Copyright© 2015 by Third Floor Fun, LLC

Puzzle hunt experience by Futuruption LLC

Additional character icon design by John Taylor Dismukes Association a Division of Capstone Studios, Inc

All rights reserved

– Тарки, Тарки, Тарки…

Облака бегут над Гималаями, заснеженные склоны ярко сверкают под солнцем. Гора Канченджанга, третья вершина мира, нависает над городом, где все идет, как обычно: шопинг, работа, обеды, выпивка, учеба, отдых, смех. Сто тысяч невинных мирных душ.

Малышка Элис с важным видом расхаживает по лужайке на заднем дворе, согнув колени, наклонив голову. Стебельки травы покалывают ее ступни, ноздри щекочет дым, долетающий из долины: там горят кустарники. Уперев руки в бока, девочка разводит локти в стороны и сводит снова, стараясь подражать движениям павлина и копируя его скрипучий голос.

– Тарки, Тарки, Тарки, – повторяет она. Так зовут старого павлина, который живет в их семье уже 13 лет. Тарки замечает девочку, ерошит яркие перья на шее и, обернувшись к ней, издает трескучий крик. Затем птица распускает свой яркий хвост, и Элис подпрыгивает от восторга. Она бросается к Тарки, но павлин пускается наутек. Начинается погоня. За спинами у них возвышается Канченджанга, снежные склоны которой надежно укрывают Долину Вечной Жизни. Малышка Элис ничего об этом не знает, но ее мать, Шари, хорошо знакома с тайнами укромной долины.

Малышка Элис спешит за Тарки к кусту рододендрона. От великолепной птицы ее отделяет всего лишь метр, когда та наклоняет голову и, моргнув, принимается скрести землю под кустом. Затем протискивается вглубь, раздвигая листву.

Малышка Элис подползает ближе.

– Что там, Тарки?

Птица долбит клювом землю.

– Что там?

Птица замирает, будто статуя. Голова опущена и склонена набок, пристальный взгляд круглого глаза устремлен на землю. Малышка Элис подается вперед. Там что-то есть. Что-то маленькое, круглое и темное.

Птица издает ужасный крик – Крииииииииииик – и бросается к дому. Несмотря на испуг, малышка Элис не следует за ней. Протянув руки, она разводит мягкие листья в стороны и пробирается к центру куста, где шарит по земле и находит что-то.

Темный камешек, наполовину торчащий из грязи. Абсолютно круглый. Его поверхность испещрена странными отметками. Девочка осторожно прикасается к нему – камень холоден, холоднее льда. Она скребет пальцами землю вокруг – собирается целая горка – и освобождает сферу. Поднимает ее, крутит и крутит перед глазами, изумляясь все больше. Вдруг что-то происходит со светом, струящимся с неба: он как будто проходит через невидимый фильтр, изменяется, становится ярким, ярким, невыносимо ярким. Спустя пару секунд все вокруг уже залито белым сиянием. Земля дрожит, и страшный грохот доносится со стороны предгорий. Разносясь среди отвесных скал в горах, отражаясь от каждого дерева, каждой травинки, камня в ручье, этот звук заполняет собой все пространство.

Малышке Элис хочется бежать прочь, но она не может. Словно маленький холодный камешек заставил ее примерзнуть к земле. Сквозь сияние, сквозь шум и ярость, бушующие вокруг, она видит силуэт, плывущий к ней. Похоже, это женщина.

Молодая. Изящная.

Фигура приближается. У нее бледно-зеленая кожа, запавшие глаза, перекошенный рот. Живой труп. Малышка Элис отбрасывает камень, но ничего не меняется, а призрак уже так близко, что девочка ощущает его дыхание: оно пахнет экскрементами, горелой резиной и серой. Воздух раскаляется, призрак тянется к малышке Элис. Она хочет кричать, звать маму, которая ее спасет, звать на помощь, просить укрытия, избавления, – но не может издать ни звука, ни звука.

Она открывает глаза и слышит свой крик. Теперь наяву. Двухлетняя девочка просыпается вся в поту, но ее мама рядом, обнимает ее, укачивает, шепчет: «Все хорошо, meri jaan, все хорошо. Это был всего лишь сон. Снова всего лишь сон». Сон, который снится малышке Элис каждую ночь с тех пор, как нашли Ключ Земли.

Малышка Элис плачет, и Шари обнимает ее, приподнимает с мокрых от пота простыней.

– Все хорошо, милая. Никто тебя не обидит. Я никому никогда не позволю тебя обидеть.

Шари повторяет одни и те же слова каждый раз, когда малышке Элис снится этот сон, но она не уверена, что действительно сможет защитить дочь.

– Никому, моя милая. Никому и никогда.

http://eg2.co/201

– Откуда он у тебя? – спрашивает Сара, проводя пальцем по бугристому шраму на лице Яго.

– Поранился на тренировке, – отвечает Яго, внимательно изучая ее лицо, пытаясь найти на нем признаки того, что Сара возвращается к нему.

Прошло четыре дня с тех пор, как она отыскала Ключ Земли в Стоунхендже. Четыре дня со смерти Тиёко. Четыре дня назад Сара стреляла в голову Аню Лю. Четыре дня с того момента, как нечто, таившееся под древним камнем, обрело жизнь и явило себя миру.

Четыре дня с той секунды, как она, Сара, убила Кристофера Вандеркампа: спустила курок и послала пулю прямо ему в голову.

За все это время она ни разу не упомянула его имени. Даже не пыталась. Не имело значения, сколько раз она целовала Яго, обвивала его ногами, принимала душ, плакала или сжимала в руках Ключ Земли, пересматривала сообщение, которое кеплер 22b транслировал на весь мир, – неважно, сколько раз все это было. Сара все равно не могла перестать думать о лице Кристофера. Светлых волосах, прекрасных зеленых глазах и о той искре, что сияла в их глубине. Искре, которая погасла, когда она убила его. С того момента, как они покинули Стоунхендж, Сара произнесла всего 27 слов – включая и этот вопрос. Яго за нее беспокоится, но проявленный ею интерес дает надежду. Постепенно выходя из кокона своей печали, Сара пытается начать разговор.

– Как именно это случилось, Фео? – спрашивает она, надеясь, что его рассказ займет какое-то время. Возможно, история захватит ее внимание, а слова отвлекут от невеселых мыслей не хуже, чем его тело.

Ей необходимо думать о чем угодно, кроме того, что случилось, о чем угодно, кроме пули, которая прошила череп Криса. – Это был мой третий настоящий поединок на ножах. В двенадцать лет – я тогда был наглецом. Победа в первых двух схватках далась мне без труда. Первым был двадцатипятилетний бывший Игрок, который сделал неверный шаг, вторым – один из носильщиков на службе моего отца, великан девятнадцати лет по прозвищу Ладрилло.

Сара проводит пальцем по грубому бугорку шрама, тянущегося вдоль щеки вниз, под подбородок.

– Ладрилло, – медленно выговаривает Сара. Имя звучит так забавно. – Что это значит?

– Кирпич, и это слово описывает его как нельзя лучше. Тяжелый, надежный, тупой. Я сделал обманный выпад, и он повелся. К тому моменту, как он сообразил нанести удар, схватка была окончена.

Сара смеется почти искренне. Первый смех с события в Стоунхендже, первая улыбка. И Яго решает продолжить. – Третьим моим противником стал парень чуть старше меня, но ниже ростом. Раньше мы не встречались. Сказал, что приехал из Рио. Не перуанец. И не ольмек.

Яго знает, что для Сары сейчас нет лучшего лекарства, чем его рассказ. Это отвлечет ее от мыслей о содеянном: об убийстве любимого, обретении Ключа Земли и запуске События, которое повлечет за собой смерть миллионов. Тренировка, поединок, бег или стрельба, вероятно, помогли бы куда лучше, но на худой конец сгодятся и истории об Игре.

– Это был ребенок из фавел, такой худой, что мускулы его казались веревками, обмотанными вокруг костей. Двигался молниеносно. Не сказал ни слова кроме «Привет» и «В следующий раз тебе повезет больше». Умный. Невероятно способный. В том, что касается выбора клинка и угла атаки, я имею в виду. Его обучали, но большую часть своих умений он впитал с молоком матери.

– Ты как будто себя описываешь.

– А он и был такой же, как я. – Яго улыбнулся. – Это было все равно что драться со своим отражением. Я старался уколоть его – и получал укол в ответ. Я бил с размаху – и он отвечал тем же. Это и был его метод – контратака. Он оказался не похож ни на кого из тех, с кем я сражался на тренировках, на бывших Игроков, на моего отца – ни на кого. Этот бой напоминал больше схватку с животным. Звери же действуют быстрее человека. И ты должен доверять инстинктам – времени на раздумья нет. Звери просто атакуют. Ты когда-нибудь сражалась со зверем?

– Да. С волками. Это было хуже всего.

– С волком?

– Волками. Множественное число.

– Без ружья?

– Без ружья.

– Я боролся только с собаками, с волками не приходилось.

И один раз с пумой.

– Хотела бы я сказать, Фео, что это производит на меня впечатление, но увы.

– Я ведь уже уложил тебя в постель, Алопай! – пытается шутить Яго. – Зачем мне производить на тебя впечатление?

Сара снова улыбается и легонько пинает его под простыней. Еще один добрый знак того, что, возможно, она выбирается из пучин своего горя.

– В общем, я так его и не достал, того парня. Мы дрались до первой крови. Видишь кровь – схватка окончена. Все просто.

– Но шрам выглядит глубоким.

– Si. Я повел себя, как идиот. Просто наткнулся сам на его нож, а он не зевал. Честное слово, мне повезло. Если бы он не рассек мне лицо – а нож чуть не достал до глаза, – он просто убил бы меня.

Сара кивает.

– Он увидел кровь, и схватка окончилась. А потом он сказал: «В следующий раз тебе повезет больше» – и ушел? И сказке конец?

– Меня еще ждали швы, но, в целом, да. И никаких обезболивающих, ведь это была тренировка.

– Ха! Обезболивающие? Это что такое?

Теперь наступает очередь Яго расплыться в широкой улыбке.

– Точно. Чертова Последняя Игра.

– Чертова Последняя Игра – точнее не скажешь, – произносит Сара. На лице ее не отражается никаких эмоций.

Перекатившись на спину, она смотрит в потолок. – Ты потом еще встречался с ним?

Несколько секунд Яго не отвечает.

– Si, – наконец произносит он, растягивая слово. – И года не прошло с того поединка. За два дня до моего дня рождения, незадолго перед тем, как я получил право быть Избранным.

– И?

– Он стал еще быстрее. Но я много занимался и тоже стал быстрее.

– И в этот раз ты пустил ему кровь?

– Нет. Мы сражались на мечах, но через пару минут я ударил его кулаком в горло и перебил трахею. Когда он упал, я наступил ему на горло. Крови не пролилось ни капли. До сих пор помню его взгляд. Озадаченный, удивленный, как у подстреленного животного. Оно не понимает, что ты с ним сделал. Так и этот мальчик из фавел, лучший боец на ножах, какого я когда-либо видел, но он не понимал, что я живу по своим законам.

Сара ничего не сказала. Она перекатилась на бок, повернувшись спиной к Яго.

«Я в постели с убийцей», – подумала она.

И сразу же: «Но ведь и я убийца».

– Сара, прости меня. Я не хотел…

– Я это сделала, – она глубоко вздохнула. – Я не вписывалась в его картину мира. Это был мой выбор. Я убила его. Убила… Кристофера.

Наконец. Она это произнесла. Тело ее содрогалось, как будто ее разрывало изнутри. Сара подтянула колени к груди, всхлипывая и вздрагивая от рыданий. Яго осторожно поглаживал ее по голой спине, понимая, что это, в сущности, слабое утешение. Яго мало что знал о Кристофере – кроме того, что Сара его любила. Любила и убила. Яго до сих пор не был уверен, что поступил бы так же, окажись он на ее месте. Смог бы он застрелить своего лучшего друга, одного из тех, с кем вместе рос? Убить Хосе, Тьемпо или Чанго? Хватило бы ему сил пустить пулю в отца или, того хуже, в мать? Он сомневался.

– У тебя не было выхода, Сара, – негромко говорит Яго.

C тех пор как они поселились в отеле, он повторил это уже 17 раз – большей частью просто для того, чтобы прервать неловкое молчание.

Но сколько бы он это ни повторял, звучало все равно неискренне.

– Он ведь сам попросил тебя это сделать. В тот момент он точно знал, что не выйдет из Последней Игры живым, и он хотел умереть так, чтобы этим помочь тебе. Он помог тебе, Сара, пожертвовал собой ради твоей Линии. Ты получила его благословение. Если бы ты поступила так, как хотел Ань, Ключ Земли достался бы Тиёко, и именно она сейчас шла бы к побе… – Ну и ОТЛИЧНО! – перебивает его Сара. Она еще не решила, что хуже: убить юношу, в которого была влюблена с детства, или схватить Ключ Земли, когда тот вырвался из заточения в Стоунхендже. – Тиёко не умерла бы, – шепчет она. – По крайней мере, не умерла бы так. Для такой дурацкой смерти она была слишком хорошим Игроком, слишком сильным. А я… я не должна была стрелять в него. – Она глубоко вздыхает. – Яго… всем – всем – суждено умереть из-за меня.

Сара сворачивается в клубок. Яго пробегает пальцами по ее позвоночнику.

– Тогда ты этого не знала, – говорит он. – Никто из нас не знал.

Ты просто выполняла указания кеплера 22b. Ты просто Играла. – Да, Играла, – повторяет она, и в голосе ее слышится сарказм. – Я думаю, Эшлинг знала… Боже. Что ей стоило стрелять получше? Почему она не сорвала наши планы, когда могла это сделать?

Яго тоже не раз возвращался мыслями к Эшлинг – не из-за того, что она сбила их гидросамолет, а из-за того, что она пыталась им сказать перед этим.

– Если бы она перестреляла нас, Кристофер тоже погиб бы, – замечает он. – Как и мы с тобой.

– И что с того? – парирует Сара, как будто такой вариант развития событий для нее предпочтительней, чем все, что произошло после их отъезда из Италии.

– Ты просто Играла, – повторяет Яго снова.

Несколько минут они молчат. Сара продолжает плакать, Яго поглаживает ее по спине. Час ночи, снаружи моросит дождь, слышно, как по мокрым улицам внизу проносятся машины. То и дело раздается рокот самолета, заходящего на посадку в Хитроу. Далекий свист, похожий на корабельный сигнал. Полицейская сирена. Едва слышный смех подвыпившей женщины.

– К черту кеплера 22b, к черту Последнюю Игру и к черту Игроков, – неожиданно произносит Сара.

Она уже не плачет. Рука Яго тихо падает на простыни. Дыхание Сары становится ровным и размеренным, и через несколько минут она засыпает.

Яго выскальзывает из кровати. Принимает душ, наслаждаясь ощущением бегущих по телу струй воды. Перед его мысленным взором стоит лицо мальчика, с которыми они дрались на ножах, – его глаза, из которых уходила жизнь.

Он вспоминает, что почувствовал, когда осознал, что это его рук дело. Яго выключает воду, вытирается, бесшумно одевается и выходит из номера, осторожно прикрыв за собой дверь.

Сара спит и не слышит.

– Hola, Шейла, – приветствует он девушку за стойкой в холле.

Яго помнит по именам всех сотрудников отеля и ресторана. Кроме Шейлы есть еще Прадит, Ирина, Пол, Дмитрий, Кэрол, Чарльз, Димпл… и еще семнадцать человек.

Все они обречены.

Обречены из-за Сары. Из-за него. Из-за Тиёко, и Аня, и других Игроков.

Из-за Последней Игры.

Он выходит на Кромвель-роуд и набрасывает на голову капюшон. «Кромвель», – думает Яго. Жестокий лорд-протектор английского Содружества, предводитель пуритан, ужас эпохи междуцарствия. Человек, которого ненавидели и осуждали настолько сильно, что король Карл II велел извлечь из могилы тело несчастного и убить его снова. Труп был казнен, его голову выставили на всеобщее обозрение на шесте возле Дворцового холла Вестминстера, где в нее плевали, кидали камни и проклинали на протяжении нескольких лет, пока она не превратилась в голый череп. Голова гнила на шесте не более чем в паре километров от улицы, по которой сейчас шел Яго.

Улицы, названной в честь этого узурпатора.

За это они и борются. Чтобы на этой Земле по-прежнему оставались монстры, подобные Кромвелю, и распутные короли, каким был Карл II, и ненависть, и власть, и политика.

Яго начинал сомневаться, что оно того стоит.

Но сомнения были роскошью. Причем роскошью недозволенной. «Jugadores no se preguntan – Игроки не задают вопросов, – говорил отец, если вдруг угадывал мысли Яго. – Jugadores juegan – Игроки играют».

Si.

Jugadores juegan.

Спрятав руки в карманы, Яго идет в сторону Глостер-роуд. Мужчина на 15 сантиментов выше и на 20 килограммов тяжелее его показывается из-за угла и задевает Яго плечом. Яго разворачивает в сторону, но он не вынимает рук из карманов, не поднимает глаз.

– Гляди, куда прешь! – рявкает мужчина. От него пахнет пивом и гневом. Видно, вечер выдался тяжелый, и драка для него – желанный исход.

– Извини, парень, – не останавливаясь, отвечает Яго, подражая акценту жителей Южного Лондона.

– Тебе это кажется смешным? – не унимается мужчина. – Типа ты крутой?

Без предупреждения он размахивается, и кулак размером с тостер устремляется к лицу Яго. Яго отклоняется назад, кулак со свистом проходит мимо его носа. Мужчина замахивается снова, но Яго отступает в сторону.

– Мелкий шустрый ублюдок, – ругается мужчина. – Достань руки из карманов, парень, хорош выпендриваться.

Яго улыбается, демонстрируя усеянные бриллиантами зубы.

– Мне нет нужды выпендриваться.

Мужчина делает шаг вперед, Яго плавно скользит ему навстречу, рассчитав движение так, чтобы пяткой угодить по ноге противника. Тот вскрикивает и пытается схватить его, но Яго быстрее. Удар в живот. Мужчина складывается пополам от боли. Яго так и не вытащил руки из карманов.

Он поворачивается, чтобы уйти, направляясь к круглосуточной закусочной «Бургер Кинг» за парой чизбургеров с беконом. Игроки должны есть. Даже если его подруга утверждает, что бросит Игру. Яго чувствует за спиной движение, как мужчина что-то быстро вытаскивает из кармана, и, не оборачиваясь, коротко бросает:

– Не стоит так держать нож. Мужчина замирает на месте.

– Ты как узнал, что у меня нож?

– Услышал. Почувствовал.

– Брехня, – негромко произносит мужчина, прежде чем кинуться вперед.

Яго все еще не вытащил руки из карманов. В свете уличных фонарей лезвие ножа, рассекающее воздух, кажется серебряной молнией. Яго поднимает ногу и лягает нападающего в грудную клетку. Нож проходит мимо цели, а Яго бьет еще раз, повыше, – прямым ударом в челюсть. Потом еще раз – по ножу, зажатому в руке противника. Запястье нападавшего впечатывается в землю, на коже виден след от подошвы. Нож выпадает из пальцев. Носком ботинка Яго отбрасывает его в сторону. Нож приземляется на обочине и скатывается в водосток. Мужчина стонет. Этот тощий засранец побил его, даже не вытащив руки из карманов!

Яго улыбается и переходит на другую сторону улицы.

«Бургер Кинг».

Si.

Jugadores juegan.

Но для этого им нужно есть.

Хиляль стонет во сне. Скулит и вздрагивает. Его голова, лицо, правое плечо и рука обожжены зажигательной гранатой, которую кинул в него набатеец, прежде чем Хиляль успел скрыться в подземном убежище.

Эбен спас его. Накинул покрывало, чтобы сбить пламя, постарался успокоить, сделал укол морфина.

Хиляль перестал кричать.

Когда началась атака, электричество отключилось, не спасли даже резервные системы. Эбен связался с Набрилом в Аддис-Абебе по радиоприемнику, который заводится ручкой, и тот сообщил, что сбой в подаче энергии – результат солнечной вспышки. Очень сильной. Таких он до сих пор не видал. Самым странным было то, что действие ее как будто сосредоточилось на Аксуме и случилось это именно тогда, когда Хиляль попытался отправить сообщение другим Игрокам.

В тот момент, когда дунху и набатеец выбили дверь его хижины. Это казалось невозможным. Солнечные вспышки всегда задевают большие пространства, порой даже целые континенты.

Они не могут бить настолько аккуратно. Так прицельно.

Это просто невозможно.

Невозможно… но только не для Создателей.

Эбен не знал, что Хиляль собирался отправить послание: он решил, что вспышку спровоцировала атака тех двоих Игроков. Он присматривал за Хилялем при свете фонаря. Ему помогали двое нефинеев, оба немые. Они положили Хиляля на носилки, поставили ему капельницу и перенесли на семь уровней вниз, под фундамент древней церкви. Там Эбен и нефинеи искупали его в козьем молоке. Белая жидкость стала розовой. На поверхность всплывали обугленные ошметки кожи. Обмывая Хиляля, они тихо молились. Молились, ухаживая за ним. Спасая его. Вздувшиеся ожоги. Резкий серный запах горелых волос. Кремовая мягкость молока, смешанного с кровью.

Эбен тихо плакал. Хиляль был самым красивым Игроком аксумитов за последние 1000 лет – со времен легендарной Элин Бакара-аль-Пору. У Хиляля были голубые глаза и совершенная, гладкая кожа, ровные белые зубы, высокие скулы, плоский нос с идеально округлыми ноздрями и квадратный подбородок. Густые курчавые волосы обрамляли его лицо, гладкое мальчишеское лицо. Он был похож на бога. Но всего этого больше нет. Все сгорело. Хиляля ибн Ису ас-Сальта больше никогда не назовут красивым.

Он послал за хирургом из Каира, принадлежащим к их Линии, чтобы тот провел трансплантацию кожи. Из Туниса прибыл офтальмолог, чтобы попытаться спасти правый глаз Хиляля. Операции по пересадке кожи прошли успешно, но увечья все равно будут заметны. Теперь Хиляль словно скроен из лоскутов того красивого мальчика, которым был прежде. Травма, конечно, не может не сказаться на зрении, но правый глаз все же спасен. Только теперь он не голубой, а красный.

Весь, кроме ставшего молочно-белым зрачка.

– Цвет уже не вернется, – сказал тогда врач.

Он был так красив! Как король ангелов. Теперь он наполовину демон.

«Но это наш демон», – говорит про себя Эбен.

С момента нападения прошла почти неделя. Эбен опускается на колени рядом с Хилялем, лежащим в простой каменной спальне. Маленький деревянный крест над кроватью. Белая фарфоровая раковина у стены. Несколько крючков для одежды. Ларчик, в котором хранятся свежие простыни и бинты. В изголовье – крюк для капельницы. Рядом – маленькая тележка с пульсометром, проводами и электродами. Нефинеи – мужчина и женщина, оба высокие и сильные – стоят на страже сразу за дверью, безмолвные, вооруженные до зубов.

Хиляль проспал все это время. Иногда он стонал, скулил, дрожал. Он все еще на морфине, но Эбен постепенно снижает дозу. Хиляль давно умеет жить с болью, и хотя боль от ожогов будет сильнее и мучительнее любой, что ему доводилось испытать, он должен привыкнуть и к ней, чтобы продолжать Последнюю Игру.

Привыкнуть к боли. К уродству. К новому телу.

А если он не захочет продолжать, Эбен должен знать об этом. И для того чтобы принять это решение, Хилялю нужен ясный рассудок.

Поэтому Эбен снижает дозу.

Пока Хиляль спит, Эбен молится на амхарском. Медитирует. Он помнит слова Хиляля: «Возможно, я ошибался, – сказал он до того, как морфин принял его в свои объятия. – Возможно, Событие нельзя было предотвратить».

Эбен знает, что дело не в этом. По крайней мере, теперь, после всего, о чем рассказали по телевизору. После солнечной вспышки, направленной прямо на Аксум. Создатели вмешиваются. Единственный, кто мог бы сделать такое, кроме них, – это Оскверненный. Тот, кого аксумиты ищут вот уже столько веков. Ищут безуспешно. Тот, кого зовут Эа.

Но даже у Оскверненного нет власти над солнцем.

Так что Эбен уверен – это именно Создатели.

И Эбен знает, что это жестоко. Да, они создали человечество и они же должны уничтожить большую его часть, чтобы жизнь на Земле начала новый цикл и планета оправилась от нанесенного ей ущерба, но в остальном не должны вмешиваться в Последнюю Игру. Они сами определили эти правила, а теперь нарушают их.

И, возможно, это означает, что пришло время.

Пришло время узнать, что находится внутри легендарного ящика – да, легендарного, но совершенно реального. Он ждал своего часа с тех пор, как Моисей сделал вид, что уничтожил его, но в действительности спрятал, приказав Сынам Аарона защищать его любой ценой. И никогда не смотреть на него и не открывать. «Сломайте печать только в Судный день», – повелел он.

И этот день близок.

Эпоха подошла к концу.

Скоро великие аксумиты возьмут дело в свои руки и выяснят, какие силы скрываются меж золочеными крыльями херувимов славы. Скоро Эбен ибн Мохаммед аль-Джулан рискнет жизнью ради Последней Игры.

Скоро. Как только Хиляль придет в сознание и откроет глаза. Эбен нарушит Завет Творцов и посмотрит, удастся ли Аксуму отплатить Создателям их же монетой.

Элис и Шари стоят спиной к спине, прикрывая маленькую девочку. Зажатая между ними, она испуганно всхлипывает. Женщины застыли в боевых позициях: Элис сжимает в руках нож и бумеранг, Шари – длинный металлический шест, конец которого утыкан гнутыми гвоздями. Они окружены; их противники вооружены, они рычат-бормочут-ворчат-угрожают. За спинами ближних врагов – стая красноглазых собак и еще какие-то люди, одетые в черное; в руках у них – винтовки, косы и дубинки. Над головой – звездная россыпь и лица кеплеров; бритвенно-тонкие тела их неподвижны, но семипалые руки тянутся к женщинам, в ушах звенит их насмешливый смех. Между ними Элис замечает какое-то искривление пространства, черную дыру. Но прежде чем она успевает об этом задуматься, все внезапно приходит в движение: девочка кричит, Элис запускает свой бумеранг и вонзает нож в грудь невысокого смуглого мальчишки, тот плюет ей в лицо и истекает кровью, а девочка кричит и кричит, и кричит, и кричит.

Элис подскакивает в своем гамаке: пальцы впиваются в края, так что неустойчивая конструкция все же не переворачивается. Темные волосы спутаны, лунный свет играет на их завитках. Она делает глубокий вздох, бьет себя по щекам, проверяет бумеранг и нож. Те на месте – аккуратно сложены в нише деревянной колонны, на которую накинута петля крепления гамака. Она стоит на крыльце своего маленького домика возле лагуны. Вокруг ни души. Дальше, за лагуной, шумит Тиморское море. Сразу за хижиной расстилается покрытая кустарником и скрабом Северная территория. Необъятный задний двор.

Элис оставалась дома, размышляя, слушая время сновидений и древние песни предков, слушая море, и небо, и землю с того самого дня, как кеплер приказал ей «Играй дальше». С тех самых пор, как очередная подсказка пришла к ней во сне. И на этот раз – вовсе не метафора: суть была ясна и очевидна, хотя кое-что все же придется уточнить.

Интересно, другие Игроки тоже получили новые подсказки? Сообразил ли кто-нибудь, где она находится? Не наводит ли кто-то на нее прицел снайперской винтовки прямо сейчас, не смотрит ли на нее дуло тихого и смертоносного оружия? – Черт вас всех подери! – выкрикивает Элис в темноту, и возглас далеко разносится над выжженной землей. Она выпрыгивает из гамака, подбегает к ступеням, разминает пальцы и раскидывает руки в стороны. – Вот она я, придурки, давайте!

Но никто не стреляет.

Элис фыркает и сплевывает на землю. Потягивается. Ждет, пока сияние подсказки заполнит ее разум, словно свет маяка. Она точно знает, что именно ей сейчас сообщили: местоположение Байцахана, Игрока от дунху, этого кровожадного мальчишки, который хочет убить Шари и, скорее всего, девочку, которую Элис снова и снова видит во сне. Элис подозревает, что ей снится малышка Элис, но зачем дунху или кому-либо еще убивать ее, это пока не ясно. Причина, по которой малышка Элис так важна – если она и вправду важна, – остается загадкой.

Впрочем, неважно. Большая Элис доберется до Байцахана и убьет его. Это ее ход в Игре. Если он подведет ее ближе к одному из ключей Последней Игры – что ж, да будет так.

Если нет, она примет и это.

– Будь что будет, – выдыхает она.

Падающая звезда пересекает небо и тает на западе. Элис поворачивается, возвращается на террасу, достает нож из тайника. Потом снимает трубку старого кнопочного телефона – от нее тянется закрученный провод. Набирает номер, прикладывает трубку к уху.

– Привет, Тим. Да, это Элис. Слушай, завтра еще до рассвета я сяду на грузовой корабль, а сейчас мне нужны твои непревзойденные таланты, чтобы кое-кого отыскать.

Поможешь? Я о ней, наверное, упоминала. Хараппа.

Да, та самая. Чопра. Индианка. Да, я в курсе, что в Индии полно народу с такой фамилией, но ты послушай. Ей между семнадцатью и двадцатью, скорее ближе к двадцати. И у нее есть ребенок. Уже не младенец. Девочка, лет двух-трех, не старше пяти – это точно. Да, но есть зацепка. Ее зовут Элис. Это должно сузить круг. Ага, можешь звонить на этот номер, как только что-нибудь найдешь. Я буду проверять сообщения.

Договорились, Тим. Пока.

Она вешает трубку и смотрит на рюкзак на кровати.

Черная холщовая скрутка, заполненная оружием.

Пора собираться.

И сказала она своим Ученикам, своим Служителям:

Вы это поймете.

Все хорошее – лишь видимость.

Все приятное преходяще.

Если ты голоден, ты ешь – и вот ты сыт, но чувство сытости лишь напоминает о том, что голод вскоре вернется. Замерзая, ты разводишь огонь, но он рано или поздно погаснет, и холод с новой силой будет грызть твое тело. Когда ты одинок, ты находишь кого-то, но они неизменно устают от тебя или ты устаешь от них, – и вот ты снова одинок.

Счастье, удовольствие, уверенность – все это лишь тонкие покровы, под которыми прячется страдание. Боль всегда здесь, она никуда не уходит.

Все, что дети знают о себе, все, чему они посвящают свою жизнь, – еда, секс, алкоголь, деньги, приключения, игры, – все это существует только для того, чтобы оградить их от страха.

Страх – единственное, что в этом мире постоянно, именно поэтому нужно постоянно прислушиваться к нему. Принимать его. Сохранять. Любить.

Ученики, величие рождается из страха. Зная это, мы будем бороться.

Зная это, мы победим.

– С

Бип.

СПАЗМ.

Бип-бип. СПАЗМ.

Бип-бип.

СПАЗМХЛОПСПАЗМХЛОП.

– ТИЁКО!

Ань Лю пытается сесть, но мешают веревки. На запястьях, на лодыжках, и еще одна – СПАЗМхлопхлоп – поперек груди. Он косится направо и налево, направо и налево. Головная боль убивает. Убивает.

Боль зарождается где-то над правым глазом, пульсирует вокруг виска и распространяется до самого затылка и основания шеи. Ань Лю не помнит, как оказался здесь. На этой каталке. Штатив для капельницы, тележка с датчиками дыхания и сердечного ритма. ХЛОПспазмхлоп. Белые стены. Низкий серый потолок. Яркие флуоресцентные лампы. Портрет королевы Елизаветы в рамке. Овальная дверь с железным колесом посередине.

Над ней нарисована черная цифра 4.

Ань чувствует, как комната покачивается и слышит – хлопхлоп – слышит, как поскрипывают стены.

Колесо на двери.

Комната скрипит и покачивается.

Он на корабле.

– Т-т-т-Тиёко, – тихонько бормочет он.

– Так ее звали, да? Ту, которую расплющило камнем?

Мужской голос. СПАЗМхлопСПАЗМхлопхлопхлоп. Говорящий находится где-то у него за головой, вне пределов видимости. Ань поднимает подбородок, натягивает удерживающие его путы. Заводит глаза, пока боль в голове не становится нестерпимой. Но даже так он не может – СПАЗМ – не может разглядеть мужчину.

– Тиёко. Мне было любопытно. – Ань слышит шорох ручки по бумаге. – Спасибо, что наконец-то сказал. Бедняжку расплющило в блин.

Расплющило? О чем – СПАЗМСПАЗМ – о чем – хлопхлопхлоп – о чем он?

– Н-н-не смей…

– В чем дело? Язык прикусил?

– Н-н-не смей произносить ее и-и-имя!

Мужчина вздыхает, делает шаг вперед. Теперь Ань может разглядеть верхнюю часть его головы. Это белый мужчина, хотя кожа его покрыта загаром. У него копна каштановых волос, прямые тонкие брови и глубоки морщины на лбу. Ранние морщины – не от прожитых лет. Следы гнева. И привычки кричать. Привычки щуриться. Слишком серьезного – слишком английского – взгляда на жизнь. Ань уже – спазмХЛОП – уже знает: войска особого назначения Великобритании.

– Г-г-г-где, – СПАЗМСПАЗМСПАЗМхлопСПАЗМ. Такого – СПАЗМ – сильного тика у него не было уже – СПАЗМСПАЗМСПАЗМ…

Такого сильного тика у него не было с тех пор, как Тиёко оставила его той ночью в постели. Голова Аня судорожно дергается, ноги все трясутся и трясутся.

СПАЗМхлопСПАЗМхлоп. Ему обязательно нужно – хлопхлопхлопхлопхлоп – ее увидеть. Это его успокоит. – Какой дерганый парень, – произносит мужчина и обходит каталку. – Хочешь знать, где твоя девушка, да?

– Д-д-д-д-д…

Ань не может продолжать. Он все повторяет и повторяет одну букву, точно сломанный проигрыватель. – Д-д-д-д-д…

Мужчина кладет ладонь поверх руки Аня. Она теплая. Этот человек оказался неожиданно худым. Руки слишком большие для такого тела.

– У меня тоже есть вопросы. Но мы не сможем поговорить, пока ты не соберешься. – Мужчина отворачивается. Берет шприц из стоящей рядом медицинской тележки. Ань видит этикетку: «Вещество № 591566». – Постарайся дышать глубже, парень.

Он закатывает рукав рубашки на левой руке Аня.

– Больно не будет.

Нет!

СПАЗМхлопхлопхлопСПАЗМСПАЗМ.

Нет!

– Можешь уже выдохнуть.

Аня сотрясают конвульсии. Он чувствует, как введенный ему состав движется по руке к сердцу. К груди, шее, голове. Боль исчезает. Прохладная тьма вливается в мозг Аня неспешной волной, так похожей на волны за бортом корабля, которые осторожно покачивают его вперед и назад, вперед и назад. Ань чувствует, как лекарство тянет его глубже, глубже в темный океан. Он словно парит в невесомости. Больше нет спазмов. Глаза больше не ХЛОПАЮТ. Тихо и темно. Спокойно. Легко. – Ты можешь говорить? – Голос мужчины звучит как будто прямо внутри головы Аня.

– Д-да, – отвечает он, почти не прилагая усилий.

– Хорошо. Можешь звать меня Чарли. А тебя как зовут, парень? Ань открывает глаза. На периферии зрения все кажется размытым, нечетким, зато все чувства обострены. Он ощущает каждый сантиметр своего тела.

– Меня зовут Ань Лян, – отвечает он.

– Ложь. Как тебя зовут?

Ань пытается повернуть голову, но не может. Появились новые путы. Возможно, ремень, который держит голову? Или это из-за лекарства?

– Чан Лю, – говорит он.

– Ложь. Соврешь еще раз, и я ни слова тебе не скажу о Тиёко.

Обещаю.

Ань открывает рот, но мужчина накрывает его губы своей широкой ладонью.

– Это правда. Попытайся обмануть меня еще раз, и все кончено.

Для Тиёко и для тебя. Ты понял?

Ань не может пошевелить головой, не может кивнуть, поэтому просто раскрывает глаза шире. Да, он понял.

– Молодец, парень. Итак, как тебя зовут?

– Ань Лю.

– Уже лучше. Сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– Откуда ты?

– Китай.

– Точнее. Откуда именно в Китае?

– Я много переезжал. В последнее время жил в Сиане.

– Зачем ты приехал в Стоунхендж?

Ань слышит какой-то скребущий звук. Совсем рядом.

– Потому что хотел помочь Тиёко.

– Расскажи мне о Тиёко. Ты знаешь ее фамилию?

– Такеда. Она была одной из Му.

Пауза.

– Му?

– Да.

– Кто такие Му?

– Точно сказать не могу. Древняя раса. Самая древняя.

Ань снова слышит странное скреб-скреб. Теперь он знает, что это: детектор лжи.

– Он не врет, – говорит мужчина. – Понятия не имею, о чем речь, но это правда.

Ань различает тихий голос. Кто-то еще слушает их, наблюдает за ними. Дает инструкции этому Чарли с морщинами на лбу и большими ладонями.

– Что вы мне ввели?

– Сверхсекретную сыворотку, парень. Если расскажу больше, придется тебя убить. И твоя очередь спрашивать еще не пришла. Я дам тебе такую возможность, но после того, как ты ответишь еще на несколько моих вопросов, договорились?

– Да.

– В чем ты хотел помочь Тиёко в Стоунхендже?

– Получить Ключ Земли.

– Что такое Ключ Земли?

– Фрагмент загадки.

– Какой загадки?

– Последней Игры.

– Что такое Последняя Игра?

– Игра, которая закончится концом света.

– И ты играешь в нее?

– Да.

– Тиёко тоже?

– Да.

– Она была Му?

– Да.

– А ты?

– Шань.

– Что такое Шань?

– Шань был отцом моего народа. Шань – это мой народ.

Шань – это я. Я из династии Шань. Я ненавижу Шань. Чарли делает паузу, записывает что-то в блокноте, который не попадает в поле зрения Аня.

– Что делает Ключ Земли?

– Не знаю. Возможно, ничего.

– Есть и другие ключи? – Да. Это один из трех.

– Ключ Земли был в Стоунхендже?

– Думаю, да. Не уверен.

– Где находятся два остальных ключа?

– Не знаю. Это часть Игры.

– Последней Игры.

– Да.

– Кто управляет ею?

Он не может не отвечать.

– Они. Создатели. Боги. У них много имен. Одного зовут кеплер 22b, и он рассказал нам об Игре.

Сыворотка, или что там ему впрыснули, стимулирует синапсы в его лобной коре. Сильный препарат, что ни говори.

Чарли подносит к лицу Аня фотографию. Это снимок мужчины, который сделал то первое объявление, – его лицо появилось на всех экранах мира: в телевизорах, мобильных телефонах, планшетах, компьютерах, – после того как Стоунхендж преобразился, после того как луч света рассек небеса.

– Ты видел этого человека раньше?

– Нет. Подождите. Наверное.

– Наверное?

– Да… да, я видел его раньше. Это маска. Может, это кеплер 22b, а может, и нет. Но это не человек.

Чарли убирает фотографию. Вместо нее показывает Аню снимок Стоунхенджа. Не такого, каким тот был раньше, – странного, древнего и таинственного, – а такого, какой он сейчас. Развороченного и изменившегося. Башня из камня, металла и стекла, вздымающаяся из-под земли на сотню футов, не похожая ни на одно земное строение. Древние камни, отмечавшие место постройки, раскиданы вокруг основания, как детские кубики.

– Расскажи мне об этом.

Ань изумленно таращится на снимок. Его воспоминания о Стоунхендже обрываются до того, как это произошло.

– Я ничего об этом не знаю. Можно задать вопрос?

– Ты только что его задал. Но так уж и быть, можешь задать еще один.

– Это Стоунхендж?

– Да. Как это случилось?

– Не уверен. Не могу вспомнить.

Чарли отступает назад.

– Я так и думал. Тебя ведь подстрелили. Это-то хоть помнишь?

– Нет.

– Попали в голову. У тебя сильное сотрясение. Повезло, что у тебя в башке металлическая пластина. Металлическая, с кевларовым покрытием. Ты прямо как знал.

– Да. Мне повезло. Можно еще вопрос?

– Давай.

– Вы можете рассказать мне, что произошло?

Чарли молчит несколько секунд, слушает голос в своем скрытом наушнике.

– Мы точно не знаем. Тебя подстрелили – это факт. И пуля была особенной, немногие с такими сталкивались. Ты держался за веревку, которая была привязана к телу молодого человека.

К тому, что от него осталось. Его разорвало пополам.

Сохранилась только нижняя часть тела и ноги.

Ань помнит. Там был парень, которого он заминировал.

Там был ольмек. И кахокийка.

– Твоя девушка, Тиёко…

– Не произноси это имя. Оно теперь принадлежит мне. Чарли внимательно смотрит на Аня. Его глаза становятся синими, потом зелеными, потом красными. «Это из-за сыворотки, – напоминает себе Ань. – Сильный препарат». – Тиёко, – повторяет Чарли с особенным нажимом, смакуя это имя, чтобы досадить Аню, – была совсем рядом с тобой. Когда башня начала подниматься из-под Стоунхенджа, один из камней упал на нее. Раздробил ей две трети тела. Она умерла мгновенно. Нам пришлось отскребать ее от земли.

– Она была рядом со мной? – переспрашивает Ань. Его глаза увлажнились. – После выстрела?

– Да. Это она в тебя стреляла?

– Нет.

– А кто?

– Не уверен. Там были еще двое.

– У тех двоих были керамические полимерные пули?

– Не уверен. Их оружие было белого цвета, так что возможно.

– Ты знаешь их имена?

– Сара Алопай и Яго Тлалок, – произносит Ань. Иностранные имена даются ему с трудом.

– Они тоже играют в эту игру?

– Да.

– За кого?

Ань чувствует, как его веки снова начинают непроизвольно дрожать.

– З-з-за свои Л-л-л-линии. Она – кахокийка. Он – ольмек.

Его голова дергается. Новая вспышка боли пронзает продолговатый мозг. Да, препарат сильный, но его действие заканчивается.

Чарли подносит к лицу Аня новую картинку. Два снимка с камер слежения.

– Это они?

Ань шепчет: «Д-д-да».

СПАЗМ.

– Хорошо.

Чарли негромко говорит что-то в микрофон, разобрать его слова невозможно.

Бип. Бип-бип. Бип. Бип-бип.

Датчик сердечной активности. Остальные звуки тоже возвращаются к Аню. Периферийное зрение становится четким. Он поднимается на поверхность темных вод.

СПАЗМЫ вернулись.

– Где Т-Ти-Тиёко?

– Не могу тебе сказать, дружок.

– Она на этом корабле?

– Не могу сказать.

– М-м-м-можно ее увидеть?

– Нет. Пока тебе придется довольствоваться моим обществом.

Только мы вдвоем. Ты и я.

– А…

Голова Аня трясется. Пальцы дрожат.

– Есть-есть-есть… – пытается начать он, но сдается и шепчет: – Игра, понимаешь… – Понимаю что?

– Вы все умрете, – произносит Ань так тихо, что Чарли едва его слышит.

– Что? – Он наклоняется ближе к пленнику.

– Вы все умрете, – бормочет Ань еще тише.

Чарли склоняется над ним. Их лица разделяет менее метра. Чарли морщится, на его лбу собираются морщинки. Глаза Аня закрыты. Рот приоткрыт. Чарли спрашивает:

– Вы все умрете? Ты это хотел ска…

В этот момент Ань с силой сжимает зубы. Изо рта его доносится звук трескающегося пластика. Чарли отлично его слышит. А потом Ань выдыхает, выпускает воздух с шипением, как проткнутый воздушный шарик, и облако оранжевого газа вырывается из-за его зубов и окутывает лицо Чарли. Глаза Чарли расширяются и наполняются слезами, он не может дышать. Все лицо горит, кожа как в огне, кажется, глаза сейчас вытекут из глазниц, легкие сжимаются, и он падает прямо на грудь Аню. На все уходит лишь 4,56 секунды. Затем Ань снова открывает глаза.

– Да, – произносит он. – В-в-в-вы все умрете. Ань выплевывает фальшивый зуб. В нем был яд. Аню понадобилось несколько лет, чтобы приобрести иммунитет. Зуб со звоном ударяется о металлический пол. Слышно, как в наушнике Чарли кто-то кричит. Спустя две секунды срабатывает сигнализация, от ее воя вибрирует металлическое брюхо корабля. Свет гаснет. Поблескивает только аварийный маячок.

Комната покачивается и скрипит. Покачивается и скрипит.

Я на корабле.

Я на корабле и должен отсюда выбраться.

– Это я, – произносит в незаметный беспроводной микрофон Маккавей Адлай, игрок восьмой Линии. Он говорит на языке, который знают всего 10 человек в мире. – Kalla bhajat niboot scree. Эти слова невозможно перевести. Они стары, как сам этот мир, но женщина, к которой они обращены, все понимает.

– Kalla bhajat niboot scree, – слышится ее ответ. Подтверждение личности собеседника.

– Твой телефон не прослушивается? – спрашивает затем она.

– Думаю, что нет. Плевать. Конец так близок.

– Другие могут найти тебя.

– К черту их всех. К тому же, – Маккавей крепче сжимает пальцы вокруг лежащей в кармане стеклянной сферы, – я их замечу, если что. Послушай, Екатерина, – Маккавей обращался к матери по имени всегда, даже когда был совсем мальчишкой, – мне кое-что нужно.

– Что угодно, Игрок мой.

– Мне нужна рука. Механическая. Титановая. Неважно, с кожей или без.

– Бионическая?

– Если ее можно быстро собрать.

– Зависит от тяжести раны. Пойму, когда ее увижу.

– Где? И скоро ли?

Екатерина обдумывает его вопрос.

– В Берлине. Через два дня. Завтра пришлю сообщение с адресом.

– Хорошо. Слушай внимательно. Эта рука не для меня.

– Понятно.

– Она не для меня, и в нее нужно кое-что встроить. Спрятать.

– Понятно.

– Я пришлю спецификации и коды по зашифрованному ботнету M-N-V восемь-девять.

– Понятно. – Повтори.

– M-N-V восемь-девять.

– Они будут у тебя через двадцать секунд после окончания разговора. Файл под названием «колкость кизила».

– Ясно.

– Увидимся в Берлине.

– Да, сын мой, мой Игрок. Kalla bhajat niboot scree.

– Kalla bhajat niboot scree.

Маккавей вешает трубку. Запускает скрытое приложение на телефоне, вводит пароль, нажимает кнопку «Отправить». «Колкость кизила» скоро достигнет адресата. Перевернув телефон, он вытаскивает из него аккумулятор и бросает в урну в холле отеля напротив стойки консьержа. Выйдя на улицу, направляется к сувенирному магазину напротив и разламывает зажатый в руках аппарат пополам. В магазинчике есть холодильник с газировкой. Открыв дверцу, Маккавей чувствует, как мороз кусает лицо. Глубокий вдох наполняет легкие холодным воздухом. Это приятное чувство.

Протянув руку в глубь холодильника, чтобы достать пару банок колы, он избавляется от остатков телефона. Обломки падают куда-то за полки.

Маккавей платит за колу и возвращается в свой номер. Байцахан сидит на краю дивана в их полулюксе: спина прямая, глаза закрыты. По бинту, которым обмотана его культя, расползлись пятна крови. Уцелевшая рука сжата в кулак.

Маккавей запирает дверь.

– Я принес тебе колу.

– Не люблю колу.

– Естественно.

– Жалайр любил колу.

«Лучше бы я Играл бок о бок с ним», – думает Маккавей. Газировка тихо шипит в открытой банке, когда он делает глоток.

Пузырьки газа покалывают язык и горло. Вкусно.

– Мы отправляемся в Берлин, Байц.

Байцахан открывает глаза – глубокие, темные, карие – и смотрит на Маккавея с удивлением.

– Нет такого ветра, что забросил бы меня туда, брат.

– Есть.

– Нет. Мы должны убить аксумита.

– Нет, не должны.

– Должны.

Маккавей достает сферу из кармана.

– Нет необходимости. Хиляль и так почти что труп. Он никуда не денется. К тому же его Линия будет ждать атаки и охранять его. Возвращаться туда сейчас – самоубийство. Лучше выждать. Может, он умрет без нашей помощи.

– Тогда кто должен погибнуть? Хараппанка? Ее смерть стала бы возмездием за Бата и Болда.

Маккавей подходит ближе и легонько бьет Байцахана по обрубку руки. Маккавей знает, что это больно, но Байцахан только сжимает зубы.

– Она слишком далеко, Байц. Другие гораздо ближе – те, у кого есть Ключ Земли. Те, кто Играет по правилам. Помнишь, что показала нам сфера?

– Да. Тот каменный круг. И то, как девчонка, Сара, забирает первый ключ. Да… Ты прав.

«Кажется, он таким образом просит прощения», – понимает Маккавей.

– Мы должны отправиться за ними, – снова кивает Байцахан. – Рад, что ты со мной согласен. Но сначала твоя рука. Ее нужно исправить.

– Я не хочу ничего исправлять. В этом нет необходимости.

Маккавей качает головой.

– Хочешь снова взять в руки лук? Управлять лошадью и при этом управляться с мечом? Придушить хараппанку не одной рукой, а двумя?

Байцахан склоняет голову.

– Теперь это невозможно.

– Слышал когда-нибудь о бионических протезах? О разумных механизмах?

Байцахан хмурит брови.

– Честное слово, ты и твоя Линия словно вышли из глухого прошлого. Теперь слушай: я предлагаю отрастить тебе новую руку. В некотором смысле. Руку, которая будет лучше, чем твоя настоящая.

Байцахан поднимает культю.

– И где творят такое колдовство?

– В Берлине. Через два дня, – ухмыляется Маккавей.

– Хорошо. А что потом?

– А потом мы воспользуемся вот этим, – говорит Маккавей, показывая сферу, к которой Байцахан не может прикоснуться. – Найдем с ее помощью кахокийку и ольмека и заберем у них Ключ.

Байцахан снова закрывает глаза и делает глубокий вдох.

– Мы будем охотиться.

– Да, брат. Мы будем охотиться.

Эшлинг Копп заметила место удара, глядя в маленькие овальные иллюминаторы самолета. Черная впадина – шрам на лице города. Результат катастрофы, более разрушительной, чем все, что она видела на снимках последствий террористической атаки 2001 года, – атаки, которая была делом человеческих рук.

Что-то здесь изменилось.

На восстановление и расчистку завалов уйдут десятилетия. Необычно выглядел центр кратера, точки удара. Вместо камней и пепла там виднелось белоснежное пятно. Шатер. Такой же, как тот, что закрывал эпицентр происшествия в Стоунхендже. Того, что сотворили кахокийка и ольмек с древними кельтскими руинами.

С одним из мест, принадлежащих ее Линии. Древнее место силы латенцев.

Его использовали. Отняли. И теперь скрывали. Для Эшлинг эти белые навесы – знаки. Знаки того, что правительства напуганы, растеряны и ничего не понимают. Им не под силу исправить случившееся – метеориты уже упали, Стоунхендж уже преображен. Потому они скрывают ущерб, пока не разберутся, что к чему.

Но на сей раз они не разберутся.

Спустя несколько минут после того, как самолет обогнул Квинс, она заметила еще кое-что. То, что она хотела увидеть. Оно было там, на Броад-Чаннел, на вытянутом клочке суши, соединявшем Рокуэй Пенинсула и Квинс. Дедушкин дом… ее дом. Хрупкое бунгало на West 10^th Road, выстоявшее даже после того, как космический метеорит, упавший всего в нескольких милях к северу, убил 4416 человек и покалечил вдвое больше. Все могло бы закончиться еще хуже, если бы метеорит упал не на кладбище. Покойные приняли на себя главный удар.

Эшлинг все еще была жива. И ее дом выстоял.

Надолго ли? Этого Эшлинг не знает. Долго ли продержится аэропорт имени Джона Фицджеральда Кеннеди, более известный как JFK? Белые правительственные шатры?

Весь этот мир?

Событие совсем близко. Ей известно, когда все произойдет, – но где? Если эпицентр придется на Филиппины, Сибирь, Антарктику или Мадагаскар, ее деревянный домик выстоит.

Нью-Йорк выстоит, JFK выстоит.

Но если Событие свершится где-нибудь в Северной Атлантике, гигантские волны обрушатся на побережье, смывая дома мили за милей. А если Событие произойдет на суше, если его эпицентром станет город, дом ее исчезнет в языках пламени за долю секунды.

Эшлинг уверена, что в любом случае это будет астероид. Что же еще? Именно его она видела на древних рисунках над озером Белуизо. Огонь придет с небес. Смерть придет с небес – оттуда же, откуда пришли жизнь и сознание. Огромный кусок железа и никеля, ровесник Млечного Пути, врежется в Землю и на тысячелетия изменит ее облик. Исполинский космический пришелец. Убийца.

В этом сущность кеплеров. Они убийцы.

В этом и моя сущность тоже. Теоретически.

Она подходит к длинной, медленно движущейся очереди к стойке иммиграционного контроля.

Почему она не пристрелила кахокийку и ольмека, когда была такая возможность? Возможно, тогда еще можно было все остановить. Возможно, в тот краткий миг она держала в руках ключ, который остановил бы Последнюю Игру.

Возможно.

Надо было сначала стрелять, а потом задавать вопросы.

Она проявила слабость.

«В Последней Игре ты должна быть сильной, – учил ее дед. Он начал повторять эти слова еще до того, как она получила право быть Избранной. – Будь сильной во всем».

«Мне нужно стать сильнее, чтобы остановить это, – думает она. – Больше я не дам слабины».

– Пройдите к тридцать первой, – прерывая ход мыслей Эшлинг, произносит индианка в строгом темно-бордовом форменном пиджаке. У служительницы аэропорта веселые глаза, темные губы и угольно-черные волосы.

– Спасибо, – отвечает Эшлинг. Она улыбается женщине, окидывает взглядом людей в просторной комнате, людей со всего света, самого разного сложения, роста и цвета кожи, богатых и не-таких-уж-богатых. Именно поэтому ей так нравился иммиграционный контроль в JFK. В других аэропортах обычно преобладали люди определенного типа, но только не здесь. При одной мысли о том, что всего этого скоро не станет, Эшлинг становится дурно. Не станет всех этих людей со всеми их жизнями, улыбками, смехом, терпением, вздохами.

«Когда они узнают? – думает она. – Только когда все уже случится?

В тот краткий миг перед концом? Или за несколько часов? Недель?

Месяцев? Завтра? Сегодня?»

Сегодня. Сегодня – это было бы интересно. Очень интересно.

Вскоре понадобится куда больше белых шатров.

Эшлинг подходит к стойке 31. В очереди перед ней – один человек. Атлетически сложенная афроамериканка в ярко-синем спортивном костюме и модных крупных солнечных очках.

– Следующий, – говорит офицер службы иммиграции. Женщина пересекает красную линию перед стойкой и через 78 секунд покидает ее.

– Следующий, – повторяет офицер. Эшлинг приближается, паспорт наготове. Офицеру около шестидесяти, у него квадратные очки и намечающаяся лысина. Наверняка считает дни до пенсии. Эшлинг передает ему паспорт. Тот выглядит потрепанным, на страницах множество печатей, но, насколько известно Эшлинг, на самом деле паспорт абсолютно новый. Всего за несколько часов до отбытия в международный аэропорт «Мальпенса» она забрала его из тайника на виа Фабиано. Туда его прислал дедушка 53 часами ранее. Паспорт был выдан на имя Деандры Белафонты Купер – так ее теперь будут звать. Деандра родилась в Кливленде. Побывала в Турции, на Бермудах, в Италии, Франции, Польше, Великобритании, Израиле, Греции и Ливане. Неплохой список для девушки 20 лет от роду.

Да, 20 лет. Если бы метеориты упали хотя бы на несколько недель позже, она бы вышла из возраста Игрока. Но Эшлинг отпраздновала свой день рождения, пока скрывалась в той пещере. Хотя «отпраздновала» – это не вполне точное описание: она съела жаренную на вертеле белку, запивая ее холодной водой из горного родника. Правда, после еды она позволила себе несколько кубиков сахара и два небольших глотка из фляжки с бурбоном из Кентукки. Но это все равно не похоже на праздник.

– А вы много путешествовали, – отмечает офицер, листая паспорт.

– Да-а, решила годик передохнуть перед колледжем. Лучше бы это было два годика, – отвечает Эшлинг, перенося вес с ноги на ногу.

– Направляетесь домой?

– Ага. В Бризи-Поинт.

– Так вы местная.

– Ну да.

Он прогоняет паспорт через сканер. Откладывает в сторону маленькую голубую книжечку. Печатает. Вид у него человека скучающего, но довольного – впереди пенсия. Внезапно его пальцы на секунду замирают над клавиатурой. Он слегка склоняется к экрану, потом выпрямляется снова.

Продолжает печатать.

Она ждет у стойки уже 99 секунд, когда он произносит: – Мисс Купер, я хочу попросить вас отойти от стойки и пообщаться с моими коллегами.

Эшлинг изображает беспокойство.

– Что-то не так с моим паспортом?

– Нет, дело не в этом.

– Можно я тогда его заберу?

– Боюсь, что нет. Пожалуйста, – он указывает одной рукой, вторая ложится на рукоять пистолета, – пройдите вон туда. Эшлинг уже заметила их краем глаза. Двое мужчин в форме, вооруженные M4 и служебными кольтами. Один ведет за собой на поводке очень большую и довольную жизнью немецкую овчарку.

– Меня что, арестуют?

Офицер расстегивает кобуру, но пистолета не вынимает. Эшлинг ловит себя на мысли, что впервые за 20 с лишним лет службы этот человек оказался в центре событий.

– Мисс, я не стану повторять еще раз. Пожалуйста, подойдите к моим коллегам.

Эшлинг поднимает руки и широко раскрывает глаза, позволяя навернуться слезам: именно так и повела бы себя Деандра Белафонта Купер, которая не была Игроком, но много путешествовала. Она старается выглядеть испуганной и беззащитной.

Отвернувшись от офицера, она направляется к мужчинам, спотыкаясь на ходу. Но они ей не верят. Более того, делают полшага назад. Собака делает стойку по тихой команде хозяина. Ее уши насторожены, хвост вытянут, шерсть на загривке встала дыбом. Второй, не тот, что ведет собаку, поднимает свое оружие и произносит:

– Сюда. Вы первая. Спокойно сложите руки так, чтобы мы их видели.

Эшлинг отвечает действием. Она разворачивается, сводит руки за спиной, сразу под рюкзаком, сцепляет пальцы.

– Так?

– Да. Идите прямо вперед. В конце зала будет комната под номером Е-один-один-семь. Дверь будет открыта.

– Я могу задать вопрос?

– Нет, мисс, не можете. Теперь идите.

Она идет.

Двигаясь в нужном направлении, Эшлинг гадает, не спрячут ли и ее под белый навес.

– Tango Whiskey X-Ray, это отель «Лима», прием.

– Tango Whiskey X-Ray слушает.

– Отель Лима подтверждает личности Полуночников Один и Два. Добрый вечер. Повторяю, добрый вечер. Прием.

– Вас понял, отель «Лима». Добрый вечер. Протокол?

– Протокол «Призрачный захват». Прием.

– Вас понял, «Призрачный захват». Команды Один, Два и Три на позиции. У нас есть глаза?

– Глаза онлайн. Начинаем в ноль-четыре-пять-пять по Гринвичу.

– Принято, начинаем в ноль-четыре-пять-пять по Гринвичу.

Увидимся на той стороне.

– Вас понял, Tango Whiskey X-Ray. Отель «Лима», конец связи.

Новостной канал работает в фоновом режиме целый день – пока Яго беседует с Ренцо и уточняет детали их переезда, пока Сара пакует рюкзаки. Вещей у них не так много, но все же. Яго еще раз оговаривает детали запасного плана – вдруг придется воспользоваться именно им. План включает в себя побег через близлежащие тоннели метро и канализацию. Сара слушает, но Яго видит, что она не вслушивается в его слова. Потом завтрак – снова еда из «Бургер Кинг», каждый жирный и соленый кусочек они смакуют, как гурманы.

Событие близко. Дни фаст-фуда сочтены.

Сара залезает в ванную, медитирует, стараясь не плакать из-за Кристофера и грядущего конца света, – и у нее даже получается. Яго разминается в гостиной. Сначала три подхода по 100 отжиманий, потом три подхода по 250 приседаний и три подхода по 500 прыжков на месте. Выбравшись из ванной, Сара чистит керамопластиковые пистолеты.

Неизвестно, кто их изготовил, но каждый идентичен SIG Pro 2022 во всем, кроме материала, цвета, веса и емкости магазина. Закончив, она кладет один со своей стороны кровати, а другой – туда, где спит Яго. Два пистолета – Его и Ее. Они даже посмеялись над тем, что на каждом надо бы сделать монограмму. Впрочем, прозвучало это совсем не смешно. В каждом пистолете по 16 патронов и дополнительная обойма на 17. Сара выстрелила из своего лишь один раз – и эта пуля убила Кристофера и задела Аня; возможно, убила и его. Выстрел Яго оцарапал голову Тиёко.

Другого оружия, кроме пистолетов и собственных навыков, у них нет.

Если только Ключ Земли не окажется оружием, а это вполне вероятно. Он лежит в центре круглого журнального столика. Маленький и, на первый взгляд, безопасный. Спусковой крючок конца света.

Новости по телевизору. «Би-би-си». Весь день одно и то же. Метеоры, загадка Стоунхенджа, метеоры, загадка Стоунхенджа, метеоры, загадка Стоунхенджа. Впрочем, время от времени в эфир все же прорывается что-то о Сирии и Конго, Латвии и Мьянме, плюс немного о расшатавшейся мировой экономике, которую лихорадит из-за нового финансового кризиса, вызванного – Сара и Яго это знают наверняка – Последней Игрой. Белые воротнички с Уолл-Стрит не разобрались в причинах. Во всяком случае, пока.

Метеоры, загадка Стоунхенджа. Войны, обвал рынков.

Новости.

Только под вечер Сара впервые нарушает молчание:

– Когда это произойдет, все потеряет смысл. Не будет больше ничего.

– Ты права. Nada. Ничего.

Новости прерывает реклама. Ролик посвящен местному агентству по продаже автомобилей.

– Хотя по некоторым вещам я скучать не стану, – добавляет Сара, похоже, она пытается пошутить.

Яго следовало бы ликовать. Но он лишь неотрывно смотрит на экран.

– Не думаю. Кажется, я буду скучать вообще по всему. Сара бросает взгляд на Ключ Земли. Именно она стала той, кто запустил… нет. Она ведь решила, что больше не будет себя винить. Она всего лишь Играла. Правила установили другие. Сара садится на край кровати, упершись руками в матрас.

– Как думаешь, Яго, что именно случится?

– Не знаю. Вспомни, что показал нам кеплер 22b. Видение Земли…

– Сгоревшей. Темной. Серой, коричневой и алой.

– Si.

– Изуродованной.

– Может, они используют какую-то инопланетную технологию? Кто-нибудь из amigos… друзей кеплеров нажмет на кнопку у себя на родной планете и – бум! – Земля разрушена.

– Нет. Все будет гораздо хуже. Более… эффектно.

Яго поднимает пульт и выключает телевизор.

– Чему бы ни суждено случиться, сейчас я не хочу думать об этом.

Она смотрит на него. Протягивает руку. Яго ловит ее ладонь и садится рядом на кровать, упираясь плечом в ее плечо.

– Яго, я не хочу оставаться одна.

– Не останешься, Алопай.

– После того, что случилось в Стоунхендже… – Не останешься.

Они падают на спину.

– Мы уедем завтра, как и планировали. Найдем Ключ Неба.

Продолжим Игру.

– Ага, – говорит она без особой уверенности. – Точно.

Яго берет ее за подбородок и поворачивает лицом к себе.

Целует.

– Мы справимся, Сара. Вместе – справимся.

– Заткнись. – И она целует его в ответ. Ощупывает языком бриллианты на его зубах, прикусывает его нижнюю губу, ощущая его дыхание.

Что угодно, лишь бы забыть.

И Сара забывает. До конца дня она больше не произносит слов «Играть», «Ключ Земли», «Ключ Неба», «Последняя Игра» или «Кристофер». Она просто обнимает Яго и улыбается, касается его и улыбается, чувствует его и улыбается.

Она засыпает в 11:37 вечера.

Яго не спит.

Яго сидит в кровати до 4:58 утра. Совершенно неподвижно. Без света. Слева от кровати – два окна, выходящих на маленький дворик. Ставни открыты, свет с улицы проникает сквозь стекло. Для Яго этого достаточно. Он уже одет. Сара тоже. Он смотрит, как она спит. Как дышит глубоко и медленно.

Кахокийка.

Он пытается вспомнить историю, которую когда-то рассказывал его прадед, Шеалор Тлалок: о легендарном сражении между человечеством и Небесными богами, случившемся несколько веков назад. Сражении, которое жители Земли, практически безоружные, выиграли.

4:59

Если они с Сарой хотят выжить, им придется дать бой Небесным богам во второй раз. Но как их можно одолеть? И как тогдашние земляне, у которых в распоряжении были только копья, луки, мечи и ножи, разбили армию Создателей?

5:00

Как?

В воздухе что-то меняется. Волоски на шее Яго встают дыбом; он поворачивает голову к двери. Узкая полоска света на полу от ламп в коридоре. Несколько секунд он пристально следит за ней: неожиданно кто-то загораживает свет снаружи. Яго хватает пистолет с прикроватного столика. Сара просыпается, получив ощутимый тычок костлявым локтем. Широко распахивает глаза и готовится что-то сказать, но ладонь Яго зажимает ей рот. Взгляд красноречив:

«Кто-то идет».

Сара соскальзывает с кровати на пол. Подбирает пистолет и бесшумно досылает патрон. Откатывается под кровать.

Яго следует за ней.

– Игрок? – шепчет Сара.

– Не знаю.

Потом он вспоминает. Кивает в центр комнаты. Ключ Земли все еще лежит на журнальном столике.

– Вот дерьмо, – констатирует Сара.

Прежде чем Яго успевает ее остановить, Сара выбирается из-под кровати, встает на четвереньки, но неожиданно замирает. Яго вглядывается в темноту поверх ее головы. Там, сразу за окнами, извиваются две черные веревки военного образца.

– La Joda! – шепчет Яго.

В ту же секунду дверь распахивается. Четверо мужчин организованной группой врываются в гостиную. Они с ног до головы с черном и в такого же цвета шлемах с приборами ночного видения. В руках у всех – штурмовые винтовки FN F2000, с виду похожие на оружие будущего. В ту же секунду снаружи раздается глухой стук, оконные стекла рассекает паутина трещин. Двое мужчин соскальзывают по веревкам, целясь ногами в стекло. От удара оно разбивается, осколки разлетаются по всей комнате. Раскачав веревки, мужчины влетают в комнату сквозь опустевшие оконные проемы и приземляются на ноги прямо перед Сарой. Из глубокого приседа она направляет пистолет в лицо лидеру группы.

Мешкает с выстрелом и ненавидит себя за это.

Все ее чувства обострены, поэтому она замечает, что вместо гранатометов винтовки оборудованы какими-то новыми, странными приспособлениями.

– Не двигаться, – приказывает лидер. В его голосе слышится британский акцент. – И опустить оружие.

– Где второй? – спрашивает один из тех, кто пришел через дверь.

За его спиной слышится голос:

– Включаю тепловизор. Там… Бах-бах!

Яго стреляет и откатывается направо, подальше от Сары.

Оба выстрела попадают в ноги мужчины с тепловизором. На голенях у него пуленепробиваемая защита, но Яго догадался об этом, и пули прошили плоть и кость сразу над ступнями. Мужчина падает на землю с воплем. Никто из солдат не пытается ему помочь. Вместо этого они открывают огонь.

Но в воздухе свистят не пули.

Сара подпрыгивает и группируется, поджав колени к груди, а головой едва не задев потолок. Под ней проходят два дротика.

Пуф-пуф. Оба втыкаются в стену.

Пуф-пуф-пуф-пуф-пуф. Яго тоже вскочил на ноги. Он схватил с прикроватного столика металлическую лампу и теперь движется вперед в странном танце, увертываясь, наклоняясь, крутясь. Четыре дротика – четыре дырки в его футболке, пятый задевает волосы, но ни один не касается тела.

Шестой со звоном отскакивает от металла лампы.

– Сеть! – командует старший из тех, что спустились на веревках. Человек у него за спиной поднимает что-то вроде ручного противотанкового гранатомета и стреляет. Темный шар направляется от него к Саре, расширяясь в воздухе. Она дважды стреляет, чтобы сбить металлические грузила, придающие сети вес и толкающие ее вперед, но это не помогает. Сеть все ближе.

Яго кидает лампу, выбрасывает ее перед Сарой. Сеть ударяется о неожиданное препятствие и захлестывается вокруг, будто сжимаясь в кулак. Сара бросается на пол, отпихивая в сторону плотный клубок, внутри которого оказалась лампа. Затем оба Игрока бросаются вперед, синхронно открывают огонь, разворачиваясь из стороны в сторону, чтобы в них сложнее было попасть дротиком.

Чтобы попасть в них было невозможно.

Яго стреляет в противников Сары через всю комнату под таким углом, чтобы только сбить с обоих приборы ночного видения.

Сара, в свою очередь, стреляет в тех, кто метит в Яго. Ей удается повредить две обоймы с дротиками, прикрепленные поверх винтовок, сбить одного из нападающих с ног попаданием в грудь бронежилета, разнести пятым по счету выстрелом панель телевизора на дальней стене. Экран взрывается искрами: голубыми, оранжевыми, зелеными.

Но солдаты не собираются отступать.

– Огонь на поражение! – выкрикивает один из них. Яго бросается на колени, когда шелест дротиков сменяется свистом пуль. Полдюжины патронов размером 5,56x45 мм пролетают у него над головой. В следующую секунду он со всего размаха бьет стрелка в пах рукоятью пистолета. Затем стреляет дважды – в тех двоих, что стоят за лидером группы. Одному пуля попадает в руку ниже запястья, другому – в плечо. Встает на ноги и срывает гранату с бронежилета своей жертвы. По ее форме и весу определяет, что она светошумовая.

Между тем Сара приближается к двум своим противникам. Один из них открывает беспорядочную пальбу, и Саре ничего не остается, как выпрыгнуть в разбитое окно.

Там все еще висит веревка, и Сара хватается за нее, скользит вниз вдоль внешней стены на шесть футов, пряча пистолет за пояс другой рукой. Нога ее обвивает свободный конец веревки. Одна рука у девушки теперь свободна.

Она протягивает ее, ловит вторую веревку и повторяет трюк с петлей вокруг ноги. Отпускает обе руки и откидывается назад. Спиной она задевает стену здания, и на долю секунды из нее выбивает дух. Подбородок ударяется о грудь, пистолет выскальзывает. Сара висит вверх тормашками, как воздушная гимнастка. От падения на землю вниз головой с высоты трех этажей ее удерживают только веревки, зафиксировавшие ноги. Пистолет ударяется об асфальт где-то внизу. Сара сгибается и хватает веревки на уровне колен, подтягиваясь так, чтобы ноги оказались всего несколькими дюймами ниже края окна. Яго видит, как Сара выпрыгивает в окно, но не беспокоится за кахокийку – ее реакции молниеносны. Он просто закрывает глаза и кидает гранату к дальней стене.

