.

Кто теперь станет Папой? Не думаю, что кардинал из Африки, скорее уж кто-нибудь из Латинской Америки. Не верю, однако, чтобы скоро нашелся человек такого масштаба, как Кароль Войтыла.

Я не вчера пришел к выводу, что наше политико-географическое положение между Германией и Россией весьма неблагоприятно. Интимное сближение двух этих государств всякий раз оказывается болезненным для Польши.

В «Геральд трибьюн» я видел на схеме расположение новой газовой магистрали, которая должна соединить Калининградскую область в России с Грейфсвальдом в Германии. По подсчетам немецких специалистов, прокладка такого трубопровода по дну Балтийского моря займет около шести лет. Подсчеты эти приблизительные, так как работа может затянуться из-за обломков, залегающих на дне со времен Второй мировой войны.

В этом чувствуется давление Путина не только на Польшу, но также на прибалтийские государства и Украину. Нас еще не шантажируют, но пальцем уже погрозили. В то же время я не видел в польской прессе сообщений о явных признаках принятия каких-либо мер правящими кругами перечисленных государств по предотвращению удушения наших стран дефицитом газа. По-моему, все это похоже на новый Рапалльский договор[225], только на этот раз — экономический. Военная агрессия со стороны России нам не грозит, ведь мы входим в НАТО; впрочем, Польша ведет себя вовсе не так вызывающе, как балтийские государства. Между Латвией и Россией, например, продолжается обмен резкими заявлениями: госпожа премьер-министр Латвии говорила ужасные вещи о советской оккупации, мы же выступаем гораздо сдержаннее.

Владислав Бартошевский[226], и не он один, полагает, что президенту Квасьневскому незачем отправляться в Москву на торжества по случаю окончания войны, что поехать вместо него может премьер-министр Белька. Я не нахожу это мнение разумным. По-моему, главы государств не должны произносить там политических речей, а понижение ранга представителя Польши — идея неудачная.

У государств есть интересы, но нет друзей. Для канцлера Шредера российские нефть и газ важнее добрых отношений с Польшей. Путин зол на нас за украинскую «оранжевую революцию». В своем недавнем агрессивном выступлении он говорил о страшной участи Советского Союза, назвав его распад величайшей катастрофой прошлого века, а также сказал, что пакт Молотова — Риббентропа был, собственно, превосходен, и что русские сделали все возможное, дабы скрасить жизнь полякам: продвинули, как-никак, границу Польши на пару сотен километров на Запад! Злобу его понять можно, но политик не должен поддаваться эмоциям, и Путину, вместо того чтобы высказывать подобные горькие сожаления, следовало бы заняться выработкой более взвешенной стратегии. Политика должна быть долгосрочной и выходить за рамки сроков полномочий отдельных правительств.

Я только что получил очередной том энциклопедии «Газеты выборчей» с обширной статьей «Россия», которую просмотрел не без интереса. Мы редко осознаем, какой же это географический колосс, одних часовых поясов сколько!.. Я читаю об огромном разрыве между уровнем жизни в Москве и в российской провинции, о сепаратистском движении, особенно на Дальнем Востоке. А в Азии постепенно крепнет имперская мощь Китая, стремясь сравняться с американской. Вот что должно заботить президента России больше, чем споры с Польшей или Латвией.

Чего бы плохого еще ни сделал президент Буш, Америка была и останется могучей державой. Что же касается будущего России под властью клики Путина, то тут аналогичной уверенности нет. А Путин уже оговаривается, что хотел бы быть избранным на следующий срок. Не о пожизненном ли президентстве речь? Однако его команда не вполне владеет ситуацией. Приговор Ходорковскому был отложен. Этот миллионер, по всеобщему мнению, скорее политзаключенный, чем экономический преступник, а власти хотят подождать, пока разъедутся гости, приглашенные на празднование юбилея Победы, чтобы избежать скандала. Сеть железных внутренних общественных связей в России ослабла, и мы должны этим воспользоваться. Каким образом? Очень просто: не призывать к антипутинскому крестовому походу, а действовать более тактично.

У нас есть козырь в лице Ющенко, который через премьер-министра Юлию Тимошенко, а также лично во время визита в Варшаву заявил, что он хочет, чтобы линия каспийского нефтепровода прошла через Броды. А ведь оттуда до Польши рукой подать. Проблема в том, что у украинцев нет газа. До сих пор они его получали из России по бартеру. Теперь же Ющенко исходит из предположения, что обмен товара на товар — не самый лучший способ оплаты, а разумнее платить обычным способом, в долларах, чтобы установить нормальные взаимоотношения. Мы вступили в переходный период. Неизвестно, где мы будем брать нефть и газ в ближайшие пять-шесть лет, но нефть и газ у нас быть должны! Украина дает нам шанс, но на каспийских месторождениях господствуют российские нефтяные компании. Переплетение политических, экономических и финансовых интересов требует новых решений.

Германии выпала роль довольно двусмысленная: с одной стороны, она должна мириться с нашим присутствием в объединенной Европе, а с другой — уже не только в журнале «Шпигель», но и в ежедневной германской прессе появляются статьи, где выражается недовольство тем, что поляки толпами едут на Запад собирать клубнику, спаржу или укладывать каменные плиты лишь за часть вознаграждения, каковое получают немцы за ту же работу. Последние статистические данные показывают, что благодаря нашему членству в Евросоюзе мы многое приобрели. Это огорчает Леппера[227], который предпочел бы, чтобы умирающие от голода польские крестьяне побежали вступать в партию «Самооборона». Между тем крестьяне выглядят вполне довольными. Впрочем, боюсь, что политический капитал, который Леппер сумел сколотить до сих пор, настолько велик, что лидера «Самообороны» в глазах его сторонников не смогло бы скомпрометировать даже признание в безумной любви к Путину.

Сейчас все пишут о Путине, награждая его весьма нелестными эпитетами, поскольку он противится всеобщему мнению, приравнивающему гитлеровскую оккупацию к освобождению (вернее — к захвату) Восточной Европы Советами. Слова из недавнего выступления Путина о том, что крах СССР был крупнейшей геополитической катастрофой века, относятся не столько к тому, что было, но скорее к тому, что еще только произойдет. Медленно тают ледники в результате потепления климата, зато быстро тает население России. По статистическим данным ООН, российское народонаселение за сорок пять лет уменьшилось на одну треть. Россия, которая была шестым по численности населения государством мира, стала семнадцатым.

Тому есть немало причин. Во-первых, это кризис семейного уклада жизни и, соответственно, сокращение рождаемости. С 1981 по 2001 год частота заключения браков в России снизилась на одну треть, а частота разводов в то же время на одну треть возросла. По подсчетам статистиков в, России на четыре вступления в брак приходятся три развода, что свидетельствует о распаде семьи. Когда рухнула советская система, рождаемость уменьшилась с 2,19 родов на одну женщину до 1,17 в 1999 году. На сто рождений в России приходится сто шестьдесят смертей.

Главная причина снижения численности российского народонаселения — это, пожалуй, рост смертности: россияне сейчас болеют значительно чаше, чем их деды. В течение трех последних десятилетий показатели смертности выросли на сорок процентов. Разрушена система здравоохранения. Для россиянина риск внезапной смерти в девять раз выше, чем для мужчин в Израиле. Подлинный взрыв сердечных приступов вызван поголовным курением, ростом потребления водки и пагубным для здоровья образом жизни. Официальная статистика до сих пор не дала надлежащей оценки эпидемии СПИДа. Шансы двадцатилетнего россиянина дожить до шестидесяти пяти лет в 2000 году едва достигали сорока шести процентов. Шансы его американских сверстников оцениваются как восемьдесят процентов.

Таким образом, территория государства, оснащенного ядерным оружием, все более напоминает средневековую Европу, по которой пронеслась эпидемия чумы. Правда, заметно улучшились экономические показатели. По словам одного американского политолога, сочетание уменьшения численности населения с ростом экономики приводит к состоянию, называемому посттоталитарным синдромом. При тоталитарной системе правления постепенно подрываются общечеловеческие ценности и доверие граждан к власти. Власть воздействует на общество нагнетанием тревоги, оно же, в свою очередь, ожесточается. Элементарные, обычные для других стран моральные принципы перестают существовать. А когда тоталитарная система рушится, отдельные общественные слои восстанавливаются с разной скоростью. Предприимчивые люди пользуются экономической свободой и способствуют росту экономики, тогда как нравственность отдельной личности, прочность общественных связей требуют гораздо больше времени для возрождения. Рост сил, в том числе вооруженных, маскирует глубокий, постоянно усугубляющийся хаос в обществе. Эти симптомы видны в современной России. Поразительно, что Путин в своем выступлении упорно замалчивал все опасные для страны проблемы, будто их нет вообще. По-моему, он недостоин называться государственным мужем. Государственный муж — это человек, который старается заглянуть за горизонт срока своих политических полномочий. В Польше таким человеком был Юзеф Пилсудский[228], тщетно стремившийся склонить Францию к совместным антигерманским действиям как единственному способу ограничить чудовищное по своим последствиям влияние Адольфа Гитлера. Во второй раз, по воспоминаниям близких, Пилсудский тяжело переживал крах своего дела, когда в Бельведере^{60} ломал голову над тем, как противостоять нависшей над нашей страной двусторонней угрозе. Его усилия в обоих случаях оказались напрасными, опасения — верными.

Горе политикам, которые подобно Путину силятся поразить несколько десятков глав иностранных государств парадом своих последних преторианцев^{61}. Нельзя измерять историю сроками полномочий отдельных правительств, которые отворачиваются от истинной опасности и вместо проведения необходимых реформ у себя в стране обрушивают на соседей потоки оскорблений. Такие правительства должны считаться с печальной возможностью проигрыша, а не подменять разумную законность разновидностью цирковых представлений.

Мне в руки попал роман Юрия Андруховича «Московиада», чрезвычайно мне понравившийся. При советской власти это бы не напечатали. Я тотчас же заказал через «Мерлин»^{63} все остальные книги Андруховича, выходившие по-польски, и слегка расстроился: в следующих романах он, увы, ушел в постмодернизм. Как я подозреваю, постмодернизм помогает ему не писать о том, что творится сегодня на Украине — я, конечно, говорю не о спорах Ющенко с госпожой Тимошенко.

Меня навестили знакомые, польско-немецкая пара. Они возвращались из Львова и были очарованы городом, или скорее тем, что осталось от его прежнего облика. Рассказали, что Кладбище защитников[229] отреставрировано очень хорошо, восстановлен даже барельеф в честь американских летчиков[230], нет только львов на постаментах. В самом же городе заметна бедность, и такие заведения, как «Гранд Отель» или «Георг», отделяет от львовских улиц огромная пропасть.

Еще меня навестил испанский писатель Давид Торрес, автор вступительной статьи к испанскому изданию моей «Провокации». «Провокация», эссе о несуществующем произведении на тему Холокоста, написанном немецким ученым по имени Асперникус, сначала вышла в Германии, но не удостоилась там — я рассказал об этом Торресу — ни единой рецензии. А теперь по телевизору показывают открытие берлинского памятника евреям, уничтоженным во время Холокоста, — и происходит это на редкость торжественно.

Я пожаловался Торресу на отношения, царящие сегодня в Польше, и на то, что для беззакония более нет никаких преград. Он успокоил меня, объяснив, что в Испании то же самое, — слабое утешение. Беру газету (польское телевидение я не смотрю — это вредно для здоровья), и сразу, на первой полосе: очередная афера, арестован генерал, наркотики в Центральном следственном управлении и так далее. До войны в польской полиции никогда ничего подобного не было. Должен же найтись хоть кто-нибудь, кто этих преступников посадит, — или выйдет так, что одна половина полиции отправит за решетку другую?

Я читал умную статью в «Геральде», в которой объяснялось, что все это — посттоталитарный синдром; что посттоталитарное общество делится на тех, кто, стремясь к личной прибыли, увеличивает при случае и государственную, и тех, кто только грабит и крадет что ни попадя, будто все нравственные критерии полностью утрачены. Сегодня под нашими окнами целые толпы шли в процессии Тела Господня[231]; значит ли это, что люди живут в двух раздельных мирах и в часы, свободные от религиозных практик, занимаются чем-то совершенно иным? Это было бы странно и непонятно. Когда молодой человек вступает в жизнь, он, разумеется, верит, что все и правда так, как говорят и пишут; потом оказывается, что все совсем по-другому. Но мы уже утратили самые элементарные ориентиры. Марксистскую ложь, сброшенную в глубокую яму, сменила дикая жажда наличных. Да, интеллектуалы, весьма немногочисленные в Польше, бичуют нашу действительность, но никто не указывает пути выхода.

Немецкая Академия искусств пригласила меня стать се членом. Убедившись, что это будет чисто формальный акт без каких-либо неприятных последствий и что от меня никто не станет ничего требовать, я согласился. В результате я получаю обширную корреспонденцию; как раз сейчас меня приглашают на открытие нового берлинского дома Академии. Я, конечно, не поеду ни на это открытие, ни на какой-либо авторский вечер, но письмо открыло мне глаза на то, каким расположением удостаивают Академию немецкие власти. И в то же время я читаю, что в бывшем Доме литературы на Краковском Предместье^{64} гнездятся и правление Союза польских писателей, и нео-Союз литераторов, основанный во время военного положения[232], да еще ПЕН-клуб в придачу, и что, хотя у нас в Польше более трех тысяч официально зарегистрированных писателей, из них максимум три десятка живут за счет публикаций. А вот в Германии ситуация иная, несмотря на пять миллионов безработных.

Множество молодых польских литераторов, особенно поэтов, как бы отделены от Варшавы невидимой стеной. Кто-то якобы дает им какие-то стипендии, но это капля воды в пустыне. Все бедствуют, но не жалуются — и это мне по душе. Юная Дорота Масловская[233] вышла на рынок с новой книгой, которая называется «Павлин королевы». Отрывки из нее я читал в «Лампе», и абсолютно не важно, нравится она мне или нет — все равно это будет хит. Скажу осторожно: у Масловской явно есть талант, ей недостает лишь жизненного и интеллектуального багажа, который накапливается десятилетиями.

Возвращаясь к теме гостей: у меня был удивительнейший посетитель, англичанин, который поселился в Кракове и даже немного говорит по-польски. Он прочел мой «Высокий замок», где упоминается львовская кондитерская Залеского, и очень просил, чтобы я рассказал о ней во всех подробностях, потому что он хочет описать ее на страницах английской прессы. Он познакомился с внуком владельца кондитерской и раздобыл серию фотографий, запечатлевших ее довоенное великолепие. У меня от удивления глаза на лоб полезли: какое дело англичанам до несуществующей польской кондитерской, пусть даже самой распрекрасной? Мы с ним поговорили немного, как поп с корчмарем; взволновало меня только известие, что в здании кондитерской сегодня разместился «Макдоналдс».

Вот такие у меня были за последние недели визитеры: испанец, англичанин и еще чех, мой переводчик из Праги Павел Вейгель… Кроме того, я пережил удивительное приключение, связанное с Китаем. Там сейчас переводят две мои книги, одну на Тайване, другую в Пекине, обе на мандаринский диалект. И внезапно переводчики начали бомбардировать моего секретаря разнообразными вопросами. Смысл нехитрых латинских выражений, которыми я привычно и без размышлений фарширую свои тексты (ведь латынь — это антаблемент польского языка!), оказался им непонятен, поскольку римское влияние так и не дошло до Срединного Царства, и латынь для них примерно то же, что для нас узелковое письмо инков. Приходилось объяснять самые простые обороты и афоризмы, такие как argumentum ad hominem^{65} или si duo faciunt idem, non est idem^{66}. Я не осознавал, сколь глубока пропасть между нашими культурами, тем более что в области атомной физики Восток с Западом прекрасно друг друга понимают. В такие минуты осознаешь, насколько разнородно творение, именуемое человечеством, которое насчитывает уже шесть с половиной миллиардов особей.

На уроках физики нам показывали такой опыт: берется большая пробирка с водой, и в нее кладется несколько кусочков льда, который плавает на поверхности. Когда дно пробирки нагревают бунзеновской горелкой, вода снизу начинает кипеть, но сверху по-прежнему остается лед. Лед и кипяток одновременно — вот так примерно выглядит наш мир.

Я привык, что журнал «Без догмата»[234] — теперь ежеквартальное издание — занимается пальбой по церковникам. Очередной номер оказался, к моему изумлению, в значительной степени иным.

Часть текстов посвящена образу ПНР в статьях «Газеты выборчей» и экономическим вопросам. Авторы, используя статистические таблицы, сравнивают пээнэровскую экономику дефицита, когда у людей было больше денег, чем товаров на полках, с нынешней ситуацией, опровергая распространенное сейчас мнение: все, что было тогда, — плохо, а все, что сегодня, — хорошо. Из отдельных таблиц, которые я здесь, конечно, не стану приводить — например, из сопоставления ежемесячного прожиточного минимума в 1989 и 2004 гг., — следует, что покупательная способность населения падает, увеличивается разрыв между богатыми и бедными, а людей мало зарабатывающих подталкивают в пропасть нищеты. И главное, что нет никаких политических сил, которые бы этому противостояли и предлагали программу помощи.

Меня взволновали эти филиппики, подкрепленные точными статистическими данными. С такого рода критическим подходом к сравнительному анализу ПНР и современной действительности я еще не сталкивался. Нас впечатляет огромный прирост товаров длительного пользования, нам кажется, что интенсивность городского движения в таких мегаполисах, как Варшава и Краков, отражает общественное благосостояние, в то время как — утверждают авторы «Без догмата» — все плохо. Можно было бы ожидать, что найдутся полемисты более компетентные, чем я, ведь я в экономике не силен. Боюсь, однако, что этому не бывать; заслуживающей внимания полемики у нас практически нет.

На страницах «Без догмата» атакуют и еженедельник «Впрост», и ежедневную газету «Факт». Катажина Хмелевская и Томаш Жуковский в статье «Вперед к насилию» анализируют содержание еженедельника за три первых месяца этого года, показывая, как в публикуемых там материалах растет уровень агрессии и отвергается сама возможность какого-либо диалога. Признаюсь, что направленность «Впроста» мне тоже не нравится. С возрастающим сожалением я наблюдаю очередные, сугубо персональные атаки на Бельку[235] и Квасьневского[236]. Подобная тактика может оказаться абсолютно неправильной в ситуации, когда кто-нибудь вроде Стана Тыминского[237]опять попытается добиться поста президента. Наше общество распалось, нет серьезных сил, которые действительно боролись бы с популизмом, фальшивыми обещаниями, зато в этой магме прекрасно чувствуют себя личности, несущие черт-те какую ахинею, как, например, Гертых[238], называющий Михника[239] аппаратчиком.

Выходящей большим тиражом газетой «Факт», которую я вообще-то не читаю, занялся Петр Рымарчик в статье «Гедонизм и консерватизм». Он показывает, как идеология массовой культуры, ассоциирующейся обычно с вседозволенностью, странным образом соединяется в этой газете с консервативными тенденциями. Впрочем, и «Факт», и «Впрост» стараются популяризировать концепцию «ut unum sint»^{68}, но не в религиозном, а в социальном смысле: все мы — единое целое, никто ни к кому не должен испытывать ни зависти, ни обид, такие понятия, как класс или социальная прослойка, — уже минувшее безвозвратно прошлое. Все «левое» — отвратительно и ужасно, это утверждение не подлежит обсуждению и тем более оспариванию. А ведь когда-то говорили, что, если человек не был в молодости социалистом, он не может в старости быть порядочным человеком…

В номере я нашел еще одну интересную, хотя и страшноватую статью. Она называется «Женщины в исламе», автор ее — Таслима Насрин, эмигрантка из исламского Бангладеш, живущая в Голландии, поскольку на родине ее хотели забить камнями за ересь. Статья практически ограничивается цитированием Корана, но после ее прочтения все попытки оправдать мусульманскую религию представляются бессмысленными. Многим не нравится консерватизм католицизма, но католицизм — кроткий агнец, если его сравнивать с тем, что творится в исламе!

Возвращаясь к Польше: похоже, культура у нас станет гедонистически-консервативной, и при этом катастрофически уменьшится количество публичных библиотек, особенно в бывшей «Польше В»[240]… Мы бедны, но пытаемся дикими методами добиться улучшения социального статуса граждан: привезли, например, в течение года более полумиллиона никуда не годных автомобилей. Кроме того, общество постепенно перестает понимать, какова будет наша дальнейшая судьба в ЕС, главные столпы которого, Германия и Франция, сильно пошатнулись. Победу одержали местные и краткосрочные интересы, старой Европе недостает перспективных планов, она перестала говорить одним голосом и делает разные глупости. Те, кто, подобно Шираку[241], упрекал нас за то, что мы смеем иметь собственное мнение, оказались в положении проигравших. В Германии подходит к концу правление социал-демократов, и госпожа Ангела Меркель станет, вероятнее всего, первым канцлером-женщиной. Она не так любима в России и лично Путиным, как Шредер[242], и ближе к госпоже Штайнбах[243], чем к Шредеру.

Политический горизонт меняется, а мы все еще не дождались крупных фигур, за которых можно было бы спокойно отдать голос на президентских выборах. Я уже не говорю о Леппере[244] и Гертыхе — впрочем, Гертыхов сейчас уже двое[245], — но братьям Качинским[246] я тоже не доверяю, тем более что их не различаю. Как чертик из коробочки вдруг выскочила кандидатура госпожи Бохняж[247]. Может, и не худшая, но придутся ли избирателям по вкусу столь неожиданные и скоропалительные решения?

Я пребываю в полной растерянности и на склоне лет не вижу для Польши торной дороги, ведущей к лучшему будущему. Боюсь, что мы движемся по бездорожью. У нас произошел конфуз с так называемыми социал-демократами с Миллером[248] во главе, можем дождаться и конфуза с «Лигой польских семей»[249]… А ведь политическая жизнь не может складываться только из конфузов.

Энциклопедия по психиатрии толкует паранойю как психическое нарушение, при котором вырабатывается весьма цельное мировоззрение. Отдельные элементы в нем логически сочетаются, однако их совокупность не находит отражения в реальном мире. Я уже писал когда-то о книге американца Брайана Марка Ригга «Еврейские солдаты Гитлера»[250], только что изданной в Польше. А сейчас, перечитав ее, пришел к выводу, что Гитлер все-таки был параноиком.

Ригг проделал солидную работу: выучил немецкий язык, перерыл огромное количество документов. По его оценкам, в вермахте служили примерно сто пятьдесят тысяч солдат хотя бы частично еврейского происхождения, причем во всех родах войск, а также на всех уровнях армейской иерархии; к ним относился, например, один из создателей мощи люфтваффе фельдмаршал Мильх. И вдруг Гитлеру приходит в голову параноидальная идея: тщательно проверять, кто чистый еврей, а кто mischling, то есть еврей наполовину или на четверть. Еврейская кровь должна была в принципе считаться чем-то вроде яда, и Гитлер присвоил себе исключительное право решать, кто является его носителем, а кто — нет.

Начиная с 1933 года, а особенно после принятия Нюрнбергских расовых законов[251], постепенно стала набирать размах кампания, которую даже трудно назвать антисемитской — скорее это был геноцид. «Мишлингам» с различным процентным содержанием немецкой крови, по сути, была дана лишь отсрочка: после победы Германии всех их предполагалось уничтожить. Гитлер со своей прогрессирующей, заразной паранойей вел себя все более радикально, и задача уничтожения всех, кто подпорчен еврейской кровью, представлялась ему важнее даже военных успехов. Когда в 1944–1945 годах очевидным стал скорый конец Третьего рейха и русские были уже на подступах к Берлину, он поочередно убрал из генерального штаба тех генералов, в родословной которых якобы имелись следы дурного происхождения.

Несчастные потомки смешанных браков, конечно, боролись за свое спасение. Существовала целая процедура, позволяющая избежать смерти, но она была сложной и постоянно менялась, поскольку зависела, во-первых, от настроения Гитлера, а во-вторых, от положения на фронтах. Фюрер закрепил за собой право жаловать избранных полукровок за особые заслуги статусом арийцев; это называлось «очищением немецкой крови». Однако он очень злился, когда подчиненные заступались за «своих евреев», а после покушений на себя отменял кое-какие из критериев статуса арийца или полуарийца.

Чтение Ригга чем-то напоминает чтение телефонного справочника — такое множество фамилий мелькает на его страницах. Становится понятным и то, что крах папизма в некоторой степени предопределили масштабная ассимиляция немецких евреев и многочисленные смешанные браки. Внезапно ассимиляция или смена вероисповедания перестали иметь какое-либо значение, важна была только так называемая еврейская кровь или форма носа. Начались расследования: не было ли у кого-то бабки или прабабки еврейки — особенно пагубным считалось наличие двух бабушек, хотя «подозреваемый» иногда вообще не знал о своем дурном происхождении. Машина заработала, но, что интереснее всего, как только рухнул нацистский режим, она лопнула точно мыльный пузырь, оставив миллионы трупов, но не так много свидетельств, объяснявших принципы ее действия.

Ригг показывает, насколько привитая как болезнь паранойя Гитлера разъела немецкое общество. Читая эту книгу, я чувствовал, как мурашки бегут у меня по телу, а закончив, еще разубедился, что мир то и дело захлестывают волны безумия или невменяемости, роковым образом влияя на жизнь народов и обществ. Мы все подвержены приступам иррационального проявления эмоций — не обязательно это антисемитизм, — и таких приступов следует опасаться.

В последнее время в Польше усилилась деятельность крайне правых организаций, особенно «Всепольской молодежи»[252], которая считает себя наследницей национал- демократов и национал-радикалов. Интересно, какова их экономико-политическая программа — впрочем, похоже, ее и вовсе нет. Скорее всего главное для них — найти противника, затем повергнуть его и добить. Лозунги довоенных национал-демократов известны: выгнать евреев из Польши, правда, непонятно было куда. Генерал Томме[253], над которым подтрунивал Слонимский[254], говорил: «В Польше три миллиона лошадей и три миллиона евреев, каждый еврей должен сесть на лошадь и уехать…»

Немцы загнали евреев в газовые камеры, но теперь, к радости националистических деятелей, появились воинственно настроенные группы гомосексуалистов, решившие организовать Парад равенства. Ведь «народное» движение должно иметь врагов — и враги нашлись. Я, например, убежден, что гомосексуализм — сугубо личное дело и не должен подвергаться никаким правовым ограничениям. Правда, я противник легализации псевдобраков, и меня ужасает возможность усыновления детей такими парами. Гомосексуализм, по довольно распространенному сейчас мнению, все же имеет генетико-биологическую основу, хотя и с весомой составляющей социально-культурного влияния. Это как с предрасположенностью к облысению: представьте себе человека, утверждающего, что всех лысых следует обязательно лечить или изолировать…

Немецкие интеллектуалы до сих пор ломают голову, почему их народ так легко клюнул на приманку примитивной доктрины. Общество порой ведет себя как неспокойная. подверженная разрушительному действию стихий поверхность океана. Не хочу повторяться — я ведь тоже порой поддаюсь влиянию разнообразных навязчивых идей, — но мне кажется, что новое, объективное освещение проблемы национализма в Польше все еще ждет своего автора. Мы не умеем мыслить достаточно широко. Ни одна партия не говорит ясно, чем она хочет быть для Польши, что получит польское общество в случае ее победы на выборах.

В последнее время я читаю новые исторические книги, которые мне купила жена: о временах шведского «потопа», о том, как шляхетская I Речь Посполитая[255] потихоньку приходила в упадок, о Галиции, и чувствую, что удушливые исторические испарения вновь поднимаются и дурманят наш разум. Мы во многом заблуждаемся, а элементарное деление на хороших и плохих кажется нам слишком простым.

Сегодня я полдня смотрел новости из потрясенного террористическими атаками Лондона. Только писать мне об этом не хочется, предпочитаю перенестись в другое время.

Сейчас июль, прошло шестьдесят лет с того дня, как я вместе с семьей приехал из Львова в Краков. Недавно вышел последний том моего «Собрания сочинений», в котором нашлось место моим литературным начинаниям. Там есть один из самых ранних моих рассказов «План анти-В». Когда он вышел в катовицком журнале «Ни дня без повести», меня обвинили в плагиате. Я ответил: «Покажите, что и у кого я украл». Рассказ не был плагиатом, просто мой обвинитель посчитал, что щенок из Львова сам этого придумать не мог…

В 1946 году началось мое сотрудничество с «Тыгодником повшехным». Я познакомился с первым составом редакции журнала: Туровичем[256], Голубевым[257], опекавшей меня Старовейской-Морстиновой[258]. (Позже я увидел фотографию Морстиновой в молодости, и она меня поразила: ведь когда мы познакомились, она была уже совсем седая…) Из тех, кто пришел в еженедельник позже, достойнейшими людьми были ксендз Анджей Бардецкий и Тадеуш Жихевич. Однажды я встретил ксендза Бардецкого, когда тот отходил от печатного киоска с кипой газет под мышкой — «Трибуна люду», «Жолнеж польски»^{71} и т. п. Я изумился: «О боже, что вы читаете?!» — на что он мне ответил: «Нужно знать, нужно знать».

Я начал публиковать в «Тыгоднике» стихи и прозу, достаточно слабую, Яжембский[259] в послесловии к «Сороковым годам»^{72} слишком лестно обо мне отзывается. Эти вещи во многом были написаны ради заработка; я хотел помочь отцу, которого война лишила всего — библиотеки, врачебного кабинета, инструментов — и который в возрасте семидесяти лет вынужден был работать обычным врачом в больнице. В «Тыгодник» я затащил своих друзей, Ромека Гусарского и его жену Галю Буртанувну, мы вместе набирались мастерства в «Кружке молодых» при Союзе писателей. С Ромеком мы написали пьесу в стихах «Королева Элинор», довольно откровенную, не в пример некоторым сочинениям Фредро[260], но все же смелую… Позже я потерял ее, мой секретарь нашел недавно отрывки. Признаюсь, это не «Свадьба»[261]…

Недавно жена напомнила мне, что еще до того как мы поженились, я дал ей прочитать «Больницу преображения». Это был, по ее словам, текст напечатанный голубыми буквами на папиросной бумаге. Роман ей понравился, но она считала себя недостаточно взрослой, чтобы открыто высказывать свое мнение. Мучения, связанные с изданием этой книги, тянулись долго, мне пришлось дописать второй и третий тома, от которых я впоследствии отказался. Отрывки из них Яжембский поместил в последнем томе «Собрания сочинений».

Это было страшное время, но я научился быть юрким, как ящерица. Не хочу, чтобы это прозвучало хвастливо, но я довольно быстро понял, что цензура еще не вполне оценила возможности нового жанра, каким была тогда научная фантастика. Правда, уже после «Магелланова Облака», где под названием «механоэвристика» я вывел кибернетику, считавшуюся в то время буржуазной наукой, химик Игнатий Злотовский разоблачил меня во внутренней рецензии, а по сути — доносе.

К своим особым достижениям я отношу «Высокий замок», первую книгу в ПНР, в которой кто-то отважился писать о Львове. Опять-таки это вышло случайно, я ведь всего лишь писал о своем детстве. Но книга получила широкий отклик, мне приходило множество писем от львовян, изгнанных из родного города. Недавно я листал новый путеводитель по Львову, и у меня болело сердце. Кардиология здесь ни при чем, дело в психологии: не могу я смириться с новыми названиями улиц, столь хорошо мне знакомых.

Немного о грустном. Переключая каналы немецкого телевидения, я наткнулся на фильм о Вильнюсе и Литве, снятый литовцами. Поразило меня то, что один пожилой мужчина, рассказывая о новейшей истории Литвы, ставил на одну доску поляков, которые под предводительством генерала Желиговского заняли Вильно после Первой мировой войны, с немецкими фашистами и советскими сталинистами. Но еще больше ужаснул меня вид вильнюсских костелов, за время советского правления пришедших в плачевное состояние… Литовцы — верные католики, как и поляки, но если в Польше гонения на католическую церковь время от времени ослабевали, то в Литве коммунисты позволяли себе гораздо больше.

Возвращаюсь, однако, к началу своего пути. Когда я перевожу взгляд в прошлое, мне кажется, что я вижу все крупным планом, будто через объектив фотокамеры. Удивительно, но мои усилия вспотевшей мыши (позволю себе позаимствовать это сравнение у Людвика Фляшена[262]) не были напрасны, мои книги оказались нужны читателю и после взрыва свободы. Убегал ли я в Космос от коммунизма? Не знаю, это не было результатом хитроумной тактики. Я никогда сознательно не принимал решения, что, начиная с завтрашнего дня, буду писать истории туманного содержания, дабы цензура не смогла ко мне прицепиться. Вчера, просматривая немецкое издание «Рукописи, найденной в ванне» в хорошем переводе Вальтера Тиля, я пришел к выводу, что и сама книга недурна. Писал ли бы я иначе, если б не находился под советским прессом?

«Рукопись» — это никакая не научная фантастика, скорее политическая сатира. Однако ярлык писателя-фантаста прилип ко мне более чем прочно, обрекая в массовом сознании на второстепенность. От разных дамочек мне доводилось слышать: «Мои дети знают все ваши книги» — ведь в их глазах я был автором книг для детей и юношества, одним из троицы Мейсснер[263], Бунш[264] и Лем. К счастью, я никогда не зависел от чужого мнения или критики. Жил как кошка, которая гуляет сама по себе, а круг моих верных читателей при этом рос.

Около пяти часов утра я садился за машинку и стучал на ней так долго, как только мог. Дальше начинались бесконечные попытки издать то, что я написал. Даже если не возникало проблем с цензурой, ждать приходилось очень долго, и я не переставал удивляться тому, что за границей книги выходят так быстро. Партия и правительственные чиновники словно сквозь лупу изучали писателей, одних носили на руках, других не баловали своей благосклонностью. Сегодня мы впали в другую крайность: сложно себе представить меньшую заинтересованность литературой и культурой, чем та, что демонстрируют все наши политические партии, вместе взятые.

Первые мои книги были переведены в ГДР. Они расходились большими тиражами, и по совету некоего Марселя Райха-Раницкого[265] я стал ездить в Западный Берлин за покупками, за такими неслыханными вещами, как, например, нейлоновая шубка для жены. Садясь в Восточном Берлине в метро, я брал с собой номер «Правды», и когда на обратном пути появлялись таможенники, перед ними сидел человек в пальто с бобровым воротником, укрывшийся за советской газетой. Они всегда обходили меня стороной… Из ГДР я перебрался в Западную Германию. Когда мы с моим агентом пришли к Зигфриду Унзельду, владельцу издательства «Зуркампф»^{73}, он закричал: «Sie werden mich ruinieren! Вы меня разорите!» Через полтора года он изменил свое мнение. Да я и сам был удивлен своим успехом.

И вот так, медленно, я продолжал свой путь наверх из глубокого колодца, каким была ПНР, до тех самых пор, пока не наступило время свободной Польши, совсем непохожей на то, о чем мы мечтали. Дунин-Вонсович[266] прислал мне «Павлина королевы» Дороты Масловской[267]. Вещь интересная: большой талант, незаурядный ум, но при этом возникает впечатление, словно вы пытаетесь на моторной лодке плыть по сточной канаве. Мотор ревет на полных оборотах, но вокруг грязь, мерзость, вы еле пробираетесь через все это: ведь мир, столь блестяще описанный Масловской, — страшное болото.

Я опять целый час не отходил от телевизора: очередная попытка теракта, центр Лондона снова парализован. Я начинаю опасаться, что терроризм, кровавые деяния которого мы сейчас наблюдаем, не основывается исключительно на исламе и что религия в данном случае служит предлогом лишь отчасти. Не так давно полтора десятка имамов призвали единоверцев перестать подкладывать бомбы, но их призыв остался безрезультатным. Прав был, к сожалению, Иосиф Бродский, говоря, что пристрастие к преступлениям и массовым убийствам — основная черта человеческой природы, хотя, конечно, черта эта далеко не всегда проявляется.

Так совпало, что вчера мне прислали из издательства W.A.B. роман Мишеля Фейбера «Побудь в моей шкуре». Превосходно написано. На обложке я прочитал, что это произведение уже переведено на двадцать языков. Книга показалась мне, независимо от возможных метафорических ее толкований, типичной для нашего времени. Ее успех лишний раз подтверждает, что общество падко на кровь — по крайней мере до тех пор, пока само не окажется вовлеченным в убийство в качестве жертвы.

В самом начале появляется женщина по имени Иссерли, которая ездит по горам Шотландии, подбирая путешествующих автостопом — исключительно, впрочем, рослых и с хорошо развитой мускулатурой. Едва ли не до середины книги неизвестно, в чем тут дело, но читатель ощущает растущее напряжение. К развязке нас подводят медленно и очень аккуратно. В конце концов мы узнаем, кто такая Иссерли и какова участь ее несчастных попутчиков: их перерабатывают в мясные консервы, которые затем вывозятся на другие планеты. Изложенная таким образом история звучит как обыкновенный вздор, но написана она мастерски. У меня волосы на голове стояли дыбом, когда я ее читал.

Мы, люди, — чудовищны; говорю это с искренней грустью. Тот факт, что повествование, изобилующее человеческими тушами, упакованными как свиные, пользуется большим успехом, я нахожу весьма многозначительным. Публику привлекает кровопролитие, ведь иначе во всех таблоидах (отвратительное слово!) не было бы полно снимков истекающих кровью тел и столь же ужасных сообщений. Разумеется, дело не сводится лишь к жадному интересу к ужасам. Геноцид армян и евреев гоже, как-никак, вписывается в историческую канву современной цивилизации. Неимоверно легко, организовав надлежащим образом общественное мнение, убедить людей истязать и отправлять в печи себе подобных. И, к сожалению, речь идет отнюдь не о единственном заблуждении.

Если бы исключительную ответственность за недавние теракты несла Аль-Каида и, возьмем шире, — ислам, то было бы еще не так страшно. Ссылки на суры Корана, якобы свидетельствующие, что отсекать головы иноверцам можно и должно, я воспринимаю как предлог. В посланиях святых, если читать их выборочно, можно найти обоснование для весьма разнообразных выводов. Ранняя христианская цивилизация тоже не была совершенно невинной: у нас была инквизиция, суды над ведьмами и сожжение их на кострах; однако мы с тех пор слегка цивилизовались, чего ислам, религия более молодая, еще сделать не успел.

В Англии живут почти два миллиона мусульман и еще столько же (преимущественно турок) — в Германии. В германских СМИ постоянно звучит, что недавно произошедшие в Лондоне теракты рано или поздно должны повториться в каком-нибудь из немецких городов. Обвинения адресованы британским властям, которые в своем сверхъестественном либерализме гарантируют неприкосновенность тем, кто в мечетях на территории Англии призывает к кровавой борьбе с неверными. Однако никакой профилактики никто не придумал; в крайнем случае будущему расследованию помогут телевизионные камеры на станциях метро. Современное общество — все-таки в целом христианское — оказалось беззащитным. Реторсии^{75} в гитлеровском стиле «если убьете одного немца, мы убьем сто ваших» трудно себе даже вообразить, а грозить смертным приговором бессмысленно, ибо те, кто убиваете помощью бомб, обычно охотно погибают и сами.

Я рассматриваю снимки из Лондона. Больно глядеть на тяжело раненный социальный организм, а ведь кто-то испытывает от этого тайное удовлетворение! Боюсь, что, если дело пойдет в этом направлении, хрупкая структура неимоверно демократичного и либерального государства начнет понемногу разрушаться, и тогда громче зазвучат голоса радикальных элементов; уже сейчас кое-где были подожжены мечети и медресе. А вот у нас три десятка дураков правого толка организовали свой «марш на Мысленице»[268]. Идея выкрикивать антисемитские лозунги над прахом евреев кажется мне жалкой и свидетельствующей в первую очередь о манипулировании безмозглыми устроителями марша.

Говорят, что кровавые пертурбации в Лондоне — это своеобразное пробное зондирование со стороны террористов. Очередные волны насилия прокатываются по Европе с загадочной регулярностью. Невозможно утверждать, что двадцатый век был губительным, но сейчас наконец наступит спокойствие. Ни к чему хорошему мы не придем. В Германии должны состояться новые выборы, Европа стоит на тоненьких и слегка дрожащих ножках, Соединенными Штатами руководит на редкость неумный президент, а над горизонтом тем временем восходит огромное желтое солнце Китая и центр тяжести важнейших государственных интересов смещается в сторону азиатского Дальнего Востока. А у нас в Польше такая неудачная, несведущая, ущербная политическая элита, что жалко смотреть.

Когда-то мне не очень хотелось верить в правоту Бродского, утверждавшего, что для людей смысл убийства заключается в нем самом, а всевозможные его идейные обоснования — лишь фиговый листок. Сейчас я начал с некоторой тревогой задумываться: не восхваляю ли и я где-нибудь в тридцати трех томах своих произведений просто убийство или массовое уничтожение людей? В конце концов, в текстах автора, писавшего на протяжении пятидесяти лет, можно выискать разнообразнейшие тезисы самого загадочного идейного происхождения; впрочем, нет, видно, нету у меня этой жилки, я — натура на удивление нечеловеческая, прямо-таки нашпигованная пацифизмом.

Сейчас лето, мертвый сезон, и я хочу вернуться к вопросу, который уже давно не дает мне покоя: поговорить о пророках нашего бессмертия. Более осторожные из них говорят, что человеческую жизнь можно с легкостью продлить на десять, двадцать или тридцать лет, но я уже наткнулся на страницах научно-популярного журнала на утверждение — причем из уст ученого, — что смерть, собственно, излишня. Поскольку удалось продлить жизнь нематодам — это такие червячки, — то некоторые считают, что подобное получится и с людьми: нематода, конечно, не человек, но близкий родственник…

Такие заявления кажутся мне бессмысленными. В учебнике по нейрофизиологии сказано, что мозг отвечает за все функции тела, в том числе за химический состав ногтей и даже за скорость, с которой они растут. Каждый человек, которому перевалило за восьмой десяток, отлично знает, что в определенном возрасте наступает детериорация, состоящая в том, что координация и синхронизация наших движений ухудшается — начинается это, например, с того, что вы проливаете чай на скатерть…

Пока мы относительно молоды и сильны, то не представляем себе, как много процессов, которыми управляет исключительно мозг, происходят автоматически. Ведь если можно заменить, к примеру, сердце, почки или сустав — теперь делают очень хорошие протезы тазобедренных и коленных суставов, — то мозг ничем нельзя заменить, потому что именно он отвечает за нашу индивидуальность, хранит багаж памяти, который определяет наше самосознание. Мы не можем заменить его на так называемый tabula rasa, чистый лист, потому что новый мозг — это новый человек.

В мозгу у пожилых людей происходит нечто, что можно назвать усталостью материала. У меня это проявляется в том, что я забываю фамилии и названия, например, философских систем, а ведь у меня в голове их было великое множество! Угасает также общая способность к выражению своих мыслей. Я не имею в виду симптомы, появляющиеся в результате патологических процессов или, не дай бог, болезни Альцгеймера. Граница, которую люди преодолевают с трудом, — девяностый год жизни; далее возможен только период вегетации, поддерживаемой окружением, причем вегетации пассивной. Человек, которому перевалило за девяносто, уже мало что может выдумать. А примеры людей, которые вызывают непонятное восхищение у всякого рода геронтофилов — здесь кто-то на Кавказе дожил до ста восемнадцати лет, там японская старушка аж до ста двадцати, — меня лично приводят в ужас. Я вижу трясущееся существо, которое ведет жизнь капусты на грядке: ничего не придумает, ничего не напишет, все ему дается с огромным трудом. И что тут хорошего?

А поделать с этим ничего нельзя, поскольку наш вид смертен. Меня всегда, впрочем, удивляло, что, хоть сами мы смертны, тем не менее после нас остаются написанные нашей рукой строки. Мне очень нравился девиз на здании Львовского политехнического института: Hic mortui vivunt^{77}. Когда я беру в руки серьезную книгу, то интересуюсь, жив автор или нет. Если нет, я несколько иначе воспринимаю его слова.

Автоматические действия, четкая работа синхронно-корректирующего аппарата мозга — это одна сторона вопроса. Но есть еще и сознание. Последние научные данные свидетельствуют — и я давно это подозревал, — что сознание очень сильно рассеяно в нашем мозгу, и нельзя указать центр, в котором оно находится. Представление о том, что в самой середине нашей головы должно быть нечто маленькое, называющееся «я», — чушь. Речь идет о комплексе различных центров — оптических, акустических, кинестетических, двигательных и т. д. Все вместе складывается в единое целое.

Некоторые мозговые процессы можно, конечно же, совершенствовать, но в случае нарушений работы мозга, связанных с возрастом, возможность таких улучшений сокращается до минимума. Странным свойством моего мозга является то, что вечером, когда меня клонит в сон, я слышу какую-то мелодию, будто бы исполняемую оркестром — хотя я знаю, что никакого оркестра нет. Иногда это занятно, иногда без конца повторяющийся музыкальный мотив раздражает. Когда я засыпаю, мелодия исчезает, когда просыпаюсь — ее уже нет. Все это — симптомы порчи или усталости нейроматериала.

Для нас, людей, возраст 80–90 лет является верхней границей, и поэтому я с таким удовольствием читаю о жизни звезд, для которых 10 или 15 миллионов лет не играют никакой роли, или о галактиках, которые могут существовать 400 миллионов лет, или об эволюции, длящейся миллиарды лет… Я знаю, что мне самому бесконечно далеко до такого, но сознание того, что человеческий разум вообще в состоянии прикоснуться к тайне долговечности элементов вселенной, захватывает меня гораздо сильнее, чем те проблемы, которыми живет большинство людей. Я просыпаюсь в три ночи, не могу уснуть — интересно, что сейчас показывают по телевизору? Включаю, а тут стриптиз, этакое мягкое порно. Я понимаю, что это сильно связано с биологией человека, но когда я прочел, что руководство «Фольксвагена» заказывало своим менеджерам элитных проституток, то посчитал это возмутительным. Независимо от тех безобразий, которые творятся у нас.

В Германии теперь будет идти словесная война между госпожой Меркель[269], кандидатом на пост канцлера, и Шредером[270]. Политика сегодня стала областью, в которой конкретика утратила свою важную роль. Ни о какой квантификации или компьютерных моделях экономической ситуации речь не идет. Почему соперничество политических партий переродилось в борьбу за то, кто лучше нарисует радужною перспективу нового общества? К примеру, у нас теперь в моде IV Речь Посполитая[271]. Почему четвертая, а не сороковая? Все это подшито бахвальством и дешевкой. Наше политическое мышление растворилось в луже лозунгов, сверху плавает Родина, кое-где Орел^{78}, кое-где Вера… Что произошло с наследием Иоанна Павла II? За несколько тысяч — совсем недорого — можно купить памятник ему и поставить у себя на садовом участке. Электрический заряд в электростатической машине, которая стоит на моем письменном столе, приобретает форму зигзагообразной молнии, потому что ищет путь наименьшего сопротивления, — и то же самое происходит в обществе. Верх берет все самое легкое, простое, самое схематичное.

Из-за своего возраста я уже неохотно соглашаюсь на интервью, но недавно ко мне пришла японка, очень милая и хорошо говорящая по-польски, которая перевела «Высокий замок». У нее были определенные сложности — например, что такое бигос^{79}? — но выручил Интернет. А вчера пришла француженка, которая считает, что я занимаюсь в основном мистицизмом и общей теорией созерцания. Я попробовал мягко ей объяснить, что она ошибается, но увидел, что мои усилия тщетны. К тому же мне было сложно изъясняться, потому что и по-французски я говорю уже не так, как в былые годы.

У гостьи из Токио я пытался узнать, что может японец почерпнуть из моего «Высокого замка». Что он из него поймет? То, что происходит с моими книгами, похоже на все шире и шире расходящиеся по воде круги от брошенного камня: с одной стороны, Бразилия и Португалия, с другой — Корея, Япония, Тайвань, Китай… Мне уже, собственно говоря, все равно, поскольку я очень стар, но, думаю, если бы мой отец, который умер здесь, в Кракове, в возрасте семидесяти четырех лет, узнал об этом, то, возможно, немного успокоился бы — он очень жалел, что я бросил медицину…

Я коротаю время за чтением и просмотром немецкого телевидения — очевидно, в связи с предстоящими выборами там показали фильм, в котором удивительно подробно рассказывается о выселении судетских немцев из Чехословакии и геенне, через которую они прошли. Я видел и выступление госпожи Эрики Штайнбах[272], а госпожа Ангела Меркель[273] уже не против создания в Берлине «Союза изгнанных»[274]… Однако меня поразили две другие вещи.

Во-первых — это сообщение из Лейпцига, где в церкви Пресвятой Девы Марии Марсель Райх-Раницкий[275]которому уже стукнуло восемьдесят пять и которого изрядно скрючило от старости, битый час рассказывал о Томасе Манне в пятидесятую годовщину его смерти. Церковь, подчеркиваю, была полна, хотя пришли скорее представители старшего поколения, молодежи почти не было видно. А во-вторых, в приложении к газете «Речь Посполита» «Плюс-минус» напечатана очень интересная статья Ежи Помяновского[276] «Игра над пропастью», посвященная отсутствию у нас какого-либо определенного политического курса в отношениях с Россией. Она заканчивается словами «В Польше продолжает править бал глупость». И как ни печально, это горькая правда.

Небольшой плюсик поставил Помяновский только Квасьневскому[277], который пытался что-то предпринять на восточном направлении и получил в ответ оскорбления со стороны российской проправительственной прессы. Кажется, в «Ньюсуике» я, в свою очередь, прочитал интервью с Ричардом Пайпсом[278], который заявил, что в польско-российских отношениях не наступает улучшения, и с этим ничего нельзя поделать. Я не был бы таким фаталистом. Мне кажется, что начать следовало бы с поисков путей достижения энергетической независимости от России. Сейчас благодаря Ющенко может появиться доступ к каспийской нефти через Броды. С норвежским вариантом дела обстоят сложнее, потому что, во-первых, скважины в Северном море быстро приходят в негодность, а во-вторых, кажется, нельзя допускать пересечения нефтепроводов на дне моря, а газопровод из Норвегии как раз должен был бы пересечься с тем, который планирует построить Путин.