Комнату наполняет яркий свет и шум, который отражается от стен и потолка, выплескивается на улицы ночного Лондона и устремляется в небо. Яго вскакивает и бьет лидера группы рукоятью пистолета в основание шеи. Тот кулем падает на пол. Мужчина, которого Яго подстрелил в начале схватки, все еще лежит, но у него хватает сил целиться в противника из штурмовой винтовки. Один поворот – и Яго уже возле одного из оглушенных солдат, приподнимает его со спины за плечи, чтобы тот оказался между ним и нападающим в момент выстрела. Две короткие очереди. Но пули вонзаются в кевларовый бронежилет. Яго отпрыгивает в сторону, швыряя на металлический журнальный столик бесчувственное тело – ударная сила пуль все же велика, и солдат потерял сознание. Ключ Земли катится по столешнице и останавливается на самом краю, будто замешкавшись, не желая падать. Яго бросается было на помощь Саре, когда в дыму мелькает росчерк лезвия ножа. Он рассекает правую руку Яго, ту, в которой он держит пистолет. На запястье остается глубокая рана. Оружие выпадает из пальцев Игрока, отскакивает от ноги. Нож, направляемый неразличимой в дыму рукой, скользит вверх, едва не задевая Яго. Ольмек пятится, чтобы избежать удара, и отклоняется так далеко, что теряет равновесие. Он вынужден отвести руки назад, чтобы не упасть. Одна из них натыкается на холодную поверхность журнального столика. Другая – на мускулистую ногу солдата, который поймал полдюжины пуль в спину в упор. Пальцы Яго нащупывают ножны. Он выдергивает из них военный нож, раскручивает, чувствуя, как возвращается уверенность. Нападающий шагает ему навстречу, больше не пытаясь укрыться в дыму, – он готов к бою.

Яго занимает позицию и поднимает свободную руку, прикрывая горло. Солдат бросается на него из-за дымовой завесы. Яго уклоняется, и лезвие задевает рукав его футболки, разрезая ткань, но не кожу.

Угол атаки позволяет Яго оттеснить нападающего еще дальше в сторону. Отбросив нож, он делает шаг вперед, одной рукой хватает солдата за руку чуть выше локтя, другой сжимает запястье. Резкий рывок выворачивает предплечье и запястье в разных направлениях, рука мужчины ломается в локтевом сгибе. Вопль боли не мешает Яго заметить, что противник выпустил рукоять ножа. Тот падает на пол, летит острием вверх – тяжелая рукоять перевешивает. Яго подбрасывает его ногой, заставляя изменить направление. Теперь нож не падает, а взлетает. Выпустив запястье противника, Яго хватает оружие на лету.

Но стоит ему сжать пальцы на рукояти, как солдат бодает его в лоб головой, покрытой шлемом, – довольно болезненно. Если бы боль могла сбить Яго с толку, солдат, пожалуй, получил бы шанс.

Но Яго плевать на боль.

Ольмек накрывает ладонью шею противника и вонзает нож ему в горло. Теплая кровь струится по рукам Яго. Он отступает, оставляя солдата наедине со смертью.

Пока Яго вел свой бой, двое противников Сары пришли в себя после взрыва светошумовой гранаты. Они переглядываются, затем бросаются к окну. Они вскидывают винтовки и вскакивают на подоконник. Стволы рассекают воздух, целясь во все, что может показаться справа или слева, но вокруг никого нет. Тогда один высовывается из окна, чтобы осмотреть верх веревки, а другой тем временем свешивается вниз.

Сара ждет. Все еще вниз головой, она протягивает руку и хватает ничего не подозревающего солдата за воротник. Тянет изо всех сил, снова откинувшись назад, и солдат по инерции выпадает из окна. С воплем он пролетает оставшееся до земли расстояние, затем следует неприятный звук удара тела о землю и снова воцаряется тишина.

Сара смотрит вверх, понимая, что его напарник все еще там. Мгновение Сара видит его глаза. Потом слышит щелчок спускаемого курка, и раздается очередь.

Паф-паф-паф-паф-паф! Солдат выпускает почти всю обойму, но Сара постоянно двигается, раскачиваясь и вращаясь на веревках, и пули пролетают мимо, со свистом врезаясь в бетон и металл улицы внизу. Короткая пауза, солдат снова целится в нее, и вот она уже точно на прицеле. Сара не закрывает глаз, как не закрывал Кристофер, встречая свою смерть.

Но мужчина неожиданно подается вперед и выпадает из окна: в основании шеи у него торчит нож.

– Ты в порядке? – окликает ее Яго, не меняя позиции.

– Да!

– Здесь еще один.

Яго оборачивается к раненому на полу.

– «Крик петуха»! Повторяю, «крик петуха»! – твердит тот. Когда что-то влетает в комнату, Яго инстинктивно пригибается и удар приходится в лицо солдата. Его голова разрывается на части.

– Снайпер! – кричит с улицы Сара.

– Выхожу! – отзывается Яго.

Сара снова разворачивается вниз головой – сейчас она в безопасности. Выпрямив ноги, отпускает себя в свободное падение, которое немного замедляет лишь веревка, струящаяся по ногам. За миг до столкновения с землей она снова сгибает ноги и вытягивает над головой руки. Падение замедляется.

Ее ладони касаются асфальта. Рывком Сара освобождается от веревок и группируется из идеальной стойки на руках. Снайперу ее не достать. Наверху, в комнате, Яго приводит в действие еще две светошумовые гранаты. Вой и грохот заполняет все вокруг, поэтому Яго ничего не слышит, когда бросается вперед и, нырнув под журнальный столик, хватает Ключ Земли. Три пули вонзаются в пол прямо перед ним. Еще один бросок, осталось всего несколько метров. Следующие три пули ударяют в столешницу. Еще один метр. Очередная пуля свистит в нескольких сантиметрах от его головы.

Черт бы их подрал!

Яго выпрямляется и с криком «Лови!» кидает Ключ Земли в окно. Затем прыгает следом, ухватившись за одну из веревок обеими руками. Снайпер продолжает стрелять – он где-то на севере – северо-востоке, на крыше здания. Руки горят. Ладони содраны в кровь. Развернувшись, Яго упирается ногами в стену и останавливает падение. Снайпер теперь слишком высоко и не может его достать. Яго делает из веревки петлю и преодолевает оставшиеся до земли шесть метров. – Держи! – командует Сара. Яго разворачивается как раз вовремя, чтобы схватить F2000, который перебрасывает ему Сара. Пистолет приземляется прямо в кровоточащую ладонь ольмека. Но боль ему привычна. Даже приятна.

Он Играет.

Сара наклоняется, чтобы подобрать вторую винтовку и собственный пистолет. Яго выдергивает нож из шеи солдата. Сара забирает у одного из погибших две светошумовые гранаты. Яго снимает с его же пояса баллон с распылителем и небольшой мешочек размером с бейсбольный мяч.

– Что это? – спрашивает Сара, кивая на канистру.

– Аэрированный С4, – отвечает он, не скрывая отвращения.

– Ничего себе. Ни разу не сталкивалась. А ты?

– Бывало.

– А эта штука – подрывной капсюль?

Он кивает.

– Si.

– Отлично. Теперь давай отсюда выбираться.

Яго кивает.

– Ты поймала Ключ Земли?

Сара похлопывает по небольшому уплотнению в застегнутом на молнию кармане.

– Хороший бросок.

Не обменявшись больше ни словом, они бегут прочь. Через несколько секунд Яго показывает вперед, и Сара тут же замечает направление. Заброшенный подземный перегон ведет к Дистрикт-лайн и Серкл-лайн. Они добираются до входа за 15,8 секунды, еще 7,3 секунды бегут по темным, но безопасным тоннелям. Когда они ныряют под землю, образ Кристофера вновь заполняет сознание Сары: его голова разрывается, тело оседает. Она пытается выбросить видение из головы – успешно. Движение, борьба, Игра… у всего этого есть как минимум один плюс.

Они помогают забыть.

http://eg2.co/202

Кровати нравятся Элис куда меньше гамаков – особенно корабельные койки, – поэтому она развешивает свой гамак по диагонали в маленькой каюте. Растягивается в нем.

Морские волны раскачивают ее взад-вперед.

Элис играет с ножом: подбрасывает и ловит его, позволив перевернуться в воздухе. Рукоять-острие-рукоять. Подбрасывает и ловит. Подбрасывает и ловит. Одна ошибка – и нож может вонзиться ей прямо в глаз, проткнуть мозг.

Но Элис не ошибается.

Ее мысли лениво крутятся вокруг двух основных идей. Как не уронить нож и как прикончить Байцахана, когда они встретятся.

Еще она думает об ужасе на лице малышки Элис. Она видела его во сне столько раз, что образ, казалось, отпечатался в ее сознании.

Малышка Элис.

Кричит.

Что же такого в этой девочке, которую она никогда не встречала? Почему Элис должна заботиться о ней?

Почему она является ей во сне?

Шари – человечек что надо, вот почему. Я тоже ничего. Остальные – те еще паразиты, ну и пусть заботятся о себе сами.

Раздается трель звонка – спутниковый телефон. Она поднимает трубку, нажимает клавишу.

– Тим, это ты? Ага, ага. Поняла. Хорошо! А с кузеном Вилли из К-Л ты переговорил? Круто. Ага. Угу. Не, это не надо. Только мечи. Нет, Тим, я вполне серьезно! Пушки мне не нужны, говорю же. Ты меня знаешь. Пуристка и все такое. Ага, отлично. Тут ты прав. Остальные Игроки, чтоб им провалиться, будут вооружены до зубов, твоя правда. Тогда пусть будут, только маленькие и с пулями «дум-дум». Ага. Да. Слушай, а что про камень? Уже поняли, куда он упадет? Потому что твоя Элис сделает все возможное, чтобы оказаться подальше от этого места. Что, ты тоже? Ну надо же.

Она подбрасывает нож над головой, тот переворачивается девять раз и ложится в протянутую руку между указательным и большим пальцами. Новый бросок.

– Что с Шари? Да ладно! И когда ты собирался мне об этом сказать, дурачина? Вернусь, все веснушки тебе подрумяню, Тим.

Ну, и что же ты выяснил?

Она ловит нож за рукоять и перевешивается через край гамака так далеко, словно решила выпрыгнуть, – но остается на месте. Перекидывает ногу с другой стороны, чтобы сохранить равновесие. Вытянувшись, выцарапывает на стене номер.

91-8166449301.

– Спасибо, Тим. Постарайся выжить, когда все начнется.

Обещаю, зрелище будет! Да, до скорого, парень.

Она снова нажимает ту же клавишу, укладывается в гамаке, набирает телефон Шари.

12 гудков – никто не отвечает. Она набирает снова.

12 гудков – никто не отвечает. Она набирает снова.

12 гудков – никто не отвечает.

Она набирает номер снова и снова, снова и снова – и будет нажимать клавиши, пока кто-нибудь ей не ответит. Потому что она должна сказать хараппанке кое-что очень важное.

Кое-что очень, очень важное.

Они все здесь.

Шари и Джамаль, Пару и Ана, Чар и Чалгунди, Сера и Пим, Правит и Уна, Самуэль и Яли, Пити и Юлу, Вардж и Хума, Химат и Хаиль, Чиппер и Гала, Бурт и Елена, Джовиндерпихайну, Гар, Виралла, Гуп, Брундини, Чем и даже Квали, укачивающая трехнедельную Джессику – сверток мягких льняных тканей цвета ализарина и бирюзы.

Остальные дети в возрасте от двух до 17-ти тоже здесь, их больше пятидесяти – слишком много, чтобы вспомнить имена; малышка Элис – среди них. Они играют в прилегающей комнате и небольшом садике – только трава и камни – прямо за ней, присматривают друг за другом, послушно оставив взрослых в покое. С ними семнадцать слуг и, по совместительству, охранников. Еще 23 наняты только как телохранители – они вооружены и занимают позиции по всему залу.

Встреча – обсуждение, перекусы, сок, чай, кофе, ласси (в Линии Хараппа не пьют спиртное) – длится уже больше трех часов. Ароматы карри и кориандра, чечевицы и хлеба, куркумы и сливок, горячего масла, лимона, чеснока и лука витают в воздухе, к ним добавляется насыщенный и тяжелый запах тел, пота, корицы и розовой воды, капельки которой наносят за ушами и на ключицы.

Сейчас все говорят одновременно.

Целых три часа они были вежливы и учтивы, внимательно слушали друг друга и обменивались теплыми словами, как и положено членам одной семьи.

Но 16 минут назад разгорелся спор.

– Линия Хараппа не может оставаться в стороне, – говорит Пити. Ему 44, самый высокий мужчина их клана, не Игрок, но какое-то время обучал Игроков криптографии. У него темные, глубоко посаженные глаза, в которых застыла печаль; волосы окрашены хной – признак тщеславия.

Гуп – 53 года, бывший Игрок, холостяк из Коломбо, когда-то воевал с тамилами просто чтобы удовлетворить врожденную склонность к насилию, – кивает в такт его словам.

– Особенно сейчас, когда началась Последняя Игра.

Зачем нашему Игроку выходить из Игры? Мы стоим на пороге… если не уничтожения, то поворотного момента для всего человечества. Им станет Событие.

– У Игрока есть свои причины, – отвечает Юлу, одна из теток Шари. Она произносит эти слова, не поднимая глаз от алых четок, которые неустанно перебирает в пальцах.

– Причины? – выкрикивает сразу несколько человек в ответ. – Причины?

– И что же это за причины? – Низкий женский голос доносится с дальнего конца стола. – Я хочу знать. Для меня это – позорное бегство при виде первой капли крови.

Слова принадлежат Елене – 66 лет, была Игроком, одним из двух самых сильных за прошедшие 208 лет. Она коренастая, круглая, сильная и до сих пор энергичная.

– Палец? Я отдала бы глаз и легкое, даже ногу, прежде чем бежать домой. Я отдала бы руку, слух и язык! Нет, я отдала бы все! Но не вернулась бы домой по иной причине, кроме смерти!

Бурт – ее муж, 46 лет (они поженились с первым ударом часов в полночь того дня, когда Елена выбыла из Игры), – мягко похлопывает ее по руке:

– Спокойно, Елена.

– Aand mat kha! – восклицает она, стряхивая руку Бурта, чтобы ткнуть пальцем в Шари. – Эта… эта… эта девчонка сдалась! Сдалась. На ее счету даже нет ни одного убитого! Приложила массу усилий, лишь бы избежать этой почетной обязанности. Куда больше, чем потратила непосредственно на Игру. Я убила тридцать человек, пока не выбыла из гонки. Но она? Ни одного! Она для этого слишком добренькая. Только представьте! Игрок Последней Игры. Игрок Последней Игры – и мать! Можете в это поверить? Мы сделали ставку на нее. На бесхребетную трусиху.

Теперь в комнате тихо: слова Елены подействовали как пушечный залп, после которого все еще некоторое время боятся показаться из укрытий. Только Шари не пытается от них увернуться. Выпрямив спину, она сидит и слушает. Взгляд ее прикован к каждому, кто в свою очередь держит слово, поэтому сейчас она неотрывно глядит на Елену. В глазах ее только спокойствие и уверенность. Она любит Елену, как любят члена семьи, и никакая гневная отповедь не может этого изменить.

Она любит всех этих людей.

Взгляд Шари еще больше распаляет Елену. Она ошибочно читает в нем неуважение.

– Не смотри на меня так, Игрок.

Шари слегка склоняет голову набок, как бы в знак извинения, но не произносит ни слова. Взгляд ее скользит мимо Елены, в сторону детской комнаты, где в толпе детей останавливается на ярко-розовых штанишках малышки Элис. Джамаль слегка сжимает под столом ее колено, как если бы они сидели не в переполненной людьми комнате, а у себя во дворе, один на один, любуясь заходом солнца.

– Возможно, ты и права, Елена, но нет смысла сравнивать Шари Чопру с тобой или кем-то еще из Игроков, – вступает в разговор Джовиндерпихайну, старейший в роду. Ему 94, но ум его остер так же, как в 44, даже в 24 года. В своем оранжевом одеянии старец кажется маленьким и сморщенным, кожа и ткань покрыты одинаковой сеткой морщин. – Она выбирает другой путь. Всегда. Мы не должны осуждать ее выбор. – Но я осуждаю его, Джов! – настаивает Елена. Так его зовут все, кроме детей: у них для старика другое прозвище – Счастливый. Все потому, что они любят его почти беззубую улыбку и последние пряди серебряных волос, вечно торчащие в разные стороны. Правда, сейчас он улыбается редко – с тех пор, как началась Последняя Игра. Дети не понимают почему.

Джов поднимает руку – этот жест знаком всем и с кристальной ясностью показывает, что старейший слышал достаточно. – Я повторю еще раз, но не стану повторять снова – речь идет не о тебе, Елена.

Елена сердито скрещивает руки. Бурт нашептывает ей на ухо что-то личное, успокаивающее, но жена явно его не слушает. – Возможно, нам стоит узнать мнение отца Шари? – предлагает Джов. – Пару? Что скажешь? Твоя дочь сделала странный ход в игре. Ты можешь это объяснить?

Пару прочищает горло.

– Вы правы, моя дочь по природе не убийца. Правда, если бы я оказался на ее месте в свое время, вряд ли и я вел бы себя иначе. Да, возможно, среди нас Шари далеко не самая кровожадная, – здесь его речь прерывается отдельными смешками слушателей, – но одно можно сказать наверняка. Из всех присутствующих, включая и тебя, Джов, Шари – самая добросердечная. При всем моем уважении к остальным.

Джов медленно кивает.

Пару набирает в грудь побольше воздуха, стараясь ответить на каждый направленный на него взгляд.

– Доброе сердце не может служить оружием в Последней Игре. Оно не обладает силой кулака или остротой меча, не может сравняться в скорости с пулей. Оно не движется по кратчайшей траектории, на конце которой – смерть. Да, оно не наносит вреда – но все равно таит в себе огромную мощь. Это я знаю точно. Если Шари сможет выжить и победить, именно эта ее черта будет иметь значение. Новому миру людей доброта понадобится не меньше, чем ум и изобретательность. Возможно, даже больше, если Земля пострадает так тяжело, как мы думаем. Спросите себя, семья: если именно Хараппа унаследует мир, вы предпочтете видеть на месте нашего победителя безжалостного убийцу или человека, который совладал со страхом и нашел себя? Того, кто сможет обучить своих последователей состраданию, следуя заветам древних?

– Спасибо, Пару, – говорит Джов. – Это мудрые слова. Однако я хотел бы понять…

– Но как, – прерывает его спокойный, но уверенный голос, – она сможет победить, если сидит здесь, а не борется за Ключ Неба?

Это Правит, ему всего 59, но члены Линии Хараппа уважают его, возможно, даже больше Джова. Он был Игроком во время прошлого фальстарта Последней Игры, одного из трех за всю историю. Печально известная Игра-Провал, начатая Линией Зеро в 1972 году. Правит в одиночку разоблачил их, но лишь после того, как погибли четыре Игрока других Линий. И тогда же, в одиночку, он уничтожил Линию Зеро – эту банду отступников. Но, что гораздо важнее, тот же Правит поклялся никогда больше не убивать, после того как выйдет из Игры. Он 23 года прожил отшельником, пока не взял в жены Уну и не стал главой семейства. В своем добровольном изгнании он изучал методы древних прорицателей, расшифровывая тайные тексты о Хараппа и Будде, которые его Линия оберегала тысячелетиями.

– Правит задал верный вопрос, – говорит Джов. – Однако настало время выслушать самого Игрока.

Теперь все взоры обращены к Шари Чопре, Джамаль берет ее за руку и выпрямляется, будто готовясь к атаке.

– Старейшие, – произносит Шари, и ее голос спокоен. – Нам не нужно искать Ключ Неба.

Конечно же, на них тут же обрушивается шквал раздраженных возгласов. Шари успевает уловить только обрывки удивления, возмущения, гнева.

Но это же Последняя Игра… Что за чушь… не искать Ключ Неба… проиграем… Мы проиграем…Она обрекает нас всех… Все потеряно, надвигается тьма… что она имеет в виду… Наверное, она сумасшедшая… Она сдается… Может, ей известно… нет-нет-нет… Как может это дитя участвовать в Игре?..

– ДОВОЛЬНО! – восклицает Джов. Даже дети в соседней комнате перестают возиться. Он поднимает руку ладонью вверх, протягивает ее к Шари. – Прошу тебя, Игрок. Объясни.

– Нам не нужно искать Ключ Неба, потому что он уже у нас.

Хор возражений сменяется потрясенной тишиной.

В конце концов не выдерживает Чиппер:

– Уже у нас?

Шари опускает глаза.

– Да, дядя.

– Где? Когда ты нашла его? Ты не могла получить его раньше Ключа Земли, – говорит Елена, и тон ее по-прежнему обвиняющий.

– В определенном смысле я все-таки получила его раньше, тетушка.

– Что ты имеешь в виду, Игрок? Пожалуйста, говори яснее, – просит Правит.

– Ключ Неба – это моя малышка Элис.

Все взрослые замолкают, только Уна и Гала тихонько охают.

Голос Пару дрожит, когда он задает следующий вопрос:

– Но как ты можешь быть уверена?

– Именно об этом говорит подсказка, оставленная мне кеплером. Именно это рассказала мне Элис, по-своему.

Ей снятся сны. Мне тоже.

– Но зачем это Создателям? – спрашивает Чиппер. – Втягивать в это ребенка – бесчеловечно.

– Создатели и не люди, дядя, – сочувственно говорит Шари. – Вся Последняя Игра бесчеловечна. Или… аморальна.

Кто-то вздыхает.

Больше половины собравшихся в этом зале искренне верят, что кеплеры – это существа, стоящие над богами. Боги ведь – это их, кеплеров, дети, а люди, в некотором роде, – дети богов. Кеплеры – боги богов и для многих из присутствующих неприкосновенны.

– Я не стану слушать эту ересь! – зло восклицает Гуп. Он быстро встает со стула и выходит из комнаты. Гуп вспыльчив и медленно соображает. Никто не следует за ним. – Мне не хотелось бы конфликтов, старейшие, но я здесь единственная, кто встречался с кеплером. Обдумав увиденное и разобравшись с загадкой, которую он мне дал, я пришла к выводу, что он был… несколько равнодушен. Мягко говоря. Он явился, чтобы провозгласить начало Последней Игры и грядущее Великое Уничтожение, но говорил об этом так, будто все уже произошло. Не поймите меня неправильно: он действительно не такой, как мы, и обладает способностями, превосходящими все нам известные. Но, несмотря на это, его сообщение звучало примерно так: «Почти все люди и звери умрут. Вас двенадцать, и вы должны выяснить, кого минует эта участь. Удачи». Он вел себя как ребенок, обрывающий крылья бабочке. Ничего благородного в этом не было.

Шари делает паузу. Она ожидает нового шквала вопросов.

Но на сей раз все молчат. Тогда Шари продолжает. – Остальные Игроки разделились на два лагеря – те, кто стремится к победе любой ценой, и те, кому это чуждо. Многие из них вели себя как сумасшедшие, как монстры, отравленные собственным тщеславием и осознанием того, что они в числе самых опасных людей на Земле. Но были и другие, кто отдавал себе отчет в собственных недостатках и мог испытывать эмоции посложнее примитивной жажды крови. За время нашей короткой встречи лишь двое показали, что не похожи на остальных, – и, к моему позору, я не из их числа.

Первым был мальчик из Аксума, темнокожий и голубоглазый: в его жилах текла кровь древних королей, и он молил нас объединить наши знания и вместе попытаться спасти Землю от предсказанной катастрофы. Второй была кури, странная женщина из Австралии, которая спасла мне жизнь в Чэнду. Но в большинстве своем Игроки… всего лишь люди. Они… мы… Мы стремимся к одной и той же цели, но плохо понимаем, что случится, если ее достичь.

Снова повисла пауза. Шари наблюдает за детьми, играющими в соседней комнате. Кое-кто из ребят постарше бросил игру и стоит в дверях, прислушиваясь к разговору взрослых.

Она продолжает:

– Елена, ты сказала, что по природе я не убийца, и ты права. Но я уже убивала и убью снова, если это потребуется для Игры. Только это не доставляет мне удовольствия.

Понимаешь?

Елена раздраженно фыркает. Шари пропускает это мимо ушей. – Я не стану убивать человека достойного, понимаешь?

Мальчик, которого я убила, был чудовищем. Поэтому я разломала стул на куски и вогнала деревянный кол ему в сердце.

Шари встает и смотрит на лица собравшихся в комнате, встречая взгляды всех старейших с печальной улыбкой на лице. Она видит, что многие поняли ее позицию. Джов и Пару, и Уна, Правит и Ана, и Чем. Она поворачивается к Джамалю. Тот крепко сжимает ей руку. Когда Шари снова начинает говорить, ее взгляд прикован к Джамалю:

– Я рассказываю вам об этом убийстве не ради хвастовства, – тихо произносит она, – но в качестве доказательства, что я буду бороться за свой народ. Я боролась за вас и, прежде всего, за малышку Элис. Она действительно Ключ Неба. Я точно знаю, остальные узнают тоже – это всего лишь вопрос времени. Они придут за ней. Мы, все мы, все, кто присутствует здесь, и все, кто принадлежит к нашей Линии, должны защищать ее. – Ты хочешь сказать, ты должна защищать ее, Игрок, – говорит Елена. В голосе ее звучит отчаяние и злоба.

Шари смотрит на Елену с любовью.

– Нет, тетушка. Я хочу сказать, что это должны сделать мы. И лично ты в том числе. Я уважаю вас всех, но, пожалуйста, прислушайтесь к моим словам. Я все обдумала. Кеплер недвусмысленно заявил, что в Последней Игре нет правил.

Я – Игрок, а до События остается меньше девяноста дней.

И, может быть, даже и меньше, если так решит кеплер. Мы должны подготовиться. Если у кеплеров хватило, – она запинается, подбирает слова, – жестокости, хватило цинизма сделать ребенка – одного из наших детей – фишкой в Великой Игре, то, по-моему, и мы можем поступать как хотим.

Я предлагаю всем отправиться в Долину Вечной Жизни и взять Ключ Неба с собой. Уведем туда свой народ. Древняя крепость – одно из самых защищенных укрытий в мире. Пусть остальные Играют, как привыкли, – охотясь, убивая, твердя самим себе: «Я лучший, я лучший, я лучший». Мы же будем ждать. Будем ждать, пока они сами не принесут нам Ключ Земли. Я заберу его и соединю с моим Ключом Неба, чтобы начать последний этап Игры. Но вы нужны мне, я хочу видеть вас рядом. Мы – Хараппа, мы защищаем свой род. Мы спасем свою Линию. Мы.

Она снова садится. Все молчат. Слышно только малышей, играющих в соседней комнате. Шари видит, как малышка Элис проталкивается между ног и рук своих кузин и спрашивает: «Ты звала меня, мама?»

На глаза Шари наворачиваются слезы:

– Да, meri jaan. Иди сюда, посиди с нами.

Малышка Элис бежит через зал к матери и отцу. Она выглядит гораздо старше своих двух лет, и развита тоже не по годам. Все взгляды направлены на нее, но девочка их не замечает. Когда она залезает к Джамалю на колени, Джов говорит: – Я обдумаю твои слова, Шари. Но я хотел бы еще раз переговорить с тобой, Еленой, Пару, Правитом и Джамалем.

Мне нужно подтверждение твоих слов насчет Ключа Неба.

Шари склоняет голову:

– Да, Джовиндерпихайну.

И пока все в комнате обдумывают слова Шари, ее служанка входит в зал, от страха не поднимая головы, и дрожащим голосом произносит:

– Госпожа Чопра, пожалуйста, простите меня, но у меня очень срочное сообщение.

Шари протягивает руку:

– Подойди, Сара. Выпрямись и не бойся. В чем дело?

Сара выпрямляется и подходит ближе, шаркая пятками по полу, передает Шари листок белой бумаги.

Шари берет его и читает.

– Это от кури, – говорит Шари. – Она нашла меня. Она нашла нас.

Шари делает паузу.

– Что там написано? – спрашивает Пару.

Шари показывает записку Джамалю, который встает и уносит малышку Элис обратно в игровую, нашептывая ей на ухо разную чепуху, так что девочка хихикает и фыркает, уткнувшись носом в отцовскую шею. Подростки, стоящие в дверях, расступаются, чтобы пропустить их, и Джамаль с дочкой скрываются в соседней комнате. Подростки снова собираются вместе, не отводя глаз от Шари.

Когда ее муж и дочь оказываются достаточно далеко, она отвечает:

– В записке сказано: «Будь осторожна. Твоя малышка Элис в опасности. В смертельной опасности. Остальные придут за ней. Я не знаю почему, но я видела: древний народ показал мне это во сне. Я постараюсь остановить их. Кеплеры подсказали мне, как это сделать. Оберегай ее. Береги себя – до самого конца. Да будет этот рубеж последним – и мы победим. Двое на стороне добра. Всегда твоя, большая Э.» Джов хлопает в ладоши – будто гигант разгоняет тучи.

Больше никаких доказательств не потребуется.

893-я встреча Линии Хараппа закончена.

Пора сделать свой ход.

Они должны Играть.

Они будут сражаться.

Вместе.

Допрашивавший Аня мужчина – все еще распростертый поперек его груди – молчалив и – ХЛОП – молчалив и – ХЛОП – молчалив и неподвижен, как и положено мертвецу. Ань должен освободиться – спазмхлопхлопхлоп – от пут и – хлопхлоп – и бежать.

Он закрывает глаза – хлоп – закрывает глаза и тут же видит ее.

Вспоминает запах ее – спазм – волос и аромат дыхания – ХЛОП – похожий на – хлопхлопхлоп – похожий на церемониальный чай.

ТИЁКОТИЁКОТИЁКОТИЁКОТАКЕДА

ТИЁКОТАКЕДА

ТИЁКО ТАКЕДА ТИЁКО ТАКЕДА ТИЁКО ТАКЕДА ТИЁКО ТАКЕДА

ТИЁКО ТАКЕДА ТИЁКО ТАКЕДА

Тик отступает ровно настолько, чтобы – спазмспазм – ровно настолько, чтобы…

Ань просовывает левую руку между бедром и – хлопхлоп – и краем металлической тележки. Выворачивает запястье так, чтобы подушечка большого пальца плотно прижалась к холодному металлу. Затем переносит свой вес на этот палец, пока не раздается – хлопТИЁКОхлоп – раздается хряп. Палец выходит из сустава, неуклюже повисает, будто резиновый, вдоль ладони. Боль – хлоп – мучительна, но Ань не обращает на нее внимания. Он тянет, выкручивает руку, выворачивается из ремней и, наконец освободившись, толкает плечом Чарли. Тот со стуком сползает на пол. Ань здоровыми пальцами расстегивает ремень на второй руке. Теперь обе руки свободны, и он быстро вправляет вывих. Палец опух и болит, по коже расползается синяк.

Но он двигается.

За дверью взвывает сигнализации. Ань стаскивает ремень с головы, садится, и вся голова, от лба до затылка, заполняется болью, словно губка – водой. Боль пульсирует в ушах, давит на глаза.

Пулевое ранение. Чарли сказал, Ань был контужен.

Но это неважно.

Ань осматривает себя. На нем футболка с V-образным вырезом и брюки на шнуровке из грубой ткани, как у арестанта или психа в сумасшедшем доме. Ань обеими руками расстегивает – хлопТИЁКОТАКЕДАхлоп – расстегивает ремни на лодыжках, сползает с каталки на пол рядом с Чарли, встает на колени. Ощупывает – хлоп – мужчину в поисках чего-нибудь полезного. Находит тканевую скатку, в которой, похоже – хлопхлоп – лежат шприцы. Может быть, это дополнительные дозы лекарства, которое так хорошо прочистило ему мозг. Оно заставило Аня рассказать правду. Так много правды. Он надеется, что остатки препарата в кровеносной системе на какое-то время сдержат тик.

Тогда он сможет – хлопхлоп – сможет сбежать.

Ань срывает с Чарли пиджак и накидывает на плечи. Обыскав Чарли, находит пистолет, спрятанный в кобуре под мышкой. «Глок-17». Глупые самоуверенные – хлоп – вояки. Берут с собой оружие в комнату, где – хлопхлопСПАЗМ – где заперт Игрок Последней Игры. Это равноценно самоубийству.

Ань вытаскивает пистолет. Снимает с предохранителя. Зажмуривается. Старается отвлечься от боли и – хлоп – боли и – СПАЗМ – боли и – хлоп – образа…

ТИЁКОТИЁКОТИЁКОТАКЕДА

Размозженного мертвого тела Тиёко Такеды.

Ее имя теперь принадлежит ему.

Теперь оно – внутри него.

Оно – его.

Ань слышит скрип. СПАЗМ. Нет, это не корабль борется с волнами. Хлоп. Он поднимает взгляд.

Колесо на стальной овальной переборке крутится.

– Тиёко, – произносит он вслух.

Он делает вдох – и выдох, вдох – и выдох.

– Тиёко.

Шторм внутри него – хлопхлоп – чуть-чуть стихает.

Пора идти.

Ань закатывает рукава пиджака, снятого с Чарли. Теперь он готов. Колесо на двери перестает крутиться и сдвигается вовнутрь. Двое мужчин с винтовками наизготовку проскальзывают в открывшийся проход.

Бах-бах. Ань стреляет из «Глока» с бедра, попадая обоим солдатам в лицо, прямо между глаз. Они падают на пол, один на другого.

Ань движется. СПАЗМхлопСПАЗМ. Движется быстро.

Через открытую дверь сигнализация слышна еще лучше. Она отдается от металлических стен, раскатывается по всему коридору, заполняет его уши, усиливает боль, но все это не имеет значения. Ань умеет справляться с болью лучше любого другого Игрока.

Он подбирается к двум убитым. СПАЗМХЛОП. Опускается на четвереньки, обыскивает их. Винтовки придавлены телами к полу. Из коридора доносятся еще голоса. Мужские голоса – раздраженные, испуганные, полные желания действовать. Но до них еще по меньшей мере 10 метров. Приближаются осторожно. Босыми ногами Ань ощущает вибрацию двигателей и задумывается, где же корма.

Слева.

Туда он и пойдет. Надо выбраться в кормовую часть корабля.

Голоса приближаются.

ТИЁКОТАКЕДА. Он отстегивает две гранаты М67 от одного из тел. Отчаянно шарит по нему в надежде найти больше этих прекрасных бомбочек, но больше – СПАЗМ – больше нет. Ань цепляет «Глок» за пояс штанов и поднимается, держа по круглой гранате в каждой руке. Зубами срывает на каждой проволочные предохранители. Встает на податливые человеческие тела и ждет.

ТИЁКОТИЁКО.

«Ты играешь на стороне смерти, – сказала она ему. – А я играю за жизнь».

СПАЗМхлопхлопСПАЗМ.

«Почему? – с тоской думает Ань. – Почему ее у меня отняли?»

ХЛОПХЛОПХЛОПХЛОПХЛОП.

Он до крови закусывает нижнюю губу.

– Тиёко, – тихо произносит он.

Голоса все ближе. Теперь он уже различает фразы. «Вооружен и опасен». «Стрелять по готовности». «Огонь на поражение». Ань улыбается. Он слышит даже, как ударяют резиновые подошвы их ботинок по металлу коридора.

Я играю на стороне смерти.

Он отпускает рычаг на первой гранате. Ань точно знает, сколько – ХЛОП – сколько у него времени. Четыре секунды.

Выжидает 1,2, выбрасывает гранату за дверь.

Прижимается к стене, затыкает уши – оставшаяся граната плотно прижата к щеке, – стискивает зубы, старается забыть о боли в голове.

Глаз не закрывает.

СПАЗМСПАЗМ.

Металлическая сфера весом 400 грамм и диаметром 6 сантиметров беззвучно описывает в воздухе правильную дугу. Четверо мужчин как раз занимают свои позиции, когда она начинает снижаться. Они ее не видят. Коснувшись пола, граната взрывается в тот же миг – прямо у ног солдат.

Ударная волна прокатывается по кораблю. Грохот оглушающий. Ань убирает пальцы от ушей. Перекладывает вторую гранату в левую руку, достает – хлопСПАЗМСПАЗМхлоп – достает «Глок».

До его слуха доносятся новые звуки.

Человек кричит. Хлоп. Шипит перебитый паропровод. Хлоп. Сигнализация продолжает завывать, но сейчас из-за грохота взрыва она кажется уже не такой громкой.

Хлоп.

Ань высовывает руку в проход, наполовину уверенный в том, что ее сейчас прострелят. Но ничего не происходит. Он выглядывает в – спазмХЛОПспазм – в коридор. Сначала проверяет правую сторону, где взорвалась граната, потом левую – хлопхлоп – и еще раз правую. Видит двух мертвецов, а под ними еще одного – живого: ему оторвало руку, он пытается двигаться и тихо стонет. Паропровод над ними шипит, выбрасывая в воздух струйку белого пара.

ТИЁКО.

Ань выходит в коридор, вытягивает правую руку, стреляет.

Стоны прекращаются.

Немного жестокости, просто чтобы прочистить голову.

Немного смерти.

Он направляется к корме. Пол холодный. Корабль ритмично раскачивается. Воздух теплый и становится еще теплее по мере приближения к двигателям. На протяжении 5 метров коридор идет прямо, по обе стороны череда закрытых дверей, потом поворачивает направо. Впереди можно различить звуки. Шаги, пощелкивание и потрескивание металлических деталей. Впереди мужчины, но они не разговаривают. Те, кто встретил его у выхода из каюты, были любителями. Эти – профессионалы.

Эти из – хлопхлоп – из частей особого назначения. Ань делает восемь быстрых шагов – босые ноги ступают беззвучно – и останавливается у поворота направо.

ХлопТИЁКОспазмХЛОП. Ань догадался, что мужчины собрались за углом, у дальнего конца коридора. Они ждут его.

ХЛОПСПАЗМ.

Они отключают освещение.

Теперь в коридоре – кромешная темнота. Они вырубили свет, потому что у них есть приборы ночного видения, а у него нет. Но это не имеет значения.

ХЛОПСПАЗМХЛОПХЛОП

Ань отпускает рычаг своей гранаты. Отсчитывает одну секунду и кидает со всего размаха – так, чтобы снаряд отлетел от стены и упал на пол за пределами видимости спецназовцев.

– ГРАНАТА! – два быстрых выстрела, которыми они пытаются вывести ее из строя: пули рикошетят от металла с противным дзинь. Ань бросается обратно в коридор, туда, откуда пришел, затыкает уши в ожидании второго взрыва.

Этот взрыв – еще сильнее первого. Ань отводит руки от ушей еще до того, как по коридору перестало перекатываться эхо. У него не больше трех минут, прежде чем эффект внезапности перестанет на него работать. Через три минуты его перестанут пытаться ликвидировать, а просто потопят корабль, что сделает невозможной хлоп невозможной хлоп невозможной любую попытку побега, даже если он решится прыгнуть за борт в надежде выжить в воде, – план, далекий от идеального.

ХЛОПспазмспазмТИЁКОхлоп.

Пора.

Он поднимает «Глок» и огибает угол так быстро, как только может. Бежит прямо в темноту, стреляя наугад.

Двенадцать пуль. Судя по звуку, три нашли свою мишень. Ответного огня нет. Ань пробегает 5,4 метра, скользит, словно полузащитник, который пытается отобрать мяч у форварда. Вытягивается, чтобы ощупать помеху – голова. Одна только голова.

ХЛОПХЛОПСПАЗМ.

Темнота впереди кажется не такой густой, вокруг поднимаются клубы дыма от гранаты – выше и выше. Ань понимает, что добрался до грузового отсека.

Снова стоны. И, кроме них, скребущий звук.

Ань поднимает голову, о которую споткнулся, и – хлоп – и – хлоп – и – хлоп – и нащупывает прибор ночного видения. Снимает его. Надевая визор, Ань впервые осознает, что его голова хлопСПАЗМхлоп перевязана бинтами. Затягивает крепления прибора, и они сдавливают – хлопхлопхлоп – сдавливают – хлопхлопхлоп – сдавливают отек над глазами и задевают свежие швы на лбу и линии роста волос. Ань вздрагивает и подавляет крик. Теперь очки на месте, но они не работают.

– У кого есть «глаза»? – шепчет кто-то на другом конце отсека, но звук эхом разлетается по всему пространству.

Он не один.

– Почти наладил, – отвечает второй голос, на этот раз ближе. – Ну ЖЕ!

Говорящий всего в нескольких футах от Аня. СПАЗМхлопСПАЗМ. Ань видит неяркое зеленоватое свечение включенного визора солдата рядом с собой. Всего в трех метрах.

– Вижу его! – кричит он.

Но не стреляет. Наверное, обронил винтовку при взрыве.

Зеленый призрачный свет обрамляет его лицо, выхватывая из темноты неряшливую бороду, оскаленные зубы; солдат бросается на Аня, но тот пригибается к полу, поднимает пистолет и стреляет.

Солдат падает возле него. Мертвым. Нож вонзается в пол совсем рядом с ухом Аня.

ХЛОПХЛОПспазмХЛОПспазм.

Очень близко.

Ань отталкивает тело – спазм – и снова ощупывает визор – хлоп – и находит кнопку включения.

Комната перед глазами становится зеленой.

Это действительно грузовой отсек.

Выстрел из дальнего конца отсека – пуля проходит меньше чем в метре от Аня. Он различает высокую – хлопхлоп – высокую фигуру мужчины с винтовкой наизготовку. Прибора ночного видения у того нет. Стреляет наугад. Ориентируется по шуму. Ань поднимает «Глок», некоторое время целится, стреляет. Пуля походит сквозь поднятую руку мужчины и вонзается в правый глаз. Мужчина падает.

Ань вынимает у мертвеца из руки нож и внимательно изучает. Хлопхлоп. У оружия 30-сантиметровое прямое лезвие с одним режущим краем без насечек. Спазм. Больше похоже на маленький меч, чем на штурмовой нож. Возможно, личная вещь этого солдата, его любимое оружие. Автограф.

Был.

ХЛОПХЛОПСПАЗМСПАЗМХЛОП

Ань встряхивается, бежит через грузовой отсек, шепчет: «Тиёко Такеда Тиёко Такеда Тиёко Такеда». Он пригибается и виляет из стороны в сторону, но предосторожность оказывается излишней – никто в него не стреляет. Ему это кажется – хлопхлоп – кажется странным. Это большой корабль, скорее всего эскадренный миноносец «Тип-45», тут нужна команда не меньше 100 моряков. По его подсчетам, убито всего 17. Значит, придут еще.

Или остальная команда просто не знает об Ане. Не в курсе, что происходит на нижней палубе. Может, Ань – секретный груз. Он обегает вокруг устройства-амфибии и двух грузовых тележек, стопки груза – хлопспазмспазмхлопхлоп – стопки груза на которых упакованы в пластик и нейлоновую сетку.

В трех метрах от него – открытый дверной проем, за ним лестница ведет вверх, выше и выше.

На миноносце «Тип-45» должна быть – хлоп – должна быть – хлоп – должна быть вертолетная площадка. Может, там будет «Мерлин MK-1» или «Линкс MK-8».

Ань налетал 278 часов на симуляторе «Мерлина» и 944 – на симуляторе «Линкса», не считая 28 часов на настоящем вертолете.

Так что он спешит к двери.

Хлопхлопхлопхлопхлоп

Он добирается до узкой лестницы и бежит по ней вверх.

Одна палуба.

Вверх. Две.

Вверх.

Три.

Чем выше он поднимается, тем холоднее воздух, тем острее в нем чувствуется – хлопхлопхлоп – соленая сладость моря, но главное – СПАЗМ – главное – СПАЗМ – главное, Ань начинает различать вуп-вуп-вуп разгоняющихся лопастей вертолетного винта.

Спасибо, силы особого назначения.

ХЛОПХЛОП.

Сейчас Ань всего в нескольких шагах от двери, ведущей к вертолетной площадке. Дверь открыта. Ань чувствует вибрацию двигателей корабля, как будто эта металлическая коробка, начиненная электроникой и оружием, дрожит от волнения. Порыв ветра, поднятого набирающими обороты лопастями вертолета, касается его лица, вынуждая запахнуть полы пиджака Чарли. Ань видит полную луну, небо, чистое и посверкивающее звездами из безграничного простора.

ХлопСПАЗМхлоп.

«Тиёко понравилась бы сегодняшняя ночь, – думает Ань. – Она увидела бы красоту там, где я не вижу».

Ань сдергивает с головы визор, крепления которого разрывают бинты и пару швов.

Нужно добраться до вертолета.

Он преодолевает последнюю – ХЛОП – последнюю ступеньку и видит его – «Линкс МК-8», как он и надеялся. Прямо впереди – кокпит, сразу за ним корма корабля, дальше – только черная морская вода. На горизонте перемигиваются огоньки.

Значит, там, вдалеке, город. Ань поднимает глаза к небу. Видит Кассиопею в нескольких градусах над землей. Позволяет себе задуматься, не смотрят ли – СПАЗМХЛОПСПАЗМ – не смотрят ли кеплеры на него прямо сейчас, и если да, одобряют ли его план.

ХЛОПСПАЗМХЛОП.

Ему хочется убить их всех за то, что они сделали с Тиёко.

Развеять по всей бесконечности пространства и времени.

Всех их. хлопСПАЗМхлопСПАЗМСПАЗМХЛОП.

Ань подходит к дверному проему. Огни вертолета выключены. Пилот собирается взлетать – хлоп – собирается взлетать – хлоп – собирается взлетать в темноте.

Сейчас или никогда.

20-миллиметровый пулемет «Линкса» нацелен на тот открытый отрезок палубы, который Аню предстоит пересечь. Остается надеяться, что стрелок на вертолете не станет нарушать протокол и открывать огонь до взлета.

Ань бросается вперед, паля из «Глока» по кабине пилота, но пули отскакивают от нее, попадают в лопасти.

На расстоянии в два метра он перестает стрелять, оставив в обойме три резервные пули. Вертолет медленно отрывается от палубы. Ань хватается – хлопСПАЗМхлоп – за боковую дверцу как раз в тот момент, когда она начинает закрываться. Стреляет. Второй пилот падает в грузовой отсек, шлем срывает с размозженной выстрелом головы. Ань выдыхает, подпрыгивает, протискивается внутрь. СПАЗМ. Пилот оборачивается в кресле, поднимает браунинг на уровень плеча, но Ань выпускает две оставшиеся пули и пилот валится набок.

ХЛОПХЛОП.

Вертолет кренится: мертвое тело пилота продолжает давить на штурвал.

Ань выбрасывает пистолет и перемахивает через длинный металлический ящик с каким-то грузом, запрыгивая в кресло второго пилота.

Когда он прикасается к ящику, его охватывает странное чувство.

Чувство покоя и умиротворения.

Он щелкает переключателями, переводя контроль бортом на второго пилота. Берется за штурвал. Потоки света с палубы судна освещают мостик.

ХЛОПСПАЗМХЛОПСПАЗМ.

– Йааааааааааааааааааааааааа! – кричит Ань, пытаясь таким образом усмирить тик.

Он едва слышит самого себя сквозь грохот винтов. Дюжина моряков, все вооружены, распределяются среди прожекторов и открывают огонь.

ХЛОПСПАЗМХЛОП.

Трассирующие снаряды расцвечивают ночь разноцветными дугами. Ань улыбается. Они опоздали.

Он поднимает вертолет на 10 метров и направляет на северосеверо-восток. Спустя 2,2 секунды от стрелков его отделяет 87 метров. Он наводит оружие, в надежде, что ракеты Sea Scua уже приведены в боевую готовность. Давит на гашетку.

Хлопхлопхлопхлопхлопхлопхлопхлопхлопхлопхлопхлопхлоп. Ракеты уходят вперед, и мостик корабля скрывается в огне взрыва: оранжевом, черном и белом; Ань сдает назад, разворачивается на 180 градусов, толкает штурвал от себя, поднимаясь вверх и набирая скорость в 170 узлов за 4,6 секунды. У него за спиной взрывается и полыхает корабль, а он свободен, он свободен. Пока не поднимутся истребители, чтобы его сбить, он свободен.

Спазмхлоп.

Он быстро летит на северо-запад в нескольких метрах над поверхностью воды, чтобы не попасть на радары. Его цель – мигающие огоньки на берегу.

Спазмхлоп.

Он свободен.

Хлоп.

Свободен.

Многие эфиопы, эритрейцы, сомалийцы, джибути и суданцы верят, что Ковчег Завета хранится в кубическом бетонном здании в эфиопском городе Аксум, неподалеку от эритрейской границы. Здание это окружено высоким железным забором и увенчано небольшим куполом в исламском стиле; называется оно Часовней Скрижали при церкви Марии Сионской. Реликвию охраняет один монах. Любой может увидеть эту часовню, и ни для кого не секрет, что находится внутри.

Все ошибаются.

Эбен ибн Мохаммед аль-Джулан понятия не имеет, что держат в Часовне вместо Ковчега. И это не значит, что ему не хватает влияния, чтобы узнать, – ему попросту все равно.

Потому что он знает, где Ковчег на самом деле.

Все посвященные Линии аксумитов знают это и хранят свое знание тысячелетиями.

Они знают, потому что Создатели провозгласили их Хранителями Ковчега.

Они берегли его с судьбоносного 597 года до н. э., когда вавилоняне разрушили Иерусалим, уничтожив храм Соломона. Это случилось под покровом ночи на 30-й день шевата. Орда Навуходоносора II (а тот был воплощением Эа Оскверненного) подошла уже совсем близко: до храма им оставалось меньше двух миль. С приближением врага Эбенезер Абинадаб и еще трое Хранителей покрыли Ковчег синим льном, ухватились за шесты из акации и подняли. Он весил 358,13 фунта – как и всегда с того часа, когда Моисей и Аарон завершили его строительство и тот из Создателей, который говорил с Моисеем на горе Синай, поместил внутрь свои скрижали.

Эбенезер и Хранители вышли из Храма, установили Ковчег в закрытую повозку, запряженную чернильно-черным быком с золочеными рогами, и отправились на восток через пустыню, из Синая в Райфу, где бык был заколот, а его мясо засолено, Ковчег же перенесли на небольшую деревянную галеру, уходившую дальше, на юг Красного моря. Его выгрузили в Галилее. Четверо Хранителей, никогда не поднимавших головы, но гнувших спины ради Ковчега, к которому им запрещено было прикасаться руками (подобное поругание каралось немедленной смертью), несли его на шестах много недель, пешком преодолевая мили и мили. Они двигались только по ночам и избегали любого контакта с людьми. Людей они избегали из добрых побуждений, опасаясь за их жизни.

Ибо любой человек – мужчина или женщина, ребенок или старик, – увидевший этот священный караван с самым ценным в мире грузом, должен был немедленно ослепнуть и лишиться рассудка, и с этого момента пребывал в жалком безумии. Эбенезер видел такое 7 раз на протяжении их путешествия, занявшего 136 дней, записывая каждый случай в свой дневник, – и каждый новый случай был ужаснее предыдущего. В конце концов Эбенезер и его спутники достигли места назначения на территории современной Северной Эфиопии. Они поместили Ковчег на прочную опору из кедра, собрали вокруг Скинию, укрыв сокровище от любопытных глаз, и призвали своих братьев по вере. Тех, кто принадлежал к Линии. Неподкупное братство аксумитов, которое состояло из бывших Игроков – тех, кто все еще оставался в живых, – и Игрока нынешнего, четырнадцатилетнего мальчика по имени Хаба Шилох Галеад.

Подземные святилища были уже построены, но пока не стали церквями: Создатели распорядились подготовить их тысячелетия назад, когда Линия Аксума была только избрана для участия в Последней Игре. Ковчег спустили на девять уровней вниз, в самую глубокую и секретную камеру.

Эта камера – Кодеш ха-Кодашим.

Как только Ковчег занял свое место, вход в Кодеш ха-Кодашим был запечатан: Хаба собственноручно заложил дверной проем булыжниками, грязью и мерцающими камнями, так что последние 2 600 лет единственным путем в камеру оставался узкий лаз, сквозь который можно было пробраться только ползком, помогая себе локтями.

Именно там, в подземном лазе, и находился сейчас Эбен ибн Мохаммед аль-Джулан. Он полз по старому тоннелю на стертых локтях – прямо к Ковчегу.

Полз туда, чтобы сделать то, чего никто и никогда не делал за всю историю истории.

Он ползет и думает о Хиляле. Игроку больше не колют морфин, он ходит и даже говорит, хотя последнее причиняет ему страшную боль. Эбен оставил его в комнате, сидящим на стуле, изучающим себя в зеркало. Увечья стали для Хиляля поводом для странной гордости. Раньше Эбен не замечал у Хиляля этой черты. Несмотря на свою прежнюю бесспорную красоту, тщеславным он не был. Но теперь Игрок не может отвести взгляда от своего лица; особенно его привлекает красный глаз с белым зрачком.

– Этим глазом я вижу мир иначе, – заявил Хиляль незадолго до того, как Эбен оставил его. Голос у Игрока теперь сиплый, будто горло забито пеплом.

– Как? – спрашивает Эбен.

– Теперь мир кажется… темнее.

– Он и правда темнее, мой Игрок.

– Да. Ты прав. – Наконец Хиляль отводит взгляд от своего отражения, и теперь его красный глаз направлен на Эбена. – Когда я снова вступлю в Игру, учитель?

Эбен отчаялся отучить Хиляля называть его учителем.

Старые привычки живучи.

– Скоро. Ты был прав насчет События. Его можно было предотвратить. Более того, теперь мы знаем, что кеплеры вмешиваются в ход Игры.

– Они не должны, – с горечью отвечает Хиляль.

– Не должны.

– И что нам делать?

– Ты продолжишь Играть, но сначала я проверю, нельзя ли нам получить преимущество. Возможно, тебе удастся сдержать кеплеров и сделать что-то, что поможет договориться с остальными.

– Ты хочешь открыть Ковчег.

– Да, Игрок. Я вернусь. Отдохни. Скоро тебе понадобятся все твои силы.

– Да, учитель.

И Эбен ушел.

Это было 27 минут назад.

Сейчас до конца тоннеля оставалось 5 метров.

Четыре.

Три.

Два.

Один.

Тук-тук.

Тяжелая дверца распахивается, и Эбен протискивается внутрь, как он делал уже сотни раз, неуклюже вползая в камеру. Не самый достойный способ войти в Кодеш ха-Кодашим.

Как и Ковчег, хранилищем которого он стал, Кодеш хаКодашим имеет строго выверенные размеры. 30 футов в длину, 10 футов в высоту и 10 футов в ширину. Каждый угол комнаты – там, где стены встречаются с полом или потолком – составляет в точности 90 градусов. Земляные стены покрыты толстыми свинцовыми панелями, поверхность которых отделана полосками серебра и золота разной длины. Комната освещена автономным вечным светильником, подарком Создателей: он имеет форму перевернутого зонта, свисающего из центра потолка, и дает ровный, розоватый свет силой в 814 люменов. Две трети длинной стены покрывает красно-синий занавес. Он скрывает Ковчег Завета с Создателями, отгораживая для него пространство размерами 10x10x10 футов.

Дверцу открыл один из двух нефинеев. Другой протягивает руку, чтобы помочь Эбену подняться.

– Не нужно, брат, благодарю, – отказывается он, выпрямляясь, и приветствует их по именам: – Сам-Эль, Итамар.

Эти двое едва перешагнули тридцатилетний рубеж. Итамар – бывший Игрок, Сам-Эль – учитель промышленной химии и боев на палках в стиле племени сурма.

– Учитель аль-Джулан, – хором отзываются они. Эбен поднимает руку и делает то, чего никогда не делал: поворачивается, закрывает за собой дверцу лаза и запирает ее на замок.

Потом оборачивается к нефинеям.

– Время пришло? – спрашивает Сам-Эль дрожащим голосом.

– Да, брат. Эта честь выпала вам двоим.

Глаза Итамара расширяются, плечи Сам-Эля содрогаются. Оба выглядят так, будто вот-вот упадут в обморок от страха.

Но Эбен знает, в чем дело.

Открыть Ковчег – огромная честь для нефинеев. Величайшая честь.

Итамар, нарушая все правила, хватает Эбена за руку и сжимает, как ребенок.

– Неужели именно нам так повезло? – спрашивает Сам-Эль.

– Да, брат.

– И мы увидим то, что в последний раз видел сам Моисей? – Это Итамар. – Прикоснемся к тому, что имел право трогать только он?

– Если Ковчег это позволит – да. Но вы знаете, как велик риск, братья.

Риск.

Аксумиты хорошо знали эту историю – и не только ее. Знают о том, как открытый Ковчег беспощадно поразит даже самых преданных верующих – и настигнет каждого. Как он призовет на Землю адский огонь, эпидемии и бесчисленные смерти. Реки крови потекут под огненным небом, и самый воздух станет ядом, если Ковчег откроют не его Создатели.

Сила, заключенная внутри, принадлежит Богу и только ему одному.

Уже нет.

«Будь проклят Бог», – думает Эбен.

– Мы готовы, учитель, – говорит Сам-Эль.

– Хорошо, брат мой. Когда Линия Аксума переживет конец Конца, вас причислят к величайшим героям. Вас обоих. Он смотрит обоим в глаза, обнимает их, целует, улыбается и помогает подготовиться.

Нефинеи отвязывают и снимают инкрустированные нагрудники. Итамар вешает свой на гвоздь, Эбен берет нагрудник Сам-Эля и надевает через голову. Тот ложится ему на грудь: квадрат из 12 деревянных блоков, соединенных между собой железными бляшками, в центре каждой из которых сияет цветной овальный камень; все они разные.

Нагрудник Аарона.

Сам-Эль прочно закрепляет его.

Этот нагрудник и вера Эбена станут сейчас единственной защитой.

Итамар переливает святую воду из кувшина в деревянную чашу и преклоняет колени. Сам-Эль опускается рядом с ним. Они по очереди омывают руки, плечи и лица, розоватый свет причудливо отражается от их влажной темной кожи. У Эбена уже кружится голова. Он завидует этим двоим, даже несмотря на то, что их жизнь закончится этим жертвоприношением.

Нет, потому, что их жизнь закончится этим жертвоприношением.

Они снимают свои одежды и вешают на крюки в стене, а потом стоят, обнаженные, в ожидании.

Эбен обнимает и целует каждого еще раз – последний. Двое мужчин встают лицом друг к другу и начинают бить себя по бедрам, пока те не становятся красными. Закончив с этим, они бьют себя по животу и груди. Хватают друг друга за плечи и выкрикивают друг другу в лицо имена своих отцов, и отцов их отцов, и отцов отцов их отцов. Они обращаются к Моисею, Иисусу, Мохаммеду и Будде и просят у них прощения.

Эбен просит того же для этих двух благословенных. Наконец, не глядя на Эбена, Сам-Эль и Итамар улыбаются и направляются к занавесу. Они идут, держась за руки. Эбен отворачивается, отходит к дверце, прижимается к ней коленями, закрывает глаза, затыкает уши и ждет.

Крики начинаются через одну минуту и 16 секунд. Но это не крики радости или воодушевления. Эти вопли ужасают. Двое крепких мужчин – самых сильных во всей Линии – кричат, как младенцы, которых отрывают от груди матери дикие звери.

Семнадцать секунд спустя воздух за спиной Эбена становится горячим. Занавес хлопает, будто парус на сильном ветру. Крики продолжаются, отчаянные, разрывающие душу, молящие, предсмертные.

Потом комнату озаряет свет, настолько яркий, что даже сквозь веки чувствуется его оранжевое сияние, как от прямого солнца. Эбена вжимает в стену могучим порывом ветра. Нос впечатывается прямо в металлическую пластину; та раскалилась, как печь, и Эбен чувствует запах собственной паленой плоти и слышит стук сердца, быстрый как никогда, как если бы оно пыталось вырваться из груди, – видно, он тоже погибнет. А крики не прекращаются, сшивая воедино детали этой ужасной картины раскаленной иглой.

Темноту и воздух будто вытягивает из комнаты в другое пространство. Позвякивают металлические кольца занавеса. Внезапно становится очень холодно. Эбен, который все еще не может открыть глаза, из которых текут, замерзая на щеках, слезы, вынужден сделать шаг назад, чтобы удержаться на ногах, затем еще один. Его одежду тянет в сторону Ковчега так сильно, что ему кажется, будто она сорвется с тела или раскроется, как крылья, и потащит его за собой в воющую воронку. Через три полные минуты и 49 секунд с того момента, как это началось, наступает тишина.

Спокойствие.

Эбен отнимает руки от ушей. Они в поту, пальцы не гнутся, как будто он изо всех сил цеплялся за что-то многие часы подряд. Он пытается открыть глаза, но что-то мешает ему. Пальцами он раздирает корку изо льда и пожелтевших замерзших слез.

Моргает. Теперь он может видеть.

Он щелкает пальцами. Он может слышать.

Переступает с ноги на ногу. Он может чувствовать.

Комната по-прежнему озарена розоватым светом. Эбен смотрит на сияющую стену в нескольких сантиметрах от лица – те же полосы серебра и золота. Ничего не изменилось. Точно так же, как и раньше, в них искаженно отражается он сам.

Он делает глубокий вдох.

Дышит и дышит.

Вдыхает, задерживает дыхание и выдыхает.

Комната совершенно не пострадала. Лампа, свисающая с потолка на тонком шесте. Низкий золотой столик с чашей и кувшином по правую руку. Одежды на вбитых в стену крюках.

Там же – инкрустированный нагрудник, который носил Итамар.

Занавес тоже на своем месте – ровный, яркий и чистый.

– Сам-Эль? Итамар? – зовет Эбен.

Никакого ответа.

Он делает шаг вперед.

Он доходит до занавеса.

Раздвигает его кончиками пальцев.

Закрывает глаза, раздвигает еще больше и входит.

Открывает глаза.

И вот он. Ковчег Завета, золотой, два с половиной локтя в длину, полтора локтя в высоту и полтора локтя в ширину, капорет снят и прислонен к стене, херувимы на крышке смотрят друг на друга с вечным упреком.

Единственное доказательство того, что Сам-Эль и Итамар были здесь, – две горстки пепла на полу на расстоянии примерно двух метров друг от друга.

Эбен встает на цыпочки и пытается заглянуть через край Ковчега на дно.

Но ничего не видит.

Тогда он подходит совсем близко.

Внутри – керамическая урна в оплетке из медной проволоки. Каменная табличка без надписей. Полоска черного шелка, сдвинутая в угол.

А в самом центре Ковчега извиваются, свернувшись восьмеркой, две черные кобры: живые, сильные, кусающие друг друга за хвосты.

Эбен протягивает руку и прикасается к краю Ковчега.

Его не убило, не ослепило, и он все еще в своем уме.

Тогда он упирается коленями в край и хватает змей обеими руками. Как только его плоть касается их кожи, змеи затвердевают и выпрямляются, превращаясь в деревянные посохи метровой длины с металлическими наконечниками в виде змеиных голов и золотыми шипами внизу.

Жезл Аарона.

Жезл Моисея.

Эбен затыкает один за пояс.

Другой держит в руке.

Опускается на колени, чтобы дотянуться до таблички, и переворачивает ее.

Она пустая с обеих сторон.

Эбен фыркает, чувствуя, как сжимается сердце. Вот он – Завет Создателей.

Пустая каменная табличка.

Будь они прокляты.

Открывать урну он опасается: наверняка это она – источник манны. Аксумиты будут ее охранять: владение источником, который сможет производить пищу после События, станет существенным преимуществом, если, конечно, разобраться, как он работает, но пока в этом нет нужды.

Остается только сморщенный кусочек шелка.

Эбен отодвигает его в сторону концом посоха и видит… вот оно.

Он наклоняется и подбирает находку. Вертит в руке.

Ощупывает.

С недоверием качает головой.

Тук-тук.

Кто-то стучит в дверцу.

Эбен разворачивается и пересекает Кодеш ха-Кодашим. Отпирает замок, чтобы человек по ту сторону смог открыть дверцу.

Хиляль просовывает в отверстие изуродованную голову.

– Ну что, учитель? Я не мог просто сидеть и ждать.

– Ты мне не поверишь.

– Он открыт?

– Да.

– Кто это сделал?

– Сам-Эль и Итамар.

– Они выжили?

– Нет.

– Бог забрал их.

– Да, мой Игрок. Бог забрал их.

– И что было внутри?

– Это, – говорит Эбен, показывая ему змеевидные посохи. – Они – живое оружие. Жезл Аарона и жезл Моисея, змеи поедающие, первые создатели, Уроборос. Символы нашей чистоты, символы охотников на Эа. Даже если наша Линия никогда не найдет Оскверненного, эти посохи сослужат хорошую службу в Последней Игре.

– Что там было еще? Завет?

– Нет никакого Завета, Игрок. Скрижаль пуста.

Хиляль отводит глаза.

– Было ли там что-то еще, учитель? – стиснув зубы, спрашивает он.

– Да, Игрок. И ты не поверишь что.

Эбен протягивает свою находку, и Хиляль осматривает ее. Это тонкая коробка из черного металла, размером с большой смартфон, слегка изогнутая и с отметкой в одном из углов. Эбен передает ее Хилялю – как только Игрок 144-й Линии прикасается к коробке, та начинает светиться.

Хиляль смотрит на Эбена.

Эбен смотрит на Хиляля.

– Пора вступить в Последнюю Игру, мой Игрок.

– В Последнюю Игру, учитель.

Спазм.

Он свободен.

Но где именно он находится, пока неясно.

Ань осматривает пульт управления «Линксом», находит панель навигации и механизм включения автопилота. Нажимает несколько кнопок на сенсорном экране и видит перед собой Ла-Манш. Огни на севере – Дувр. Но возвращаться в Англию он не хочет. Ни за что, ни за что – хлопСПАЗМхлоп – ни за – хлопСПАЗМ – что – хлопхлопСПАЗМХЛОПХЛОПХЛОП – ни за что.

Ань бьет себя по щекам, чтобы усмирить тик.

Как ни странно, это срабатывает. «Тиёко Такеда, – шепчет он. – Тиёко Такеда».

Из носа капает кровь.

Спазм.

Он с силой выдыхает воздух. Адреналин постепенно выжигается. Зато нарастает головная боль, словно пропитавшая каждый кубический сантиметр его черепа. Ань кладет руки на штурвал. «Линкс» послушно описывает полукруг над водой и ложится на курс 202° 13’ 35’’. Еще раз пролетает мимо горящего миноносца – на этот раз в трех километрах к востоку. Ань надеется, что его не заметят, что пушки все еще не готовы, а еще лучше – что все слишком заняты пожаром, чтобы отвлекаться на стрельбу.

На панели управления обнаруживается сектор, который ему незнаком, зато прекрасно объясняет, как и почему вертолет взлетал без прожекторов и габаритов. А также – почему его до сих пор не сбила парочка F/A-18.

Он взлетал в темноте, потому что мог.

Странная панель – это система маскировки, и она уже включена.

На этой «птичке» Ань сможет исчезнуть абсолютно незаметно.

Хлоп. Спазм.

Почему маскировка включена? Если бы он летел на «Линксе» как пленник, это имело бы смысл: он – Игрок Последней игры, один из самых опасных людей на планете. Но вертолет начал готовиться ко взлету еще до того, как Ань выбрался на летную палубу.

Так зачем было взлетать тайно?

Хлоп. Спазм. Хлоп.

И тут он дергается вперед, как будто кто-то ударил его сзади по шее.

Металлический ящик в грузовом отсеке.

Металлический ящик размером с гроб.

ТИЁКО ТАКЕДА.

Ань поднимает вертолет на 50 метров над водой – безопасная дистанция между ним и волнами – и включает автопилот и вводит новые координаты в навигационную систему – 140° 22’ 07”.

Выбирается из кресла второго пилота и оказывается прямо перед ящиком.

Спазм.

Еще шаг – и можно положить руки на крышку.

Ему даже не нужно открывать ее, чтобы понять.

Он обнимает ящик, ухом и щекой прижимаясь к холодному металлу, обвивая руками стенки.

– Тиёко Такеда.

Тик унимается.

Ань встает, и шум в кабине вертолета тут же охватывает его со всех сторон. Боль ввинчивается в голову все глубже. Он подцепляет пальцами крышку. Она поддается даже легче, чем он ожидал. Отбрасывает в сторону и заглядывает внутрь. В слабом свете кабины в ящике угадываются только неровные очертания мешка для перевозки трупов, наглухо застегнутого.

Рядом лежит маленький вещмешок.

Ань снимает фонарик с зарядки у двери и включает его. Мешок выглядит так, будто в нем лежит широкоплечий ребенок.

Сначала Ань тянется к вещмешку. Ослабляет ременной узел и роется внутри. Черные цифровые часы, кожаная скрутка с сюрикенами, маленький нож, комок черного шелка, футляр для очков, несколько бумажных трубочек, напоминающих коктейльные соломинки, каждая в дюйм длиной, небольшой пластиковый контейнер. Флэшка. Ручка. Тонкий кожаный бумажник.

Вещи Тиёко.

Он закрывает вещмешок и ставит его рядом с собой.

Теперь пластиковый мешок.

Ань делает глубокий вдох и подцепляет пальцем «собачку» на молнии, расстегивая ее на 43 сантиметра. Фонарик соскальзывает и падает в ящик. Лучи выхватывают из темноты лицо Тиёко Такеды. Один безжизненный глаз открыт, большой черный зрачок смотрит в никуда. Ань протягивает руку и опускает ее веко. Ее кожа очень бледная, просвечивает голубым. На правой щеке расползлась пурпурная сетка капилляров, их неровные линии переплетаются в причудливый узор. Губы девушки слегка приоткрыты, и они того же цвета, что и море. Ань смотрит в узкую щель между ними и видит темноту и тонкую полоску ее передних резцов. Волосы остались прежними – темные и прямые, они расчесаны и заколоты так, чтобы не падали на лицо. Он касается руками ее щек, шеи, ключиц, плеч, скрытых под светло-зеленой больничной одеждой.

Ань всхлипывает.

Силы оставляют его, и он падает на ящик, лицом к лицу с мертвой девушкой: лунный свет струится сквозь иллюминаторы замаскированного вертолета, летящего на югоюго-запад в Нормандию, а его пилот пытается сморгнуть слезы, и сквозь мокрые ресницы ему чудится, что черное кружево окутывает его и ее, их обоих.

Он просовывает руки под пакет и приподнимает тело.

Заключает его в объятия.

– Тиёко, – произносит он.

Навигатор на панели управления пищит.

Ань целует голубые губы Тиёко, ее веки, маленькую ямочку на стыке надбровных дуг и носа, вдыхает запах ее волос – они еще пахнут жизнью, в отличие от ее останков, – и быстро возвращается в кресло второго пилота. Сжимает штурвал, тянет на себя, смотрит в иллюминатор левого борта – тело пилота все еще лежит в кресле.

Там, всего в 500 метрах, уже Франция. Полоска пляжа и берег за ним выглядят темными и необитаемыми. Неподалеку находится город Сен-Ло. А в Сен-Ло расположился пункт восстановления династии Шань. Они рассыпаны по всему миру.

Ему повезло оказаться рядом.

Он везучий.

Он переводит «Линкс» в режим зависания и вводит новый курс в навигатор автопилота, однако не активирует систему. Надевает спасательный жилет, но пока не трогает систему надувания – нужно сначала оказаться в воде. Находит водонепроницаемую сумку. В нее отправляются вещмешок Тиёко со всем содержимым, четыре MRE, браунинг пилота (модель Hi-Power Mark III), дополнительные боеприпасы, полевое снаряжение, GPS-навигатор, налобный фонарик. Затем Ань забирает нож пилота. Хватает второй спасательный жилет и моток веревки: отрезает от нее длинный кусок и привязывает конец к петле на сумке. Другой конец он закрепляет на своем спасательном жилете, а посередине привязывает второй жилет, предварительно его надув. Сумку он пока не опечатывает – рано. Сначала внутрь нужно положить еще кое-что.