Помяновский прав: это даже нельзя назвать пренебрежительным невниманием к проблеме, это просто полное отсутствие каких-либо идей, касающихся политики по отношению к нашим восточным соседям. Конечно, был порыв солидарности с Украиной — я боюсь, что это был всего лишь порыв. Мой друг, профессор психиатрии, уже давно покойный Эугениуш Бжезицкий, причислил поляков к скиртотомическому типу, от греческого skirteo — прыгаю. В переводе на польский это означает мгновенно вспыхивающее, но быстротечное увлечение. Не так ли обстояли дела с всеобщей одержимостью «Солидарностью»[279] и распадом того же движения несколько лет спустя?

Один писатель из Неполомиц прислал мне двухсотстраничную, напечатанную на машинке работу, в которой он перечисляет преследующие Польшу несчастья, критикуя и левых, и правых. Не хватает только вывода — что весь этот сор следовало бы вымести железной метлой. Но где же взять такую метлу? Одним из самых слабых мест исторического материализма было утверждение, что выдающиеся личности не оказывают влияния на ход истории. Это неверно — взять хотя бы Пилсудского[280]. Сейчас же нет ни таких личностей, ни программ.

Я, впрочем, не слишком удивляюсь этому, наблюдая за предвыборной борьбой в Германии между Ангелой Меркель (ХДС) и Эдмундом Штойбером[281] (ХСС — Христианско-социальный союз), с одной стороны, и канцлером Шредером[282] и так называемыми новыми левыми — с другой. Когда-то партия, перед тем как стартовать на выборах, оглашала свою предвыборную программу. В наши дни на смену этому пришли оскорбления и перебранки. Госпожа Меркель перепутала термин «брутто» с термином «нетто», и сразу же разразился большой скандал. А когда Штойбер заявил, что баварцы не могут допустить, чтобы судьбу выборов решали носители пролетарской ментальности из Восточной Германии, рейтинги левых в восточных землях сразу же подскочили.

Вернусь на секунду к блестящей статье Помяновского. Он верно подметил, что Роман Гертых[283] ведет себя довольно странно — величает себя представителем польских интересов на востоке, особенно в Белоруссии, хотя в то же время его люди в Брюсселе голосуют так, словно получили инструкции из Кремля. Это какая-то политическая шизофрения. Хотя больше шансов на выборах имеет Анджей Леппер[284], о котором Мариуш Урбанек прекрасно написал в последнем номере «Одры», что воображает себе Леппера в белой сермяге, красных шароварах и в цилиндре, купленным за евро.

Мне вдруг вспомнились предвоенные времена, когда во Франции один за другим терпели крах кабинеты министров, но хозяйственно-экономическая машина была в такой степени зависима от того, кто стоял у власти, что продолжала работать без сбоев. И мне в голову пришла шальная мысль, что было бы не худо, если б не было никаких партий, никаких правителей, а осталась только машина польской экономики, тем более что в этой области я наблюдаю неслыханную активность. Конечно, и на солнце бывают пятна; наряду с небольшими фирмами у нас есть и супермаркеты, которые мне представляются огромными насосами, выкачивающими прибыль из страны, — такими, как, например, издательские концерны вроде «Акселя Шпрингера» или «Бертельсманна»[285].

По немецкому телевидению я также посмотрел двухчасовую трансляцию с празднования 9 мая в Москве и думаю, что многие грехи мне за это простятся. Перед почетной трибуной маршировали бесчисленные отряды всех возможных российских военных подразделений, правда, за исключением боевой техники. Никаких ракет и танков, только великолепно вымуштрованная пехота. Я вспомнил свой давний приезд в Москву; это было в мае, как раз перед годовщиной Победы, а может быть, перед юбилеем революции, я жил в гостинице «Пекин» на площади Маяковского и не мог уснуть, потому что на улицах раздавался грохот железа: армия, тогда еще советская, ночи напролет тренировалась, готовясь к параду. Смотреть на такие парады, кажется, — любимое развлечение не только Путина, но и его окружения. Ему также очень нравятся царские мундиры и двуглавый орел, хотя гимн он оставил советский: когда во время недавнего чемпионата мира по легкой атлетике вручали медаль россиянке, выше всех прыгнувшей с шестом, я вновь услышал знакомую мелодию, для которой просто написали новые слова.

Кстати — сейчас сезон отпусков, а, значит, можно немного поговорить на отвлеченные темы, — я помню, как накануне войны наш бегун-марафонец, на которого возлагали большие надежды, прибежал последним, а потом оправдывался, что у него прихватило живот от съеденной котлеты. У поляков часто возникают такие проблемы — в Хельсинках наша бегунья, довольно милая девушка, свалилась в ров с водой, находящийся на беговой дорожке, а пресса жаловалась, что женская эстафета не увенчалась успехом, потому что на финише англичанка перебежала дорогу польке, чего судьи не учли. Правда, чтобы подсластить нам пилюлю, американцы — несомненные победители в эстафете четыре по сто метров — потеряли эстафетную палочку.

Впрочем, я начал с нашей политики на востоке, точнее, скорее отсутствия таковой, и в конце хотел бы к ней вернуться. Как метко заметил Помяновский, наши реакции носят случайный характер. Когда что-то происходит, наши политики просыпаются и что-то бормочут — по делу или нет, однако у нас отсутствует когерентное видение. Может быть, потому, что возникшее двадцать пять лет назад движение «Солидарность» не ставило перед собой далеко идущих планов. Главной его задачей было добиться «социализма с человеческим лицом», но это лицо социализму должны были создать правители. Что произойдет, если коммунизм на самом деле падет и придется самим взять бразды правления в свои руки, никто, по сути, не задумывался. Конечно, были и исключения, но далеко за пределами Польши: Ежи Гедройц[286], еще раньше — Мерошевский[287] в парижской «Культуре»[288]. Но кто сейчас об этом помнит? От Помяновского я узнал, что тридцать три депутата голосовали в сейме против того, чтобы почтить память Гедройца в столетие со дня его рождения. Этот человек заслужил большего признания со стороны поляков.

Удивительное дело — до чего трудно сказать доброе слово о наших политиках! Складывается впечатление, будто польские политические партии жаждут оторвать как можно больше от пресловутой штуки сукна, о которой князь Богуслав Радзивилл говорил Кмицицу на страницах «Потопа»^{81}. Рвется это сукно, и кто сильнее его на себя потянет, тот и выиграл. Госпожа Меркель сейчас созвала так называемый теневой кабинет. Кто заседает в нашем теневом кабинете — не знаю, я не настолько смел, чтобы это проверить.

Когда в Баварии, Швейцарии, Австрии, Чехии и Румынии случились мощные наводнения, я удивлялся, что наша пресса почти обошла эти события своим вниманием. А потом в другом полушарии произошла настоящая катастрофа — урагана «Катрина».

Три штата — Алабама, Луизиана и Миссисипи — страшно от него пострадали. Свыше ста километров побережья Миссисипи выглядит так, словно его пропустили через гигантскую мясорубку. Сначала это сравнивали с последствиями цунами, теперь говорят, что такое сравнение слишком слабое. А самое ужасное то, что один из крупнейших городов этого региона, Новый Орлеан, находится в глубокой низине, намного ниже поверхности Мексиканского залива. И сейчас, хотя «Катрина» отступила на северо-восток, вода, затопившая Новый Орлеан, держится на уровне шести метров, не работает водопровод, нет электричества, а в довершение всего по городу бродят банды мародеров и растет угроза эпидемии.

Я слежу за развитием этой драмы по немецкому телевидению и вижу, как по администрации Буша — с опозданием — начинают наносить первые удары, растет число обвинений в том, что размеры катастрофы, которую вызовет «Катрина», недооценены. Я слышал уже первые голоса сенаторов-демократов, говоривших о халатности и возмутительных упущениях. Вдобавок ко всему президент Буш пять недель сидел на своем ранчо в Техасе и катался там на велосипеде. Теперь, когда его стащили с велосипеда и одели в пиджак и галстук, он произносит речи, из которых мы с удивлением узнаем, что все произошло совершенно неожиданно и никто не мог вообразить себе ничего подобного. Однако, когда наступает сезон ураганов, необходимо помнить, что худшее может быть еще впереди. Да и предшествующие ураганы, которые черпали разрушительную силу из перегретых вод Атлантики, в последнее время становились все более грозными.

Сорванные с якорей прибрежные нефтедобывающие станции плавают по заливу, заблокировано около одной трети американских источников этого горючего, а власти уже задействовали стратегические резервы и призывают население ограничить потребление топлива. Это был удар по американской мощи, при том, что на территориях, особенно сильно пострадавших от урагана, проживает наиболее малообеспеченное население, в большинстве своем — афроамериканцы. А что речь идет о Юге, напомнил нам виднеющийся на одном из снимков флаг Конфедерации с характерным крестом[289].

По предварительным оценкам, материальные потери составляют около ста миллиардов долларов. Американцы пишут, что Новый Орлеан, город с почти полумиллионным населением, практически перестал существовать, и возможность его восстановления ставится под сомнение. А сколько жертв? Сначала говорилось о пятидесяти, потом о восьмидесяти, потом оста, потом о двухстах, а сейчас поговаривают о «числе, не поддающемся точному определению», которое составляет, вероятно, не одну тысячу. Жизненный крах потерпели множество людей. Это сопровождается взрывом проявлений худших инстинктов. Сначала грабили супермаркеты в поисках воды и пищи, потом настал черед других товаров. Призывы губернаторов были тщетны, в полицейских, которые пытались вмешаться, стреляли. Хозяева магазинов поднялись с оружием в руках, чтобы в случае покушения на свое имущество встретить нападающих огнем.

Великий американский молох начинает пробуждаться. На юг тянутся караваны карет «скорой помощи», однако попасть в Новый Орлеан не могут — город отрезан разлившейся водой. Помощь, которая должна была быть организована двумя или тремя неделями раньше, сама оказалась в плачевном состоянии. Вертолеты вытаскивают людей из полузатопленных жилищ, я постоянно читаю разные более или менее героические и страшные истории — однако не в нашей прессе, а в «Геральде». У нас все заняты главным образом юбилеем «Солидарности»[290]. Разумеется, эту дату стоило отметить, но я бы предпочел, чтобы Валенса[291] не спорил — как в ходе дебатов на страницах «Тыгодника» — о том, кто объявил войну верхам. Я бы на его месте опустил на те события занавес исторического молчания — мы ведь помним, что именно Валенса развязал войну.

На фоне американской трагедии и наших юбилеев разворачивается немецкая избирательная кампания. Мне хватило терпения сначала посмотреть выступление госпожи Меркель[292] и Штойбера[293], т. е. христиан-демократов, а вчера — контратаку Шредера[294]. Канцлер проявил поистине гимнастическую подвижность: как ветряная мельница размахивал руками, покрикивая на своих сторонников, что, дескать, каждый голос имеет значение. Однако черно-желтый[295] лагерь его противников определенно в большинстве. Кроме того, праздник Шредеру испортил его бывший коллега по партии Оскар Лафонтен[296], который от имени так называемых «Новых левых» сегодня оплевывает социал-демократов.

Если послушаешь Меркель или Штойбера, то думаешь, что они правы. Однако, когда начинает говорить Шредер, кажется, будто правота на его стороне. Оценка затруднительна, потому что ни одна из сторон, ведущих словесную войну, не представила конкретной программы, если не считать того, что сторонники госпожи Меркель хотят повысить НДС. Шредер же, вместо того чтобы привести контраргументы, просто орал в течение девяноста двух минут. Это, конечно, можно считать определенным достижением, однако практически мало что дает. Когда видишь перед собой зал, полный твоих сторонников, необыкновенно легко принять их единодушные аплодисменты за глас народа, vox populi — vox Dei^{83}. Когда «Катрина» опустошила побережье Мексиканского залива, Буш направил туда сто двадцать тысяч солдат Национальной гвардии, а потом — еще одиннадцать тысяч. То есть сейчас на американском Юге находится больше солдат, чем в Ираке! А между тем несчастья в Ираке не прекращаются; во время шествия шиитов, связанного с годовщиной смерти какого-то известного духовного лидера, около тысячи людей были затоптаны или утонули в реке из-за обрушения перил моста. Наши, польские проблемы бледнеют на фоне этих катастроф. Женщины, которые год назад потеряли детей во время всколыхнувшего весь мир захвата школы в Беслане, теперь намерены дойти до Москвы, чтобы добиться от Путина ответа на вопрос, кто виновен в фатальной по своим последствиям организации штурма захваченной боевиками школы.

Станут ли события, связанные с ударом «Катрины», началом какого-то нового движения, направленного против команды, которая в данный момент находится у власти в Белом доме? Процесс, инициированный матерью одного из морских пехотинцев, убитых в Ираке, постепенно набирает обороты. Может быть, события, происходящие на Юге, подольют масла в огонь, поднимется шум, однако импичмент Бушу наверняка не угрожает. А уж в то, о чем последнее время вещают различные мудрецы — особенно французы, — что, дескать, это начало конца США, я тем более не верю. Не знаю, как Буш сумеет откреститься от этой критики, зато, думаю, Путину это, несомненно, удастся. Сироты и вдовы тоже не остаются безучастными к стрельбе, а в России возможно все. В США труднее открыть огонь — даже по грабителям.

Основы мира сотрясаются, и неизвестно, появится ли из личинки «дневная бабочка» или скорее «совка ночная», как когда-то писал Мицкевич^{84}. Приходится обращаться к нашим пророкам[297], чтобы ощутить масштабы всех этих ужасных трагедий, — у нас сейчас нет слов, чтобы их описать. И мне не нравится, когда вину за эти трагедии пытаются свалить на Господа Бога. Я бы оставил Бога в покое — никому не дозволено высказывать безапелляционные суждения, прикрываясь его именем.

Страшный шум поднялся в СМИ в связи с трубой, которая по дну Балтийского моря будет поставлять в Грейфсвальд российский газ. Кругом только и слышны жалобы и нарекания в адрес Шредера. Я не собираюсь присоединяться к этому хору, но хочу выразить свое недоумение по поводу того, что, несмотря на угрозу сокращения добычи нефти и газа — по некоторым данным, запасов хватит всего лет на двадцать, — никто в Польше не ищет альтернативы.

Так, я не нашел у нас ни единого упоминания о том, что существует возможность получать заменитель природных энергоресурсов путем синтеза углеводородов. Немцы во время войны таким способом синтезировали бензин. Обратившись к большой энциклопедии Мейера, я узнал некоторые подробности: еще в 1920-е годы был разработан метод Фишера — Тропша, позволяющий получать различные углеводороды из так называемого синтез-газа. Однако в сентябрьском номере «Нью сайентист» я обнаружил статью о новейшей технологии, находящейся пока на стадии разработки. Речь идет о газификации подземных залежей угля in situ^{86}: сначала их заставляют вступать в реакцию с водородом, нагнетая под давлением перегретый пар, а затем собирают выделяющиеся газы.

Поскольку Польша по-прежнему обладает значительными запасами угля, я был уверен, что в нашей прессе появятся многочисленные статьи на эту тему, однако ничего подобного, насколько мне известно, не произошло. Конечно, упомянутые мной методы требуют солидных вложений. Во время войны бензин считался товаром стратегическим, и немцы не скупились на расходы для его производства; позднее метод Фишера — Тропша был отвергнут как нерентабельный, поскольку к тому времени развилась нефтехимия, имеющая дело с натуральным продуктом, то есть с нефтью. Но ситуация может измениться и в обратную сторону, ведь запасы нефти и газа на Земле — это своего рода уменьшающийся пирог, и не стоит особенно рассчитывать на новые месторождения. Когда же спрос увеличивается, а предложение падает, цена неизбежно растет.

Когда нефть стоила двенадцать долларов за баррель, мудрый Герман Кан[298] утверждал, что она никогда не станет дороже. Он немного ошибся… Баррель — или сто пятьдесят два литра, все почему-то вслед за американцами используют эту странную меру — стоит сейчас от шестидесяти четырех до шестидесяти пяти долларов, и эксперты уверяют, что уже скоро цена его достигнет ста долларов. Через два-три года она может дорасти до ста пятидесяти, и наступит момент, когда кривая роста цен на нефть пересечется с кривой стоимости производства углеводородов. Возможно, метод Фишера — Тропша устарел, но я не поверю, что не найдется другой метод, более современный.

Дело не только в окупаемости, но и в стратегической выгоде. Нет лучшего способа утереть нос Путину, чем начать в Польше эксперименты с газификацией угля, используя имеющиеся запасы. Безусловно, затраты на эти исследования будут велики. Но затраты на содержание армии ничуть не меньше: инвестиции в военную сферу редко приносят доход, и все же государства считают, что армию иметь необходимо. С энергоресурсами дело должно обстоять так же.

Сразу мы ничего не добьемся. Но в утешение можно сказать, что, согласно немецко-российскому договору, не существующая пока труба начнет поставлять газ не раньше 2010 года, то есть через пять лет. За это время мы могли бы хоть что-то сделать, смирившись с необходимостью серьезных инвестиций. Неуместно погружаться в дебри синтетической химии на страницах «Тыгодника», к тому же я не химик, не физик и не инженер — но ведь больше нигде я не нашел ни единого слова на эту тему! Все только и делают, что жалуются: как ужасно, что Шредер такой неприятный, а Путин такой плохой. Ну хорошо, а где альтернатива?! Ведь речь идет о проблемах, которые необходимо решать, и нечего опускать руки и сетовать на свою судьбу. Чтобы ров перескочить, надо сначала разбежаться.

Ко всему прочему, Ющенко поссорился с госпожой Тимошенко, что вызывает тревогу — в частности, и в связи с проектируемым газопроводом, по которому каспийский газ пойдет через Броды в Польшу. Это будет уже не российский газ, хотя российский капитал и участвует в его добыче. Конечно, у хозяев Кремля нет сегодня полной монополии в экономике, и если России будет выгодно торговать с Польшей, то она торговать будет. Имеются также возражения против балтийской трубы: на дне Балтийского моря лежат останки военных кораблей, на борту которых ржавеют начиненные взрывчаткой снаряды. 2010 год — это оптимистический срок: появись вдруг новые проблемы, он будет передвинут. А к этому времени мы могли бы уже начать гидрогенизацию угля.

И еще одно замечание. Европа рьяно выступает против генетически модифицированных продуктов, хотя по другую сторону Атлантического океана вредными их не считают. Всегда можно сказать, что употребление генно- модифицированного шпината сегодня никак на нас не скажется, а вот внуки наши будут горбатыми. Я, впрочем, в это не верю. Недавно я наткнулся на очень интересные результаты исследований, касающихся последствий чернобыльской катастрофы. Оказывается, все не так страшно, как мы ожидали. Действительно, большинство ликвидаторов аварии умерли, а из-за радиоактивного цезия, обладающего длительным периодом полураспада, увеличилась заболеваемость раком щитовидной железы, но в целом число жертв не слишком велико. Можно было предположить, что так называемые «зеленые» будут рады это услышать, но нет же — они в бешенстве, им хотелось бы, чтобы жертв стало больше, они даже обвиняют ученых в фальсификации результатов исследований. На мой взгляд, фальсификаций не было, просто наша наследственность оказалась более устойчивой.

Это неприятие европейцами любых инноваций показательно, и Польша здесь не является исключением. Я всегда был сторонником использования атомной энергии. Строительство атомной электростанции решило бы некоторые наши энергетические проблемы, но «Жарновец»[299] закрыли, не успев достроить…

Ситуация наша не безвыходна. Никогда не бывает плохо настолько, чтобы не нашелся какой-нибудь оптимистический вариант. И мы не должны зависеть от российского газа. А если у нас хватает средств на содержание армии, то должно хватить и на изыскание новых источников энергии, например, путем гидрогенизации угля. Безусловно, специалисты должны это проверить, сесть за компьютер и посчитать. И все же более всего меня удивляет то, что у нас об этом вообще не говорят.

Поражает меня уязвимость нашей земной цивилизации. Когда просыпаются природные стихии, или же мы, люди, их разбудим, внезапно оказывается, что нет в мире сил, способных им противостоять.

Самое лучшее тому доказательство получено как раз в могучих Соединенных Штатах. Последствия двух ураганов были весьма ощутимы и скорее печальны для Буша и его администрации; наверное, со времен вьетнамской войны и Уотергейтского скандала на правящего президента не обрушивалось такой бурной волны критики. СМИ под воздействием «Катрины» и «Риты» разбушевались не на шутку и критиковали власти не только за ужасную нерасторопность в реагировании на катаклизм. Они напоминали также, что Буш не пожелал подписать Киотский протокол[300] об ограничении выброса газов в атмосферу, а не захотел это сделать, потому что является заложником крупной промышленности.

Конечно, вредные вещества, которыми Соединенные Штаты забивают атмосферу, по-видимому, лишь в ничтожной степени влияют на глобальное изменение климата. В целом, однако, можно сказать, что если бы на протяжении последних нескольких лет последовательно уменьшался выброс парниковых газов, температура океанических вод Атлантики в будущем, несомненно, снизилась бы на один-два градуса. Это как будто немного — но разница в два градуса могла бы отразиться на силе «Катрины», что для пострадавших от ее удара было бы весьма существенно.

Я сознательно отключился от наблюдения за избирательной кампанией в Польше, зато мой интерес привлекла предвыборная борьба в Германии[301]. Не стану скрывать, мои симпатии были на стороне фрау Меркель[302]и ее христианских демократов, в то время как позиция канцлера Шредера[303] вызывала у меня большие возражения. Эти возражения обрели конкретную форму благодаря ясному и четкому мнению американских аналитиков. То, что пишут тамошние политологи, можно кратко изложить следующим образом: Германия в значительной мере разбазарила свой мощный, крупнейший в Европе экономический потенциал — прежде всего из-за непомерного расширения патерналистской роли государства, благодеяниями которого охвачены также посткоммунистические восточные регионы. Разбухший пакет социальных благ — одна из причин немецкой безработицы; в некоторых отраслях намного выгоднее сидеть сложа руки, чем работать, поскольку государство и так удовлетворит основные потребности. Поэтому, на взгляд американцев, первая обязанность реформаторов — сдержать эту тенденцию, что, разумеется, непопулярно в обществе и вызовет протест влиятельных профсоюзов. История повторяется в большем масштабе, нежели в Англии, где госпожа Тэтчер[304] все-таки сломила профсоюз шахтеров, что англичанам пошло только на пользу.

Немецкая предвыборная кампания от вполне пристойных методов борьбы постепенно перешла ко все более грязным приемам. На почтенного профессора Кирхгофа[305], выступившего с адаптированным к немецким условиям проектом линейной шкалы налогов, набросились с оскорблениями, обвинив в намерении развалить немецкую экономику, что, безусловно, полный абсурд, но это настолько отвратило его от политики, что он вернулся в свой родной Гейдельберг. Хотя Герхард Шредер проиграл на выборах — за его СДПГ^{88} отдано на четыреста шестьдесят тысяч голосов меньше, чем за христианских демократов, однако он счел себя победителем, и его, как присосавшегося к телу клеща, невозможно было оторвать от канцлерского кресла. Лидер СДПГ, Франц Мюнтерферинг, тоже что есть мочи подливал масла в огонь. Победоносные вопли слегка поутихли, когда выяснилось, что иного выхода, кроме как коалиция, нет, поскольку потенциал левых и правых сил почти соизмерим. Теперь на ринге остались фракция ХДС/ХСС^{89} и СДПГ, ведутся переговоры, и неизвестно, как их результат отразится на экономике. Госпожа Меркель, в частности, во время избирательной кампании предлагала повысить на два процента НДС; социал-демократы подняли крик, что это недопустимо, а теперь Мюнтерферинг говорит: почему бы и нет, извольте.

Ангела Меркель, физик по образованию, по-моему, совершенно иначе подходит к вопросам политики, нежели Шредер. Профессиональные политики питают чрезмерную склонность к популистским лозунгам, скандалам и грязным приемам. На предвыборных плакатах госпожи Меркель, например, появились наклейки с надписью «Месть Хонеккера[306]», так как она родом из Восточной Германии. На ее месте я бы тотчас послал своих людей расклеить на плакатах Шредера листовки с надписью «Месть Гитлера». Ну уж если на то пошло, коли все дозволено — получайте. Кстати, на Закопанской улице я видел предвыборный рекламный щит Леппера[307], на котором лидер «Самообороны» был изображен с подчеркнуто высоким лбом; к лозунгу «человек с характером» какой-то краковянин дописал: «хама»… Надо сказать, что в Кракове у «Самообороны» результаты на выборах были плачевные.

Всем уже претит немецкая несостоятельность: недопустимо, чтобы Германия — одна из важнейших движущих сил европейской (и не только) экономики — продолжала пребывать в застое. Это, собственно говоря, квинтэссенция моих нынешних наблюдений: с одной стороны, видно, как слаба сильнейшая держава мира, когда ураганы сметают целые города, а с другой — серьезное испытание на прочность демократии, даже столь зрелой, как немецкая, тоже выглядит не лучшим образом… Неизбывные черты человеческой натуры, увы, всплывают на поверхность, как масло.

В последнее время «Газета выборча» начала издавать невероятно богато иллюстрированные путеводители по разным странам мира; один из первых был посвящен Египту. Просматривая его, я осознал одну вещь до того банальную, что почти очевидную, а именно: цивилизация фараонов существовала приблизительно вдвое дольше, нежели христианство с момента рождения Христа. На протяжении нескольких тысячелетий египтяне создали и теоретически обосновали самые разнообразные формы правления, а среди творений человеческих рук нет ничего более прочного, чем пирамиды. Наполеон, обращаясь к своим солдатам, говорил: «Сорок столетий взирают на нас!» — и был прав. Общепринято полагать, что истории человечества сопутствует непрестанный прогресс. Я в этом не уверен — то, что происходит в странах ислама, представляется мне регрессом.