Он нажимает красную кнопку тыльной стороной ладони, и дверь послушно отъезжает в сторону. Внутрь врывается поток прохладного, свежего и соленого воздуха.

Прежде чем спрыгнуть в воду, Ань наклоняется над телом Тиёко, собирает в кулак прядь волос, достает нож.

– Прости, любимая. Я знаю, ты поймешь.

Тика нет.

Ань опускает нож и сначала отрезает прядь волос.

http://eg2.co/203

Они бегут. Сара опережает Яго, а для него нагнать ее – вопрос гордости. Он рвется вперед изо всех сил, но все равно не может дотронуться до кахокийки.

Погони за ними нет.

Локти Сары в движении, плечи – тоже: в руках она сжимает винтовку. Единственный источник света в этом тоннеле – налобный фонарик Сары и сигнальные огни для поездов: зеленые и красные, они чередуются с равными интервалами. Фонарик выставлен на минимальную мощность – всего 22 люмена, и на белый пластик надет красный фильтр.

Красное размытое пятно мечется по стенам тоннеля.

Яго это зрелище завораживает.

– Думаешь, это был спецназ? – кричит Сара через плечо.

Дыхание у нее даже не сбилось.

– Si. Или «МИ-6».

– Или и те, и другие.

– Четверо у двери, двое у окон, плюс поддержка снайпера, – пересчитывает Яго. – Как думаешь, сколько их было в грузовике снаружи? А в штаб-квартире?

– Трое или четверо на передвижной базе. Двадцать или тридцать в штабе.

– И наверняка у них был беспилотник.

– Наверняка. А это значит…

– Они видели, как мы сюда спустились.

– Ага. – Сара останавливается. Ботинки ее стоят в луже.

Тоннель разделяется. – Куда дальше?

Яго встает рядом с ней, плечи их соприкасаются. Он выучил тоннели лондонской подземки назубок – это входило в план побега. В отеле они повторяли его вместе с Сарой. Может, она не слушала его. Может, ее мысли в тот момент были заняты чем-то другим, как часто случалось в последнее время.

– Мы ведь говорили об этом, помнишь? – укоряет Яго.

– Извини.

– Северный ведет к станции Хай-стрит Кенсингтон – она почти на поверхности. Южный – сервисный, – напоминает он.

– Тогда на юг.

– Quizás. Но скоро эти тоннели будут кишеть агентами. Прошло всего, – он сверяется с часами, – четыре минуты и три секунды с того момента, как мы сюда спустились. Можно попробовать добраться до станции, сесть на поезд и исчезнуть.

– Тогда нам придется разделиться.

– Si. Встретимся в условленном месте. Ты его помнишь?

– Конечно, Фео.

Оба они понимают, насколько это важно. Ренцо не знает, что планы изменились, поэтому днем будет ждать их на аэродроме. Таков был уговор. Но учитывая события этого вечера, Яго и Сара должны покинуть Британские острова как можно скорее – ASAFP. Каждая лишняя секунда, проведенная в тоннелях – это лишний шанс для властей поймать их.

Яго указывает на крайний правый тоннель.

– Если мы воспользуемся сервисным тоннелем, получится дольше.

– Почему?

Яго вздыхает. То, что она так много забыла, тревожит его; хотя, возможно, она просто не слушала. Но Игроки ничего не забывают, не пропускают мимо ушей – особенно когда речь идет о планах спасения.

– Потому, – начинает Яго, – что нам придется использовать… Легкий порыв ветра заставляет его умолкнуть.

– Поезд, – спокойно произносит Сара.

И, не говоря больше ни слова, устремляется в северный тоннель. Решение принято. Ветер толкает ее в спину, тоннель заливает светом. Сара видит выемку в стене тоннеля, которую рабочие используют как укрытие при приближении поезда, и устремляется туда. Здесь может поместиться только один человек, но прямо напротив есть еще одна такая же.

Яго ныряет в нее, когда грохот поезда становится нестерпимым. Первый вагон утягивает за собой столько воздуха, что Саре становится тяжело дышать, волосы тянутся за ним вслед, обвиваясь вокруг шеи. На уровне глаз проплывают сидящие в вагоне пассажиры. В размытом облаке света, стекла и металла, которым кажется пролетающий менее чем в футе от нее состав, Саре удается разглядеть несколько лиц. Темнокожая женщина в красном шарфе, спящий старик с лысиной на макушке, девушка в нарядной одежде, возвращающаяся с ночной вечеринки.

Обычные, ничего не подозревающие люди.

Поезд прошел. Сара собирает растрепанные ветром волосы в хвост.

– Пойдем.

По мере приближения к станции свет становится ярче.

Она выключает фонарик. Вскоре они видят станцию. Поезд, который застиг их в тоннеле, как раз отправляется от платформы. Снизу можно разглядеть головы нескольких человек, направившихся к выходу.

Яго и Сара спешат к короткой лестнице, ведущей из тоннеля на платформу, стараясь оставаться в тени. Сара поднимает руку, указывает на камеры слежения, одна из которых спрятана за решеткой.

– Они увидят нас, как только мы поднимемся на платформу.

– Si. Подождем следующего поезда здесь.

Яго откручивает винт, который удерживает прицел на стволе винтовки. Ползет на животе по ступеням, стараясь подобраться как можно ближе к платформе, но при этом не попасть в поле обзора камер. Смотрит в прицел, как в бинокль. Обычная суматоха раннего утра. Людей немного, они таращатся на экраны смартфонов, читают газеты и книги, просто смотрят в пустоту. В середине платформы Яго замечает бизнесмена: шляпа, темные ботинки, свернутая в трубочку газета под мышкой. Он выглядит расстроенным – видимо, пропустил свой поезд.

– Все чисто. – Яго опускает прицел.

– Придется бросить винтовки.

– Пистолет еще у тебя?

– Да.

Яго еще раз оглядывает платформу. Молодая женщина с трехлетним ребенком. Рабочий в комбинезоне. Все тот же бизнесмен, который теперь углубился в газету.

Яго настраивает фокус на прицеле.

На бизнесмене отличный офисный костюм – и черные военные ботинки.

– Mierda. Черт!

– Что такое?

– Передай свою винтовку.

Сара протягивает ему оружие, не задавая лишних вопросов. Яго прикладывает его к плечу, взводит второй курок, чтобы выстрелить дротиком.

Снаряд вырывается из ствола с легким «пуф!». Мужчина слишком далеко и не слышит звука. Цифровой указатель у него над головой извещает, что следующий поезд в сторону Эджверроуд прибудет через одну минуту. Мнимый бизнесмен делает шаг назад, и дротик пролетает мимо его шеи, звякнув о рекламный щит.

Мужчина роняет газету и широко расставляет ноги, оглядываясь направо и налево. Подносит руку к уху и что-то говорит. Яго скатывается вниз со ступеней.

– Не попал. Нужно уходить.

– Кто-то тебя видел?

– Не думаю.

– Боже, Яго. Что значит «не думаю»?

Может, он тоже слишком небрежен. Слишком много бургеров, секса и попыток забыться.

Сара встает и тоже изучает платформу. А противник уже на двадцать шагов ближе. Бизнесмен – шляпа слетела, в руке пистолет – бежит в их сторону.

Яго вскидывает винтовку и, не глядя, взводит второй курок.

Еще дротик. Он попадает мужчине в щеку, прямо под глазом. Тот вздрагивает, падает, корчится на асфальте всего в 47 футах от них. Останавливается. Перекатывается. Ощупывает лицо и находит торчащий под глазом дротик. Борется, пытаясь оставаться в сознании, но ничего не выходит. Засыпает.

Громко кричит молодая мать.

Игроки поворачиваются и бегут. Чем дальше они от станции, тем меньше света в тоннеле. Сара включает фонарик. Она обгоняет Яго уже на несколько футов, когда оба чувствуют перемену в воздухе и видят приближающийся свет.

Поезд на Эджвер-роуд.

Сара бежит изо всех сил. Она добирается до безопасной выемки, когда поезд уже можно разглядеть, и ударяется плечом о бетонную стену.

Яго не успевает. Не может бежать так же быстро. Он всего в 13 футах, но сейчас это все равно что целая миля. Он смотрит на Сару, широко раскрыв глаза – белки сияют в свете фонаря поезда.

– Ложись! – кричит она, и тут в тоннель врывается поезд, отрезая ее от Яго.

Сигнал поезда гулко разносится по тоннелю, но он не тормозит. Громкий хлопок, искры, небольшой взрыв. Это попала под удар винтовка. После этого остается лишь грохот колес впереди, рвущий воздух ветер, угасающий отголосок сигнала. И снова Сара разглядывает вагоны, только сейчас ее глаза полны слез. В поезде нет людей. Ни одного. Только в последнем вагоне толпится множество мужчин в черном.

У них оружие. Много оружия.

Поезд не стал тормозить именно потому, что они заметили Яго.

Заметили и решили убить.

Состав все же замедляет ход, когда поворачивает за угол и достигает станции. У нее есть всего одна минута, чтобы добраться до другого тоннеля. Сара смотрит в желоб между рельсами. Ни следа Яго. Приглядывается. Поднимает взгляд. Едва различимый в темноте клочок ткани медленно опускается на пути.

Клочок ткани того же цвета, что футболка Яго. Она делает шаг вперед в надежде найти еще что-нибудь, но замирает, различив в отдалении голоса. Мужские.

Раздраженные. Гневные.

Нет времени.

Ее трясет от страха. Нет времени узнать, что осталось от Яго Тлалока.

Страх.

Она смахивает слезы рукавом, возвращается на пути и бежит прочь.

Убегает от новой смерти.

Смерти еще одного человека, которого она любила.

Эшлинг провела здесь уже один час и три минуты. Никто так и не пришел, никто не принес ей воды или хотя бы пакетик чипсов, никто не попытался связаться по внутренней связи. Комната абсолютно пуста: только стол и стул, стальное кольцо в полу и лампы дневного света – на потолке. Стол и стул тоже металлические, с закругленными краями, все стыки прочно сварены. Для верности ножки прикручены к металлическим пластинам, утопленным в бетонный пол. На белых с желтым оттенком стенах тоже ничего нет: ни картин, ни полок, ни вентиляции, ни даже двустороннего зеркала. Несмотря на это, Эшлинг уверена, что за ней наблюдают. В этом нет ни малейших сомнений. Где-то встроены камера и микрофон. Возможно, даже не один. Как иначе объяснить, что в комнате нет ничего, что может быть использовано как оружие, а охранники не стали надевать на нее наручники? Просто посадили на стул и ушли. С тех пор Эшлинг так и сидела неподвижно. Стоило двери закрыться – было слышно, как штыри скользнули в пазы, – как девушка погрузилась в медитацию. Их было трое. Шепот едва угадывался, но она все равно их слышала.

Один, два, три.

Нет выхода. Здесь даже хуже, чем в пещере Италии.

Эшлинг просто впускает в сознание любые образы, которым заблагорассудится возникнуть, и отпускает. По крайней мере, старается. Быть Игроком – еще не значит быть специалистом абсолютно во всем. Стрельба, борьба, слежка, скалолазание, выживание. Разгадывание загадок. Языки. Все это давалось ей отлично. Но что до необходимости сосредоточиваться на всякой чепухе вроде «оммм-оммм-оммм» – тут уж извините. Впрочем, и верный глаз ей не помог: Эшлинг все-таки не сбила тот самолет, когда это было действительно важно.

Когда это помогло бы спасти мир.

Отпусти. Отпусти.

Дыши.

Отпусти.

Она отпускает. Образы приходят и уходят. Воспоминания. Вот она сидит на голове горгульи (той, что глядит на северовосток) на крыше Крайслер-билдинг, и струи дождя омывают ее лицо. Вот дикие грибы, добытые в Хадсон-вэллей. Вот боль, с которой ее легкие отзываются на попытки избавиться от набранной воды, – Лох-Оуэл, Ирландия, в тот раз она чуть не утонула. А вот еще кое-что: мерзкий страх, что она не сможет победить, не заслуживает победы или не должна даже пытаться выиграть. Сомнение в том, что каждый Игрок должен противостоять другим. Ярко-голубые глаза ее отца. Пугающий голос кеплера 22b. Спасение из Великой белой пирамиды. Сожаление о том, что арбалетный болт не достал ольмека на чердаке Большой пагоды диких гусей. Гнев, разгоревшийся в сердце, когда она поняла, о чем рассказывают рисунки в той итальянской пещере. Гнев, охвативший ее, когда она поняла, что сами Игроки – лишь пешки в игре кеплеров. Гнев, ставший ее спутником с тех пор, как она поняла всю несправедливость Игры. Гнев, благодаря которому она осознала, что Последняя Игра – просто грязь и боль. Гнев.

Отпусти.

Отпусти.

Дыши.

За дверью – шепот. Один, два, три. Поворачивается задвижка.

Эшлинг не открывает глаз. Слушает, принюхивается, ощущает.

Один человек. Дверь закрывается. Шепот. Один, два, три.

Заперта.

Женщина. Легко определить по запаху ее мыла.

Легкие шаги. Ровное дыхание. Может, она тоже медитирует.

Женщина пересекает комнату и останавливается по другую сторону стола.

Представляется.

– Офицер оперативного отдела Бриджит Макклоски. – Голос у нее хриплый, как у ресторанной певицы. Звучит внушительно. – Это мое настоящее имя. Не какой-нибудь бредовый псевдоним вроде Деандры Белафонты Купер. Или мне следует называть вас Эшлинг Копп?

Эшлинг распахивает глаза. Взгляды их встречаются. Макклоски не такая, какой Эшлинг ожидала ее увидеть.

– Итак, вы признаете, что паспорт фальшивый, – произносит Макклоски.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Я говорю «Эшлинг Копп» – и вы открываете глаза. В моей «книге признаний» такая реакция получает сто баллов из ста. – Книга признаний? Вы говорите о «Пятидесяти оттенках серого»? Или о «Письмах в пентхаус»?

Макклоски качает головой, на ее лице отражается разочарование. Женщине немногим больше сорока. Волосы у нее тоже рыжие, собраны в тугой хвост. Ото лба через всю голову бежит седая прядь, как у невесты Франкенштейна. Длинноногая, стройная, привлекательная, как девушка из «Плейбоя», которая несколько лет назад вышла из подходящего возраста. Образ завершают очки в алюминиевой оправе, макияжа почти нет. Глаза зеленые.

Только сильные руки с узором вен выдают истину: она серьезный профессионал. В возрасте Эшлинг она, наверное, была потрясающей.

– Вы удивитесь, если узнаете, как часто я слышу подобные тупые шуточки, – отвечает Макклоски.

– Тогда стоит сменить работу.

– Смешно. Я люблю свою работу. Люблю беседовать с людьми вроде вас.

– Вроде меня?

– С террористами.

Эшлинг не вздрогнула и не произнесла ни слова. С точки зрения правоохранительных органов все Игроки могут считаться террористами – и ей это прекрасно известно.

Но что эта женщина знает о Последней Игре?

– Что, остроумных замечаний больше не будет? Тогда позвольте напомнить, что вы были задержаны при попытке пересечь границу США под вымышленным именем.

– Я арестована?

– Арестованы? – Макклоски фыркает. – Как забавно. Нет, мисс Копп, я не из того отдела правительства, который занимается арестами. Я из… другого отдела. Маленького и уникального. Того, который работает с террористами. Очень тесно и в индивидуальном порядке.

– Тогда у вас будут проблемы. Я не террористка. – Неужели! Вы утверждаете, что все это лишь большое недоразумение?

– Да.

– Значит, если я скажу, что вы состоите в одной очень древней подпольной группировке и по призыву руководства сделаете что угодно ради достижения цели, это будет ошибкой?

– Подпольной группировки? Вы что, шутите?

Макклоски снова качает головой.

– Не шучу. Слышали, что случилось в Сиане? Вы имеете к этому отношение?

При упоминании о китайском городе сердце Эшлинг пускается вскачь. По шее пробегает дрожь. Если она не справится с реакциями тела, ее прошибет холодный пот. Этого нельзя допустить. Особенно перед этой женщиной, которая, похоже, и так слишком много знает.

– Вы о метеорите? Думаете, его моя подпольная группировка уронила? Поверьте, если бы я могла контролировать метеориты, меня бы уже тут не было.

Если бы я могла контролировать метеориты, не было бы События. – Нет, не думаю. К метеориту мы еще вернемся. Я говорю о бомбе в доме некоего Аня Лю. Это случилось чуть больше недели назад.

Имя колет Эшлинг уши. Получается, эта женщина знает о самом опасном Игроке Последней Игры, самом опасном и непредсказуемом. Если бы у Эшлинг было право выбрать и убить кого-то из Игроков, это был бы парень из династии Шань. Но она скрывает чувства, приподнимает бровь, невинно спрашивает:

– Аня Лю? Девушка?

– Молодой человек. Еще один член вашей группировки. Теперь сердце у Эшлинг колотится, как бешеное, но не от страха, а от обиды. Эшлинг и в голову не приходило, что кто-то может причислить всех Игроков к членам одной группы. В каждого из них с детства вбивали, что каждая из 12 Линий – сама по себе: «Я борюсь за свою Линию, а остальные Линии – против меня». Поэтому сама мысль о том, что они ничем не отличаются друг от друга, кажется ересью.

Ересью!

И хуже того. Ее равняют с этим парнем из династии Шань. Этим дёрганым придурком.

– Я не знаю никого по имени Ань Лю, – спокойно говорит она. – И я не из какой-то китайской подпольной группировки. Макклоски присаживается на краешек стола и начинает изучать собственные ногти. Отодвигает кутикулу.

– Хорошо, допустим, подпольная группировка – не совсем правильный термин. Вы – и Ань Лю – предпочитаете называть это Линиями. Так будет лучше, Эшлинг Копп?

– Нет, – выпаливает Эшлинг слишком быстро и тут же жалеет об этом.

– Ага. А что насчет этого:?

Эшлинг бегло говорит по-арабски и знает, что это значит. Она напрягается. Дергается так сильно, что стул громко скрипит под спиной и ногами.

– Я так и думала.

Эшлинг морщится.

– Вам кажется, что вы что-то знаете. Но вы не знаете ничего. – И здесь ты ошибаешься, Копп. Я знаю, что существует двенадцать древних Линий и ты принадлежишь к латенской. Я знаю, что Ань Лю тоже принадлежит к одной из них – к династии Шань. Я знаю настоящие имена пятерых членов Линий. С тех пор как упал первый метеорит, вы все «играете» друг против друга за какой-то приз. И будете продолжать играть, пока не наступит конец света. Который, к сожалению, наступит очень скоро.

– Вы сошли с ума.

– Лучше бы я сошла с ума, Копп. Но я просто ознакомилась с материалами… Некоторые из них Агентству предоставил не кто иной, как твой отец, Деклан, когда ты еще пешком под стол ходила…

– Мой отец? Вы, наверное, шутите. Мой отец был сумасшедшим, – бросает Эшлинг. Она сбросила свою маску.

Больше нет нужды притворяться.

– Я это знаю. Он был сумасшедшим, опасным настолько, что его собственный отец, твой дед, вынужден был его прикончить.

– Знаю.

– Хорошо. Благодарю за честность.

На несколько минут в комнате воцаряется тишина: Макклоски изучает ногти, Эшлинг тихо закипает. Она знает, что должна молчать, выжидать, но…

– Какого черта вы меня удерживаете?

Макклоски соскальзывает со стола и опирается на него ладонями.

– Буду откровенна с тобой, Копп. Не потому, что мне так приказали, – хотя мне и вправду приказали. А потому, что я этого хочу. Я видела много дряни. Больше, чем ты можешь себе представить, – хотя ты можешь представить многое. Я знаю, кто ты, но ты не знаешь, кто я, где мне пришлось побывать и что сотворить. Ничего не знаешь о людях, которым я причинила боль. И то, каким именно способом я это делала. Я видела ужасные вещи. Странные вещи. Видела то, что не принадлежит этому миру в буквальном смысле слова.

И ты понимаешь, что я имею в виду.

– Вы говорите, как мой отец. Как безумец.

– Не прикидывайся дурой, Копп. На это нет времени. Событие приближается, мы обе это знаем. Двенадцать метеоритов, те, что разбудили ваши Линии, – это всего лишь прелюдия. Будет еще один. И он уничтожит все.

Глаза Эшлинг расширяются, рот приоткрыт. Для обычного человека эта женщина слишком много знает.

– Откуда вам это известно?

– Я же говорила. Твой отец предоставил нам кое-какие материалы, но у нас есть и свои источники. Мы даже входили в контакт с набатейцами. Их Игрок, Маккавей Адлай – социопат в пограничном состоянии. Знаешь его?

– Не особо.

– Чокнутый симпатичный засранец. Общаться с набатейцами было интересно, но страшно. Когда наши пути пересеклись впервые, когда мы почти разобрались, что такое Последняя Игра, они уничтожили почти всех полевых агентов и штабных офицеров в Иордании – а заодно и несколько сотен гражданских, включая детей. Просто ради того, чтобы мы ничего не узнали.

– Последняя Игра. Так вы знаете.

– Не все, но многое. И самое главное – что весьма печально, – мне известно о гигантской космической глыбе, которая летит к нашей планете. И этого джинна не утаить в бутылке, как бы мы ни старались.

– Вы знаете, где он упадет? – спрашивает Эшлинг, хотя внутри все переворачивается при необходимости говорить об этом с кем-то, не причастным к Игре.

– Приблизительно, – раздраженно отвечает Макклоски. – Яйцеголовые из НАСА уверены, что смогли это рассчитать. Они засекли его несколько дней назад; благодаря нашему уровню допуска и интересу к возможным контактам со внеземными цивилизациями мы тоже это быстро узнали.

– Где он упадет?

– Это секретная информация.

– К черту секретность. Скажите мне.

– Не могу. Не сейчас.

– А когда?

– После того, как ты мне кое-что пообещаешь, Копп.

– И что же?

Макклоски на мгновение замолкает.

– Знаешь ли, Копп, я не хотела с тобой возиться. Мне было интересно другое направление.

– Какое?

– Это тоже засекреченная информация. Хотя я могу сказать, что в него входили разработки по избавлению от наших инопланетных предков. Навсегда. Но потом упали метеориты, и мы поняли, что уже слишком поздно. Ясно тебе?

– Вы даже не представляете насколько.

Макклоски впервые смотрит на нее с долей сочувствия. – Возможно, и правда не представляю. Я знаю, какую вы проходите подготовку, и видела, на что вы способны. Это впечатляет. Ты лучше и способнее любого спецназовца на Земле. А некоторые из вас – еще и беспощаднее.

Очень опасная группа. Впрочем, сейчас это уже неважно. Игра началась. Последний отсчет пошел, и раз уж мы говорим начистоту, скажу тебе: мне и мои коллегам страшно. Мы долго обсуждали это решение и в конце концов решили пойти с тобой.

– И что, черт возьми, это значит?

– Это значит, что если в этой игре действительно можно победить и победитель получает гарантии выживания членов своей Линии, то мы позаботимся о том, чтобы победила ты.

Эшлинг улыбается. Она поняла.

– Вы тоже латенка.

Макклоски стучит пальцем по носу.

– В яблочко. Мы тоже латены. Как и четверть всех американцев и пятая часть европейцев. Эшлинг Копп, ты наш Игрок. Сердце Эшлинг снова подпрыгивает в груди. Это уж слишком. Секретный агент правительства – никто в Последней Игре – не должен всего этого знать. Куда катится мир?

Макклоски наклоняется вперед.

– Вот почему ты здесь, Копп: чтобы я могла предложить тебе помощь. Впрочем, особого выбора у тебя нет. Мы уже в это впутались. Наша маленькая команда специалистов – смертоносных, талантливых, близких по духу и умеющих работать вместе – поможет тебе найти ключи, убить всех, кого нужно, и победить. Мы будем с тобой до конца – до самого конца, черт бы его подрал.

Эшлинг откидывается на спинку. Выпрямляется. Ей очень хочется оказаться подальше от этой комнаты и этой женщины. – Могли бы сразу сказать, – замечает Эшлинг.

– Не могли. Мы хотели познакомиться с тобой, оценить нашу юную звезду, – с усмешкой отвечает Макклоски. – Эшлинг, детка! Ты – чокнутый, опасный латенский Игрок, а мы – твои самые преданные фанаты.

– Пройдет какое-то время, прежде чем она заработает идеально, – произносит Екатерина Адлай на почти забытом языке набатейцев. Это язык-поток, разбавленный там и сям вкраплениями гортанных слогов, придающих ему сходство с арабским. Для нее, как и для Маккавея, знание этого языка – повод для гордости. Комната ярко освещена, в ней прохладно, негромко гудит где-то над головами система отопления и вентиляции. Из аудиосистемы «Сонос», стоящей в углу, доносятся первые аккорды концерта ре-минор Баха для двух скрипок.

На Екатерине хирургический костюм и очки; часть лица закрыта маской. Жужжат и позвякивают медицинские аппараты. Трубки, жидкости, пакет с кровью. Екатерина склоняется над голубой стерильной тканью, закрывающей руку мальчика: видно, что кожа на ней испачкана кровью и йодом. Культя запястья теперь заканчивается черной механической анодированной рукой, напичканной волокнисто-оптическими проводами и титановыми связками, подключенными к сверхтонкому прототипу литиевой батареи со сроком службы до 10 000 часов. Работа с инструментами, объединившими теплую плоть и холодный металл, уже закончена, и на смену им приходят вольтметр и паяльник.

Маккавей – в таком же костюме. Он ассистировал Екатерине. Она прикасается паяльником к кончикам механических пальцев: работа уже завершена, но это даст им болевой импульс и позволит проверить реакцию. Мизинец – есть реакция, безымянный – успешно. Средний палец, который немного толще обычного, дергается при прикосновении, так что становится слышно жужжание скрытых сервомоторов.

– И когда она заработает, – говорит Екатерина, – твоему другу нужно будет научиться ею пользоваться.

– Он мне не друг.

Екатерина смотрит на Маккавея, в ее взгляде читается понимание. Сквозь линзы очков глаза кажутся огромными, как у совы, изучающей лес в поисках малейшего движения в пасмурную ночь. Над верхней губой у нее – темная родинка.

– Я так и думала. То, о чем мы говорили, – внутри. Она касается паяльником указательного пальца, но тот не двигается. Раскаленный металл остается на месте две секунды, три. Ничего. Тогда женщина убирает прибор и поворачивается к компьютеру. Нажимает несколько клавиш, переписывая код, подключая нервы к проводам.

– Я дам тебе пульт для активации, – говорит она. – Но включи его только тогда, когда будешь полностью готов, милый.

Ты придумал эти спецификации, я в них ничего не понимаю.

Капсула с ядом или взрывчатка были бы… проще.

– Их можно обнаружить при сканировании, Екатерина.

– Которое проведет этот маленький дикарь?

– Он умнее, чем кажется. Так будет лучше.

Она перестает печатать, снова берется за паяльник, возвращается к указательному пальцу. Теперь он отзывается на прикосновение. Екатерина смотрит на цифры новых настроек, которые ползут по экрану монитора: 3-0-7-0-0 – и удовлетворенно кивает.

– Хорошая работа, Екатерина. Превосходно.

– Спасибо. – Она подносит раскаленное до 418 градусов по Цельсию железо к большому пальцу.

Рывок.

Ладонь.

Рывок.

Нижняя часть.

Рывок.

Она опускает паяльник и снимает маску и очки. Стягивает хирургические перчатки. Берет сложенный серый хлопковый платок и вытирает лицо. Выключает яркую лампу над столом.

Потирает руки после долгих часов сосредоточенной работы. – И все равно, милый, я бы на твоем месте постаралась оказаться от него подальше в момент активации.

– Окажусь. Какой радиус действия у пульта?

Екатерина пересекает комнату, направляясь к полке, в животе у нее урчит.

– Не больше семи метров. – Она открывает небольшую коробку и что-то оттуда достает. – Умираю от голода.

– Я тоже. У меня для тебя сюрприз.

Екатерина оборачивается с улыбкой:

– Какой?

– Лучший столик в «Фишерс Фриц». – Он тоже широко улыбается, смотрит на часы. – Такси прибудет за нами через час.

Екатерина – сейчас она чуть полнее, чем в юности, и куда больше предпочитает житейские радости, – слегка подпрыгивает от восторга, хлопает ладонью свободной руки по сжатой второй.

– «Фишерс Фриц»? Как тебе это удалось? Неужели там работает кто-то из нашей Линии?

Маккавей красноречиво потирает большой палец указательным и средним.

– Нет, Екатерина. Я сделал все по старинке.

– Что ж, – говорит она, сияя от радости и уже обдумывая меню. – Вот пульт.

Маленькая металлическая трубка летит через всю комнату и приземляется в ладонь Маккавея. Он переворачивает ее, открывает крышку. Под ней – красная кнопка.

– Нажать три раза подряд. – Екатерина трижды топает ногой, показывая, в каком ритме.

– И все?

– И все. Отменить нельзя. Обратного пути не будет.

– Отлично.

Екатерина осматривает комнату, проверяя, не забыла ли чего-то. Не забыла. Пищат и гудят медицинские аппараты. Маккавей и Екатерина слышат ровное и глубокое дыхание Байцахана.

– «Фишерс Фриц», – мечтательно произносит она. – Замечательный сюрприз.

Маккавей сияет. Кладет руку ей на плечо. Слегка сжимает.

– Да, мама. Ты, я и бутылка шампанского «Крюг» 1928 года.

Отличный последний обед.

ОТ: wm.s.wallace58@gmail.com

КОМУ: lookslikecandy@gmail.com

ТЕМА: ПРИВЕТ – ПОЖАЛУЙСТА, ПРОЧТИ НЕМЕДЛЕННО!

ПРИОРИТЕТ: СРОЧНО

Привет, Касс.

Это Уилл. Что вполне очевидно. Как ты? Как Пити и Гвен, как поживает маленький болван Крабэпл? Иоахим получил, наконец, работу в госпитале?

Ладно, дело вот в чем. Я специально завел аккаунт на Gmail, чтобы сообщить тебе кое-что, о чем нельзя писать с адреса, зарегистрированного в НАСА. Это секретно. Очень, очень секретно. Но и ОЧЕНЬ ОЧЕНЬ ОЧЕНЬ важно. Не хочу тебя пугать, но это вопрос жизни и смерти. Твоей, и твоих детей, да и, что уж там, вообще всех вокруг. Не просто вокруг тебя – вообще всех вокруг, всех, кто живет в радиусе сотни миль от Атлантического океана. А возможно, и всех, кто живет на планете Земля.

Ты, конечно, помнишь, что я уже пять лет работаю по программе NEO, в команде, которая исследует небо на предмет падающих с него камней на расстоянии 1,3 астрономической единицы от Солнца. Большинству людей эта работа кажется скучной, но ты меня знаешь – я люблю свою работу. Цифры и космос – моя стезя. Навсегда.

Мне так казалось.

Мы обнаружили кое-что огромное, Касс. Кое-что, чего не могли предвидеть. Оно очень близко и возникло будто из ниоткуда, как будто вывалилось из червоточины или какой-то складки пространственно-временного континуума. Оно и в самом деле очень, очень близко. Настоящий гигант. Мы должны были бы заметить его еще несколько лет назад и сразу приступить к разработке плана по изменению его курса. Теперь уже ничего нельзя поделать. Правительства пытаются что-то придумать, но они действуют впопыхах – и ОЧЕНЬ напуганы. Ребята в JPL, лаборатории реактивных двигателей, в полной растерянности. Ни один из их аппаратов не может уничтожить эту штуку или хотя бы сбить с курса. Его появление – кстати, астероид назвали Аваддон, на иврите это значит «Губитель», – выбило нас из колеи, заставило снова пересмотреть базовые представления о науке. Многие просто перестали появляться в офисе.

А теперь к делу, Касс. Если наши расчеты верны, эта штука врежется в Землю через 82–91 день. Уже сейчас я на 95 % уверен, что она упадет где-то в Северном полушарии, возможно, в Центральной Атлантике, не исключено, что чуть ближе к США, чем к Европе. Пытаться перечислить последствия такого столкновения бессмысленно. Просто представь, что будет, если собрать у всех государств ядерное оружие, помножить его мощность на десять и поджечь фитиль – до взрыва останутся секунды. Это будет конец… Конец всему, Касс. Всему.

Тебе нужно подготовиться и все спланировать. Рано или поздно эта информация просочится в печать или будет предана огласке официально; как только это произойдет, мир изменится. Не знаю, что именно произойдет, но оставаться в Бруклине нельзя. Садись в машину – а лучше возьми в аренду кемпер побольше и загрузи его едой и ружьями, они могут понадобиться, как бы тошно мне ни было это говорить, – и двигайся в сторону от побережья. Мы с Салли тебя встретим. Где именно, я тебе скажу через несколько дней, но, скорее всего, где-нибудь в глуши, поближе к канадской границе (как только все выплывет наружу, по всей стране появится куча вооруженных психов). Может быть, выберемся в Монтану или Северную Дакоту.

Пожалуйста, поверь – это все не шутка. Я в здравом уме. Начинай готовиться прямо сейчас, пока остальные тоже не впали в панику. Аваддон приближается и несет конец тому миру, который мы знаем.

Позвони мне, если хочешь об этом поговорить. Позвони мне.

XXOOXXOOXXOO, твой большой брат Уилл.

Сара бежит изо всех сил. Бежит и не думает о его смерти.

Еще одной смерти.

Смерти Яго.

Был ли он там? Точно ли он погиб? Да. Да, наверняка.

Да.

Если он и выжил, сейчас солдаты уже точно его прикончили.

Еще одна смерть.

Она бежит. Видит развилку в путях, поворачивает на юг, – по словам Яго, это сервисный тоннель.

Яго, которого больше нет.

Яго, которого она любит.

Которого она любила.

Теперь в прошедшем времени. Так же было и с Кристофером. Сара бежит, шлепая по лужам. Ленты из стали отражают слабый свет ее фонарика. Она бежит. Необходимые детали всплывают в голове, будто произнесенные голосом Яго. Она не обращала на них внимания, когда он озвучивал свой план в комнате отеля, но тренированный мозг автоматически зафиксировал все.

Там будет дверь. Это спуск в коллектор. Мы спустимся вниз, в цистерну. Будем двигаться, пока не доберемся до лестницы с надписью «Норланд Трансфер и Электричество». Поднимемся и окажемся снаружи. Угоним машину. Сара, ты слушаешь?

Да.

Хорошо. Угоним машину и поедем на север, стараясь держаться подальше от шоссе. Встретимся с Ренцо на старом полевом аэродроме.

Королевские ВВС, Фолкингем, Линкольншир. Повтори.

Королевские ВВС, Фолкингем, Линкольншир.

– Королевские ВВС, Фолкингем, Линкольншир, – произносит она вслух, добравшись до спуска в коллектор. Дверь заперта на висячий замок. Она сбивает его из FN F2000, звон далеко разносится по тоннелям. Это, конечно, ее выдаст. Они придут. До сих пор она не видела и не слышала их, но она знает. Сара протискивается в дверь на юго-восток, спускается по металлической лестнице и оказывается по щиколотку в воде, в проходе с низким потолком. Со всей возможной скоростью она спешит на северо-восток к цистерне. Там приходится угадывать, и она выбирает тоннель с пометкой E15OUTFLOW в надежде, что «Е» – это сокращение от английского East и означает «Восток». Перед тем как углубиться в сток, она отрывает полосу ткани от футболки и привязывает к торчащей детали на стене тоннеля W46INFLOW. Может быть, это заставит преследователей разделиться и пустит некоторых из них по ложному следу. Когда она покидает цистерну, откудато сверху доносится отголосок взрыва. С потолка сыплется пыль, следом падает несколько кусков цемента.

Что там случилось? У нее нет времени выяснять.

Нужно продолжать двигаться. Может, это Яго? Нет. Не может. Сейчас слишком опасно позволять себе надеяться. Надежда может замедлить ее движение, заставить проиграть, лишить жизни.

Ключ Земли!

Она хлопает себя по карману – он все еще здесь. Хвала богам, он все еще здесь.

Вода вливается в тоннель на уровне груди и плеч через боковые водосбросы, но Сара продолжает петлять по извилистой трубе и оказывается в круглой комнате в километре от входа. Видит металлические перекладины – лестницу вверх. На бетонной стене можно различить слова «НРЛНД ТРНСФ И ЭЛЕКТР», выведенные по бетону красной краской поверх большой цифры 7. Сара закидывает винтовку за плечо и закрывает уши сложенными ковшиком ладонями, прислушиваясь, перед тем как начать подъем. Из прохода, по которому она пришла, доносится плеск воды. Кто-то идет.

«Яго?» – снова думает она.

Или команда экзекуторов? Скольких она успеет убить, прежде чем ее вырубят? Хочет ли она этого? Короткой мести, после которой только смерть?

Или это все-таки Яго?

Нет. Невозможно. Нельзя надеяться. Надежда убивает. Надежда – это смерть.

Вперед.

Она идет вперед.

И вверх, вверх, вверх.

Наклонив голову, упираясь плечом, она толкает крышку лаза – руки на стенках трубы, ноги на одной из верхних ступенек. Она толкает бедрами и коленями и приподнимает железный диск, подцепляет пальцами его края – осторожно, очень осторожно – и отодвигает его в сторону. Край со скрежетом задевает пол. Сара пробирается в маленькую темную комнату. Холодно, влажно. Прислушивается, нет ли позади шагов, но ничего не слышит. Возможно, ей послышалось. Наверняка. Послышалось. Так бывает, если надеяться. Она опускается на корточки и аккуратно задвигает за собой крышку лаза. Оглядывается. Рабочая скамейка, набор инструментов, бумажная карта коллектора на стене. Рядом два крючка с холщовыми комбинезонами, шлемы-каски.

Дверь.

Сара прячет винтовку за тремя лопатами и снимает с крюка один из комбинезонов. Он будет велик, но это неважно. Натягивает его поверх своей одежды, закручивает волосы в пучок, используя вместо шпильки карандаш со стола.

Закатывает штанины. Вдох. Поворачивается к двери. Вдох.

И понимает, что плачет.

Дотрагивается до щек, глаз.

Она плачет уже давно, но не может вспомнить, с какого момента.

Бьет себя по щекам.

Еще раз.

– Соберись, Сара. Соберись.

Еще раз.

– Королевские ВВС, Фолкингем, Линкольншир. Королевские ВВС, Фолкингем. Угнать машину, ехать на север, найти карту, – пользоваться смартфоном, да и телефоном, сейчас нельзя, – и встретиться с Ренцо. Покинуть Англию. Королевские ВВС, Фолкингем, Линкольншир.

Она смахивает слезы, с силой выдыхает воздух, дергает дверь. Не заперто. Распахивает ее и выглядывает наружу. Там никого нет: ни солдат, ни антитеррористических бригад, ни БТР, ни спецслужб.

Она делает шаг.

Глубокий вдох.

По тихой жилой улице, обнаружившийся за дверью, Сара идет быстро, но не слишком. Проходит два квартала, так никого и не встретив. С одной стороны вдоль улицы тянутся посаженные через равные интервалы платаны, серая кора их изрезана трещинами, напоминающими очертания стран или озер. Над головой щебечут птицы. Она слышит, как где-то ревет сирена, из открытого окна доносится голос диктора, зачитывающего новости канала «Би-би-си». Сара сворачивает за угол. Проходит еще квартал, встречает женщину, которая тащит за собой на поводке пушистого рыжего шпица, вывесившего язык между темных десен. Хозяйка подбадривает собаку:

– Идем, Грейси. Идем.

На Сару она даже не смотрит.

Через четыре квартала Сара начинает проверять дверцы всех попадающихся по дороге машин.

Шестая открыта.

«Фиат Панда», банальный и неприметный двухдверный хэтчбэк со вмятиной на капоте. Идеальная машина для побега. Сара забирается внутрь и через 18 секунд уже заводит двигатель. Не так быстро, как Яго заводил машины без ключа зажигания в Китае, но все же неплохо.

Яго.

Яго, которого больше нет.

Или есть?

Может, это были его шаги?

Нет, невозможно. Он не мог двигаться так же быстро, как она.

Он мертв.

А что, если нет?

Сара трясет головой. Если продолжать в том же духе, она тоже станет делать все слишком медленно, а это означает смерть.

Почему она так поступает? Почему не пошла искать его тело?

Она так быстро отказалась от него.

Слишком быстро.

Она отказывалась от множества идей и людей и делала это слишком быстро. Тейт, Рина, родные отец и мать, Кристофер, Яго.

Ее собственное «я». Та Сара, которую она знала. Сара, которую она любила.

Все ради Последней Игры.

Что же с ней творится? С ее сердцем?

Заткнись. Соберись. Не надейся. Шевелись.

Она тянется через салон, открывает бардачок. Достает оттуда мятую бейсболку и дешевые солнечные очки. Натягивает кепку, прячет под нее волосы. Надевает солнечные очки, но тут же снимает: небо затянуто белыми облаками, и очки пока не понадобятся.

Выжимая сцепление, Сара ловит собственное отражение в зеркале заднего вида.

Она все еще плачет.

Не сдавайся. Езжай. Не сдавайся.

Она отводит взгляд от убитой горем девушки, отражающейся в зеркале, выруливает с тесной парковки и уезжает. Просто едет. Через два часа и 23 минуты, превышая разрешенную скорость на 5 миль, она минует Борн (Линкольншир) по А15.

Почти на месте.

Ее машина обгоняет едущего параллельно по узкой проселочной дороге пожилого велосипедиста. На нем твидовый спортивный жакет и резиновые сапоги, в корзинке зонт, на голове зеленая шапочка, как у газетчика.

Небо все еще серое, но дождя так и не было.

Сара сжимает руль обеими руками, так, что побелели костяшки пальцев. Почти на месте.

Королевские ВВС, Фолкингем.

Всю дорогу она то и дело принималась плакать. И все время у нее было такое чувство, будто кто-то один ведет машину, а кто-то другой в это время плачет. И кто из них Сара Алопай: та, что всхлипывает за рулем, или та, что с холодной головой оставляет позади череду смертей? Эти две Сары недолюбливают, даже презирают друг друга.

У нее хватило ума понять, что с ней что-то случилось.

Что-то идет не так. Возможно, что-то важное, – и это тревожит. Не ударялась ли она головой во время боя с коммандос? Нет. Голова не болит. Может, это творится с ней уже давно, с тех пор, как погиб Кристофер, с тех пор, как она получила Ключ Земли? Отчасти, но сейчас стало хуже.

Сара говорит себе, что просто Играет. Вот и все. Внутри у нее пустота, она просто Играет, только теперь рядом нет Яго, чтобы ей помочь.

И все-таки что-то не так. Грудь сжимают невидимые тиски, в горле пересохло и першит, болит челюсть.

Она съезжает на обочину, выключает двигатель и снова смотрит в зеркало.

Оказывается, она кричит.

Изо всех сил.

Она подносит руки к лицу, начинает его царапать, царапать, царапать. Засовывает кулак в раскрытый рот.

Крик прекращается.

СОБЕРИСЬ.

Она кладет руки на бедра и глубоко дышит. Сердце колотится так, будто она долго бежала, 127 ударов в минуту – слишком быстро, чересчур быстро. За следующие две минуты и 17 секунд Сара снижает пульс до 116, 107, 98, 91, 84.

Когда частота падает ниже 78, Сара перебирает все известные приемы сосредоточения.

– Хорошо, – шепчет она, – Яго мертв, и я осталась одна. Но у меня есть Ключ Земли, и я могу победить. Ренцо заберет меня отсюда, а если не захочет, я его заставлю. Я могу победить.

Даже если я запустила Событие, я все равно могу победить. Я поеду домой, увижусь с семьей, расскажу родителям Кристофера, что он погиб, и продолжу Игру. Я могу победить.

Я могу победить. Я могу победить.

Она думает о Кристофере. Не о том, каким видела его в последний раз: только нижнюю часть его тела, оставшуюся на зеленой траве Стоунхенджа. Нет, она вспоминает его сразу после тренировки по футболу, когда они еще жили в Омахе. Вот он стоит в футболке без рукавов. Кожа блестит от пота, золотистые волоски на руках светятся в лучах послеполуденного солнца. Кристофер улыбается, идет к Саре.

Она улыбается в ответ.

– Я смогу победить. Что мне еще остается?

Она прислушивается к стуку сердца: 59 ударов в минуту. Хорошо. Она включает зажигание, выжимает сцепление и едет дальше.

Шесть минут спустя она съезжает с А15, поворачивает на безымянную выщербленную дорогу, идущую сквозь поля. Пшеница, люцерна, ячмень, картофель – его особенно много. Она узнает все растения с первого взгляда. В конце концов, она же кахокийка и провела на американских Высоких равнинах больше времени, чем все остальные Игроки, вместе взятые. Через милю дорога заканчивается, упираясь в край поля, заросшего ковром ярко-зеленого клевера. Сара загоняет машину под полог плакучей ивы, пряча ее от любопытных глаз.

Стягивает комбинезон и снова ощупывает карман: на месте ли Ключ Земли? Это входит в привычку. Вынимает магазин из керамопластикового пистолета, проверяет его. Возвращает магазин на место, ставит пистолет на предохранитель, засовывает за пояс. Распускает пучок на затылке и собирает волосы в хвост. Свежий воздух пьянит. Пахнет землей, водой и торфом. Жимолостью. К этому примешивается едва заметный запах навоза.

Хорошо на природе, в деревне.

Это успокаивает.

Сара идет через поле клевера; высокая, до лодыжек, трава бьет по штанинам. Старый аэродром должен быть где-то рядом.

«Его невозможно не заметить», – говорил Яго.

Спустя пятьдесят шагов она понимает, как он был прав.

Впереди виднеется старый военный грузовик, проржавевший насквозь, с облупленной краской и загадочно темнеющей кабиной. За годы под открытым небом он окрасился в зеленый, серый и коричневый. Земля уже почти забрала его, так что он отлично замаскирован. Скоро земля – только выжженная, радиоактивная, токсичная – поглотит все.

Чем ближе Сара подходит к остову грузовика, тем больше призраков машин смотрит на нее из высокой травы: мотоциклы, амфибии, вроде тех, что использовались в «День Д», прицепы, тракторы. Крылья самолетов эпохи Второй мировой, хвостовые секции, гигантские шины, отслужившие свое куски металла всевозможных форм и размеров. Луг заканчивается. Откуда ни возьмись на месте клевера появляется бетон – он лежит прямо посреди поля, потрескавшийся и напоминающий лоскутное одеяло, уступивший ветру, грязи, дождю и травам в неравной борьбе.

«Жизнь – удивительная штука, – думает Сара. – Она продолжается.

Что бы ни случилось, жизнь найдет выход.

И я найду».

Сара перепрыгивает через капот заброшенного трактора. Теперь она стоит на жесткой резине гудронового покрытия, тянущегося налево и направо. Все машины, как оказалось, собраны по краю поля. Полоса не очень длинная: северная часть почти полностью заросла травой, но все же несколько тысяч футов наберется, достаточно для турбовинтового или даже маленького реактивного самолета. Она озирается в поисках Ренцо или самолета, который еще способен подняться в небо, но ничего не видит.

«Но он должен быть здесь, – думает она. – Должен». Она проходит к середине взлетно-посадочной полосы и опускается на колени. Ощупывает землю. Отыскать черные следы шин, ведущие в обоих направлениях, оказывается несложно. Здесь все-таки есть самолет. Судя по отметинам на покрытии, он приземлился не больше 12 часов назад. Сара вытаскивает из-за пояса пистолет, снимает его с предохранителя и идет на север, стараясь держаться поближе к пустым машинам справа.

Легкий ветерок прокатывается по полю, деревья перешептываются между собой, а Сара краем глаза замечает какое-то движение. Брезент, хлопающий под ветром за остовом большого грузовика, лежащего поперек северного конца полосы.

Новый брезент с современным камуфляжным рисунком.

– Ренцо! – зовет Сара.

Ответа нет. Только звуки природы.

– Выходи! Я знаю, что ты здесь!

Ничего.

– У меня было тяжелое утро, – произносит она негромко, продолжая двигаться на север с пистолетом наизготовку. – У меня тоже. – Голос раздается гораздо ближе, чем она ожидала.

Сара разворачивается на звук, но никого не видит. Только еще один прогнивший грузовик в сетке травы и винограда и линию деревьев за ним.

– Где ты?

– Здесь, – отвечает Ренцо откуда-то справа, хотя это невозможно, потому что справа – только полоса, пустое открытое пространство. – Что, не видишь меня?

– Нет. – Сара вспоминает, что Ренцо когда-то был Игроком. – Покажись.

– Где Яго?

– Он…

– Только не говори, что он не смог сюда добраться. Скажешь – и у нас будут большие проблемы.

– Он не смог сюда добраться.

– Я могу убить тебя, puta, – сообщает он, теперь откуда-то сзади.

Сара оборачивается, но никого не видит.

Чревовещатель.

Позади раздается треск, и наконец-то она видит Ренцо: тот стоит всего в десяти футах от нее возле ржавого грузовика, держа в руках старомодный обрез с пистолетной рукоятью. Со дня их расставания в Ираке он не изменился: коренастый, крепкий, самоуверенный, разве что пропали веселые искорки в глазах. Сейчас его интересует только дело. Румяные щеки.

Большие карие глаза косят.

Сара начинает поднимать свой пистолет – тот самый, который Ренцо передал его в Мосуле… тот, которым она убила Кристофера. Но Ренцо вскидывает свой обрез и кричит:

– Даже не думай!

Ее руки застывают. Пистолет все еще направлен на Ренцо. Даже не глядя на дуло, она знает, что, если никто из них не пошевелится, она может разве что отстрелить ему правую ступню.

А он разнесет ей грудь – так что у него есть преимущество.

И самолет.

– Если ты направишь его на меня, – говорит Ренцо, его голос спокоен и серьезен, – я буду стрелять. Хватит разговоров.

Мы оба погибнем, и на этом все закончится.

– Хорошо. – Она не поднимает пистолет.

– Ужасно выглядишь.

Сара знает, что это правда.

– Я уже говорила, что у меня выдалось тяжелое утро? – Где Яго, кахокийка? И не надо мне врать, что он не смог добраться сюда.

– Но он не смог. Если тебе от этого легче, меня это тоже расстроило.

– Не легче. Расскажи, что случилось.

И она рассказывает. Упоминает даже взрыв, который слышала из цистерны, но не тихие шаги в коллекторе. Она не уверена, что они не были плодом воображения. Ренцо ни в коем случае не должен понять, что она находится на грани сумасшествия. Вот почему о криках в машине и о своих слезах она тоже не говорит ни слова. Как и о том, что с трудом сдерживается, чтобы не поднять пистолет и не положить всему этому конец. – Поезд прошел, но ты не проверила, осталось ли там тело? – спрашивает Ренцо, когда рассказ окончен.

– Его там не было, Ренцо. Я смотрела. Видела кусок его футболки. Наверное, его вжало в первый вагон. А за мной гналось тридцать человек. Тридцать убийц.

– Ты тоже убийца.

– Да.

– Но ты не убивала Яго?

– Что? Нет!

Ее внутренности сжимает спазм. Левый глаз начинает дергаться. Что, если это она убила его? Ведь Кристофер погиб от ее руки. По ее воле. Вдруг она каким-то образом причастна и к смерти Яго?

Нет. Она бы не смогла.

Пистолет в ее руке дрожит. По полю снова пролетает порыв ветра. Она проиграет. Она проиграет. Она снова проиграет.

– Что такое, кахокийка? Чего ты боишься?

– Ничего. Я уже говорила тебе, что расстроена. Я люблю Яго. Любила Яго. Он был… он единственный, кто был на меня похож. Кто знал обо мне всё.

– Любовь. – Ренцо шумно втягивает воздух сквозь зубы. – Я его предупреждал.

– Вряд ли он слушал.

– Не слушал. И поэтому умер. Во всяком случае, ты так говоришь.

– Он умер, – подтверждает она тихо.

Наблюдает, как крутятся у него в мозгу шестеренки.

– Ладно. Ты добралась сюда и хочешь, чтобы я тебя увез, так?

– Я на это очень рассчитываю. В Англии сейчас жарковато.

Мне нужно домой. Встретится со своей Линией. – А что потом? Помашешь мне ручкой, как только мы приземлимся? Удачи до самого конца и все такое?

– У меня нет ничего такого, чего бы не было у тебя, Ренцо. Но я могу заплатить, если речь об этом.

– Не оскорбляй меня. Я хочу жить. Хочу, чтобы моя Линия уцелела – так же как и ты. Хочу, чтобы мой Игрок победил. – Сожалею, – отвечает она, стараясь скрыть растущий в груди страх.

«А ведь он верно спросил, чего Я боюсь».

– Ключ Земли у тебя?

– Да.

– Тогда поговорим начистоту. Пока мы тут беседуем, тебя, скорее всего, включают во все международные списки преступников: ФБР, МИ-6, Моссад, ЦРУ, Интерпол. И ты собираешься тащить Ключ Земли домой? Ты спятила, кахокийка! Они нашли тебя в Лондоне. Почему ты думаешь, что в Америке тебя не найдут?

– Мне нужно вернуться, Ренцо. Потом я продолжу Играть, но сначала – домой.

– Сентиментальный бред.

– Что?

Он снова размышляет.

– Слушай внимательно. Иди к черту. Я тебя никуда не повезу.

По мне, так ты убила Яго, убрала с дороги конкурента. Хотя я уверен, что он жив, возможно, в плену, и ему нужна моя помощь. А ты отобрала у него Ключ Земли.

Она даже не знает, что ответить. Больше всего на свете Саре хочется, чтобы на ее месте – на месте Игрока, получившего первый Ключ и запустившего Событие, – был кто-то другой. Она хочет этого даже больше, чем воскрешения Кристофера.

– Я говорю правду, Ренцо, – произносит она спустя восемь секунд, – и клянусь в этом честью моей Линии и всех ее Игроков, всех моих предков. Клянусь всей нашей историей до начала истории. Я не отбирала у него Ключ. Он сейчас у меня, я носила… ношу его, но мы его делили.

Ренцо подступает на полшага, как будто плохо слышит.

– Вы его делили.

Это не вопрос. Утверждение.

– Да.

– Зачем вам это понадобилось? И как это возможно? – Мы Играли вместе. Хотели вместе найти остальные Ключи и попытаться…

Ренцо настолько потрясен словами Сары, что даже ослабляет хватку на рукояти обреза.

– Ты хочешь сказать, что вы решили победить… вместе?

– Да, – кивает Сара.

– Me cago en tu puta madre! – выкрикивает Ренцо. Для него это уже чересчур. Еще полшага вперед, еще на два дюйма ниже ствол обреза…

Он теряет концентрацию всего на полсекунды, но ей больше и не нужно. Движение Сары похоже на пируэт танцовщицы. Ренцо вскидывает обрез и стреляет. Громкий хлопок, облачко голубого дыма, свист и звон пуль, отскочивших от металлического хлама на противоположном конце старой посадочной полосы.

Он промахнулся.

Прицелиться и выстрелить снова Ренцо не успевает:

Сара оказывается рядом с ним. Удар левым локтем под лопатку отзывается громким треском. Пошатнувшись, Ренцо выпускает рукоятку обреза. Еще один разворот, и Сара уже позади него: вжимает дуло пистолета ему в нижний отдел спины и чувствует, как напрягаются связки.

Ренцо стонет. Он пытается отступить, но Сара быстрее. Она выбрасывает вперед левую ногу и выбивает его из равновесия, продолжая подталкивать пистолетом в спину.

Пытаясь смягчить падение, Ренцо выставляет руки вперед. В правой все еще зажат обрез, и рука врезается в землю костяшками пальцев. Дуло оружия теперь смотрит куда-то вбок, а лицо мужчины замирает в паре дюймов от бетона.

Он пытается оттолкнуться от земли, чтобы подняться, но Сара снова его опережает. Девушка перекидывает через поверженного противника ногу, садится на него сверху и свободной рукой впечатывает его лицо в бетон. Слышен хруст сломанного в двух местах носа, кровь льется рекой, носовые кости входят между лобными отростками. Из глаз Ренцо катятся слезы.

Сара разворачивается, ногой бьет по его руке, ломая ему мизинец и заставляя выпустить обрез. Тот отлетает в сторону на 11 футов.

Ренцо снова пытается встать, игнорируя пронзающую тело боль. Если он не сможет закрыться от ее ударов, то проиграет. Дуло пистолета вжимается ему в спину уже не так сильно, Сара перераспределяет вес, и он чувствует это спиной.

Перевернуться и схватить ее в охапку. Пусть он и уступает в скорости, но они оба знают, кто сильней. Нужно только поймать девчонку.

Он резко переворачивается, и Сара падает в сторону.

Ренцо выбрасывает руки вперед, но Сара ускользает, перебирая ногами по бетону в странном танце. Захват – ему кажется, что пальцы сейчас сожмутся на ее футболке, но в кулаке ничего нет. Перед глазами мелькает пистолет. Он тянет левую руку, видит ее лицо, яростное и сосредоточенное.

Сара перекидывает левую ногу через его грудь, и в ту же секунду что-то тяжелое бьет его по затылку. Она заводит руки ему за спину, тянет вниз – и Ренцо обнаруживает, что тело его теперь скручено в некое подобие цифры четыре. Правая рука беспомощно прижата к земле, левая заведена за ухо, фиксируя шею и грудь. Глаза слезятся все сильнее. Сара теперь внизу: лопатки и голова упираются в землю, таз приподнят, все силы сосредоточены на одной цели: удерживать и сжимать. Ренцо пытается выскользнуть из захвата, дергает ногами, чтобы сбросить ее, но все напрасно. Она давит, давит, давит.

– Необязательно заканчивать все именно так, Ренцо, – произносит она, и в голосе не слышно даже отголоска напряжения.

Она ведь Игрок.

А Ренцо – нет. Больше нет. Сейчас это абсолютно очевидно им обоим.

«Нет, обязательно! – хочет выкрикнуть Ренцо. – Ты сломала мне нос и руку и, возможно, убила моего Игрока. Теперь все должно кончиться именно так». Но вместо этого он выдыхает:

– Небзт. Сломанос. Так.

Она давит, давит, давит. Ренцо чувствует, как гаснет его сознание.

– Я отпущу тебя в обмен на инструкцию по предполетной подготовке.

– Пшлаты. – Он демонстрирует ей средний палец перекрученной левой руки.

– Ладно. Сама разберусь.

Давит, давит, давит.

Когда не остается времени на раздумья и эмоции, она становится сильнее, быстрее, смертоносней. Эта мысль приходит к Саре одновременно с еще одним озарением.

Именно этого она и боится.

Я боюсь самой себя.

Я боюсь того, чем я стала.

Да, этого она и впрямь боится – но не настолько, чтобы ослабить захват.

Она готова сдавливать тело Ренцо, пока на смену его забытью не придет смерть. Он уже тяжелеет, обмякает в ее руках, – но в этот миг из-за деревьев выскакивает кто-то еще.

И кричит ей:

– Сара! Что, черт возьми, ты творишь?!

Яго Тлалок, ольмек.

DOATNet/Decrypted Message/JC8493vhee938CCCXx

ОТ КОГО: Тайлер Хинман

КОМУ: Дорин Шеридан

Л. – Только что получил это от C. и решил, что надо поделиться с проверенными людьми. Информация просто убойная и потенциально опасная, если попадет не в те руки. Осторожнее с ней.

<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<

Теперь, когда Последняя Игра уже в самом разгаре, я считаю необходимым сообщить еще кое-какую информацию об Оскверненном. Поведать всем откровенную правду об Эа.

Он – дьявол, что сидит на левом плече и нашептывает нам на ухо. Он – ярость, что течет по нашим жилам вместе с кровью. Он – ненависть, что сосредоточена в нашем солнечном сплетении. Он – истинный порок, порок ВО ПЛОТИ. Он пришел сюда – оттуда, из-за Предела.

И вы уже знаете: он притворялся, что он – мой отец. Слишком долго притворялся.

На самом деле он – чудовище.

Он оказался здесь больше 10 000 лет назад – явился в обличье инопланетянина, в обличье Создателя и стал для людей Му посланником небес. Его задача была проста – создать технологическую и социальную основу для дальнейшего развития человечества, в результате которого люди должны были навсегда стать прислужниками Создателей. Попутно он умудрился стать для Му чем-то вроде полубога. То, чему он их учил, люди считали не иначе как магией. Он творил для них чудеса. Ничего удивительного, что в конце концов Братство Змеи – высший совет народа Му – стали его верными служителями и яростными защитниками.

Вот только для Создателей Эа никогда не представлял никакой ценности. Они воспринимали его как маленького капризного звереныша, которого самого еще нужно было учить и учить. Отправляя его к Му, они надеялись, что данное Эа задание прочистит ему мозги. Этого не случилось. Вместо того чтобы исправиться, он слишком хорошо вжился в роль спасителя человечества и сам начал верить собственной лжи – лжи, которую скармливал людям. Но хуже всего то, что Эа открыто демонстрировал неповиновение и отказывался подчиняться своим «хозяевам».

Создатели приняли решение, что Эа не заслуживает спасения, а значит, и весь народ Му, во всех поколениях, будет стерт с лица Земли. Таким образом можно было раз и навсегда вживить в умы людей необходимое чувство – страх, атавистический священный ужас, – которое бы мучило и терзало человечество в самой его основе. Только на этой почве мог пустить корни и тысячелетиями процветать Оскверненный.

Поэтому они и устроили катаклизм: потоки раскаленной лавы и кипящей воды захлестнули континент Му, и он исчез навсегда. Создатели пощадили лишь немногих – в поисках своей судьбы выжившим предстояло преодолеть моря и океаны. Эа погиб, и его последователи погрузились в траур.

Но своей гордыней Эа, возможно, сам того не желая, оставил себе лазейку для возвращения. Пользуясь теми знаниями, которые он им передал, древнее Братство воскресило Эа и вживило его инопланетную сущность в человека, мужчину – принесенного ради этого в жертву. С того момента Эа внешне ничем не отличался от людей, но внутри он был Создателем, пришельцем. По причинам, которые мне пока не ясны, плоть его обрела бессмертие, и он не менял тело со времен воскрешения.

В последующие века Создатели еще не раз посещали Землю – проверяли, как живут их создания, первые члены 12 Линий. Многих еще они поработили, много золота собрали и вывезли, попутно провозгласив себя богами для доисторических людей и людей неолита и окончательно утвердившись в этом статусе. Все это время Эа не высовывался, тайно накапливая силу и проклиная тех, кто оставил его погибать на этой ничтожной планетке.

Но как бы он ни ненавидел своих братьев и сестер, человечество он ненавидел гораздо сильнее. Эа считал людей недалекими, легковерными, мелкими жестокими туземцами. Он презирал их, и презрение его было тем сильнее, чем больше Эа осознавал, что обречен жить среди них. Он пользовался их страхами, их наивностью, их готовностью в любую секунду с дикой яростью выступить друг против друга. Он сделал их своими игрушками. Он учил людей, что они – ничтожества. Что спасение они могут обрести только вне самих себя. Что следует опасаться тех предметов и людей, которые отличаются от остальных, и уничтожать их.

Он учил людей пороку. А, обучая их, сам становился сильнее, богаче и влиятельнее. Его ресурсы становились просто неисчерпаемыми – и до сих пор неисчерпаемы. Его ум, отравленный ненавистью, отточен до бритвенной остроты. Он есть ЗЛО во плоти.

На протяжении всей истории человечества Эа появлялся то тут, то там. В качестве советника многих земных властителей он призывал их к жестоким завоеваниям. Он нашептывал на ухо фараону Тутмосу III, императору Каракалле, Гуго Капету, Томасу де Торквемаде, Адаму Вейсгаупту и Йозефу Менгеле[1]. На нем лежит по крайней мере часть ответственности за все войны – религиозные, гражданские, мировые, – за все геноциды, за все массовые зверства в истории людей.

За всё.

Но несмотря на то что он так активно вмешивался в жизнь человечества, ждал Эа на самом деле всегда только одного – начала обещанного некогда Судного Дня. Начала того события, которое Линиям – а теперь и нам всем – известно как Последняя Игра.

Его цель проста – и оттого лишь сильнее пугает. Его цель – позволить Последней Игре дойти до конца, чтобы погибло как можно больше людей. А затем он бросит все свои силы на то, чтобы его братья и сестры никогда больше не возвращались в Солнечную систему. Эа хочет – ни много ни мало – завладеть этой планетой. Нашей планетой. Целиком. Чтобы он мог вырастить здесь для себя мир, обязанный всем исключительно ему. Чтобы превратить наш мир в вечную детскую площадку для дикарей.

Да, мы, конечно, разделяем желание Эа, чтобы Создатели навсегда исчезли из нашего уголка вселенной. Но мы не можем допустить, чтобы его древние искаженные представления о том, какой должна быть наша планета, воплотились в жизнь. Мы должны его остановить. Должны найти способ это сделать. ДОЛЖНЫ. Искренне ваша, С.

>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>

Элис пробуждается от очередного яркого сна. Во сне полыхал лесной пожар, и животные разбегались из клубов дыма в поисках укрытия.

Бежали прямо в раскрытые объятия девочки, малышки Элис Чопры.

Малышка Элис счастлива, и на лице ее сияла улыбка. Обычно в сновидениях большой Элис девочка напугана, но сейчас она излучает золотое и серебристое сияние, такое сильное, что оно сдерживает пламя, пока животные не добираются до щита ее ауры.

Сияние.

Сияние ясного солнечного дня.

Сияние полуденного неба.

И Элис понимает.

Элис хлопает себя по лбу.

– Будь я проклята, – говорит она, поворачиваясь к своему соседу. – Малышка Элис и есть Ключ Неба!

Парень – ему за 20, большие наушники на шее, мешковатые штаны, солнечные очки фирмы «Оукли» на носу и стойкий аромат виски, которого было выпито за один полет слишком много, – смотрит на Элис, которая вдруг замолчала:

– Чего?

– Точно тебе говорю. Эти гады кеплеры втянули девчонку в мясорубку. Во дают!

Мужчина икает, поворачивается в кресле, окидывая взглядом Элис.

– Ты выглядишь сильной.

– Это потому, что я сильная. Как австралийский бык.

Тебе и не снилось.

– Это точно, – усмехается мужчина, снимая очки и наклоняясь к ней. – Так что ты говорила? Кеплер? Это еще что за дрянь? – Дрянь и есть. Они такие высокие, тощие и с синей кожей, типа смурфиков.

– Смурфики невысокие.

– А эти – высокие. Думают, что правят всей вселенной.

– Да ну?

«Обожаю парней в подпитии, – думает Элис. – Могут поддержать любую беседу. Принимают все за чистую монету. Смурфики, мать их!» – Правят, никуда не денешься. Да ну их к черту. Надо же, маленькую девочку. И Шари.

– И что, ты встречаешься с одним из этих кеплеров в Берлине? – Кто, я? Не. Они трусы. Мне так кажется. Просто так разгуливать по этой планете не станут. Пока не станут.

– Так они инопланетяне.

– Ну да, – подтверждает Элис таким тоном, как будто разговаривает с идиотом. – Но в Берлине я встречусь кое с кем другим. С парнем. Он, конечно, не подарок, но хотя бы не трус.

Вроде Неда Келли, только мелкий.

Мужчина понятия не имеет о том, кто такой Нед Келли, но решает, что это не так уж и важно.

– Что, твой парень?

– Смеешься?

Их прерывает объявление по громкой связи. Женский голос сообщает, что они приземлятся через 20 минут.

– Пойду припудрю носик.

– Валяй.

Элис пробирается к туалетам бизнес-класса. С каждым шагом она все отчетливее чувствует, где находится дунху, Байцахан, как будто в голове у нее – маячок, принимающий от него сигналы.

Сейчас мир видится ей трехмерной картой, и она стоит в центре: полет на самолете придает восприятию недоступную на земле глубину. Карта тянется во все стороны, на ее краю мигает маячок. Когда Элис находилась на другом конце света, его сигнал был едва различим. Сейчас она всего в паре сотен миль от источника, и он ярко сияет. Карта тоже преобразилась, теперь по ней можно ориентироваться. Картинка настолько четкая, что Элис смогла бы дойти от аэропорта до Байцахана, не открывая глаз. Она не станет, разумеется, но смогла бы. Элис расстегивает джинсы, спускает их, садится на унитаз. Размышляет. Что если Байцахан захватил кого-то из Игроков и пытает их ради информации о Ключах, как пытал Шари? Как складывается для него Игра? Был ли он ранен и если да, помог ли ему кто-нибудь? Может, он залег на дно? Что если именно он нашел Ключ Земли и сейчас просто взял передышку, как поступил бы любой социопат?

Они такие забавные.

Всегда так удивлялись, если умирали.

Элис встает, натягивает джинсы, моет руки. Звучит негромкий сигнал, призывающий всех вернуться на свои места.

Меньше чем через час она будет в Германии.

Найдет отель и поселится в нем.

Если дунху отправится куда-то, последует за ним.

Если нет, будет отсыпаться и выйдет на охоту завтра.

– И новость дня: утечка личной переписки одного из сотрудников НАСА вызвала панику в некоторых прибрежных городах Новой Англии и Средне-Атлантических штатах. Подробнее об этом расскажет Миллс Пауэр, который только что вернулся из командировки в Стоунхендж. Миллс?

– Добрый день, Стефани.

– Добрый день. Данные, предположительно, были похищены из личного письма Уильяма Уоллеса, ученого НАСА, и уже наделали много шума. Что вы можете рассказать нам по этому поводу?

– Сейчас я нахожусь в НАСА, в лаборатории реактивных двигателей в Калифорнии, но, несмотря на бесчисленные попытки, мне так и не удалось поговорить с мистером Уоллесом. Единственное, что мне удалось найти, так это письменное свидетельство того, что человек по имени Билл Уоллес, планетарный геолог, получивший докторскую степень в Калифорнийском технологическом институте, действительно работает здесь по программе NEO.

– Расшифруйте это название для наших зрителей.

– NEO – это аббревиатура Near Earth Object. Программа посвящена изучению околоземных объектов. Команда отслеживает астероиды, которые подлетают к Земле, и рассчитывает вероятность их столкновения с планетой.

– Это особенно интересно в свете последних событий.

– Верно.

– И что удалось узнать об этом человеке и его заявлении?

– Немного. НАСА лишь подтвердило статус мистера Уоллеса, но отказалось от любых дальнейших комментариев, в том числе и касающихся возможности существования гигантского астероида под названием Аваддон, который – если верить содержанию письма – направляется прямо к Земле.

– Что ж, Миллс, многие расценят отсутствие опровержения как подтверждение угрозы. Однако это нетипично для НАСА. В свете недавних трагедий государственное агентство…

– Такое поведение было бы объяснимо со стороны любой другой организации. Но все полученные НАСА результаты должны обнародоваться, доступ к ним предоставляется не только гражданам США, но и всему миру. Обычно все открытия их ученых тут же публикуются на сайте. Информация обновляется каждую неделю, иногда даже каждый день. Если письмо мистера Уоллеса не было «уткой», то следует признать, что его лаборатория пошла на беспрецедентное нарушение правил с целью сокрытия полученной информации.

– Не хотелось бы верить всем этим теориям заговора, Миллс. Возможно, НАСА скрывает эту информацию в интересах граждан, чтобы правительство успело подготовить свой план?

– Судите сами. По всему Восточному побережью жители запасаются водой, выстраиваются в многокилометровые очереди за бензином, снимают деньги с банковских счетов, заказывают по сети оружие и амуницию – это особенно показательно. При таком раскладе событий отсутствие информации едва ли не более губительно, чем ее наличие.

– Похоже, что люди готовятся к концу света, Миллс.

– Я искренне уверен, что они слишком уж паникуют, Стефани. Подтверждения личности отправителя пока не поступило. Но вы правы. Эти люди готовятся к концу света.

http://eg2.co/205

«Как мило, – думает Эшлинг. Офицер Макклоски только что предложила ей государственное содействие. – Вот только не нужна мне помощь “от моих фанатов”».

Конечно, вслух она этого не говорит. Эшлинг не до конца верит Макклоски и твердо знает: агент приберегла для нее что-то еще. Она же из ЦРУ. Так что лгать – это часть их рабочих обязанностей.

Но все, чего ей сейчас хочется – это выбраться из комнаты, поэтому она берет себя в руки и спокойно отвечает:

– Спасибо, Макклоски. Я принимаю вашу помощь. С радостью.

Армагеддон так просто не остановить.

– Верно.

– Если вы не против, я хочу увидеть всю команду. – Конечно. – Макклоски протягивает руку. – Но сначала – договор.

Эшлинг встает и сжимает руку этой высокой, привлекательной женщины.

Макклоски не улыбается. Эшлинг тоже.

Они пожимают друг другу руки, замки на двери шепчут – раз, два, три – и Макклоски говорит:

– Идем.

Макклоски достает из кармана значок на тонкой цепочке и вешает его на шею. Потом ведет Эшлинг обратно в переполненный терминал. Они подходят к той же группе офицеров с собакой, которые привели Эшлинг в комнату.

Один из них передает Макклоски кобуру с пистолетом.

Агент вешает кобуру на пояс. Эшлинг разглядывает офицеров, но им нет до нее дела. Они просто мелкие сошки, исполняющие приказы.

Эшлинг идет за Макклоски через зал выдачи багажа к немолодому мужчине среднего роста. У него всклокоченные каштановые волосы и белая борода. На носу – круглые солнечные очки в золотистой оправе как у Стива Джобса. Если бы Эшлинг пришлось выбирать из тысячи людей одного шпиона, она ни за что бы не указала на этого мужчину. Видимо, потому он и шпион.

– Это руководитель операции, Гриффин Маррс, – сообщает Макклоски, останавливаясь возле него.

– Привет, Маррс, – говорит Эшлинг.

– Привет-привет, – отвечает он гнусаво. На плече у него висит рюкзак Эшлинг, а ее сумка стоит у его ног. – У тебя там здоровая пушка.

– У меня есть международное разрешение на ее перевозку. – Выписанное на липовое имя. – Он приподнимает бровь. – Ничего не скажешь, впечатляет.

– Я Игрок, у нас свои методы.

– Надеюсь, мы сделали правильный выбор. – Мужчина поворачивается к Макклоски.

– Вне всяких сомнений, – отвечает Макклоски. Она обращается к Эшлинг: – Готова встретиться с офицером Джорданом?

Эшлинг коротко кивает.

– Чем скорее, тем лучше. Время истекает.

– Истекает, – повторяет Маррс.

Дальше они отправляются втроем: первой идет Макклоски, за ней – Эшлинг, следом – Маррс. У самого выхода их встречает еще один агент, которому Макклоски передает какую-то бумажку. Эшлинг удается различить на ней только печать ЦРУ и несколько фраз. Агент пробегает текст, проверяет удостоверения Макклоски и Маррса. Все происходит молча. – Хорошего дня, мисс, – говорит агент, когда Эшлинг проходит мимо него.

Они идут через зал прилетов, минуя череду людей, облокотившихся о металлические перила в ожидании своих близких, возвращающихся из разных уголков планеты. Все они разные: кто-то в футболке и джинсах, кто-то в костюме, другие в свитерах, сари, форменных куртках. В руках у встречающих – цветы и мягкие игрушки, таблички. Здесь есть и дети, и жены, и кузены, и бабушки с дедушками. Эшлинг и ее спутники идут дальше, мимо череды водителей лимузинов, держащих в руках планшеты или картонки с именами пассажиров: Сингх, К. Джеймс, Эрнст, Фрайдман, Нгала, Хофф, Мартин. Наконец они покидают терминал. Черный «Кадиллак CTS» ждет у обочины. Двигатель включен. Водителя невозможно разглядеть за тонированным стеклом. Макклоски открывает заднюю дверь.

– После тебя.

Эшлинг замечает низкую подвеску и прозрачную стенку между передним и задним сидениями.

– Крутая тачка, – отмечает она. – Особенно для ребят из правительства.

– Мы умеем выбирать орудия победы, – с гордостью говорит Макклоски, одной рукой придерживая дверь, другой – рукоять «Беретты-92FS».

Маррс закидывает сумку в багажник и обходит машину с другой стороны. Открывает вторую дверь. Значит, они вдвоем поедут на заднем сиденье. А то и вместе с Макклоски, посадив Эшлинг посередине.

«Не нужна мне ваша помощь», – снова думает она. Эшлинг спускается с тротуара, поворачивается лицом к Макклоски. Присаживается на краешек сиденья. За спиной слышит троекратный гудок автобуса, возвращающегося в аэропорт, и рев мотоцикла, заводящегося на дальнем конце проезда.

Судя по звуку, это очень быстрый мотоцикл.

Эшлинг приподнимает ноги, отрывая их от земли, но вместо того чтобы развернуться в салон машины, откидывается назад и изо всех сил пинает Макклоски в грудь.

Не нужна мне ваша помощь!

Макклоски пятится, пытаясь восстановить дыхание, а Эшлинг делает кувырок назад, перелетает через машину и оказывается на другой стороне, ногами задевая челюсть и плечо Маррса.

Тот с грохотом ударяется о дверцу.

– Черт возьми! – раздается его ругательство.

Эшлинг приземляется на ноги и разворачивается. С трех шагов разогнавшись до максимума, мчится мимо разворачивающегося автобуса, который загораживает ее от офицеров ЦРУ на несколько бесценных секунд.

– Стой! – кричит Макклоски.

Вопль.

Еще один.

У Эшлинг нет времени, чтобы обернуться и посмотреть, но она легко догадывается, что агенты расчехлили свое оружие. Она несется прямо к высокому худому парню, оседлавшему черный с серебром спортивный мотоцикл BMW S1000 RR. Двигатель работает вхолостую. Мотоциклист – в полном снаряжении, включая шлем. На девчонку с короткими рыжими волосами, подбегающую справа, он не обращает внимания. Эшлинг тормозит возле мотоцикла и дергает парня за лодыжку вверх. Тот переваливается через седло и падает на тротуар.

Из-под визора шлема доносится приглушенный крик.

– Я сказала – стой! – едва слышно доносится до Эшлинг вопль Макклоски. Девушка прыгает на мотоцикл, сжимает руль и стартует.

Через несколько секунд парковка остается позади, мотоцикл несется к выезду из аэропорта со скоростью 85 миль в час, лавируя среди машин, такси и бело-голубых автомобилей службы охраны.

Один из них включает мигалку и начинает погоню.

Им ее не достать.

Эшлинг разгоняет мотоцикл до 95, 103, 112, 119, на 5-й передаче обороты двигателя доходят до 8000. Не проблема для этого байка: он едва нагрелся. Эшлинг включает следующую передачу и прибавляет еще 60 или 70 миль в час. На то, чтобы проскользнуть развязку и дурацкие съезды на Белт-Паркуэй и выехать на шоссе из аэропорта, уходит меньше минуты. Два серых «Шевроле» выруливают на трассу перед ней после выезда с Норт-Кондуит-авеню. Эшлинг предполагает, что это просто копы под прикрытием, а не агенты Макклоски. Она бросает мотоцикл налево, пересекая трассу, петляя между машинами и прицепами. Полицейские держатся впереди, пытаясь перекрыть ей дорогу. Эшлинг сбрасывает скорость до 79 миль в час и в последний момент закладывает вираж между внедорожником и мини-смартом, чтобы прогрохотать по съезду к выходу 17N: заднее колесо крутится вхолостую над покрытием и скользит, прежде чем ей удается выровнять мотоцикл и помчаться вверх по съезду. Она меняет передачу, давит на газ и вылетает на улицы, направляясь на запад. Размытым пятном Эшлинг проносится мимо ипподрома «Акведук», где к серому «Шевроле» преследователей присоединяются еще два официальных наряда. На 3-й передаче и скорости 111 миль в час она продолжает лавировать среди машин, игнорируя красные сигналы светофоров, – и в какой-то момент замечает в зеркале заднего вида «Фольксваген» ребят из ЦРУ. Он в нескольких кварталах позади; передние фары включены, из-за решетки видны красные вспышки мигалки.

Макклоски. Даже если она поймает Эшлинг, это ее не обрадует. Ты что-то недоговариваешь, Макклоски. И ты меня не поймаешь. Эшлинг переключается на 4-ю передачу, огибает грузовик и сворачивает на Линден-бульвар, где, наконец, перед ней открывается длинный, прямой и широкий участок дороги.

И прямо посередине его стоит заслон из полицейских машин.

Офицеры с оружием в руках высыпали на улицу.

Эшлинг давит на тормоз, выжимает сцепление, переключает передачи и поворачивает налево на Дрю-стрит, поперек двух полос. Она уже готова прибавить газу – и вперед, вперед, вперед… но прямо по курсу обнаруживается наряд полиции.

Да пошли вы.

Время играть.

Она продолжает мчаться – вперед, вперед, вперед.

И полиция – тоже.

Никто не отклоняется, не сворачивает.

Они столкнутся.

Эшлинг легко это представить. Она вылетит из седла, и мозги ее забрызгают все вокруг. Или ее просто поймают. Или эта авария так ее покалечит, что на выживание в Последней Игре не останется никаких шансов.

Но в последний момент копы тормозят, законы физики прижимают капот к земле, передний бампер высекает искры. Эшлинг поднимает мотоцикл на дыбы, обрушивается на крышу автомобиля, проезжает по ней, как по рампе, и взлетает в воздух. Приземляется в тридцати футах, отчаянно стараясь сохранить равновесие, удержать руль прямо. За спиной звенят два выстрела, но копы неуклюжи и не попадают в цель. Девушка сворачивает направо, на другую улицу, и через квартал выезжает к краю огороженной придомовой территории. Останавливается возле группки подростков на углу – освещенных послеполуденным солнцем худых, мускулистых подростков в бейсболках и мешковатых шортах. Нечасто встретишь в этих краях рыжеволосую белокожую девицу на немецком мотоцикле за 20 000 долларов.

– Йоу! Зашибенного тебе утра! – кричит один из ребят.

Остальные разражаются смехом.

Эшлинг улыбается, выдергивает ключ зажигания, спрыгивает с мотоцикла и кидает парню ключ.

– Меняю на твою кепку, – подмигивая, предлагает она. Сдергивает с него черную бейсболку, разбегается, перепрыгивает через невысокий забор, как заядлый паркурщик, и быстро скрывается за деревьями под крики парней: «Ни черта себе!», «Что, правда?», «Какого?..»

Пробегая вдоль домов, она чувствует на себе взгляды старушек, малышей и подростков. Можно было бы пробраться на крышу одного из зданий и подождать, пока страсти поулягутся, но днем это будет слишком подозрительно, а копы наверняка поднимут в воздух вертолеты, если уже этого не сделали. Нет. Нужно попасть домой, и поскорее. Если она туда доберется и успеет захватить пару «игрушек» из сейфа в подвале, можно будет исчезнуть окончательно.

Исчезнуть и вступить в Игру.

Убежать и больше не попадаться.

Если получится – остановить Событие. Если нет – хотя бы выиграть.

Одной.

Она запрыгивает на забор из металлической сетки, перелезает его, соскакивает на тротуар. Издалека слышен вой сирены, с юга доносится стрекотание вертолета. Немногочисленные прохожие смотрят на девушку со скрытым любопытством. Как и многие жители крупных городов, они не лезут в чужие дела.

Никто не говорит ни слова, когда Эшлинг подходит к желтофиолетовой «Хонде цивик», залезает внутрь через открытое окно и заводит ее без ключей за пять секунд – пожалуй, это рекорд.

Аудиосистема начинает проигрывать ритмичное нарко-корридо. Эшлинг выключает звук, надевает кепку и неспешно отъезжает от края тротуара, расслаблено положив руки на край руля. Обнаружив в углублении под приборной панелью черные очки, она надевает их.

Она проезжает несколько кварталов на юг, разминувшись с пролетевшей в сторону Линдена патрульной машиной, и поворачивает на запад. Гонит четверть мили, потом снова сбрасывает скорость и выезжает к JFK дворами, надеясь, что полиция не заблокировала въезды на Кросс-Бэй-Бульвар.

Заслонов нет.

Не проходит и 30 минут, как Эшлинг сворачивает за угол на West 10^th Road. Следующие 10 минут решат все. Броад-Чаннел – это не более чем природный мост в центре Джамайка-Бэй, и здесь полиция или люди Макклоски легко ее прижмут. Если дороги перекроют, можно попытаться бежать на дедушкиной лодке, но это не лучший вариант.

Эшлинг скрещивает пальцы и полагается на удачу.

Паркуется в четырех домах от своего бунгало. Вокруг никого. Выбирается из машины. Прячет руки в карманы и шагает вперед.

Никого. И совсем тихо.

Эшлинг сворачивает на дорожку, останавливается возле садового гнома во дворе, сдвигает назад его остроконечный красный колпак и достает маленький ящичек с кодовым замком.

Набирает 9-4-6-2-9, откидывает крышку и вынимает ключ.

Направляется к двери. Еще раз оглядывается. Над аэропортом поднимается Боинг-747. На водосточном желобе чирикает скворец. Штырь в замке с щелчком отъезжает в сторону. Эшлинг толкает дверь и, пробравшись внутрь, закрывает ее за собой и тут же запирает снова.

В доме темно.

Она прикладывает большой палец правой руки к ничем не примечательной точке на стене. Под слоем краски загорается красный свет. Из бокового стола бесшумно выезжает на роликовых направляющих ящик. Эшлинг не приглядывается специально, но глаза ее обшаривают комнату от стены к стене и изучают лестницу. В ящике оказывается пенопластовая форма, в углублении которой лежит «Зигзауэр-226» с глушителем. Девушка берет пистолет. Предохранитель уже снят. На этом пистолете он снят всегда.

– Дедуля? – зовет Эшлинг своего дедушку.

Тишина.

– Дедуля? Это я, Эш.

Тишина.

Эшлинг крадется через комнату, мимо лестницы к двери, ведущей в подвал. Осматривает углы, держа оружие наизготовку. Вокруг никого. Она одна. Девушка останавливается. Толкает невидимую точку на стене кулаком. Вбок отъезжает деревянная панель, открывая сейфовую дверь с кодовым замком. Эшлинг набирает код, следуя мышечной памяти: 59 направо. 12 налево. 83 направо. 52 налево. 31 направо. Замок открывается с тихим щелчком.

Эшлинг открывает тяжелую дверь: та только кажется деревянной, а сделана из 3-дюймовой стали. Закрывает ее за собой. Свет зажжется автоматически, как только будет заперт замок. Теперь она в безопасности.

Она спускается по ступеням, проходит мимо двух витрин с оружием, кладовки, костюма химической защиты, акваланга и пуленепробиваемого стенного шкафа, заполненного разнообразным оружием; некоторые экземпляры, несмотря на почтенный возраст, находятся в идеальном состоянии и действительно бесценны.

Все это ее не интересует: Эшлинг продвигается дальше, к двум висящим на стене мешкам. Рюкзак и снаряжение. Сумки для побега. В них есть все необходимое.

Она останавливается возле пуленепробиваемого шкафа.

Смотрит в сканер сетчатки и набирает код на клавиатуре. Последовательность состоит из 25 знаков – GKI2058BjeoG84Mk5QqPlll42 – и эти 25 знаков она помнит наизусть с семи лет (и не раз говорила деду, что стоит периодически менять код, но он не слушал). Дверь скользит в сторону. Эшлинг входит в ячейку с климат-контролем и забирает меч, который бережно хранила ее Линия: изогнутую фалькату, изготовленную в VI веке до н. э. В Европе того периода это был единственный стальной клинок, и он отнял жизнь у 3890 человек, к которым прикоснулось острое как бритва лезвие. Кельты линии Латен, способные проследить свою родословную до глубокой древности, до предков, получивших знания прямо от Создателей, умели закалять сталь тысячелетиями, но никому об этом не рассказывали.

Стальной меч в VI веке до н. э. был все равно что волшебным. Эшлинг кладет фалькату в ножнах поверх сумки со снаряжением и выходит из ячейки. Пока девушка идет обратно к лестнице, лампы за ее спиной автоматически гаснут. Она возвращается в комнату наверху, запирает стальную дверь и уже собирается уходить, когда звук аплодисментов заставляет ее замереть на месте.

– Неплохая попытка, мисс Копп, – доносится из гостиной мужской голос.

Эшлинг оборачивается. В любимом дедушкином креслебаркалонжере сидит человек лет за 40. В нем нет ничего примечательного: средний рост, среднее телосложение, угадывается живот, – просто еще одно лицо, статист в массовке. Седеющие волосы, лысина, щетина на щеках. Он абсолютно ничем не выделяется из сотен людей, не считая длинного шрама, пересекающего часть лица и шеи. Но и эта деталь не бросается в глаза, растворяясь в общей незначительности созданного мужчиной образа. На нем синие джинсы, светлосерый свитер и черные кроссовки.

Эшлинг обратила бы на него внимание на улице, только если бы он направил на нее компактный «HK-416». Вот как сейчас. Красное пятнышко прицела замерло на ее горле. Он хлопал, ударяя ладонью правой руки по бедру.

Левша. Никогда бы не подумала.

Эшлинг не поднимает пистолет.

– Вы, видимо, босс Макклоски.

– Браво.

– И имя у вас есть?

– Грег Джордан.

– Макклоски здесь?

– Едет.

– Злая?

– Вообще-то нет, – отвечает он, слегка приподняв брови. – Скорее, довольная. Если бы не этот побег, она бы решила, что ты ничего не стоишь. А вот Маррс – он-то зол. Он из тех, кто любит говорить, что слишком стар для этого дерьма.

– Я извинюсь.

– Хорошо. Это его порадует.

– Так аэропорт был проверкой?

– В этой жизни все – проверка. Особенно с тех пор, как кто-то нашел Ключ Земли.

– И то правда.

– Рассказать вам что-нибудь о нас? Нам придется провести вместе немало времени.

– Мне жаль вас расстраивать, Грег, но нет, нам не придется проводить время вместе.

– Печально это слышать, мисс Копп. Мы вам не нравимся?

– Я вам не доверяю.

Джордан вздыхает.

– На вашем месте я бы тоже нам не доверял. Но вот в чем дело: я доверяю вам. Приходится.

– Потому что я – Игрок?

– Именно. И потому что у меня нет выбора.

– Мне кажется, Макклоски с вами не согласится. По-моему, она думает, что выбор есть. Она сказала, что не хотела со мной возиться, но вы ее убедили.

– Это правда. Чистая правда. Видишь? Мы пытаемся завоевать твое доверие.

Эшлинг продолжает допытываться: ответ ее не удовлетворил. – Вы не возражаете, если я спрошу: так что там насчет выбора?

– Неважно. Сейчас, когда на нас вот-вот упадет астероид, нет ничего важнее, чем работать с тобой.

– Я все равно хотела бы услышать ответ.

Он снова вздыхает:

– Мы пытались предотвратить Последнюю Игру.

– Вы серьезно думали, что сможете? – ухмыляется Эшлинг.

Джордан пожимает плечами:

– Привык мыслить масштабно. Безумец, что сказать.

Эшлинг позволяет себе немного расслабить плечи. Ей не нравятся попытки навязать помощь, но нравится этот человек.

– Безумец.

– Но ты мне даже не дала рассказать о себе.

– Пли.

Джордан с усмешкой смотрит на оружие, уловив иронию, но не опускает его. Рука у него твердая.

– Я не люблю обсценную лексику. Терпеть не могу. Многие руководители, с которыми я работал, особенно в США, ее просто обожают. Как будто за каждое нецензурное слово им начисляют премию. А я лично считаю, что нецензурная брань – это пустые угрозы и признак задержки в развитии. Мало кто умеет хорошо ввернуть крепкое словцо, тем более к месту.

Но иногда все-таки попадаются талантливые люди.

– И-и? – тянет Эшлинг.

Джордан демонстративно машет правой рукой.

– Так вот, удачно вставленное крепкое словечко может взорвать аудиторию не хуже бомбы. Это очень эффективный прием. Способ красиво завершить речь. Поэтому я не ругаюсь, пока не наступит подходящий момент.

– По-моему я знаю, к чему вы клоните.

– Ни хера.

– Вот именно.

Джордан снова улыбается. Несмотря на то, что всей этой возни с Последней Игрой врагу не пожелаешь, девчонка начинает ему нравиться.

– Твой дед у нас.

Эшлинг делает полшага вперед.

– Тише. Тише, – осаживает ее Джордан.

Пушка.

– Продолжай.

– Он не заложник. Мы в одной лодке – он тоже хочет, чтобы ты приняла предложение. Но сначала постарайся понять: все, что тебе сказала Макклоски, – правда. Мы – хорошие парни. Но если понадобится, можем быстро превратиться в плохих – и знаешь ли, нам чертовски хорошо удается быть плохими и делать чертовски плохие вещи. Поэтому, если хочешь, чтобы твой долбаный дедуля остался в живых, скажи нам «да».

Мы станем твоими лучшими друзьями до конца времен.

Обещаю. Но только если ты скажешь «да» от души. Ты – Игрок. Наш Игрок. И ты настолько нужна нам, что мы сделаем что угодно, лишь бы ты была на нашей стороне. Соглашайся, Эшлинг. Соглашайся от души. Без вранья и прочего дерьма.

Поняла? Говори. Да.

Сначала Макклоски, теперь этот Джордан… Да что ж они все так любят красивые слова? Эшлинг на секунду задумывается, не учат ли спецагентов этому на мастер-классах. Хотя Джордан кажется ей куда умнее, чем команда подотчетных ему придурков. Только Эшлинг все равно борется с желанием его убить. За то, что они вынуждают ее принять помощь, хотя на самом деле это она помогает им. За то, что они забрали дедушку. Наверное, можно убить Джордана прямо сейчас, она успеет его прикончить раньше, чем умрет от кровопотери, но тогда и деду, и Игре конец.

И что делать?

Она пожимает плечами.

– Хочу увидеть деда.

– Это ответ «да»?

– Нет, Джордан. Это «да, черт возьми!»

U+2624[2]

Хиляль ибн Иса ас-Сальт не нравился никому.

Ни в Аддис-Абебе, ни в аэропортах Шарля де Голля и Джона Кеннеди, ни по пути в Лас-Вегас. Не нравилась наполовину скрытая под повязками голова. Не нравились ржаво-кровавые точки, испещрявшие бинты. Не нравился ярко-голубой глаз на фоне темной кожи. А особенно не нравился второй глаз, видневшийся в щель меж повязок, – розово-красный от ожогов. Не нравилось, что при виде аксумита дети начинали плакать, и нужно было заставлять их отворачиваться. Или утешать испуганных малышей.

Даже зубы Хиляля, ровные и белоснежные, не нравились – именно потому, что ослепительная улыбка украшала лицо такого… такого… такого чудовища.

А если называть вещи своими именами, чудовищем он и стал. На пути из Аддис-Абебы в Лас-Вегас с ним разговаривали только по долгу службы. Портье в гостинице. Стюардессы. Таможенники. Те, кому не повезло сидеть рядом в самолете. Последняя соседка, молодая афроамериканка, пробормотала только: «О господи!» – и больше Хиляль не услышал от нее ни слова. Весь перелет из Нью-Йорка до Лас-Вегаса девушка смотрела в иллюминатор, спала или притворялась, что спит. А он весь перелет из Нью-Йорка до Лас-Вегаса сидел неподвижно, уставившись в спинку переднего кресла. Медитировал. Привыкал к обжигающей боли – которая отныне не отпустит его до самого конца. Смирялся с нею.

Учился любить ее.

И размышлял о своей новой миссии.

У визита в Вегас была всего одна причина: отправиться домой Хилялю велело похожее на телефон устройство, пролежавшее в Ковчеге Завета 3300 лет – с тех пор, как его спрятали там Создатели.

Во всяком случае, именно так Хиляль и учитель Эбен поняли его послание.

Там, в Кодеш ха-Кодашим, устройство ожило. Тускло засветился экран. Изображение, появившееся на нем, больше всего походило на снимок далекого космоса. Или межзвездной пыли. Или межгалактического пространства. Хиляль держал в руках импрессионистский трехмерный гобелен времени и пространства, сотканный из бесчисленных волн темноты и граней цвета. Аксумит подвигал устройство вверх-вниз, из стороны в сторону. Изображение практически не изменилось. Словно перед ним висело окно в параллельную вселенную, заключенное в изогнутую раму.

Хиляль с затаенной надеждой вертел «планшет» в руках, и… вот оно. Под определенными углами зрения на экране четко проступали три изображения.

Первое он разглядел, когда опустил руку с устройством чуть ниже талии и направил его точно на юг. «Планшет» показал тусклый, но вполне читаемый список координат. Его, как выяснилось, можно было прокручивать, постукивая по верхнему или нижнему краю устройства. Больше тысячи координат в стандартной сферической системе. Градусыминуты-секунды. Почти все – статические. Но несколько цифр незначительно менялись в зависимости от времени, словно то, на что они указывали, находилось в движении. Когда Хиляль поднял руку на уровень плеча и направил устройство на восток-северо-восток, на звездном экране проявилось второе изображение. Ярко-оранжевая светящаяся сфера, пульсирующая в ритме быстрого сердцебиения. Аксумит предположил было, что это звезда, вокруг которой вращается родная планета кеплера 22b, где-нибудь в миллионах световых лет от Земли. Но идея развалилась в пух и прах, стоило только начать движение. Той ночью они с Эбеном отправились в Аддис-Абебу на консультацию к пластическому хирургу. Нужно было что-то делать с ожогами Хиляля. Но, шагая по столице Эфиопии точно на юг, аксумит заметил кое-что необычное. Теперь, чтобы увидеть оранжевый шар, приходилось направлять устройство на север.

Словно бы яркий сгусток энергии указывал на конкретный объект – здесь, на Земле.

Триангуляционные расчеты показывали, что находится он где-то в восточных Гималаях.

И он мог оказаться как чрезвычайно важным, так и совершенно бесполезным для Последней Игры.

Третье изображение – не список цифр. И не шар света. Символ. Жезл, оплетенный парой змей. А над головами змей – два крыла, венчающих его вершину.

Кадуцей. Для кого-то – символ медицины и излечения от болезней. Для кого-то – знак змеиного яда, знак лжи. Жезл Гермеса, посланника Создателей, который некогда разделил борющихся змей и тем самым примирил их. Но для Хиляля с Эбеном он значил кое-что совершенно иное. Зловещее. Настолько зловещее, что аксумит прервал Игру, отложил поиски гималайского маяка и через весь мир рванул в Лас-Вегас. Прежде чем Хиляль сможет продолжить, он должен разобраться с Осквернителем. У него много имен:

Армилий, Даджаль, Ангро-Майнью, Калки на белом коне.

Дьявол.

Антихрист.

Эа.

Вот он, секрет аксумской Линии. У нее не одна цель, как у остальных Линий, а две. Первая – как у всех: хранить тайну происхождения человечества и готовить Игроков к Последней Игре, поколение за поколением. Вторая сложнее. Аксумиты должны отыскать посохи, некогда спрятанные в священном Ковчеге, и с их помощью уничтожить Эа. Раз и навсегда.

Эа, глава дьявольского Братства Змея, должен умереть.

А Хиляль – один из тех, кто его убьет. Это он знает точно.

И точно знает, что именно Эа отравил душу человечества. Явился в райском саду в образе Змея. Он лишил людей духовного просветления. Скрыл Древнюю Истину.

Хиляль должен вернуть ее людям. Вернее, той части человечества, что останется после События. Проиграет ли он или победит, умрет или выживет, он должен освободить Землю от власти Эа-Осквернителя. Слишком долго тот терзал всё живое.

Хилялю ужасно хочется, чтобы каждый человек понимал, чувствовал, знал: для духовного просветления не нужен никто: ни бог, ни святое писание, ни праведники, ни храмы, ни кеплеры, ни Создатели – никто. Ключ к раю – в каждом из нас. В самом нашем бытии.

Каждый из нас – бог собственной вселенной. Познать и принять Древнюю Истину – значит, наконец избавиться от оков души, в которых Эа и его последователи веками держали человечество.

Но сначала надо уничтожить Эа.

«Вот она, Древняя Истина, которую надо принести в новый мир».

Забывшись, Хиляль произносит эти слова вслух – как раз в тот момент, когда о борт самолета стукается телетрап.

Молодая афроамериканка – та, которая за весь полет сказала лишь «О господи!», – не может сдержаться.

– О чем это вы? – спрашивает она.

Хиляль поворачивается к ней. Голубой глаз. Красный глаз.

Россыпь кровавых точек на бинтах.

– Простите, что?

Голос у него низкий, скрипучий, грубый.

Женщина нервно сглатывает.

– Вы вроде сказали что-то про «новый мир»?

Щелкают ремни безопасности. Пассажиры поднимаются, тянутся к полкам за вещами. Впереди, через несколько рядов, раздается детский плач. С другого конца самолета долетают взрывы смеха.

Хиляль улыбается.

– В самом деле? Я не заметил. Но, сестра моя, вполне возможно, что я действительно упомянул о «новом мире».

Она затаивает дыхание.

– Но вы ведь в это не верите?

– Не верю во что?

– Во всю эту муть об Аваддоне?

Это имя ему прекрасно известно. В Танахе Аваддон – воплощение и символ ада. Но Хиляль, хоть убей, не понимает, почему она произнесла именно это имя. И его это тревожит.

Потому что у аксумитов Аваддон – еще одно имя Эа.

– Да ладно. Вы что, новости не смотрите?

– Новости? Нет. Нет, я… Последние сутки я провел в пути.

И… ну… эти ожоги – они свежие. Не… несчастный случай.

Около недели назад.

– Рассказать вам новости?

На самом деле девушке хочется спросить, как все случилось.

Хиляль понимает это и решает ее опередить.

– Говорили, я был красивым. – Он хмыкает, отчего-то чувствуя в носу запах дыма. – Но мне всегда казалось, что это не очень-то подходящее слово для парня – красивый.

Она теряется, не зная, что ответить. Может, думает, что Хиляль малость того?

– Расскажите мне об Аваддоне, если не трудно, – просит он. Соседка пожимает плечами. Может, он и малость того, но, по крайней мере, вежливый.

– В новостях передавали. Перехватили письмо какого-то парня из НАСА. Он писал сестре в Массачусетс. Предупреждал: типа, у нее всего восемьдесят дней или около того, чтобы убраться оттуда куда подальше. Не уберется – вся семья погибнет.

Хилялю становится интересно.

– И что же их убьет?

– Аваддон. Ну, так его назвал тот чувак из НАСА. Чертовски большой астероид, идущий курсом пересечения с Землей.

Он сказал, это может… будет много жертв. Реально много.

Так много, что все изменится.

– Новый мир, – бормочет Хиляль.

– Ну да. Хотя, знаете, многие считают, что это розыгрыш.

То есть хотят так считать.

Повисает пауза. Толстяк в проходе неодобрительно косится на девушку. Та понижает голос.

– А кое-кто уже начинает волноваться. Потому что до сих пор никто эту новость не опроверг. И метеориты на прошлой неделе… столько людей погибло… И непонятная штука со Стоунхенджем – никто ведь так и не знает, что там случилось. И тот чудик в телевизоре… он болтал о какой-то Игре… – Ага, я уже в курсе.

– Чертово дерьмо это все, вот что я скажу. Это письмо уже прочитали все, а политики – ни гугу! Ни полсловечка никто не сказал, ни один. Чем они там только занимаются?

Хиляль что-то задумчиво бормочет в ответ.

Толстяк в проходе мотает головой, словно отказываясь слушать весь этот бред, и движется к выходу.

Теперь очередь Хиляля. Надо бы встать, попрощаться с девушкой и расстаться навсегда. Надо бы.

Но вместо этого аксумит серьезно смотрит на соседку.

Наклоняется к ней. Моргает. Голубой глаз. Красный глаз.

– Послушайте. То, что сказано в том письме из НАСА, – правда. Самая настоящая правда. Я не могу сказать, откуда мне это известно, – а если скажу, вы меня на смех подымете, – но Аваддон реален. Готовьтесь. Готовьтесь, ибо новый мир уже близок.

Она отшатывается, ошалело смотрит на него.

– О нет. Даже слышать не желаю об этой фигне.

Девушка водит в воздухе пальцем – видимо, изображая «фигню». Встает и начинает неуклюже протискиваться мимо коленей Хиляля в проход. Ее сумка задевает его по плечу. В ожоги тут же вонзаются тысячи разгневанных пчел, но аксумит не издает ни звука.

– И не стану слушать, – бурчит девушка.

Хиляль ее понимает. Правда ранит не хуже огня.

Афроамериканка пробирается к выходу из самолета так быстро, как только может.

Не вставая, Хиляль терпеливо ждет, пока все пассажиры покинут самолет. Снова задумывается. Ему плевать на новости. Плевать на метеорит. Плевать, поверит человечество в это или нет. Последняя Игра уже идет. Здесь и сейчас. Мир уже меняется – здесь и сейчас.

Аксумит достает устройство Создателей. Может, оно и древнее, может, его и сделали еще до появления людей на Земле, но сейчас оно не привлекает абсолютно ничьего внимания.

Обычный планшет, каких миллионы.

Хиляль поднимает его. Экран медленно светлеет. Он направляет устройство на Лас-Вегас и вглядывается в изображение. Он ждет, что увидит кадуцей.

И не ошибается.

А в следующее мгновение удивленно распахивает глаза.

Резко вдыхает.

Символ стал ярче и больше.

Но Хиляля беспокоит другое. Кадуцеев на экране уже два.

Два знака дьявола. И оба – здесь, в Лас-Вегасе.

Что это означает?

Подходит стюардесса. Останавливается.

– Сэр, вам требуется кресло-каталка?

Хиляль вздрагивает, усилием воли выныривает в реальность.

– Простите?

Стюардесса обводит рукой салон самолета. Никого нет.

– Вам требуется кресло-каталка?

Аксумит сует «планшет» за пазуху.

– Нет, мэм. Извините.

Встает и ступает в проход. Тянется к багажному отделению над головой, достает маленький рюкзак и два посоха с рукоятками в виде змеиных голов.

Посох Аарона. Посох Моисея.

Оружие, которому суждено уничтожить Осквернителя.

Лишь бы удалось подобраться к нему поближе.

Хиляль медленно идет по проходу. У двери в кабину стоит первый пилот.

– Хорошего дня, сэр.

– Вам того же, капитан.

Прочь из самолета. Вниз по телетрапу. В здание терминала. Совершенно не похожее ни на один из множества терминалов, которые Хиляль повидал на своем веку.

Не потому, что спроектировано не так, как другие американские аэропорты. А потому, что здесь тихо – так тихо, что из дальнего конца зала отчетливо слышится перезвон тихих мелодий в торговых автоматах.

Уже почти вечер, и в зале полно народу.

Но все они замерли, словно пригвожденные к месту смертоносными ледяными лучами. Никто не идет к выходам. Никто не разговаривает по телефону. Никто не следит за детьми.

Все стоят, вытянув шеи. Не сводят глаз с телевизоров, развешанных по стенам.

На экранах – президент Соединенных Штатов. Она сидит за большим столом в Овальном кабинете. Лицо строгое.

Голос напряжен и дрожит.

– Мои соотечественники и все граждане Земли! Аваддон – реален.

По залу проносится дружный вздох. Кто-то начинает всхлипывать.

Президент говорит дальше, но Хилялю уже неинтересно.

Это Последняя Игра.

Надо отыскать Эа.

Он поудобнее перехватывает посохи и идет к выходу.

Единственный из всех.

Единственный, кто идет сейчас по застывшему от ужаса новому миру.

– Мы больше не американцы и не европейцы. Не азиаты и не африканцы. Не осталось больше ни востока, ни запада, ни севера, ни юга. – Президент заканчивает свою речь, прозвучавшие в ней эмоции проносятся по всему миру, эхом повторяясь в словах и чувствах всех глав государств. – Мы больше не христиане или евреи, мусульмане или индусы, шииты или сунниты, верующие или атеисты. Мы больше не индийцы и не пакистанцы, не израильтяне и не палестинцы, не русские и не чечены, не северокорейцы или южнокорейцы. Не террористы, не вольные борцы за свободу, не либералы и не радикалы. Не коммунисты, не социалисты, не теократы, не фашисты. Не ученые, не священники, не политики, не солдаты, не учителя, не ученики, не демократы и не республиканцы. Сегодня мы все – просто люди Земли. Самый удивительный биологический вид на самой удивительной планете. Сегодня забыты все разногласия, решены все споры, прекращена всякая вражда. Мы – едины. Мы – люди, которые хотят и могут сплотиться, чтобы плечом к плечу встретить неизвестное будущее. Будущее, которого никто не ждал. Мы – едины. Мы должны верить в лучшее в нас. Если и есть шанс выжить в катаклизме, то только благодаря милосердию и любви. Только благодаря тому, что делает нас людьми. Мы едины, друзья. Да благословит Бог каждого из нас. Да благословит Бог нашу Землю.

Сара, Яго и Ренцо смотрят обращение президента на борту «Сессны Ситэйшн CJ4», самолета Ренцо. Они с Сарой чуть с ума не сошли от радости, когда Яго появился на взлетной полосе в Линкольншире. Ольмек постарался помирить их, и те согласились пока не устраивать разборки. Во всяком случае, разногласия временно отошли на второй план. «Сессна» взлетела почти сразу же после того, как Яго объяснил, что сумел нырнуть под поезд и спрятаться в большой канализационной трубе под рельсами, где и дожидался, пока не миновала опасность. Он не злился на Сару за то, что она оставила его, и убедил Ренцо тоже не злиться на нее. Они Играли, и оба выжили в этот день. После дозаправки в новошотландском Галифаксе, где они провели сутки, Сара с Яго, отмахнувшись от возражений Ренцо, заявлявшего, что они ведут себя как дети и что это опасно, летят в тайное убежище кахокийцев на востоке штата Небраска. Там Сару ждет ее семья.

Ей нужно увидеться с родными. Объяснить, что произошло с Кристофером и почему. Рассказать, что случилось, когда она получила Ключ Земли. Попытаться разобраться в собственных мыслях. Может быть, семья ей в этом поможет. Может, это вообще будет последнее их наставление – ей, Игроку кахокийской Линии. Может, родным удастся успокоить ее, примирить с ситуацией, заставить наконец прийти в себя.

И, пока она дома, Сара хочет сходить на могилу Тейта.

Родного брата. Еще одной жертвы Последней Игры. Выступление президента она смотрит молча. По щекам текут слезы. Когда стихают последние слова, девушка не выдерживает. Извинившись, она убегает в туалет.

Только там можно выплакаться вволю.

Ни Яго, ни Ренцо обращение президента не трогает. Они давно готовы к появлению Аваддона – и того, что наступит после. – Забери Ключ Земли и избавься от нее, – шепчет Ренцо, едва за Сарой закрывается дверь.

Яго думает. Потирает шрам на шее – по привычке.

– Не могу.

– Ты должен. Время дорого. Скоро мир перестанет быть уютным и простым. Надо вернуться домой. В дом наших предков. В твой дом. Нужно отдать Ключ Земли Аукапоме Уайне и узнать то, что знает она.

– Ты меня не слушаешь, Ренцо.

– Я всегда слушаю своего Игрока.

– Хватит пичкать меня бабушкиными сказками. Да, ты прав, я знаю. Но я ее не брошу. Как и тебя. Мне нужна твоя помощь, но я не хочу, чтобы ты выносил мне мозг своими сомнениями.

Ясно?

Ренцо выпрямляется. Поднимает голову. Смотрит Яго в глаза – честно, прямо, откровенно. Кивает.

– Да. Ясно, Яго.

– Хорошо. Теперь дальше. Ты прав: нам нельзя больше терять время. И Саре нельзя. Но она выбита из колеи. И я не думаю, что семья поможет ей с этим разобраться. Алопай слишком уязвима. А встреча с родными сломает ее окончательно.

Ренцо тычет пальцем себе за спину.

– Может, тебе ее к психиатру сводить, а? На это у нас есть время?

Яго поднимает руку, и тот умолкает.

– Разворачиваем самолет в Перу, но ей – ни слова, понял? Руки Ренцо падают на колени. Он старается справиться с эмоциями.

– Придется еще раз заправиться.

– Знаю. Остановимся в Мексике, в Валье Эрмосо.

Там все еще живет Мария Рейес Сантос Изил.

У нее и заправимся. Она нас накормит и даст поспать.

В комфорте и безопасности.

Из туалета доносится грохот. Сара колотит по стенам.

По раковине. Слышны рыдания.

Яго оглядывается на дверь. Эта девушка – самая сильная из всех, кого он встречал, и самая ранимая. Он снова трет шрам на шее – и перехватывает вопрошающий взгляд Ренцо. – Яго, она – убийца. Я собственными глазами видел, на что она способна, – там, в Англии. Но она не Игрок. Больше не Игрок. – Хватит, Ренцо. Оставь ее в покое. – Голос Яго резок и полон горечи. – Займись навигационным компьютером. Я сам с ней разберусь.

Эшлинг Копп смотрит обращение президента с заднего сиденья бронированного «Кадиллака CTS». Машина несется по мосту Джорджа Вашингтона. Рядом с девушкой сидит Грег Джордан, Макклоски оккупировала переднее пассажирское сиденье, Маррс – за рулем.

– Хорошая речь, – говорит он.

– Ну конечно, – фыркает Макклоски, – только бесполезная.

Либеральная трепотня о конце света в духе Гоббса.

Эшлинг с ней согласна. Джордан и Маррс – тоже. Хотя никто не говорит этого вслух.

Элис Улапала сидит на кровати в номере берлинской гостиницы и смотрит выступление канцлера Германии. Элис знает немецкий (так же, как французский, латынь, малайский, голландский и – чуть хуже – китайский, не считая полудюжины туземных диалектов), так что с этим нет никаких проблем. Выступление начинается в 10 вечера. Длится 17 минут. В конце канцлер плачет. Пока идет программа, Элис водит оселком по острию одного из своих бумерангов.

Раз за разом.

Вперед и назад.

Снова и снова.

– Что ж, все становится гораздо интересней.

Маккавей с Екатериной смотрят прямую трансляцию.

Пока выступает президент Польши, они молчат. Не сводят с экрана потрясенного взгляда – как почти каждый житель Земли.

Речь заканчивается. Через несколько минут Маккавей наконец отмирает:

– Хорошо, что мы взяли бутылку «Крюга», когда был шанс.

– Да уж, – соглашается Екатерина.

Повисает молчание. Им удалось вытащить Байцахана с того света, но он все еще не пришел в сознание и лежал в постели.

– Рассказать твоему другу?

– Нет, – отвечает Маккавей, не сводя взгляда с двери, за которой лежит дунху. – Байцахана все это не волнует.

Я даже не уверен, что он знает о существовании других людей. В смысле, человечества.

Шари с Джамалем слушают речь премьер-министра Индии. Они в маленькой комнате в убежище Хараппы, среди гор, в, в Долине Вечной Жизни. Если и есть в мире место, где можно пережить столкновение с астероидом, то это . Если только удар не будет нацелен прямо сюда.

Малышка Элис тоже смотрит. Малышке всего два года, но она, кажется, прекрасно понимает всю серьезность и важность слов премьер-министра.

«Такая кроха, но уже столько знает и понимает, такая умница», – думает Шари, и от этих мыслей ей становится страшно.

– Мам, это о моем сне, да? – вдруг вставляет девочка посреди выступления.

«То есть о твоем кошмаре», – мысленно поправляет Шари и, сжав руку мужа, отвечает:

– Да, meri jaan.

– А Аваддон сделает нам бо-бо, да, мам?

– Нет, meri jaan. Все случится далеко отсюда.

– Мы не хотим, чтобы кому-то из нас – тебе, мне, маме – было больно. Поэтому, голубка моя, мы и здесь.

– Хорошо, папа.

Выступление продолжается. Шари снедает страх – но не из-за Аваддона. Астероид должен ударить как можно дальше от Ключа Неба.

Потому что если малышка Элис умрет, умрет и Последняя Игра.

Однако пока они в безопасности.

В безопасности, пока не пришли остальные.

Ань – в Японии, в родном городе Тиёко Такеды. Подключился к нелегальному каналу и смотрит выступление президента Китая на новеньком ноутбуке последней модели. Сидит на корточках прямо на полу. Сейчас он больше похож на рабочего, вырвавшегося на перекур, чем на тренированного убийцу. На нем только черные трусы и цифровые наручные часики Тиёко Такеды.

Бинтов на голове Аня больше нет. Звездообразная россыпь стежков – в том месте, куда вошла пуля. Ребра выпирают, как прутья птичьей клетки. Рука воспалилась и ноет; кожа вокруг вывихнутого большого пальца красно-синяя. На правом бедре – синяк размером с манго. Ань даже не помнит, как умудрился его заработать, но это совершенно неважно.

Прищурив темные глаза, он внимательно смотрит на экран. Президент Китая, в очках, тщательно подогнанном костюме и красном коммунистическом галстуке, вещает о нависшем над человечеством конце света.

Его слова ничуть не трогают Аня. Не печалят, не внушают тревогу и страх. Гигантский астероид – как раз чего-то такого Ань и ожидал. Это будет весело. Все годы, что длилось издевательское обучение, Ань представлял себе эту картину. Представлял тот день, когда судьба каждого жителя Земли станет такой же мрачной, как его собственная. Когда каждый столкнется лицом к лицу со смертью.

Так было, пока он не встретил Тиёко.

Так было, пока он не… не влюбился.

Абсурд какой-то. Он из Линии Шань. Его Линия неспособна на любовь.

Нет.

И вместо того, чтобы радоваться, он чувствует, как слова президента будят в нем гнев.

Для Аня гнев всегда питал его сердце. Вечный пульсирующий ритм. Но этот гнев – другой. Новый. Намного более сильный. Концентрированный. Рожденный из любви, которую он потерял и никогда уже не обретет снова. Гнев с оттенком страсти.

Страсти к ней.

Но Тиёко больше нет, ее не вернуть. И Ань разрабатывает новый план. Нестандартный, непривычный, но верный. Он знает, что это так. Знает, что Тиёко бы с ним согласилась. Надеется, что согласится и вся ее Линия. Ибо этот план справедлив. Этот план несет возмездие.

«Ты Играешь на смерть. Я Играю на жизнь».

Ее слова.

Тиёко.

Выступление подходит к концу. Ань смотрит на ноутбук, а руки его продолжают работу. Плотная коса из шелковистых черных волос, полдюйма толщиной и чуть больше фута в длину. В середине она расширяется до размера узкой ладони. Паутина из черных прядок, в которую вплетены два бледных кусочка кожи размером с двадцатипятицентовую монету и два сморщенных человеческих уха.

Ань поднимает странное изделие повыше. Оно почти готово.

Ожерелье из останков его возлюбленной. Ее волосы. Ее плоть.

Он слушает речь президента.

Китайский глава государства заканчивает выступление теми же словами, что и все: «Мы – едины».

Экран становится черным.

Ань захлопывает ноутбук. Зубами сдирает со своей губы частичку отмершей кожи и выплевывает.

– Нет уж, – произносит он на мандаринском наречии.

Еле заметный спазмХЛОП, но с ним все-таки удается справиться.

– Вы ошибаетесь. Мы не едины. Каждый сам за себя.

http://eg2.co/207

Элис сидит под засыхающей липой. Опирается спиной о ствол, колени подтянуты к груди. Осматривает окрестности в маленький, но мощный бинокль. Насвистывает «Вальс с Матильдой». Она обута в сланцы, и пальцы ног отстукивают ритм по пластику.

Солнце взошло почти два часа назад, в 4:58. Появление столь странной персоны – настоящей аборигенки – наверное, прошло бы незамеченным только в каком-нибудь глухом районе Австралии. Но по этой тупиковой улице почти никто не ходит, так что Элис пока не привлекает к себе внимания. Заброшенный район. Идеальное место для подростков, вандалов и убийц.

Вроде нее.

И ведь не скажешь, что людей тут нет. Домов-то полно. К северу от Зольштедтер-штрассе тянется ряд четырех- и пятиэтажек. На западе, вдоль Арендсвег, – многоэтажные многоквартирные здания, наверняка построенные еще восточными немцами. И где-то тут прячется Байцахан.

Внутренний маяк Элис точен настолько, что временами ей становится неприятно. Он звенит в мозгу, как сирена. А иногда, если слишком быстро повернуть голову, становится почти видимым.

Надо избавиться от гаденыша Байцахана.

А потом можно искать Ключ Земли.

Элис поднимается, вешает на плечо большую холщовую сумку.

Идет к зданию. Маленькое чудовище – в 450 метрах, в подвале.

Все, что нужно сделать, – пробраться туда, застать дунху врасплох и покончить с ним.

Байцахан в розовой больничной пижаме стоит над избитым в фарш набатейцем и изо всех сил пытается удержать тяжеленное тело мертвой кури.

Все, что дунху сделал сам, – схватил Элис за шею и сжал ее. Остальное – заслуга его новой руки. Маккавей с матерью объясняли ему возможности этой штуки. Говорили что-то насчет давления на квадратный сантиметр и увеличенной силы захвата. Байцахан пропустил тогда их слова мимо ушей.

Хотел проверить все лично.

Рука его прорывается сквозь кожу, мускулы, кости кури, словно это не человек, а охапка соломы. Через 3,7 секунды Байцахан вытаскивает наружу кусок позвоночника. Тот веревкой повисает в руке дунху.

Байцахан отпускает тело, и оно тяжело валится на бок.

Голова болтается на куске кости и ошметках плоти. Судороги еще несколько секунд сотрясают тело кури, оно дрожит. Как же неохотно она расстается с жизнью.

Как же неохотно.

Наконец замирает.

Байцахан плюет на искалеченное тело.

Элис Улапала мертва.

Ее Последняя Игра закончена.

Маккавей лежит рядом с телом кури. Грудь его вздымается и опадает. Он избит до полусмерти, но выживет.

– Рука работает, – удовлетворенно замечает Байцахан. Так, словно с Маккавеем ничего не случилось. И словно Екатерина не лежит мертвая всего в метре от них. – Отлично работает.

Дунху вспоминает Турцию. Драку с Калой. Маккавей тогда спас его почти точно так же: подкрался к шумерке и всадил нож ей в спину.

– Теперь мы с тобой квиты.

Он не сводит с механической руки восхищенного взгляда. Маккавей нечленораздельно мычит, очевидно соглашаясь с напарником. Разбитый рот и раздробленный зуб, впившийся в губу, не дают ему выговорить ни слова. Маленький монстр сейчас может покончить с ним в одно мгновение. А что, отличная идея: у него на счету будут сразу двое выбывших Игроков – всего за несколько секунд. Набатеец это понимает и благодарен дунху, что у того еще осталось чувство чести. Или признательность. Или принципы, которым это юное чудовище почему-то до сих пор следует.

Так что Маккавею есть за что быть благодарным. К тому же через несколько минут он отключится, и придется во всем полагаться на дунху. Роли меняются.

Байцахан почесывает задницу через разрез в больничной пижаме.

– Пойду отолью, – возвещает он и бесшумно удаляется.

Его шаги легче, чем у набатейца, тут Элис не ошибалась.

Хотя для нее это все равно ничем хорошим не закончилось.

Свет меркнет в глазах Маккавея.

Но, в отличие от кури, он еще очнется.

Наступает очередь Шари отойти ко сну.

И ей снится ужасный сон.

Она видит все, что произошло в берлинской квартире. Так, словно она была там, на другом конце света. Видит Элис в той спальне, умирающую трудно, мучительно. Шари кричит. Плачет. Пинает набатейца. Бросается на дунху, сжимая в руках длинный жезл, увенчанный сплетением шипов.

Но удары ее проходят сквозь противников. Она – призрак. Во сне время летит быстро. Шари видит, как Игроки собираются, уходят. Высоченный Маккавей обнимает низенького Байцахана за плечи.

Дунху любуется своей механической рукой.

Элис остается.

Истерзанная. Холодная.

Хорошая Элис. Благородная Элис.

Мертвая Элис.

Шари опускается возле ее тела на колени. Пытается придать мертвой кури более достойную позу. Не получается. Шари понимает: то, что она только что видела, – это не сон. Игрока, который смог бы защитить малышку Элис от всего мира, больше нет.

Это кошмар.

Она выбегает из комнаты, чтобы проследить за набатейцем с дунху. Но едва только хараппанка переступает порог квартиры, ее переносит в другое место.

Теперь она стоит, по шею в холодной воде, в маленькой пещере. Вода отливает голубым. По каменным стенам и потолку пляшут колеблющиеся огоньки.

Шари пробует воду.

Соленая.

Девушка добирается до небольших мостков у стены и выходит из воды. Она обнажена. Ни единый звук сюда не долетает. Лишь волны перешептываются – еле слышно, будто Шари слушает далекий морской прибой.

Каменные стены изрезаны узорами. Это группы слов. Санскрит.

Шумерская клинопись. Египетские иероглифы. Кельтский. Хараппский. И еще один язык, которого Шари никогда не видела: четко высеченные в камне черточки, вертикальные линии, точки, больше всего похожие на какой-то доисторический шрифт Брайля.

Среди слов, как математическое конфетти, рассыпаны цифры – современные, арабские, – на первый взгляд, в совершенно случайном порядке.

04011398445134074371876378452911036566102131964652158293456.

Шари идет вдоль стены. Ведет пальцами по странным письменам.

Читает санскрит. Это отрывок из «Махабхараты» – священной книги индусов, которую Шари полностью выучила наизусть в девять лет. В отрывке рассказывается о Дроне и Арджуне, о витязе Карне и его победах, о великом Кришне и сражении при Дварке, о Шикханди и Бхишме. О великой битве на Курукшетре.

О четырех целях человеческой жизни, далеко не всегда благородных и возвышенных. Дхарма, артха, кама, мокша.

Праведность, богатство, страсть, освобождение. Ради них живет человек. Ради них кипят битвы. Ради них льются реки крови.

Шари обходит пещеру, и вода постепенно тускнеет. Воцаряется темнота.

Смолкает звук прибоя.

А на стене загораются цифры.

Тут. Там. И здесь.

Десять цифр вдруг отделяются от камней, в которых вырезаны, и повисают посреди комнаты. Крутятся вокруг своих осей.

4922368622.

Шари откуда-то знает, что это важно. Ей кажется, что, может быть, это подарок Элис. Подарок ей – на прощание.

Надо запомнить эти цифры.

Она пытается схватить их, удержать, но светящиеся цифры уклоняются от пальцев, словно бабочки, пляшущие на ветру в саду.

А потом раздается крик.

Меньше чем за секунду он достигает оглушительной громкости. Шари просыпается, словно от толчка. Тишина. Джамаль – рядом. Спит. Малышка Элис – в соседней комнате, в кроватке, стилизованной под каменную крепость. Тоже спит. Хараппанка тянется к ночному столику, нашаривает клочок бумаги. Торопливо записывает цифры. И все они – здесь, в мире живых. Подарок из сна. Подарок от Большой Элис, Элис Улапалы. Пусть боги возьмут ее к себе.

Ань карабкается по стене внушительного четырехэтажного здания, деревянного, еще довоенной постройки. Он только что наладил на заднем дворе несколько милых игрушек – просто так, на всякий случай, – и уверен, что ему никто не помешает. До крыши Ань добирается меньше чем за минуту. На часах 3:13. Дом стоит на вершине холма, и сверху Ань видит всё, до самой воды. Наполовину опустевшая Наха спит. Многие уехали, не пережив ужаса, который творился тут в день падения метеорита. Порт, разрушенный камнем с неба, лежит в руинах. Ань одет как ниндзя. Свободные черные хлопковые штаны, туфли с плоскими мягкими подошвами. Черная хлопковая рубашка с длинными рукавами. Перчатки без пальцев. На голову надвинут капюшон. Шарф закрывает половину лица – видны только глаза. На спине – рюкзак, крепко привязанный к поясу, чтобы не подпрыгивал и не болтался. В нем припрятаны еще кое-какие полезные мелочи. На груди у Аня – две дымовые шашки. На левом бедре, в кобуре, повернутой так, чтобы выхватывать оружие правой рукой, – «Вальтер-PPQ». Дистанционный взрыватель пришит к изнанке левого рукава; детонатор – в правом кармане. Смартфон, заранее взломанный, – в левом, застегнутом на молнию. А самое главное – ожерелье из волос и плоти висит у него на груди.

Его талисман. Его спасение. Его любовь.

Теперь они вместе навсегда.

На крыше – четыре камеры. Ань легко их обходит, даже не прибегая к спецсредствам. Он вообще сомневается, что в свете последних событий власти еще беспокоятся о грабителях. Так что, может, и не стоило устраивать весь этот маскарад.

Но костюм ниндзя – дань уважения. Свидетельство его чувств к Тиёко. Ему нужно было одеться именно так. Особенно учитывая, кто хозяева этого дома.

Здание – резиденция семьи Такеда. Здесь живут представители ее Линии.

Он добирается до чердачной двери и подключает смартфон к консоли замка. Камера над головой, конечно, уже заметила гостя. Может, прямо сейчас кто-нибудь поднимается на крышу, чтобы встретить его.

Поприветствовать.

Ань надеется, что члены семьи Такеда похожи на Тиёко и сумеют проявить сдержанность. Потому что сегодня ночью ему совершенно не хочется умирать.

Еще рано.

Он просто хочет поговорить.

Скользнув пальцем по экрану, Ань запускает приложение собственного изготовления. Программа за 3,4 секунды перебирает 202 398 241 комбинацию, общаясь с консолью по беспроводной связи. 202 398 242-й код подходит.

Щелкает замок.

Ань тянет за ручку, входит внутрь, бесшумно закрывает дверь. Сигналов тревоги не слышно. Никто не кричит, не бегает по дому, никто не стреляет из темноты.

Мертвая тишина.

Тиёко бы это понравилось.

А может, это нравится всем Такеда?

Может, они все немые?

Ань разматывает шарф, стягивает с головы капюшон. В уголке глаза у него теперь есть еще одна татуированная слеза – совсем новая, совсем свежая, смазанная вазелином, окруженная тонкой красной полоской раздраженной кожи. Он спокойно спускается по лестнице, подняв руки в доброжелательном жесте – просто на тот случай, если в кого-нибудь врежется.

Но врезаться не в кого.

Верхний этаж. Большой холл, везде горит свет. Четыре раздвижные двери, три открыты. Он заглядывает в каждую. Спальни. На полу – матрасы-футоны. Ни души. Ань подходит к четвертой двери, толкает створку. Кровать, вполне европейского вида. Маленький оловянный колокольчик над дверью. К его язычку прикреплена струна, уходящая в стену под самым потолком.

Окно с видом на разрушенный порт. На стене напротив кровати – картина. Река, мирно петляющая по равнине, с высоты птичьего полета. Безмятежная, как сама Тиёко. Но Ань знает, что вода – сильная, непобедимая, непреодолимая стихия. Вода просачивается везде и всюду.

Как Тиёко.

Он делает шаг в пустую комнату. Нюхает воздух.

Чувствует ее запах.

Это комната Тиёко.

Ань делает глубокий вдох, задерживает в себе ее запах. Потом быстро выходит в холл, чтобы продолжить поиски.

Этажом ниже – еще две пустые спальни. Кабинет. Ванная.

Ни души.

Ниже. Кухня. Комната для чаепитий. Еще одна ванная. Гостиная с камином в западном стиле. Оранжевые язычки пламени с веселым потрескиванием пляшут на поленьях.

И здесь на круглой подушке-пуфике сидит маленький лысый человек. На нем юката в простую сине-малиновую полоску. Темные круглые глаза открыты и, не мигая, смотрят на Аня. Перед ним – вынутая из ножен катана. Мечу 1329 лет. Рядом – белое фарфоровое блюдо с крошками. И чашка, то ли пустая, то ли нет.

– Здравствуйте, – произносит он по-японски.

Ань не сводит глаз с меча. Поднимает руки.

– Прошу прощения, сэр. Я не знаю вашего языка. Он произносит это на мандаринском наречии. Тиёко его понимала. Может, и незнакомец поймет?

– Ничего. Я знаю ваш, – на китайском отзывается мужчина. Теперь он разглядывает ожерелье у Аня на шее. Высушенные кусочки кожи. Уши. Волосы.

– Меня зовут Ань Лю. Я Игрок 377-й Линии. Шань. Нижайше прошу простить, что ворвался к вам в дом вот так. Я боялся звонить в дверь. Думал, вы не дозволите мне войти. Аню трудно говорить таким учтивым языком. Приходится сосредоточиваться и прилагать много усилий. Гораздо больше, чем он рассчитывал. Как же Ань презирает все эти формальности! Но нужно держать себя в руках. Нельзя показаться высокомерным. Голос его звучит ровно. – Меня зовут Нобуюки Такеда. И да, я бы не дозволил тебе войти. Если не сказать хуже.

Он тянется к катане. Берется за рукоятку, но не поднимает меч.

– Кто вы… Кем вы приходитесь Тиёко? Вы ее отец?

– Она моя племянница.

– Прошу прощения, господин Такеда. Но я должен сказать вам, что ваша племянница мертва.

Нобуюки вскакивает с колен. На этот раз меч взвивается в воздух. Даже с другого конца комнаты Ань видит на глазах мужчины слезы.

– Говори. Быстро. Правду. Я услышу, если станешь лгать.

Ань коротко, но почтительно кивает.

– Она погибла в Стоунхендже. Я был там. Когда земля начала двигаться, один из мегалитов упал прямо на нее. Раздавил половину тела, от талии и ниже. Она умерла мгновенно. – Ты видел это? – Голос Нобуюки спокоен, ровен, требователен. В нем не слышно ни страха, ни печали.

Лишь по щеке стекает слеза.

Ань мотает головой.

– Нет, не видел. Я был без сознания. Мне в голову выстрелил другой Игрок. Кахокийка. – Он указывает на звездообразные стежки на виске. – Если бы не железная пластинка вот тут, я тоже был бы мертв.

– А другие Игроки?

– Одного зовут Яго Тлалок. Ольмек. Он Играл вместе с кахокийкой. Там был еще один, не Игрок, но тоже на стороне кахокийки. И его, кстати, тоже убили.

– А ты? Ты Играл вместе с Тиёко?

Нобуюки в замешательстве. Он знает, что Тиёко никогда бы не согласилась на союз в Игре. Она всегда была одиночкой.

В этом заключалась ее сила.

Ань снова мотает головой.

– Строго говоря, нет. Но у нас было… взаимопонимание.

Отношения.

Он едва заставляет себя выговорить последнее слово.

– Ты знал, кто она такая? Вне Игры?

– Такеда-сан, – Ань использует японское почтительное обращение, одно из немногих слов, которые он вообще знает по-японски. – Не существует никакого «вне Игры». Тиёко говорила мне, что она играет на жизнь. Думаю, эти слова имели для нее очень много значений. В том числе и то, что Игра захватывает тебя целиком. Захватывает всю твою жизнь.

Расстаться с Игрой значит расстаться с жизнью.

Нобуюки чуть расслабляется, вновь опускается на колени. По-прежнему сильно сжимает рукоять катаны. Услышанное интригует его.

– Расскажи. О том времени, когда вы были вместе.

– Я познакомился с вашей племянницей в Игре. Это была наша первая стычка после Вызова. В хозяйственном магазине. Никто не победил. Она была потрясающе быстрой. Сила ее ци просто ошеломляла.

– Знаю.

– И заражала.

– Объяснись.

– Я болен, Такеда-сан. Таким меня сделала моя Линия. У меня тик. Жестокий и очень болезненный. Хуже всего то, что он влияет и на мысли, и на действия. Результат жуткого детства.

Из меня вырастили чудовище.

– У всех Игроков было трудное детство.

– Но не настолько.

– Ты прав. Не все становятся чудовищами.

– Вы же любили ее, не так ли, Такеда-сан? Она знала, каково это – быть любимой?

– Я люблю ее, Ань Лю. Даже если ее больше нет. И хотя ее больше нет, я люблю ее еще сильнее.

Подбородок Аня падает на грудь. Он видит волосы Тиёко, обвивающие его шею. Ее уши. Сморщенные кусочки кожи – ее веки.

– Как и я, – тихо отвечает Ань. – Удивительно, но она отвечала мне тем же. Тиёко была первым, может быть, даже единственным человеком, который меня любил. За всю мою жизнь.

– Если ты болен, почему я этого не вижу? Где тик, о котором ты говоришь?

Ань поднимает голову. Смотрит Нобуюки прямо в глаза. Потрескивает огонь. Кроме этого, в доме не раздается больше ни звука.

– Она излечила меня. Ее ци исцелила тик. Ее любовь меня спасла.

Нобуюки поднимает меч и нацеливает его в горло Аня.

Между ними четыре метра.

– Что тогда висит у тебя на шее?

– То, что я смог спасти. То, что осталось от вашей племянницы.

То, что она мне вручила и что продолжает меня спасать.

– Ты что, срезал это с ее тела? Осквернил его? – рычит Нобуюки. – Простите меня, господин Такеда. Но она разрешила бы мне это сделать. Клянусь. Я бы никогда так не поступил, если бы думал иначе.

У Нобуюки дергается глаз. Ань не имеет права ни в чем его обвинять. Ань видит, как усилием воли мужчина справляется с чувствами.

Тон его голоса неуловимо меняется.

– Ты сказал, что моя племянница Играла на жизнь. Я знаю, что это правда. Но я должен спросить: а на что Играешь ты, Шань?

Ань переводит дыхание.

– Не за жизнь, Такеда-сан. Ибо жизнь была ко мне слишком жестока. Смерть на ее фоне кажется куда более целесообразной. Будь моя воля, я бы скорее убил всех Игроков до последнего, включая себя, и оставил бы Игру без победителя, чем позволил бы жизни продолжаться. Я был бы рад, если бы человечество исчезло с лица Земли, а наши звездные предки ушли и забыли о нас навеки. Я не хотел, чтобы век за веком мир наполняли ложь, лицемерие и жестокость. И большая часть меня по-прежнему этого хочет. Наше человечество не заслуживает такой планеты. И наша планета не заслуживает такого человечества.

– Но… – Нобуюки хочет, чтобы Ань закончил мысль. – Но… потом я встретил вашу племянницу. И она озарила мою жизнь. Я изменился, пусть даже совсем чуть-чуть. И я надеюсь, что вы, ваша Линия, самая древняя и достойная из всех и самая близкая к Создателям, поможете мне. Поможете понять, что именно изменилось, и сделать это изменение постоянным.

– А тебе есть что предложить взамен?

– Есть. Смиренно и почтительно прошу разрешить мне отказаться от моей Линии и Играть за вашу. Тиёко заслуживает жизни. Заслуживает победы. А я – нет. Моя Линия недостойна наследовать Землю после События. А ваша – достойна. Я так считаю. Я вручаю себя Линии Му. Примите меня, Такеда-сан.

Нобуюки хмурится. Ань не понимает отчего, не может решить: то ли он просто застал старика врасплох, то ли сама идея оскорбляет Нобуюки и не внушает ему ничего, кроме отвращения. Японец молчит.

– Пожалуйста, господин Такеда. Иначе у меня только один выход – вновь стать тем, кем я был. Я не знаю, куда деться от ненависти и гнева, понимаете? Они кипят во мне, взрываются внутри, превращают меня в… в чудовище. Ваша племянница – единственный человек, который мог меня успокоить. Но ее больше нет. И я, в совершенном отчаянии, совершил позорный, недопустимый поступок. Я хотел быть как можно ближе к ней. – Ань прикасается к ожерелью, задерживает руку на шее. – Но я верю, господин Такеда, вы сможете показать мне иной путь. Путь Тиёко. Я хочу Играть за Му. Хочу быть Му. Кеплеров не волнуют правила – их волнует лишь игра и то, как она закончится. Если я смогу выиграть, то смогу сказать, что Играл за Тиёко. Играл за Му. Они согласятся, я знаю. Чувствую. Пожалуйста. Умоляю вас. Ради вашей Линии и ради моей души – такой грязной, подлой и несовершенной, какой только может быть человеческая душа.

Ань опустошен. Он потратил на эту речь все силы. Слишком много слов. Слишком откровенно. Слишком просительно.

Слишком жалостливо. Но все – правда. От начала до конца.

Нобуюки поднимается, опираясь на меч как на трость. Ему трудно двигаться. Он устал. Устал так, словно за плечами у него – тысячи бесчисленных лет.

– Нет.

Старик говорит тихо. Голос его едва заметно дрожит.

– Но…

– Нет. Ответ – нет, Шань.

В животе Аня появляется отвратительное чувство пустоты.

Он чувствует, что сейчас заплачет.

Ань молчит.

– Я никогда не принимаю решения впопыхах, Шань, – с усилием произносит Нобуюки. – Но все должно идти своим чередом. Если Му суждено исчезнуть, значит, так тому и быть.

И будь что будет.

– Пожалуйста, – умоляет Ань. Левая рука начинает дергаться.

Нобуюки повышает голос.

– Ты говоришь о чести, но что ты о ней знаешь? Что ты знаешь об уважении? Ты ворвался в мой дом посреди ночи, хотя тебя сюда никто не звал. Прервал мои размышления, чтобы сообщить, что моей ненаглядной Тиёко больше нет в мире живых. Ты произносил почтительные слова, но они – не что иное, как ультиматум, замаскированный под предложение. Ты даже не потрудился выучить хотя бы приветствие на моем родном языке. На родном языке Тиёко. Ты пришел сюда, готовый отказаться от своего народа, отказаться от своей истории – и все лишь ради твоих собственных эгоистичных целей. Может, Тиёко и была молода, но она точно не была эгоисткой. Может, учителя и были к тебе жестоки. Избивали тебя. Пытали. И что с того?

ХЛОП.

– А как же твои предки? Те, что жили столетия, тысячелетия назад? Они тоже были к тебе жестоки? А потомки?

Те поколения, которые будут жить после тебя? Они тоже будут к тебе жестоки? Ведь, возможно, люди твоей Линии еще могут исправиться. И ты можешь их спасти. Всех. Здесь. Сейчас. Ты можешь их спасти, если станешь Играть честно, с уважением и почтением к своему народу. Точно так же, как ты чтишь память Тиёко. Именно этого она бы хотела. Я знаю. Она понимала, что значит быть Игроком. Ты, видимо, не понимаешь. Мне жаль, Ань Лю из Линии Шань, но я не могу тебя принять. Может быть, Тиёко тебя любила. Надеюсь, что это действительно так. Но это не значит, что я или любой другой из моей Линии может тебя полюбить. Если ты сломлен – исцеляй себя сам. Я не могу тебя спасти.

– Но… – бормочет Ань срывающимся голосом. Ему больше нечего сказать.

– Теперь я попросил бы тебя покинуть этот дом. Но сначала я должен кое о чем попросить тебя.