Каков же прогноз? Возможно, компромисс между противоборствующими политическими силами в Германии принесет кое-какие плоды, хотя существует опасность, что ход реформ замедлится — а они, по мнению таких экономистов, как, например, Джеффри Сакс[308], и без того были недостаточны для оживления тяжеловесной (в негативном смысле слова) немецкой экономики. Быть может, не все предвещает штормовую погоду. Быть может, на Украине наконец-то придет в себя Ющенко. Однако многие вопросы остаются открытыми — например, участие Турции в Евросоюзе. На этом фоне наши польские проблемы отходят на задний план.

Хоть и говорят «Конец — делу венец», но все же Ангела Меркель[309] одержала, по большому счету, пиррову победу, поскольку ее будущий кабинет отягощен не только лидером социал-демократов Мюнтерферингом[310] в качестве вице-канцлера, но и несколькими другими министрами из той же партии, и, по мнению американских политологов, это сильно ограничит возможности госпожи канцлер. У нее была амбициозная программа спасения Германии с помощью реформ, касающихся налогов и социальных выплат, но все эти планы, вероятнее всего, Мюнтерферинг со своими пособниками сорвет, и возникнет патовая ситуация, как в шахматах, когда нельзя ни выиграть, ни проиграть.

Отсюда следует, что интересы партии не всегда совпадают с интересами государства. В данном случае несовпадение очевидно: СДПГ приняла решение минимизировать реформаторский запал госпожи Меркель, и результаты реализации ее программы наверняка будут скромными, а поскольку реформы в Германии необходимы, в результате через год или полтора мы дождемся новых выборов. По крайней мере так это выглядит на данный момент.

Я с интересом наблюдал, как социал-демократы и члены Христианско-демократического союза в страшных спорах и ссорах боролись за каждое место, чтобы посадить своих людей на так называемые ключевые посты. Многое зависит от того, насколько велико будет упорство госпожи канцлер в последующих баталиях. Шредер[311] поступил весьма разумно: ушел, оставив команду, которая, стараясь сохранить статус-кво, будет теперь вставлять палки в колеса Ангеле Меркель. Что, впрочем, удовлетворило значительную часть немецкого электората — ту, которая была против каких-либо перемен в системе патерналистского государства.

То, что я до сих пор написал, не очень созвучно тому, что будет дальше. В номере «Интернешнл геральд трибьюн» от четвертого октября, а значит, вышедшем примерно спустя две недели после того, как в своем фельетоне в «Тыгоднике» я высказал — абсолютно без какого-либо резонанса — некоторые предположения относительно гидрогенизации угля в качестве альтернативного источника топлива, появилась статья Брайана Швайцера, губернатора американского штата Монтана. В земле Монтаны хранится около ста пятидесяти миллиардов тонн угля, и, по мнению Швайцера, он может стать панацеей от нынешних энергетических проблем Америки.

«Наша зависимость от импорта нефти огромна, — пишет Швайцер, — собственно говоря, сейчас Америка вынуждена надеяться на добрую волю или милость прежде всего арабских стран». И выступает с представленной мною ранее концепцией возвращения к старой технологии получения бензина из угля. В Америке это уже делалось с 1928 года, а Германия во время Второй мировой войны получала таким способом большую часть запасов горючего. Южная Африка использовала эту технологию в течение пятидесяти лет. Синтетическое топливо обладает высоким качеством, не требует дальнейшей обработки на нефтеперерабатывающих заводах и пригодно для использования во всех типах двигателей.

В чем тогда проблема и почему от использования этой технологии отказались? В то время цена производства такого горючего значительно превышала цену нефти. «Однако сейчас, — говорит Швайцер, — когда мы приближаемся к отметке в сто долларов за баррель нефти, переработка угля рано или поздно снова станет рентабельной». Разумеется, она потребует серьезных инвестиций, потому что занимающиеся этим заводы давно ликвидированы; также не подлежит сомнению, что Швайцер как губернатор богатого углем штата лично заинтересован в новых инвестициях. Тем не менее совершенно необходим поиск альтернативного по отношению к нефти источника энергии, особенно в связи с появлением новых экономических гигантов во главе с Китаем, который потребляет все увеличивающуюся долю мировых запасов этого сырья. Использование угля позволило бы Соединенным Штатам обрести большую, чем на данный момент, независимость от милости экспортеров нефти.

Полное отсутствие откликов на мой появившийся ранее текст заставило меня призадуматься, и я пришел к выводу, что существуют два вида цензуры. У первой, институциональной, есть свой офис, как когда-то на улице Мыся^{91} в Варшаве, и она просто закрывает людям рты. Вторая невидима, ее можно назвать закамуфлированной: вроде бы никто ничего не запрещает, однако же то, что не получает огласки в СМИ и о чем не идет речь на ТВ, практически перестает существовать. Замалчивание или игнорирование оказывается весьма эффективным оружием.

Выборы в Германии и энергетическая проблема — совершенно разные вещи, но обе должны нас интересовать. Уход Шредера был для меня хорошей новостью. То, что он полетел в Москву, дабы отвесить прощальный поклон Путину и целовать ему руки и ноги, было новостью не такой хорошей, но не очень меня удивило. Одновременно с этим я читаю довольно критичные заметки самих немцев об опасности, грозящей балтийскому нефтепроводу, который Шредере Путиным решили провести из России в Германию: опасность исходит от общей подводной свалки военных отходов. Район нездоровый, и, планируя строительство трубопровода, нужно приготовиться к проблемам, которые, разумеется, значительно повысят цену передаваемого по нему газа.

С российской стороны, в свою очередь, появились не очень явные сигналы, что, может быть, все же часть газа по боковой ветви будет доставляться через Литву или Латвию в Польшу — но пока это всего лишь витающие в облаках идеи. Если бы польская сторона серьезно занялась хотя бы составлением планов по поставке топлива, это послужило бы своего рода предостережением для Путина: нельзя наступать нам на горло и делать то, что ему захочется.

Во время нашей предвыборной кампании я в очередной раз осознал, что в польской политике слово берут люди, которые не имеют ни малейшего понятия не только о каких-то там нефти, газе или гидрогенизации угля, но и вообще о чем-либо. Ведь Леппер[312] занял третье место на президентских выборах: полтора десятка процентов — это, к сожалению, значимый результат. Сам я, руководствуясь здравым смыслом, проголосовал за «Гражданскую платформу» и Туска[313], но в глубине души, тем не менее, мечтаю о том, чтобы смести со сцены всю польскую политическую элиту. Подозреваю, что поляки справились бы и без нее, поскольку в области экономики проявляют немалую инициативу.

Когда я смотрел по немецкому телевидению дебаты госпожи Меркель[314] со Шредером[315], мне и в голову не пришло, что ее может внезапно атаковать союзник, вместе с которым она вступила в предвыборную борьбу, — Эдмунд Штойбер[316] из баварского Христианско-социального союза. А ведь так оно и случилось. В политике трудно найти союзы, опирающиеся на лояльность партнеров. Это неприятный вывод, но то же самое мы видим у нас.

Впрочем, госпожа Меркель, как ледокол, пробивающийся сквозь льдины, устремляется к канцлерскому креслу, и надо ее предоставить собственной судьбе. Стоит только отметить, что, когда в связи с выборами немцы провели своего рода инвентаризацию, оказалось, что дефицит бюджета у них составляет тридцать миллиардов евро. А уж как из этого выкарабкаются социал-демократы вкупе с христианскими демократами, не наша забота. В любом случае Польша не единственная страна, у которой есть проблемы. И не только мы выбрали Не самого подходящего президента, американцы отличились тоже. Легкость, с какой мистер Буш втянул в долги Соединенные Штаты, разбрасываясь десятками миллиардов долларов не из своего кармана, пугает. Сегодня политики по обе стороны океана склонны безудержно увеличивать дыры в бюджете.

После выборов жаловаться бессмысленно — сетования ничего не дают. Да, возможно, в Польше лучшим президентом был бы человек, знающий, кроме польского, еще какие-нибудь языки, а еще ему хорошо бы, например, чуть больше разбираться в экономике. Кажется, господин Качинский[317] уже сказал, что пообещал вышвырнуть с должности Бальцеровича[318] в предвыборной горячке и что слова эти непродуманны. Если подсчитать, во что обойдется реализация предвыборных обещаний ПС[319], то Польше остается только идти на паперть. Предвыборные обещания — это сказки Гофмана о том, что могло бы быть, если бы было, но не будет.

Я принадлежу к уходящему поколению и могу не беспокоиться о будущем, но перспектива ближайших лет намечается достаточно тревожная. Президент Квасьневский был таким, каким был, но никогда не бывает настолько плохо, чтобы не могло быть еще хуже; у меня есть предчувствие — лучше бы, если неверное, — что Леппер[320] метит в президенты и на следующий срок у него будут шансы. Вот что привело бы к настоящему развалу государственности, хотя, вероятно, мы выкарабкаемся, ведь за два прошедших века нам удавалось выкарабкиваться и из худших передряг.

Сегодня нам больше всего недостает, во-первых, настоящих политических элит, а во-вторых — обилия организационно-социальных и государственных взаимосвязей, типичных для процветающих западных демократий. У нас все держится на милости Божией, а между тем Господь Бог помогает людям в той мере, в какой они помогают себе сами. А этого нам сильно не хватает. Ни законы, ни указы не изменят ситуацию к лучшему, потому что взгляды людей формирует жизнь — семья, окружение и т. д. Ну а мы сначала жили под чужеземным господством, а после краткой интерлюдии между войнами оказались в коммунистическом заточении. В блестящем «Поэтическом трактате» Милоша[321] Пилсудский[322] говорит: «Я бег истории чуть-чуть затормозил». Он действительно затормозил бег истории на двадцать лет, а потом Польша, признанная ублюдком Версальского договора[323], попала в очередную неволю.

Я огорчался и завидовал, слушая речь госпожи Меркель перед элитой немецких работодателей. Профессионализм ее выступления, знание реальных проблем, волнующих Германию, были на несколько порядков выше, чем все, что высказывали польские кандидаты на пост президента. С удивлением констатирую, что у нас, в стране, насчитывающей около сорока миллионов человек, не выработано более совершенных интеллектуальных стандартов. Я больше не выписываю ни польский «Ньюсуик», ни «Впрост», потому что эти издания уже совсем никуда не годятся; снова перешел на «Политику», которая значительно лучше.

В «Геральде» я прочел комментарий политолога Фридмана: у него вызвала раздражение рекомендация, которую дал Буш госпоже Майерс, вступающей в должность члена Верховного суда. Конкретно: президент сказал, что госпожа Майерс очень набожна. Фридман замечает, что, может, это и свидетельствует в ее пользу, но вряд ли является достаточной рекомендацией на пост судьи. Представьте себе, что кто-то приводит такой аргумент: этот хирург венчался в церкви и потому блестяще справится с пересадкой сердца. К тому же, как пишет Фридман, яростное упорство, с которым Буш добивается отделения религии от государства в странах ислама, в аспекте его высказывания о госпоже Майерс выглядит неоправданным.

Хотелось бы верить, что неприятные последствия правления никчемных дилетантов в конце концов будут преодолены и настанут лучшие времена, однако сомневаюсь. что мы можем на это рассчитывать. Мнение, будто трудности, в которых мы увязли, по природе своей преходящи и скоро мы выйдем на спокойные воды, представляется мне наивным. Я скорее склоняюсь к суждению, что погано было всегда, просто мы об этом не знали из-за отсутствия всемирной сети коммуникаций.

Мне не хочется больше говорить о современном мире, он такой, какой есть; в завершение я хотел бы добавить несколько слов pro domo sua^{93}. Временами я задумываюсь вот над чем: оказало ли то, что я написал за свою жизнь — а написал я изрядно, — хоть какое-то влияние на человечество. Думаю, микроскопическое, как это обычно и бывает с литературой. Что-то, впрочем, остается: когда камень падает в воду, от него расходятся круги; нечто подобное происходит сегодня с моим творчеством. Число переводов на другие языки достигло магической цифры 44, при том, что в некоторых случаях (переводы на арабский и албанский) речь идет о пиратских изданиях, о которых я узнал только из Интернета. Ну а количество отдельных изданий составляет где-то от 1350 до 1400.

Я не испытываю особого пиетета перед собственным творчеством — скорее удивление, что мои книжки дошли так далеко: до Китая, Японии, Тайваня. Кроме того, у меня такое чувство, что добрая половина мною написанного заслуживает забвения. Что может остаться? Меня хвалят за «Солярис», но я вовсе не считаю его таким уж замечательным, скорее предпочитаю «Кибериаду» или «Рукопись, найденную в ванне». И есть еще несколько работ, которые мне не стыдно брать в руки. Надо обладать определенной скромностью — вот самый здравый урок, который можно извлечь из более чем шестидесятилетней писательской карьеры.

РS. Я хотел бы поблагодарить профессора Загурского из Варшавского института химии и ядерной техники, а также пана Шелидзе из Освенцима за письма по поводу моих предостережений о будущем энергетики и добычи угля. Приятно знать, что в Польше я не единственный, кто задумывается, чем заменить нефть.

Следить за политической ситуацией в соседних странах и вообще в Европе не обязаны, пожалуй, ни я, ни «Тыгодник повшехны», но в нашей прессе сегодня везде только братья Качинские[324]. Как там с телевидением — не знаю, я его не смотрю, но, думаю, все то же самое.

А тем временем в Германии ведутся войны внутри большой коалиции. Для начала случилась тихая дефенестрация^{95} социал-демократа Франца Мюнтерферинга[325], который в итоге сам освободил себя от должности генерального секретаря СДПГ. Все сотряслось, и это политикотрясение не прекратилось до сих пор, поскольку сразу после Мюнтерферинга дезертировал Эдмунд Штойбер[326], второй человек после Меркель[327]. Вроде бы он жаловался в Ватикане Бенедикту XVI, что с госпожой Меркель сотрудничать невозможно — если это так, поведение весьма странное. Штойбер воображал, что возьмет верх над госпожой Меркель, однако она особа хоть маленькая и тихая, но очень жесткая и давлению не поддается. Штойбер разобиделся; попутно выяснилось, что и на прежнем посту председателя баварского Христианско-социального союза он не в чести. Социал-демократы после падения Мюнтерферинга решили выбрать господина Плацека[328]; любопытно, что Плацек, так же, как и госпожа Меркель, родом из Восточной Германии и у него похожая социокультурная база. А Герхард Шредер[329] улыбается тем лучезарнее, чем глупее ситуация.

Главные сражения в Берлине ведутся вокруг экономических проблем. Сегодня уже известно, что дефицит бюджета составляет отнюдь не тридцать миллиардов евро, а свыше сорока. Тем временем Германия по-прежнему не желает примириться с очевидностью. Между социал-демократами и профсоюзами существовали очень теплые отношения; теперь, когда СДПГ предстоит править совместно с христианскими демократами, госпоже Меркель хотелось бы эти отношения слегка ухудшить.

Откуда вообще взять деньги, чтобы залатать колоссальную дыру в бюджете — неизвестно. Когда в ходе предвыборной кампании госпожа Меркель предложила повысить НДС до восемнадцати процентов, тогдашний лидер социал-демократов Мюнтерферинг сказал, что это невозможно. Сегодня выясняется, что СДПГ уже готова согласиться и на двадцать процентов; поторговавшись, сошлись на девятнадцати. СДПГ придумала еще трехпроцентный налог для тех, чей годовой доход превышает 250 тысяч евро. Хотя ХДС^{96} совершенно правильно объясняет членам коалиции, что само по себе налогообложение богатых ситуации не исправит и не уменьшит безработицу — прежде всего нужно создавать новые рабочие места. Проблемы у Германии огромны, а наша пресса не уделяет им должного внимания.

Одновременно юные потомки иммигрантов устроили крупные беспорядки — сначала в Париже, а потом и в других французских городах, — жертвами которых стала уже тысяча с лишним сожженных машин, а также автобусы, школы и т. п. Правительство уполномочило префектов ввести комендантский час. К сожалению, пожар продолжает распространяться и вышел за пределы Франции, были случаи поджогов автомобилей в Бремене, Кельне и Берлине; в Брюсселе уже боятся, как бы и у них не случилось подобного, да и в Испании слегка побаиваются.

Возможно, эта волна не минует и Россию, ведь там мусульмане составляют примерно шестнадцать процентов населения. Для полноты картины добавим малоприятные хлопоты, в которых погряз Буш после неудачного турне в Латинскую Америку и очередных промахов своих сотрудников. В недавнем выпуске «Геральда» опубликована большая статья «Деконструкция вице-президента»; речь идет о Дике Чейни[330], который, по словам автора, наделал кучу глупостей.

На этом беспокойном фоне наши проблемы настолько ничтожны, что вполне справедливо ускользают от внимания мировых СМИ. У меня складывается впечатление, что к нам относятся так, словно мы в лучшем случае Верхняя Вольта, и то, чем заполнены колонки наших газет, никому, кроме нас самих, не интересно.

Что будет с Польшей? Чуть ли не все пророчат дурное братьям Качинским. Говорят, что они, может, и сумеют что-то сделать благодаря своему юридическому образованию, но в области экономики ничего хорошего ждать не приходится. Госпожа Любинская, назначенная министром финансов, уже хочет печатать деньги — но ведь это программа Леппера[331]! Да и союзы, в которые ввязалась партия «Право и справедливость»[332], вызывают отвращение. Марцинкевич[333], Радек Сикорский[334], Леппер, Рыдзык[335] и Гертых[336] в придачу — не та упряжка, которой я пожелал бы доверить судьбу отчизны. Может, это у меня осенне-зимняя депрессия, но, сдается мне, мы движемся к политическому краху. Надо бы уберечь от этого Польшу.

Некоторые полагают, что первый срок Леха Качинского станет и последним и на этом правление братьев закончится, другие утверждают, что новое правительство[337] не протянет и года. Будет ли так — не знаю, кроме того, я слишком стар, чтобы надеяться кого-либо пережить. Нас ждут тяжелые времена. Негоже ремонтировать Польшу столь энергичными мерами, так скорее напортишь, чем исправишь. А поскольку в последнее время мне постоянно вспоминаются старые латинские максимы, сегодня я тоже приведу одну: Quos Deus perdere vult, dementat prius — кого Бог хочет погубить, того Он лишает разума. Что-то в этом есть.

По немецкому телевидению я видел присягу Ангелы Меркель[338] при вступлении на пост канцлера, после чего сразу показали реакцию отдельных правительств на этот существенный, обещающий введение многих новшеств перелом. Высказались французы, англичане и русские. О Польше забыли: после президентских выборов и формирования правительства Марцинкевича[339] мы попали в низшую весовую категорию («веса пера»). Хотя «Газета выборча» и сообщила, что министр иностранных дел Сикорский[340] позаботился о получении для Польши иракской нефти, но успех этой акции в Багдаде для меня из области сказок.

О политике в нашей стране газеты пишут так плохо и так много, что я предпочитаю об этих откликах умолчать. Обращусь лучше к широко обсуждаемым проблемам исламского терроризма. В Польше пока о нем ничего не слышно, и можно предположить, что так будет и дальше, но сегодня это глобальная проблема. Ханс Магнус Энценсбергер[341] опубликовал в «Шпигеле» большую статью, в которой свел разговор о корнях исламского терроризм к одному, в сущности, положению: что мотивацией для террористов, в особенности тех, кто сам себя взрывает, является чувство серьезного цивилизационного и культурного поражения, нанесенного Западом и Соединенными Штатами. И хотя Энценсбергер старался свое утверждение многосторонне обосновать, я все же считаю, что он упростил проблему.

В ноябрьском номере журнала «Одра» Бартош Болехув опубликовал текст под названием «9/11 сегодня». Пересказать его вкратце нелегко, но можно попробовать. В начале статьи представлена логика арабской экстремистской сети, а главным выводом, сделанным на основе анализа состоявшихся терактов, является довольно смелое утверждение, что, хотя терроризм будет нам сопутствовать и в дальнейшем, его проявления ослабевают. Болехув считает, что крупнейшим успехом стало первое нападение на башни Манхэттена, а предпринятые меры по защите вынудили террористов искать другие, более доступные цели.

Это утверждение поначалу показалось мне спорным, но по некотором размышлении я пришел к выводу, что многое подтверждает правоту автора статьи в «Одре». Бесспорное доказательство я вижу в том, что центры террористической сети не включились в акцию массовых поджогов, которая недавно волной пронеслась по Франции. Проще всего (однако же не с полной уверенностью) предположить, что центры арабского терроризма не были готовы к таким внезапным и массовым акциям во Франции, и это вполне достаточная причина их пассивности в данном случае. Хотя мои дальнейшие рассуждения выходят за рамки обсуждаемых статей, мне кажется (хорошо бы ошибочно), что мы сами — как союзник США в Ираке — к атакам джихада совершенно не готовы.

Еще один текст, заслуживающий внимания, я нашел в февральском номере «Форин афферс». Я имею в виду написанную в категорически смелом тоне статью Мелвина Р. Лэйрда, где вьетнамская война сопоставляется с вторжением в Ирак. Автор, который представляется бывшим министром обороны при Никсоне, отлично (целых тридцать лет) знающим Дональда Рамсфелда[342], защищает концепцию, согласно которой вьетнамская кампания в США могла увенчаться победой, и лишь сопротивление американского народа и Конгресса привело к потере союзника, каким был Южный Вьетнам. Лэйрд настаивает на том, что американцы дали Южному Вьетнаму слишком мало времени и средств, чтобы тот успел отразить атаки с севера, который тогда тайно и полутайно поддерживали Советы. Он выражает надежду, что Вашингтон теперь проявит больше решительности и не допустит вывода войск из Ирака, а будет стремиться к воссозданию иракской армии, чтобы только после ее формирования солдаты США смогли вернуться домой. Несомненно — особенно сейчас, — что этот голос в Штатах одинок, поскольку требования вывода американских войск из Ирака усилились. Однако мы имеем дело с весьма опытным дипломатом, который имел возможность наблюдать за боями как во Вьетнаме, так и в Ираке. Не исключено, что предлагаемое им жесткое решение заслуживает внимания.

В сложившейся ситуации, когда лучшие знатоки политической ситуации в мире (такие, как, например, Генри Киссинджер[343]) подчеркивают значение политического перелома, произошедшего в Федеративной Республике Германии, где пост канцлера впервые заняла женщина, к тому же родом из бывшей Восточной Германии, а пост генерального секретаря социал-демократов — Матиас Плацек[344], также из бывшей ГДР, полное отсутствие четкой реакции поляков на эти внезапные, хотя и ожидавшиеся перемены, весьма прискорбно.

Конечно, после визитов в соседние государства госпожа Меркель намеревается уже в качестве канцлера посетить Варшаву, но польская столица будет только остановкой на пути в Москву. Быть может, в наших отношениях с восточным соседом что-то изменится к лучшему: предполагается, что российско-германские связи должны немного ослабнуть. Неизвестно лишь, сколько в этом желаемого, а сколько действительного.

Я ожидал, что утверждение госпожи Насиловской[345]в памфлете о «литературщине» [см. «Тыгодник повшехны» № 46/2005], будто Ольга Токарчук[346] пишет топорным языком, будет встречено резкими возражениями, но этого не случилось. Культура дискуссии на должном уровне утрачена. Впрочем, я полагаю, что Насиловская написала не памфлет, а пасквиль. Однако состояние литературы удручает и меня.

Нынешняя наша культура чудовищно упрощена, а высокая культура оказалась на задворках. Другая наша невероятно слабая черта — полная амнезия, симптомом которой является отсутствие переизданий. Анджей Роснер[347] выпустил сборники рассказов Щепанского[348] и Филиповича[349], но это — прекрасное исключение. Когда кто-то уходит в мир иной, память о нем стирается в общественном сознании. Сия участь не минует даже таких выдающихся личностей, как Милош[350]. Меня попросили высказаться о нем в первую годовщину его смерти; я написал, что Милош для большей части страны перестал существовать, раздавленный крикливыми обвинениями в отсутствии у него польского патриотизма.

Я понимаю, что Германия, несмотря на кризис, гораздо богаче Польши, но разница между нашими странами в отношении к писателям поистине колоссальная — в пользу Германии, разумеется. В Польше, между тем, литература загнана в угол.

Особенно это видно по профессиональной среде: союзы писателей едва сводят концы с концами. Литература сорокамиллионной страны должна иметь какие-то организационные формы; должна также действовать система грантов. В Германии гранты и награды сыплются как из рога изобилия; у нас же существует единственная премия «Нике»[351], а если кто-то напишет занятное исследование о филателистах, тоже может стать претендентом на эту награду, потому что таков регламент. Странное смешение материй.

Литературные еженедельники не издаются, литературных приложений к газетам тоже практически нет. Последний еженедельный журнал, хоть в какой-то мере полезный с точки зрения литературы — «Тыгодник повшехны». Литературная периодика, похоже, выпускается крошечными тиражами, и ее непросто найти. То же касается и многих книг. В «Лампе» Дунин-Вонсовича[352] — не знаю, какой тираж у этого журнала, очевидно, небольшой, — я неизменно нахожу пару кратких и, по-видимому, точных рецензий на польские и зарубежные новинки, но в магазинах эти книги трудно найти; возможно, они распространяются иными способами. Издательские технологии продвинулись так далеко, что теперь каждый, у кого есть компьютер и принтер, может в ста экземплярах издать все, что угодно, особенно — поэзию.