Нобуюки поднимает меч и указывает им на шею Аня. – Если все, что осталось от моей племянницы, моей ненаглядной Тиёко, – это ожерелье у тебя на шее, тогда я попрошу тебя отдать его мне, чтобы моя Линия могла увековечить ее память как героя и похоронить с должным уважением.

ХЛОП.

ХЛОПспазмспазмХЛОП.

СПАЗМ.

Ань – хлоп – пятится.

– Н-нет.

Нобуюки наступает на него. Почтительно, глубоко кланяется.

Катана угрожающе поднята.

– Да, – говорит он, глядя в пол. – Со всем уважением, Игрок, я настаиваю.

Пользуясь тем, что Нобуюки на него не смотрит, Ань нажимает кнопку на переключателе под левым рукавом.

– Н-н-н-нет!

Нобуюки по-прежнему склоняет голову.

– Да.

Ань тянется правой рукой к левому бедру и расстегивает кобуру. В следующую секунду Нобуюки выпрямляется и делает выпад, за полсекунды покрывая расстояние между ними. Катана рубит воздух перед лицом Аня. Китаец спиной вперед выскакивает в холл невредимым.

Лезвие легко достает его снова. На этот раз оно нацелено на протянутую руку Аня – и с изяществом начисто срезает дуло пистолета, превращая «Вальтер» в бесполезную железку.

Нобуюки поворачивает катану острием вниз, упирает в пол. Не растерявшись, Ань врезает ему по щеке рукояткой пистолета. Старик кричит. Увернувшись от лезвия, китаец делает подножку, и дядя Тиёко теряет равновесие. Падает на пол. Ань отбрасывает остатки пистолета и наступает на руку Нобуюки – ту, в которой зажат меч. Хрустит кость.

Рукоятка катаны, обернутая тканью, теперь свободна.

Китаец нагибается, берет меч.

Спазмхлопспазм.

– Поднимай… – хлоп – поднимайтесь.

Нобуюки встает. Смотрит на Аня. Тощий, неприметный мальчишка, Играющий в Игру.

Дядя Тиёко трет щеку тыльной стороной запястья. Ань держит меч обеими руками, высоко над головой. Он готов ударить в любой момент.

– Осторожнее, дерзкий мальчишка.

Кровь покрывает зубы Нобуюки красной пленкой.

– Хватит, – приказывает Ань. – Ни – хлоп – ни – хлоп – ни слова больше.

– Если бы ты отдал мне ее останки – добровольно, с уважением, – я мог бы изменить свое решение.

Слова – ХЛОПХЛОПХЛОПХЛОПХЛОП – слова – СПАЗМХЛОПСПАЗМСПАЗМ – слова больно жгут Аня.

– Это что, проверка? Если бы я отдал ожерелье, вы – хлоп – вы – СПАЗМ – вы приняли бы меня?

– Ко…

Но договорить Нобуюки не успевает. Ань взмахивает старинным мечом – острее бритвы, тверже алмаза – по диагонали и разрубает старика на две половинки, от левого плеча до правого бедра. Все жизненно важные органы, кроме сердца и нижних отделов кишечника, разрублены пополам, но клинок настолько острый, что какое-то мгновение Нобуюки стоит неподвижно. На лице его застывает выражение ужаса. В следующий миг он резко бледнеет, а через пару секунд верхняя половина тела скользит по нижней и съезжает на пол. Только после этого нижняя часть тела старика заваливается набок.

Ань тяжело дышит. Сутулится. У него кружится голова.

Убрав одну руку с меча, он тянется к карману.

Щелкает детонатором.

Снаружи, на заднем дворе, оглушительно хлопает зажигательная бомба. Звук лопающегося стекла, и почти сразу же – гул огня. Воздушная волна проносится мимо Аня, треплет одежду ниндзя. Он уже чувствует запах горящего дерева. Через несколько минут родного дома Такеды не станет. Ань быстрым шагом идет к выходу. Тащит за собой катану – еще один подарок на память. Надевает капюшон. Воздух пышет в спину. Ань натягивает шарф на лицо. Если сейчас это вообще можно назвать лицом.

Он подходит к двери. Отпирает замки. Хватается за ручку – металлическое кольцо. Тянет.

Наха.

Япония.

Мир.

Последняя Игра.

Ань прикасается к Тиёко. Волосы. Кожа. Уши. Тик снова пропадает.

Он спускается с лестницы.

– Я Играю на смерть, – бормочет Ань.

Я Играю на смерть.

Сара спит с тех самых пор, как перестала рыдать, выслушав речь президента. Спит – страшно подумать – уже 19 с лишним часов.

Валье Эрмосо – сонный, но порой очень даже неспокойный городок на северо-востоке Мексики, у самой границы со Штатами. «Сессна» Ренцо приземлилась здесь 13 часов назад. Алопай лишь чуть пошевелилась, когда самолет, переваливаясь на кочках, заруливал в ангар. Яго не стал ее будить. Осторожно, опасливо косясь на девушку, он вынул из ее сумки Ключ Земли и положил к себе в рюкзак. Вместе с Ренцо вышел из самолета, строго-настрого наказав вооруженным до зубов охранникам не беспокоить Сару. На тот случай, если она все-таки проснется, Яго оставил девушке мобильный и записку с местным номером.

Сара не проснулась.

Яго с Ренцо отправились к скромной глинобитной хижине в километре от ангара. Там их ждала 67-летняя Мария Рейес Сантос Изил, тоже из Линии ольмеков. Они поужинали – холодным говяжьим языком, вареным морским окунем с перцем чили и кокосовой стружкой и кукурузным кастардом с острым сливочным соусом из перца паблано. Поглядели местный футбол. Яго показал Марии Рейес Сантос Изил Ключ Земли. Женщина осмотрела камень со всех сторон. Покрутила в руках. Посветила на него лампой. Потрясенно выдохнула:

– Es una bolita. Как такая крошечная вещь может быть настолько могущественной?

Яго с Ренцо выпили еще по паре банок пива. Выспались – каждый по 6,33 часа. Поблагодарили Марию Рейес, попрощались с ней.

– Vaya con dioses del cielo, – ответила она и склонилась к Яго: – Gane.

«Сессну» уже заправили. Вернувшись к самолету, Яго позвонил в Хульяку. Сообщил, что скоро будет.

– Тебе нужно предупредить старую женщину. – Разговаривая с отцом, Яго вышагивает туда-сюда вдоль «Сессны», ведет рукой по краю крыла.

Сара все еще спит.

Яго заходит в самолет, садится рядом с девушкой. Задумчиво смотрит на нее – больше получаса. Крутит в пальцах Ключ Земли. Изучает его, в надежде, что шар подскажет что-нибудь. Хоть что-то.

Если бы только не случилось то, что случилось. Если бы только этот «ключ» не запустил все остальное. Если бы только кеплеры сделали Игру понятнее, чтобы можно было предвидеть последствия своих поступков. Но нет, это же слишком просто! Им же обязательно нужно заставлять нас мучиться – еще до того, как начнутся настоящие мучения!

Чем больше он Играет, тем больше ненавидит этих ублюдков с далеких звезд. Этих так называемых богов. Вот уж кого Игрокам надо было бы пришить, а никак не друг друга.

Но не получится. И Яго это знает.

Сара шевелится.

Ольмек убирает Ключ Земли в несгораемый сейф – нишу в переборке – и запирает.

Ключ Земли в безопасности.

Яго переводит взгляд на Сару. Девушка сжимает кулаки, трет глаза. Сглатывает. Вытягивает ноги, выгибается, напрягает мускулы.

– Проснулась? – спрашивает он.

Сара моргает. Смотрит на Яго.

– Как видишь, да.

Голос у нее низкий, хриплый, соблазнительный – и самоуверенный. Яго втайне радуется этому. Кажется, вернулась настоящая Сара. Та самая, с которой он познакомился в китайском поезде. Та самая, с которой он так нахально флиртовал. Та самая, с которой он Играл – пока девушка не нашла Ключ Земли.

Настоящая Сара Алопай.

– Сколько я проспала?

– Чуть больше девятнадцати часов.

– Сколько?!

Сара приподнимается на локте, осматривается, пытается выглянуть в иллюминатор.

– Si, девятнадцать часов. Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь столько спал. Мой рекорд – двенадцать. После тренировки в Андах.

– Думала, ты разбудишь меня, когда приземлимся.

– Я пытался. Ты дрыхла как убитая.

Она свешивает ноги на пол.

– Ну, короче, я ожила.

Яго снова улыбается.

– Отлично.

– Слушай. Там… в Лондоне… Я… я не должна была убегать.

– Я уже сказал тебе, что не злюсь и все понимаю: ты испугалась.

– Да, но я бросила тебя.

– Ты подумала, что я мертв. Все нормально, Сара.

– Нет, не нормально. Ты бы меня вот так вот не бросил.

– Никогда.

Сердце девушки колотится. Желудок скручивается в комок.

– Я не должна была бросать тебя, Фео.

– Да все уже, успокойся, Алопай. Просто не делай так больше.

Я его не заслуживаю.

Сара пытается не думать о Кристофере. Бесполезно.

Я вообще никого не заслуживаю. – Хватит о нем думать, Сара.

– Что, так заметно?

– Si. Правда, хватит об этом думать. Ты делала то, что должна была делать. Искала Ключ Земли. Играла. И что сделано, то сделано.

Яго протягивает ей руку. Девушка берет его ладонь в свои и сжимает.

– Не могу. Мне все о нем напоминает. Даже то, что мы с тобой сейчас сидим вот тут. Напоминает о том, что случилось. Яго молчит. Он не знает, что сказать. Ничего не приходит в голову.

– Я совершила ужасный поступок, Яго.

– Ты должна простить себя. Не знаю как, но должна.

И ты справишься. Вместе со мной.

Сара снова сжимает его руку. Взглядывает поверх плеча юноши, смотрит в окно. И только теперь замечает за стеклом стены ангара. Но в убежище кахокийцев в северо-западной Небраске, на берегу реки Найобрэра, нет никакого ангара.

Она хмурится.

– Подожди. Мы разве не в Небраске? Я же дала тебе координаты. И видела, как Ренцо вводил их в автопилот.

Или мне это приснилось?

– Нет, не приснилось.

– Тогда где мы, черт подери?

– Планы немного поменялись, Сара.

Девушка отпускает его руку и резко встает. Забыв о багажном отделении наверху, стукается головой и падает обратно на сиденье. Потирает макушку. Волосы Сары растрепались, и Яго не может не залюбоваться этим соблазнительным беспорядком. Хотя и знает, что подобные мысли сейчас совершенно неуместны.

Но ему 19. Тут хоть затренируйся – ничего с этим поделать не сможешь. С природой не поспоришь.

Сара начинает закипать.

– В смысле «поменялись»?

– Мы на аэродроме ольмеков. В Мексике. Дозаправляемся.

– Чтобы попасть в Небраску?

Он качает головой.

– Чтобы попасть в Перу.

Девушка морщится.

– Что?

– Надо показать Ключ Земли одной мудрой женщине из моей Линии. Она может знать, где искать Ключ Неба. Она поможет нам его найти.

– Яго, мне не нужна помощь, чтобы найти Ключ Неба. Я хочу увидеться с семьей! Мне это необходимо, понимаешь?

– Понимаю. Но ты с ними не увидишься. По крайней мере пока.

Аваддон…

Сара соскакивает с кресла, прыжком пересекает узкий салон самолета и падает на колени перед Яго. Колотит его кулаками по груди. Юноша ее не удерживает. Отчаянные удары девушки не причиняют ему боли.

– Сара…

– Ты не понимаешь. Если я с ними не увижусь, я не смогу ничего сделать!

– Сара…

– Со мной что-то случилось, Яго. Не знаю что. Словно что-то сломалось у меня внутри.

– Знаю, – тихо, чтобы не услышал Ренцо, если тот подслушивает под дверью, говорит ольмек. – Именно поэтому тебе нельзя видеться с семьей.

Она снова колотит его кулаками по груди. На этот раз Яго перехватывает ее запястья, прижимает к себе. Эта девушка очень сильная. Но он сильнее. Наконец Сара сдается. Опускается на пятки. Разжимает кулаки. Ладони ее безвольно скользят по груди Яго. Она кладет голову ему на колени.

Юноша отпускает ее запястья. Гладит по волосам. – Прости, Сара, но ты сейчас не в состоянии принимать решения. Значит, это буду делать я. Если бы мы сейчас могли поменяться местами, ты бы поняла, что я прав.

– Но ты сказал, что мы будем справляться с этим вместе. Тогда почему не пускаешь меня к родным? Они-то уж точно мне помогут.

Девушка говорит печально и еле слышно.

– Может, помогут, а может, и нет.

– Помогут. Я точно знаю.

Но уверенности в ее голосе нет.

– Хочешь знать то, что знаю я, Сара? С тобой все в порядке, пока ты Играешь. Пока не думаешь о Ключе Земли, о Кристофере, о Событии, о прочей фигне. Пока просто сражаешься с теми, кто хочет тебя убить. Поэтому я тебя выбрал. Поэтому мы Играем вместе. Поэтому Последняя Игра – наша Игра, понимаешь? Может, ты и собираешься все бросить и сдаться, только я тебе не позволю. Я не собираюсь тебя бросать. Считай, что это и есть моя помощь.

– Я хочу домой. – Шепот.

– Я тоже много чего хочу. Только не всегда могу получить. Он погружает пальцы в ее волосы. Крутит в пальцах темнорыжий локон. Сара поворачивает голову и укладывается щекой ему на бедро. Сейчас Яго больше всего на свете хочется прижать девушку к себе. Поцеловать ее. Снять с нее одежду.

Хочется, чтобы Последняя Игра перестала быть реальностью.

Но это невозможно.

– Остальные Игроки не особо заморачиваются насчет того, что случилось, можешь мне поверить. Они просто Играют. А это значит, что семь самых опасных в мире людей ищут нас с тобой. Ищут Ключ Земли. И пользуются для этого всем, что под руку подвернется. Как знать, вдруг они всего в пятидесяти милях отсюда и быстро приближаются? Как знать, вдруг кто-то из них сейчас целится в наш самолет из снайперской винтовки? Или из гранатомета? Или подсунули снаружи микрофон и слушают, о чем мы тут с тобой разговариваем? Мы не можем такого допустить. Мы не можем дать себя поймать! Не можем позволить забрать Ключ или убить нас. Мы должны быть вместе, защищать друг друга, прятать Ключ Земли. Мы должны отыскать Ключ Неба. Вот что нам нужно делать. Они Играют.

Мы тоже должны Играть.

Сара кладет руку ему на колено.

– Я могла бы уйти, – негромко говорит она. – Сама. Одна. Яго чувствует, как бьется сердце от ее слов. Хорошо, что этого не случится.

И он знает почему.

– Нет, не могла бы. Ключ Земли – у меня.

Девушка отстраняется.

– В смысле?

– Не волнуйся, он в безопасности.

Она лихорадочно оглядывается.

– Где он? Где?

Ногти ее впиваются ему в ногу.

– В самолете. – Ольмек мгновение колеблется, стоит ли рассказывать, где именно спрятан шар. – Поэтому мы летим в Перу. Старейшина моей Линии может помочь нам. Нам, Сара, слышишь? Нам.

Сара мотает головой.

– Мне нужен Ключ, Яго. Я не могу его потерять, тут ты прав. Я не могу нести ответственность за то, что запустила Событие, и при этом лишиться единственной вещи, которая может принести мне искупление. Хоть как-нибудь… как-нибудь… как-нибудь…

Она затихает. Ее загнанный, испуганный взгляд мечется по салону самолета.

Сердце Яго вновь пускается вскачь. Сара словно отравлена. Неужели это Ключ Земли с ней такое сотворил? Или с ее Линией что-то не так?

Или на самом деле она всегда была такой уязвимой, но до сих пор это никак не проявлялось?

Да нет.

Быть того не может.

Ногти девушки вонзаются ему в бедро, все сильнее и сильнее. Яго берет ее лицо в ладони, привлекает к себе. Заглядывает в глаза.

Ничего не изменилось.

Сила Сары Алопай по-прежнему с ней.

– Все в порядке, Сара. Успокойся.

Ренцо заводит двигатели. Из коммутатора доносится его голос:

– Взлет через пять минут, Яго.

Яго нажимает кнопку на переборке, подтверждая, что все в порядке.

– Мне нужно увидеться с семьей, – снова повторяет Сара.

– Нет, не нужно.

– Нужно.

– Нет. Я тебе не позволю.

– Стало быть, я пленница, так, что ли?

«Сессна» вздрагивает, чуть приседает на хвост. Движется к выходу из ангара, к яркому мексиканскому солнцу.

– Стало быть, так, – отвечает юноша. – Тебе нельзя домой.

Я не могу тебя туда отпустить.

Двигатели ревут.

– Взлетаем, – объявляет Ренцо.

– Мы победим вместе? – не меняя позы, спрашивает Сара.

– Победим. Клянусь.

Девушка поднимает голову. Яго притягивает ее лицо к своему.

Они целуются. И целуются. И целуются.

– Клянусь, – повторяет он.

И они забывают обо всем.

http://eg2.co/208

Едва завидев дедушку, Эшлинг кинулась к нему. Они обнялись, тепло и крепко, и долго стояли так, слегка покачиваясь взад и вперед. Потом дед расцеловал внучку в щеки, и они снова обнялись. Эшлинг негромко прошептала на древнем кельтском, склонившись к самому уху деда:

– Ты не ранен?

– Нет.

– Ты им доверяешь?

– Отчасти.

– Думаешь, они могут нам помочь?

– Определенно.

– Что ж, давай посмотрим, на что они способны.

– Согласен.

Все это они произнесли, даже не шевеля губами, так быстро и осторожно, что никто из цэрэушников ничего не заметил.

На следующее утро Эшлинг с дедушкой – в оперативном пункте ЦРУ. Сидят бок о бок во главе огромного стола, готовые узнать все, что ЦРУ удалось нарыть. Рядом – Джордан с пультом в руке. Макклоски – на длинной стороне стола, за ноутбуком.

Маррс куда-то запропастился.

– Чует мое сердце, он где-то завис и медитирует, – произносит Макклоски.

Джордан хмыкает.

– Не каждый день президент выступает с такими новостями.

Эшлинг пропускает неудачную шутку мимо ушей.

– А я думала, вы, копы, об этом метеорите знали гораздо раньше.

Джордан щелкает пультом. В дальнем конце комнаты загорается экран.

– Ага. Но одно дело – знать, а другое – лично услышать подтверждение, черт его дери, от самого верховного главнокомандующего.

– И мы не копы, – поправляет Макклоски. – Мы – людиневидимки.

– Хорош трепаться, – командует Джордан. – Макклоски, поехали.

Женщина пробегает пальцами по клавиатуре компьютера. Эшлинг не сводит с нее глаз. Макклоски ведет себя уверенно и по-деловому. Серьезно. Без малейшего намека на лицемерие и фальшь. Точно так же держится и Джордан. Эти двое – просто опытные профессионалы и делают то, что делали уже сотни раз: собираются рассказать о плохих парнях и решить, как с ними бороться. Язык их тел недвусмысленно говорит Эшлинг именно об этом.

Но в то же время девушке прекрасно известно: жесты и мимика – не самый беспроигрышный вариант, чтобы разобраться в человеке. Она знает, что Джордан с Макклоски о чем-то умалчивают.

Что-то с этими ребятами не так. Но что?

Погруженная в свои мысли, Эшлинг не сразу замечает появившееся на экране изображение. Не очень качественная картинка – черная карточка с красным рисунком в виде прицела на фоне. И заголовок – УЧАСТНИКИ ПОСЛЕДНЕЙ ИГРЫ.

– Сразу видно, что вы это сами делали, – с насмешливым восхищением комментирует девушка.

Джордан криво усмехается.

– Дизайнеры из нас так себе, Копп.

Он еще раз щелкает пультом, и изображение меняется. Теперь на экране – два ряда прямоугольников: шесть сверху, семь снизу.

Эшлинг видит себя – фотография из паспорта. Вот Ань Лю – то ли спящий, то ли уже мертвый. Тиёко Такеда – эта уж точно мертва. Сильно размытая, отвратительного качества фотография – Яго Тлалок на углу какой-то улицы. Еще один кадр с камер слежения, четче, – Сара Алопай в аэропорту. Хороший кадр Маккавея Адлая. И паспортное фото – парень, похожий на американца. Светлые волосы. Голубые глаза. Еле заметная щетина. Остальные шесть прямоугольников – шесть знаков вопроса.

– Кто этот красавчик? – спрашивает Эшлинг. – Он не Игрок. – Кристофер Вандеркамп из Омахи, Небраска. Из очень обеспеченной семьи. Бойфренд Сары Алопай. То есть был им. До метеоритов.

– Был?

– Был, – подтверждает Макклоски. – Уже мертв. Все, что выше пояса, разорвано в клочья. В Стоунхендже. Мы понятия не имеем, как он там оказался.

– Возможно, – продолжает Джордан, – этот, как ты говоришь, красавчик просто хвостиком потащился за Алопай. Между прочим, он нападающий американской сборной. Быстрый, сильный. Хорошо учился. Наверное, думал, что может ей помочь.

Эшлинг это не особо интересует.

– Кто еще был в Стоунхендже?

– Тлалок и Алопай. Такеда и Лю.

Эшлинг знает, что Сара с Яго заключили что-то вроде союза, но не может понять, почему Джордан соединил в пару остальных.

– Что, Му и Шань тоже были вместе?

– Именно, – бросает Джордан.

Девушка мотает головой.

– Не верю. Тиёко – немая. Ань – припадочный социопатпараноик с нервным тиком. В жизни бы не подумала, что этим двоим известно, что такое дружба. А уж тем более любовь.

– И, тем не менее, они определенно были вместе.

Британская разведка подтвердила.

– А что с Такедой случилось? – спрашивает дед.

– Попала под один из камней Стоунхенджа, – ответил Джордан.

– А с Лю? – интересуется Эшлинг.

– Словил пулю в голову. Почти в упор. Но благодаря вживленной под кожу металлической пластинке Ань Лю, к нашему огромному сожалению, на данный момент живее всех живых, – отвечает Макклоски.

– Парень – настоящая катастрофа, – добавляет Джордан. – В смысле, очень хорошо Играет. Слишком хорошо.

Сбежал с миноносца. Его арестовали войска спецназначения, а он, даром что под обезболивающими и привязанный к каталке, умудрился смыться. Без помощи и без сообщников. Угнал вертолет, взорвал капитанский мостик миноносца и забрал все, что осталось от Такеды. Убиты двадцать семь человек, ранены пятнадцать, причем четверо – серьезно. Вертолет, когда топливо кончилось, рухнул в воду посреди Атлантики. Дистанционно удалось подтвердить, что останки Такеды на борту. От Аня – ни следа.

– Впечатляет, – замечает Эшлинг. – Жаль, что он все еще жив.

– А кто из Игроков уже мертв?

– Я знаю только про минойца. Марк Локсий Мегал, 5-я Линия, – отвечает девушка. – Много о себе мнил, вот и поплатился.

Ань убил его при Вызове.

– Принято, – откликается Джордан. Макклоски заносит информацию в компьютер.

– А как там кахокийка с ольмеком? Живы?

Эшлинг никак не может забыть об Италии. Такой шанс от них избавиться, а она им не воспользовалась! Если бы Алопай с Тлалоком были мертвы, то и Ключ Земли, может, никто бы не нашел. А значит, не начался бы следующий этап События. – Живы, – отвечает Джордан. – На рассвете ушли от команды захвата. Им устроили засаду в гостинице. У военных был снайпер и поддержка с БПЛА, но это не помешало Игрокам убить двоих и вывести из строя остальных. Ребятишки сбежали и от запасной команды – в лондонском метро. А камер там больше, чем в любом другом городе мира, кстати.

– Похоже, британцы – так себе вояки, – комментирует Эшлинг. – Нормальные они вояки.

– Сомневаюсь, что у евреев, немцев или китайцев получилось бы лучше, – встревает дед. – Да и вашей организации, мистер Джордан, это бы не удалось. Эти, как вы выразились, ребятишки – Игроки.

– Может, да, а может, и нет, – не соглашается Джордан.

Дед не обращает внимания на его слова.

Перепалка дедушки с агентом ничуть не волнует Эшлинг.

Ей неинтересно, кто из мировых спецслужб круче.

Ей интересно другое.

– Полагаю, Ключ Земли – у Тлалока с Алопай?

– Мы тоже так считаем, – отвечает Джордан. – Но, к сожалению, вряд ли понимаем, что это значит. Я давно собираю информацию о Последней Игре, но…

– Скорее уж, ты давно ею одержим, – встревает Макклоски.

– Можно подумать, ты нет, – парирует Джордан.

Она пожимает плечами.

– Ну, может, и так.

Эшлинг начинает нервничать.

– Я вам потом объясню, что это за штука. Сейчас же мне до смерти любопытно, как именно вы обо всем узнали?

Откуда у вас эта информация?

Дед подталкивает ее под столом коленом.

– Меня это тоже интересует.

– Я уже говорила, – терпеливо говорит Макклоски. – Сначала нам обо всем рассказал твой отец. Это было непонятно и, если честно, казалось бредом. А потом мы пообщались с набатейцами.

Эшлинг качает головой.

– Без обид, но я на это не куплюсь. Ваши друзья-набатейцы не сказали бы: «Вы – кельты, так что пойдите найдите дочь Деклана Коппа и предложите ей свою помощь. Это единственный способ выжить в грядущей катастрофе». Нет, такого они бы точно вам не сказали. Если бы они сочли, что вы им полезны, – а иначе с вами и разговаривать бы не стали, – они бы вас использовали. Попытались бы перетянуть на свою сторону.

Макклоски ерзает. Джордан сидит как вкопанный.

Есть. Давай продолжай, Копп. И побольнее.

– Ну, и кто же это был?

– Набатейцы и правда попытались это сделать, Копп, – отвечает Джордан. – Грозили всеми карами мира.

Но я отказался.

– Не меняй тему, Джордан. Кто это был? – настаивает девушка.

Пауза. Он смотрит на Макклоски. Та кивает. Джордан вздыхает.

– Слыхала о Братстве Зме́я?

Эшлинг хмурится.

– Дурацкое название.

– Но ты о нем слыхала?

– Нет. А должна была?

– Ну, может, и должна. – Голос Макклоски чуть понижается. – Ты же Игрок и все такое…

– Шла бы ты, Макклоски, в…

– Эй, полегче. – Джордан поднимает руку. – Нам только ссор сейчас не хватает. На самом деле неважно, слышала ты о Братстве Зме́я или нет. Важно другое – они много знают о Последней Игре.

– Но кто они? – спрашивает дед.

– Мы никогда не встречались с ними поодиночке, – продолжает Макклоски. – Они подпольщики хуже чертей. Вся их корреспонденция засекречена и зашифрована. Порой они общались с нами, загадывая загадки, да такие, что голову сломаешь, пока разгадаешь. Или присылали видеосообщения, в которых не было смысла, однако в них были зашифрованы некие послания. Они помешаны на идее сразиться с Оскверненным. Они дали обет чему-то, известному у них как Древняя Истина.

– Похоже, что это первоклассные жулики, – перебивает ее Эшлинг, еле сдерживая смех. – Хотя я и сама со стороны наверняка кажусь таковой, но они – точно жулики. – Когда Братство несколько лет назад с нами связалось, мы подумали точно так же, – кивает Джордан. – К тому моменту мы уже несколько лет занимались антитеррористической операцией на Ближнем Востоке. Поэтому, когда впервые услышали о Последней Игре, решили, что это очередной намечающийся массовый теракт, как 9/11. Так что сама понимаешь, как мы были сбиты с толку, едва узнали, в чем суть Игры. Братство как раз и помогло нам в этом разобраться.

Макклоски фыркает.

– А потом началась эта ваша заварушка, и…

Дед резко ударяет ладонями по столу. Все замолкают.

– Это не «заварушка», мисс. Все это правда, каким бы бредом ни казалось. Игроки должны решить Великую Загадку. Если кто-то из них ее не решает – погибает вся его Линия. И если Эшлинг ее не решит, все в этой комнате скоро будут мертвы. На сто процентов. Так что давайте перестанем обсуждать сумасшедшего отца Эшлинг или тех, кто не в Игре, и вернемся к делу. Последняя Игра разворачивается прямо сейчас, и меньше всего нас интересуют чертовы бредни о каких-то мировых организациях, которые думают, что знают все и о прошлом, и о будущем. Хотя на самом деле не знают ничего.

Эшлинг собирается возразить дедушке. Ей как раз очень хочется услышать об информаторах Джордана. Любопытно, что это за Братство такое. Но дедуля толкает ее локтем в бок, и девушка понимает, что к чему. Чистой воды психология: чуть покажешь свою заинтересованность – и ничего толком не узнаешь. А если хотя бы один из них двоих сделает вид, что ему совершенно неинтересно, ему все выложат как на духу.

Повисает неловкая тишина.

– Согласен с вами, мистер Копп, – наконец произносит Джордан.

– Зовите меня дед. Меня все так зовут.

Джордан кивает.

– Давайте вернемся к делу.

– Давайте, – соглашается Эшлинг.

Джордан расспрашивает девушку об именах и внешности остальных Игроков. Эшлинг описывает Калу – фото шумерки есть на экране. Потом рассказывает о Шари, Хиляле, Байцахане, Маккавее и Элис – фотографий этих пятерых у цэрэушников нет. Описывает каждого. Упоминает, что, скорее всего, все пятеро живы. Последней в ее рассказе идет Элис. – Крупная. Очень темнокожая. Кудрявые растрепанные волосы. Бледная родинка над левым глазом.

Макклоски заносит все в компьютер. Роется в Интернете.

Едва Эшлинг заканчивает говорить, женщина нажимает кнопку:

– Она?

На большом экране появляется изображение окровавленной головы Элис Улапалы.

– Она, – равнодушно отвечает девушка.

– Мы знали, что среди вас есть австралийский абориген. Поэтому отслеживали все, что связано с кури: пересечения границ, какие-либо нарушения закона и так далее. Это фото получено из полицейского управления Берлина вчера поздно ночью.

Эшлинг медленно качает головой.

– Не думала, что она так быстро проиграет. На Вызове она показалась мне одним из самых достойных Игроков.

Очень сильным.

– Она сражалась до последнего, – говорит Джордан. – На месте преступления – море крови. На кровати – тело женщины; позвоночник разрезан между третьим и четвертым шейными позвонками. Немцы нашли кровь еще одного человека – на полу и на руках Элис. Суставы ее пальцев распухли от ушибов, в одной из третьих фаланг – трещина. Похоже, Элис избивала парня – и не маленького парня, судя по следам и пятнам на полу. А потом к ней подкрался четвертый – скорее всего, тоже парень. Босой.

Ноги маленькие. Сдавил ей шею рукой с такой силой, что голова почти оторвалась. Эти двое смылись оттуда практически сразу и очень быстро.

– Ух ты. – Эшлинг удивлена. – Какие-нибудь отпечатки на Элис есть?

– В том-то и дело, что нет, – отвечает Макклоски. – Но, судя по твоим описаниям, парнем, которого она избивала, был наш дружок-набатеец Маккавей Адлай.

– Слежка?

– Ничего не дала. На кого бы ни охотилась Элис, этот кто-то вырубил камеры во всем здании и в радиусе двух кварталов.

Квартирка явно была не простая, – отвечает Макклоски.

Эшлинг думает, кто такой этот босой. Может, Байцахан?

– А что, если набатеец с дунху тоже Играют вместе? Раз уж Му с китайцем такое провернули, почему бы этим двоим не объединиться?

– Вполне возможно, – соглашается Джордан.

– Стало быть, у нас четверо мертвых Игроков и либо один, либо два союза. И все Играют на победу, – медленно, задумчиво подытоживает Эшлинг.

– Насколько нам известно, – уточняет Джордан.

– А почему бы им не Играть на победу, Эшлинг? – Дедушка явно не понимает, к чему клонит внучка.

– Ну, если честно, я просто подумала: вдруг кому-то из Игроков пришло в голову то же, что и мне?

– Какого черта? О чем ты? – В голосе дедушки звучат нотки страха. – О тех рисунках в пещере? О которых ты мне рассказывала? Которые когда-то нашел твой отец?

Девушка кивает.

– Да, именно о них. Я поняла, что они пытались мне сказать, дедуля. И думаю, что поняла и отца. Поняла, чего он хотел, пусть даже и сошел с ума.

Дед прищуривается.

Макклоски поднимает руку.

– Подождите-ка. О чем это вы?

Эшлинг поворачивается к ней.

– Вы сказали в аэропорту, что еще до встречи со мной хотели остановить Игру?

– Так, – подтверждает Макклоски.

– Эш, ты это о чем? – Дедушка смотрит на нее с удивлением.

– О том, что я хочу того же. Хочу остановить Последнюю Игру. Просто потому что верю: так или иначе, каким-то образом, но это можно сделать.

Дед снова стучит по столу, но на этот раз с такой силой, что, кажется, трясутся стены. Что Эшлинг начинает всерьез беспокоиться, не сломал ли он себе руку.

Дед молчит.

Девушке приходится заговорить первой.

– Я знаю, дедушка. Я знаю, что именно из-за этого ты убил папу.

Убил собственного сына. Из-за того, что он думал точно так же.

Он… богохульствовал.

– Да, именно из-за этого, черт возьми! – взрывается дед. – Но это то, чего я хочу. Нет, не так. Это то, что будет правильным. Если существует хотя бы малюсенький шанс прекратить Игру, мы должны его использовать. Использовать шанс – и спасти миллиарды жизней, дедушка. Миллиарды, понимаешь?

Несколько долгих мгновений дедушка молчит. Наконец заговаривает:

– Значит, вот так? Значит, бросаешь обучение? Бросаешь свое наследие? Свою Линию? – Пауза. – Меня тоже бросаешь?

– Нет, не бросаю. Мне понадобится любая помощь. Чья угодно.

Особенно твоя…

Он отодвигается от девушки.

– Я же не говорю, что мы прекратим Играть, – в отчаянии пытается объяснить Эшлинг. – Мы просто не сможем. Я не смогу. Потому что единственный способ узнать, как все остановить, – это сыграть в Последнюю Игру. У меня нет ни единой подсказки, пусть даже самой завалящей. А значит, мы должны охотиться на остальных Игроков. Убивать их – или заключать союзы, если они на нашей стороне. Мы Играем, потому что другого выбора у нас нет… Но если выбор все-таки есть – мы просто обязаны его использовать. Мы пытаемся остановить Игру и сделать так, чтобы эти гребаные кеплеры никогда сюда больше не вернулись ни по какой причине.

Пауза.

Пауза.

Пауза.

– Я с тобой, Копп, – говорит Джордан. Макклоски лишь молча кивает. И хотя Эшлинг знает, что оба они не до конца честны с ней, сейчас Джордан с Макклоски абсолютно искренни.

– Хорошо.

– С кого начнем? – Джордан сразу берет быка за рога.

– С Аня Лю, – уверенно отвечает девушка. – Слишком он непредсказуем. И спасать мир явно не рвется.

Джордан хлопает в ладоши. Улыбается.

– Мы надеялись, что первым ты выберешь именно старину Лю.

– С чего вдруг?

Он крутит пальцем в воздухе.

– Покажи, Макклоски.

Изображение на экране меняется. Теперь это карта мира. По искривленному полумесяцу острова Хонсю к северу медленно ползет красное пятнышко, обозначенное как «533». – Может, военные и накосячили больше, чем им положено, особенно в последние пару дней, но кое-что они все-таки сделали. Повесили на Аня жучок. Датчик у парня в правом бедре. И знаете что? Маррс подключился к их системе слежения.

– Значит, мы можем к нему подобраться? – уточняет Эшлинг. – Конечно, можем, – отвечает Джордан. – А еще лучше – мы отправим туда команду зачистки, и они нас встретят.

– Команду зачистки? – уточняет дедушка.

– Kilo Foxtrot Echo, – поясняет Макклоски.

– Этот ваш жаргон, – качает головой Эшлинг.

Джордан пожимает плечами:

– Жаргон не способен убивать, но Kilo Foxtrot Echo определенно может.

Чего же ты ждешь?[3]

Лас-Вегас выглядит совсем иначе – не так, как представлял себе Хиляль. Никакой суматохи. Ни малейшего признака паники перед близким концом света. Ни драк. Ни погромов.

Город словно вымер.

На улицах, в казино – почти никого. Единственные машины на дорогах – патрульные автомобили и таксисты в отчаянном поиске клиентов. Рестораны пусты. Клубы пусты. Бары пусты.

В огромном вестибюле гостиницы – всего 10 посетителей. Хиляль слышит голос крупье со стороны казино: «Восемнадцать красное» и звук собираемых со стола проигравших фишек. Единственный игрок за столом даже не поднимает глаз от бокала со спиртным. Хиляль регистрируется. Поднимается на 24-й этаж башни Августа. Вносит сумки в люкс. Падает на огромную кровать и мгновенно проваливается в сон и просыпается только утром.

Его будит рокот пролетающего рядом вертолета. Хиляль достает из кармана «планшет». Экран начинает светиться. Юноша несколько минут крутит его в руках, снова и снова рассматривая изображение кадуцеев.

Почему их два? Один – Эа, а второй – его двойник? Последователь?

Или он как-то умудрился разделиться на два тела? Почему их два?

Почему два?

Хиляль не знает.

Он разглядывает другие изображения на «планшете». Безбрежный космический холст. Таинственный оранжевый шар в Восточных Гималаях. Длинный список координат.

Хиляль дважды пересчитывает их. Всего в списке 1493 пункта.

Почти все – статические, неизменные.

Кроме девяти.

Аксумит встает, идет в ванную – и понимает, что одно из меняющихся чисел указывает на его собственное расположение. Точность координат – 1:1000000, так что цифры меняются даже от пары шагов.

А другие восемь – должно быть, координаты остальных Игроков.

Значит, это устройство слежения!

Какое полезное открытие.

Сходив в туалет, Хиляль хромает обратно в спальню. Берет блокнот, ручку, достает из сумки ноутбук. Усаживается на застеленную покрывалом постель. Скрещивает ноги.

Приступает к работе.

Сначала проверяет все подвижные координаты. Три пары и две одиночные точки, не считая его собственной.

Одна пара координат быстро движется, с севера на юг, над Центральной и Южной Америкой. Эти двое Игроков, скорее всего, летят на самолете.

Вторая пара – где-то в Германии, в берлинском предместье, к северу от города, и почти не движется.

А последняя пара, тоже практически неподвижная, – диньдинь-динь! – в Восточных Гималаях, в далеком глухом индийском штате Сикким.

Теперь Хиляль практически убежден, что пульсирующий оранжевый шар означает одного из Игроков. Того, у которого в руках – Ключ Земли, делает он неверный вывод.

Одиночные координаты указывают на Порт-Джервис (США, штат Нью-Йорк) и Японию. Причем второй из Игроков быстро движется к северу, к Токио, – видимо, на скоростном поезде.

Аксумит понятия не имеет, на кого именно указывают координаты. Не представляет, почему и как после Вызова сформировалось целых три союза Игроков. До сих пор он полагал, что из Игроков к союзам склонны всего четверо, может, пятеро. Включая его самого.

Загадка.

Решение задачи с координатами на планшете занимает почти пять часов. Наконец, всё выяснив, Хиляль чувствует, что, хотя и проспал целую ночь, совсем вымотался. Он плюхается на кровать. Думает о грядущем – об Игроках, об Эа, о странных координатах, о двух кадуцеях. И постепенно снова проваливается в сон…

Маккавей с Байцаханом перебрались в другой конспиративный дом набатейцев – здесь же, в Берлине.

С того дня, как в квартиру Екатерины ворвалась Элис, прошло четверо суток. Лицо Маккавея распухло. Левый глаз не открывается. Нижняя губа разбита. Нос свернут.

Все лицевые кости раздроблены.

Рука Байцахана работает хорошо, но запястье в том месте, где кожа соединена с металлом и пластиком протеза, сильно воспалилось.

Напарники едва ли перекинулись хотя бы парой фраз с тех пор, как переехали в это убежище – милый домик с милыми людьми по соседству и с такими же милыми людьми, гуляющими по милым улицам. Многие города после новостей об Аваддоне столкнулись с беспорядками и неприятностями, но Берлин к ним не относится. Правительство Германии выпустило закон, по которому все культурные учреждения страны теперь были открыты для свободного посещения, а каждый житель получил ваучер на 5000 евро, которые он мог потратить в любом ресторане, пивной, магазине или любым другим способом. Бензин и электричество бесплатны. Билет на поезд до любого места в Европе стоит 1 евро, так что всякий может спокойно добраться до родных, уехать в деревню, увидеть океан и горы – возможно, в последний раз. В Берлине повсюду проходят концерты под открытым небом, для детей работают циркишапито; взрослые получили возможность собираться где угодно и заниматься чем угодно.

В другое время Маккавей с Байцаханом непременно бы всем этим воспользовались. Но сейчас им наплевать, что происходит в городе. Они глотают обезболивающие, пытаются хоть как-то подлечиться, чистят оружие, точат ножи и изучают сферу кеплеров.

После того как он получил ожог, Байцахан не прикасается к сфере. И ненавидит себя за то, что не может к ней прикоснуться. Ненавидит этот кеплеровский шарик. Они решили, что через два дня смогут двигаться дальше. Маккавей уже заказал чартер. В доме хранится 1 000 000 долларов наличными и 757 унций золота. Целый арсенал оружия. Все это нужно погрузить на самолет.

Они захватят с собой все богатство. Включая сферу. Вместо того чтобы ждать, пока их найдет кто-то из Игроков, они будут сами искать остальных. И сфера им в этом поможет. Она показывает, что Ань – в Токио. Что Эшлинг быстро движется – конечно, на самолете – над северной Канадой, видимо, в Азию. Что Хиляль – в Лас-Вегасе, а Шари – в Восточных Гималаях. Показывает, что Яго с Сарой – в Хульяке, в Перу.

– Тлалок и Алопай. – Маккавей разглядывает сферу. – Единственные, кто Играет вместе.

– И у них Ключ Земли, – добавляет Байцахан, водя оселком по острию волнистого монгольского кинжала.

Маккавей мотает головой.

– Ненадолго, брат.

– Ненадолго.

Пора лететь в Перу.

«Сессна» останавливается в частном секторе аэропорта. – Мы на месте, – наконец сообщает Яго и дергает подбородком в сторону окна. – Папаша уже здесь. Гитарреро Тлалок. Сара перегибается через его колени, выглядывает наружу. Гитарреро выше сына и определенно тяжелее. Одет так, как любят одеваться скотоводы. На голове – коричневый стетсон. Ботинки из змеиной кожи. Галстук-боло. В бедро упирается приклад «Калашникова». Рядом – белый «Шевроле-Субурбан» с нарисованным на капоте красным когтем.

– Любит выделываться? – интересуется девушка.

– Ничуть.

Сара поднимает лицо к Яго и целует его – долго-долго. – Я по-прежнему не особо счастлива, что ты меня сюда приволок. Но я счастлива, что мы вместе.

Он улыбается.

– Что ж, идем знакомиться с твоим папочкой.

Ренцо опускает трап, и они выходят из самолета.

Снаружи холодно, воздух непривычно разреженный для Сары. Хульяка расположена на плато Кальяо, 12549 футов над уровнем моря. Охряные холмы и голые пики Анд плотным, совсем близким кольцом окружают город.

Гитарреро обнимает Яго, целует в левую щеку, в правую, снова в левую, снова в правую. Крестит сына, поднимает руку к небу. Хлопает Яго по плечу. Обнимает Ренцо. Говорит что-то на языке, которого Сара не понимает. Гитарреро с Ренцо смеются – видимо, одной им понятной шутке.

Отец Яго поворачивается к Саре.

– И что мне вам сказать? – спрашивает он по-английски.

– Как насчет «Рад знакомству», пап? – предлагает Яго.

Берет Сару за руку.

Гитарреро пожимает плечами. Улыбается. Улыбка у него такая заразительная, что девушка не может не улыбнуться в ответ.

Она не доверяет ни этому пожилому ольмеку, ни Ренцо. Хотя она доверяет Яго. Теперь в ее доверии к Яго образовалась трещинка – маленькая, но заметная. Девушке так хочется верить, что он действует в ее интересах, что ведет себя так лишь потому, что она сейчас не в состоянии принимать решения.

Яго ободряюще сжимает ее руку.

Надо улыбаться.

Она должна улыбаться.

Они разгружают самолет – Яго забирает из сейфа Ключ Земли, прячет в карман, – и садятся в «Субурбан». Не обратив никакого внимания на паспортный контроль, подъезжают почти вплотную к проволочной сетке-ограждению.

Охранник в штатском нажимает кнопку. Ворота открываются, «Субурбан» проезжает. Охранник машет им вслед.

Гитарреро добродушно показывает в ответ средний палец. – Пришлось заплатить ему тысячу американских долларов, – по-испански замечает он. Сара прислушивается. Ее испанский нельзя назвать беглым, но знаний хватает, чтобы понимать речь. – Представляешь, я, Гитарреро Тлалок, правитель этого города, должен давать взятку какому-то паршивому охраннику!

Можешь в такое поверить?

– Нет, пап, не могу, – отзывается Яго с переднего сиденья.

«Калашников» лежит у него на коленях.

Гитарреро переходит на какой-то странный язык. Говорит на нем почти минуту. Голос у него сердитый, раздраженный; редкие взрывы притворного смеха лишь усиливают это впечатление. Единственные слова, которые может разобрать Сара, – те, что она уже слышала от Яго. «Аукапома Уайна». Имя. Яго, в отличие от нее, прекрасно понимает все, что говорит отец. Понимает – и молчит. Вместо него отвечает Ренцо.

Выплевывает явное ругательство.

– Si, si, si, – соглашается Гитарреро.

Яго молчит.

Сара не выдерживает.

– О чем вы говорите? – на довольно приличном испанском спрашивает она, недовольная тем, что от нее пытаются что-то скрыть.

Яго оглядывается через плечо, закатывает глаза. – Папа сказал, что после падения метеорита – его здесь называют El Punta del Diablo – его доходы от крышевания уменьшились на восемьдесят пять процентов. Все разбегаются. Похоже, город летит в тартарары. Остались только преступники, мошенники, священники, нищие и маленький военный отряд – им десятилетиями платили, только поэтому они пока и с нами.

– Последнее не так уж плохо, наверное? – предполагает девушка.

– Не плохо. Только вот преступники никогда не платят другим преступникам за защиту, – объясняет Гитарреро. – Хорошо хоть, что я позаботился о сбережениях на черный день.

Сара не может избавиться от тревожного предчувствия, что речь Гитарреро, произнесенная на неизвестном языке, не имеет никакого отношения к его доходам. Зачем для такого несущественного разговора таиться от нее? Зачем вообще говорить на другом языке, если это никак не связано с Последней Игрой? Почему ругался Ренцо, если он последние 10 лет провел в Ираке? Что должна сделать Аукапома Уайна, если она действительно такая уважаемая старейшина ольмеков?

Они мне врут.

«Шевроле» добирается до границы аэродромной территории, и к нему присоединяются еще две машины. Впереди – огромный пикап «Тойота» последней модели, с вращающимся в кузове пулеметом 50-го калибра. Один человек – за прицелом; еще двое, с автоматами М4, его прикрывают. С трех сторон оружие защищено взрывоустойчивыми пластинами, плюс дополнительно под стволом пулемета укреплен толстый стальной лист. Все мужчины – в бронежилетах.

В кильватере «Субурбана» – черный «Шевроле-Тахо».

На капоте у него, так же, как и на капоте их машины, – красный орлиный коготь.

– Держитесь, – по-испански предупреждает Гитарреро.

Конвой ускоряет движение.

Плотным, сомкнутым строем машины проносятся по предместьям Хульяки, взбираясь к западному краю городского центра. Над кирпичными и бетонными зданиями то тут, то там встают столбики дыма – больше чем в дюжине мест. Яго указывает на один из них – туда, куда упал метеорит.

Кратер все еще тлеет и курится.

– Какие-то сукины дети два дня назад подожгли станцию водоочистки. – Гитарреро крутит рулем вправо и влево, объезжая выбоины и бродячих собак. Трое в пикапе время от времени предупредительно палят в воздух, расчищая путь. Мимо мелькает заброшенное футбольное поле; пустой, разгромленный, некогда жилой квартал; деловой район, где в стенах зданий – выщерблины от пуль, а окна разбиты. Бакалейная лавка, обнесенная оградой из мешков с песком; перед ними сидит пожилой мужчина с пистолетом на бедре, курит длинную сигару. Они проезжают мимо богато украшенного собора, построенного в стиле испанской миссионерской церкви. Вокруг толпятся люди: кто-то сидит на коленях, кто-то разговаривает, ест, даже смеется.

Священники в длинных белых одеждах принимают исповеди, раздают бутылки с водой и добрые слова. Никаких конфликтов, никакой вражды – островок спокойствия в океане смуты. За стеклами машины тянутся бедные пригороды: низкие кирпичные дома, стоящие вплотную друг к дружке, плоские жестяные крыши, бездомные собаки, шастающие по пустынным дворам. Повсюду – вооруженные мужчины и даже мальчики: вопят вслед их кортежу, машут кулаками, кидают камни. – Когда ты уехал, Сьело совсем распоясались, – сетует Гитарреро.

Яго объясняет, что Сьело – давние конкуренты Тлалоков из Боливии, из Нуэстра-Сеньора-де-ла-Пас, что по ту сторону озера Титикака.

– Они ни черта не знают о Последней Игре! – возмущается его отец, стараясь перекричать рев двигателя, – и последние годы не доставляли почти никаких неприятностей. Силенок им не хватало с нами бодаться. Но как только объявили об Аваддоне, они собрали всех своих и перешли в наступление. Захватывают квартал за кварталом. Пока что мы просто позволяем им тут обосноваться. Последняя Игра слишком важна, чтобы тратить время на борьбу за территорию.

Надо готовиться к Событию.

Со стороны пикапа доносятся выстрелы. Все машины увеличивают скорость. Яго вопит и ругается. Гитарреро выжимает газ, заставляя «Шеви» держаться почти вплотную за кузовом пикапа. Стрельба. Стучит пулемет 50-го калибра, выстрелы рикошетят по стенам домов. Автомобили даже ход не замедляют – наоборот, ускоряются. В ответ на пулеметную очередь слышны выстрелы из какого-то небольшого оружия. Пули стучат по земле, по окнам, по стенкам машин, высекают яркие оранжевые искры, похожие на крошечные фейерверки.

Одна из пуль взрывается рядом с лицом Сары.

Однако стекло пуленепробиваемое.

Девушка даже бровью не ведет.

Какая веселая поездка.

В следующую минуту кортеж доезжает до границы трущоб, захваченных Сьело. Сара видит на улице женщину. Темные джинсы, желтая футболка. Ребенок на руках. Мать обнимает его, прикрывает головку рукой, отворачивается от дороги, ищет убежище.

Плачет мать. Кричит ребенок.

Это безумие – результат Аваддона.

Результат Последней Игры.

Сара сглатывает подкативший к горлу комок тошноты.

Стрельба остается позади, стрекочут выстрелы за спиной.

Они проезжают еще 4,15 мили. Замедляют ход.

Останавливаются на КПП, где дежурят военные в камуфляже. Оба их «Хамви» тоже украшены красным когтем. Девушка немного завидует порядку и контролю, которые Тлалоки установили на своей территории. Ее Линия всегда была менее заметной, более скрытной: кахокийцы прятались в тени, хотя всегда были готовы действовать, пусть и не в таких грандиозных масштабах.

Здесь все по-другому.

Ольмеки готовы к войне.

Офицер с серебряной кокардой капитана на бейсболке подходит к «Субурбану». Гитарреро опускает стекло, разговаривает с ним по-испански. Капитана зовут Хуан Папьян. Он наклоняется к окну машины. Пожимает руку Яго. Кивает Ренцо. Косится на Сару. Лицо его абсолютно бесстрастно.

Папьян возвращается на пост. Кортеж углубляется в серпантин продуваемого всеми ветрами шоссе. Едет среди рыже-красных предгорий Анд к юго-западу от города. Вдоль дороги, чуть ли не через каждые сто метров, – военные посты. Сара насчитывает пять бронированных «Хамви» и два орудия полевой артиллерии. Единственная растительность в этом пустынном крае – рощицы, насаженные вокруг огромных частных владений. Теперь все эти дома превращены в армейские казармы. На каждой машине, на рукавах военной формы – красный коготь.

Дорога заканчивается высокими коваными воротами, встроенными в еще более высокую каменную стену. Наверху расхаживают охранники – 17, если Сара правильно сосчитала. Все вооружены. Ворота открываются. Машины сопровождения остаются на месте. «Субурбан» в гордом одиночестве шуршит шинами по гравийной дорожке.

– Мой дом, – по-английски с гордостью сообщает Яго. – Я думала, ты вырос там, в трущобах. – Сара указывает большим пальцем за плечо.

Ренцо хмыкает.

– Так и есть, – подтверждает Гитарреро.

– Мы сюда переехали, чтобы быть подальше от всего, – Яго неопределенно крутит пальцами в воздухе. – Это место называется Каса Исла Транкильо.

То же самое значится на небольшой, вручную раскрашенной табличке, закрепленной на столбе около дороги. Буквы окружены рисунком в виде пальм и кусочка синего моря. Отец Яго разворачивает «Шеви» вокруг столба, обложенного с обеих сторон толстыми цементными блоками – последняя защита в случае атаки на усадьбу, – и они оказываются на широкой кольцевой дороге. В середине пузырятся струи фонтана, облицованного камнем. Еще три внедорожника.

Вооруженный пикап, правда, другой. Седан «Бентли». И желтый классический «Понтиак GTO» 1970 года с откидным верхом, на капоте черным выведено «33».

– Доходы от крышевания, говорите? – саркастически спрашивает Сара.

Гитарреро останавливает машину. Глушит двигатель.

– Si, senorita.

Все выбираются наружу. Со ступеней растянувшейся в обе стороны гасиенды Тлалоков спускается женщина.

Платье с узором из красных и фиолетовых цветов.

Волнистые черные волосы откинуты за спину. Босые ноги. Волосы, подбородок, непринужденные манеры – все точь-вточь как у Яго. Женщина улыбается – так, словно все произошедшее случилось не на этой планете, а где-то в другом мире.

Яго протягивает руки:

– Hola, мама!

Она подбирает платье выше колен и бросается к сыну чуть ли не вприпрыжку. Обнимает его. Целует. Говорит, как счастлива видеть его живым. Счастлива, что он все еще Играет. Все еще представляет их Линию.

Сохраняет жизнь им всем.

Яго улыбается:

– Я всегда буду это делать, мама. Сара, это моя мама, Хайу Марка Тлалок.

– А это та самая девушка, о которой я столько слышала? – на прекрасном английском отзывается женщина. Она говорит абсолютно просто и искренне, словно Яго встретил Сару на весенних каникулах и теперь привел любимую девушку домой – познакомить с родителями.

– Не знала, что Яго уже успел всем обо мне растрепать.

– Я разговаривал с мамой, пока ты, как настоящий марафонец, дрыхла в самолете.

Хайу Марка берет правую руку Сары в свои ладони. Улыбается кахокийке.

– Наверное, мне стоило бы беспокоиться, что среди нас оказался другой Игрок. Но Яго поручился за тебя. И я вижу в твоих глазах, что ты хороший человек, Сара Алопай из 233-й Линии.

– Спасибо, миссис Тлалок, – отвечает Сара. – Ренцо бы с вами не согласился.

– Я уважаю Ренцо, – тихо говорит она. – Но Яго – наш Игрок.

И здесь тебе нечего бояться.

Мать Яго очаровательна. Хотя Сара сейчас предпочла бы быть со своей семьей, дома, она почему-то верит этой милой женщине. Хайу Марке удалось немного рассеять подозрения, которые вызывает у девушки Гитарреро. Одной рукой женщина по-прежнему сжимает ладонь Сары, другой машет в сторону особняка.

– Почему бы нам с тобой не прогуляться по дому, пока мальчики разгружаются? Покажу тебе комнату. Путешествие тебя наверняка утомило. А я уже приготовила сыр и фрукты. Девушка вопросительно смотрит на Яго. Она не знает, хорошо ли это, стоит ли принимать приглашение.

– Отдохни, Сара, – говорит ольмек. – Я тоже пойду посплю. Только сначала поговорю с папой об Аукапоме Уайне. – Мы отправим за ней вертолет. Поездку по городу она не выдержит. Она будет здесь довольно скоро. – Гитарреро обращается сразу ко всем.

– Ясно, – кивает Яго.

Хайу Марка тянет Сару за руку.

– Пойдем, Игрок.

Девушка вешает на плечо рюкзак. Пистолет и нож глухо стукаются о спину.

– Хорошо.

– Я принесу остальные вещи чуть позже, ладно? – произносит Яго.

Сара кивает. Смотрит на Хайу Марку.

– Что ж, ведите.

Они входят в дом. Пересекают со вкусом убранный холл. Минуют гостиную с гобеленами на стенах, обставленную старинной на вид мебелью, с огромным камином в дальнем конце комнаты. Выходят во внутренний дворик-сад, со всех сторон окруженный стенами. Здесь царит идеальный порядок, но из-за зимы растений почти нет, деревья стоят без листьев. Охранники патрулируют сад по периметру, стараясь не попадаться им на глаза.

– Настоящий замок, а не дом, – замечает Сара.

– Жаль, что ты не видела это место летом. Здесь божественно красиво.

– Даже не сомневаюсь.

Они добираются до дальней стены сада. Входят в широкий, устланный коврами холл. Все комнаты здесь расположены только по одной стороне. Хайу Марка ведет Сару по коридору, болтая о цветах, о Яго, об озере Титикака. Останавливается около открытой двери. Сара заглядывает внутрь.

Кровать под балдахином. Эркеры выходят в сад. Накрыт стол. На нем – обещанные фрукты, сыр, бутылка газированной минералки. На постельном покрывале – несколько чистых полотенец.

Женщина кладет руку Саре на предплечье.

– Сара, я знаю, что вы с Яго поочередно спасали друг другу жизнь. И если бы не ты, он мог бы уже быть мертв.

Я хочу поблагодарить тебя.

Девушка думает о том, как бросила юношу в лондонском тоннеле. Как быстро поверила, что он погиб. Как быстро от него отказалась. Она качает головой.

– Я абсолютно уверена, что сейчас была бы мертва, если бы не Яго, миссис Тлалок. Он отличный напарник. Надеюсь, что я для него тоже хороший союзник. Хотелось бы мне встретить его в других… – Она неопределенно машет рукой.

Хайу Марка опускает глаза.

– Понимаю. Последняя Игра – жестокая штука.

– Да. Даже хуже, чем я думала.

Женщина вздергивает подбородок.

– И дальше будет еще хуже, Сара.

– Знаю. – Девушка только сейчас чувствует, что смертельно устала. – Я знаю.

Хайу Марка отступает на шаг. Окидывает девушку взглядом.

– Сдается мне, ты не была в душе уже несколько дней, дорогая. Иди, вымойся, отдохни. В ванной найдешь чистую одежду и белье. Мы придем за тобой чуть позже.

– Спасибо, миссис Тлалок, – улыбается Сара.

Хайу Марка качает головой, поднимает руку.

– Не стоит.

Девушка заходит в комнату. Закрывает дверь. Подходит к столу, наливает стакан воды. Пузырьки прыгают и шипят. Она делает глоток. Вода просто отличная. Сладкая. Вкусная.

Щелкает дверной замок.

Снаружи.

Сара оборачивается. Подбегает к двери, пробует открыть. Хайу Марка заперла ее здесь. Сара колотит по дереву и понимает, что на самом деле это не дерево.

Это сталь. Толстая, неумолимая сталь.

Девушка сбрасывает с плеча рюкзак, выхватывает пистолет, поворачивается к окну и стреляет.

Пуля рикошетит от стекла, прыгает по комнате, наконец исчезает где-то в недрах шкафа.

Сара подбегает к окну. Бросается на стекло. Молотит по нему кулаками. Кричит:

– Лжец!

Она падает на колени. Снова колотит по стеклу.

– Гребаный лжец! Зачем ты это сделал?

Ее никто не слышит.

Минуту спустя в саду появляются Яго, Гитарреро и Ренцо.

Подходят к Хайу Марке. Женщина встречает их объятиями.

Яго не обращает на Сару внимания – может, просто не видит?

Не может видеть?

Мужчины разворачиваются, так что теперь девушке видны только их спины. Единственное лицо, доступное взгляду, – Хайу Марка. Она шагает к сыну – единственному своему сыну, хранителю всей их Линии. Снова обнимает его. Берет в ладони его изуродованное шрамами лицо. Смотрит в сторону комнаты Сары.

Смотрит и улыбается.

Зловещей, очень зловещей улыбкой.

Хиляль сидит на пластиковом стуле за деревянным столом. Стелла хлопочет на кухне, греет чайник. Она сняла толстовку, и теперь на ней простая футболка с V-образным вырезом и узкие черные джинсы. Девушка вернула аксумиту мачете НЕНАВИСТЬ и даже предложила пистолет, если его это успокоит. Хиляль ответил, что в этом нет необходимости.

Она опускает в чашки чайные пакетики.

– Мисс Виктори, про…

– Стелла. Зови меня Стеллой, пожалуйста.

– Простите, Стелла, но у меня есть кое-какие вопросы. – Я бы удивилась, если бы у тебя их не было. – С дымящимися чашками в руках она обходит стойку. – У меня они тоже есть. – Девушка усаживается напротив, ставит чашки на стол. – Выбирай. Просто чтобы ты был уверен, что я не пытаюсь тебя отравить.

Он тычет пальцем. Стелла делает большой глоток из выбранной им чашки, морщится, когда жидкость обжигает горло, и протягивает чашку Хилялю.

Он не спешит принять ее. Еще не время.

Стелла откидывается назад, забрасывает руки на затылок.

В глубине души Хиляля восхищает ее самообладание.

– Не возражаешь, если я начну первой?

– Ничуть.

К своему стыду, он чувствует, что немного нервничает. Ждет ее вопроса, уверенный, что Стелла станет интересоваться его ранами. Но вместо этого она спрашивает:

– Как ты меня нашел?

– Я – Игрок, – отвечает аксумит таким тоном, как будто это само по себе снимает все дальнейшие вопросы.

Девушка мотает головой.

– Без обид, но ответ не принят.

Это не было простой удачей. Что-то привело тебя сюда, и, держу пари, что-то очень древнее. То, что принадлежало Им, – подчеркивает Стелла, указывая на потолок.

Хиляль не отвечает. Он хочет услышать, что она скажет дальше. – Благодаря моей связи с Эа я вижу свою связь с необычным. Приспособления, предназначения, которых я не понимаю, камни, которые не тонут в воде и начинают двигаться от моего прикосновения, музыкальные инструменты, сделанные для семипальцевой руки, и древняя каменная карта, которая время от времени светится. И я уверена, что ты располагаешь чем-то подобным, так ведь?

– Возможно.

– Мне бы хотелось увидеть это, если ты не против.

– Не уверен, что могу сделать это.

– Это было в Ковчеге?

Хиляль лишается дара речи.

– И я, и мои последователи внимательно изучили все, что известно о 12 древних линиях. И об аксумитах я знаю гораздо больше, чем ты мог бы представить. Так что, могу я увидеть это?

Хиляль колеблется.

– Да, – все же соглашается он.

Юноша осторожно опускает руку в карман, вынимает «планшет» и кладет на стол.

– Здесь показаны и ты, и он. Видишь значок кадуцея? Знаешь, что он означает?

– Где гадит в Ватикане Папа римский?

– Хм-м…

– Шучу. Да, я знаю, что такое кадуцей. – Стелла смотрит на «планшет», подается вперед и косится на Хиляля. – Можно я до него дотронусь?

Девушка наклоняется ниже, и как только ее пальцы осторожно касаются предмета, он пробуждается к жизни – так, как это происходит, когда он находится в руках у Хиляля. И юноша думает, что их встреча со Стеллой была редкой удачей.

Или подарком судьбы.

– Ух ты! – бормочет Стелла.

– Так получается не у всех.

– Значит, мне очень повезло. – Стелла берет предмет в руки и начинает водить им по комнате.

– А что все это означает?

– Подойди ближе ко мне, и я объясню, все, что сумел понять. Девушка поднимается и, не отрывая глаз от небольшого экрана, обходит стол. Опускается на колени рядом с Хилялем. Никаких звезд, никакого кадуцея. Только список координат и сияющий шар. И кое-что еще, когда устройство у нее в руках: странные яркие символы, мало чем отличающиеся от тех, что вырезаны по углам устройства. Прямые линии и крошечные точки. – Ты знаешь, что обозначают эти координаты? – Стелла, похоже, его проверяет.

– Динамические – Игроки. Насчет остальных не уверен.

– Любопытно. А оранжевый шар?

– А как ты думаешь? – спрашивает Хиляль в надежде узнать что-то и от нее.

– Господин ас-Сальт, вы только что впервые спросили меня о чем-то. У вас поразительная выдержка.

– Спасибо, Стелла. И зови меня Хиляль.

– Договорились, Хиляль. И я знаю, что это. То, что по телевизору назвали Ключом Неба.

– Уверена? – хмурится Хиляль.

– Посмотри на карту. На ней изображение Земли, и на ней этот шар. Перед тем, как нашли Ключ Земли, такой же шар находился над Стоунхенджем. Теперь он переместился в Восточные Гималаи. Я уверена, что это указание на Ключ Неба.

– И ты думаешь, что потом устройство покажет местонахождение и третьего ключа? Когда придет время?

– Будем надеяться, правда?

– Да, именно так. Стелла, если ты знаешь, что это Ключ Неба, разве ты не хочешь найти его или разыскать других Игроков? – Сейчас для меня это неважно. У меня есть, можно так выразиться, моя собственная Линия, – объясняет Стелла. – Она не имеет отношения к изначальным 12-ти, но это маленькая армия, которую я создала сама и далеко не сразу.

Я ее обучаю. Учусь у них. Соревнуюсь с ними. Тренирую их.

Тренируюсь вместе с ними.

– Зачем? Готовишься к Игре?

Девушка встает, кладет руку на плечо Хиляля.

– Нет. К войне. – К войне с Эа?

Стелла качает головой.

И тут его осеняет:

– С Создателями.

– Да.

В этот момент аксумит понимает, что может ей доверять.

Полностью и безоговорочно. Он ей верит. Абсолютно верит. Стелла вручает ему устройство и снова возвращается на свое место. Атмосфера в комнате разряжается. Девушка пьет чай. Хиляль наконец делает глоток из своей чашки. Восхитительный напиток. Чуть-чуть острый, но сладкий, цветочный.

– Почему ты хочешь сразиться с ними? – спрашивает он. – Не то чтобы я что-то скрывала, но можно я отвечу вопросом на вопрос? Почему началась Последняя Игра?

Шею Хиляля пронзает боль.

– Если бы меня спросили до того, как все началось, я бы ответил: потому что Создатели сказали, что так будет. – Иными словами, так было предназначено. Потому что так предрек Господь.

– Ну да.

– А что бы ты ответил сейчас?

– Я бы ответил: потому что они хотят, чтобы Игра началась. Они хотят наблюдать, как мы убиваем друг друга, как страдаем, как умираем. И – хотя это лишь предположение – потому что им нужно то, что есть у нас.

Стелла касается пальцем кончика носа.

– Именно.

– Земля.

– Ага. Точно как в долбаных научно-фантастических киношках.

– Похоже. Но почему? Если они представители сверхмогущественной расы и могут путешествовать во Вселенной, почему они выбрали Землю? И вообще замутили эту Последнюю Игру?

– Вот этого я пока не понял. Но в настоящий момент вполне достаточно того, что они идут, а мы должны их остановить.

Повисает длинная пауза. Стелла и Хиляль пьют чай. Но вот девушка опускает чашку и жестом обводит его лицо, шею, руки, показывая на раны.

– Это сделал с тобой другой Игрок?

– Двое. Они вроде как напарники.

– Мне очень жаль.

Он пожимает плечами.

– Спасибо, конечно, но… я выжил. Это просто часть Игры.

Часть … войны.

«Потому что это и есть война, – думает Хиляль. – Не игра, а война. И как же мы раньше не увидели этого? Как мы позволили одурачить себя и поверили в пророчество? Неужели именно нам и суждено раскрыть эту правду остальным? Но как?» – Это сложно принять, Стелла.

– Понимаю. Если честно, мне также непросто.

– Можно задать следующий вопрос?

– Валяй, аксумит.

– Почему ты хочешь убить Эа?

– О-о, тут в двух словах не ответишь. В основном потому, что я его ненавижу. Потому что он чудовище. Но это не просто месть. Гораздо больше. Потому что если у человечества есть хоть какое-то будущее – с инопланетянами или без них, – Эа нужно уничтожить. Этот мир не должен больше оставаться полигоном для его игр.

– Хорошая причина. Но не стоит недооценивать силу гнева. Он может стать мощным источником энергии в достижении справедливости.

– Да, и я буду об этом помнить. В любом случае Эа лгал мне. Много лет я считала его своим отцом, но оказалось, что он похитил меня, а перед этим подстроил страшную автомобильную катастрофу, в которой погибла моя мать.

Я тоже находилась в этой машине на заднем сиденье.

– Это ужасно.

– А потом стало хуже. Моя мать в 80-х годах прошлого века была астронавтом, и ее ДНК во время одного из полетов видоизменилась. И стала отличаться от человеческой.

– Ты хочешь сказать…

– Да, теперь ее генетический код включает инопланетный – код Создателей, который есть и у Эа. – Она сделала глоток чая. – И поскольку я ее дочь, мне это тоже частично перешло.

Глаза Хиляля расширяются в понимании.

– Так ты…

– Гибрид, – кивает Стелла. – Межгалактический мутант. – Теперь, по крайней мере, понятно, почему это устройство и тебя обозначало кадуцеем, как и Эа.

– И это свело нас вместе, и это здорово. К тому же я не сдалась, хотя он на протяжении двадцати двух лет издевался надо мной, чтобы держать меня в подчинении. Ты даже представить себе не можешь, на что он способен. К счастью, долго это не продлилось. Не так давно я начала изучать историю человечества. Хотя о Последней Игре я ничего не знала, пока все не разразилось. Но я искала информацию о 12-ти Линиях, об искушении человека и о том, что называется Древней Истиной.

– Древней Истиной?

– Да. Ты об этом знаешь, не так ли? Ну конечно, знаешь. Вижу по твоим глазам.

Он кивает. Рассказывает Стелле о двух предназначениях аксумской Линии. Об обязанности не только готовить Игроков к Последней Игре, но и охранять Древнюю Истину. Отыскать и уничтожить Эа.

– Но до сих пор нам так и не удалось его найти, – с сожалением в голосе заканчивает Хиляль.

– Ну, он тот еще хитрец. Скользкий змей, – отзывается Стелла. – Увы.

– Но теперь ты его, считай, нашел. Потому что нашел меня. Я, может, и не могу приблизиться к нему меньше чем на полмили, зато можешь ты.

Хиляль чувствует, как поднимается настроение.

– Ты поможешь мне, Стелла Виктори?

– Да, черт возьми. Помогу. Но должна предупредить: поиски Эа практически равносильны самоубийству. Обречены на провал.

Его, кстати, все знают под именем Вэйланда Виктори.

Хилялю это имя знакомо. Как, впрочем, и всем.

– Владелец отелей?

– Он самый. Проблема в том, что этот чертов ублюдок бессмертен. Торчит на Земле уже больше десяти тысяч лет и проторчит еще столько же.

– Но я могу его убить, – качает головой Хиляль.