Поэзия печатается в огромных количествах — судя по тому, что я получаю только от издательства «Зелена сова» и журнала «Студиум». Над Польшей разорвался снаряд, начиненный стихами юных поэтов, да только в девяноста пяти процентах случаев они никак не связаны с прошлым, не являются ни продолжением традиции, ни даже ее оппозицией. Словно вовсе перестала существовать литература межвоенного двадцатилетия, а за ней — и литература сорокалетней коммунистической эпохи, не говоря уже о более ранних периодах. Конечно, Ружицкий[353] в «Двенадцати станциях» обращается к «Пану Тадеушу»^{99}, но ведь одна ласточка весны не делает. Что же сейчас расцвело? Хип-хоп, рэп, песни, даже бедного Броневского[354] начали петь.

У нас нет черного хлеба, и мы находимся в ситуации подданных Марии Антуанетты, которая сказала: «Если у них нет хлеба, пусть едят брийоши». Брийошей, то есть стихов, у нас выше крыши. Пугающее число молодых начинающих поэтов обоего пола (хотя мне кажется, что барышень среди них больше), пишет Каролю Малишевскому[355], который им отвечает в журнале «Одра». К брийошам я причисляю также расплодившиеся в большом количестве фэнтези и научную фантастику. Кто-то скажет, что уж мне-то научная фантастика не может быть чужда, однако нет — может. Это не нападки на молодое поколение: в меру своих скромных знаний я стараюсь быть объективным.

Выбор книг, пригодных для чтения, невелик, и с переводной литературой дело обстоит не лучше. Я взял скандально прославившегося Уэльбека[356]: на каждой второй странице у него кто-нибудь совокупляется, и все это должно вытекать из глубокого отвращения к культуре секса и крови. Зато небезынтересным мне показался «Хороший Сталин» Виктора Ерофеева. Именно такую литературу я ищу: тесно связанную с действительностью, историей, политикой.

Когда ко мне приходили молодые люди, занимающиеся литературным творчеством в семинаре при Ягеллонском университете — их опекал Яжембский[357], — я всем советовал посвятить себя бизнесу или информатике. Сегодня я не был бы столь категоричен. Но среди нашей молодежи нет никого, кто бы мог приобрести читателей за пределами Польши. Поляки должны обращаться не только к полякам, но и ко всему миру. Если у нас и появляются книжки, затрагивающие современную тематику — как «Сахар в норме» Славомира Схуты[358] (это только пример, таких произведений можно назвать больше), — то их авторы ограничиваются проблемами нашей страны и суровой критикой капитализма и консюмеризма^{100}.

Политики переходят всякие границы — не выполняют обещаний и т. д., — а народ все проглатывает. О нашей действительности писать нужно, хотя бы и в публицистической манере, но пусть это делают специалисты от журналистики. Между тем никто не хочет касаться сложных тем. Может, писатели боятся отца Рыдзыка[359]? Члены нового правительства сломя голову помчались к нему в Торунь… С другой стороны, непонятно, о какой Польше следует писать: о Польше кресов^{101} или, например, о Польше на Возвращенных землях[360]?

Разумеется, можно сказать: старик говорит ерунду, на самом деле все не так плохо. Конечно, я уже одной ногой стою в могиле, однако мне кажется, что если бы кто-то из коллег, например, мой друг Щепанский, дожил до наших дней, он тоже был бы встревожен.

У нас есть два выдающихся критика, которые стараются идти в ногу с современной литературой, — это Чаплинский[361] и Яжембский, но нет широкого течения, нет школ, подобных старой школе Выки[362]. На шахматной доске литературы стоят одинокие фигуры: слоны, ладья, где-то сбоку — ферзь, а может, и король, несколько пешек, но партию с ними не сделать; никто не хочет играть в такие шахматы!

Информация, которую мы получаем, в значительной мере зависит от намерений и взглядов того, кто ее нам сообщает. И вот от разнообразных сведений, которые до меня доходят, забурлил целый океан сомнений.

В «Газете выборчей» я наткнулся сначала на репортаж со встречи с Адамом Михником[363], когда он обратился к собравшимся в аудитории Варшавского университета слушателям с призывом отпустить грехи, совершенные во времена ПНР, а на следующей странице — на высказывание недавно избранного президента Леха Качинского[364], обещавшего, что он рассчитается за все грязные делишки тех лет. Одновременно в «Зешитах хисторычных»[365] я прочитал драматический материал о слежке и гонениях на Херберта[366].

Под рапортами и записками, которые были опубликованы в «Зешитах», стояли имена и фамилии разных сотрудников из соответствующих департаментов Министерства внутренних дел. Все они, если до сих пор живы, затаились как улитки в своих раковинах. Я подумал, что, с одной стороны, с точки зрения всеобщей и христианской морали Михник прав, а с другой — нехорошо, когда такие подлецы живут-поживают себе спокойно. А значит, следует поддержать и Михника, призывающего к всеобщему отпущению грехов, и — немного — Каминского, обещающего безжалостно искоренять зло. К счастью, у меня нет полномочий принимать и претворять в жизнь какие бы то ни было решения, и эти дилеммы стоят исключительно перед моей совестью.

Подобное противоречие касается не только внутренних дел Польши. По словам президента Буша, у него имеется четкий план гарантированной победы в Ираке, однако различные политики и комментаторы наперебой твердят, что дела обстоят совершенно иначе, и напоминают, что входе конфликта погибли уже свыше тридцати тысяч жителей Ирака и почти три тысячи американцев. Кому верить? Я склоняюсь скорее на сторону скептиков.

Американцы арестовали гражданина ФРГ арабского происхождения. Они сделали это тайком, руками ЦРУ. Вся Германия кипит от негодования, дело уже дошло до Бундестага. Бывший немецкий министр иностранных дел Йошка Фишер, отвечая на вопросы прессы, заявил, что слыхом не слыхивал о задержании. А как быть с неподтвержденным фактом существования секретных тюрем ЦРУ в Польше? В деревне Шиманы, где должны были приземляться американские самолеты, местные жители говорят, что, мол, и впрямь кто-то прилетал и что-то происходило, но неизвестно кто и непонятно зачем. Я не знаю, что об этом думать, особенно потому, что президент Квасьневский[367] категорически все отрицает.

Общая противоречивость информации резко возросла, что мешает мне с уверенностью считать, будто мы можем узнать об окружающем нас мире что-то абсолютно достоверное. В серии путеводителей — приложений к «Газете выборчей» вышла книга об Австралии. Она так заинтересовала меня, что я сказал жене: «Жаль, что мы с тобой не родились в Австралии», — на что она мне ответила: «Ты что, не смотрел сегодня телевизор? В Сиднее льется кровь, идут бои с арабскими иммигрантами…»

Мне казалось, я хотя бы знаю, что творится в Германии — и что же? Иоанна Мешко-Вюркевич[368], дама весьма рассудительная, опубликовала в декабрьском номере «Одры» статью, в которой рисует мрачное будущее коалиции черно-красных^{103}. Госпожа Меркель[369] шла на выборы с программой радикальных реформ, но немецкий электорат перепугался, нажал одновременно на газ и на тормоз — и в результате получилась коалиция огня с водой. Урезаются различные элементы так называемого соцпакета, положение людей ухудшается, но новые рабочие места не создаются, что пагубно отражается на бюджете.

Потом я узнал, что бывший канцлер Шредер[370] возглавил фирму, которая должна заниматься строительством газопровода, проходящего по дну Балтийского моря. И вот я снова перед телевизором: депутатские запросы, специальные комиссии, мол, какой скандал, это позорно и аморально. Однако потом на экране появился господин по фамилии Медведев, представитель российского правительства, и заявил, что все, дескать, было совершенно законно: мы попросили Шредера, и он принял наше предложение — спрашивается: зачем тогда столько шуму? Ходят слухи, что Шредер будет получать миллион евро в год, по его же собственным словам — о деньгах речи вообще не шло; я, впрочем, думаю, кое-чего ему там все же перепадет…

Я не подвергаю сомнению все на свете, а просто внимательно слежу за элементарным ходом событий: нас со всех сторон бомбардируют противоречивыми сведениями. Что-то мне подсказывает, что дурная молва о людях наверняка окажется правдой, а вот рассказы об их благородстве и честности достоверны уже в меньшей степени. Однако уверенности тут не может быть никакой, мы не знаем, как выбрать правильные критерии, кому можно верить, а кому — нет. Хотя, несомненно, Шредер поступил дурно — ведь он сам был поборником российско-немецкого соглашения о балтийском газопроводе, — так что печальные прогнозы госпожи Вюркевич кажутся правдоподобными.

Одни утверждают, что братья Качинские несут стране гибель, другие — что это совсем не плохой выбор. Войцех Ситек, социолог, написал в декабрьском номере «Одры», что жители восточной части Польши хотели бы социализма без партии, то есть коммунизма без коммунистов: чтобы был порядок и сильная авторитарная власть, но без красных. Еще он написал, что только с виду польский электорат неустойчив и бросается из одной крайности в другую; в действительности всем всегда нужно примерно одно и то же, просто на разных выборах желания избирателей представлены в разной политической упаковке.

В 2004 году издательство «Выдавництво литерацке» выпустило сборник под названием «РL+50», составленный из написанных разными авторами фантастических рассказов. В опубликованном там своем эссе я пророчил, что следующим президентом Польши будет Леппер[371]. Этого пока не произошло, но совершенно очевидно: сам Леппер надеется, что бурные политические флуктуации вознесут его еще выше; вероятно, это является причиной странной изменчивости его взглядов. Как-то он неожиданно заявил, что Бальцерович[372] должен остаться, а на следующий день уже хотел сослать его в забой. Какому из двух Лепперов поверить?

Его иногда сравнивают с Хайдером[373], но позиция Хайдера в Австрии сейчас значительно слабее! А в новейшей австрийской истории тоже можно найти примеры странной амбивалентности. Из этой страны вышло особенно много эсэсовцев и сотрудников гестапо, однако потом австрийцы назвали себя первыми жертвами Гитлера, и военное прошлое слетело с них как с гуся вода (не могу написать «как с утки» из опасения, что кто-нибудь усмотрит в этом аллюзию^{104}).

Будущее покрыто тайной, и только ex post^{105} мы узнаем о ходе событий. Но и тогда мнения могут оказаться диаметрально противоположными, как, например, оценки Варшавского восстания, сделанные известным английским ученым (я имею в виду Нормана Дэвиса[374]) с одной стороны и некоторыми польскими историками — с другой. Дэвис утверждает, что это был прекрасный порыв, они же называют восстание катастрофой.

Сейчас сочельник, скоро Рождество, и мне следовало бы говорить о чем-нибудь радостном и ободряющем — но где взять такие темы? Одно я знаю наверняка: у меня есть прекрасная книга об Австралии. Но и тут меня терзают сомнения: что такое Австралия? Одни пишут о ней: самый большой остров, другие — самый маленький континент. Что выбрать?!

В Рождество исполнился год, как цунами уничтожило побережья Шри-Ланки, Таиланда и Суматры. Я посмотрел жуткий репортаж, составленный из фрагментов любительской видеосъемки. Чудесное солнце, безоблачное небо; на берегу моря полным-полно людей разных рас; внезапно на горизонте появляется белая полоса, которая со скоростью истребителя приближается к берегу. Все с интересом смотрят, не догадываясь, что это смертоносная волна, вызванная подземным землетрясением… Когда она достигла берега, бежать было поздно.

Тогда же я перечитывал «Umschlagplatz»^{107} Ярослава Марека Рымкевича[375], роман, который был у меня давно, но куда-то подевался, а в праздники неожиданно нашелся. Это история о более чем трехстах тысячах евреев, отправленных с варшавского Umschlagplatz в газовые камеры. Вся книга построена на тщательной, местами умозрительной, реконструкции последних минут жизни жертв, а также обстановки, в которой все это происходило. В Индонезии, Таиланде и на Цейлоне в одночасье погибли четверть миллиона человек вследствие спазма земной коры; природа показала, на что она способна. Убийство же евреев было делом рук человеческих, результатом замыслов немецкого государства.

В Германии сейчас отмечают шестидесятую годовщину насильственного переселения немцев. Меня самого изгнали из Львова, и я хорошо понимаю, что это значит. Но когда заводят разговор исключительно о немцах, решением союзников выдворенных из Чехословакии и Польши, у меня появляется мысль, что евреи, которых везли с варшавского Umschlagplatz на смерть, охотно бы согласились на переселение, лишь бы их не лишали жизни. Однако им такого шанса не дали; свидетелей этого злодеяния почти не осталось, зато слышен зычный голос президента Ирана, заявляющего, что Холокост — фикция, придуманная евреями и американцами.

Из искры этого конфликта вполне может вспыхнуть очередная мировая война. Беньямин Нетаньяху, соперник израильского премьера Шарона в борьбе за власть, заявил, что готов подвергнуть бомбардировке иранские ядерные центры; в ответ Иран срочно заказал в России ракеты ближнего и среднего радиуса действия. В «Нэшнл джиогрэфик» я нашел статистическую таблицу, где показано, сколько миллионов погибло за последние десятилетия. Невероятные цифры — никогда еще люди не убивали столько себе подобных. Когда-то я сказал одной журналистке из Берлина, что мы — раса хищников, а после думал, не преувеличил ли; сегодня я уверен, что нет.

Я читал инаугурационную речь президента Качинского[376] и сделал вывод, что она, собственно, совершенно пустая. Поскольку к тому времени премьеру удалось выбить для Польши в ЕС приличную сумму, я подумал, что если бы я писал текст для президента, то прежде всего сказал бы: десять процентов от брюссельских миллиардов следует отдать на развитие науки. Если кто-то настаивает на создании IV Речи Посполитой[377], то начинать нужно с науки, в самом широком ее понимании, ибо до сих пор лучший «человеческий материал» уплывает за границу. Это программа, естественно, не на один президентский срок, но надо же ее наконец создать!

Второй вопрос — кошмарное состояние нашей инфраструктуры, особенно коммуникационной. У нас должны быть автострады — по крайней мере такие же, как в Словакии, о Германии я и не говорю. Новый президент должен пообещать, что будет как можно меньше вмешиваться в экономику. Я не поборник теории «невидимой руки» рынка, однако это лучше, чем предвыборные обещания, которые потом не исполняются. Президент упомянул о разностороннем развитии нашей энергетики, но мне бы хотелось знать детали. К сожалению, наибольшая опасность, хоть и не военная, подстерегает нас на востоке, поскольку Путин решил укрепить свое положение, особенно после того, как ему удалось обратить Шредера в преданного и покорного слугу.

Вернусь к моим рождественским книгам: среди них оказался и третий том истории послевоенной польской философии, где мне как философу поют дифирамбы. Много там говорится о философе Нарцизе Лубницком, которого я с удовольствием читал после войны; это был крайне антимарксистский автор, из-за чего у него возникало много проблем. Аналитическая философия в Польше в 1950-е годы практически перестала существовать, поскольку марксизм задавил все течения, за исключением разве что тех, которых защищала Церковь.

Под елку мне положили три детектива, в которых действие происходит в старом Вроцлаве, то есть Бреслау. Меня поразила не столько хитроумность сюжета, сколько сам факт, что автор, Марек Краевский, родившийся в шестидесятые годы, сумел так глубоко погрузиться в материю прошлого. Он, как палеонтолог, реконструирующий скелеты древних животных по найденным при раскопках останкам, воссоздал совершенно чуждый нам пейзаж немецкого Вроцлава тридцатых годов.

После прочтения «Umschlagplatz» я вернулся к лесьмяновской[378] энциклопедии Рымкевича и вновь изумился, как мало мы знаем об этом великом поэте. Я сам — почитатель его творчества и согласен с Рымкевичем, что время над поэзией Лесьмяна не властно, хотя Заводзинский[379] втоптал ее в грязь, а поведение Тувима[380], который становился на колени и целовал Лесьмяну руки, казалось ему лицемерным.

Среди большого числа поздравительных писем я нашел одно из Щецина; автор писал, что ему очень приятно меня читать, спасибо, он желает мне всего самого и вообще, но ему бы хотелось, чтобы мои фельетоны были не такими мрачными. А я просто пишу о том, что вижу по телевизору, читаю в «Геральд трибьюн» и «Нью сайентист». Рад был бы написать: вот, появилась надежда, как говорят немцы — ein Silberstreifen am Horyzont^{108}, — но ничего не приходит в голову.

Я знаю, к примеру, что в донных отложениях морей и океанов сравнительно неглубоко лежат огромные запасы гидратов метана, но их невозможно использовать, поскольку при добывании из-под многосотметровой толщи воды они тут же улетучиваются в атмосферу. Если бы кто-нибудь — а хотя бы и в Польше — придумал способ их использования, то получил бы Нобелевскую премию и всех осчастливил. Это чистейшей воды утопия, однако именно такие утопические мысли приходят мне в голову как единственный якорь, который я охотно бы бросил, чтобы найти более оптимистичную перспективу. А пока единственное утешение — немного диетического марципана для диабетиков, присланного мне из Германии…

Мне приходят письма, авторы и авторши которых рассчитывают, что я соглашусь на личную встречу, и это принесет кое-какую пользу Польше. Однако надежды, которые могут вселить мои публикации, призрачны, поскольку я теперь просто глуховатый старик, а если и сказал что-то важное, то в своих книгах. Я не могу в одиночку спасать наше государство, да и не стремился никогда вмешиваться в политику, пусть и с благими намерениями. К тому же, чтобы вообще взять на себя такую ответственность и удостоиться подобной чести, необходимо иметь политический тыл, а вокруг меня — только родня да несколько собак.

Читал я недавно Рымкевича[381]; в заключительной части его энциклопедии Словацкого[382] подробно описывается повторная церемония похорон поэта в июне 1927 года (мне тогда не исполнилось и шести лет). Как отмечает Рымкевич, никогда прежде в Польше не происходило ничего подобного, это был какой-то духовный взрыв, словно родом из Словацкого, хотя вдохновляемый и в некоторой степени управляемый Пилсудским[383]. Разумеется, многие из принимавших участие в церемонии в жизни не читали Словацкого, но такие всполохи важны и необходимы, даже если это окажется минутным увлечением.

Другая прочитанная мною книжка — «Про двоих, что луну украли» Корнеля Макушинского[384]. Боюсь, в ней предсказана судьба братьев Качинских[385]. Не потому, что в детстве они сыграли Яцека и Пляцека[386], а из-за эпилога, в котором выясняется, что луна, которой завладели близнецы, вечером благополучно всходит на небе, целая и невредимая. Ничто не ново! Правление братьев Качинских тоже окажется лишь эпизодом в нашей истории, пусть и растянувшимся на несколько лет, но преходящим. Поэтому говорить о IV или V Речи Посполитой[387]кажется мне бессмысленным, как и вообще прибавлять к Польской Республике порядковые числительные.

У меня складывается впечатление, что политическая фантазия братьев Качинских развита слабо или ее нет вовсе. Как точно написал Роман Грачик[388], они отталкиваются от вторичного и концентрируются на устных декларациях. Управление государством — трудная задача; я не раздумал о том, возможно ли запрограммировать машину вроде компьютера, чтобы она управляла страной беспристрастно. Однако количество параметров, которые при этом пришлось бы учитывать, было бы слишком велико, да и множество вопросов можно решить лишь при помощи интуиции и чутья. Политический дар подобен удивительному и непостижимому таланту, который отличает гениев шахматных этюдов.

Качинские с волчьим аппетитом набросились на власть, но до сих пор их деятельность ограничивается тем, что происходит в сейме и вокруг него, внутри политической камарильи, ко всему прочему рассорившейся. Боюсь, что кусок, который они отхватили от пирога власти, гораздо больше, чем им под силу съесть. По счастью, экономическая жизнь государства течет своим чередом, благо у нас демократия и уже не действует типично советское правило, что все решает правительство. Принадлежность к НАТО и ЕС, в свою очередь, означает, что возможности наносить урон государству не безграничны, что мы не можем позволить себе безумства, вроде liberum veto[389].

Обычно новому правительству на первые сто дней дают кредит доверия, но теперь нападки начались сразу — в виде очень острых статей. У меня это вызывает противоречивые чувства. Пока госпожа Меркель[390] боролась за власть в Германии, большинство граждан скептически относилось к идее доверить пост канцлера даме, но сейчас ее рейтинг заметно вырос. Не то чтобы я желал резкого роста рейтинга Леха Качинского или обоих Качинских, но нам в Польше просто необходима стабилизация ситуации!

Нельзя всерьез относиться к ребячьим поступкам. Взять хотя бы такой пример: наш новый президент, говоря о разных странах, Россию упомянул в самом конце. Вряд ли он рассчитывал, что после его выступления Путин с горя покончит с собой. Отдельная проблема — энергетические основы нашей независимости. В конфликте между Россией и Украиной, правда, наступило перемирие, так что время подумать у нас есть, но проблема остается не решенной.

Ученые установили, что в Северной Африке около миллиарда лет назад появился естественный атомный реактор, который действовал в течение миллионов лет. Разумеется, при этом выделялось немалое количество энергии и излучения, но радиоактивные отходы не нанесли вреда окружающей среде. Нам не следует бояться атомной энергии, она должна стать одним из наших приоритетов, если мы не хотим, чтобы Путин снова взял нас за горло. Это важнее, чем временная угроза птичьего гриппа, который распространяют куры, а также некоторые утки^{110}.

Меня беспокоит, что страны Западной Европы воспринимают газово-энергетический кризис в отношениях России с Украиной как стихию, которая разыгралась на другом краю света. Правительство Германии заявило, что не собирается выступать в этом деле мировым судьей, но ведь значительный процент их энергетики зависит от российских поставок! А для большего нашего счастья президентский пост в США занял человек исключительно глупый. Простите, что без конца повторяюсь, но я считаю президентство Буша серьезной проблемой.

Наш народ страшно разочарован политикой и политиканством, а те, кто лезет во власть, пытаются представить отсутствие поддержки со стороны населения, попросту говоря — безразличие, как зеленую улицу для себя. Первые пятнадцать лет свободной жизни я считаю вполне благополучными и согласен с пани Хеннелевой[391], которая, полемизируя с епископом Франковским[392], защищает все, что достигнуто за эти годы, и выражает сомнение, действительно ли отец Рыдзык — единственное наше спасение. Кажется, Слонимский[393] назвал Польшу вращающейся твердыней; теперь такой крепостью стал «Тыгодник». Прежде он стоял в оппозиции к ПНР и красным, сейчас — вынужден защищать здравый смысл.

Все это похоже на известный анекдот: «А будет ли нам хорошо? — Уже было». Если бы мне было двадцать, я мог бы сказать: лет через пять-шесть станет лучше. Когда тебе восемьдесят пять, трудно так говорить. Я много раздумал о том, что мой тесть, как и мой отец, умерли в страшнейшее время, в эпоху сталинизма, без надежды на перемены. В такой период, каким был, например, Октябрь[394], когда перед Польшей открывались какие-то, пусть и неясные, перспективы, — умирать гораздо спокойнее.

Некоторые авторы писем считают, что я не только в состоянии сказать нечто разумное, но и могу перевести стрелки таким образом, чтобы наша жизнь изменилась к лучшему. Конечно, ни на что подобное я не способен, но метафора не лишена смысла. Политика немного напоминает расписание движения поездов: приоритетом для нее становится все, что можно состыковать, синхронизировать и организовать, а содержимое и вместительность товарных и пассажирских составов — вне компетенции политиков. Иными словами: убежденность во всемогуществе властителей — иллюзия, теперь гораздо более призрачная, чем во времена Римской республики, когда верховную власть осуществляли два консула, примерно как у нас сейчас, хотя наша конституция такого раздвоения не предусматривает.

Поскольку «Тыгодник повшехны» стараниями Кшиштофа Козловского[395] и Михала Зелинского[396] в предыдущем номере весьма ловко разделался с новой командой, оказавшейся у власти, я могу позволить себе не касаться событий, происходящих в Польше. Я займусь тем, о чем у нас мало говорят и пишут.

Президент Ширак[397] публично заявил, что не исключает возможности нанесения Францией ядерных ударов по государству, которое будет способствовать распространению терроризма. Это заявление страшно напугало немецкую политическую элиту. Политики по очереди рассуждали перед камерой, какая это губительная, бессмысленная и вредная концепция, и призывали, чтобы Ширака убедили от нее отказаться. Еженедельник «Шпигель» в преддверии визита Ангелы Меркель[398]во Францию уверял, что госпожа канцлер подвергнет своего коллегу суровому осуждению за эти слова. Однако госпожа Меркель, выступая вместе с Шираком, выразила ему свое одобрение, сочтя подобное заявление обоснованным.

Корень этой проблемы — как можно затормозить иранскую ядерную программу. Американцы пытались (пока безрезультатно) создать новый тип ядерных зарядов, которые помещаются на несколько метров в грунт и вызывают глубинный подземный взрыв, что позволило бы уничтожить иранские ядерные базы. Некоторые говорят, что уже в следующем году, другие — что только через два года Иран будет располагать достаточным количеством урана. С политической точки зрения атака на Иран, даже достигшая своей непосредственной цели, вызвала бы бурю на Ближнем Востоке и способствовала бы усилению антиамериканских настроений. А работы над созданием иранской атомной бомбы удалось бы приостановить лишь на некоторое время. Будь жив товарищ Сталин, он быстро навел бы там порядок; мне представляется, как по его приказу в Сибирь были бы сосланы какие-нибудь 10–15, а может, и 20 миллионов иранцев, чтобы у них мозги встали на место. Ситуация по-настоящему патовая: в голове у нынешнего президента Ирана бродят совершенно безумные идеи, он хочет уничтожить Израиль или переселить его на Аляску. К тому же самый отважный израильский стратег, Ариэль Шарон[399], тяжело болен, и хотя еще жив, но в политику уж точно не вернется. А выборы в Палестинской Автономии выиграл Хамас[400]… Интересно, что в мире все время царит нестабильность.

Может быть, поэтому на минувшей неделе меня в основном занимала грустная (по крайней мере для меня) история с утконосым китом, который по пути из Атлантики в Северное море случайно попал в воды Темзы и доплыл аж до Лондона, шестьдесят километров от устья! Англичане предпринимали грандиозные усилия, чтобы спасти его, а огромные толпы зевак глазели на это с берегов и мостов. Не слишком большого (разумеется, по сравнению с другими китами), шестиметрового кита, который весил около шести тонн (столько же, сколько весят слоны!), с помощью понтонов подняли на палубу корабля, который направился в сторону моря, потому что само животное было не в состоянии вернуться обратно. Впрочем, кит был болен, ранен и истекал кровью. По оценкам бригады медиков и ветеринаров, его шансы выжить равнялись 50 процентам, но почти в самом конце пути кит все-таки умер. Наблюдение по немецкому телевидению за развитием этой истории полностью вышибло у меня из головы наши польские политические перипетии: захваченный судьбой кита, я не успевал отслеживать, что происходит в Польше.

Однако вернемся к политике: мне очень нравится стиль руководства госпожи Меркель. Вместо того чтобы плестись в хвосте немецких дел, она проявляет инициативу, и остается только молиться о том, чтобы во главе нашей страны оказался бы кто-то, столь же разумный. К сожалению, с этим дела у нас обстоят не слишком хорошо. Я был не самого худшего мнения о новом премьере, но на него продолжают вешать всех собак. Боюсь, братьев Качинских[401] — или по крайней мере Ярослава — погубит жажда власти. Слишком мало сейчас говорится о важнейших вещах — таких, как диверсификация источников энергии, — все заняты сиюминутными политическими играми. Радек Сикорский[402] посулил резко повысить уровень модернизации наших вооруженных сил, однако он хочет осуществить это за счет средств из бюджета. Из этой затеи ничего не выйдет; в лучшем случае удастся прикупить два-три суперсовременных самолета и, возможно, еще какую-нибудь канонерку.

Когда зимними вечерами мы заканчиваем ужинать, жена и ее сестра рассказывают, что творилось во время войны в имениях, где они провели детство: в Ягельнице у Ланцкоронских, потом в Кавенчинах, где их отец арендовал землю, и, наконец, в Гайке, в поместье у дедушки и бабушки, руины которого находятся сейчас под толщей воды Добжицкого залива. Мне кажется удивительным, что в Польше до сих пор не было опубликовано (хотя, может, я ошибаюсь?) солидное исследование под названием «Гибель польского крестьянства после 1945 года». Ведь с каждым годом все меньше людей, испытавших это на собственной шкуре! Мои знания элементарны и отрывочны, однако я понимаю, что потери были страшными. Может быть, при новой власти кто-нибудь подготовит подобный труд?

Когда я написал о вновь возникшей ядерной угрозе, один из читателей прислал мне письмо, в котором пишет, что атомная война невозможна, поскольку это означало бы конец цивилизации, а следовательно, никто не отважится ее начать. Именно в это время госпожа Меркель поддержала в Париже президента Ширака… У Буша мало сил, он растратил их, неизвестно зачем выслав войска в Ирак. К тому же вновь объявился Бен Ладен, которого несколько раз уже успели похоронить. Давать прогнозы, как будут развиваться события — дело необычайно трудное; лучше уж заниматься только китами.

Я хотел написать о неприятностях, которыми чреваты наметившиеся в последнее время в Польше крайне правые тенденции, но вдруг получил пятьдесят два сообщения российских пользователей Интернета, которым один тамошний портал предложил задавать мне вопросы[403].

Трудно на это не отреагировать, тем более что авторы — люди в основном молодые, лет двадцати с небольшим. Меня совершенно ошеломил град похвал, хоть я и догадываюсь, что эти высказывания были выловлены из гораздо большего числа вопросов. Я узнал, что мои книги считаются в России «культовыми», а мои российские читатели просто в восторге от того, что я такой, какой есть. Сплошные дифирамбы и панегирики. Положение немного неловкое, тем более что не такой уж я замечательный, как им кажется. Кроме того, я не люблю, когда меня слишком хвалят, и охотнее всего признал бы большую часть этих похвал недействительными.

«Пан Станислав! Не может быть, что это происходит со мной!!! Никогда не думал даже в фантазиях своих, что Вам можно будет задать вопрос!!!» — восклицает в экстазе Андрей. «Книги с Вашими произведениями уже затерла до дыр, — признается двадцатитрехлетняя Маша. — Короче, спасибо без всяких вопросов». «Фотографию на фоне вашего дома в Кракове храню как реликвию», — пишет Сергей. И еще одно высказывание: «Я Вас люблю с первой прочитанной мной в юности сказки роботов и до конца моих дней, и никаких вопросов. Всегда и во всем Ваш».

«Я действительно благодарю Бога за то, что есть Интернет, и я имею возможность задать вопрос человеку, книгами которого зачитывалась с детства!» — пишет Ангелина и тут же спрашивает, что такое сепульки, появляющиеся в одном из путешествий Ийона Тихого. Не она одна — этим интересуется и Андрей Бовыкин: «Всю жизнь, с самого детства, меня занимает один вопрос: что же такое сепульки и в чем заключается их порносферичность?» А чтоб им пусто было! Я и сам понятия не имею!

Есть и вопросы чисто предметные — например, знаком ли я с творчеством молодых российских писателей-фантастов. Мне очень жаль, но я их просто-напросто не читаю — я очень давно перестал читать научную фантастику. Дмитрий хотел бы узнать, как я отношусь к творчеству братьев Стругацких. Что ж, думаю, это уже история, хотя история прекрасная. Еще кто-то сообщает мне, что в московской квартире Владимира Высоцкого находится экземпляр моих «Сказок роботов» с посвящением: «Володе. Март 1965» — и спрашивает о моей встрече с Высоцким, который тогда был еще не слишком популярен. Я не очень хорошо помню эту встречу, но припоминаю, что он спел мне «Песню о нейтральной полосе». Я относился к нему с уважением, независимо от того, насколько он был знаменит. Поэтому, когда он умер, меня не удивило, что русская молодежь ломала над его могилой гитары.

«Должно ли человечество пытаться узнать правду о существовании жизни после смерти? Верите ли вы в такую жизнь сами, верите ли в то, что она вечна?» Что ж, на такие вопросы я не отвечаю. Еще один пользователь Интернета сначала восклицает: «Боже!!!! Я не могу поверить!!! ИноСМИ все же смогли уговорить Вас ответить на вопросы посетителей сайта», — после чего цитирует мое высказывание о том, что мир нужно менять, иначе он неконтролируемым образом начнет изменять нас самих. В заключение автор дает к этим словам свой собственный комментарий: «Не буду отвечать за весь мир, но меня Вы изменили — это точно. В лучшую сторону, конечно!»

«Каково сейчас Ваше мнение о войне в Ираке? Из уважаемых мной людей в поддержку войны выступали только Вы», — пишет Михаил Голубев. Не буду скрывать, что решение Буша кажется мне сегодня серьезной ошибкой. «Лично для Вас Львов — польский город или украинский?» — спрашивает Алексей. Я, к сожалению, тут необъективен. Конечно, я понимаю позицию украинцев, но мне трудно отказаться от Львова, который был и останется моим городом. Журналистка, беседовавшая со мной в декабре о моих львовских воспоминаниях, поехала во Львов и прислала мне оттуда множество фотографий. Вчера я рассматривал их до потери сознания.

«Ощущаете ли Вы себя на склоне лет по-прежнему поляком?» — спрашивает (провокационно, как он сам признается) Сергей Цедрик. А кем же еще я могу себя ощущать, черт возьми?! «Что для Вас Польша?» Что ж, Польша — это место, с которым связана моя судьба. И хотя иногда я думаю, что охотно бы отсюда уехал, найти сегодня в мире более безопасное место вовсе не так легко. «Ваши книжки так не похожи на то, что ассоциируется у меня с польской культурой и польским обществом… Что-то в них… инопланетянское…» — пишет тот же автор. Не знаю… Во всяком случае, это получилось у меня неумышленно.

«Я начал вас читать примерно с тех пор, как научился читать вообще. В 6 лет я в первый раз прочитал «Солярис», и сейчас мои дети читают его тоже. И они четко отличают бессмысленные произведения от тех, где надо думать». Неужели человек, читающий «Солярис» в шесть лет, может в этой книге хоть что-то понять? Не знаю, но меня трогает непосредственность и искренность автора.

А вот высказывание, которое мне особенно понравилось: «Уважаемый господин Лем! — пишет Иван. — К сожалению, в отличие от большинства написавших Вам вопросы, я не прочитал еще ни одной Вашей книги. Но моя тетя — Ваш горячий поклонник». И эта тетя, у которой нет доступа в Интернет, хочет узнать, каково будущее современного общества всеобщего потребительства. Предполагать, что у меня есть какие-то необычайные сведения на этот счет, и несколько забавно, и трогательно.

«Обязательно ли человечеству чего-нибудь бояться, чтобы стать единым?» — спрашивает Дмитрий Комиссаров из Оренбурга. Это трудный вопрос. В последнее время, после публикации рядом европейских газет карикатур на пророка Магомета, мы стали свидетелями взрыва арабского цунами. С одной стороны, я считаю, что не следует нарушать чужие иерархии ценностей — в данном случае ценностей религиозных. Но, с другой стороны, нельзя поддаваться диктату насилия. Только один человек в мире может быть доволен — это профессор Сэмюэль Хантингтон[404], предсказывавший столкновение цивилизаций.

Когда раз в две недели фельетоны Станислава Лема появлялись на последней странице «Тыгодника повшехного», большинство читателей начинали чтение именно с них. Первый из опубликованных в этой книге текстов относится к концу мая 2004 года, последний был написан в феврале 2006-го, а точнее — в четверг, 9 февраля. На следующий день Лем попал в больницу, из которой уже не вышел.

Сейчас эти фельетоны складываются в необыкновенную хронику двух минувших лет. Ее ведет наблюдатель, который, уже практически не покидая свой дом на краковских Клинах, внимательно, а порой с почти юношеским волнением следит за судьбами мира. Окруженный кипами журналов на разных языках, он продолжает жадно схватывать все новое и эмоционально реагировать на происходящее — особенно на ничтожество и глупость современных политиков, на отсутствие у них провидения, на игнорирование угроз, маячащих на горизонте. А таких угроз, по мнению Лема, очень много: начиная с терроризма, принимающего сейчас все новые обличья, и ближневосточного котла, под которым кто-то продолжает разжигать огонь, — и заканчивая будущим политическим курсом Польши. Несколько раз он возвращается к теме «нового Рапалльского договора» («Рапалло остается символом и сигналом, что, если за нашей спиной заключаются какие-то немецко-российские соглашения, поляки вправе почуять запах гари»), а также нашей энергетической зависимости от России.

Писатель очень радикален в своих суждениях: «Из нашей политической элиты я не доверяю абсолютно никому /…/ левые полностью себя скомпрометировали, а правые, к сожалению, несколько имбецильны». После прошлогодних выборов он пишет «Сам я, руководствуясь здравым смыслом, проголосовал за «Гражданскую платформу» и Туска, но в глубине души, тем не менее, мечтаю о том, чтобы смести со сцены всю польскую политическую элиту». Среди мировых лидеров он также не находит персонажей, достойных уважения, а уж больше всего достается Бушу-младшему…

Времена трудные: война в Ираке, «оранжевая революция» на Украине, выборы в Германии и Польше. А еще стихийные бедствия, показывающие «уязвимость нашей земной цивилизации»: цунами, опустошившее побережья Шри-Ланки, Таиланда и Суматры, ураган «Катрина», разрушивший Новый Орлеан… «Основы мира сотрясаются, и неизвестно, появится ли из личинки «дневная бабочка» или скорее «совка ночная», как когда-то писал Мицкевич». К тому же уходят последние непререкаемые авторитеты. «Уход из жизни Милоша был равносилен тому, как если бы обрушился Гевонт», — пишет Лем. А после смерти Иоанна Павла II, он, хоть и ворчит на «гейзеры апологетики», тем не менее отдает дань уважения Папе Римскому, сравнивая его трагическую кончину на глазах всего мира с кончиной Христа.

Фельетоны Станислава Лема не относятся к политической публицистике: это скорее попытка поставить диагноз миру во всей его сложности, это переплетение различных тем, сочетание которых часто удивляет, однако всегда оправданно. Это также дневник читателя. Круг чтения Лема необыкновенно широк — от уже упомянутых ежедневных газет, политической и научной периодики вроде «Нью сайентист» или «Форин афферс» до художественной литературы: среди прочих — книг Андруховича, Фейбера и Уэльбека, а также представителей самого младшего поколения польских писателей. Относясь с благосклонностью к авторам, публикующимся, например, в журнале «Лампа» — что является скорее исключением для писателей его поколения! — Лем обеспокоен картиной действительности, изображенной в их произведениях. По прочтении «Павлина королевы» Дороты Масловской он пишет: «Вещь интересная: большой талант, незаурядный ум, но при этом возникает впечатление, словно вы пытаетесь на моторной лодке плыть по сточной канаве. Мотор ревет на полных оборотах, но вокруг грязь, мерзость, вы еле пробираетесь через все это: ведь мир, столь блестяще описанный Масловской, — страшное болото». Среди этого переплетения одна из линий сегодня, после смерти автора, стала особенно заметной. Это линия подведения жизненных итогов, составления — как будто мимоходом — окончательного баланса. «Vita nostra brevis est… но оказывается, что в нашу короткую жизнь можно уместить огромное количество переменчивых событий и переживаний, а также ненужных и вредных режимов, которые распадаются в прах и неизвестно, зачем они вообще возникали». «Можно лишь позавидовать людям, которых танк истории не смял на середине их жизненного пути».

Мы найдем много подобных цитат; на страницах книги также многократно упоминается родной город писателя — Львов. А появление новых переводов произведений Лема во все более экзотических странах заставляет автора взирать на свой обширный творческий багаж не без меланхолического изумления. «Я не испытываю особого пиетета перед собственным творчеством — скорее удивление, что мои книжки дошли так далеко: до Китая, Японии, Тайваня. /…/ Надо обладать определенной скромностью — вот самый здравый урок, который можно извлечь из более чем шестидесятилетней писательской карьеры».

Судьбе было угодно, чтобы в последнем фельетоне фигурировали российские пользователи Интернета, которые по приглашению одного из интернет-порталов задавали свои вопросы Станиславу Лему. Большинство, однако, вместо того, чтоб задавать вопросы — выражало благодарность. Один из них, перефразируя слова самого писателя о том, что надо изменять мир, пока он не начал менять тебя так, что ты уже не сможешь на это повлиять, написал: «Не буду отвечать за весь мир, но меня Вы изменили — это точно!» Думаю, что многие из нас могли бы подписаться под этими словами.

Гедройц Ежи (1906–2000) — польский публицист и политик, основатель и бессменный главный редактор парижского польскоязычного ежемесячника «Культура» (1947–2000) и издательства «Институт литерацки».

Леппер Анджей Збигнев (р. 1954) — политик правого толка, основатель и лидер партии «Самооборона», бывший вице-спикер сейма, бывший министр сельского хозяйства, с мая 2005 по июль 2007 г. (с перерывами) — вице-премьер. В 1995, 2000 и 2005 гг. баллотировался в президенты. Придерживается умеренных социалистических требований, широко использует популистские лозунги; получил известность благодаря организованным им скандальным акциям гражданского неповиновения и радикальным высказываниям в адрес своих оппонентов.

16 апреля 1922 г. во время Генуэзской конференции в Рапалло (Италия) был заключен российско-германский сепаратный договор об отказе от взаимных претензий, о выплате репараций и восстановлении дипломатических и торговых отношений; Германия и Россия (далее — Советский Союз) договорились также о военном сотрудничестве.

Локарнские международные договоры о гарантии западных границ Германии и арбитраже были парафированы на Локарнской конференции 16 октября и подписаны в Лондоне 1 декабря 1925 г.

Пилсудский Юзеф (1867–1935) — государственный и политический деятель, первый глава возрожденного в 1918 г. польского государства, основатель польской армии.

Нарутович Габриэль (1865–1922) — первый президент Польши, занимал пост всего 5 дней, с 11 декабря (избран 9-го) по 16 декабря 1922 года. До того был министром общественных работ, затем иностранных дел. Избран на пост президента республики сеймом, после чего ему передал власть глава государства, маршал Юзеф Пилсудский. 16 декабря новоизбранный президент был застрелен на художественной выставке в Варшаве экстремистом Элигиушем Невядомским. Гибель Нарутовича усилила политическую нестабильность в стране.

Невядомский Элигиуш (1869–1923) — художник, фанатичный сторонник крайне правой Национал-демократической партии. Выступая против политического курса Пилсудского и Нарутовича, убил последнего, за что был расстрелян.

Масарик Томаш (1850–1937) — президент Чехословакии в 1918–1935 гг.

Бенеш Эдвард (1884–1948) — президент Чехословакии в 1935–1948 гг.

«Самооборона» — националистическая партия, основана в 1992 г. на базе Профсоюза работников сельского хозяйства.

Милош Чеслав (1911–2004) — польский поэт, прозаик, эссеист, лауреат Нобелевской премии по литературе (1980 г.).

Герек Эдвард (1913–2001) — первый секретарь ЦК Польской объединенной рабочей партии в 1970–1980 гг. Начало его руководства было отмечено потребительской лихорадкой в Польше и резким повышением уровня жизни населения страны.

Осадчук Богдан (р. 1920 г.) — украинский эмигрантский журналист и историк, многолетний сотрудник парижской «Культуры».

Бандера Степан (1909–1959) — лидер украинских националистов, глава революционной Организации украинских националистов (ОУН). Мельник Андрей (1890–1964) — украинский политический и военный деятель пронемецкой ориентации, один из лидеров ОУН, соперник С. Бандеры. Петлюра Симон (1879–1926) — украинский политический и революционный деятель, глава Директории Украинской Народной республики (1919–1920 гг.)

Политическая концепция Пилсудского предусматривала создание на территориях прежней Речи Посполитой польско-литовско-белорусско-украинской федерации «Междуморье». С целью ее реализации весной 1920 г. в ходе советско-польской войны Пилсудский, заключив союз с С. Петлюрой, начал наступление на Киев и вытеснил из него Красную Армию. В результате дальнейших военных действий и подписания в Риге 12 октября 1920 г. мирного договора с РСФСР эта концепция потерпела крах, т. к. договор предусматривал раздел белорусских и украинских земель между Польшей и Советской Россией.

Штреземан Густав (1878–1929) — министр иностранных дел Германии в 1923–1929 гг., канцлер в 1923 г.

Штайнбах Эрика (р. 1943 г. в Польше) — немецкий политик, депутат бундестага от Христианско-демократического союза, член парламентского комитета Германии по правам человека, с 1998 г. — глава «Союза изгнанных», объединяющего всех граждан Германии, которые проживали на территории нынешних Польши и Чехии и были вынуждены покинуть свои родные места после Второй мировой войны. В 2003 г. официально потребовала от Польши принести извинения за депортацию немцев и построить во Вроцлаве (Бреслау) «Мемориал в память ссыльных».

«Впрост» — современный польский еженедельник право-либеральной направленности.

Брандт Вилли (1913–1992) — канцлер ФРГ (1969–1974).

В феврале 1991 г. лидеры Венгрии, Польши и Чехословакии в политических целях (для ускорения ликвидации «организаций прежней эпохи» — Варшавского договора и Совета экономической взаимопомощи, — взаимного сотрудничества в военной области и проведения общей политической линии в отношении Запада) объединились в так называемую Вышеградскую группу.

Ширак Жак (р. 1932) — президент Франции (1995–2007).

Шредер Герхард Фриц Курт (р. 1944) — лидер Социал-демократической партии Германии, федеральный канцлер ФРГ (1998–2005).

Керри Джон (р. 1943) — американский сенатор, кандидат в президенты США от Демократической партии на выборах 2004 г.

«Тыгодник повшехны» — польский католический еженедельник, придерживающийся либеральных позиций.

Леппер Анджей — см. примеч. [2].

Рапалло — см. примеч. [3].

Штайнбах Эрика — см. примеч. [16].

Штойбер Эдмунд Рюдигер (р. 1941) — германский политик, бывший председатель Христианско-социального союза (ХСС) и премьер-министр Баварии (1993–2007).

«Лига польских семей» — ультраправая консервативная национал-католическая партия.

«Самооборона» — см. примеч. [9].

Независимый самоуправляемый профсоюз «Солидарность» — общепольская общественная организация, созданная в период массовых забастовок (1980 г.) с целью защиты прав рабочих. До 1989 г. — центр массового движения сопротивления коммунистическим властям Народной Польши. На первых свободных парламентских выборах в июне 1989 г. «Солидарность» добилась впечатляющих успехов и к концу августа сформировала правительственную коалицию. В декабре 1989 г. лидер «Солидарности» Лех Валенса был избран президентом Польши.

«Газета выборча» — одна из наиболее популярных ежедневных газет Польши лево-центристской ориентации.

Меркель Ангела (р. 1954) — с 2005 г. федеральный канцлер Германии от Христианско-демократического союза (ХДС). Ранее возглавляла фракцию ХДС и Христианско-социального союза (ХСС) в бундестаге (2002–2005), с 1998 г. председатель ХДС.

Штойбер Эдмунд — см. примеч. [27].

Сорос Джордж (р. 1930) — финансист и филантроп, основатель благотворительного фонда «Открытое общество», инициирующего и поддерживающего программы, способствующие развитию идей и механизмов открытого общества в посткоммунистическом мире.

Помяновский Ежи (р. 1921) — прозаик, эссеист, специалист по истории Восточной Европы, театральный критик, сценарист, переводчик русской литературы, главный редактор русскоязычного журнала «Новая Польша» (издается с 1994 г.). В 2004 г. выпустил книгу «К Востоку от Запада» (рус. пер. 2006).

Керри Джон — см. примеч. [22].

«Самооборона» — см. примеч. [9].

«Лига польских семей» — см. примеч. [28].

Дунин-Вонсович Павел (р. 1967) — публицист, критик, главный редактор ежемесячника «Лампа», основатель издательства «Лампа и искра Божья».

«Русско-польская война под бело-красным флагом» — дебютный роман Дороты Масловской (р. 1983) пользуется огромным успехом в Польше; переведен на многие языки, в том числе и на русский (издательство «Иностранка», М. 2005).

Твардовский Ян (1915–2006) — поэт, католический священник. В годы Второй мировой войны был солдатом Армии Крайовой, участником Варшавского восстания. В 1947 г. окончил Варшавский университет и духовную семинарию. Его стихи переведены на многие языки мира.

Милош Чеслав — см. примеч. [10].

Стасюк Анджей (р. 1960) — поэт, прозаик, эссеист, драматург; речь идет о книге «Бабадаг», где описано его путешествие по странам Центрально-Восточной Европы.

Токарчук Ольга (р. 1962) — прозаик, поэт, эссеист, лауреат многих литературных премий, широко известная в Польше и за рубежом. На русском языке изданы: «Путь людей Книги» (2002, ACT), «Правек и другие времена» (2004, НЛО), «Дом дневной, дом ночной» (2005, ACT), «Игра на нескольких барабанах» (2006, НЛО), «Последние истории» (2006, НЛО).

Леппер Анджей — см. примеч. [2].

«Без догмата» — независимый культурно-политический журнал атеистической направленности.

Черная каменица — здание во Львове, построенное в 1577 г. архитектором П. Красовским; образец жилой ренессансной архитектуры.

Рацлавицкая панорама — панорама, представляющая битву под Рацлавицами (1794), где в ходе восстания Костюшко польские войска одержали победу над русскими. Является одной из достопримечательностей Вроцлава.

Пясецкий Болеслав (1915–1979) — политик, юрист, офицер, основатель псевдокатолической организации «Пакс», осуществлявшей связь между коммунистическими властями и Церковью.

Речь идет о монументе в нынешнем Студенческом парке (Вулецкие холмы) в память о массовом убийстве представителей польской интеллигенции Львова (приблизительно 45 польских ученых и преподавателей, в основном Львовского университета, и членов их семей) немецкими оккупационными войсками.

Имеется в виду ввод советских войск в Польшу 17 сентября 1939 г., когда страна была уже фактически оккупирована Гитлером. Советское правительство объясняло свои действия необходимостью обеспечить безопасность украинцев и белорусов, населяющих эти земли. Современная польская историография рассматривает это событие как совместную агрессию СССР и Германии.

III Речь Посполитая — закрепленное в Конституции после политического перелома 1989 г. определение польского государства; официальное название — Республика Польша.

Коль Гельмут (р. 1930) — канцлер Федеративной Республики Германии (1982–1998).