– Брехня.

– Нет. Я могу.

– Ну и как же?

Он рассказывает о Ковчеге Завета, о посохах Аарона и Моисея. – Они были созданы для того, чтобы его уничтожить, Стелла, понимаешь? И вручены Моисею – только для этой цели, однойединственной. Все, что мне нужно, – подобраться к нему как можно ближе и ударить.

– Хочется верить, что все так и будет. – Девушка делает большой глоток чая. – Я все еще считаю, что это чистой воды самоубийство, но если твое оружие сработает, значит, все не зря. Прости, что вела себя как дура.

– Ну вот еще. Я тоже виноват.

– Тогда к делу. Один из моих агентов работает совсем рядом с Вэйландом. Ее зовут Рима Суботик. Она уже долго ждет, что ей поручат что-нибудь сделать, и я думаю, это время настало.

Ну, так что скажешь? Разрешаешь мне тебе помочь?

– Да, Стелла Виктори. Разрешаю.

– Отлично. Тогда давай-ка устроим тебе аудиенцию с бесценным Вэйландом Виктори.

Ань просыпается от тика. Отголосок сна, который он все равно не помнит. Он лежит на раскладушке в южном конце длинной, похожей на пещеру комнаты. Ань поворачивается на бок, рассматривает пространство комнаты. Солнечный свет едва пробивается сквозь три крошечных слуховых оконца, затянутых жирной пленкой грязи. Серверные стойки. Столы, забитые системными блоками, мониторами и клавиатурами.

Металлические ящики, под завязку набитые оружием, деньгами и снаряжением. Целый контейнер взрывчатки, детонаторов, пультов управления и прочей электроники – хватит, чтобы разнести все в радиусе трех кварталов от этого искусственного клочка земли в токийском порту. Еще один контейнер – в нем прячется великолепный мейнфрейм IBM Systems, защищенный запутанным, четырехуровневым сетевым экраном его собственного, Аня, изготовления. Canon-5D на треноге. Лейка душа над открытым сливом. Раковина. Унитаз. Зеркало в полный рост. Стойка-каталка с небольшим количеством одежды. Его временное королевство. Одна из шести оставшихся в мире штаб-квартир Линии Шань. Дворец разрушения, откуда он сделает следующий ход в этой Игре.

Ань встает. Он обнажен, если не считать ожерелья на шее. Идет по бетонному полу. Подходит к раковине. Включает горячую воду. Поднимается пар. Он кладет руки на грудь, поглаживает ожерелье из волос Тиёко Такеды. Вдыхает – глубоко, носом. Запах все еще чувствуется. Он ослабевает, но пока еще Ань может улавливать аромат Тиёко.

Правда, неизвестно, насколько этого еще хватит.

Хлоп. Спазм. Спазм.

Тик почти незаметен, словно крошечная запоздалая мысль. Тиёко защищает его. До сих пор. Даже после того, что Ань сделал с ее дядей. Даже несмотря на оскорбление, которое он нанес ее Линии.

Даже после этого.

Так сильно она его любит.

Даже сейчас.

Ань моет руки под струей воды. На запястье у него – часы Тиёко. Он заводит их.

Тик-тик-тик.

Секунды бегут.

Время не ждет.

Тик-тик-тик.

Он снимает с вешалки черный комбинезон, натягивает на себя. Садится к главному терминалу. Кусает ногти, пока компьютер выходит из спящего режима. Пристукивает ногой по полу. Монитор горит. Экран заполняет фотография Тиёко – снимок, вытащенный из камеры наблюдения в китайском аэропорту. Ань открывает окно, печатает длинный ряд команд и вводит пароль 2148050023574. Поднимает руку, проводит ею в воздухе. Контроллер Kinect, встроенный в компьютер, распознает его жест. Окна открываются и закрываются, появляются и исчезают. Карты, фотографии, списки имен, координат, древних построек, священных мест. Он открывает папку с фотографиями, быстро просматривает их.

Сара Алопай – снимок из альбома выпускников.

Яго Тлалок – четкий кадр с камеры наблюдения. Маккавей Адлай – скорее всего, прошлогодний снимок, – в черных плавках на каком-то европейском пляже. Байцахан – сильно зернистое фото из архива секретной службы Улан-Батора.

Улыбающийся Хиляль ибн Иса ас-Сальт – изображение нашлось на сайте одного из благотворительных христианских обществ Эфиопии. Синие глаза, ровные зубы, сияющая кожа.

Эшлинг Копп – в бикини на набережной Кони-Айленда.

Кожа у нее белая как снег.

Шари Чопра – где-то на отдыхе, стоит перед необычной церковью: из красного камня, украшенная шпилями, она выглядит так, словно по каплям стекала из руки какого-то гиганта. Шари держит на руках крошечную девочку. У ребенка пухлые щечки, короткие волосы; ручки сжимают яркую блузку матери.

Фотографии проигравших ему не нужны. Тиёко, Миноец. Шумерка. Кури – снимок ее истерзанного и безжизненного тела он нашел в сети.

Мертвецов уже четверо, и число это будет только расти.

Ань вставляет фото в слайды презентации PowerPoint. Готовит речь. Прогоняет текст через «Гугл Транслейт», чтобы перевести ее на английский язык.

Затем придвигается к камере и начинает запись. С 4-й попытки получается проговорить все без сильного заикания.

– Люди Земли, меня зовут Ань Лю.

Голос его спокоен. Глаза ничего не выражают. Держать осанку он даже не пытается – сидит расслабленно, слегка ссутулив плечи. С шеи свисает ожерелье из волос, кусочков кожи и высушенных ушей.

– Я хочу рассказать вам правду о том, что случилось.

О метеоритах. Об Аваддоне. О ядерной бомбе в Сиане. О жизни и смерти. О том, о чем большинство из вас даже не слышали. О том, что называется Последней Игрой.

Мне плевать, поверите вы тому, что я скажу, или нет.

Мне плевать, потому что каждое мое слово – правда. Последняя Игра абсолютно реальна. Начало ей положили уже известные вам события. Последняя Игра – это состязание, которое готовилось втайне от человечества тысячи лет. Охраняют эту тайну двенадцать избранных Линий – людей, чья родословная прослеживается вплоть до начала времен. И даже раньше – вплоть до самих богов. Моя Линия называется Шань. Последняя Игра реальна. Она идет прямо сейчас, прямо здесь. Мы сражаемся друг с другом, чтобы победить, и ставка в этой борьбе – жизнь. Люди из Линии того, кто выиграет Игру, останутся живы. Все остальные умрут.

Он откашливается. Потом он вырежет этот момент. – Последняя Игра породит новый мир – но мир этот будет ужасен. Последняя Игра убьет большинство из вас. Детей.

Матерей. Сыновей. Отцов. Дочерей. Младенцев.

Если не выиграет никто из нас, Последняя Игра уничтожит все человечество. И большую часть жизни на планете.

Но вы должны знать, люди: Последняя Игра – это состязание, которое можно остановить. И я знаю, как это сделать. Ань лжет. Ему совершенно не нужно останавливать Игру, ему это неинтересно. Даже если бы он знал, как это сделать, то не сказал бы об этом ни единой живой душе. – Аваддон грядет. Это то, что я и все остальные Игроки называем Событием. Наши Линии знали о Событии за многие тысячи лет до сегодняшнего дня. Мы не знаем, как это произойдет или когда. Мы сами узнали об этом лишь несколько недель назад. Но мы точно знали – и знаем сейчас, – что Событие будет ужасным. Аваддон несет кошмар. Гораздо более страшный, чем я могу описать или вы можете представить… Но вы можете его остановить… Вы можете помочь мне остановить его. Сделать это совсем несложно. Я и остальные Игроки – мы обычные люди.

Когда видео будет готово, сюда он вставит фотографии. – Сара Алопай. Яго Тлалок. Маккавей Адлай. Мальчик по имени Байцахан. Хиляль ибн Иса ас-Сальт. Эшлинг Копп. Шари Чопра. Остальные четверо уже мертвы. Одного из них убил я.

Он снова откашливается.

– Все они – просто люди. Не всемогущие, не супергерои. Но очень, очень опасные. Всех нас тренировали – убивать, убегать, обращаться с компьютерами, маскироваться. Мы умеем управлять самолетами. Прекрасно деремся. Отлично водим машину. Вместе мы все – самые опасные люди на планете. И это не преувеличение. Можете навести обо мне справки в британских войсках спецназначения.

Они подтвердят.

Он складывает ладони вместе, будто для молитвы.

– Вот о чем я прошу вас. Помогите мне убить всех Игроков, и когда они все будут мертвы, я убью себя. Если я не сдержу слово, можете прийти и уничтожить меня. Я не стану прятаться. Если до прихода Аваддона все умрут, если все Линии прервутся, в Игре случится короткое замыкание. Боги, поместившие Аваддон на небо, уберут его оттуда. Появление Аваддона в Солнечной системе – тайна. Великий секрет. Таким же секретом будет и его исчезновение – но мы, по крайней мере, будем знать, почему это случилось, хоть и не будем знать как.

Он наклоняется вперед, ближе к камере.

– А случится это потому, что вы не допустите иного. Потому что вы спасете жизни всего человечества. Спасете жизнь на Земле.

Победит жизнь, а не смерть.

Он протягивает руку.

– Пожалуйста, присоединитесь ко мне. Убейте Игроков.

Спасите мир. Убейте Игроков. Спасите мир.

Он делает паузу. Не опускает руку.

А потом… ХЛОПспазмспазмспазмХЛОПХЛОПхлопхлоп.

СПАЗМСПАЗМспазмХЛОП.

ХлопСПАЗМ.

Спазм.

ХЛОПХЛОПХЛОПХЛОПХЛОПХЛОП.

Небольшой приступ тика. Беспокоиться не о чем.

Ань выключает камеру. Сейчас он отредактирует видео и загрузит его под анонимным аккаунтом на Ютьюб. Разошлет по почте во все новостные агентства, во все правительства и органы власти, тысячам независимых журналистов и «законодателей мод» в Интернете. Взломает счетчик Ютьюб, чтобы накрутить своему ролику сразу миллионы просмотров. В комментариях даже укажет последнее известное месторасположение каждого Игрока – над этим сейчас работают его веб-роботы, агрегаторы и фильтры. А когда он закончит, видео начнет жить своей жизнью. Каждый житель Земли посмотрит его хотя бы один раз. И неважно, поверят ему или нет. Все, что нужно, – чтобы ему поверили хотя бы несколько человек. Все, что нужно, – заставить военных, тайную полицию, секретные службы всех мировых правительств увидеть лица Игроков. Запомнить их месторасположение. Внушить им, что они могут остановить Аваддон. Все, что нужно, – небольшая помощь ему, Аню Лю. Помощь от ничего не ведающих, глупых людишек, которые все равно скоро умрут.

Мужчины. Женщины. Дети.

Все.

Пока видео загружается с камеры на компьютер, Ань замечает, что секундная стрелка на часах Тиёко не движется. Он стучит по циферблату. Нажимает кнопку на боку. Держит ее десять секунд. Снова стучит по циферблату. Стрелка начинает двигаться.

Тик-тик-тик.

Он расстегивает ремешок, чтобы продуть механизм.

Занимаясь этим, краем глаза замечает нечто необычное. Что-то привлекает его внимание. Ань не уверен, что действительно это видел – крошечное цифровое изображение на гладком циферблате.

Какую награду ты мне оставила, Тиёко?

Ань достает «зеркалку». Делает снимок. Переносит его на компьютер. Открывает «Фотошоп».

Вот оно.

Тоненькая, еле заметная сетка. Крохотные одинаковые квадратики, равномерно распределенные по кристаллу.

Может, их проявил поляризационный фильтр?

Ань отвинчивает фильтр, делает еще один снимок.

Никакой сетки.

Следующие 2,3 часа он тратит на макрос для «Фотошопа», который будет создавать и обрабатывать тысячи поляризованных снимков в секунду. Каждый снимок программа наложит на исходное фото и, если будут результаты, сообщит о них.

Получилось. Через 17 минут и 31 секунду работы макроса снимок № 3 114 867 попадает в цель.

Ань переносит его на ацетатную пленку и растягивает над линзами камеры. Ставит фотоаппарат на треногу, направляет на часы, лежащие на столе. Подключает его напрямую к компьютеру.

Щелк.

Щелк-щелк.

Три секунды.

Щелк-щелк.

Перерыв.

Шкала внизу снимка. Крошечные буквы: D см = 300 м.

Наверху – координаты: −15.51995, −70.14783.

Ань вбивает цифры в Google Maps. Место, на которое указывают координаты, закрашено черным, но располагается оно к юго-западу от Хульяки, Перу.

Яго Тлалок?

Он нажимает кнопку в 10 часов.

Экранчик очищается. Щелк.

Щелк-щелк.

Три секунды.

Щелк-щелк.

А вот этот движется. И движется быстро, судя по всему. Ань заносит в компьютер новые координаты. Игрок летит на юго-запад, из Европы в Южную Америку. Кто-то направляется к ольмеку? Кто же это? У кого-нибудь из них есть Ключ Земли? А Ключ Неба? Неужто Игра зашла слишком далеко, и у Аня просто не остается времени осуществить свои планы?

Да нет. Кеплеры бы уже объявили, если бы кто-то из Игроков нашел Ключ Неба.

Он снова нажимает кнопку. Стало быть, Тиёко отследила только двоих.

Двоих из семерых оставшихся.

Какой подарок. Бесценный, изысканный дар.

– Даже в смерти, любовь моя. – Ань гладит ожерелье.

Видео скоро будет обработано. Он отметит Игроков – для всего мира. Сообщит всем их местоположение. – Даже в смерти…

Из квартиры, устроенной на бывшем складе, Хиляль вышел 37 часов назад. Прощаясь, Стелла предупредила, что сегодня он должен получить сообщение – сообщение, которое поможет ему подобраться к Вэйланду Виктори.

Хиляль просыпается рано. Молится дяде Моисею, отцам Иисусу Христу и Мухаммеду, дедушке Будде. Размышляет о божественной искре, которой обладает каждый человек – и о которой многие забыли, словно о рудиментарном органе.

Просит дать ему силы и не оставить мудростью. Хиляль не молит о спасении или освобождении. Что бы ни случилось, он уже спасен. Его грехи уже искуплены. Рай – здесь, внутри каждого из нас. Не там, где обитают Создатели.

Когда Хиляль чувствует себя готовым, он открывает потайное отделение в своем чемодане. В нем нагрудник Аарона.

12 деревянных пластин, 12 драгоценных камней: Одем, Питдах, Барекет, Нофек, Сапир, Яхалом, Лешем, Шебо, Ахламах, Таршиш, Шохам, Яшпех. Такая же часть древних доспехов защитила учителя Эбена от убийственного воздействия Ковчега в Кодеш ха-Кодашим.

Хиляль надевает нагрудник. Подгоняет ремни так туго, что деревянные пластины врезаются в кожу.

Он надеется, что нагрудник защитит и его тоже.

Аксумит вешает на пояс оба мачете. Натягивает сверху широкие хлопковые брюки, пряча оружие от любопытных глаз. Сует ноги в изношенные кожаные сандалии. Накидывает свободную белую рубашку, прикрывающую нагрудник Аарона. Завязывает на шее ожерелье, которое было на нем в день Вызова. Даже после всего, что случилось, он, Хиляль ибн Иса ас-Сальт, все еще верит в удачу.

Сегодня она ему понадобится.

Юноша выкладывает на кровать устройство Создателей.

Кидает рядом смартфон и пять пачек новеньких 100-долларовых купюр; в каждой пачке – по 10 000 долларов.

Все это перекочевывает в сумку из черной кожи.

Последними Хиляль достает трости – посох Аарона, посох Моисея. Активирует их, поглаживая рукоятки в виде змеиных голов. Коричневое дерево оживает, покрывается сеточкой чешуи. Извиваясь, змеи заползают на руки аксумиту, сворачиваются кольцами вокруг предплечий. Он смотрит в черные глаза кобр, усыпанные золотыми искорками. Змеи раздувают капюшоны. Обнажают зубы. Шипят друг на друга. Хиляль бормочет что-то успокаивающее. Легонько дует на них. Целует их короны. Разговаривает с ними. – Сегодня – день, когда вы исполните свое предназначение, – слетают с его губ слова. – Сегодня – день, когда вы уничтожите существо, проклявшее вас много эпох назад. Сегодня – день, когда вы вернете людям то, что некогда отнял у них Эа. У одной из кобр кожа темнее, чем у другой. Змея Аарона. Она бросается вперед и через мгновение уже скользит по плечам Хиляля.

– Сегодня – день, когда будет восстановлена невинность людей.

Команда «невидимок»-цэрэушников вместе с Эшлинг приземлилась в Японии два дня назад. Все пятеро вселились в огромный сдвоенный люкс. Окна шикарного номера в японском стиле смотрят на Токийский залив. Убежище китайца – всего в нескольких километрах к западу.

Маррс торчит за компьютером. Посасывает местный японский леденец очень причудливой формы – в виде бензопилы. Джордан сидит рядом. Оба негромко разговаривают. На полу раскиданы подушки. На них развалилась Макклоски – изучает гигантскую карту северных островов токийского порта. Наполовину опустошенное деревянное блюдо с суши и соевым соусом прижимает один из углов огромного полотна. Эшлинг разглядывает Токио в панорамное, от пола до потолка окно. Дед молча стоит за плечом девушки. Воет и свистит ветер, прилетевший сюда по каналу Урага с Сагамского залива. Под его порывами оконное стекло слегка дрожит. Токийский залив – зеркало темной воды, усеянное кораблями всевозможных размеров. На островах вокруг не пропадает даром ни единый кусочек земли: дома, поля для гольфа, гостиницы, пристани, верфи… Чуть дальше к юго-востоку – ослепительно белый комплекс, похожий на обиталище какого-нибудь суперзлодея из фильмов про Бонда. На запад, до самого горизонта, тянется Токио – бесконечный, мерцающий миллиардами огней. Самый большой из всех городов, какие Эшлинг когда-либо видела.

– Вот это да, – восхищенно говорит она по-кельтски.

– Я был тут дважды. Оба раза улетал совершенно очарованный. Они с дедом до сих пор так и не улучили минутки, чтобы поговорить с глазу на глаз. Обсудить, стоит ли в самом деле пользоваться помощью Джордана и его людей. Каждую секунду рядом кто-то был. Их не оставляли одних ни на мгновение. Но тут, в огромной комнате, под вой беснующегося ветра, можно было хотя бы попытаться.

– Как ты думаешь, что они от нас скрывают? – спрашивает Эшлинг. Гортанный кельтский язык в ее устах певуч и мелодичен.

– То, что хотели убить тебя – и остальных Игроков. Но потом решили, что лучше будет объединиться с тобой, – просто отвечает дед.

Она кивает.

– Я тоже так подумала.

– Но сейчас, сдается мне, они всерьез настроены тебе помогать. Трудно не верить людям, которые испуганы до полусмерти.

– Тут ты прав.

Они наблюдают, как движутся по заливу крошечные корабли. – Эшлинг… – медленно начинает дедушка. Ему не нужно даже заканчивать предложение – девушка и так знает, о чем он хочет спросить.

– Я уже сказала почему. Там, в Порт-Джервисе, я не лгала.

– Знаю. Но все равно не могу с этим смириться.

– Придется, дедушка. Я – Игрок. Вызов пришел мне. Ты же знаешь: как только Игра начинается, никто уже не имеет права отказаться. Никакие замены невозможны. Поэтому ты и торчишь здесь со мной. Вот как я Играю. Останови Игру, если возможно, а если нет – стань победителем.

Дед молчит.

– Прости, что втравила тебя во все это, дед. Но я пойду до конца.

Девушка глубоко вздыхает.

– Мы должны это сделать из уважения к отцу. Должны почтить память твоего сына. И быть уверенными в том, что его смерть не была напрасной. – Эшлинг делает паузу. Убеждается, что дед ее слушает. – Я знаю: тебе велели его убить, – и уважаю тебя за то, что ты выполнил приказ. Не потому, что согласна! Нет. Потому, что только так все и должно было сработать. Это наше предназначение, наш путь – следовать приказам. Но сейчас, когда Игра уже запущена и все началось… когда все перестало быть картинкой в воображении или легендой в старой книге, а обернулось реальностью, когда вся наша планета оказалась под ударом, – мы должны это сделать. Просто должны. Если ты хочешь, чтобы смерть Деклана означала что-то правильное, чтобы она что-то значила, – придется поступить именно так.

Говоря, она не сводит глаз с дедушки. У деда дергается челюсть.

Глаза наполняются слезами.

Эшлинг кладет руку ему на предплечье.

– Я люблю тебя, дедушка. И прощаю тебя. Прости же и ты себя.

Это самое лучшее, чем ты сейчас можешь мне помочь. Он не сводит взгляда с окна. Тянется, берет ее ладонь в свою руку. Крепко сжимает.

– Ты со мной? – почти шепотом спрашивает девушка.

– Разве у меня есть выбор?

Ответ известен им обоим. Даже говорить ничего не нужно.

– Я всегда буду с тобой, мой Игрок.

– Вот и славно.

Эшлинг опускает руку. Нащупывает его ладонь. Так они и стоят, плечо к плечу. Смотрят на Токио. Мерно бегущие волны залива очаровывают, гипнотизируют. Появись сейчас из моря Годзилла, рявкни на крутящиеся кругом вертолеты – девушка бы ничуть не удивилась.

Но сейчас еще не время для Армагеддона. Пока еще не время. – Хорошие новости, – возвещает Джордан, безжалостно разрушая идиллию. – КФЭ вышли на связь. Они следят за Лю и готовы ударить по твоей команде, Копп. Эшлинг в последний раз пожимает дедушкину руку и оборачивается к Джордану.

– Отлично. Покажи мне то, что видят они.

С этой командой ее познакомили практически сразу после того, как Джордан связался с Вайфай. Шестеро мужчин, одна женщина. Четверо – бывшие «морские котики»; один – член отряда «Дельта», тоже бывший; двое – наемные убийцы ЦРУ. Кодовые имена – Утка, Вайфай, Зилот, Склеп, Чеснок, Хаммер и Горизонт.

Эшлинг с дедушкой подходят к Джордану и Маррсу. Макклоски по-прежнему не отрывается от карты.

Маррс орудует джойстиком – настраивает камеры КФЭ.

Наклоняет его влево и вниз. Нажимает красную кнопку.

Изображение на ноутбуке увеличивается, приближается. – Вот он, наш Ань Лю. Во всем своем великолепии, – невнятно бормочет Маррс. С леденцом он расставаться явно не желает. Ань спит на раскладушке у стены. Из-под простыни видна только тощая костлявая спина.

– Это точно он? – спрашивает дед. – Парень словно из концлагеря удрал.

Японец поворачивается. Теперь все видят его лицо. Слезытатуировки.

– Это он, – подтверждает Эшлинг.

– Если верить Вайфай, наш герой чрезвычайно утомился, – продолжает Маррс. – Взламывал Гугл, Твиттер, Фейсбук, Анонимос, Дропбокс, Инстаграм, АНБ, Разведывательное управление, ЦРУ, Национальное агентство географической разведки, НАСА, русское ФСБ, разведку МИ-6, израильское Подразделение 8200, министерство государственной безопасности Китая и дьявол его знает, что еще.

– Вы уже подключились к его системе? – Эшлинг становится интересно.

– Нет. Там все завязано на визуализацию. Чтобы попасть в его систему, придется заглянуть в гости и поработать с клавиатурой.

– Поэтому мы ждем, когда он уйдет, – добавляет Джордан. – Сдается мне, он уйдет, только если решит не возвращаться, – встревает Эшлинг. – Так что надо как-то выкурить его оттуда.

– Согласна, – доносится с пола голос Макклоски.

– Старина Макклоски, как всегда, бежит впереди паровоза, – ехидничает Джордан.

Макклоски вскакивает, потягивается.

– Бах! Один выстрел – и пока-пока!

– Я бы и сама с удовольствием… – начинает Эшлинг. – Даже не знаю, – перебивает Маррс. – Надо бы сначала всетаки забраться в его компы. Вайфай считает, есть шанс раздобыть инфу.

– А можно с ней поговорить? – интересуется дедушка.

Джордан мотает головой.

– Нет. По протоколу на задании им запрещено общаться с кем бы то ни было. Я сам могу разговаривать с ней только по передатчику.

Эшлинг прислушивается.

– Уверены, что они смогут попасть внутрь так, что Лю не узнает? – наконец спрашивает она.

Ей отвечает Макклоски:

– КФЭ даже в задницу котенку заберутся так, что тот и не заметит.

– Я смотрю, у тебя богатое воображение, Макклоски, – отзывается девушка.

Дед не обращает на их перепалку никакого внимания. – Можно вырубить его. Залезть в комп, глянуть, насколько он продвинулся. Если далеко – убьем. Если не очень – пусть Играет дальше.

Макклоски решительно мотает головой.

– Мы уже черт знает сколько раз экспериментировали с сыворотками. Какими бы супер-пупер-мегакрутыми они ни были, объект после воздействия все равно понимает, что с ним что-то сделали. Помните того мальчишку в Бахрейне?

Джордан закатывает глаза.

– Фаруха аль-Нани?

– Мистера Неуклюжесть? Конечно, помним, – отвечает Маррс. – Полгода не мог ровно ходить после нашего коктейля.

Эшлинг цокает языком.

– Я согласна. «Вырубить» – не очень-то подходящий способ.

Слишком рискованно. Кроме того, мне очень хочется увидеть КФЭ в действии. Я так понимаю, они – что-то вроде моего личного тайного отряда. Охранники и убийцы. Так ведь, Джордан?

– Ты, черт возьми, совершенно права.

– Тогда… ночью? Смогут они забраться туда ночью?

– Да хоть через две минуты, если пожелаешь, – чуть развязно откликается Джордан.

Эшлинг мотает головой.

– Думаю, нам всем надо их прикрыть. Я займу снайперскую позицию – вон там, на западе, вертолетная площадка на крыше. А вы, ребята, разделитесь и перекройте подъезды к острову с севера и юга – мало ли, вдруг что-то пойдет не так. Держите КФЭ на связи все время. Поглядим, на что способны ваши – то есть наши – крутые ребята.

Кровь от крови моей и кость от кости…

Я сотворю человека, и пусть он…

Я сотворю человека, и да заселит он землю…

Чтобы служил богам верой и правдой, чтобы святыни для них возводил.

Но изменю я господни пути. Проложу им другие тропы. Станут боги угнетать друг друга, обернутся ко злу… И так ответил им Эа, слово молвил свое:

…то… богов, что я изменил

…один…

…погибнет, а людей я… …и боги…

…а они…

Сообщение от Стеллы приходит точно в срок. Его приносит молодой швейцар – и тут же исчезает в дальнем конце коридора. Аксумит открывает конверт. Один-единственный листок.

«Скажи портье с желтым цветком: „Наш общий друг – Рима Суботик“».

Загадочно и в то же время просто. Хилялю это нравится.

Он берет трости, сжигает письмо и выходит из «Цезарь Палас».

Идет к «Виктори».

На улицах не так пустынно, как в первую его ночь в городе. Шагая по Стрипу, Хиляль то и дело натыкается на самодельные лавчонки – уличные торговцы, средней руки дельцы или просто сумасшедшие построили их прямо на тротуаре. Юноша читает вывески: «ГОТОВ ли ты?», «Проверь, есть ли у тебя вода» и даже «СОБАКА и РУЖЬЕ – лучшие твои друзья». А одна табличка проста и незатейлива: «Как убивать».

Аксумита останавливает незнакомый мужчина. Заговаривает с ним:

– Уверуйте в бога нашего Иисуса Христа! Ибо Судный день близок. Ибо скоро наступит время, когда небо станет черным, а реки потекут красные от крови. Ибо не дано никому знать будущего…

Хиляль восхищается мужеством проповедника, но отмахивается от него и быстро идет дальше. Через 15 минут он добирается до места. Останавливается посреди улицы. Отель «Виктори»[4] – роскошное 75-этажное здание в виде зеркального конуса, в котором отражаются горизонт, и горы, и облака, и солнце. На южной части здания, закрывая бо́льшую часть нижних этажей, красуется выложенное вертикально слово Vyctory.

Хиляль проходит мимо длинного ряда бронированных машин, явно принадлежащих какой-то частной охранной компании. Заходит в изысканно украшенный вестибюль. Шикарные алые ковры. Теплый свет. Хрустальные люстры всевозможных цветов и форм. Народа здесь явно больше, чем в «Цезаре», но не сильно.

Хиляль вытаскивает из сумки «планшет», поднимает над головой. Там, почти точно над макушкой, сияет на экране кадуцей, обозначающий Вэйланда Виктори. Подтверждает, что тот здесь.

Юноша изучает портье за стойкой. Никто не носит желтых цветов. Строго говоря, вообще никаких цветов в вестибюле нет. Ни одного. Если Рима Суботик – ключ ко встрече с Эа, значит, нужно спросить о ней какого-нибудь другого портье. Хиляль подходит к стойке. Выбор его падает на пожилую, далеко за 40, женщину с азиатской внешностью. Длинные волосы стянуты на затылке в тугой пучок. Яркие губы, темные глаза.

На бейджике имя: Синди.

– Добрый день, Синди.

Она на что-то сосредоточенно уставилась. Из-за столешницы он не видит, куда именно, – в планшет? телефон? – но его женщина явно не замечает.

– Черт во… Ой! – Она прижимает пальцы ко рту, резко выдыхает.

– Прошу прощения за неподобающую внешность.

– Да нет, что вы… Я просто… не ожидала… – Даже не берите в голову. – Юноша машет рукой.

– Вы въезжаете?

– Нет. Но здесь есть кое-кто, с кем бы я хотел увидеться.

Синди что-то печатает на клавиатуре.

– Замечательно. Номер комнаты?

– Понятия не имею. Ее зовут Рима Суботик. Это мой друг.

Синди нервно оглядывается по сторонам.

– Хотите увидеться с мисс Суботик? – шепчет она.

– Да, – спокойно отвечает Хиляль. Видимо, не так уж часто незнакомцы спрашивают Риму Суботик. А уж Вэйланда Виктори и подавно.

Синди выпрямляется.

– Мне жаль, но это невозможно.

– Нет, Синди, это возможно. Когда она узнает, что я здесь, все сразу станет абсолютно возможным.

Женщина отрицательно встряхивает головой. Снова что-то печатает на клавиатуре. Краем глаза Хиляль замечает какое-то движение.

Охранник.

– И, тем не менее, в данный момент мисс Суботик здесь нет.

Лжец из нее никудышный.

Голос Хиляля низок, мрачен и не предвещает ничего хорошего. – Я знаю, что это неправда. Могу заверить, что она непременно захочет меня видеть. И предполагаю, что ее босс – ваш босс – не обрадуется тому, что вы пытались от меня избавиться.

Синди поднимает глаза. Она явно испугана.

Охранник приближается.

– Мое имя – Хиляль ибн Иса ас-Сальт. Я аксумит. Наш общий друг попросил меня увидеться с мисс Суботик. Сказать ей кое-что. Понимаете?

Женщина медленно кивает. Поднимает руку.

Охранник замирает.

Синди звонит по телефону – тот стоит далеко, так что Хиляль ничего не слышит. Вешает трубку.

– Подождите здесь, мистер ас-Сальт.

– Благодарю, Синди.

Три минуты спустя в вестибюле появляются двое очень внушительных охранников. Ни слова не говоря, ведут Хиляля в лифтовый холл за ресепшн – и дальше, к частному лифту в самом конце зала. Отпирают его старинным медным ключом.

На серебристой панели – две кнопки. ВВЕРХ и ВНИЗ. Тот охранник, что покрупнее – Хиляль прикинул, что рост у него 202 сантиметра, а вес – 127 килограммов, – нажимает ВВЕРХ. Второй жестом дает понять, чтобы аксумит поднял руки – его обыщут.

Хиляль подчиняется.

Лифт быстро едет вверх.

Охранник проверяет сумку и, не обращая внимания на пачки наличных, вынимает оттуда устройство Создателей, – А вы вообще говорить умеете?

Охранник мотает головой, открывает рот.

Языка нет. Отрезан.

Хиляль кивает.

– Вы нефинеи мистера Виктори. Я ведь не ошибся? Ничуть не удивившись, охранник кивает. Крутит в руках устройство.

– Я здесь, чтобы показать эту штуку мистеру Виктори. Она абсолютно безопасна. Держите у себя, если хотите, но тогда передайте «планшет» ему, как только я скажу. С невозмутимым лицом охранник кладет устройство себе в карман.

Лифт резко тормозит. Открывает двери. Хиляль выходит в ослепительно белый холл. Единственная мебель здесь – стол у дальней стены. На столешнице – ваза с охапкой желтых лилий. На стене за цветами – фотография далекого космоса. Хиляль узнает в ней один из знаменитых снимков, сделанных телескопом «Хаббл». Охранник обыскивает Хиляля, начиная с его ног. Вынимает мачете, передает напарнику, потом переходит к груди и нащупывает под рубашкой аксумита что-то странное. Глаза его выпучиваются от страха. Он хватает юношу за воротник и разрывает рубашку сверху донизу. Видит нагрудник Аарона.

– Это не то… – спешит предупредить Хиляль. – Что вы думаете, – обрывает его чей-то голос. Сразу не определишь – мужской ли, женский. – Он совершенно не опасен, Каним. Просто напоминание о прошлых временах. В двери слева появляется высокая женщина. Кожа – мертвеннобледная, словно ее никогда не касался солнечный свет. Черные, гладкие, прямые волосы еще больше подчеркивают ее белизну. Глаза огромные, больше, чем у обычных людей, словно она всю жизнь провела в подземелье, и организм таким образом приспособился к недостатку света. Стройная, изящная; возраст не определить – ей с равным успехом может быть и 25, и 50. Одета в приталенный светло-зеленый деловой костюм; талию охватывает тонкий красный ремешок. Серебристые туфли без каблука. Ни украшений, ничего.

Если бы Хиляль не знал, кто она, он мог бы подумать, что эта женщина – наполовину инопланетянка.

Юноша склоняется перед ней.

– Мисс Рима Суботик, полагаю?

– Да, аксумит. Пожалуйста, объясни, зачем пришел сюда. Хиляль понимает, что Риме приходится притворяться и делать вид, что все идет так, как должно. Иначе она себя выдаст.

Юноша решает подыграть ей.

– Мисс Суботик, разрешите мне представиться. Участник Последней Игры, член аксумской Линии. Желаю сделать подношение Пророку и Отцу нашему, главному блюстителю старого порядка, Илайе. Я принес ему нежданный дар. Женщина не выказывает никаких эмоций. Складывает руки у талии.

– Почему я должна верить тебе, аксумит?

Хиляль так и не поднимает головы. Разглядывает пол и серебристые туфли Римы.

– Это ваш выбор, сестра моя, верить мне или нет. Но я пришел сюда, потому что знаю: наш Пророк, также именуемый Эа, непременно пожелал бы участвовать в решении Великой Загадки.

– И как ты предлагаешь ему это сделать?

– Нефиней, прошу вас, покажите мисс Суботик то, что я принес.

Женщина протягивает руку. Каним передает ей устройство Создателей. Она крутит «планшет» в руках, пробегает пальцами по экрану. Ей устройство не желает ничего показывать.

– Что это?

– Это послание от давным-давно пропавших родичей нашего Наставника. Моя Линия открыла Ковчег Завета, некогда сотворенный Создателями. Это устройство лежало внутри. Глаза Римы удивленно распахиваются, но женщина не произносит ни слова.

Хорошая она актриса. Очень убедительно.

– Оно поможет Эа выйти на связь со своими братьями.

Поможет наблюдать за Игрой – и увидеть, чем все закончится.

Это просто. Давайте покажу.

Хиляль протягивает руку. Стоит только устройству коснуться его ладони, как экран тут же вспыхивает. Бесконечные звезды, безграничный космос. Аксумит протягивает «планшет» к одной из дверей, и изображение меняется. Кадуцей. – Это Эа, – объясняет юноша. Передвигает устройство на азимут 236° 34’ 56”, и экран заполняет пульсирующий оранжевый шар. – Это Ключ Неба.

Женщина недоверчиво улыбается. Забирает устройство.

«Планшет» немедленно гаснет.

– Стало быть, с его помощью ты нашел мастера Виктори? – Да. – Он не рискует упоминать Стеллу или то, что ее обозначает еще один кадуцей. Суботик тоже держит язык за зубами.

– Хорошо, аксумит. Считай, что слушателей ты себе нашел.

Но мы глаз с тебя не спустим, имей в виду.

– Даже не сомневаюсь.

Она небрежно кланяется.

– Можешь оставить это облачение колдуна, – показывает на нагрудник Аарона. Пальцы у нее неестественно длинные. – А вот трости придется отдать.

Слишком убедительно. Неужели она не знает, что посохи нужны мне, чтобы победить Эа?

– Мисс Суботик, взгляните на меня. Не так давно меня чуть не убила пара Игроков. Я не могу без тростей.

Она качает головой.

– Мне очень жаль, но трости можно использовать как оружие. А как нам с тобой обоим известно, твоя Линия намного превзошла остальных по искусству боя на палках. Не правда ли? – Правда. Хотя я предпочитаю мачете, которые у меня уже забрал вот этот человек. Пожалуйста. Если хотите, осмотрите их, – просит Хиляль. – Они совершенно безопасны. Рима Суботик коротко кивает другому нефинею. Тот забирает трости и исчезает на почти четыре минуты. Хилялю приходится привалиться к дверям лифта, чтобы не упасть; и он попеременно переносит вес с одной ноги на другую.

Нефиней возвращается. Протягивает женщине трости.

Кивает.

Рима задумчиво смотрит на них.

– Все чисто, аксумит.

– Так и есть.

Она проводит пальцами по искусной резьбе. Трогает открытые глаза.

– Змеиные головы? Любопытно.

– Разве не Змей соблазнил человека? – улыбается юноша.

Рима возвращает трости Хилялю.

– Ты прав, брат ас-Сальт. Так и было.

Женщина нажимает несколько замаскированных в стене кнопок. Чуть ниже разгорается огоньками панель – до сих пор ее тоже не было видно. Красный. Зеленый. Фиолетовый.

Синий. Белый. Дверь шипит, открываясь и отъезжая в сторону.

Взгляду открывается еще одна белая комната.

– Прошу, аксумит, следуйте за мной. Учитель Виктори ждет.

http://eg2.co/211

На часах 4:17.

Эшлинг лежит ничком на крыше двухэтажного здания одним кварталом восточнее убежища Аня. Девушка сжимает любимую винтовку Brügger & Thomet APR308, мечту любого снайпера; на ствол навинчен цилиндр глушителя. На Эшлинг черный непромокаемый комбинезон, защищающий от ледяного ветра, дующего от воды. С этого места свободно просматриваются все улицы к югу, востоку и северу.

Справа от девушки высокая стена, за которой при необходимости можно укрыться. А перепрыгнуть ее не составит Эшлинг никакого труда. Слева – открытое пространство вертолетной площадки. За спиной, в 75 футах, – край крыши. Здание в этом месте стоит прямо в воде.

Перед левым глазом Эшлинг – гарнитура «Гугл Гласс». Гриффин Маррс немного с ней повозился, так что теперь это всего лишь стеклышко, похожее на линзу очков, закрепленное на стержне.

Девушка быстро просматривает видео на крошечном экранчике. Склеп находится напротив, в 716 футах от нее, нацеленный на 85° 42’ 39’’, закрывая восточную часть убежища китайца. В руках у парня тоже снайперская винтовка, бесшумная M91A2. Чеснок с Хаммером притаились на крыше склада. Спящий Ань сразу под двумя прицелами. Если понадобится, они спустятся внутрь за пару секунд. Утка, эксперт по взрывчатке и главный связист команды, прикрывает дверь со стороны залива. Зилот торчит в переулке, караулит черный ход. Горизонт – на подхвате у Вайфай.

Та, вся в черном, уже висит на тросе посреди комнаты. Эшлинг переключается. Видит Маррса в окружении пары десятков компов. Все это богатство спрятано в минивэне, припаркованном в нескольких кварталах к северу. Джордан – там же, рядом с Маррсом. Переключение. Еще один минивэн, теперь уже на юге. Дедушка – на пассажирском сиденье.

В руках у него – карабин М4. Макклоски – за рулем.

В наушниках раздается голос Джордана:

– Всем сверить часы. Девятнадцать часов семнадцать минут тридцать пять секунд по Гринвичу.

Эшлинг смотрит на часы. 19:17:35. Тикают секунды.

– Один сигнал от каждого – подтверждение.

Девушка нажимает кнопку на гарнитуре. Ее отзыв – фа-диез. В ответ в ухе звонко и четко звучит мелодия – отзывы остальных.

– Принято. Отсчет пошел, все готовы. Идем к Шань. Повторяю: идем к Шань.

Как он посмел так с ней поступить?

Как?

Она его убьет. Она его убьет. Она, блин, его убьет. С тех пор как эта перуанская сука притащила ее сюда, прошло уже 25 часов. Из них Сара спала всего три – остальное время сидела на полу, скрестив ноги, и сверлила взглядом дверь. Надеялась, что кто-нибудь из Тлалоков все-таки появится.

Надеялась, что появится он. Ольмек. Игрок. Друг.

Возлюбленный. Напарник.

Предатель.

Она его, черт возьми, убьет.

Он не появляется.

Сара сидит. Мерит шагами комнату. Кричит – около двери, около окна, людям в саду. Но они-то ли не обращают на нее внимания, то ли просто не видят и не слышат.

Она пытается сохранять спокойствие. Пробует отыскать объяснение тому, что случилось. Лежит на кровати и пытается спать – короткими 10-минутными урывками. Ей не хочется пропустить тот момент, когда в комнату кто-то зайдет. Девушка точно знает, что сюда кто-то заходит, – потому что, когда просыпается, видит на столе свежую еду.

К которой она не прикасается.

Когда Сара чувствует, что уже еле держится на ногах, она повторяет, как мантру: «Он делает это не просто так.

Он хочет, чтобы я была здесь. Он не предавал меня.

Он любит меня».

То же самое она твердит себе и в редкие минуты спокойствия.

А потом вспоминает, что Ключ Земли – у ольмека. Что он забрал артефакт, пока она спала. Пока была совершенно беззащитна и беспомощна.

Ну уж нет.

Сара снова закипает. Снова в ярости мечется по комнате.

Как тигр в клетке.

Она его ненавидит.

Ненавидит его.

Ненавидит.

И убьет, как только увидит.

Уроет чертова ублюдка.

Яго, в отличие от Сары, по комнате не мечется. Это та самая комната, где он в семь лет сломал ногу, спрыгнув с кровати. Где в девять лет, затачивая нож, полоснул им себе по ладони. Где в первый раз поцеловался – с троюродной сестренкой Хуэллой; ему тогда было 12, ей – 14.

Он не проклинает здешние стены. Не отказывается от удобств. Не рисует в воображении сцены убийства первого же появившегося в дверях человека. Не представляет мысленно, кто это будет. Не отказывается спать и есть. Не выказывает ни беспокойства, ни страха.

У него нет на это права. Если попытаться сопротивляться, в опасности окажется не он, а она.

Сара.

Девушка, которую он любит и обещал любить.

Девушка, которую он предал. Пусть и не по-настоящему. Мысли о Саре не оставляют его с тех самых пор, как мать с отцом заперли девушку в комнате – против его воли.

Яго думает, когда можно будет устроить ей побег. Потому что он должен это сделать. Должен ее вытащить. Даже если это нарушит договор, заключенный им с кровью предков. С Линией ольмеков. Они с Сарой теперь вместе. Они – команда.

А она – Игрок.

Как и он сам.

А значит, Саре необходимо Играть.

Яго сердится на родителей. Сильно злится, но не показывает гнева. Если он станет демонстрировать неудовольствие, Сару убьют. Яго, конечно, сопротивлялся их решению – иначе это тоже показалось бы отцу с матерью подозрительным и также могло бы закончиться ее смертью. Но пришлось притвориться, что он все-таки согласен с тем, что Сару надо посадить под замок. Родители вроде бы ничего не заподозрили.

То ли поверили его лжи, то ли просто закрыли на нее глаза.

Впрочем, это практически одно и то же.

Но глубоко в душе Яго точно знает: он не будет Играть без нее. Потому что дал обещание. Если не случится ничего непредвиденного, без Сары Алопай он не покинет Исла Транкильо.

Ни за что.

Хотя сначала надо встретиться со старейшиной.

С Аукапомой Уайной.

Сейчас.

Стук в дверь.

– Заходи.

В комнату просовывается голова Ренцо.

– Она ждет тебя.

Яго поднимается. Проводит ладонями по бедрам. Проходит через комнату, берет из чаши красного дерева Ключ Земли – такой крошечный, совсем неприметный, невзрачный. Сжимает его в кулаке. Идет вместе с Ренцо во внутренний двор, стараясь даже не смотреть в сторону окна комнаты, в которой держат Сару. Гитарреро ждет их у фонтана. Курит сигариллы.

Спрашивает сына, готов ли тот.

– Конечно, – отвечает Яго.

Выйдя из внутреннего дворика, они поворачивают в гостевое крыло огромного дома. Идут к комнате Аукапомы Уайны. Пятью дверями дальше, в самом конце коридора, – комната Сары Алопай.

Яго кажется, что он чувствует запах ее злости.

Они подходят к нужной двери. Гитарреро затягивается, выдыхает легкий коричневый дым.

– Она просила, чтобы ты пришел один, Яго.

Просто отлично.

– Ладно, – отзывается он. Кладет руку на дверную ручку. – Пап, раз уж мне приходится… приходится оставить Сару в Перу, ты… ты за ней присмотришь?

– Обязательно.

– Поклянись.

– Клянусь.

Яго, ходячий детектор лжи, прекрасно слышит фальшь в голосе Гитарреро. Родной отец ему врет.

Опять.

– Спасибо, – благодарит Яго совершенно искренне.

Ему нужно было понять намерения отца – и теперь он все знает.

Юноша толкает дверь и исчезает в комнате.

Здесь царит полумрак, но лампы и торшеры делают его уютным и приятным. Из маленького радиоприемника доносится негромкий звон – играет какая-то классическая музыка. Аукапома ждет, сидя за круглым столом. Это сгорбившаяся, хрупкая женщина – кажется, в ее теле не осталось уже ни единой мышцы, сплошные кости. Кожа сухая, сморщенная как изюм. Аукапома одета в голубое шелковое платье, на ногах у нее – мягкие шлепанцы.

Тонкие запястья почти не видны под серебряными браслетами. Она смотрит прямо на Яго – и сквозь него. Говорит мягким голосом на старом наречии ольмеков:

– Проходи, дитя мое. Садись.

Он подчиняется.

– Благодарю, что совершили ради нас такое путешествие, Аукапома Уайна.

Она машет рукой у себя перед лицом.

– Ничего страшного, дитя. Мы же именно этого и ждали, не так ли?

– Да.

– Если ты не догадываешься, я очень стара. Так что давай перейдем к делу. Ммм?

Яго не может не восхищаться ее прямотой.

– Согласен. Хотите взглянуть?

Женщина поворачивает руки тыльной стороной вниз, раскрывает ладони.

– Жду не дождусь.

– Вот он.

Яго опускает Ключ Земли на ее испещренную морщинами кожу. – Ахххх, – выдыхает Аукапома Уайна – Такой легкий… и такой весомый.

Ольмек молчит.

– Люди с Неба – искусные мастера. Их искусство не знает границ. Вернее, не знало! – исправляется она и смеется своей неуклюжей шутке. У нее мелкий, какой-то птичий смех.

– Они ведь и нас создали, не так ли?

Аукапома Уайна сжимает кулак, пряча в нем Ключ Земли.

Тычет указательным пальцем в Яго.

– Действительно, так и было. Создали людей и весьма удачно управляли ими из поколения в поколение. В том числе и нами, ольмеками. Особенно нами.

– Аукапома Уайна, вы храните мудрость правителя Пачакутека. Вы гораздо лучше, чем любой из живущих на планете, знаете древнюю историю и Древнюю Истину. Поведайте мне о них.

Что вам известно об Игре?

– Я правда многое знаю о древней истории, Яго. Очень многое. Словно знания мне на ухо нашептали сами Создатели. Я знаю, где в старину добывалось золото. Знаю о генетических экспериментах, проводившихся над людьми. Знаю о планах строительства пирамид. Знаю, как Создатели собирали по всей нашей планете энергию, чтобы использовать ее в своих целях. Знаю тайну последнего ледникового периода, который закончился Великим Потопом. Знаю о древних летательных аппаратах. Знаю о доисторических связях между континентами и империями – между Китаем и Южной Америкой, между Индией и Африкой. Знаю о теории познания и о том, как людей порабощали с помощью веры. Знаю все мыслимые и немыслимые способы убийства. Знаю множество других языков, ныне мертвых и забытых. Можно сказать, что я – то самое недостающее антропологическое звено.

Она делает паузу.

Если Яго все правильно понял, то впору было радоваться, что она не собирается рассказывать обо всем этом по порядку. – А сейчас, когда я увидела Ключ Земли, я точно знаю, что с ним следует делать.

Ну наконец-то.

Говоря, Аукапома не сводит взгляда с маленького черного шарика.

– Ключ Земли – родом из огромных затопленных карьеров одного древнего поселения. Оно старше любого из наших городов. Отыскали это поселение в развалинах последнего античного города ольмеков. Мы его знаем как Тиауанако, хотя раньше он назывался по-другому. Расположен Тиауанако к юговостоку от великого высокого озера, в водах которого укрыта Свинцовая Скала. Там, в Тиауанако, ты и найдешь Врата Солнца. Я в мельчайших подробностях знаю, как они выглядят, сверху донизу. Возьми Ключ Земли и вложи в южный угол арочного свода, точно на расстоянии в два лука – сто двадцать один и две десятых сантиметра – от земли. Тогда и только тогда увидит Игрок, где находится Ключ Неба.

Яго выдыхает.

– Тиауанако.

– Да, мой Игрок.

– Территория гребаных Сьело… Простите за грубость, Аукапома Уайна.

Пожилая женщина снова негромко смеется.

– Прощаю. Может, я и стара, но ничто человеческое мне не чуждо. Да и вряд ли я услышу от тебя что-то новое. – А о третьем, последнем Ключе – Ключе Солнца – вы что-нибудь знаете?

– Нет. Ничего.

Аукапома Уайна усмехается, однако смех переходит в кашель. Наконец справившись с приступом, она протягивает руку, возвращает Яго Ключ Земли. Из-за кашля у женщины слезятся глаза.

Яго встает и вежливо наклоняет голову, всем видом выражая почтение.

– Благодарю вас, Аукапома Уайна. Прошу вас и дальше охранять древнее знание нашего народа. Возможно, мне еще не раз потребуется ваша помощь. Теперь же, если все в порядке, я должен идти. Мне нужно вернуться к Игре.

Он поворачивается и успевает сделать три шага.

– Стой! – шипит Аукапома Уайна.

Юноша застывает на месте. Голос женщины неуловимо изменился – напрягся, словно что-то попало ей в горло, и она вот-вот раскашляется.

– Мне нужно поговорить с тобой о девушке, – ворчит Аукапома. Яго разворачивается – неохотно и гораздо медленнее, чем минутой назад. – С чего вдруг?

Она глотает воду из маленького стаканчика, украшенного золотыми листьями.

– Что она рассказала тебе о своей Линии?

– Практически ничего. У меня создалось впечатление, что кахокийцы не готовятся к Событию так, как мы. Они почему-то считают себя самыми «нормальными» из всех Линий. Я, конечно, могу ошибаться, но, по-моему, Сара не меньше любого другого Игрока способна на убийство. Просто ее Линии не хватает… не хватает того, что есть у нас и у остальных Линий.

Аукапома медленно кивает.

– И тому есть причины, мой Игрок.

Яго подходит ближе.

– Неужели?

– До того, как Последняя Игра началась, ты ничего не знал об этих Линиях, но мне известно о кахокийцах уже очень давно.

– А что с ними такое?

– Это первая и единственная из двенадцати Линий за всю историю человечества, которая выступила против Создателей.

Боролась с ними.

Яго падает обратно на стул.

– Шеалор Тлалок когда-то давно что-то такое упоминал.

Что-то о битве между человечеством и Небесными богами.

Стало быть, это правда?

– Да.

– И когда это случилось?

– В 1613-м году нашей эры. Создатели тогда добывали на Земле золото, но запасы его иссякали. А кахокийцы, которые когда-то заключили с ними сделку, оставались еще должны им тысячу молодых людей – юношей и девушек. Когда последний отряд Создателей перед отлетом с планеты потребовал плату, кахокийцы им отказали.

– Они что, не боялись гнева Создателей?

– Нет. К тому времени они уже поняли, что Создатели – вовсе не боги. Что они смертны. Что все их невероятные способности – следствие лишь развитой технологии, а не божественной силы. Кахокийцы оказались настолько высокомерны, что решили, будто смогут воспользоваться мощной технологией, которую Создатели им передали. Решили, будто с помощью этого энергетического оружия одержат победу над Создателями. Они не учли одного: того, что Создатели обладают другим, еще более мощным. Через три дня, увидев, что обе стороны понесли уже огромные потери, Люди с Неба просто стерли поле боя с лица Земли. Ударили прямо с орбиты, даже не позаботившись о жизнях собственных солдат. Из Создателей не выжил никто. Из кахокийцев – двое мужчин и небольшая группа женщин и детей.

– Стало быть, они заплатили за дерзость. Почти полное уничтожение…

– Они заплатили куда более высокую цену, чем уничтожение. За величайшее оскорбление, нанесенное их Линией, кахокийцев заставили забыть истинное имя своего рода.

А его можно перевести просто как «Люди».

– Dio, – потрясенно выдыхает Яго.

– Но и это еще не все. Создатели боятся, мой Игрок. Они боятся, что минет еще сто пятьдесят лет или около того – впрочем, для Создателей это ничто, – и мы… – Сравняемся с ними. Или даже перерастем.

– Да.

– Поэтому-то сейчас, я уверена, и началась Последняя Игра. Создатели не столько воплощают в жизнь пророчество, сколько сокращают население планеты. Чтобы остановить развитие человечества.

Повисает тишина.

– Ты должен убить ее, Яго, – жизнерадостно, словно ничего не случилось, приказывает Аукапома Уайна.

– Что?

– Союз с нею – полное безумие. Создатели никогда не дадут ее Линии победить в Игре. Они не допустят такого. И не дадут победить ее союзникам. А уж тем более – тому, кто ее любит.

– Я…

– Ты должен ее убить. Собственными руками. Должен показать Создателям, что готов на все, чтобы дойти до конца и выиграть.

– Но зачем? Вы же только что сказали, что Создатели смертны.

И намекнули, что не так уж они и сильны.

– Не больше, но и не меньше, чем мы сами. Это правда. Как правда и то, что мы все созданы по образу и подобию нашего творца. – Женщина берет руки Яго в свои ладони. На щеках откуда-то появляется румянец. Дрожат губы. – Но они способны внушать нам страх. Не стоит их недооценивать.

Мятеж кахокийцев стал наглядным уроком остальным Линиям.

Не стоит проверять, так ли это, Яго Тлалок.

– А что, если Игру можно остановить?

– Нельзя, – возражает Аукапома Уайна. Наклоняется еще ближе. Яго чувствует запах ее дыхания – неприятная, тяжелая смесь кофе, витаминов и несварения желудка. – Событие уже запущено. Теперь его ничто не остановит. Ты должен Играть. И ты – слышишь, ты сам! – должен убить кахокийку

http://eg2.co/212

Следом за Римой Суботик Хиляль идет по пустому коридору.

«Шкафы»-нефинеи топают позади.

Так вот к чему все это ведет! Не Играть так, как я думал, что должен играть. А сделать вот это.

Уничтожить Осквернителя.

Нервы натянуты, как стальные канаты. Хиляль думает о песке. О ветре. О сладких финиках. О холодной воде. Простые и понятные вещи – вот что приносит мир в его душу.

И успокаивает сердце.

С трудом.

– Еще один вопрос, аксумит, – бросает Суботик, не оборачиваясь.

– Да?

– Почему вы отреклись от вашей Линии и приехали, чтобы предстать перед Учителем Виктори?

– Нет, сестра, я ни в коей мере не отрекаюсь от своей Линии, – искренне отвечает Хиляль.

– Объяснитесь.

– Вскоре после Вызова я узнал, что Игроки могут спасти человечество и предотвратить Игру. Не дать ей начаться.

Суботик доходит до конца коридора, останавливается.

Ни дверей, ни окон, вообще никаких проемов здесь нет. Юноша чувствует, что нефинеи тоже замерли. Рима взглядом просит его продолжать.

– Все, что нам нужно было сделать, – просто перестать Играть. Если бы никто из нас не нашел Ключ Земли, Событие никогда бы не было запущено и Игра бы просто остановилась.

– Да. Создатель в своем обращении так и сказал.

– Именно. Я пытался донести это до остальных Игроков, но мои усилия пошли прахом из-за вспышки на Солнце, вся мощь которой, по милости Создателей, сосредоточилась на нашем убежище в Эфиопии. На меня одновременно напали двое Игроков, которые заключили между собой союз. Так я получил свои раны. Потом, меньше чем через тридцать шесть часов, Ключ Земли был найден. Событие запустилось. Долгие часы я беседовал со своим наставником, и мы в конце концов поняли, что Создатели просто вмешались в Игру… Хотя не должны вмешиваться.

– Нет. В Игру никто не вмешивался. Но все это по-прежнему не объясняет, почему ты здесь, почему передал себя в руки Мастера Эа.

– Было решено, что раз уж Создатели нарушили собственный завет, то у нас есть полное право отплатить им тем же – открыть Ковчег и посмотреть, какие силы он хранит.

Выполняя это задание, погибли двое нефинеев.

– Ковчег – могущественная вещь.

– Да. Внутри лежали две кобры, держащие друг друга за хвост. Хиляль сжимает змеиные головы – рукоятки тростей. Ладони становятся влажными. Он знает, что Эа наблюдает за ними, слушает разговор. Аксумит чувствует себя на краю лезвия, балансируя между правдой и ложью.

– Уроборос во плоти, – замечает Суботик.

– Да. Снедаемый злостью на Создателей, мой учитель взял этих змей и разбил им головы о край чаши Отца Моисея. Змеи умерли и тут же обратились в прах. Кроме них, в Ковчеге мы нашли только груду пыли, аппарат для производства манны, к которому даже не рискнули притронуться, и устройство, которое вы держите.

Женщина крутит «планшет» в руках.

– В руках моего учителя оно тоже не заработало, так же, как и в ваших. Но как только я – участник Последней Игры – притронулся к нему, экран тут же загорелся. Сообщения его оказались очень простыми и давали мне выбор: Играть дальше и искать Ключ Неба или искать Учителя Эа. А поскольку нам уже было известно, что Игра превращается в безумие – потому что Создатели могли повлиять на ее результат, хотя с незапамятных времен обещали этого не делать, – мы решили, что нуждаемся в помощи. Не больше и не меньше. Мы знаем, что Эа больше всего на свете ненавидит Создателей – своих братьев и сестер. Так что помощь самого могущественного существа на Земле будет бесценна. Есть ли союзник лучше, чем враг нашего врага? Поймите, мисс Суботик, остальные Игроки меня практически не интересуют. Даже те, кто повинен вот в этом. – Он обводит рукой вокруг лица. – Настоящий наш враг – Создатели. И сама Последняя Игра.

Рима медленно кивает.

– Убедительный довод, аксумит. И я, пожалуй, соглашусь с ним.

Следуй за мной.

Да, она отлично справляется с ролью. Хорошо скрывает свою истинную преданность.

Настолько хорошо, что порой у Хиляля мелькает мысль: может, Суботик – вовсе не агент никакой? И он сейчас очертя голову бросается в хитрую ловушку?

Он пытается выкинуть это из головы.

Ловушка это или нет, он вот-вот встретится с Эа лицом к лицу. Женщина поворачивается к стене и идет вперед. Хиляль с изумлением наблюдает, как она просто проходит сквозь стену, словно привидение. Он колеблется, но один из нефинеев подталкивает его в спину. Юноша делает шаг, другой – и, как Рима Суботик, проходит через стену.

Стена – вовсе не стена. Обычная голограмма.

Он стоит у входа в огромный зал. Мраморный пол. Потолок вздымается на высоту 13 метров над головой. Стены слева и справа расходятся в форме буквы V. Они покрыты серебряными листьями и украшены изображениями экзотических растений и цветов. Слева, в клетке из темного дерева, счастливо гомонит дюжина с лишним попугайчиков: желтых, голубых, оранжевых, розовых. Напротив клетки, на подставке высотой по пояс, – старинная книга в несколько сотен страниц, открытая примерно посередине. Переплет обшит темной кожей. Хиляль различает текст, но знаки и символы ему незнакомы.

В нескольких метрах от книги – высокое дерево из разноцветного стекла. Изнутри, из глубины ветвей и листьев, льется свет всех оттенков радуги. Вокруг дерева расставлены стулья с бархатной обивкой, кушетки, низкие столики. За деревом, в дальней стене V-образного зала, – панорамные, от пола до потолка окна, открывающие вид на Лас-Вегас: фантастические здания – храмы, посвященные богу по имени Деньги, а как фон – бесконечное небо над головой и зубчатые рыжие горы. Перед окном, лицом к Хилялю, стоит Вэйланд Виктори.

Он выглядит лет на 70. Глаза ясные, на губах неискренняя улыбка. Кажется, что он не раз обращался к пластическому хирургу. На нем дорогой костюм, явно сшитый для него портным, и рубашка без галстука. На его левом мизинце – огромное золотое кольцо с бриллиантом.

– Добро пожаловать в мой дом, мастер Хиляль ибн Иса ас-Сальт, – звучит его голос, однако кожа на левой стороне его лица остается практически неподвижной. Суботик отступает в сторону, наклоняет голову.

– Господин мой, – отзывается аксумит, приближаясь к врагу. – Спасибо, что согласились встретиться со мной.

Нефинеи бесшумно идут следом.

Между Хилялем и Виктори – 10,72 метра. Расстояние сокращается. Юноша сжимает трости. Готовится пробудить их. Нужно только подойти поближе – так, чтобы оставалось меньше метра, – а остальное древние змеи довершат сами.

8,6 метра.

Виктори останавливается около стеклянного дерева. – Игрок аксумской Линии! Я чувствую, как сильно бьется твое сердце. Что тебя беспокоит?

Хиляль идет навстречу ему. Вдыхает, толкая диафрагму вниз; пытается ощутить вес своих ног, сокращения кишечника, стук сердца. Пытается взять себя в руки.

– Ничего, господин мой. Я просто… взволнован. За последние дни случилось столько всего странного. Удивительного. Никакое обучение не может к этому подготовить. Я даже не думал никогда, что Последняя Игра действительно начнется и я приму в ней участие. И уж тем более – что отыщу вас. – Он почтительно наклоняет голову.

Кланяясь и глядя на пол, Хиляль боковым зрением ловит незаметный жест Виктори – сигнал нефинеям. Юноша поднимает голову. Вэйланд улыбается.

– Я тоже взволнован. Честно говоря, мне было интересно, когда же Игроки меня отыщут. И отыщут ли вообще. И кто из них сможет это сделать. Я очень рад, что это оказался ты.

Голос его полон меда. Он завораживает. Хиляль должен сопротивляться. Все его обучение предназначалось именно для этого.

7 метров.

– Примите мои соболезнования, мастер ас-Сальт. Вам пришлось столько вытерпеть. – Вэйланд указывает на раны юноши. – Если хотите, я мог бы вылечить вас. Вернуть первозданную внешность. Прямо здесь и сейчас.

– Это было бы замечательно, мой господин.

Шесть метров.

Пять.

Пора.

Хиляль двигает большие пальцы к ручкам тростей – змеиным головам.

Все случится быстро. Очень быстро.

Виктори улыбается. Улыбается. Рот становится длиннее и длиннее, почти в гротескной манере, словно лицо его может растягиваться, как у супергероя из комиксов. Пальцы тоже удлиняются. Он кивает. Тяжело дышит.

«Приди ко мне, – говорят его движения. – Приди ко мне и испытай блаженство».

Три метра. Два.

Но за мгновение до того, как Хиляль собирается оживить посохи, чтобы те атаковали, нефинеи подсекают посохи. Хиляль падает на колени. Нефинеи давят на его плечи, заставляя нагнуться еще ниже, и вырывают трости из крепкой хватки аксумита.

Хиляль опирается руками о пол.

Трости катятся по мрамору. Они остаются деревянными.

Змеи не появятся. Не нападут на Эа.

Рима Суботик ничего не делает. Она его предала. Или, может быть, просто не может ничего сделать, не выдавая себя. Виктори хватает Хиляля под подбородком и сжимает так крепко, что юноша не может выдавить ни слова.

Это мучительно.

– Неужто ты в самом деле думал, что проведешь меня? Меня?

Ведь в незапамятные времена это я учил людей лгать! Хиляль выдавливает через сжатые зубы что-то нечленораздельное.

– Спокойно, аксумит. Я слышал все, что ты сказал Риме. И просто позволил тебе сюда войти, чтобы лично убедиться, какое ты ничтожество. Ну, и взглянуть на «подарок», который ты для меня припас.

Юноша молчит.

– Не знаю почему, но мне тебя жалко, – выплевывает Виктори. – Твой конец будет быстрым – когда наступит время.

Но долго ждать не придется.

Он отпускает Хиляля. Нефинеи тут же перехватывают руки юноши, тянут и выкручивают, едва не вырывая их из суставов.

Аксумит валится грудью на пол, шлепается щекой о мрамор. Теперь, чтобы увидеть Виктори целиком, а не только его ноги, ему приходится выворачивать шею и закатывать глаза.

– Дай-ка мне эту штуку, Рима, – командует Виктори.

Суботик швыряет устройство. «Планшет» прилетает прямо ему в руки. Эа восхищенно присвистывает.

– Ну, надо же. Какая старая технология. Где-то у меня тоже такое валяется. – Знаешь ли ты, ас-Сальт, что это такое?

Для чего его предполагалось использовать?

– Чтобы засунуть вам в задницу?

– Хм-м. Я терпеть не могу человеческой вульгарности, ас-Сальт.

– Не поверите, я тоже.

– Тогда заткнись и ответь на мой вопрос.

– Для того чтобы найти вас. Как тревожная кнопка в стеклянном ящике: в случае опасности разбить и нажать.

Виктори шаркает по полу.

– Нет. С помощью этой штуки Моисей разговаривал с моими дражайшими родичами. Связывался с их кораблем до того, как все они – или почти все – покинули этот печальный уголок Галактики. Ковчег был передатчиком. Крышка, херувимы, шкатулка из акации с золотыми листьями – это лишь видимость, мишура. Создатели дали Ковчег Моисею, и именно с его помощью тот сорок дней якобы общался с Богом на горе Синай.

Хиляль посмеялся бы над таким богохульством. Если бы не знал мировой истины.

А это и есть истина.

– Тебе удалось пообщаться с ними с помощью этой штуковины? – спрашивает Виктори.

Плечи Хиляля горят. Колени, словно острия, утыкаются в мрамор. Он пробует чуть поменять позу, сделать ее более удобной – и тут же получает тычок от нефинеев. Их хватка усиливается.

– Нет, – наконец произносит юноша.

– А знаешь, почему у тебя ничего не вышло?

– Нет.

– Потому что ты, аксумит, – не Моисей. Ты просто Игрок.

Обычный Игрок.

– Может, и так. Вот только я – Игрок, который подобрался к вам, господин Эа, так близко, что почти смог убить.

– Убить меня? Это ты в своих книгах такое вычитал? Зря. Единственная книга, говорящая правду, хранится здесь. Вот на той подставке. В ней – вся мудрость человечества с самых древних времен. Вся, понимаешь? Плюс правила Последней Игры. Правила, которых ты никогда не увидишь. И не узнаешь.

– Спасибо, что позволили моим глазам увидеть это, Учитель.

Пусть даже на мгновение.

– Не вешай мне лапшу на уши, я уже устал от тебя. Но я рад, что ты принес мне устройство. Поболтаю с кузенами, когда их корабли снова занесет в наш уголок вселенной. Это произойдет очень скоро.

Виктори смотрит на нефинеев.

– Убейте его.

И отворачивается. Один из немых убирает руку с плеча Хиляля, кладет на затылок.

Юношу вдруг накрывает неожиданное спокойствие. Так или иначе, все рано или поздно закончится. Это его последний шанс.

– А хочешь знать, как я собирался тебя убить? – спрашивает он.

Виктори замирает. Нефинеи тоже останавливаются. – Я собирался подойти к тебе совсем близко, чтобы пустить в ход древние посохи. Они передавались из поколения в поколение, с самого начала времен. Со времен Даамота, Эзаны, Наода и даже Менекиля. Прошли через руки каждого Игрока моей Линии. Так вот, один из этих посохов я собирался засунуть тебе в рот, потом в глотку и в кишки. А второй – воткнуть в грудь. Пробить ее насквозь. Собирался сотворить крестное знамение – прямо внутри тебя. Собирался выжечь твою инопланетную сущность, сущность Создателей. Навсегда.

Вот как я собирался убить тебя, Эа. Вот так.

Ложь. Но когда над головой у тебя висит смерть, придавая тебе сил, любое твое слово покажется истинной правдой.

Виктори фыркает. Снова поворачивается к Хилялю. – Крестное знамение? Неужто за тысячелетия твоя Линия так ничему и не научилась? Крест, как и любой другой символ, имеет значение лишь потому, что это значение ему приписано!

Все это ложь, аксумит!

Хиляль практически слышит, как Эа мотает головой. – Я очень рад, что Последняя Игра началась, и все эти Линии будут стерты с лица Земли. Особенно твоя. Хуже нет, когда люди, уже знающие правду, по-прежнему пытаются цепляться за ошметки своей веры.

– Может быть. Но я, по крайней мере, попытался тебя убить.

Никому из моей Линии такое не удавалось с 1200-го года. – И с тобой сейчас случится то же, что тогда случилось с ней – той, кто пытался в последний раз. Ты попытаешься – и потерпишь поражение. Посохи, Рима! Ты хоть что-нибудь понимаешь?

– Нет, сэр, не понимаю, – глухо отзывается Суботик.

– Я тоже не понимаю. Покажи мне их, Джаэль, – приказывает Виктори, называя наконец имя второго нефинея. «Да», – думает Хиляль.

Хиляль закрывает глаза. Возносит тихую молитву. Да.

Сердце его замедляется. Дыхание выравнивается. Джаэль отпускает юношу и идет поднимать трости. Хиляль получает небольшую передышку, смотрит, как Эа тянется за посохами Аарона и Моисея. На его лице застыла хмурая гримаса.

Да.

Как только Эа касается посохов, те тут же превращаются в змей. Бросаются вперед. Устройство Создателей падает на пол, отлетает в сторону. Джаэль тянется к одной из змей, пытается ее поймать, но та, еще несколько секунд назад бывшая посохом Моисея, слишком быстра. Она кидается к открытому рту Виктори и в долю секунды исчезает там. Вторая змея – посох Аарона – трижды оборачивается вокруг шеи Эа, сжимает кольца. Капюшон ее раздувается, клыки сочатся ядом и молнией вонзаются в лицо Виктори. Эа поднимает руки к шее, пытается просунуть пальцы под туловище змеи. Джаэль пытается прийти на помощь, но все бесполезно.

Каним, потрясенный происходящим, чуть ослабляет хватку. Но Хилялю этого хватает, чтобы вывернуться из его рук, перевернуться на спину и дернуть охранника за ноги. Тот валится рядом с аксумитом. Юноша поднимает локоть и бьет нефинея прямо в кадык.