Мазовецкий Тадеуш (р. 1927) — польский общественный деятель и политик, создатель и глава Демократической унии и Унии свободы, первый посткоммунистический премьер Польши (1989–1991).

Кшижовая — небольшая деревня в Нижней Силезии, ставшая местом международных встреч. В 1989 г., в частности, там состоялась встреча Гельмута Коля с Тадеушем Мазовецким.

Шредер Герхард — см. примеч. [21].

«Прусская опека» — общественная организация, созданная в Дюссельдорфе в 2000 г. группой немцев, выселенных с нынешних западно-польских земель в результате пересмотра границ после Второй мировой войны и передачи Польше части территории Восточной Германии; цель организации — «возвращение имущества, противоправно конфискованного государствами, изгнавшими немцев из восточных областей»; известна также под названием «Прусское попечительство».

Буяк Адам — известный польский фотограф, лауреат 60 престижных государственных премий, член Королевского общества фотографов Великобритании.

Пантеон польских солдат на Центральном кладбище Львова, погибших в украинско-польскую войну 1919–1920 гг. «Орлятами» в Польше называют павших воинов. Впервые кладбище было открыто в 1939 г., затем при советской власти закрыто. Вопрос о его открытии долго дискутировался с нынешним украинским правительством. См. также примеч. [229], [230].

Штауффенберг Клаус Шенк граф фон (1907–1944) — офицер вермахта, полковник, связанный с антинацистской группой «Крест Крейсау» (немецкое название Кшижовой) и движением сопротивления, один из основных участников группы заговорщиков, спланировавших и осуществивших покушение на Адольфа Гитлера 20 июля 1944 г.

Варшавское восстание (1 августа — 2 октября 1944 г.) — антифашистское вооруженное выступление против немецко-фашистских оккупантов, организованное командованием Армии Крайовой. В ходе восстания погибли около 200 тысяч человек, практически полностью был разрушен город.

Армия Крайова (АК) — подпольная военная организация, подчинявшаяся лондонскому эмигрантскому правительству, созданная для борьбы с немцами на территории оккупированной Польши.

Окенче — район Варшавы, в котором расположен аэродром.

В январе 1941 г. с целью захвата острова Крит туда был высажен парашютный десант под командованием генерал-полковника ВВС Курта Штудента (1890–1978).

Берлинг Зигмунт Генрик (1896–1980) — польский военный деятель, генерал. С июля 1944 г. командующий созданной в СССР (1943 г.) 1-й армией Войска Польского. В октябре 1944 г., после неудачной попытки форсировать Вислу (были понесены большие потери), Берлинг был отозван из армии и направлен в Москву.

1 сентября 1939 г. войска Третьего рейха вторглись на территорию Польши. 17 сентября в Польшу вторглась с востока Красная Армия. На территориях, захваченных Советским Союзом, проживало 5 млн. этнических поляков, из которых 1,5 млн в 1939–1941 гг. были депортированы в Казахстан и Сибирь. 30 июля 1941 г. СССР признал польское лондонское правительство в изгнании. На советской территории в 1942 г. из польских граждан были сформированы подчиненные ему войска, частично (армия Андерса) выведенные из СССР и впоследствии отличившиеся в боях в Италии. 25 апреля 1943 г. СССР порвал отношения с лондонским правительством, после чего Сталин создал из оставшихся в СССР польских граждан целиком подчиненное ему воинское формирование — 1-ю Пехотную Дивизию Войска Польского имени Тадеуша Костюшко под командованием дезертировавшего из армии Андерса и за это приговоренного польским судом к смерти Зигмунта Берлинга.

Сомосьерра — перевал в горах Сьерра-де-Гвадаррама, где в 1808 г. успешная атака польского уланского полка, входившего в состав французской армии, открыла Наполеону путь на Мадрид.

Бачинский Кшиштоф Камиль (1921–1944) — поэт, автор сборников «Замурованный эхом», «Две любви»; с 1943 г. в Армии Крайовой, участник Варшавского восстания.

Пигонь Станислав (1885–1968) — историк польской литературы, издатель, педагог.

Бах-Зелевски Эрих фон дем (1899–1972) — генерал войск СС; в 1943 г. был назначен ответственным за разработку и осуществление специального задания по уничтожению польских партизан; принимал самое активное участие в подавлении Варшавского восстания.

Дунин-Вонсович Павел — см. примеч. [39].

Бур-Коморовский Тадеуш (1895–1966) — польский генерал, руководивший Армией Крайовой; 1 августа 1944 г., при подходе Красной Армии к Варшаве, отдал приказ о начале восстания, которое и возглавил.

Каминский Бронислав (1899–1944) — нацистский коллаборационист, бригаденфюрер СС, создатель и руководитель Русской освободительной народной армии (РОНА).

Дирлевангер Оскар (1895–1945) — оберфюрер СС, руководитель бригады по борьбе с партизанами в Польше, куда набирали военнослужащих всех родов войск, совершивших уголовные преступления; бригада принимала участие в подавлении Варшавского восстания.

Штайнбах Эрика — см. примеч. [16].

Бартошевский Владислав (р. 1922) — историк, публицист, общественный и политический деятель; узник Освенцима (1940–1941), участник Варшавского восстания; после войны шесть лет провел в тюрьме в Народной Польше; посол в Австрии (1990–1995); министр иностранных дел (2000–2001); председатель польского ПЕН-клуба.

Помяновский Ежи — см. примеч. [35].

Милош Чеслав — см. примеч. [10].

II Речь Посполитая — название возрожденного в 1918 г. независимого польского государства (1918–1939), подчеркивающее связь с I Речью Посполитой (1454–1795).

«Литературные кладовые» — цикл статей-воспоминаний Милоша.

Сам Станислав Лем в этом повторил Чеслава Милоша: до последних дней (ум. 27.03.2006 г.) он раз в две недели публиковал в том же еженедельнике свои тексты на различные темы, собранные в этой книге.

Имеется в виду книга Марека Хласко «Красивые, двадцатилетние», название которой вошло в обиход как определение поколения 30-х гг. рождения.

Лехонь Ян (1899–1956) — знаменитый польский поэт, литературный и театральный критик; с 1930 г. жил за пределами Польши; покончил жизнь самоубийством в Нью-Йорке.

Гедройц Ежи — см. примеч. [1].

Ас-Садр Муктада (р. 1973) — радикальный лидер иракских шиитов, предводитель шиитской полувоенной организации «Армия Махди».

Керри Джон — см. примеч. [22].

Шарон Ариэль (р. 1928) — израильский военный, политический и государственный деятель, премьер-министр Израиля (2001–2006).

Белька Марек (р. 1953) — премьер-министр Польши (2.05.2004—19.10.2005); входил в ближайшее окружение президента А. Квасьневского.

Херберт Збигнев (1924–1988) — один из крупнейших польских поэтов второй половины XX в., драматург, эссеист. Интеллектуально-философская лирика («поэзия исторической иронии», по выражению Ч. Милоша) и культурологическая эссеистика Херберта переведены на многие языки мира. Лем отсылает к его стихотворению «Могущество вкуса», где речь идет о том, что ряд писателей отвергли предписания социалистического реализма, предпочитая писать «в стол»:

«Силы характера не требовалось вовсе

Была у нас малость необходимой отваги

Но, в сущности, это было дело вкуса

Да, вкуса,

Который велит нам выйти с брезгливой гримасой, с усмешкой

Пусть даже за это упадет голова, бесценная капитель тела».

(Пер. В. Британишского, цит. по: Збигнев Херберт, «Стихотворения». Изд-во «Алетея», СПб, 2004, с. 146).

Пилсудский Юзеф — см. примеч. [4].

Эндеки (сокращенное от начальных букв польского «Narodowa Demokracja» — «Национальная Демократия») — обиходное название связанных идейно националистических организаций — «Польская лига» (1887–1893), «Национальная лига» (1893–1928), «Союз польской молодежи» («ЗЕТ», 1887–1918, с перерывами), «Национально-демократическая партия» (1897–1945), отдельных эмигрантских группировок (после 1945).

Мерошевский Юлиуш (1906–1976) — журналист, политический публицист, писатель. Во время Второй мировой войны эмигрировал в Великобританию. Был сторонником примирения Польши с народами Украины, Белоруссии и Литвы, а также объединения стран Восточной Европы в рамках противостояния советской угрозе.

Гедройц Ежи — см. примеч. [1].

Белорусско-польско-украинская федерация — см. примеч. [14].

Помяновский Ежи — см. примеч. [35].

Шредер Герхард — см. примеч. [21].

«Прусская опека» — см. примеч. [57].

Меркель Ангела — см. примеч. [32].

Шредер Герхард — см. примеч. [21].

Керри Джон — см. примеч. [22].

Чейни Ричард (Дик) Брюс (р. 1941) — американский политик, вице-президент США, работал в администрации нескольких президентов США.

Рамсфелд Дональд (р. 1932) — политический и государственный деятель, министр обороны США (1975–1977 и 2001–2006).

Ас-Садр Муктада — см. примеч. [85].

После смерти Чеслава Милоша (см. примеч. [10]) в его адрес были высказаны обвинения в том, что он занимал антипольскую и антикатолическую позицию (в основном эти обвинения прозвучали из уст людей, связанных с католической радиостанцией «Радио Мария» и газетой «Наш дзенник»); в защиту чести поэта выступили многочисленные представители польских литературных кругов и СМИ.

Норвид Циприан Камиль (1821–1883) — польский поэт, драматург, прозаик, живописец.

Словацкий Юлиуш (1809–1849) — знаменитый польский поэт, один из самых ярких представителей эпохи Романтизма.

Костел св. Михаила и прилегающий к нему монастырь монашеского ордена св. Павла в Кракове, на ул. Скалечной, 15, в просторечии называемый Скалкой. С 1880 г. — усыпальница выдающихся личностей; там же в 2004 г. похоронен Чеслав Милош.

Хвин Стефан (p. 1949) — польский прозаик, эссеист.

Мосцицкий Игнатий (1867–1946) — президент Польши в 1926–1939 гг., ученый-химик, изобретатель, создатель польской химической промышленности.

Валенса Лex (р. 1943) — политический деятель, активист и защитник прав человека, лидер независимого профсоюза «Солидарность» (см. примеч. [30]). Лауреат Нобелевской премии мира (1983), президент Польши (1990–1995).

Роснер Анджей (р. 1949) — историк, директор издательства «Роснер и компаньоны».

Филипович Корнель (1913–1990) — прозаик, мастер короткой прозы.

Куронь Яцек Ян (1934–2004) — один из лидеров демократической оппозиции в ПНР, общественный и политический деятель, педагог, историк.

В 1968 г. власти ПНР развязали в стране антисемитскую кампанию.

Моська — уменьшительное (здесь с уничижительным оттенком) от еврейского имени Моисей (польск. Mosze, Mojżesz). Моше Даян (1915–1981) — израильский военный и политический деятель; министр обороны Израиля в 1967–1974 гг.

Керри Джон — см. примеч. [22].

Клинтон Билл (р. 1946) — 42-й президент США (1993–2001).

Рапалло — см. примеч. [3].

Гедройц Ежи — см. примеч. [1].

Пилсудский Юзеф — см. примеч. [4].

II Речь Посполитая — см. примеч. [79].

Грохоля Катажина (р. 1957) — писательница и журналистка, автор популярных повестей и рассказов, многие из которых переведены на русский язык.

Щепанский Ян Юзеф (1919–2003) — писатель, журналист, эссеист, переводчик с английского. Был членом правления ПЕН-клуба и председателем Союза польских писателей.

Скальмовский Войцех (р. 1933) — ориенталист, профессор иранистики (с 1968 г. в эмиграции).

Мрожек Славомир (р. 1930) — драматург, прозаик, эссеист.

Терлецкий Владислав (1933–1999) — писатель, сценарист, автор исторических произведений, связанных, в частности, с национально-освободительным восстанием 1863 г.

Голубев Антоний (1907–1979) — историк, писатель, католический публицист, автор четырехтомной исторической эпопеи «Болеслав Храбрый».

Малевская Ханна (1911–1983) — писательница, автор исторических романов.

Блонский Ян (р. 1931) — историк литературы, литературный критик, переводчик, профессор Ягеллонского университета.

Яжембский Ежи (р. 1947) — писатель, историк-литературовед, критик, редактор собрания сочинений С. Лема.

Фукуяма Фрэнсис (р. 1952) — известный американский социолог, футуролог, автор бестселлера «Конец истории и последний человек» (2004).

Яньон Мария (р. 1926) — историк литературы, литературный критик, специалист по польскому и европейскому романтизму, автор многих книг.

Гомбрович Витольд (1904–1969) — всемирно известный писатель: прозаик, драматург, эссеист; большинство его произведений гротескны и высмеивают стереотипы польского традиционного историко-национального сознания.

Коц Адам (1891–1969) — политик, депутат, полковник, участник боев за независимость Польши в Первой мировой войне и советско-польской войне 1919–1920 гг. 1 марта 1937 г. основал «Лагерь национального единения», который обвиняли в антисемитизме, национализме и фашистских тенденциях.

Мосцицкий Игнатий — см. примеч. [109].

Рыдз-Смиглы Эдвард (1886–1941) — военачальник, верховный главнокомандующий польской армии в войне 1939 г.

Дмовский Роман (1864–1939) — политик, публицист, министр иностранных дел, главный идеолог польского национализма. Считал, что независимость Польши возможна в союзе с Россией и странами Антанты.

Гедройц Ежи — см. примеч. [1].

Гертых Роман (р. 1971) — один из лидеров католической праворадикальной партии «Лига польских семей», бывший вице-премьер и министр образования (2006–2007).

Цитата из стихотворения Ю. Словацкого (см. примеч. [106]) «Гроб Агамемнона» (отрывок из поэмы «Путешествие на восток»). Перевод Б. Пастернака.

Масловская Дорота — польская писательница, см. примеч. [40].

Дунин-Вонсович Павел — см. примеч. [39].

Керри Джон — см. примеч. [22].

Янковский Генрик (р. 1936) — активный деятель «Солидарности», католический священник, настоятель церкви Св. Бригиды в Гданьске. В последние годы приобрел скандальную известность благодаря своим ультрашовинистическим выступлениям.

АЭС «Жарновец» — атомная электростанция, строившаяся в 1982–1990 гг. в поселке Жарновец (Поморское воеводство). Должна была стать первым шагом в реализации польской ядерной программы, но политические изменения, произошедшие в Польше после 1989 г., протесты экологов и негативное отношение общества к строительству, усугубившееся после чернобыльской катастрофы, помешали осуществлению этого замысла.

Ширак Жак — см. примеч. [20].

Капущинский Рышард (1932–2007) — всемирно известный репортер, журналист, публицист и фотограф, один из наиболее часто переводимых польских авторов.

Козел Уршуля (р. 1931) — поэтесса, прозаик, драматург.

Мрожек Славомир — см. примеч. [125].

Гомбрович Витольд — см. примеч. [133].

Литературная премия «Нике» — престижная польская награда за лучшую книгу года; присуждается с 1997 г.

Кучок Войцех — поэт, прозаик, кинокритик, самый молодой лауреат премии «Нике». Роман «Дряньё» издан на русском языке (М: НЛО, 2005).

Елинек Эльфрида (р. 1946) — австрийская романистка, драматург, поэт и литературный критик, лауреат Нобелевской премии по литературе (2004 г.).

Сапковский Анджей (р. 1948) — популярный писатель, работающий в жанре фэнтези, лауреат многих отечественных и зарубежных премий; по его произведениям снят фильм, создана компьютерная игра.

Загаевский Адам (р. 1945) — поэт, эссеист, прозаик, переводчик.

Чаплинский Пшемыслав (р. 1962) — критик, литературовед, специалист по современной польской литературе.

Яжембский Ежи — см. примеч. [130].

Дунин-Вонсович Павел — см. примеч. [39].

Михник Адам (р. 1946 г.) — общественный деятель, журналист, один из наиболее активных представителей политической оппозиции, главный редактор газеты «Газета выборча». Удостоен многочисленных международных наград. В 2006 г. вошел в список британской газеты «Файненшл таймс» как один из двадцати наиболее влиятельных журналистов мира.

Яньон Мария — см. примеч. [132].

Милош Чеслав — см. примеч. [10].

Рымкевич Ярослав Марек (р. 1935) — поэт, эссеист, драматург и литературный критик.

Словацкий Юлиуш — см. примеч. [106].

Ширак Жак — см. примеч. [20].

Шредер Герхард — см. примеч. [21].

Арафат Ясир (1929–2004) — политический деятель, лидер движения ФАТХ, председатель исполкома Организации Освобождения Палестины (с 1969), председатель правительства Палестинской автономии (с 1993), лауреат Нобелевской премии мира (1994).

Керри Джон — см. примем. [23].

«Лига польских семей» — см. примеч. [28].

«Самооборона» — см. примеч. [9].

Белька Марек — см. примеч. [88].

Квасьневский Александр (р. 1954) — государственный и политический деятель, президент Польской Республики (1995–2005).

«Исторические тетради» («Zeszyty Historyczne») — ежеквартальный журнал, основанный в 1962 г. в Париже Ежи Гедройцем (см. примеч. [1]) и публикующий материалы — аналитические статьи, документы, воспоминания — по новейшей истории Польши и соседних стран (Латвия, Литва, Россия, Украина).

Дэвис Норман (р. 1939) — английский историк, автор многочисленных научных трудов и книг по истории Польши, Европы и Британских островов. На русском языке издана книга Дэвиса «История Европы» (ACT, Транзиткнига, 2006). Почетный гражданин Варшавы, Кракова, Люблина и Вроцлава.

Варшавское восстание — см. примеч. [61].

Восстание в Варшавском гетто — крупнейшее еврейское выступление против нацистов в годы Второй мировой войны. Началось в ночь на 19 апреля 1943 г., когда немецкое командование планировало ликвидацию гетто и отправку всех его жителей в лагеря смерти. Кровопролитные бои продолжались 27 дней, 16 мая 1943 г. гетто было ликвидировано окончательно. Из тех, что остались в живых, около 1000 человек в дальнейшем приняли участие в Варшавском восстании (1944).

Заркави Абу Мусаб — лидер местного филиала Аль-Каиды; 7 июня 2007 г. был уничтожен бомбами, сброшенными с истребителей американских ВВС.

«Божья игра» («God’s Playground») — книга Нормана Дэвиса (первое издание — 1979 г.), посвященная истории Польши.

Возвращенные земли — бывшие германские земли к востоку от Одера (Западная Пруссия, Силезия, Восточная Померания и Восточный Бранденбург), присоединенные к Польше после окончания Второй мировой войны согласно решениям Потсдамской конференции (июль — август 1945) и советско-польскому договору от 16 августа 1945.

В феврале 1935 г. в Нюрнберге на съезде нацистской партии были приняты Закон о гражданстве рейха и Закон об охране германской крови и германской чести. Евреев выделили в самостоятельную группу неполноценных граждан рейха.

«Солидарность» — см. примеч. [30].

Ярузельский Войцех (р. 1923) — генерал армии, министр обороны (с 1968, первый секретарь ПОРП (1981–1989), премьер-министр ПНР (1981–1985). 13 декабря 1981 г. ввел в стране военное положение, отмененное 22 июля 1983 г. (См. примеч. [209].)

Солана Хавьер (р. 1942) — 9-й генеральный секретарь НАТО (1995–1999), с 1999 г. — верховный представитель ЕС по внешней политике и безопасности.

Помяновский Ежи — см. примеч. [35].

Пауэлл Колин (р. 1937) — генерал Вооруженных Сил США, советник по национальной безопасности в администрации президента Р.Рейгана (1987–1989), государственный секретарь США (2001–2004).

Рамсфелд Дональд — см. примеч. [102].

Квасьневский Александр — см. примеч. [171].

Бартошевский Владислав — см. примеч. [76].

Рацлавицкая панорама — см. примеч. [48].

Речь идет о переносе с 26-го на 27 января 2005 г. визита президента Путина в Польшу на церемонию, посвященную шестидесятилетию со дня освобождения Освенцима.

«Зешиты хисторычне» — см. примеч. [172].

Гедройц Ежи — см. примеч. [1].

Милош Чеслав — см. примеч. [10].

Скварницкий Марек (1930) — поэт, публицист, переводчик.

Пророками в польских реалиях XIX в. называли величайших поэтов романтизма: Адама Мицкевича (1798–1855), Юлиуша Словацкого (1809–1849), Зыгмунта Красиньского (1812–1859) и Циприана Камиля Норвида (1821–1883).

Гомбрович Витольд — см. примеч. [133].

«Лига польских семей» — см. примеч. [28].

«Национальная демократия» — см. примеч. [91].

«Всепольская молодежь» — молодежная организация идейно-воспитательного характера, созданная лидером «Лиги польских семей» Романом Гертыхом (см. примеч. [139]).

«Лагерь великой Польши» — националистическая политическая организация (1926–1933), созданная главным идеологом польского национализма Романом Дмовским (см. примеч. [137]).

Вильдштайн Бронислав (р. 1952) — журналист, политический комментатор, 31 января 2005 г. опубликовал так называемый список Вильдштайна, содержащий имена и фамилии свыше 100 тысяч как действительных, так и фиктивных агентов Служб безопасности ПНР. Эта публикация вызвала огромное потрясение в обществе.

Блонский Ян — см. примеч. [129].

Мацкевич Станислав, псевд. Пат (1896–1966) — известный публицист, премьер-министр правительства Польши в изгнании (1954–1955).

Райх-Раницкий Марсель (p. 1920) — публицист, критик, в 1948–1949 гг. вице-консул в Лондоне (по некоторым данным в качестве агента польских спецслужб).

Путрамент Ежи (1910–1986) — писатель, поэт, публицист, политический деятель, член Польской объединенной рабочей партии.

Вжодак Зигмунт (1959) — политик, депутат сейма, лидер партии «Национальный конгресс Польши».

Гертых Роман — см. примеч. [139].

Зелинский Михал — известный экономист, публицист.

Бартошевский Владислав — см. примеч. [76].

Военное положение на всей территории Польши было введено в ночь на 13 декабря 1981 г. (отменено 22 июля 1983 г.). Причин было несколько: резко снизилась поддержка правительства населением; все большую роль играл независимый профсоюз «Солидарность», что заставляло власть опасаться утраты контроля над обществом; различные группировки в ПОРП (Польская объединенная рабочая партия) не могли прийти к соглашению относительно формы и масштаба реформ политической и экономической системы ПНР; важным аргументом также послужила угроза вооруженной интервенции стран-участниц Варшавского договора. В упомянутый Союз объединились писатели, поддерживающие режим Войцеха Ярузельского (см. примеч. [181]).

Милош Чеслав — см. примеч. [10] и [104].

Качинский Лех (р. 1949) — политик, основатель и лидер партии «Право и справедливость»; избран президентом Республики Польша в 2005 г.

Леппер Анджей — см. примеч. [2].

«Лига польских семей» — см. примеч. [28].

Гертых Роман — см. примеч. [139].

Тыминский Стан (Станислав) (р. 1948) — канадский бизнесмен польского происхождения, выставивший свою кандидатуру на президентских выборах 1990 г. и сумевший пройти во второй тур.

Здесь имеется в виду произведение Лукиана Самосатского «Александр, или Лжепророк», в котором Александр-лжепророк ловко обманул жителей Вифании, Галатии и Фракии, обвив себя змеей и возвестив о рождении нового бога Гликона, что на некоторое время дало ему власть над ними.

Рыдзык Тадеуш (р. 1945) — священник, основатель ксенофобского «Радио Мария» в Торуни.

Вильдштайн Бронислав — см. примеч. [200].

III Речь Посполита — см. примеч. [52].

Качинский Ярослав (р. 1949) — политик, основатель и лидер партии «Право и справедливость», с 14 июля 2006 г. по 16 ноября 2007 г. — премьер-министр; брат-близнец Леха Качинского.

Бальцерович Лешек (р. 1947) — экономист и политик, в 1995–2000 гг. лидер праволиберальной политической партии «Уния свободы». Организатор и идейный вдохновитель польских экономических реформ (так называемой «шоковой терапии», или «плана Бальцеровича») — преобразования плановой экономики в рыночную. Занимал пост вице-премьера и министра финансов (1989–2000, с перерывами); был председателем Национального банка Польши (2001–2007).

Белжец — местечко на юго-востоке Люблинского воеводства в Польше, во время Второй мировой войны (с февраля по декабрь 1942 г.) — нацистский лагерь смерти. В Белжеце были уничтожены более 600 000 евреев и около 2000 цыган.

Щепанский Ян Юзеф — см. примеч. [123].

Военное положение — см. примеч. [209].

Рапалльский договор — см. примеч. [3].

Бартошевский Владислав — см. примеч. [76].

Леппер Анджей — см. примеч. [2].

Пилсудский Юзеф — см. примеч. [4].

Кладбище защитников Львова — часть Лычаковского кладбища, где похоронены Львовские Орлята — молодые польские ополченцы, принимавшие участие в обороне города во время польско-украинской (1918–1919) и советско-польской (1919–1921) войн, национальные герои Польши. Мемориал Орлят был разрушен в 1951 г. и окончательно снесен бульдозерами в 1971 г. После объявления независимости Украины восстановлен и торжественно открыт 24 июня 2005 г. (Статья написана С. Лемом в мае 2005 г., незадолго до этого события.). См. также примеч. [59].

На Кладбище защитников также покоятся останки летчиков-добровольцев из США и военных советников из французской миссии под командованием Шарля де Голля, сражавшихся в составе польских войск.

Католический праздник Тела Господня (Corpus Domini, Corpus Cristi) отмечается в первый четверг после Святой Троицы; учрежден в память установления Иисусом Христом таинства Евхаристии. В этот день устраиваются массовые процессии под звон колоколов, с хвалебными гимнами, со свечами и хоругвями.

Военное положение — см. примеч. [209].

Масловская Дорота — см. примеч. [40].

«Без догмата» — см. примеч. [46].

Белька Марек — см. примеч. [88].

Квасьневский Александр — см. примеч. [171].

Тыминский Стан (Станислав) — см. примеч. [215].

Гертых Роман — см. примеч. [139].

Михник Адам — см. примеч. [159].

«Польша В» — восточная часть Польши, которая после разделов страны в XVIII–XX вв. отошла к России и СССР; в основном сельскохозяйственные районы со слабо развитой промышленностью.

Ширак Жак — см. примеч. [20].

Шредер Герхард — см. примеч. [21].

Штайнбах Эрика — см. примеч. [16].

Леппер Анджей — см. примеч. [2].

Речь идет о Романе Гертыхе (см. примеч. [238]) и его отце Мачее Мариане Гертыхе (р. 1934) — политике, бывшем депутате сейма, с 2004 г. депутате Европарламента.

Братья Качинские — см. примеч. [211] и [220].

Бохняж Генрика Теодора (р. 1947) — экономист, в 1991 г. — министр промышленности и торговли, кандидат в президенты на выборах 2005 г.

Миллер Лешек (р. 1946 г.) — бывший премьер-министр Польши (2001–2004 гг.).

«Лига польских семей» — см. примеч. [28].

См. ^{39}.

Нюрнбергские законы — см. примеч. [179].

«Всепольская молодежь» — см. примеч. [198].

Томме Виктор (1881–1962) — польский дивизионный генерал, до Октябрьской революции служил в российской армии.

Слонимский Антоний (1895–1976) — поэт, драматург, сатирик, фельетонист, литературный критик.

I Речь Посполитая — см. примеч. [79].

Турович Ежи (1912–1999) — журналист и публицист, основатель и главный редактор еженедельника «Тыгодник повшехны».

Голубев Антоний — см. примеч. [127].

Старовейская-Морстинова Зофья (1891–1966) — прозаик, эссеист, литературный критик, переводчик.

Яжембский Ежи — см. примеч. [130].

Фредро Александр (1793–1876) — драматург, создатель жанра национальной комедии нравов.

«Свадьба» — знаменитая пьеса польского поэта и драматурга Станислава Выспянского (1869–1907).

Фляшен Людвик (1934) — литературный критик, эссеист, теоретик театра. Наряду с Ежи Гротовским основатель знаменитого театра «Лаборатория».

Мейсснер Януш (1901–1978) — писатель, военный летчик, журналист, автор произведений о войне, летчиках и моряках.

Бунш Кароль (1898–1987) — писатель, автор исторических романов.

Райх-Раницкий Марсель — см. примеч. [203].

Дунин-Вонсович Павел — см. примеч. [39].

Масловская Дорота — см. примеч. [40].

В ночь с 22-го на 23 июня 1936 г. праворадикальным деятелем Адамом Добошинским был организован так называемый «Марш на Мысленице» боевых националистических групп под антисемитскими лозунгами.

Меркель Ангела — см. примеч. [32].

Шредер Герхард — см. примеч. [21].

IV Речь Посполитая — политическая концепция, содержащая требование проведения коренных перемен в государственном строе; выдвинута различными партиями, критикующими правовые основы III Речи Посполитой (см. примеч. [52]); также символическое название периода правления возглавляемой братьями Качинскими партии «Право и справедливость» (см. примеч. [211], [220], [319]).

Штайнбах Эрика — см. примеч. [16].

Меркель Ангела — см. примеч. [32].

«Союз изгнанных» — см. примеч. [16].

Райх-Раницкий Марсель — см. примеч. [203].

Помяновский Ежи — см. примеч. [35].

Квасьневский Александр — см. примеч. [171].

Пайпс Ричард (р. 1923) — американский историк, советолог, специалист по истории России, в 1981–1982 гг. — советник Рональда Рейгана по вопросам отношений с Россией и Восточной Европой; решительный противник вступления Польши в НАТО.

«Солидарность» — см. примеч. [30].

Пилсудский Юзеф — см. примеч. [4].

Штойбер Эдмунд — см. примеч. [27].

Шредер Герхард — см. примеч. [21].

Гертых Роман — см. примеч. [139].

Леппер Анджей — см. примеч. [2].

«Аксель Шпрингер АГ» — один из крупнейших европейских издательских и медиаконцернов, выпускающий свыше 150 наименований газет и журналов в более чем 32 странах. «Бертельсманн» — международный издательско-полиграфический концерн.

Гедройц Ежи — см. примеч. [1].

Мерошевский Юлиуш — см. примеч. [92].

«Культура» — см. примеч. [1].

На боевом флаге Конфедерации (Конфедеративные Штаты Америки — объединение рабовладельческих штатов, существовавшее с 1861 по 1865 г. в Северной Америке во время гражданской войны с США) был изображен синий крест с белой окантовкой на красном фоне и одиннадцатью белыми звездами внутри (по количеству штатов-участников Конфедерации).

Речь идет о 25-й годовщине возникновения «Солидарности» в 1980 г. См. также примеч. [30].

Валенса Лех — см. примеч. [110].

Меркель Ангела — см. примеч. [32].

Штойбер Эдмунд — см. примеч. [27].

Шредер Герхард — см. примеч. [21].

Традиционно, в системе немецких политических партий желтый цвет обозначает Свободную демократическую партию Германии, а черный — Христианско-демократический союз и Христианско-социальный союз.

Лафонтен Оскар (р. 1943) — немецкий политический деятель, председатель Социал-демократической партии Германии (1995–1999), министр финансов в правительстве Г. Шредера, председатель «Левой партии» (она же — Партия демократического социализма), возникшей в 2007 г.

Национальные пророки — см. примеч. [194].

Кан Герман (1922–1983) — американский футуролог, основатель и директор Гудзоновского института (с 1961 г.), международного центра по исследованию будущего.

«Жарновец» — см. примеч. [145].

Киотский протокол — международный документ об ограничении и сокращении выброса парниковых газов, принятый в Киото (Япония) в декабре 1997 г. в дополнение к конвенции ООН об изменении климата. Протокол был ратифицирован 161-й страной за исключением США и Австралии.

Речь идет о досрочных парламентских выборах в Германии 18 сентября 2005 г., после того как был объявлен импичмент канцлеру Герхарду Шредеру.

Меркель Ангела — см. примеч. [32].

Шредер Герхард — см. примеч. [21].

Тэтчер Маргарет (р. 1925) — премьер-министр Великобритании (1979–1990).

Кирхгоф Пауль (р. 1943) — экономист, финансовый эксперт, один из членов «теневого кабинета» А. Меркель во время ее предвыборной кампании. Предложил прекратить финансовые субсидии, создав единую налоговую ставку 25 процентов.

Хонеккер Эрих (1912–1994) — немецкий политический деятель, многолетний председатель СЕПГ (Социалистическая единая партия Германии) и госсовета ГДР.

Леппер Анджей — см. примеч. [2]. В первом туре президентских выборов 2005 г. занял третье место, набрав 15,1 процента голосов.

Сакс Джеффри (р. 1954) — американский экономист, с 2002 г. работает в Колумбийском университете.

Меркель Ангела — см. примеч. [32].

Мюнтерферинг Франц (р. 1940) — председатель Социал-демократической партии Германии.

Шредерр Герхард — см. примеч. [21].

Леппер Анджей — см. примеч. [2].

Туск Дональд (р. 1957) — политический деятель, премьер-министр Польши с 16 ноября 2007.

Меркель Ангела — см. примеч. [32].

Шредер Герхард — см. примеч. [21].

Штойбер Эдмунд — см. примеч. [27].

Качинский Лех — см. примеч. [211].

Бальцерович Лешек — см. примеч. [221].

«Право и справедливость» — польская консервативная партия, победившая на парламентских выборах 2005 г., лидер партии — Ярослав Качинский.

Леппер Анджей — см примеч. [2].

Милош Чеслав — см. примеч. [10].

Пилсудский Юзеф — см. примеч. [4].

Версальский мирный договор 1919 г., официально завершивший Первую мировую войну 1914–1918 гг., подписан 28 июня 1919 г. в Версале (Франция). Вступил в силу 10 января 1920 г., после ратификации его Германией и четырьмя главными союзными державами — Великобританией, Францией, Италией и Японией. Договор имел целью закрепление передела мира в пользу держав-победительниц. Германия признала независимость всех территорий, входивших в состав бывшей Российской империи к 1 августа 1914 г., а также отмену Брестского мира 1918 г. и всех других договоров, заключенных ею с советским правительством. Германия обязывалась строго соблюдать независимость Австрии, а также признала полную независимость Чехословакии и Польши. В частности, по Версальскому договору Германия возвращала Польше Познань, части Поморья и другие территории Западной Пруссии, г. Данциг (Гданьск) и его округ был объявлен «вольным городом». Исконные польские земли — на правом берегу Одера, Нижняя Силезия, большая часть Верхней Силезии и др. — остались у Германии.

Братья Качинские — см. примеч. [211], [220].

Мюнтерферинг Франц — см. примеч. [310].

Штойбер Эдмунд — см. примеч. [27].

Меркель Ангела — см. примеч. [32].

Плацек Матиас (р. 1954) — с 2002 г. премьер-министр федеральной земли Бранденбург, с ноября 2005 г. по апрель 2006 г. председатель Социал-демократической партии Германии.

Шредер Герхард — см. примеч. [21].

Чейни Дик — см. примеч. [101].

Леппер Анджей — см. примеч. [2].

«Право и справедливость» — см. примеч. [319].

Марцинкевич Казимеж (р. 1959) — политик, в 2005–2006 гг. премьер-министр в правительстве партии «Право и справедливость».

Сикорский Радослав (Радек) Томаш (р. 1963) — политик, политолог, журналист, министр национальной обороны (2005–2007), с 16.11.07 — министр иностранных дел в правительстве Дональда Туска (см. примеч. [313]).

Рыдзык Тадеуш — см. примеч. [217].

Гертых Роман — см. примеч. [139].

В результате победы возглавляемой Дональдом Туском (см. примеч. [313]) партии «Гражданская платформа» на октябрьских выборах 2007 г. правительство Ярослава Качинского ушло в отставку.

Меркель Ангела — см. примеч. [32].

Марцинкевич Казимеж — см. примеч. [333].

Сикорский Радек — см. примеч. [334].

Энценсбергер Ханс Магнус (р. 1929) — немецкий писатель, поэт, переводчик, редактор.

Рамсфелд Дональд — см. примеч. [102].

Киссинджер Генри Альфред (р. 1923) — американский государственный деятель, дипломат и эксперт в области международных отношений. Государственный секретарь США (1973–1977), лауреат Нобелевской премии мира (1973).

Плацек Матиас — см. примеч. [328].

Насиловская Анна — писатель, критик, литературовед.

Токарчук Ольга — см. примеч. [44].

Роснер Анджей — см. примеч. [111].

Щепанский Ян Юзеф — см. примеч. [123].

Филипович Корнель — см. примеч. [112].

Милош Чеслав — см. примеч. [10].

Премия «Нике» — см. примеч. [151].

Дунин-Вонсович Павел — см. примеч. [39].

Ружицкий Томаш (р. 1970) — поэт, переводчик, романист, самая известная его поэма «Двенадцать станций».

Броневский Владислав (1897–1962) — поэт, представитель революционного направления, переводчик. В числе прочих переводил Достоевского, Алексея Толстого, Гоголя, Маяковского, Есенина.

Малишевский Кароль (р. 1960) — поэт, прозаик, литературный критик.

Уэльбек Мишель (р. 1958) — французский писатель, поэт, лауреат государственной премии «Гран-при» по литературе (1998); один из самых читаемых в мире французских авторов.

Яжембский Ежи — см. примеч. [130].

Схуты Славомир (р. 1973) — прозаик, фотограф, режиссер, занимается музыкой, кино, арт-проектам и пр.

Рыдзык Тадеуш — см. примеч. [217].

Возвращенные земли — см. примеч. [178].

Чаплинский Пшемыслав — см. примеч. [156].

Выка Казимеж (1910–1975) — выдающийся историк литературы, критик, эссеист, создатель собственной методики литературной критики, получившей название «школа Выки».

Михник Адам — см. примеч. [159].

Качинский Лex — см. примеч. [211].

«Зешиты хисторычне» — см. примеч. [172].

Херберт Збигнев — см. примеч. [89].

Квасьневский Александр — см. примеч. [171].

Мешко-Вюркевич Иоанна (р. 1954) — польская журналистка, эссеистка, поэтесса и прозаик. С 1988 г. постоянно проживает в Берлине. Сотрудничает с польскими, немецкими и американскими СМИ.

Меркель Ангела — см. примеч. [32].

Шредер Герхард — см. примеч. [21].

Леппер Анджей — см. примеч. [2].

Бальцерович Лешек — см. примеч. [221].

Хайдер Йорг (р. 1950) — современный правый австрийский политик националистического толка, многолетний лидер «Австрийской партии свободы», в 2005 г. основал политическую партию «Альянс за будущее Австрии».

Дэвис Норман — см. примеч. [173].

Рымкевич Ярослав Марек — см. примеч. [162].

Качинский Лех — см. примеч. [211].

IV Речь Посполитая — см. примеч. [271].

Лесьмян Болеслав (наст. фамилия Лесман, 1877–1937) — крупнейший польский поэт, прозаик, эссеист, переводчик.

Заводзинский Кароль Виктор (1890–1949) — критик, теоретик и историк литературы, эссеист.

Тувим Юлиан (1884–1953) — один из популярнейших польских поэтов межвоенного двадцатилетия.

Рымкевич Ярослав Марек — см. примеч. [162].

Словацкий Юлиуш — см. примеч. [106].

Пилсудский Юзеф — см. примеч. [4].

Макушинский Корнель (1884–1953) — прозаик, поэт, фельетонист, театральный критик, публицист. Автор сказки «Про двоих, что луну украли», герои которой — братья-близнецы, мечтавшие о богатстве и решившие украсть луну, думая, что она золотая.

Братья Качинские — см. примеч. [211], [220].

В 1962 г. режиссер Ян Баторий снял фильм по сказке Макушинского. Главные роли — близнецов Яцека и Пляцека — в нем сыграли братья Качинские. После избрания Леха Качинского на пост президента Польши фильм обрел огромную популярность в стране, а сравнение близнецов с их киноперсонажами стало самой распространенной шуткой.

IV Речь Посполитая — см. примеч. [271].

Грачик Роман (р. 1958) — журналист, публицист.

Liberum veto (свободное вето — лат.) — принятое в польском сейме с 1652 г. положение, по которому любой депутат мог блокировать не нравящееся ему решение, требовать роспуска сейма и выдвигать любые требования, которые должны были рассматриваться уже новым составом правительства.

Меркель Ангела — см. примеч. [32].

Хеннелева Юзефа — заместитель главного редактора «Тыгодника повшехного».

Епископ Эдвард Франковский (р. 1937) — в ПНР был в оппозиции, назван «епископом «Солидарности» (см. примеч. [30])», подвергался репрессиям. Сейчас уже много лет сотрудничает с «Радио Мария» — польской католической радиостанцией националистического толка, директором которой является Тадеуш Рыдзык (см. примеч. [217]), активный сторонник политики братьев Качинских.

Слонимский Антоний — см. примеч. [254].

Речь идет об октябре 1956 г.: на фоне нарастания общественно-политических противоречий в Польше состоялся пленум ЦК ПОРП, на котором был изменен состав Политбюро и первым секретарем избран Владислав Гомулка. Польское общество надеялось, что принятый пленумом новый политический курс станет гарантией демократизации строя, экономических перемен и большей независимости в отношениях с СССР.

Козловский Кшиштоф (р. 1931) — журналист, министр внутренних дел (1990 г.), руководитель Управления охраны государства (1990 г.), депутат Сената РП (1989–2001 гг.).

Зелинский Михал — журналист, публицист, экономист.

Жак Ширак — см. примеч. [20].

Меркель Ангела — см. примеч. [32].

Шарон Ариэль (р. 1928) — см. примеч. [87].

Хамас — палестинское фундаменталистское исламское движение, большинством стран признанное террористическим, ставящее своей целью уничтожение Израиля и создание исламского теократического палестинского государства.

Братья Качинские — см. примеч. [211], [220].

Сикорский Радек — см. примеч. [334].

Речь идет о портале ИноСМИ.Ру. Все вопросы см. http://www.inosmi.ru/press/224888.

Хантингтон Сэмюэль — профессор Гарвардского университета, директор Института стратегических исследований им. Дж. Олина при Гарвардском университете, автор одной из наиболее часто цитируемых в политологии статей «Столкновение цивилизаций?» (1993).

Moje lektury. © Перевод. В. Волобуев, 2008.

Здесь и далее примечания, отмеченные цифрами, см. в конце книги. — Примеч. ред.

В 1930-е гг. тюрьма в Брестской крепости служила местом заключения оппозиционных политических деятелей. — Примеч. пер.

Наоборот (лат.).

Имеется в виду Версальский мирный договор 1919 г., завершивший Первую мировую войну. См. также примеч. 326. — Примеч. пер.

Линия оборонительных сооружений на границе между Францией и Германией. — Примеч. пер.

Министерство иностранных дел (англ.).

Kulka na bochnie, © Перевод. В. Волобуев, 2008.

Иоанн Павел II. — Примеч. пер.

Bez punktu oparcia. © Перевод. В. Волобуев, 2008.

Польская Народная Республика. — Примеч. пер.

Шаден-фрейдизм — нездоровая радость, испытываемая при обсуждении фактов и обстоятельств жизни знаменитостей.

Анджей Леппер. — Примеч. пер.

Vita brevis (*Жизнь коротка (лат.)), © Перевод. П. Козеренко, 2008.

Никогда не отчаивайся (лат.).

Кресы («окраины», пол.) — восточные окраины бывшей Речи Посполитой. — Примеч. пер.

Наша жизнь коротка (лат.).

Semper fidelis, © Перевод. О. Катречко, 2008.

*«Leopolis semper fidelis» («Всегда верный Львов») — девиз города; надпись находится на фронтоне Главного железнодорожного вокзала.

Натиск на Восток (нем.) — выражение, характеризующее захватническую политику империалистической Германии в отношении стран Центральной и Восточной Европы, сочетавшуюся с пропагандой идей о превосходстве немцев над другими народами. — Примеч. пер.

Rana, © Перевод. Е. Барзова, Г. Мурадян, 2008.

Цвета польского флага. — Примеч. пер.

Spoiwo, © Перевод. В. Язневич, 2008.

Pirania w Wiśle, © Перевод. Е. Берниковская, 2008.

Рассказываю рассказанное (лат.).

Воинская медаль, вручается за боевое ранение. — Примеч. пер.

Безразличие (фр.)

Pod tuszem z pomyi, © Перевод. M. Болевска, 2008.

Административная единица в Польше. — Примеч. пер.

Nowy świat? © Перевод. М. Болевска, 2008.

Ро przełomie, © Перевод. М. Болевска, 2008.

Социальное, экономическое и т. д. расслоение общества. — Примеч. пер.

Bez formy, © Перевод. П. Козеренко, 2008.

Po dzwonku, © Перевод. И. Подчищаева, 2008.

Всему должна быть мера! (лат.)

В узком смысле (лат.).

Вершина в Западных Татрах. — Примеч. пер.

Chmury nad globem, © Перевод. И. Подчищаева, 2008.

Spór o Powstanie, © Перевод. Е. Барзова, Г. Мурадян, 2008.

Koziołki historii, © Перевод. С. Равва, 2008.

Рыцарский крест с дубовыми листьями и мечами (нем.).

Удостоверение о немецкой крови (нем.)

Разрешение (нем.)

Sejsmologia i politika, © Перевод. Е. Попова, 2008.

Geologiczna symfonia, © Перевод. И. Подчищаева, 2008.

Литосферная плита — крупный блок земной коры, включающий не только материковую, но и сопряженную с ней океаническую кору. — Примеч. пер.

Места, где океаническая кора погружается в мантию (оболочку Земли, располагающуюся между земной корой и ядром). — Примеч. пер.

Для данного случая (лат.).

Wizyta, © Перевод. С. Равва, 2008.

Так проходит земная слава (лат.).

Puste miejsca, © Перевод. Э. Квяткевич, 2008.

Вершина в Западных Татрах. — Примеч. пер.

Mamuty i polityka, © Перевод. И. Подчищаева, 2008.

Без гнева и пристрастия; объективно (лат.).

Rwąca fala, © Перевод. Е. Барзова, Г. Мурадян, 2008.

Министранты (от лат. minister — служащий) — мальчики или юноши, прислуживающие во время богослужения в католическом храме. — Примеч. пер.

Городу и миру (лат.).

Здесь: новшество (лат.).

Gaz i Rapallo, © Перевод. X. Сурта, 2008.

Rosja Putina, © Перевод. X. Сурта, 2008.

Президентский дворец в Варшаве. — Примеч. пер.

Преторианцы — в древнем Риме гвардия, охранявшая полководца. — Примеч. пер.

Lód i wrzątek, © Перевод. Е. Барзова, Г. Мурадян, 2008/

Польский интернет-магазин.

Историческая улица в центре Варшавы. — Примеч. пер.

Общедоступное доказательство (лат.).

Если двое делают одно и то же, это не одно и то же (лат.).

Drogi i bezdroża, © Перевод. С. Равва, 2008.

Единение (лат.).

W kręgu paranoi, © Перевод. И. Киселева, 2008.

Obiektywem w przeszłość, © Перевод. М. Алексеева, 2008/

Газеты, издававшиеся в коммунистической Польше. — Примеч. пер.

С. Лем «Сороковые годы. Диктанты». — Примеч. пер.

Крупнейшее независимое издательство в Германии.

Żądza krwi, © Перевод. X. Сурта, 2008.

Реторсия (от лат. retorsio) — в международном праве ответные меры одного государства на аналогичные действия другого (например, ограничение прав иностранцев, повышение таможенных пошлин на товары этого государства). — Примеч. пер.

Władza mózgu, © Перевод. М. Болевска, 2008.

Здесь живут мертвые (лат.).

Польский государственный герб. — Примеч. пер.

Национальное польское блюдо из свежей или квашеной капусты с добавлением мяса и мясных продуктов, чернослива, красного вина и специй. — Примеч. пер.

Polityka, której nie ma, © Перевод. E. Шаркова, 2008.

Роман Г. Сенкевича. — Примеч. пер.

W cieniu huraganu, © Перевод. Е. Шаркова, 2008.

Глас народа — глас Божий (лат.).

А. Мицкевич «Дзяды. Отрывок части III. Дорога в Россию» (перев. В. Левика). — Примеч. пер.

Przeciw biadaniom, © Перевод. М. Алексеева, 2008.

На месте (лат.).

W cieniu piramid, © Перевод. О. Катречко, 2008.

Социал-демократическая партия Германии. — Примеч. пер.

Христианско-демократический союз, лидером которого является Ангела Меркель, и Христианско-социальный союз. — Примеч. пер.

Ropa, węgiel i wybory, © Перевод. Э. Квяткевич, 2008.

На улице Мыся в Варшаве находилось Главное управление контроля печати, публикаций и зрелищ. — Примеч. пер.

Opowieści Hoffmanna, © Перевод. Е. Барзова, Г. Мурадян, 2008.

Букв. «за свой дом»; в свою защиту (лат.).

Górna Wolta, © Перевод. Е. Барзова, Г. Мурадян, 2008.

Отрешение политика от должности, свержение. — Примеч. пер.

Христианско-демократический союз — Примеч. пер.

Terroryzm, Wietnam i Irak, © Перевод. E. Попова. 2008.

Szachownica bez szachów, © Перевод. О. Чехова, 2008.

Знаменитая поэма Адама Мицкевича. — Примеч. пер.

Потребительство, наслаждение потреблением. — Примеч. пер.

См. примеч. на с. ^{16}. — Примеч. ред.

Со wybrać? © Перевод. Е. Шаркова, 2008.

Черно-красной коалицией называют коалицию соперничающих немецких партий СДПГ и ХДС/ХСС. — Примеч. пер.

Игра слов, основанная на созвучии слова «утка»(пол. kaczka) и фамилии братьев Качинских. — Примеч. пер.

Впоследствии (лат.)

Lektury świąteczne, © Перевод. И. Киселева, 2008.

Перевалочный пункт (нем.) — место в Варшавском гетто, откуда немцы отправляли евреев в лагерь уничтожения. — Примеч. пер.

Серебряный луч на горизонте (нем.).

Rozkład jazdy, © Перевод. О. Чехова, 2008

Намек на братьев Качинских — kaczka [качка] по-польски — утка. — Примеч. пер.

Wieloryby i polityka, © Перевод. Е. Шаркова, 2008.

Głosy z sieci, © Перевод. Н. Кузнецов, 2008.

* Это последний фельетон Станислава Лема, опубликованный на страницах «Тыгодника повшехного».

Tomasz Fiałkowski. Posłowie

© Перевод. Е. Шаркова, 2008.