Но охранник быстро приходит в себя. Он перехватывает руку Хиляля в последний момент, когда локоть, кажется, вот-вот проломит гортань. Другой рукой аксумит бьет нефинея в грудь. Ломает три ребра. Слышно, как задыхается и визжит Виктори – змея Моисея прокладывает себе путь через его тело.

Хиляль снова лупит Канима, и снова, и снова. Снова ломает ребра. Наконец нефиней отпускает его локоть. Юноша тут же втыкает его в горло охранника, проламывает ему шею. Каним мертв.

Хиляль слышит шелест шагов – Суботик бежит к месту драки.

Слышит звук взведенного затвора. Перекатывается в сторону.

Рявкает выстрел, пуля отскакивает от мрамора, рикошетирует в окно. Стекло покрывается паутинкой трещин, но не разбивается.

Рима стреляет в Джаэля и Виктори.

Она его не предала.

Хиляль бросается к Эа и Джаэлю. Суботик стреляет еще три раза; одна пуля попадает в бедро нефинея. Аксумиту хочется, чтобы женщина перестала стрелять и дала змеям выполнить свою работу. Он проскальзывает мимо Джаэля, выхватывает у того из рук мачете ЛЮБОВЬ. На то чтобы забрать НЕНАВИСТЬ времени уже не остается.

Юноша поворачивается, обходит диван. Он даст змеям закончить, прежде чем взяться за Джаэля. Но в звуках борьбы, в хрипах и булькающих звуках, которые издает Виктори, Хиляль слышит:

– Убей обоих!

Он высовывается над спинкой дивана как раз в тот момент, когда Джаэль отпускает Виктори и бросается вокруг стеклянного дерева. Суботик снова стреляет. Пуля разносит стеклянную скульптуру на миллиарды радужных осколков. В этот момент, когда воздух полон стеклянной пыли, Джаэль бросает второе мачете. Рима успевает лишь чуть-чуть отклониться, когда лезвие пронзает ей бедро и живот. Пистолет и мачете валятся на пол. Туда же оседает и Суботик, ее лицо стремительно бледнеет.

Хиляль смотрит на Виктори. Джаэлю следовало бы сейчас напасть на Хиляля. Но вместо того чтобы броситься на аксумита, охранник поворачивается спиной и возвращается к возлюбленному хозяину, который уже агонизирует. Нефиней отчаянно пытается вытащить змею из Виктори, но она слишком сильна.

Хиляль поднимается, идет к ним. Виктори видит, как приближается аксумит. В глазах его вспыхивает огонь, но Джаэль ничего не замечает. Подойдя к нефинею меньше чем на метр, юноша поднимает мачете и быстро бьет по плечам Джаэля, отрубая обе руки. Хлещет кровь. Нефиней рушится на пол, и Хиляль пинком отталкивает его в сторону.

Аксумит несколько секунд стоит над Эа. Виктори упал на колени. Глаза его полны страха. Хиляль не улыбается.

Не злорадствует. Не облизывается в предвкушении победы.

Просто смотрит.

Потом приставляет изогнутый кончик мачете к груди Вэйланда Виктори. Тот вцепляется в лезвие обеими руками. Лицо его раздуто от яда и удушья, покрыто крошечными пятнышками, сочащимися кровью, – следами змеиных клыков. Эа сжимает мачете. Темная кровь бежит меж его пальцев. Хиляль поворачивает запястье на 90 градусов, и хватка Виктори ослабевает. Он отпускает мачете. Кожа с внутренней стороны его пальцев срезана до кости.

Юноша чуть нажимает на лезвие. Эа отступает, падает на мягкий стул за спиной.

Хиляль выпускает мачете. Оружие падает на пол. Он вдруг чувствует, что совершенно измотан.

Через пять секунд жертва начинает дрожать и трястись.

Ноги его вытягиваются. Вэйланд Виктори умирает.

Его голова падает на спинку стула, рот открыт и неподвижен.

Змея Аарона разжимает кольца, переползает на грудь Виктори. Кадык Эа ходит ходуном. Потом из открытого рта вываливается посиневший язык, и появляется темная змея Моисея. Приподнимается на четыре дюйма над лицом Виктори. осматривается. Видит хвост второй змеи. Хватает его, заглатывает и полностью выскальзывает изо рта мертвеца.

Гладкое тело покрыто кровью, слизью и желчью.

– И что дальше? – нетерпеливо спрашивает Хиляль.

Но хоть эта змея и могущественное существо, она просто змея.

И ответить юноше она не может.

Впрочем, Хиляль и сам знает, что дальше. Ведь змея вкусила крови Создателей. Вкусила крови Эа.

Змея Моисея уже проглотила хвост напарницы; наступает черед второй. Змея Аарона осматривается. Видит хвост, вцепляется в него челюстями и тоже глотает. На недвижимой груди Вэйланда Виктори лежит живой, шевелящийся круг из змей. Они двигаются слаженно. Заглатывают друг друга короткими толчками.

– Живой уроборос, – тихо произносит Хиляль. Добравшись до середины собственных тел, змеи останавливаются. Становятся неподвижными, твердыми. Скатываются с груди Виктори на живот, с живота – на шелк брюк, с брюк соскальзывают на пол и со стуком ударяются о мрамор. Снова становятся деревянными. Образуют кольцо. Абсолютно правильной формы, диаметром 20,955 сантиметра.

Круг.

Именно такую подсказку дал ему кеплер 22b.

Конец.

Начало.

Орбита.

Планета.

Солнце. Круг.

Начало.

Конец.

Тюрьма и смерть того, кто звался Эа.

Которая никогда не откроется.

Хиляль убирает мачете в петли, нашитые на ремне под брюками. Поднимает змеиное кольцо.

Оно чуть подрагивает у него в руке, приятно и осторожно.

Он справился.

Он справился и остался жив.

Хиляль разглядывает уроборос. Простой, но такой прекрасный. Четко вырезанные чешуйки на коже. Черные глаза, усыпанные золотыми искорками. Вес – ровно такой, какой и должен быть, не больше, не меньше. Юноша надевает кольцо на руку, и кольцо сразу же начинает сужаться. Он передвигает уроборос к середине предплечья, и тот становится все меньше, пока, наконец, не прижимается вплотную к коже. Хиляль будет носить его. Охранять. Беречь. Он чуть двигает уроборос по руке, и тот каждый раз подстраивается под нужный размер. На локоть. На бицепс. На перехват между рукой и плечом. Кольцо неизменно принимает нужный диаметр и идеально устраивается на руке.

Хиляль будет носить его.

Охранять.

Беречь.

Он отворачивается от истерзанного тела Виктори. Поднимает устройство Создателей. Берет с пояса Канима медный ключ от лифта. Идет к выходу. Останавливается около Римы Суботик. Аксумит думал, что она мертва, но теперь видно, что женщина еще дышит, еле-еле. Глаза ее пусты. Рука вытянута. Губы чуть дрожат, шевелятся. Хиляль опускается рядом на колени.

Берет ее за руку. Откидывает с лица светлый локон.

– Спасибо тебе, сестра.

Ее губы движутся. Ни звука.

– Прости, что не смог тебя спасти.

Ее губы движутся. Ни звука.

– Что? Что ты хочешь сказать?

– К… Кни… Кни…

Она выпучивает глаза. Хиляль оборачивается – и видит ее.

Книгу.

Все понимает.

– Я заберу ее, сестра моя. Отдам Стелле. Эа мертв. Древняя Истина победила. Твоя смерть не напрасна, сестра моя. Она благородна и великодушна. Благодарю тебя.

Улыбка искривляет губы Римы. Глаза закрываются.

Хиляль наклоняется и целует женщину в лоб. Та испускает дух. Аксумит поднимает с пола мачете НЕНАВИСТЬ, встает. Снимает книгу с подставки. Еще на несколько секунд замирает над телом Римы Суботик. Качает головой.

Покойся с миром, сестра моя.

Он выходит из комнаты. Коридор. Лифт. Он поворачивает ключ. Кабина едет вниз. Вестибюль. Кивок портье, Синди. Дверь на улицу. Хиляль идет на север. Потом на восток. Молодой израненный мужчина с книгой и с миллионом секретов, которые никому нельзя поведать.

Гордый. Молодой. Израненный.

И все еще Игрок Последней Игры.

Он идет на север и на восток.

К Стелле.

Маккавей с Байцаханом сидят в такси «Форд-Эскорт». Они купили его прямо в аэропорту Хульяки всего за одну унцию золота. После объявления об Аваддоне цена драгоценных металлов резко взлетела.

Последний раз, когда они смотрели, золото продавалось по 4843,83 доллара за унцию.

Многовато за потрепанный «Форд-Эскорт», конечно, но это местное такси, и оно совершенно не привлекает внимания. Так что машина вполне оправдывает каждый грамм потраченного на нее желтого металла.

Маккавей – за рулем. Байцахан – на переднем сиденье. Солнце только что опустилось за горизонт, но оба парня – в солнечных очках. Маккавей – в крутых Dolce & Gabbana, Байцахан – в дешевых голубых подделках под Wayfarer, лежавших в бардачке «Эскорта».

Маккавей выглядит так, словно по его лицу проехался мотоцикл. Прошло несколько дней с тех пор, как кури его отделала, и лечение определенно приносит результаты. По крайней мере, боль уменьшилась и можно снова почувствовать себя почти нормальным. Но все-таки Элис здорово его изувечила. Красивым его теперь назовут разве что те, кому по вкусу крутые парни с лицом, словно пропущенным через отжимные валики.

Впрочем, Маккавей ничего не имеет против.

Между приборной панелью и краем руля втиснута сфера – следящее устройство Создателей. Поверхность ее чуть светится – сигнал ольмека, сигнал кахокийки.

Маккавей с Байцаханом уже близко.

Но они не могут подобраться вплотную к противникам.

Это было бы слишком опасно.

Оба разглядывают длинную дорогу внизу. Кирпичные здания, вытянувшиеся вдоль улицы. В нескольких кварталах отсюда – заслон из черных военных машин с красными когтями на капотах. Водители и пассажиры – в черной форме; у некоторых лица закрыты балаклавами. Все очень хорошо вооружены. Проверяют каждого, кто пытается пройти.

И почти никого не пропускают.

Оба Игрока знают, что сюда-то им и надо.

Там – Яго Тлалок.

Сара Алопай.

Ключ Земли.

Байцахан вытряхивает из маленькой пластиковой упаковки таблетку, закидывает в рот. Тщательно разжевывает, глотает.

Протягивает лекарство Маккавею.

– Будешь?

Маккавей берет таблетку. Глотает не разжевывая. Антибиотики оба принимают с тех пор, как съехали из квартиры в Восточном Берлине. С операцией Байцахана и ранами Маккавея лучше не рисковать, чтобы не подхватить инфекцию. Дунху закидывает ноги на переднюю панель. Постукивает пальцами. Поднимает перед лицом руку с протезом, шевелит пальцами, сжимает в кулак. Улыбается. Думает о кури, о том, как легко, почти без усилия поддались этой руке ее кости и мускулы. Вспоминает, как кровь текла по кисти. Он обожает свою новую смертельно опасную руку.

– Сколько еще? – спрашивает Байцахан.

– Понятия не имею.

– Они же не могут торчать там вечно.

– Еще даже двух дней не прошло, Байц. – Из-за травм Маккавей может говорить только правой стороной рта. Нос его все еще воспален, отчего голос звучит гнусаво и искаженно. Байцахан машет кулаками в воздухе, лупит по воображаемому противнику.

– И что?

Маккавей мотает головой.

– Они явятся. Им придется явиться. И пусть даже они потащат с собой целую маленькую армию, все равно им придется сдвинуться с места. Они ищут подсказки. Они Играют.

Он кашляет. Морщится от боли.

– Они придут, – повторяет он.

– И мы пойдем следом.

– Точно. Как и договаривались. Пытаться пробиться туда – это чистое самоубийство. К тому же ни ты, ни я к бою не готовы.

Во всяком случае, прямо сейчас.

Байцахан мысленно негодует. Он всегда готов к бою.

Маккавей продолжает:

– Мы последуем за ними, дождемся удобного случая и убьем.

Пауза.

– Маленькую армию, говоришь… – медленно повторяет Байцахан.

Маккавей поворачивается к мальчишке.

– О чем это ты думаешь?

– Ты по-испански говоришь?

– Конечно.

– Тогда… Тогда, думаю я, мы с тобой будем неплохо смотреться в этой форме с орлиными когтями.

Маккавей улыбается. Маскировка. Отличная идея. Суперская.

– Если не можешь победить врагов – стань одним из них.

Дунху морщится.

– Чего?

– Если не можешь победить врагов – стань одним из них.

– Что это за хрень тупая?

– Это выражение такое, – отвечает Маккавей ровным голосом. – Я имел в виду, что мы завалим пару тамошних парней, заберем их форму и машину и смешаемся с остальными. А потом, когда наступит время… – Он проводит большим пальцем поперек горла.

– Это я и пытался сказать, – объясняет Байцахан.

– Черт возьми, это вообще неважно.

– Вот и славно. Но мы заманим их в ловушку и заберем Ключ, правильно?

Маккавей с трудом подавляет желание закатить глаза.

– Да, Байцахан. План именно такой.

Дунху улыбается. Ему это явно нравится.

– А потом, мой набатейский брат, мы пойдем и убьем хараппанку и аксумита.

Маккавей ничего не отвечает. Теперь он лучше понимает Байцахана. Месть за смерть Бата, Болда и Жалайра туманит ему мозги. То же самое случилось с Маккавеем, когда он увидел Екатерину, зарезанную кури. Но мстительность дунху его уже изрядно утомила.

Хотя определенный смысл в их сотрудничестве пока есть. – Убьем и выиграем, Байцахан, – соглашается Маккавей, невольно цитируя подсказку, которую получил Байцахан в начале Игры. – Убьем и выиграем.

После взрыва, устроенного Анем Лю, Эшлинг требовалось отдышаться.

Она просидела под водой целых четыре минуты и пятнадцать секунд – личный рекорд, который ей удался только из-за переполнявших ее решительности, страха и желания выжить. По большей части, все-таки из-за страха. Когда грудная клетка запылала, внутренности сжались в тугой комок, а яростный шум крови в ушах заглушил все остальные звуки, Эшлинг всплыла на поверхность и с хриплым криком втянула в легкие воздух.

Воздух был черным, ядовитым, липким.

Но даже такой воздух лучше, чем ничего. По крайней мере, здесь был кислород – пусть со взвесью бетонной пыли, горелого пластика, стеклянной крошки, раскаленного металла и бог знает, чего еще (кажется, не обошлось без изотопа цезия-137), – так что Эшлинг дышала.

И дышала.

И дышала.

Она выплыла на берег и дышала.

Бомба, которую взорвал Ань Лю, была мощной: все здания на три квартала вокруг оказались полностью разрушены, а те, что выстояли, получили серьезные повреждения. Взрыв оставил после себя тлеющую воронку 104 фута в ширину и 37 футов в глубину, черную как смоль.

Подойти и посмотреть Эшлинг не решалась – никто не пережил бы взрыва такой силы. Нужно было разыскать дедушку, Джордана и команду – или то, что от них осталось.

Эшлинг поднялась на ноги и побрела вдоль береговой линии на юг. Ветер отчаянно пытался спихнуть ее обратно в воду, залитая водой рация молчала, несмотря на все усилия поймать передачу.

Чтобы не идти сквозь шлейф дыма, окутавшего токийский порт, Эшлинг свернула за угол разрушенного дома и тут же увидела деда и Макклоски, сидящих на краю тротуара. Макклоски переговаривалась о чем-то с Джорданом и Маррсом, поднеся к губам рацию. Еще несколько минут назад они следовали за Эшлинг.

Все четверо оказались вне радиуса взрыва и выжили. Эшлинг бросилась к ним со всех ног. Она налетела на дедушку, порывисто обняла его, и они долго стояли, вцепившись друг в друга.

– Ты вся мокрая, – заметил дед, когда все успокоились и снова сели на бордюр, абсолютно измученные.

– Да вот, решила немного поплавать перед завтраком.

– И как, хорошо?

– Просто замечательно, – отозвалась Эшлинг.

Воцарилось молчание.

– Ладно, – сказала она через некоторое время. – Мне не очень понравилось.

– Мне тоже.

Макклоски продолжала возиться с рацией, пытаясь выйти на связь с остальными членами группы. Эшлинг и дедушка тихо сидели рядом. Где-то вдалеке завывали сирены.

– Нужно уходить, – наконец сказала Эшлинг.

– Смотри, вот они, – указала Макклоски.

Джордан и Маррс – все в саже с головы до ног – вышли из-за угла и перелезли через перевернутую машину. Эшлинг и остальные вскочили и бросились к ним. Джордан и Макклоски обнялись, а Маррс закурил. Сигарета как обычно висела у него в уголке рта. Эшлинг с дедушкой просто стояли, прислонившись друг к другу плечом.

Теперь нужно было отыскать какую-нибудь машину, и группа двинулась по дороге в сторону залива.

– «Кило Фокстрот Эхо»? – внезапно спросила Эшлинг.

Но она уже знала ответ.

Они все мертвы.

– Мертвы. Все до единого, – подтвердил Джордан.

– По крайней мере, Ань Лю тоже погиб, – отметила Эшлинг. – Верно. Я видел эпицентр взрыва – все как по учебнику. Такое бы никто не пережил, – сообщил Джордан то, что ей и так было прекрасно известно.

Они направились к югу. На парковке рядом с полем для гольфа раздобыли два небольших автомобиля. Никто не видел, как они угоняют машины, – вокруг не было ни души. Кружным путем, обходя полицейские кордоны, они вернулись в гостиницу. На месте Джордан раздал всем маленькие круглые таблетки йодида калия и настоял, чтобы все избавились от одежды и оружия – на случай, если те заражены, – и как следует отмокли под душем. Эшлинг радовалась, что не взяла с собой свой древний кельтский меч. Было бы обидно потерять по глупости такой бесценный артефакт.

После душа настало время телевизионных новостей. Город был охвачен паникой, и не только из-за того, что случилось в порту, но и из-за происшествия в крупнейшем японском аэропорту.

На сцену вышли террористы.

«Вот так и кончится мир», – подумала Эшлинг.

Эшлинг настаивает на том, чтобы немедленно покинуть Японию, и никто с ней не спорит. Вопрос – куда направиться. Макклоски предлагает Южную Америку – чтобы найти тех троих или, может быть, даже четверых игроков, чей след они все еще могут взять. Эшлинг не соглашается.

– Нет. Конечно, у одного из них есть Ключ Земли, но лучше уж пусть они сами перебьют друг друга. Они же понятия не имеют, что мы следим за ними, так что можно дождаться более подходящего момента. Я предлагаю сосредоточиться на Ключе Неба – ну и подумать о том, как вообще остановить это безумие.

– Куда же в таком случае? – спрашивает дед.

– В Стоунхендж, – быстро отвечает Эшлинг. – Джордан, ты же можешь получить туда доступ?

– Конечно. Я знаком с самим главнокомандующим НАТО.

Тот еще придурок, кстати говоря.

– Чудесно. Тогда Стоунхендж.

– Ты уверен, Джордан? – уточняет Макклоски. Эшлинг думает, что сейчас она все ближе подбирается к той самой тайне, в которую они не хотят ее посвящать.

– Конечно уверен, Макклоски. Ты же знаешь, «экскурсия» нам обеспечена. Мы просто скажем им, что Эшлинг – наш новый следователь. «Лэнгли – настоящий виртуоз, и пусть тебя не смущает, что она так молодо выглядит!» Как тебе такое? – Ладно. Тогда в путь. Я не собираюсь задерживаться в Токио ни секундой дольше.

Возражений ни у кого нет. Все пакуют вещи в молчании и съезжают еще до полудня, пока японцы не ввели военное положение.

Усевшись в микроавтобус, они едут на север, делают петлю вокруг центра города. Следующий пункт назначения – авиабаза Йокота, всего в 19 милях от центра Токио. «Гольфстрим» Джордана ждет на месте, полностью заправленный и загруженный оружием, кое-каким новым оборудованием, броней и припасами.

Из-за всей этой неразберихи с транспортом и надвигающимся военным положением жители Токио устремляются в пригороды. Поток машин еле ползет. Вот уже больше двух часов микроавтобус проторчал в пробке, и Маррс прикидывает, что стоять им еще как минимум час. Эшлинг с ноутбуком на коленях устроилась на заднем сиденье. Дед расположился рядом – точит кельтский меч. Остальные сидят впереди. Эшлинг изучает файлы Аня Лю – файлы, которые они успели скачать, прежде чем вся операция полетела к чертям.

Она ищет хоть что-то, связанное со Стоунхенджем или другими священными постройками древних, вроде Караунджа, Карнака или египетских пирамид, – все что угодно, что поможет отыскать Ключ Неба. Что угодно. Но ничего не находится. По-видимому, Ань Лю плевать хотел на Последнюю Игру – или, по крайней мере, на ее наследие, на Создателей и на все загадки человеческой истории. Его интересовали только Игроки, и особенно – Тиёко Такеда. А еще – бомбы, разрушение, смерть.

«Он Играл на стороне смерти, – думает Эшлинг. – И получил то, чего хотел».

Микроавтобус еле ползет. Джордан, Маррс и Макклоски почти все время молчат, лишь изредка обмениваясь мрачными шуточками. Гибель «Кило Фокстрот Эхо» сбила с них спесь. Они проезжают мимо высокого синтоистского храма. Ярусы, громоздящиеся друг на друга, изящно изогнутые кровли… память об иных временах. О золотом веке.

Дед все водит и водит точильным камнем по клинку. Привлекая внимание Эшлинг, он толкает ее локтем, не переставая точить меч. На самом деле меч не нуждается в заточке – он и так уже один из самых острых в мире.

– Думаешь, стоило ли нам объединяться? – спрашивает он очень тихо.

Эшлинг бросает быстрый взгляд на сидящих впереди людей. Чтобы их не услышали, она создает пустое сообщение в электронной почте и печатает ответ.

«Вроде того. Знаешь, перед тем как все пошло наперекосяк, я задавалась этим вопросом. Разумеется, это дает определенные преимущества, и с учетом всего, что творится в мире, это нельзя сбрасывать со счетов, но… Я не знаю».

Отложив мечи и точильный камень, дед набирает ответ: «Я согласен насчет преимуществ. Но миссия определенно не удалась».

Они поворачиваются друг к другу.

«Это точно. Но все-таки Лю мертв».

Дед отвечает не сразу.

«Я в этом не уверен».

Эшлинг косится на дедушку.

«Почему? Ты же сам видел, что произошло. И Маррс говорит, что его больше нельзя отследить».

«И что? Ань – Игрок. Самый опасный из всех Игроков. Пока мы не удостоверимся точно, я бы предполагал, что он все еще жив». Пауза.

«Черт. Если он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО жив, если он каким-то образом смог сбежать, нам НЕОБХОДИМО остаться с ними». «У них есть транспорт и оружие».

Пауза.

Эшлинг печатает: «Да. Но если мы остаемся с ними, я должна взять все на себя. Я должна сама проводить операции. Что бы они там ни говорили, опыта у них все же недостаточно».

«Согласен».

Эшлинг выделяет весь текст и нажимает на кнопку «удалить».

Макклоски оборачивается и смотрит на них.

– Ребята, вы там как? Что-то вы притихли.

– Да, все нормально. Просто устали.

– Еще бы.

Макклоски отворачивается. Микроавтобус медленно, рывками, продвигается вперед. За рулем Маррс. Дедушка вновь принимается точить меч. Эшлинг снова роется в файлах Лю. Запускает программу слежения. В Хульяке, Перу, на расстоянии трех миль друг от друга мигают два огонька; оба неподвижны.

Один следит за другим.

Один собирается хорошенько удивить другого.

Должно быть, совсем скоро.

Только Эшлинг собирается захлопнуть ноутбук, как выскакивает окошко уведомления. Дыхание кельтки сбивается, сердце пропускает удар. Она поспешно кликает по ссылке. Ань Лю выложил видео на Youtube – из могилы ли, своей ли собственной живой рукой.

Название очень простое.

«ПОСЛЕДНЯЯ ИГРА УЖЕ ЗДЕСЬ. УБЕЙ ИГРОКОВ.

СПАСИ МИР».

Это видео он выложил собственноручно.

Взрывоустойчивую капсулу Аня Лю подбросило взрывной волной на 100 метров над землей и на 1,2 километра в сторону юга. Она приземлилась на окраине острова Вакасу, на поле для гольфа, рядом с 10-й лункой. Некоторое время капсула кувыркалась по земле, пока не уткнулась в песок. 12 минут и 15 секунд Ань провел без сознания. Очнувшись, он сразу же активировал взрывные болты и выбил дверь. Не снимая защитного костюма, вышел из капсулы и направился на юг, вдоль фарватера. Дошел до яхтенного причала, сбросил костюм, сел в надувной ялик и направился к яхте.

Сейчас Ань Лю стоит на мостике своей 35-футовой прогулочной яхты «Ямаха», 冷たい風. Свет утреннего солнца льется в окна, остров Осима зеленеет вдали, из его вулканического кратера тянется тонкий шлейф дыма. Выбранный курс закреплен автопилотом. Яхта идет со скоростью 10 узлов. Ни ветра, ни облаков. Идеальные условия.

Нужно избавиться от чипа, который в него вживил этот британец.

С помощью специального вольтметра Ань улавливает слабый сигнал чипа, вживленного в бедро. Моет руки и надевает хирургические перчатки. Берет скальпель и рассекает кожу, подкожную клетчатку, мышцы, отодвигает в сторону кровеносные сосуды. Он режет и режет, аккуратно складывая красные и розоватые кровоточащие лоскуты в пластиковый поддон, стоящий рядом с клавиатурой. Режет, пока не находит чип и не вытаскивает его стерилизованными острогубцами. Длинная тонкая нить – словно бы волос с черной металлической капелькой на конце. Ань Лю заворачивает его в марлю, открывает окно и выбрасывает за борт.

Больше никто не сможет за ним шпионить.

Теперь придется потрудиться, чтобы выйти на его след. Ань обильно поливает рану йодом, приводит в порядок и зашивает.

Теперь, когда все позади, он может заняться видео. Аль пишет скрипт, который сначала разместит запись, потом создаст фейковые просмотры, потом перепостит на другие сайты и отправит электронные письма журналистам и в новостные ленты. Он нажимает кнопку «отправить» и наблюдает за тем, как видео публикуется и начинает проникать в мир, который еще един. «Но очень скоро он уже не будет таковым, Тиёко.

Нет, не будет».

Он знает, что сами люди разрушат его, и этот процесс распространится как вредоносный вирус.

Он знает, что никто больше не следит за Анем Лю.

Он знает, что он свободен.

Он в безопасности.

И он знает, что другие Игроки – СПАЗМхлопСПАЗМ – другие Игроки – нет.

– С тех пор, как прозвучало первое объявление об Аваддоне, мир стремительно меняется, а вместе с ним меняется и политика освещения новостей на канале «Фокс Ньюс». Террористические атаки в Японии; полномасштабная война между Индией и Пакистаном на почве национальных и религиозных разногласий; вторжение России в Грузию и Казахстан; иранские истребители, на прошлой неделе атаковавшие Эр-Рияд для демонстрации силы шиитов; вооруженное столкновение между полицией и фанатиками конца света на границе провинций Монтана и Саскачеван; волна преступлений в Лос-Анджелесе, Сент-Луисе и Джексоне, штат Миссисипи, на почве расовой неприязни… Команда «Фокс Ньюс» держала вас в курсе всего происходящего, не забывая рассказывать и о других событиях, куда более радостных и обнадеживающих.

Мы делились с нашей аудиторией новостями из Вашингтона, которые не перестают нас удивлять. Похоже, первой жертвой Аваддона в Америке стал индивидуализм. Граждане США впервые на нашей памяти сотрудничают буквально во всем. Крепко держась за руки – в буквальном смысле, как мы могли наблюдать на недавнем ночном бдении у памятника Линкольну, – они молились о милости Божьей и прославляли Америку как последний оплот надежды в этом странном переменчивом мире. И эта акция не была спланирована демократами или республиканцами: ее предприняли по собственной инициативе простые жители страны, объединенные общей целью. Это потрясающе.

Мы поведали вам историю о ветеране полиции из Канзаса, который неустанно обходит дома в районе, находившемся в его ведении последние двадцать лет. Он проверяет, как живется каждой неполной семье, каждой пожилой женщине и мужчине, каждому ребенку, что сидит в одиночестве дома. Он помогает всем, чем может – деньгами, едой, простым человеческим общением. Если кого-то нужно доставить в поликлинику или перевезти к родственникам, он тотчас протягивает руку помощи. На прошлой неделе он уже спас три жизни. «Это именно то, чем и должна заниматься полиция», – утверждает он.

Мы рассказали вам о миллиардере, который помогает воссоединяться семьям, оплачивая перелеты и визы, возмещая все расходы и не требуя ни от кого доказательств неплатежеспособности.

Мы поделились с вами необычным сообщением от одной коммуны на севере Висконсина. Они предлагают, цитируем: «Бесплатную любовь каждому, кто в ней нуждается». Поначалу над ними смеялись, полагая, что это очередная реклама сексуальных услуг, но вскоре выяснилось, что на призыв откликаются все, кто мечтает о дружеских объятиях и капле простого человеческого тепла.

Но следующая наша новость не столь жизнеутверждающая. Передаю слово Миллсу Пауэру.

– Спасибо, Стефани. Мы живем в переломный момент истории. Возможно, это даже конец всей человеческой истории как таковой. Как репортер, я должен сказать: иногда мне кажется, что это в каком-то смысле благословление, – но все же, признаться честно, я напуган до смерти…

– Как и я, Миллс.

– Итак, я здесь, чтобы рассказать об этом видео, которое было залито на Ютьюб только вчера, но уже набрало свыше одиннадцати миллионов просмотров. Только за последний час его посмотрели восемьсот девяносто девять тысяч тридцать четыре человека.

– Я тоже его посмотрела. Этот молодой человек кажется очень… очень отталкивающим.

– Определенно. Но мои источники в ЦРУ и ФБР утверждают, что Ань Лю – его настоящее имя. Он находился в Стоунхендже, когда тот… изменился. Согласно моему самому достоверному источнику, британские войска спецназа захватили его, накачали препаратами и привязали к кушетке ремнями, но он все равно сумел сбежать с их эсминца без посторонней помощи. При этом он убил десяток солдат, угнал вертолет и едва не потопил корабль.

– Господи Боже!

– Итак, что нам известно: этого «Игрока династии Шань» зовут Ань Лю. Происходящее в мире безумие он называет «Последней Игрой». По его словам, чтобы остановить Аваддон, нужно убить восьмерых подростков, включая его самого. Что ж, поверим ему. Будем трубить об этом на всех углах. Переведем его слова на все языки мира и расскажем об этом всем. Используйте эту информацию. Я обращаюсь ко всем военным, ко всем сотрудникам правоохранительных органов и даже к тем, кто причастен к криминальным группировкам: пожалуйста, помогите выследить этих людей. Помогите убить их. Может быть, он сказал неправду, но разве мы не должны попытаться, пусть даже шансы на успех меньше сотой доли процента? Разве мы не должны пожертвовать этими восемью душами и молиться, чтобы это помогло спасти миллиарды? Как ты думаешь, Стефани?

– Да. Да, Миллс! Должны! Мы должны попытаться убить этих людей! Убейте их! Прошу вас, люди Земли!

Убейте их всех!

Visita Rectificando Interiora Lapidem

Входная дверь в штаб-квартиру Стеллы Виктори распахнута настежь. Хиляль проходит внутрь. Зовет Стеллу, но ответа нет. На столе стоит ноутбук; на экране – поле ввода логина и пароля. Сбоку прилеплена розовая наклейка с надписью на амхарском: «Вес Ковчега». Хиляль знает это число с точностью до сотых: 358,13 фунта. Он вводит пароль на страницу с логином, но система показала ошибку. Он попробовал еще раз, вводя сложное число по знакам. Экран оживает, и Хиляль видит текстовый документ – тоже на амхарском. Он садится на стул и читает:

Хиляль расстроен, что не встретился с девушкой, но решает воспользоваться ее предложением. Он набирает воды в большую современную ванну, снимает с себя одежду и бинты, встает перед зеркалом и долго смотрит на свое отражение.

Пар стелется по комнате, туманя стекло.

Его пересаженная кожа растянулась, покрыта рубцами и ожогами, череп голый, вместо правого сгоревшего уха – отверстие как у ящерицы. А еще его разные глаза. И только его великолепные зубы по-прежнему сияют белизной.

Он ужасен.

Но он все еще жив. И он аксумит-победитель. Герой Последней Игры, о котором никто не знает и чей вклад никто не оценит. Юноша, который вернул человечеству его невинность и чистоту.

И он надеется, что люди поймут это.

Он выключает воду и опускается в ванну. Обожженные плечи погружаются в горячую воду, и он подавляет крик, вцепившись зубами в предплечье. Делает глубокий вдох, ныряет и только теперь позволяет себе заорать, пуская пузыри, во всё горло.

Хиляль кричит от боли, но не только. Еще это победный крик.

Крик во имя Виктори.

Хиляль выныривает из воды и берет мягкую губку, лежащую на краю ванны. Потом он снова ложится, откидывает голову и закрывает глаза. «Не бывает исцеления без боли. Не бывает очищения без грязи. Не бывает прощения без смерти».

Он сидит неподвижно в течение 28 минут 42 секунд – только грудь вздымается и опадает.

Затем Хиляль вылезает из ванны, накидывает халат, берет древнюю книгу Эа и садится на край большой кровати Стеллы.

Отыскав пульт, включает телевизор, находит новостной канал – «Фокс Ньюс» – и вырубает звук. Несколько минут смотрит беззвучно сменяющиеся картинки: на одних – смерть, разрушения и ужас, на других – надежда, красота, любовь.

Тяжелая книга лежит у него на коленях.

Он думает об Эбене, о доме, о своей Линии. Нужно позвонить учителю, но вначале – разобраться с подсказкой, которую дала ему Виктори.

Хиляль сосредоточивается на книге.

Листает страницы. Они сделаны из какого-то материала вроде пластика, на вид очень прочного, не подвластного ни времени, ни стихиям. Потянув за уголок, Хиляль убеждается, что лист невозможно ни порвать, ни смять. Тем не менее, книга явно очень древняя. Текст на ее страницах не имеет для Хиляля ни малейшего смысла. Эа полагал, что фолиант содержит в себе древнюю мудрость, но Хиляль не знает языка, на котором тот написан.

И еще эти изображения. Совершенные линии, словно выведенные не человеком, а машиной. Диаграммы и планы разнообразных древних сооружений и городов, каменных монументов и космических кораблей, странных порталов и посадочных полос, золотых рудников и заправочных станций.

Кое-что Хиляль узнаёт, но большую часть видит впервые. Все эти необыкновенные постройки стерты временем с лица земли, поглощены водой, уничтожены войной, покрыты цепким ковром джунглей, занесены песками и погребены разверзшейся землей. И вперемежку с ними – изображения механизмов непонятного предназначения, таинственные схемы – то ли живых существ, то ли технических приспособлений, – созвездия, спирали и какие-то вовсе загадочные предметы, связанные между собой в трехмерную сеть – может быть, это энергетическая сеть Земли, или система взаимосвязей между видами живых существ, или межзвездные переходы, скрытые в недрах темного вещества Вселенной, или раскидистое древо эволюции Homo.

Книга – и впрямь бесценное сокровище, но для Хиляля она абсолютно бесполезна.

Сплошные загадки.

Внезапно по спине Хиляля пробегает дрожь. Надо воспользоваться прибором из Ковчега!

Аксумит приносит устройство и пробуждает его к жизни, снова кладет книгу на колени и помещает устройство над текстом. И тут происходит нечто неожиданное. Стоит только Хилялю навести устройство на книгу, как экран немедленно гаснет, словно книга каким-то образом его блокирует. Хиляль швыряет прибор через всю комнату и вдруг видит знакомый ему пульсирующий шар – Ключ Неба, укрытый где-то в Гималаях. Видит список координат, включая координаты оставшихся Игроков. Видит один-единственный оставшийся кадуцей – символ Стеллы, который укажет ее местонахождение. Хиляль кладет книгу на пол, подбирает устройство и начинает водить им над страницами, проверяя их одну за другой. То и дело тьма озаряется яркими вспышками, но проку от них нет никакого. Проходит около 20 минут, прежде чем наконец-то происходит кое-что осмысленное.

Хиляль наводит прибор на очередную страницу, и на экране появляется текст. Это древнеегипетский, с которым Хиляль хорошо знаком. Он медленно водит устройством по строкам, и иероглифы меняются.

Это перевод.

Он читает:

Сердце Хиляля пропускает пару ударов.

Неужели все еще есть надежда?

Он снова углубляется в чтение.

Хиляль делает паузу. Если бы только остальные послушали его в ту роковую ночь в горах Циньлин! Если бы только они сели все вместе, поговорили друг с другом, поделились бы знаниями – и приняли решение не Играть! Смогли бы они объединиться – по-настоящему, душой и телом, – когда Земля нуждалась в этом больше всего? Смогли бы превозмочь свою историю, свою жестокость и годы обучения и подготовки? Он вспоминает юношу из династии Шань, вспоминает дунху и шумерку с ее острым язычком, вспоминает наглого минойца и понимает: нет. Избежать Игры было невозможно.

Слишком много жажды насилия. Слишком много высокомерия и спеси. Слишком ярое желание убивать. Хиляль возвращается к книге.

С живым Ключом Неба?

У Хиляля перехватывает горло. Он поднимает взгляд от книги, приоткрывает рот от удивления. Неужели это невинное… это бедное невинное дитя, которое находится в Гималаях с Шари Чопрой?

Дальше он не читает.

Невидящим взором он обводит стену, зеркало, телевизор, некоторое время смотрит беззвучный выпуск новостей.

Сможет ли Хиляль убить ребенка, чтобы спасти мир? И словно бы в ответ на его вопрос на экране телевизора возникает заставка, гласящая: «Последняя Игра: это правда?» На него смотрит Ань Лю: глаза запали, вид совершенно безумный, а цепочка из темного металла на шее увешана… Хиляль присматривается – да, так и есть: увешана кусочками человеческой плоти и волосами.

Губы китайца шевелятся.

Он что-то говорит.

Хиляль торопливо прибавляет звук. Ань спокоен, уверен в себе и настойчив. Никакого нервного тика, никакого заикания. Неужели тогда, на Вызове, это был просто трюк? Он их дурачил? Хиляль слушает – так же внимательно, как и 145 785 934 человека, просмотревших это видео до него.

Слушает.

Видит изображения всех Игроков, включая и его собственное.

И ему становится страшно.

Не за себя – Хиляль так изуродован, что его не опознает никто, и он способен Играть, потому что видео не представляет для него опасности.

Он боится, потому что понимает, что это значит.

Тайна Игры раскрыта.

С нее сорвали все покровы.

Новостной канал повторяет видео еще раз.

И еще раз.

И Хиляль смотрит его снова.

И снова.

И тут его осеняет. Он нашаривает пульт – можно ли поставить передачу на паузу? Да.

Дождавшись, пока на экране снова появятся фотографии Игроков, Хиляль останавливает видео на кадре с Шари Чопрой – последним из Игроков, которых перечисляет Ань Лю. За спиной у нее на фото виднеется церковь, и Хиляль немедленно ее узнает – храм Святого Семейства в Барселоне.

Шедевр каталонского архитектора Антонио Гауди.

Хараппанка улыбается.

У нее на руках сидит младенец – девочка.

И девочка тоже улыбается.

Хиляль берет устройство Создателей и направляет его на телевизор, надеясь, что ничего не произойдет. Что на экране планшета отобразится лишь россыпь звезд или черная пустота. Но вместо этого на весь экран вспыхивает пульсирующий шар, обозначающий Ключ Неба.

Он встает и подходит к телевизору, висящему на стене.

Подносит планшет к лицу девочки на фотографии. Шар никуда не девается. Хиляль передвигает планшет на несколько дюймов выше, к лицу Шари. Изображение шара исчезает. Хиляль проверяет церковь, виднеющуюся на фоне.

Ничего. Дерево у края фотографии. Ничего.

Девочка.

Переливающийся оранжевый шар.

Ключ Неба.

Хиляль роняет планшет на пол и падает на колени перед телевизором.

Чтобы остановить Игру, маленькая девочка должна умереть. Маленькая девочка, которую так любит хараппанка и которую будет защищать ценой жизни.

Он молится за девочку, за Игроков, за всех, кто еще остался.

Они должны знать.

Это единственный шанс.

Он достает смартфон. Открывает Youtube. Находит видео Аня Лю.

146 235 587 просмотров, и число все растет.

Люди поглощают эту информацию.

Хиляль создает новый аккаунт, залогинивается и отправляет зашифрованное сообщение.

Ему очень страшно.

Он боится того, что сделал.

И того, что еще только придется сделать.

тывиделкеплерадвадцатьдваb отправил 1 минуту назад

В блокноте напиши следующие двенадцать по порядку.

WO Mzncdvj-Huqf mw bnl Tcwpqvhr. M xxzex BEYLL. Dj lhq knac xs azvi yvy Vashk huir sose hui viryloie gn Pmimm Qusovr-GUM VW XYS BWG-Icp: xosniiwr.amisfmlssnnhlzkl uq mflpoiakcx.gmfyvfqkxayviwwki. Tob eain. M qt vjx. SVLHA. Gwqt ols tmkh goii mov asetq.

– Почти уже все, любовь моя. Почти – ХЛОПХЛОП – почти уже все.

Середина утра. Солнце – как расплывающийся желтый шар под одеялом серых облаков. Оно едва-едва выглядывает из-за крыш невысоких зданий этого перенаселенного города. Ань удивляется про себя, как сильно наша звезда способна прогреть воздух: ведь от Земли ее отделяет 92 956 000 миль и свет от нее идет целых восемь минут. Тем не менее, иногда бывает очень жарко.

Особенно в такие дни, как этот.

Дни и впрямь стоят жаркие. Могут ли они стать еще жарче? Воздух липкий от дыма и выхлопных газов. Рубашка Аня Лю – мокрая насквозь. Все еще та самая рубашка, в которой он пропутешествовал из Окинавы в Гонконг, а оттуда – в Калькутту, всю дорогу на чартерах, обошедшихся ему в целое состояние. Ань вытирает мокрый затылок белым платком, приподнимает волосы и промокает шею под цепочкой Тиёко.

Платок становится влажным и черным от копоти.

– Почти уже все. Почти все.

Он идет, понурив голову, тяжелый рюкзак давит ему на плечи. Осталось пройти по этим безымянным тесным улочкам четыре квартала, и Ань окажется в следующем своем убежище. Оружия там не так много, но зато есть отличный компьютер и оборудование для связи. Можно будет даже воспользоваться передатчиком в ku-диапазоне, способным установить соединение с любым спутником на орбите, который используется для связи или навигации. И, разумеется, убежище оснащено собственным генератором и солнечными батареями на крыше: перебои с электричеством в Индии не редкость.

Еще там есть вода, еда, пуленепробиваемый «Лендровер Дефендер» и полностью заправленный «Сузуки GSX-R1000». Отличное место, чтобы наблюдать за следующим действием Игры.

Да, Ань Лю будет просто наблюдать.

Наблюдать за тем, что он привел в движение.

Наблюдать и смотреть – СПАЗМХЛОПХЛОПХЛОП – наблюдать и смотреть, кого убьют.

Когда.

И как скоро.

А это и вправду случится скоро.

– Да. Скоро, любовь моя.

Он идет по щербатому тротуару, уворачиваясь от спешащих навстречу людей. Очень много людей, прямо как в Китае, но по-другому. Больше энтропии, больше беспорядка. И повсюду – такие контрасты! Высокие и низкие, богатые и бедные, чистые и грязные. Прошлое и будущее, нечестивое и священное. Так много запахов, и звуков, и ярких красок, что это вызывает сенсорную перегрузку.

«Неудивительно, что эта страна порождает аскетов, – думает Ань. – Тут всего слишком много».

Какой-то идиот преграждает ему путь. Однорукий парень, покрытый грязью, просит милостыню. Слева от парня, прямо посреди дороги, заваленной обрывками бумаги, пустыми бутылками из-под воды, газетами и дерьмом, стоит белая корова.

Напротив, на краю тротуара сидит женщина с табличкой в руке: «Спасу вашу душу за 1000 рупий». Рядом с ней худой мужчина в набедренной повязке бреет другого мужчину опасной бритвой.

Кто-то кричит что-то неразборчивое с верхнего этажа.

Дудят клаксоны. Кашляют двигатели. Люди плачут и смеются. И все разговаривают. Говорят и говорят. Не на английском – на хинди, урду, бенгальском, на ассамском, на языке ория и бог весть на каком еще.

Ань практически ничего не понимает.

Он вновь опускает голову и пытается не обращать на все это внимания. Он сворачивает за угол дома, достает смартфон и открывает карту, чтобы проверить, правильно ли он идет.

Да, все верно.

Почти рядом.

Почти – хлоп – почти рядом.

– Тиёко.

Ань Лю касается пальцами ее уха, висящего на цепочке.

Такое сухое, такое безжизненное.

– Тиёко.

Ань трет глаза тыльной стороной ладони.

Хотя Тиёко всегда с ним, нужно от нее отвлечься. Отвлечься от того, что – спазмХЛОПХЛОПХЛОПспазм – от того, что – СПАЗМСПАЗМСПАЗМХЛОП – от того, что о ней сказал ее дядя.

И о нем.

Об Ане Лю.

Шань загружает видео и проводит пальцем по экрану, проводит пальцем, проводит пальцем, проводит пальцем – и вот оно.

Смотрит на смартфон и идет вперед.

Смотрит на сообщение, отправленное одним из Игроков.

Потому что только у Игрока может быть такой аккаунт. Смотрит на него и – СПАЗМхлопСПАЗМ – смотрит на него и улыбается.

Код изящный и необычный, редко встретишь подобное. Ань еще несколько раз проводит пальцами по экрану, набирает череду знаков и легко взламывает код. Обнаруживает, что сообщение отправил аксумит. Подсказка очевидна. Все Игроки быстро справятся с сообщением, как только обратят внимание на Вызов.

Ань Лю проделывает все в уме – было бы глупо записывать расшифровку в телефоне или где-то еще.

Он смотрит и улыбается.

– Дядя Нобуюки этого не предвидел, верно, любовь моя? – Как же он зол на этого старика – и как обожает свою покойную возлюбленную! – О, какая славная будет бойня, когда они все встретятся.

– Есть! Вот оно. Вот оно!

Эшлинг держит в руках ноутбук. Остальные смотрят ей через плечо и читают расшифрованное сообщение, оставленное Хилялем.

Перечитывают его снова и снова.

– Ну?.. ничего себе, – говорит Джордан.

– Ключ Неба – это?.. – тихо спрашивает дед.

Эшлинг не удивлена.

– Почему бы Ключу не быть невинной жертвой? Я уверена, вся культура кеплеров построена на страдании. Почему бы не заставить Игрока страдать еще сильнее, сделав мишенью того, кого он любит? С их точки зрения, идея блестящая. – Я бы так не сказал, но я улавливаю твою мысль, – качает головой дед.

– Итак, это маленькая девочка. Дочь Шари Чопры, – прищуривается Эшлинг. – И если я правильно помню координаты, они где-то в Индии.

Джордан тянется к своему ноутбуку, чтобы проверить. – Именно так. Примерно в центре крошечного индийского штата под названием Сикким. Никогда там не был, но слышал много хорошего.

– Нам необходимо туда попасть. Сейчас же. Еще вчера. На прошлой неделе. – Эшлинг ставит ноутбук себе на колени и ведет пальцем по экрану. – Ну его, этот Стоунхендж.

Индия гораздо ближе. Сколько там до нее тысяч миль?

Самое большее – две. Все остальные Игроки гораздо дальше оттуда. Мы можем обыграть их!

– Стоп-стоп-стоп, – вмешивается Макклоски. – Ты не думала о том, что там нас может поджидать этот ас-Сальт? Что все это может оказаться обычной уловкой? Боже, да, может быть, у него там взрывчатка заложена, и все, чего он ждет, – чтобы на горизонте показался какой-нибудь Игрок.

– Ань еще мог бы выкинуть что-нибудь такое, но не аксумит! – ощетинивается Эшлинг. – Ас-Сальт сейчас далеко от Индии. Кроме того, он хочет ровно того же, что и мы, – остановить это безумие.

– Почему ты так уверена?

– Во время Вызова он был единственным, кто призывал успокоиться, даже умолял прислушаться к голосу разума. Он не хотел, чтобы случился этот… кошмар. Кроме того, он оставил это сообщение менее суток назад. Если бы он был в Сиккиме, то уже нашел бы девочку. И уже убил бы ее. Ему бы не понадобилась чья-то помощь. Не было бы нужды отправлять это сообщение. Нет, он где-то в другом месте.

Где-то очень-очень далеко.

– Давным-давно, в далекой-далекой галактике? – хмыкает Макклоски. – Хватит уже. Я не принцесса Лея, а ты не Люк Скайуокер.

– Перестаньте, ребята, – примирительно поднимает руки Джордан. – Маррс, сделай что-нибудь!

Маррс показывается из кабины пилота.

– Ты не поверишь, что я только что узнал, друг.

– Что?

– Стоунхендж взорвался. Огромная площадь поражения – похоже на небольшой ядерный заряд. От него вообще ничего не осталось.

Повисает молчание. Все ошеломлены, но не только в этом дело: ведь Стоунхендж – это латенское наследие, часть их древнего прошлого.

– Кто это сделал? – спрашивает дед.

– Точно неизвестно, но похоже на тех же террористов, что и в аэропорту Нарита, – отвечает Маррс.

– Черт побери! – рявкает Джордан. – Нам теперь точно придется отправляться в Индию.

– Ну не знаю, – вздыхает Макклоски. – Взрыв в Стоунхендже – полное дерьмо, хотя этого стоило ожидать. Люди напуганы, а когда они чего-то боятся, они начинают уничтожать то, что вызывает у них ужас. Если честно, я не удивлюсь, если за этим стоят некоторые из наших уважаемых коллег. – Так куда бы ты нас отправила? – спрашивает Эшлинг. – Понятия не имею. Но только из-за того, что Стоунхендж уничтожен, мы не должны вслепую мчаться туда, куда нас направляет другой Игрок. Как я уже сказала, это может оказаться ловушкой или тактикой отвлечь наше внимание.

И сбить с правильного пути.

Эшлинг не покупается на ее логику.

– А что, если именно это и есть правда? Что, если Событие произойдет, потому что мы не воспользовались шансом, который, по словам аксумита, может остановить Игру? Чопра не относится к числу Игроков, одержимых дьявольской жаждой убийства, но я бы не остановилась перед тем, чтобы уничтожить ее, или ее дочь, или всю их долбаную линию, если на кону – миллиарды жизней. Черт, да я бы убила тебя или Джордана, или дедушку и даже саму себя, если была бы уверена в том, что это спасет человечество.

– Точно подмечено, Игрок, – кивает Макклоски, складывая на груди руки.

Эшлинг опускается на стул.

– Господи, Макклоски. Я не угрожаю тебе. Ты мне нужна. И нам всем нужно отправиться в Индию. Со всем возможным уважением – я тут главная. Штурмовать убежище Аня Лю должна была я, а не ваш отряд. По крайней мере, я должна была быть там, вместе с ними. Если ты хочешь участвовать в Игре на моей стороне, ты должна делать то, что я скажу, Макклоски.

Все очень просто.

– Я не должна ничего…

Тут вмешивается Джордан.

– Она права, Бридж. Мы облажались, и мы все это знаем.

Мы помогаем Эшлинг, а Эшлинг помогает нам, но здесь и сейчас мы слушаемся ее, ясно? Именно это и важно.

Нужно это просто принять и слушать ее. Следовать за ней.

Макклоски молчит.

– Спасибо, Джордан, – благодарит Эшлинг.

– Решено. Индия, – хлопает в ладони Джордан. Он уходит в кабину пилота, говорит что-то Маррсу, и самолет сразу же делает резкий крен к югу.

Новый курс: 206° 14’ 16”.

– Хорошо, – наконец-то произносит Макклоски. – Я надеюсь, что ты права, Эшлинг. Я очень надеюсь, что этот ас-Сальт – твой противник – нами не манипулирует. – Она достает из кармана маленькую таблетку и проглатывает ее. Потом подбирает под себя ноги, обхватывает себя руками и закрывает глаза. – Я отбываю на планету Занакс. Ненадолго, – объявляет Макклоски. – Раз уж мы собираемся убить маленькую девочку, мне надо немного отдохнуть.

Больше она ничего не говорит, и меньше чем через минуту она уже храпит.

Громко.

Эшлинг, Джордан и дед собираются вокруг стола, и следующий час они внимательно изучают фотографии, сделанные со спутника, схемы дорог и топографические карты Сиккима. Джордан зовет Маррса и просит его подключиться к секретному спутнику Национального управления военнокосмической разведки США, чтобы рассмотреть указанное аксумитом место поподробнее. Гугл-карты не дают полного обзора.

– Друг мой, чтобы пригласить осьминога на танец, сгодится любой повод! – говорит Маррс, очевидно, пришедший в восторг от этой идеи.

– Он обожает развлекаться с игрушками Национального управления военно-космической разведки, – объясняет Джордан. – У них логотип с осьминогом, который обнимает Землю, и…

– Я его видел, – отвечает дед. – «Всё в наших руках». В ожидании Маррса они обсуждают, как будут добираться до места. В точку, которую указал им Хиляль, попасть нелегко.

Проехать в Гималаи из Силигури можно только на машине. Значит, надо купить пару джипов, нагрузить их необходимыми припасами и сразу же выдвигаться, но на езду по ухабистым дорогам все равно уйдет не меньше десяти часов. Еще понадобится найти место, где можно будет оставить машины. Оттуда они отправятся дальше пешком по узкой грунтовой дороге. Джордан подсчитал, что все путешествие займет по меньшей мере 30 часов.

Если верить Хилялю, Ключ Неба находится посреди безымянной долины на востоке Гималаев, в 12 424 футах над уровнем моря. На спутниковых снимках нет никаких следов пребывания людей – ни дорог, ни солнечных батарей, ни даже радиовышек. Ничего, кроме голых каменных хребтов. Со всех остальных сторон долину окружают поросшие деревьями каменные глыбы. Ничейная земля. Ущелье тянется примерно с востока на запад: на западе оно упирается в увенчанную снежной шапкой гряду, а на востоке обрывается бурной рекой под названием Тиста, холодным горным притоком могучей Брахмапутры.

Дед качает головой.

– Самое глухое ущелье из всех, что мне доводилось видеть. Колоссальная трата времени и сил, если там никого не окажется.

– Если там кто-нибудь есть, «осьминог» это увидит, – заверяет Джордан и смотрит на часы. – Как долго до посадки, Маррс? – Уже садимся, – объявляет Маррс, входя в кабину. – И я думаю, что этот парень, Хиляль, может быть прав. – Он пробирается к компьютеру между Эшлинг и Джорданом, стучит по клавишам и – оп-па! – на экране появляется изображение долины в самом высоком разрешении. Картинка как живая.

И они видят контуры высеченных в скалах окон, дверей, мостов и тротуаров. Издали не разглядеть, но вблизи все видно совершенно отчетливо.

– Это деревня, – удивленно произносит дед.

– Нет. Это крепость, – поправляет его Эшлинг.

– Так и есть, – кивает Маррс. Он нажимает несколько кнопок, двигает мышкой – и картинка становится темнее. На ней проступает тонкая зеленая паутина и светящиеся точки, снующие туда-сюда, как муравьи.

– Это же… люди! – восклицает Эшлинг. – Правда?

Макклоски оглушительно всхрапывает.

– Ага, – кивает Маррс. – Вот это – следы от линии теплопередачи. Энергия, возможно, геотермальная, немного генераторов и газовое освещение. – Он указывает на несколько зеленых огоньков на изображении. – Вот это, кажется, вентиляционные шахты – вероятно, для паровых турбин. Проложены вдоль этого прохода. – Маррс увеличивает масштаб и накладывает инфракрасный снимок на обычную фотографию. Едва заметная, но все же вполне различимая зеленая линия огибает южную часть крепости и тянется на восток, заканчиваясь у Тисты. – Мое чутье мне подсказывает, что это и есть наш путь.

Эшлинг аккуратно ведет пальцем до самой реки. – Да. Вот так мы туда и попадем. Ключ Неба здесь, Чопра собрала всех своих людей в этой крепости… Чопра охраняет Ключ неба. Она ждет остальных Игроков.

– Тогда она знает, что мы придем. Врасплох мы ее не застанем, Эш, – замечает дедушка.

Эшлинг смотрит на экран.

– Маррс, ты же можешь загрузить эту информацию на наши гарнитуры «Гугл Гласс»?

– А то!

Она поворачивается к деду.

– Может, они и будут знать, что мы идем. Но зато мы будем точно знать, где именно они находятся. Зуб даю, у них такой возможности не будет! – Она улыбается до ушей и обнимает Маррса за плечи. – Это потрясающе. Просто потрясающе! Может, у этого спутника и лазер есть? Мы, случайно, не сможем поджарить наших врагов прямо с орбиты?

– Так бывает только в кино, – смеется Джордан.

– Или если ты Создатель, – добавляет дед.

– Но мы же не с ними сражаемся, да, дедушка?

Макклоски снова звучно всхрапывает и переворачивается на другой бок. Ее нога соскальзывает с дивана.

– У нас есть еще кое-что, – сообщает Маррс. – В багажном отсеке упакован беспилотник.

– Черт, я и забыл о Крошке Берте! – восклицает Джордан.

– У нас есть еще «глаза»? – спрашивает Эшлинг.

– Да, но это не главное. Главное – он оснащен двумя легкими, но очень мощными ракетами «воздух – земля». Одна – с лазерным наведением, другая реагирует на тепло.

Эшлинг улыбается еще шире.

Дедушка догадывается, о чем она сейчас думает.

Боже, какое счастье, что я не избавилась от этих ребят!

Она хлопает Маррса по плечу, как старого друга.

Я действительно безумно рада, что не избавилась от них.

Прошло уже две ночи с тех пор, как Яго поговорил с Аукапомой Уайной. Он все еще остается у родителей. Он все еще хочет участвовать в Игре, все еще хочет доставить Ключ Земли в Тиауанако. Но то, что старейшина рассказала о кахокийцах и Саре, смутило его, заставило его задуматься.

А к этому он не привык.

Пересказывать этот разговор отцу Яго не стал, но Ренцо он рассказал все. Ему нужно было с кем-то поделиться.

И они с Ренцо поговорили об этом. И приняли решение.

Теперь, посмотрев видео Аня Лю, они знают, что делать. Сообщения Хиляля они не видели, но это неважно. Яго не может больше ждать. Он помечен. Все они помечены.

Яго и Ренцо смотрят видео во 2-й раз.

В 3-й.

Оба молчат.

Пересматривать обращение Аня в 4-й раз они не хотят.

Яго роется в папке с музыкой. Находит песню группы Behemoth. Включает, доводя громкость почти до предела, наслаждаясь бухающими звуками, которые приводят его в экстатическое состояние.

Яго эту песню обожает.

– Ты со мной, Ренцо? – спрашивает Яго, и музыка заглушает его слова.

– Больше чем когда-либо, Игрок. Тебе нужна моя помощь.

– Ты уверен? Если ты предашь меня, я тебя убью.

– Уверен.

– Ты же знаешь, что я говорю серьезно.

– Я знаю, что слишком стар, чтобы бороться с тобой.

– И слишком много ешь.

– Пошел к черту.

Они неловко смеются. Музыка гремит в ушах.

Украшенные бриллиантами зубы Яго поблескивают на свету. – Подготовь наше барахло. Только по-тихому. Гитарреро не должен узнать.

– Разумеется.

– Завтра вечером папа уйдет на встречу по поводу Сьело.

В три пятнадцать пополуночи мы начинаем действовать.

И разберемся с Сарой.

– В три пятнадцать.

– Ты же меня не предашь?

– Клянусь нашей Линией и Последней Игрой.

– Отлично. Завтра ночью мы начинаем Игру.

http://eg2.co/213

Маккавей и Байцахан не видели ни обращения Аня Лю, ни сообщения Хиляля.

Но даже если бы и видели, им было бы плевать. Перуанские фрукты созрели, и двое Игроков выжидают подходящего момента, чтобы собрать урожай. Они подыскали двух подходящих наемников, за которыми и следили днем и вечером: один – низкий, как Байцахан, другой – почти такой же огромный, как Маккавей.

– Его униформа будет тебе жать, – криво ухмыляясь, пытается пошутить Байцахан.

– Смотри, они идут, – отвечает Маккавей, пропуская неуклюжую шутку мимо ушей.

Наемники Тлалока появляются из непрезентабельного бара под названием «Эль Мехор» – невысокой деревянной постройки, которой, судя по виду, стукнуло уже лет сто.

Мужчины пьяны – они пошатываются и громко смеются. Пар облачками вырывается у них изо рта. Винтовки болтаются у них под мышкой.

– Ольмеку бы это не понравилось, – осуждающе произносит Байцахан. Он ни разу в жизни не брал в рот спиртного.

– Они знают, что вот-вот настанет конец света. Как и мы все.

Всем хочется немного повеселиться напоследок.

– Мне – нет.

– Ну да, конечно. Тебе – нет.

Наемники приближаются с востока. К северу от них, через дорогу, стоит их фургон – большой «Шевроле», почему-то не отмеченный красным когтем. Из-за угла соседней улочки, ведущей в тупик, выходит женщина в длинном платье с подъюбником, толстом свитере, красно-желто-голубом пончо и темной фетровой шляпе, похожей на какой-то нелепый цилиндр. Пьяные мужчины тут же обращают на нее внимание. Вот они уже ловят ее за рукав. Хватают под руки. Тот, который пониже, винтовкой пытается задрать подол ее многослойного одеяния, но женщина отталкивает его. Она отчаянно мотает головой, размахивает руками, пытается сопротивляться. Она испугана. Тот, что повыше, оглядывает взглядом едва освещенную улицу. Никого.

Никого, кто мог бы услышать.

Никого, кто мог бы помочь.

Он поднимает винтовку и прицеливается ей в голову. – Он говорит ей не кричать, или он ее убьет, – говорит Маккавей.

Женщина не кричит.

Плечи ее дрожат.

Тот, который повыше, тащит женщину в сторону переулка.

Второй облизывает губы и закидывает винтовку за спину. Он тоже хватает женщину, та пытается вырваться, но безуспешно. Он наотмашь бьет ее рукой по лицу, затем срывает шляпу с ее головы. Улыбается и надевает шляпу себе на голову. Тот, что побольше, толкает женщину в переулок, и она исчезает из виду. Низкорослый следует за ней. Высокий оглядывается еще раз – он нервничает. Все еще никого.

Он исчезает вслед за ними.

Маккавей открывает дверь и ставит ногу на мерзлую землю.

– Ты что делаешь? – вскидывается Байцахан.

– Я этого так не оставлю.

– Ты ведь сам сказал, что людям хочется немного повеселиться.

Маккавея передергивает.

– Что за черт, Байц? Они собираются изнасиловать эту женщину. Вдвоем. Ты думаешь, это ей понравится?

– Понятия не имею, – пожимает плечами Байцахан.

Маккавей выбирается из машины.

– Да уж. Откуда тебе знать.

Маккавей уже собирается захлопнуть дверь, когда Байцахан протягивает ему из машины пистолет Kel Tec PLR-22.

– Тебе это понадобится.

Маккавей вытягивает свой древний и очень острый клинок из ножен, на его руке сверкает смертоносный перстень. – Мне не нужен пистолет, чтобы убить парочку сексуально озабоченных пьяниц, – отвечает он и отправляется в сторону переулка. Байцахан откидывается на спинку кресла и кладет автомат себе на колени. Маккавей скрывается за углом.

Сфера покоится в пепельнице рядом с коробкой передач.

Она ярко светится. Как бы Байцахан хотел дотронуться до нее!

Если бы он мог, он бы живо избавился от этого набатейца. И сделал бы это с наслаждением. Со своей новой рукой, которую по глупости дал ему Маккавей, Байцахан убил бы его в два счета.

Из темного переулка слышится одинокий выстрел. Звук растворяется в холодной ночи. Байцахан при помощи протеза опускает автомобильное стекло. Делает глубокий вдох. Воздух свежий и сладкий. Он обожает холод. Холод напоминает ему о пустыне Гоби и его любимых лошадях.

Он скучает по лошадям.

Тот наемник, что поменьше, выбегает из переулка, придерживая полуспущенные штаны. Блестящая вспышка пронзает воздух и ударяет его в шею сзади. Он замертво валится на землю лицом вниз.

Спустя семнадцать секунд появляется Маккавей, одной рукой придерживающий женщину за плечи. Она плачет. Лицо закрыто руками. Маккавей пытается утешить ее. Она смотрит на труп.

Чертыхается.

Сплевывает.

Маккавей берет ее руку и вкладывает что-то в ее ладонь.

Она смотрит ему в лицо, встает на цыпочки и целует его в щеку. Маккавей говорит что-то еще и указывает пальцем. Он выглядит настойчивым. Она целует его снова, прячет то, что дал ей Маккавей – очевидно, унцию золота, – в вырез платья, подбирает юбки и бежит прочь со всех ног. Через несколько секунд ее проглатывает ночь.

Маккавей смотрит ей вслед, снова исчезает в переулке и выходит уже с винтовкой и формой, снятой с трупа. Подходит к тому наемнику, что поменьше. Наклоняется и вытаскивает свой бесценный клинок из его шеи. Хватает мертвеца за волосы и тащит тело к машине. Байцахан высовывается в окно, чтобы еще немного насладиться воздухом. Он закрывает глаза и думает о лошадях, скачущих по бескрайней степи: грязь летит из-под копыт, с губ срывается пена. Он слышит шаги Маккавея, который тащит тело по гравию. Маккавей останавливается.

– Вытаскивай свою задницу из машины и помоги мне.

– Иду, – говорит Байцахан, не открывая глаз.

Маккавей подходит к пикапу и забрасывает тело на заднее сидение. Байцахан берет в руки Kel Tec и, все еще пребывая в своих мечтах, сжимает пальцы механической руки вокруг сферы.

И она не жжет.

Его глаза широко распахиваются.

Она не жжет.

Дунху оглядывается. Двигатель «Шевроле» запущен, Маккавей уже внутри и отогревает руки дыханием.

Она не жжет!

Байцахан кладет сферу на место и выходит из машины, сдерживая улыбку. Он с трудом заставляет сердце биться медленнее.

Может быть, когда они получат Ключ Земли, Байцахан все-таки сможет избавиться от набатейца.

Да.

Он сможет.

Сара не спит, когда ровно в 3:17:57 ночи дверь ее комнаты открывается.

Но она притворяется спящей.

Она лежит на боку спиной к двери и сжимает в ладонях пистолет.

Кто бы ни вошел сейчас в комнату, он движется бесшумно – или, по крайней мере, так думает. Этот человек много тренировался, умеет оставаться неслышимым и невидимым, но все же недостаточно, чтобы обмануть ее тонкий слух.

Значит, это не Яго.

Значит, это слуга, который пришел забрать поднос с пустыми тарелками и стаканами. Сара подождет, пока он или она приблизится, и потом сбежит из комнаты и пробьет себе дорогу из убежища Тлалоков. Она подумывала о том, чтобы убить и Яго, но решила, что это было бы чистой воды самоубийством. Не потому что она не сможет его победить, а потому что сейчас для нее самое главное – вырваться на свободу.

Даже если это означает, что на какое-то время она лишится Ключа Земли.

Даже если это означает, что ей придется оставить то, за что она так боролась, – то, из-за чего она убила Кристофера. Человек крадется через комнату. Сара ожидает, что он остановится у стола и заберет поднос.

Но он не останавливается.

Сара заставляет свое тело расслабиться, как если бы она спала.

Она ждет.

Человек подбирается к кровати. Останавливается. Ждет.

Это мужчина. Сара слышит его дыхание.

Судя по дыханию, этот человек гораздо массивнее, чем Яго.

И гораздо старше.

Сара сбрасывает с себя одеяло, ногами обхватывает шею мужчины, проводит захват и слышит знакомый болезненный звук – щелк!

Она вскакивает на кровати и целится в своего противника из заряженного пистолета. Но выстрелить так и не успевает: мужчина хватает ее за лодыжки. Сара падает на кровать, но пистолета из рук не выпускает.

Мужчина выбрасывает руку вперед, хватает ствол пистолета, направляет его вниз и шипит:

– Хватит, Сара. Если они услышат, то придут за нами. За нами обоими.

Это Ренцо.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Сара в полный голос. Ренцо наклоняется к ней. Сара чувствует его дыхание. От него пахнет вином, сыром и сигарами.

– Пожалуйста, шепотом.

Сара видит в полумраке его круглое лицо. Выпуклые глаза.

Тонкие усы.

– С чего бы это? От тебя так и смердит Гитарреро Тлалоком. – Забудь о Гитарреро. Яго хочет тебя видеть. Ему нужно тебя увидеть.

– Тогда почему он не пришел сам?

– Он занят. Если ты хочешь пережить эту ночь, заткнись и иди за мной.

– Почему я должна тебе доверять?

– Потому что я верю в святость Игры. И верю в моего Игрока.

А мой Игрок попросил привести тебя.

Сара выпускает рукоять пистолета и хватает Ренцо за кадык так быстро, что даже сама удивляется. Она сжимает пальцы.

– Недостаточно убедительно.

Ренцо только выкатывает глаза. Говорить он не может. Сара бросает быстрый взгляд на дверь. Та открыта. Сара может покончить с этим человеком и наконец выбраться из комнаты.

Она может сбежать.

Сара сжимает пальцы еще сильнее.

Ренцо издает хрип, выпускает ствол оружия, хватает ее за плечо, ногтями оставляя на нем кровоточащие полосы, и протягивает к Саре сжатый кулак.

Встряхивает рукой.

Сара не разжимает пальцы.

Тогда Ренцо раскрывает кулак. Какой-то маленький предмет падает на смятое одеяло.

Ключ Земли.

Сара ослабляет хватку.

Ренцо отталкивает ее от себя, быстро отступает назад на три шага и останавливается, с трудом переводя дыхание.

– Он… Он… Он сказал мне отдать это… – хрипит Ренцо.

Сара молча поднимает Ключ Земли с кровати.

– Он сказал мне отдать это тебе, – твердо произносит Ренцо. Вытирает глаза. Он быстро приходит в себя – надо отдать должное его тренировкам. – В знак доброй воли. Он не хотел, чтобы тебя тут заперли, но ему пришлось им подыграть, чтобы сделать то, ради чего он сюда приехал.

– Аукапома как-там-ее?

– Да. Пожалуйста, пойдем. Здесь уже небезопасно.

– А что, когда-то было? – саркастически спрашивает Сара.

– Сейчас опаснее, чем раньше. Китаец кое-что устроил. Увидишь еще. Но сейчас надо уходить. Яго отвлек охрану – я был с ними и следил за камерами. – Ренцо указывает на пятнышко на стене, отмечающее, где установлена скрытая камера. – Идем. Сейчас же.

Сара покрепче обхватывает пальцами Ключ Земли. Чувствует прилив сил. Чувствует, как в ней просыпается желание Играть.

– Почему бы просто не убить меня?

– Возможно, это было бы лучше. Но, как я уже сказал, я верю в моего Игрока, а он велел мне не убивать тебя.

– Пока, – добавляет Сара.

– Он велел мне не убивать тебя, – повторяет Ренцо.

Он спихивает Сару с кровати и располагает подушки и одеяло так, чтобы казалось, что девушка все еще спит. Отдает ей пистолет, берет ее за запястье и смотрит на часы.

– У нас есть девяносто секунд, чтобы убраться из дома.

Ты идешь?

Взгляд Сары застывает. Она мертвой хваткой сжимает пистолет. Ключ Земли становится все теплее и теплее. До нее доносится свежий запах сада – запах окружающего мира, все еще живого, все еще сильного.

И она тоже.

Живая.

Сильная.

– Да, Ренцо. Показывай дорогу.

– Молись, чтобы это оказались они, – говорит Байцахан. Он сидит на водительском сидении, выдвинутом вперед до предела: только так Байцахан с его ростом в пять футов и два дюйма может дотянуться до педалей. Он ведет машину с тех пор, как они проехали деревню Акора, что на юге Хульяки: так Маккавей может смотреть в сферу, чтобы держаться на безопасном расстоянии от машины ольмека. Байцахан так и не поставил набатейца в известность о том, что его новая рука способна держать древний передатчик.

Чтобы раскрыть этот секрет, нужно выбрать правильное время.

Правильное – и смертоносное.

Они сидят в переулке, разглядывая пропускной пункт на границе Перу с Боливией. На часах 7:17 утра.

Игроки добрались сюда за два с лишним часа с учетом короткой остановки, во время которой они избавились от тела. Все это время они ехали молча, что вполне устраивало обоих. Вокруг простирался бесплодный, но по-своему живописный пейзаж.

Им надоело Играть по таким правилам.

Никакого сражения.

Никаких убийств.

Маккавей помог той женщине прошлой ночью не без причины.

Не просто для того, чтобы заполучить форму наемников Тлалока. Он хотел оставаться наготове, хотел сохранить привкус чужой крови во рту.

Байцахан – не единственный, кто любит убивать.

Но пока что им обоим приходится ждать. И наблюдать.

И ждать.

И это их совсем не устраивает. Потому они и грызутся.

– Молись? Ты мне угрожаешь?

– Я только имел в виду, что не хочу их упустить. – Байцахан отводит бинокль от лица. Он видит задние огни машины ольмека – невзрачной «Мазды». Смотрит, как водитель говорит о чем-то с боливийскими пограничниками.

– С этой штукой мы можем выслеживать людей по всей планете. Мы никого не упустим.

– Мы уже должны были пересечься с этим ольмеком – если, конечно, это он. Он выглядит по-другому. Что он сделал со своими волосами?

– Может, ему надоело быть брюнетом? Понятия не имею.

Просто успокойся. Ты ноешь, как баба.

– Я не баба!

– Но и не мужчина, Байцахан.

– Да ты и сам еще не мужчина! Сколько тебе – восемнадцать?

Девятнадцать?

Еще один человек, который ошибся с возрастом Маккавея. Ему 16. И до чего же ему это нравится! Но Маккавей не отвечает. Не надо больше дразнить дунху.

– Я просто пошутил, Байцахан.

– Не люблю шуток.

– Ладно, без шуток.

– Я серьезно.

– Ладно, просто заткнись.

– Хорошо. И ты тоже.

– С удовольствием.

И они оба замолкают.

Байцахан достает смартфон из кармана и снимает блокировку.

Надевает наушники и выходит в Интернет.

Маккавей наблюдает за границей. Люди спешат из Боливии в Перу на работу. И туристический бизнес здесь, кажется, процветает. Маккавей думает, что те, кто приезжает сюда – просто богатые фанаты путешествий, решившие внести озеро Титикака в свой список мест, которые нужно повидать, пока не наступил апокалипсис. Чем-то они похожи на него самого или на Байцахана. Тоже игроки, только играют они в другую игру, гораздо менее смертоносную.

Жизнь идет своим чередом.

Чему быть, того не миновать.

– Посмотри. – Байцахан прерывает размышления Маккавея, протягивая ему смартфон. Маккавей опасается того, что Байцахан собирается показать ему какую-то гадость – останки людей после взрыва разорванные или обезглавленных животных. Байцахан выдергивает наушники из разъема.

– Да возьми ты его.

Маккавей берет телефон в руки. С маленького экрана на него смотрят темные глаза Аня Лю.

Маккавей открывает видео. Байцахан тянется через всю кабину и практически кладет голову ему на плечо, так что они могут посмотреть видео вместе.

И они оба смотрят.

Один раз.

– Вот же ублюдок, – говорит Маккавей.

Байцахан откидывается на спинку сиденья.

– Отличную он фотографию нашел! Тебя в одних трусах.

– В этом купаются.

– Да? Я таких ни разу не видел.

– Все европейцы такое носят. Байцахан… – Это нехорошо. Совсем нехорошо.

– И больше 200 миллионов человек видели эту дрянь! Мужчина в потрепанной одежде, поверх которой на груди и на спине висят рекламные щиты, переходит дорогу прямо перед ними. «Человек-бутерброд» звонит в колокольчик. На щитах написано: DIOS Y LA MUERTA ESTÁN CERCA. ESTOY A LA ESPERA DE HEREDAR LA TIERRA.

Один из кротких.

Один из верных.

Один из глупых.

Он исчезает за углом, и звук колокольчика затихает вдали.

– Думаешь, Лю прав? – спрашивает Байцахан.

– В том, что, если нас убить, Аваддон не настанет?

– Ага.

– Ну конечно, нет. Он просто хочет, чтобы за него сделали грязную работу. Он хочет победить – так же, как ты или я, – говорит Маккавей. На самом деле он не слишком понимает, чего именно хочет этот китаец.

– Довольно умный ход.

– Еще бы.

Пока они разговаривают, Маккавей просматривает комментарии. Большинство из них полны ужаса или негодования, глупости или цинизма, фанатизма или сомнения. Многие оставлены людьми с уровнем интеллектуального развития примерно как у овцы. И конечно, интернет-тролли резвятся на всю катушку.

Но кое-что бросается Маккавею в глаза.

Одно имя пользователя – одна большая подсказка.

Он делает скриншот.

– Маккавей, «Мазда» наконец-то сдвинулась с места.

Набатеец поднимает взгляд от закодированного сообщения. Он взломает его позже, когда завершится эта охота. – Поехали. И давай надеяться, что мы не занесены в черные списки таможенников.

Байцахан вдавливает педаль и едет в сторону Боливии.

– По крайней мере, теперь ясно, почему он покрасил волосы.

– Да. Теперь ясно.

На границе им везет. Никто из таможенников на них не смотрит. Форма с красными орлиными когтями оказалась полезной.

Два Игрока въезжают в Боливию.

Жизнь продолжается.

Чему быть, того не миновать.

Хиляль покинул квартиру Стеллы, угнал машину и отправился в Калифорнию. Сейчас он сидит в частной кабинке, прижав к уху смартфон. До рейса в Бангкок – ближайшее место к Индии, куда он может добраться в этом обезумевшем мире, – остается час. Рейсы постоянно отменяются и задерживаются, а частных самолетов в Южной Калифорнии, похоже, не осталось совсем: все, у кого есть возможность, уже разлетелись кто куда и забились в щели, надеясь переждать катастрофу. Победа над Эа – это, без сомнения, прекрасно, но сейчас Хиляль предпочел бы оказаться ближе к хараппанке.

Ближе к девочке, которую придется убить.

Только бы Создатели не помешали.

Мертвая маленькая девочка.

Хиляль молится о том, чтобы хоть один Игрок нашел в себе силы совершить это убийство.

В глубине души он не уверен, что ему самому хватит на это сил. Но, так или иначе, он летит в Бангкок. Если все пойдет как надо, он доберется туда через 19 часов 34 минуты. Но прежде чем сесть в самолет, надо поговорить с Эбеном ибн Мохаммедом аль-Джуланом. Это очень важно. Надо рассказать ему об Эа. О Стелле. Обо всем.

Хиляль набирает номер. Эбен отвечает почти сразу.

– Хиляль? Это ты?

– Да, учитель.

– Где ты, во имя всего святого? С тобой все в порядке?

– Я в Лос-Анджелесе. Все хорошо.

– Ты встретил кого-то еще из Игроков?

– Нет. Они продолжают Играть.

– А что… Что с Осквернителем?

Хиляль понижает голос до шепота.

– Я нашел его, учитель. Мне помогли, и я нашел его… – И… неужели?..

– Да. Я встретился с Эа. Я говорил с ним.

– Ты встретился с ним?

– Да. Мне нужно было подобраться к нему поближе.

– И что…

Хиляль прерывает его. Торопливо, захлебываясь словами, рассказывает о Стелле, о ее отношениях с Эа, о ненависти к нему и о том, как она помогла его победить. Рассказывает Эбену все. И заканчивает вот как:

– Человечество будет свободно от зла до конца дней. – У меня сотня вопросов, Хиляль. Тысяча. Особенно об этой Стелле и ее армии.

– Как и у меня. Она свяжется со мной, когда сможет.

– Почему ты так думаешь?

– Я постоянно об этом думаю, учитель. Я полагаю, что именно она и ее армия стоят за уничтожением Стоунхенджа. Она не питает любви к Создателям, и особенно – к Последней Игре. Я думаю, она пытается остановить все это. – Хотел бы я с ней встретиться, – неуверенным голосом говорит Эбен. – Встретишься.

– Езжай домой, Хиляль. Последняя Игра оказалась совсем не такой, как мы представляли. Поезжай домой, чтобы мы смогли перегруппироваться. И самое главное – спрятать в надежном месте уроборос, в котором теперь заточена сущность Эа. Молю тебя.

– Уроборос в надежных руках, учитель. Я буду беречь его, как зеницу ока.

– А что с ним станется, если тебя убьют? Нет, Хиляль, тебе необходимо вернуть змей в Ковчег, чтобы мы охраняли его. И если Последняя Игра сотрет нашу Линию с лица Земли, Эа будет погребен и позабыт навсегда.

Хиляль оглядывается через плечо. Мужчина в деловом костюме стоит прямо за ним, буквально в четырех метрах, и таращится на него без зазрения совести. Хиляль решил снять все бинты и представить миру свое обезображенное лицо. Стоит только Хилялю повернуться к нему – и он скрывается. Еще один любопытствующий зевака. Хиляль уже понял, что привлекает своим уродством много внимания, – но это же можно использовать, чтобы отпугнуть людей, которые ему не нравятся.

– Я согласен, учитель. Я вернусь.

– Хорошо.

– В свое время.

– Что ты имеешь в виду?

– Я должен вернуться в Игру. Я должен либо остановить Событие – надеюсь, с помощью моих знакомых Игроков или Стеллы, – либо выиграть. А до тех пор я буду хранить Эа при себе. Я обязан так поступить, учитель. Пожалуйста, поймите.

Хиляль говорит уверенно и убедительно.

– Я понимаю, что время не терпит, но я все еще умоляю тебя передумать и вернуться в Аксум как можно скорее. Змеи должны вернуться в Ковчег, Хиляль. Это необходимо.

– Да, учитель. Но сейчас мне нужно найти Ключ Неба. – Он делает паузу. – И каким-то образом найти в себе достаточно сил, чтобы убить маленькую девочку.

О молодая сосна с темной корой!

Корни твои идут от самого центра земли!

Я приношу тебе жертву,

В жертву тебе я приношу красоту: перламутр, бирюзу, абалон, Прекрасный черный гагат, золотую обманку, и эту пыльцу, голубую пыльцу тростника. Я приношу тебе жертву, В этот день я – твое дитя.

Защищай же меня[5].

Рукою своею укрой меня, словно щитом,

Стой на страже, храни меня верно и зорко, говори в защиту мою. Как я за тебя говорю, так и ты за меня говори, Как ты говоришь за меня, так и я за тебя скажу.

Они добрались до Гималаев. Маррс оказался прав – существовала тропа, по которой недавно прошло немало людей.

Теперь и они шли тем же путем.

Они не разговаривали с тех пор, как миновали Сакионг Хилл Стейшн и реку Тисту. Ни обменялись ни единым словом. Но звуки все равно окружали их. Стаккато шагов, грохот моторов, свист затрудненного дыхания, журчание текущей воды и шум листьев. Эшлинг никогда не бывала в месте, подобном Гималаям. Альпы по сравнению с ними – просто холмы. Все вокруг грандиозно: горные просторы и крутые склоны, величественные долины и снежные вершины.

Она могла бы остаться здесь.

Могла бы затеряться тут, в горах.

И была бы счастлива.

Если бы не Последняя Игра.

Она могла бы остаться.

Но эта девочка…

Девочку надо убить.

Эшлинг вдруг начинает нервничать. Она убьет ее из винтовки?

Из пистолета? Мечом? Голыми руками? Она помнит, что сказала Макклоски, – что она пожертвовала бы кем угодно, включая себя, если бы это могло спасти Землю от События, – но в душу Эшлинг закрадываются сомнения.

Убить себя было бы куда проще. Но девочку… Смогу ли я это сделать?

Эшлинг знает, что сомнения могут привести к провалу. Усилием воли она отгораживается от этих мыслей и сосредоточивается. Дед идет в нескольких шагах позади, не отставая, даже в своем преклонном возрасте. Джордан и Макклоски тоже не отстают, но им приходится несладко. Маррс, как Эшлинг видит на информационном экране, проводит время куда увлекательнее. Эшлинг, напротив, сдерживает шаг. Ни крутой подъем, ни вес рюкзака для нее не проблема. Она могла бы пройти без отдыха много часов.

Рация издает тревожный писк. На экране вспыхивают две красные точки – места возможных ловушек, как пометил их Маррс. Кельтка останавливается. Поднимает вверх кулак.

Остальные тоже сбавляют шаг.

– Маррс, прием, – говорит она.

– Вас понял, – отвечает Маррс, находясь на несколько сотен футов позади.

– Как дрон? – спрашивает Эшлинг и присаживается на одно колено.

– Дронится. Готов ко всему. Было бы неплохо получить изображение и понять, что нам противостоит, но погода вносит свои коррективы. Прием.

– Все нормально. Просто пусть висит в воздухе. Прием. – Я проверю на растяжки, – говорит Джордан и делает шаг вперед.

Эшлинг останавливает его резким взмахом руки.

– Нет. Я сама проверю. Это моя миссия, Джордан. Кстати, когда ты в последний раз обезвреживал взрывное устройство? – В 2010-м, – растерянно усмехается Джордан. – В Эль-Фаллудже.

– Вот именно. Я сама. Если их окажется два, я обезврежу одно и взорву второе. Придерживаемся плана и не вступаем в бой, пока я не закончу.

Они профессионалы, так что нет нужды напоминать, в чем стоит план: Джордан и Макклоски заходят справа, Эшлинг и дед – слева. Маррс держится позади, выполняя роль снайпера, и еще следит за дроном. Каждый берет на себя противников со своей стороны. И только очистив фланги, они перейдут к центральному противнику – скорее всего, это будет пулеметчик, снайпер или гранатометчик. Или все трое.

– Готовы?

Все готовы.

– Вперед.

Джордан и Макклоски сходят с тропы, сворачивают на северозапад и вскоре исчезают под прикрытием деревьев.

Эшлинг и дед скрываются в другой стороне.

Спустя 50 шагов Эшлинг снова выходит на связь.

– Маррс, когда мы вступим в бой, подъезжай поближе и займи укрытие чуть выше по тропе, но следи, чтобы тебя не заметили.

– Вас понял.

Еще 20 шагов. Эшлинг выключает звук своей рации.

Дед, идущий слева от нее, делает то же самое.

– Каково это – брать на себя ответственность? – спрашивает она.

Дед не смотрит на нее – он сосредоточено оглядывается по сторонам.

– Я расскажу тебе, если мы переживем следующие десять минут.

– Ха. Достаточно честно. – Эшлинг снова включает звук. Зеленые точки на информационном экране, обозначающие хараппанцев (фиолетовые точки – это члены команды Эшлинг), неподвижно парят напротив ее правого глаза. Эшлинг гадает, кто бы это мог быть – хараппанские воины, бывшие Игроки, солдаты? Молодые ли они, старые? Они тоже сейчас нервничают, сидя в ожидании незваных гостей? Должно быть. Они люди. Никакое обучение не способно полностью избавить от страха.

Она снова делает резкий взмах рукой – подает деду знак, что готова расправиться с ловушками. Морось превратилась в легкий дождь. Дождевые капли оседают на стволе ее винтовки. Даже в перчатках рукам вдруг становится холодно. Эшлинг снова находит тропу, которая уходит на запад, а потом забирает влево, исчезая за холмами. Зеленые точки – на другой стороне, всего в 150 футах. Она закидывает винтовку на плечо и осторожно движется вперед, изучая землю на предмет чего-нибудь необычного. Сердце стучит, как барабан. Никаких следов не видно. Ни ям, ни лески, ни проводов, ни примятой листвы, ни раскиданной грязи.

Да где же оно?

Она подходит еще чуть ближе.

Ничего. Вода стекает по ветровому стеклу ее шлема.

Чертов дождь. Сплошная грязь и туман.

Стоп!

Там.

В футе от нее.

Так близко.

Пелену дождя словно разрезает напополам невидимая нить. Эшлинг опускается на колени. Присматривается. Пробегается взглядом справа налево. Да.

«Господи, спасибо тебе за дождь», – думает она. Она бы ни за что не смогла разглядеть ловушку, если бы было сухо. Она отслеживает нить. С левой стороны та прикреплена к дереву. С правой – обычный рычаг и заряд взрывчатки C4, прикрытые листвой.

Найдя на земле палку, Эшлинг зажимает нить и заклинивает рычаг.

Затем разрезает нить. Взрыва нет.

Пригнувшись, проходит 12 футов. На экране она видит, как красные точки, обозначающие ее команду, уже заняли позиции и ожидают сигнала к началу.

Эшлинг осторожно движется вперед – ищет вторую ловушку. На этот раз она справляется быстрее, потому что знает, что искать. Она переступает через натянутую нить, садится на колени и вытаскивает из кармана свою собственную катушку с нитками. Потом берет свободный конец, делает большую петлю вокруг натянутой проволоки и завязывает нескользящий беседочный узел. Обвязывает катушку кабельной стяжкой и закрепляет узел на запястье, чтобы освободить руки. Отматывает два фута нити – гладкого моноволокна с тефлоновым покрытием – и витками укладывает на землю. Затем находит камень потяжелее, придавливает им нить и проверяет конструкцию на прочность. Камень можно сдвинуть с места только хорошим рывком. Эшлинг отступает на десять шагов к кромке леса, где находит огромный булыжник, поросший мхом и лишайником и преграждающий ей путь. Обойдя булыжник, она садится на корточки.

Проверяет показания экрана. Дед – в лесу, в 126 футах впереди.

Джордан и Макклоски – в 230 футах сзади.

Зеленые точки по-прежнему не движутся.

Ждут.

– Огонь по укрытию на счет пять. Подтвердите, что услышали, щелчком.

Раздается четыре щелчка – по одному от каждого члена команды.

Эшлинг опускает голову.

– Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Она с силой дергает катушку, чувствует, как скользит в сторону камень и как рвется проволока, а потом…

Взрыв не очень мощный, но зато разлетается много шрапнели. По валуну, за которым она прячется, барабанят осколки, металлические шарики и гвозди, которыми была начинена бомба. Во все стороны летят листья, куски коры и щепки. Через секунду снова становится тихо. Эшлинг встает и проверяет показания экрана. Две зеленые точки пришли в движение и направляются в ее сторону, пытаясь обойти ее с флангов.

Эшлинг кладет на землю свои винтовки – новенькую Brügger & Thomet рядом с FN SCAR.

Тихо вынимает меч из ножен.

– Маррс, курс на мою позицию. Остальные – занять свои места на флангах. Подтвердите.

Четыре щелчка.

Она смотрит, как движутся фиолетовые точки.

Две зеленые приближаются.

До них уже всего 65 футов.

Эшлинг перехватывает фалькату двумя руками. Ждет.

Лицо обращено к дороге. Они совсем близко.

Она слышит их шаги. Точки на экране приблизились уже почти вплотную. Эшлинг отключает экран, чтобы тот не мешал восприятию, приседает, упирает конец меча в землю и ждет.

Из-за камня появляется мужчина. На плече у него – автомат Калашникова, а дуло указывает куда-то чуть выше головы Эшлинг.

Одним стремительным движением она вскакивает, бросается вперед и ударяет мечом по ногам противника. Автомат стреляет, пули пролетают у нее над плечом. Лицо мужчины искажается болью и ужасом, когда меч Эшлинг описывает идеальную дугу и практически отделяет его ногу от тела.

Эшлинг толкает противника в грудь и бросает на камни. Тот роняет автомат и замирает. Эшлинг отпрыгивает в сторону: в бой вступает вооруженная дробовиком женщина лет тридцати. Женщина спускает курок, но Эшлинг успевает ударить краем меча по стволу дробовика. Пуля уходит в землю, а дробовик превращается в бесполезную железяку: Эшлинг перерубила ствол пополам.

Женщина отшвыривает дробовик и бросает в Эшлинг нож, который она только что беззвучно извлекла из рукава куртки. Целит в горло. Эшлинг отклоняется назад, нож пролетает мимо, и тогда кельтка делает стремительный выпад мечом.

Она рассекает грудную клетку хараппанки прямо сквозь сердце.

Упирается ногой в бедро своей жертвы и выдергивает меч.

Хараппанка оседает на землю без движения.

Эшлинг снова включает экран. Смотрит на фиолетовые точки, пришедшие в движение. Четыре оставшиеся зеленые точки сбились в группу. Через 4,6 секунды начинается пальба: знакомый свист винтовки SCAR, треск автомата Калашникова, три очереди из пулемета M60. Она узнает голос каждого оружия, его характер, его роль.

Стрельба продолжается 17 секунд.

Затем раздается хлопок гранатомета Джордана – и громкий взрыв.

Тишина. Фиолетовые точки приходят в движение. Зеленые – нет, их жизненная сила понемногу тускнеет.

Шум дождя и шорох ветра смешиваются со звуками ее дыхания.

Сердце стучит как бешеное.

– Эшлинг, все чисто. Доложите обстановку, прием.

– Джордан, все чисто.

– Макклоски, все чисто.

– Дед, все чисто.

– Я почти на месте, – говорит Маррс, решивший воздержаться от профессионального жаргона.

Первый контрольный пункт они прошли.

Эшлинг вытирает лицо. Смотрит на кровь, алеющую на перчатке.

Чужую кровь.

Маррс приближается к ней сзади.

– Господи Боже, – выдыхает он, когда видит резню, которую она устроила.

Глаза Эшлинг широко распахнуты.

Ее лицо раскраснелось.

Она убирает меч в ножны. Поднимает обе свои винтовки.

– Пойдем, Маррс. Это только начало.

Для Сары это утро было долгим и неприятным. Ренцо вывел ее из дома Тлалоков через кладовую на кухне, вниз по проходу, ведущему на склон холма. Охранник, обычно патрулировавший этот выход, теперь сидел, привалившись к стене, и ни на что не реагировал.

– Пришлось усыпить его, – объяснил Ренцо.

Когда они подошли к хэтчбэку марки «Мазда», Ренцо открыл пассажирскую дверь. Сиденья откидывались назад, а под ними был спрятан секретный отсек.

Очень маленький.

– Прямо как «Пежо-307», да? – спросила она.

– Если бы. Он пригоден только для провоза контрабанды.

– Что, никакого вооружения? Экрана ночного видения?

– Ничего. А теперь, пожалуйста, залезай.

Сара медлила. На самом деле она с легкостью могла бы устранить Ренцо, украсть машину и сбежать. Но она помнила, что у Тлалоков есть небольшая армия наемников. Не было ни единого шанса прорваться через заставы на этой машине.

И еще кое-что. Сара хотела услышать, что скажет Яго. Он забросила внутрь сумку, легла на нее сверху и свернулась в клубок, крепко сжимая в руках Ключ Земли. Ренцо указал на трубку около ее головы, ведущую в резервуар с холодной водой. Затем закрыл ее в отсеке, сел за руль и поехал.

Помчался.

Путешествие оказалось просто ужасным. Саре казалось, что Ренцо нарочно собирает все ямы и кочки, чтобы доставить ей побольше неудобств.

Раздразнить ее.

Разозлить ее.

Вывести ее из себя.

Если так, это ему удалось.

Саре оставалось только радоваться, что к тяжелым испытаниям ей не привыкать. Как, например, в тот раз, когда она провела в гробу 62,77 часа. Или когда просидела трое суток в углу, где не то что лечь, выпрямиться не получалось, пока не стихла чудовищная метель, – а потом пришлось выбираться из-под пятифутовых завалов снега. Или когда ее привязали к стулу, привинченному к полу, и ушли, оставив еду и воду на столе в шаге от нее. Каждые 0,8 секунды раздавался пронзительный писк, бьющий по ушам. Освободиться ей удалось только через 14,56 часа.

Эта поездка не слишком отличалась от тренировок. И, как всегда в таких испытаниях, Сара ушла в себя. Перед внутренним взором один за другим возникали образы: осенние поля пшеницы; ноги, гудящие от долгого бега; то, как они играли с Тейтом, когда еще были детьми; их общий домик на дереве у реки Ниобрара.

Но потом машина подпрыгнула на ухабах, и в ноги впились сотни маленьких иголок. В какой-то момент Сара поняла, что больше их не чувствует, а шея стала будто деревянная. Снова вспомнилось, как ее хоронили заживо, а затем – Тейт (мертвый) и Кристофер (мертвый). Мысли отправились дальше в прошлое, и Сара пришла в ужас: ей показалось, что сейчас она сломается и разум покинет ее, как тогда, после получения Ключа Земли. Она вытащила резиновую пробку и стала пить воду из трубки. Пила до тех пор, пока желудок не заполнился и мочевой пузырь не начал подавать сигналы бедствия. Дискомфорт и боль помогали сохранять ум в порядке.

Они останавливались всего три раза. В первый, как предположила Сара, чтобы пройти контрольно-пропускной пункт под холмом Тлалоков. Во 2-й, судя по тому, как просела машина, – чтобы подобрать Яго. 3-я остановка случилась минут 40 назад и продлилась дольше всего.

В тесный и темный отсек наружные звуки не проникали, но Сара решила, что они наконец пересекли границу Боливии. А теперь они остановились в 4-й раз. Сара чувствует, как машина приподнимается: оба пассажира вылезают.

Слышит, как отпирают тайный отсек.

Дверь открывается.

Яркий дневной свет режет по глазам больнее ножа.

Она прикрывает лицо руками. Садится. Моргает и моргает. Спина ноет. Сара разминает шею. Эхо боли пронизывает позвоночник и отдается в голове. Перед ней кто-то стоит. – Помоги, пожалуйста. Ноги совсем отнялись, – просит она, опустив руки и все еще моргая.

Некто наклоняется к ней и произносит:

– Si. Разумеется.

Яго Тлалок. Худой, сильный, на лицо его падает тень от капюшона, который он надел, чтобы защитить голову от палящего солнца.

Сара вытирает губы и убирает Ключ Земли в карман. Яго берет ее за ноги чуть повыше колена, ставит их на землю и помогает сесть. Ренцо нигде не видно. Яго встает на колени, обхватывает ее левую голень обеими руками и начинает делать массаж.

– Прости за…

Свет уже не так слепит. Теперь Сара может разглядеть черты его лица. Шрам. Глаза. Точеную линию подбородка. Сара Алопай с силой бьет его по лицу. Его голова дергается в сторону. Даже после удара он не прекращает растирать ее ноющие мышцы. Он поворачивается к ней. Улыбается своей бриллиантовой улыбкой.

– Хочешь еще раз?

– Да.

Сара снова наносит удар, на этот раз сильнее. Голова Яго откидывается назад, капюшон слетает.

Но он продолжает тщательно массировать ее ноги, словно руки и голова у него никак не связаны между собой. Капелька крови появляется в уголке его рта. Яго не обращает на это никакого внимания. Испытующе смотрит на Сару.

– Еще?

Она вздыхает.

– Нет. Может, как-нибудь потом. Боже, Яго. Что у тебя с волосами?

– Тебе нравится?

Волосы его обесцвечены так сильно, что кажутся белыми.

– Совершенно ужасно.

– Это было необходимо. Как твои ноги?

– Чертовски ноют… Фео… Почему ты позволил им меня схватить? – Слова звучат не так агрессивно, как ей бы хотелось. – Я этого не хотел. Я бы никогда не привел тебя в свой дом, если бы знал, что мои родители так поступят. Особенно после того как… ну, ты понимаешь.

Сара молчит. Теперь она осознает, что, в сущности, заключение пошло ей на пользу. Избавило ее от чувства вины.

Яго хочет спросить, не стало ли ей получше, но не решается. Вместо этого он сосредоточивается на ее коленях, лодыжках, ступнях. Он переходит к другой голени. Сара шевелит пальцами. Яго решает, что пора перейти к делу. Все личное – потом.

– Нас раскрыли, Сара. Всех Игроков. Мир увидел нас.

– Что? Как? – вскидывается она.

– Ань Лю запустил в сеть видео. Показал наши фотографии.

Этот ролик посмотрели миллионы людей. Сотни миллионов. Лю сказал, что если человечество объединится, чтобы убить восьмерых Игроков, включая его самого, то Аваддон пройдет мимо.

– Нет.

– Si.

– И ему поверили?

– Кое-кто поверил.

– Так твои волосы – это маскировка?

– Не особенно хорошая. Шрамы ведь никуда не делись. – Яго снова натягивает на голову капюшон.

Сара выглядывает из-за машины и осматривается по сторонам.

Вокруг пустынный, совершенно безжизненный пейзаж.

– По-моему, опасаться нечего. Тут никого нет.

– Глаза есть везде, Сара. Сама знаешь.

Он продолжает разминать ее ноги.

Как приятно снова ощутить его прикосновения!

– Я отрежу волосы, – говорит Сара. – Наконец-то мне выпал шанс.

– Bueno.

– Может, покрашу в черный. Надену цветные линзы.

– Bueno.

Она берет его лицо в свои ладони.

– Яго, я… Я собиралась убить тебя. Если бы ты пришел за мной этой ночью, я бы убила тебя. Не задавая вопросов. Яго чувствует страх в ее голосе. И стыд. Страх и стыд за то, что она могла сделать.

– Я знаю, Сара. Потому я и послал Ренцо. Я полагал, что с ним ты, по крайней мере, поговоришь, – хотя бы только для того, чтобы получить от меня шарик.

– Я… Извини.

– Что? Нет. Это ты должна извинить меня, Сара. Этого больше никогда не повторится. Никогда.

Яго колеблется. Он хочет сказать больше, но не может найти правильных слов. Он думает о том, как они гонялись за Ключом Земли, как металась Сара между ним и Кристофером. Между своей старой жизнью и жизнью Игрока. И еще он думает о ее предках, о том, как кахокийцы восстали против Создателей, боролись за независимость, за свою жизнь, за право быть обычными людьми. Они были по-своему сильнее, чем все остальные Линии. Прямо как Сара. Может быть, этот внутренний раскол, который так страшит саму Сару, – на самом деле никакая не слабость.

Может быть, это что-то, к чему стоит стремиться.

– Я постараюсь быть лучше. – Это все, что Яго произносит вслух.

– Я все еще могу передумать и убить тебя, – улыбается Сара.

– Не сомневаюсь, – улыбается он в ответ.

– С ногами вроде бы порядок. Слушай, мне нужно в туалет. Яго помогает ей подняться на ноги. Девушка обходит вокруг машины, приспускает джинсы и садится на корточки, опираясь на бампер. Яго ждет, засунув сжатые в кулаки руки в карман толстовки, смотрит на дорогу вдаль. В их сторону едет грузовикпикап, трясясь на ухабах, но Яго не обращает на это никакого внимания. Он пытается думать об Ане Лю, о своей маскировке, о Ключе Земли и об Игре.

Но мысли все время возвращаются к Саре Алопай.

– Но почему ты позволил им запереть меня, Яго? – доносится голос Сары из-за машины.

Грузовик подъезжает ближе. Яго теряется в раздумьях. Он наконец-то замечает машину и встряхивает головой, когда пикап проносится мимо, вздымая облако пыли.

Сара встает. Грузовик исчезает вдали.

Она слегка подпрыгивает, подтягивая джинсы. Обходит машину.

– Пришлось, – говорит Яго. – Они бы убили тебя, если бы я полез в драку.

Она подходит к нему вплотную. Кладет руки ему на бедра.

Ее пальцы скользят по выпирающим тазовым косточкам.

Сара чувствует каждый его напряженный мускул под кожей.

– Значит, Гитарреро и его наемники будут нас разыскивать?

– Без сомнений.

– Тогда надо поспешить, Фео.

Сара наклоняется и целует его в губы. Настоящим поцелуем. Глубоким и влажным. Притягивает его к себе за бедра. Яго все еще держит руки в карманах, и его сжатые кулаки упираются ей в живот прямо под грудью.

Они отрываются друг от друга.

Яго никогда не хотел никого так сильно, как ее.

Сара никогда не хотела никого так сильно, как его.

Но сейчас не время.

Их лица сейчас – всего в каком-то дюйме друг от друга. Они могут попробовать друг друга на вкус. Почувствовать жар чужого тела.

Они оба так рады, что снова вместе!

Очень рады.

Усилием воли Яго подавляет вспыхнувшую страсть и отвечает: – Затем мы сюда и приехали. Мы будем Играть. – Он кивает в сторону красновато-коричневого пейзажа: – Мы должны отнести туда Ключ Земли, использовать его и к чертям убраться из Южной Америки.

– А что там?

– Ответы, Сара Алопай. Ответы.

Несколькими минутами ранее водитель и пассажир грузовика замечают «Мазду», припаркованную у обочины на окраине небольшого поселения в Андах.

– Вот и они, – указывает Маккавей. Две фигуры в отдалении, одна перед машиной, другая на корточках позади, тучного мужчины нигде не видно.

– С ним кахокийка! – Байцахан вдавливает педаль газа в пол. Грузовик, и так уже несшийся по дороге слишком быстро, разгоняется с 109 до 131 километров в час. – Давай их собьем. – Ты с ума сошел, Байц? Мы так сами погибнуть можем. – Мы пристегнуты. И у нас есть подушки безопасности. – Уже 141 километр в час.

До ольмека и кахокийки – 865 метров. 22 секунды.

– Выровняй руль, Байц! Не смей этого делать.

– Почему нет? – Байцахан только сжимает руль крепче. – Они не просто так сюда приехали! Они собираются сделать что-то с Ключом Земли, и нам нужно увидеть, что именно!

– Кому какое дело?

До столкновения – 478 метров, 12,14 секунды.

– Я сказал – держи прямо чертов руль! Ты можешь уничтожить Ключ Земли!

– Нет. Его нельзя уничтожить.

– Но нас-то можно!

70 метров. Меньше двух секунд.

– Поехали!

В последний момент Маккавей все-таки выкручивает руль влево, и грузовик с ревом проносится мимо парочки, разбрызгивая во все стороны грязь из-под колес.

Яго и Сара поглощены разговором и едва ли его замечают. По крайней мере, они точно не разглядели, кто в нем едет. Маккавей и Байцахан продолжают спорить. Байцахан бьет по приборной панели в знак протеста.

Яго и Сара сидят плечом к плечу на капоте «Мазды». Ренцо находится в доме смотрителя через дорогу – предлагает взятку, чтобы древний археологический комплекс Тиауанако временно закрыли для туристов. Игроки смотрят видео Аня Лю на телефоне Сары, и Сара быстро, почти инстинктивно находит сообщение от «тывиделкеплерадвадцатьдваb».

– Ты понимаешь, что тут написано? – спрашивает Яго. – Нет, но я смогу разобраться. Игрок оставил достаточно подсказок для дешифровки. Вот тут и тут. – Она указывает на строчки текста, которые для Яго выглядят полной тарабарщиной. – Думаю, я взломаю этот код без труда.

– Тогда вперед. В кодах ты определенно дашь мне фору. Яго выдает ей ручку и бумагу, и Сара немедленно записывает последовательность цифр. Их двенадцать, прямо как 12 Игроков. Яго узнает числа – он и сам смог их вывести.

Вот только он не знает, что делать с ними дальше.

Но Сара знает.

Она снова берет телефон, заходит на защищенный паролем сайт и находит то, что ей нужно.

– Специальный дешифратор. Этот тип кода невозможно взломать, если у тебя нет вот этого. – Она начинает вводить цифры. – Ключевой фразы.

Галиматья Хиляля превращается на экране в другую, более непонятную галиматью. Сара перечитывает его сообщение снова, снова и снова. Прикусывает кончик ручки. Яго наблюдает за тем, как ее язык играет с пластиковым колпачком.

Сейчас он предпочел бы забыть об Игре.

Забыть начисто.

Сара прищелкивает пальцами, возвращается к сообщению, меняет последовательность цифр и… бинго! Сообщение изменяется. Яго и Сара наклоняются над телефоном и вместе читают, что Хиляль написал о Ключе Неба. О малышке Элис. – Hijo de puta. Ты думаешь, он прав? Думаешь, Ключ Неба – это человек? Ребенок?

– Либо так, либо ас-Сальт на ножах с Чопрой. Но давай предположим, что он говорит правду. Если он прав насчет Ключа Неба, то, может быть, правда и то, что ее смерть остановит Последнюю Игру?

– Есть только один способ выяснить.

– Да, только один способ.

Они погружаются в молчание. В полукилометре от них из невысокого кирпичного дома выходит Ренцо и рысью бежит к ним.

– Яго, что именно мы тут делаем? – спрашивает Сара.

Яго рассказывает ей, что Аукапома Уайна поведала о Ключе Земли и о том, как с его помощью отыскать Ключ Неба – ее информация более надежна, чем тот намек, что дал другой Игрок в своем комментарии к видео. Об истории кахокийцев и о том, что Аукапома Уайна приказала убить Сару, он не упоминает. Убивать девушку он не намерен, а для экскурсов в прошлое сейчас нет времени.

– Значит, мы должны отнести Ключ Земли к этим Воротам? – уточняет Сара, когда он заканчивает.

– И проверить, прав ли ас-Сальт насчет того, где находится Ключ Неба.

– Все ясно. – Сара оглядывается на дорогу. – А вот и Ренцо. – Это обошлось нам недешево, – говорит он, – но мы получили это место в полное распоряжение на следующие два часа. Сара и Яго спрыгивают с капота машины. Они не рассказывают Ренцо о шифрованном сообщении Хиляля: Индия находится в другом полушарии, а у них есть чем заняться.

Все трое садятся в машину. Едут на восток. Утреннее солнце светит им в глаза. Сара замечает стервятника, нарезающего в небе круги.

Несколькими минутами позже они паркуются недалеко от ограждения. За решеткой – развалины когда-то великого города-государства древних инков, Тиауанако.

Какое-то время они просто сидят и смотрят.

– Я тут единственный, кому вдруг стало не по себе? – спрашивает Ренцо.

– Нет, – хором отвечают Сара и Яго.

– Отлично.

Неужели это – хлопХЛОПспазм – это – ХЛОПХЛОП – сработало?

Ань подается вперед, сжимает цепочку между большим и указательным пальцем, и тик стихает. Ань щурится.

Неужели и правда сработало?

Комната с низким потолком. Единственный источник света – мягкое свечение экранов. На коленях – клавиатура, под рукой – трекбол. Меч, принадлежавший дяде Тиёко, лежит на столе. На задней стороне монитора криво нарисованное черным маркером число «13».

Ань один в темной комнате, заваленной взрывчаткой.

Виртуальные слова растекаются из-под кончиков его пальцев. Вот в такой обстановке ему удобно и легко. Он практически счастлив. Когда Событие произойдет и отбросит человечество назад во тьму, для Аня Лю настанет грустный день. Другие Игроки беспокоятся о своих семьях, о своих Линиях. Они будут скорбеть о вымирании своего вида.

Ань будет скорбеть о вымирании Интернета.

Ань пропускает локон волос Тиёко между пальцами.

Да, все и вправду сработало.

Добравшись до своей базы, Ань тотчас заперся, установил систему защиты, вооружился катаной Такеды, повесил на плечо связку гранат и пистолет SIG226, а также – на всякий случай – проверил механизм саморазрушения убежища. Потом приготовил себе чашку риса и налил колы.

Затем он принялся искать остальных Игроков. Набрал свой пароль: 30700. Обнаружилось два следа активности: ольмек, который путешествовал с кахокийкой, и еще один, вероятно набатеец. Все трое по-прежнему находились в Южной Америке. Все трое двигались и явно приближались к открытому столкновению. Кроме того, Ань сумел отыскать IP-адрес, с которого Хиляль отправил свое зашифрованное сообщение, – военный склад в индустриальном районе на севере Лас-Вегаса.

После этого аксумита и след простыл.

Остаются дунху, кельтка и хараппанка. Все трое, скорее всего, живы.

Дунху – по-прежнему полная загадка. Аню удалось найти лишь одну-единственную жалкую фотографию. Такое впечатление, что мальчишки по имени Байцахан попросту нет на свете.

Ань уже отчаялся найти его.

Кельтка, скорее всего, стояла за нападением в Токио, но где она сейчас – непонятно.

Что касается Чопры… Если аксумит не соврал, то сейчас она находится в Индии по указанным координатам.

Сидит, ждет и охраняет жизнь своей драгоценной дочери.

Следит за Ключом Неба.

Ань сосредоточивается на координатах. Когда он начал искать подходящий спутник, чтобы получить хороший обзор на Сикким, его ожидал очень приятный сюрприз.

По каким-то причинам именно над этой частью мира в данный момент оказался разведывательный спутник США. Ань знал, что заполучить к нему прямой доступ нет шансов, но можно получить доступ к тем, кто принимает с него информацию. И это означало, что сейчас Ань Лю видит то же самое, что наблюдают Эшлинг и ее команда.

И это просто поразительно.

Ань не может сказать, кто есть кто, но он видит две группы людей: пять человек – с одной стороны и шесть – с другой. Они ведут перестрелку в абсолютно безлюдной части Гималаев. Ань видит взрыв; видит, как двое нападают на одного и как этот один убивает их. Сразу после этого начинается перестрелка в пятидесяти метрах к западу, а потом – еще один взрыв. Группа из шести человек мертва, другие пятеро совершают перегруппировку и продолжают восхождение в горы.

Он сидит и смотрит.

Смотрит с восхищением.

Он не хочет ничего упустить.

Контрольный пункт защищают еще семеро, и находятся они в окруженной горами долине, что точно соответствует описанию, которое дал аксумит в своем закодированном сообщении.

На двух других мониторах мигают отслеживающие устройства Тиёко – эти Игроки уже в Боливии. В километре друг от друга. Правда, южноамериканские маячки не сравнятся с подробной картиной событий, разворачивающихся в Индии, – там он даже может различить мелькнувшую голову, руку или ногу. Но хоть что-то. И когда кто-нибудь из этих Игроков – или они оба! – умрут, маячок Тиёко подаст сигнал.

Что за удача!

Он чувствует себя богом.

Он разворачивается к маленькому холодильнику и достает новую банку колы. Вскрывает ее. Шипит углекислый газ. Ань подносит банку ко рту, вдыхает аромат шипучей сладости. Делает глоток. Его сердце бьется так медленно, он так спокоен, так счастлив. Он улыбается.

– Мы будем наблюдать за ними, любовь моя, Тиёко. Будем смотреть, как они дерутся.

Его улыбка делается шире. Он приподнимает сухие веки Тиёко.

Держит их так, чтобы она могла видеть.

– Смотри, любовь моя. Смотри. Они собираются умереть.

– Тихо, – приказывает Эшлинг.

Все останавливаются. В 50-ти футах от них дорога резко забирает влево: раньше она вела на запад, а теперь – на югозапад.

– В чем дело? – спрашивает дедушка.

Эшлинг поправляет окуляр. Но этот раз зеленые точки разглядеть сложнее.

– Скольких ты видишь, Маррс? – Она уже привыкла доверять Маррсу и его чудо-технике.

– Семерых.

– И я.

– Значит, семеро. На центральной позиции – скорее всего, еще один пулеметчик, как и раньше. Двое – с флангов, на севере – еще группа, довольно далеко от пулеметчика. Может быть, они окопались в лесу.

– Что думаешь? – спрашивает Джордан.

– Прошлый пулеметчик был открыт для лобовой атаки. Его позиция должна хорошо простреливаться, иначе он и сам не сможет толком стрелять.

– Хочешь обойти их с тыла? – спрашивает дедушка. – Ага, – она поглаживает свою винтовку Brügger & Thomet. – Пойдем, Макклоски. Подстрахуешь меня.

– Две девчонки просто прогуляются по лесу, – улыбается Макклоски и встает, чтобы последовать за Эшлинг. Джордан и дедушка остаются сидеть.

Обе женщины исчезают в лесу и вскоре оказываются в окружении дубов, ольховых деревьев и высоких серебряных пихт. Мягкая земля под ногами укрыта палой листвой, черной и пурпурной. Ветер ворошит хвою. Деревья защищают их от непрестанно моросящего, хотя уже и не такого сильного дождя. Эшлинг снимает с себя всю ненужную экипировку и складывает в кучу на земле. Макклоски следует ее примеру. Они взбираются по склону и подходят к огромной пихте с толстым стволом. Здесь Эшлинг ложится, упирается локтями в землю, скидывает с плеча винтовку, передергивает затвор и приближает лицо к окуляру прицела. Макклоски стоит слева. В руках у нее – лазерный дальномер Leica. Она возится с настройками, медленно осматриваясь по сторонам. – Я думаю… Да. 7,3 градуса вышины, азимут двести семьдесят градусов тридцать секунд. Я его пометила. Посмотри в прицел. Эшлинг внимательно изучает позицию. Вначале она может разглядеть только мшистые камни, но затем видит цель. В окуляре прицела сияет метка Макклоски, указывающая на пулеметчика. Тот медленно из стороны в сторону поворачивает дуло пулемета. Эшлинг замечает его волосы и мелькнувший фрагмент кожи.

– Пометь это место для Маррса. Пусть займет эту позицию, когда мы двинемся дальше.

Макклоски опускает дальномер и вводит что-то на клавиатуре, закрепленной на предплечье.

– Готово.

– Видишь, Маррс?

– Отлично вижу, – отвечает Маррс. – Прием.

– Маррс, займи потом эту позицию, – говорит Эшлинг. – Я хочу, чтобы ты занялся снайперской поддержкой. Оставлю тебе свою винтовку. Мне будет легче идти, а ты сразу сможешь перейти к делу. Прием.

– Вас понял. Уже бегу. Расчетное время прибытия три минуты двадцать секунд. Прием.

– Дедушка, Джордан, начинайте наступление к южному флангу.

В бой не вступать. Остановитесь в двухстах футах от цели.

Подайте условный знак в три щелчка, когда займете позицию.

– Поняли, Эш. Уже идем.

Несколько секунд молчания. Эшлинг отнимает голову от прицела и оглядывается.

– Красиво тут, правда?

– Правда, – подтверждает Макклоски, хотя она-то по сторонам не смотрит.

– Я много тренировалась в горах, но на Аляске или в канадских Скалистых горах. Это совсем другое. Ты тут когда-нибудь бывала?

– Без обид, Эшлинг, но, когда я смотрю на парня со здоровенным пулеметом, который хочет меня убить, я не очень настроена на диалог. Эшлинг снова смотрит в прицел.

– Резонно, – признает она и, помолчав, добавляет. – Но все же тут красиво.

Эшлинг тоже не очень настроена на диалог и недовольна за то, что все-таки в него вступила. Но у нее есть на это причина.

Так она избежала того, что хотела сказать на самом деле: «Я надеюсь, что эту маленькую девочку я тоже убью из снайперской винтовки. Надеюсь, что застрелю ее издали. Если она окажется совсем рядом, Макклоски, не знаю, смогу ли я».

Ее мысли прерывает голос Маррса по рации. – Поднимаюсь к вам, – пятнадцать секунд спустя он останавливается. – Здесь, – слышат они его голос у себя за спиной.

– Сиди тихо, – через плечо бросает ему Эшлинг.

– Хорошо.

– Сколько там точек, Маррс? – спрашивает Эшлинг.

– Всё еще три.

«Может быть, нам повезет», – думает Эшлинг.

Щелк. Щелк. Щелк.

– Вот и сигнал. Готова, Макклоски?

– Готова. Во всеоружии.

– Отлично. Пора поиграть.

Макклоски снова выделяет цель. Эшлинг отлично ее видит.

Она кладет палец на курок, давит пальцем самую малость.

Хараппанец медленно поворачивается слева направо.

Она ловит в прицел кусок кожи и волос. Не стрелять. Ждать. Дуло пулемета останавливается и начинает обратное движение.

Эшлинг выдыхает. Очень осторожно надавливает на курок. Еще миллиметр – и винтовка выстрелит. Она готовится к отдаче. Очищает свой разум. Забывает о красоте этого места, забывает о девочке Чопры, которую ей придется убить. Кусок кожи. Волосы. Курок. Выстрел. Щелчок затвора, шипение глушителя. Брызги крови в километре от них. Пулемет падает. Эшлинг машинально передергивает затвор, готовясь к следующему раунду, надавливает на курок, надавливает.

Не дышит. Не стреляет.

– Там! – кричит Макклоски.

Но Эшлинг уже видит. Снова щелчок. Снова шипит глушитель. Снова брызжет кровь. На краткий момент хараппанцы застывают в ужасе и смятении.

Как раз то, что нужно Эшлинг.

– Минус двое, – говорит Эшлинг. – Дедушка, Джордан – вперед! Мы с Макклоски займем северную позицию.

И Эшлинг поворачивается и скатывается по склону. Макклоски следует за ней, но не так быстро. Эшлинг надевает окуляр, хватает штурмовую винтовку SCAR и бежит дальше.

Ветки хлещут ее по лицу и рукам, трава цепляется за лодыжки, сапоги утопают в грязи, дождь заливает глаза. Несколькими секундами позже слышится пулеметная очередь – всего 11 выстрелов, вероятно, выпущенных вслепую, чтобы снять Маррса. Воздух разрывают два быстрых ответных выстрела. – Промазал! – слышится голос Маррса по рации. – Но за этот пулемет никто не сядет и не слезет без того, чтоб я его не сбил!

Давайте!

Девять секунд спустя Эшлинг слышит, как дедушка и Джордан вступают в схватку с противником. Череда выстрелов оглашает долину. На секунду включается звук рации, и она слышит короткий стон. Либо дедушка упал, либо его ранило, либо он дерется на ближней дистанции своим коротким мечом.

Эшлинг надеется, что с ним ничего не случилось.

Она всего лишь в 60-ти футах от своей пары противников. Она видит их. Женщина и мужчина стоят между двух гигантских берез, перед ними – укрытие, стена из кусков металла. Они внимательно изучают лес, но в ее сторону не смотрят.

Кельтка снимает с пояса дымовую гранату, выдергивает чеку и бросает в них. В воздухе повисает шлейф дыма, затем граната ударяется о землю и взрывается плотным облаком. Эшлинг делает рывок вправо, спускается по склону, пробегает 20 футов, поворачивает влево и бежит со всех ног. Хараппанцы стреляют сквозь клубы дыма по тому месту, где она только что стояла.

Они делают именно то, что и планировалось.

Эшлинг видит березы. Поднимается по склону за спинами двоих солдат. Женщина ловит ее движение краем глаза и разворачивается, вдавливая курок своей М4. Эшлинг немедленно отвечает, переведя огонь в автоматический режим. SCAR – чудесная винтовка. Скользкая и немного тяжеловатая, но почти без отдачи. Все пули – их было три – попадают в цель.

В незащищенную шею хараппанской женщины.

Ее тело оседает на металлическую стену.

Эшлинг кидается на землю и скользит вперед, пока пули свистят у нее над головой. Она почти врезается в металлическую стену и оказывается прямо напротив мужчины. Тот реагирует быстро: одним движением ноги он придавливает ее руку с винтовкой к земле.

Мужчина наставляет на нее собственную винтовку. Эшлинг упирается ногами в стену, делает стойку на плечах и бьет его ногой в лицо. Оружие дергается, и пули взрывают землю меньше чем в двух футах от ее головы. В ушах звенит.

Земля и мелкие камешки разлетаются в стороны.

Некоторые из них больно бьют ее по лицу.

Мужчина отшатывается, и Эшлинг удается вырваться. Он тут же выбивает SCAR из цепкой хватки ее пальцев. В ответ она пинает хараппанца в горло, и он снова заваливается набок. Эшлинг отнимает у него винтовку, но прежде чем ей удается пустить оружие в ход, противник снова бьет ее ногой, и винтовка летит в сторону, приземлившись рядом с деревом. Эшлинг обеими руками тянется к ножнам, пытаясь вытащить меч. Очередной просчет. Мужчина хватает ее за лицо своими длинными сильными пальцами, ломает ей нос. Ударяет ее головой о ствол другого дерева. Эшлинг это дезориентирует. Продолжая держать ее одной рукой за лицо – ладонь обхватывает подбородок, пальцы сдавливают челюсть – мужчина тянется к ножу, и… – ЭЙ ТЫ!

Он непроизвольно скашивает взгляд в сторону. Звучит громкий, как из пушки, выстрел. Несмотря на бронежилет, грудь мужчины взрывается, забрызгивая Эшлинг кровью. Он разжимает пальцы и падает замертво. Задыхаясь, Эшлинг поворачивается и видит Макклоски, опускающую свой гигантский Colt Peacemaker. Из его дула идет дымок, прямо как в кино.

– Спасибо, – говорит Эшлинг.

– Не за что.

Эшлинг подбирает винтовку и выходит из-за укрытия.

Поправляет шлем и окуляр над правым глазом.

– Северный фланг очищен, – с облегчением произносит она и смотрит на Макклоски, приподняв брови. Смысл ясен – Эшлинг просто повезло.

– Чистое везение, – пожимает плечами Макклоски. – Но пока все идет неплохо.

– Южный фланг очищен, – произносит Джордан. – Преследую цель.

Тут же они слышат доносящиеся с юга звуки стрельбы: два выстрела из винтовки SCAR, и поп-поп-поп-поп-поп-поп-поп-поп – из пистолета, а затем – еще один из винтовки.

По рации они слышат, как вскрикнул дедушка. Сердце Эшлинг пропускает удар.

– Дедушка!

Он тяжело дышит.

– Пуля попала… в бронежилет, – он делает глубокий вдох. – Я в порядке. Разберитесь с этой сволочью.

Эшлинг и Макклоски направляются к зеленой точке, пробирающейся через лес. Скоро они пересекутся с Джорданом у пулеметной точки. Когда они подходят ближе, Эшлинг видит, что еще один хараппанец пытается пробраться за пулемет. Должно быть, он слышал, как они идут, и высунулся из-за укрытия… но тут же раздался хлопок снайперской 338-й винтовки. – Ха-ха! – орет Маррс. – Я достал тебя, ублюдок! Тут чисто! – Отлично! – говорит Эшлинг. Оставшаяся точка скачет тудасюда, словно крыса, заплутавшая в лабиринте.

– Почти добрался! – говорит Джордан.

Зеленая точка поворачивает на запад.

Но потом она останавливается.

И исчезает.

– Что за черт? – говорит Эшлинг. Они вместе с Макклоски останавливаются около пулемета. Возле него лежат три тела.

Дедушка выходит из леса с другой стороны.

– Она ушла под землю! – говорит Джордан. – Идите сюда! Дед присоединяется к Эшлинг и Макклоски, и дальше они идут вместе. Эшлинг бросает на дедушку обеспокоенный взгляд, но его спокойные глаза и слабая улыбка говорят, что он в порядке.

«Хвала Создателям», – думает Эшлинг.

Спустя несколько секунд они доходят до Джордана. Тот изучает землю с помощью какого-то маленького устройства. Рядом с его ногой лежит пистолет ППК.

– Где она, черт возьми? – спрашивает Эшлинг, вставая напротив.

– В тоннеле. Прямо тут. Она не вооружена.

В самом деле – они видят очертания металлической двери, спрятанной в земле.

Эшлинг встает на колени.

– Это была Шари?

– Не могу точно сказать, – отвечает Джордан и смотрит в свое устройство. – Никаких следов взрывчатки.

Эшлинг вручает свою винтовку Макклоски и достает меч из ножен. Берет левой рукой обратным хватом, как кинжал, и вынимает «Беретту».

– Открывай, – командует она. – Я пойду туда.

Дедушка кладет руку ей на плечо.

– Кто-то из нас дол…

– Нет, никто из вас не должен. Я – Игрок. Значит, идти должна я. Открывай эту чертову дверь, Джордан.

Джордан ничего не отвечает, лишь тянет на себя железное кольцо. В земле появляется дыра – три фута в ширину, восемь в глубину. Вниз ведет тоннель, подсвеченный оранжевыми огнями.

– Внизу будет работать рация, но информационный экран отключится, – говорит Джордан.

Эшлинг снимает шлем и отдает Джордану.

– Там он мне не пригодится. – Она свешивает ноги вниз. – Увидимся через минуту.

И она прыгает внутрь и исчезает в тоннеле.

Тиауанако

Никто уже не помнит, как называли обитатели этих руин свой великолепный город-государство. Люди, жившие здесь, давно исчезли с лица земли, и даже следы их замело ветром. Но мы знаем, что 2000 лет назад этот город процветал, а некоторые уверены, что культура его уходит корнями в прошлое на много тысячелетий.

Жители Тиауанако достигли больших успехов в земледелии. Они не воевали, но покоряли другие народы мягкой силой: культурой, религией, торговлей. При этом они приносили в жертву людей, изымали их внутренности, четвертовали живьем и размещали останки на вершинах своих ступенчатых пирамид.

Они поклонялись Виракоче, который присматривал за ними, восседая на Солнечных Вратах. Поклонялись они и другому богу, имя которого нам неизвестно, существу с 12-ю лицами, которого превозносили 30 адептов. Это был бог смены времен года и неумолимого течения времени, бог календаря, бог движущихся по небосводу звезд и солнца.

Великолепные резчики по камню, обитавшие в Тиауанако, вырезали из андезита сложные многоугольные заготовки, свидетельствующие о глубоких познаниях в геометрии. Затем из этих камней выкладывали не менее сложные конструкции, символически представляющие звездную карту неба.

Никто не знает, как они добывали камень и как перевозили его на такие большие расстояния без помощи колес, да и как им вообще удавалось возводить такие изысканные и грандиозные постройки.

Никто не знает, где они научились этому – или кто их научил.

Но кое-кто…

Но кое-кто – кое-где, кое-когда – что-то знает.

– Что они делают? – спрашивает Байцахан, наклоняясь вперед. Его гнев понемногу отступает, ему больше не хочется таранить людей автомобилем, но жажда убийства все еще сильна. Они съехали с дороги и припарковали грузовик к северу от туристической достопримечательности, поставив так, чтобы его прикрывало с трех сторон.

Маккавей высовывается из окна с биноклем.

– Они разговаривают. Достают оружие.

– Какое оружие?

– Обычное. Пистолеты. Ножи. Кажется, у кахокийки томагавк.

Никакой взрывчатки не вижу.

– Надеюсь, томагавк острый. Я хочу снять с нее скальп.

– Было бы неплохо.

– Снять скальп с врага – всегда неплохо, – говорит Байцахан, которому невдомек, что коренное население Америки как раз знаменито тем, что с побежденного врага всегда снимали скальп. Он шевелит механическими пальцами. – А потом я раздроблю ей череп своей новой рукой.

– Чудесно, – саркастично отзывается Маккавей и опускает бинокль. – Пойдем пешком. Если зайдем с запада, окажемся у них за спиной. Когда они доберутся до храма, мы возьмем чуть восточнее и подойдем поближе. Руины нас прикроют.

Так мы их застанем врасплох.

– Откуда ты знаешь, что они собираются в храм?

– Не знаю, но предполагаю. – Маккавея это уже изрядно бесит. Он не понимает, почему Байцахан так мало знает о своей древней истории, о Создателях, о происхождении человечества. – Это Последняя Игра, Байцахан, – пытается объяснить он. – А здесь находился величайший из городов, построенных Создателями.

– Для чего?

– Ты что, правда, не знаешь?

– Нет.

– Чтобы навещать нас. Учить нас. Преображать нас. И чтобы им было откуда стартовать обратно в космос.

– Мне не нравится об этом думать.

– Как хочешь. Давай тогда займемся тем, о чем тебе нравится думать.

– Да-а-а-а…

Маккавей кладет сферу в рюкзак и выбирается наружу. Оглядывает взглядом кузов машины. Жирная черная муха вьется над пятном крови, оставшимся от тела наемника Тлалоков.

Муха жужжит.

Кормится.

Маккавей расстегивает черный вещевой мешок. Открывает его.

Муха улетает. В мешке – оружие. Новенькое. Идеальное.

Готовое к бою. Маккавей и Байцахан отлично оснащены. У каждого – по античному клинку, выкованному еще в древности. Клинки принадлежали сотням Игроков до них и в общей сложности унесли 7834 жизни. У каждого за ремнем – «Глок-20», у каждого в руках – HK G36. У каждого есть параболический микрофон с радиусом действия в 200 метров. Один динамик Маккавей отдает Байцахану, другой оставляет себе. Они включают оборудование. Проверяют микрофон.

– Раз-два, раз-два.

Все работает.

Они оставляют грузовик, низко пригибаются и начинают охоту.

Воздух теплый и сырой. Земляные стены совсем близко, потолок нависает над головой, пол неровный.

Эшлинг проходит 54 шага. На уровне ее лодыжек вдоль стены тянутся три трубы. От труб исходит тепло. В стену через каждые 15 футов вмонтированы маленькие лампочки, сияющие приятным оранжевым светом. Эшлинг вступает в круг света и видит в грязи многочисленные отпечатки ног.

Среди них есть и свежие.

Нога маленького размера, обута в ботинки на гладкой подошве.

Шаг легкий. И, судя по всему, торопливый.

Эшлинг ускоряет ход. Может быть, это как раз Шари Чопра.

Тоннель сворачивает налево, и открывается большой зал. Левая стена высечена прямо в горе, и скальная порода вдается в зал на 12 футов. У дальней стены виднеется сплетение труб, клапанов и вентилей. Должно быть, это какая-то станция, обеспечивающая крепости тепло, воду, выход к канализации. По правую руку – открытое пространство. Если хараппанка остановилась и ждет в засаде, у Эшлинг будут проблемы. Она это понимает, и женщина, которую она преследует, – тоже. Эшлинг пригибается и продолжает двигаться, хотя уже не так быстро. Проходит дальше. Видит еще больше труб, оплетающих дальнюю стену. Яркую флуоресцентную лампу на потолке. И никаких следов женщины, которую она преследует.

Эшлинг доходит до конца тоннеля. Осматривается, изучая зал.

Ищет цель. Готовится к выстрелу.

Никого нет.

Тупик.

– Она не вышла на поверхность? – спрашивает Эшлинг по рации.

– Нет. Ничего не вижу, – отвечает Джордан.

– Я не…

Прямо над головой Эшлинг раздается громкий лязг, и из трубы с шипением вырывается белая струя пара. Кельтка пригибается и отскакивает в сторону, прикрывая плечом лицо.

Ей ошпаривает ухо и шею, но не сильно.

Пока она пытается увернуться от пара, что-то тяжелое и металлическое обрушивается на ее руки. Эфес меча и ствол «Беретты» принимают на себя основной удар, но боль все равно адская. Пистолет падает на пол тоннеля вслед за мечом, который втыкается вертикально в грязь.

Следующий удар нацелен ей в лицо. Эшлинг отскакивает назад, подальше от пара. Пятится к дальней в стене.

Ее поймали в ловушку.

Из теней и сплетения труб появляется пожилая женщина. Она отрезает единственный путь к выходу. Женщина вооружена обрезком трубы размером с бейсбольную биту. На вид ей лет 65 или около того, но сложена она крепко. Женщина наступает на Эшлинг, снова взмахивая трубой, – на этот раз целится в живот.

Эшлинг могла бы пригнуться, но тогда труба врежется ей в голову. Так что она поднимает руку и пропускает удар. Она чувствует, как треснули два ребра – не помог даже ее бронежилет. Она будет вся в синяках с ног до головы, но бывало и похуже.

В момент удара Эшлинг ловит трубу и крепко обхватывает ее пальцами.

Свободной рукой она вынимает нож из ножен на левом предплечье и наносит удар.

Но ее противница проворна.

Очень проворна.

Не выпуская свой конец трубы, она бьет Эшлинг по руке, и нож падает на землю.

Эшлинг выхватывает еще один нож, висящий на бедре.

Удар ее стремителен.

И наконец-то он достигает цели: клинок вонзается хараппанке глубоко в плечо.

Эшлинг пытается провернуть его, но женщина отклоняется назад, и Эшлинг приходится выпустить рукоять. Нож торчит из плеча противницы, но она не выпускает конец трубы.

Хараппанка даже не вскрикнула.

Более того, она улыбается.

– Тебе не найти ее, Игрок. Ты не заберешь Ключ Неба, – говорит она.

Женщина наваливается на трубу, пытаясь прижать Эшлинг к стене.

– Я не собираюсь забирать Ключ Неба. Я хочу его уничтожить.

На лице женщины отражается смятение.

– Ты что, собираешься убить маленькую девочку?

Эшлинг опять становится не по себе, но она отмахивается от дурного предчувствия.

– Да. Именно так.

– Ты чудовище! – выплевывает женщина.

Она со всей силы нажимает на трубу, и Эшлинг больше не может удерживать этот напор. Эшлинг выпускает свой конец трубы, просачивается между женщиной и стеной и бросается к своей фалькате. Слышит влажный звук разрезаемой плоти, инстинктивно пригибается – и только благодаря этому уворачивается от летящего в нее ножа. Скользит по земляному полу, хватает меч и распрямляется.

Женщина стоит прямо перед ней. Яростно замахивается трубой.

На этот раз Эшлинг движется быстрее. Она парирует удар, упирается в пол и нажимает на рукоять меча. Лезвие легко разрезает кожу и ребра хараппанки, вонзается в сердце и выходит из спины.

Эшлинг крепче перехватывает меч и надавливает еще сильнее.

Они стоят лицом к лицу. Женщина роняет трубу, и та со звоном падает на пол. Пар шипит. Кровь льется изо рта и носа хараппанки.

– Увидимся в аду, – кашляет женщина.

Зеленые глаза Эшлинг расширяются. Она думает о девочке, которую ей предстоит убить, о надменности Создателей, о сумасшествии отца и о его предвидении, о несправедливости всего происходящего, о высшей извращенности Последней Игры.

– Нет, не увидимся, – отвечает Эшлинг. – Мы уже в аду.

http://eg2.co/215

– Елена! – кричит Шари. Ее сердце сжимается от муки, колени дрожат. Елена и Шари не всегда сходились во мнениях, но она была достойным членом Хараппанской линии, и Шари любила ее. – Я убью кельтку! Я убью ее своими собственными руками!

Остальные молчат.

Они смотрят на большой плоский экран, прикрепленный к каменной стене. Он разделен на четырнадцать секций. На каждой отображаются жизненные показатели хараппанских мужчин и женщин, отправленных охранять стены.

Охранять Ключ Неба.

Динамики транслируют звук. Шари, Джамаль, Пару и Джовиндерпихайну слышат это уже не в первый раз: взрывы, звуки стрельбы и ударов, треск ломающихся костей, свист клинков, крики, стоны, смерть.

Все погибшие – с их стороны.

Джамаль стоит рядом с Шари, зубы стиснуты, сердце бешено стучит. Джов сидит в кресле; он все еще не поддался отчаянию. Пару опирается на стол с такой силой, что еще немного – и тот сломается.

Пульс Елены угасает.

– Это просто бойня, – замечает Пару. – Как такое могло случиться?

– Такое впечатление, будто они заранее знают, где мы их поджидаем, – говорит Джамаль. Голос его дрожит от ярости, горя и страха. – Чема и Нитеша сняли снайперской винтовкой – они даже ни разу выстрелить не успели! – И все же Елена встретилась с Игроком лицом к лицу. У нее был шанс убить Копп, – заключает Шари. Гнев ее отступает. Она пропускает ужас, боль и разочарование сквозь себя. Она им не сопротивляется. Пусть все это уходит. Ее сила – в непротивлении. Она это знает – и не поддастся гневу.

Остальные не такие стойкие.

– Но как они это делают? – снова вопрошает отец Шари.

Джов встряхивает головой.

– Мы недооценили нашего противника.

– Нет. – Шари хлопает в ладоши, чтобы привлечь внимание. Ее голос уже спокоен. Удивительно, как быстро она смогла смириться со смертью Елены. И со смертью других хараппанцев. – Это они недооценили нас. Они прошли через первые два контрольных пункта играючи. Они слишком самоуверенны. А это приводит к ошибкам. Мы выстоим.

Сегодня они умрут, я обещаю.

Джов кивает.

– Несмотря на их преимущество, мы все еще можем одержать верх, – продолжает Шари. – Их всего пятеро. Мы не позволим кельтке убить моего ребенка. – Она смотрит каждому в глаза и повторяет: – Мы выстоим.

По крайней мере, хотя бы кто-то согласен с Шари. Это Правит, который находится в пулеметной точке снаружи крепости и ждет.

– Через Локоть я их не пропущу, – сообщает он по рации. – Я жду, пока они войдут в проход, чтобы перестрелять всех. Его баритон вибрирует в их ушах, дополняя сильный, но пока еще высокий и молодой голос Шари.

Они слушают Правита. Он отрекся от своей клятвы. Его кровь холодна, как лед.

И они знают, что его «Вулкан» – не последняя линия обороны

Если кельтка сможет пробиться во двор хараппанской крепости, она встретится с 42 хараппанскими солдатами, стоящими плечом к плечу.

Готовыми драться.

Готовыми умереть.

– Они не получат ни нашего Игрока, ни нашу драгоценную дочь, – заключает Правит.

Но есть еще кое-что. И это беспокоит Шари. Кельтка была на удивление откровенна с Еленой. Она здесь не для того, чтобы захватить Ключ Неба. Она пришла, чтобы убить малышку Элис. Попробовать остановить Событие.

Это желание означает, что Эшлинг – на стороне добра. Что она – одна из тех Игроков, которые понимают, насколько кеплеры отвратительны, и хотят остановить Игру любой ценой.

А это, в свою очередь, значит, что она, Шари Чопра, – на стороне зла. Что она – одна из тех, кто готов уничтожить миллиарды, чтобы сохранить одну жизнь. Джов так убедительно рассудил, почему они не могут пожертвовать жизнью малышки Элис, но Шари все равно не может отделаться от сомнений. «Разве не должна я попробовать положить этому конец? – думает она. – Что, если аксумит прав? Что, если?..»

Она чувствует пистолет, висящий на бедре. Тяжелый. Скрытый.

Готовый.

Она знает, что малышка Элис всего в нескольких комнатах отсюда.

Шари может пойти к ней прямо сейчас.

Она может сделать немыслимое.

Нет.

Нет.

Нет!

– Джамаль, – говорит Шари, и тон голоса не выдает ее внутреннего смятения, – уведи Элис в Глубины. Ни кельтка, ни другие Игроки не должны найти ее, любовь моя. Что бы ни случилось – никто не должен найти ее.

Шари чувствует пустоту своего желудка и сухость в горле, ощущает, что ее сердце – всего лишь машина, качающая кровь.

Потому что она знает то, чего не знают остальные.

Что один из этих «других Игроков» – она сама.

Джамаль ничего не замечает. Он кивает и берет за руки свою юную, храбрую, несгибаемую и прекрасную жену.

Сжимает ее пальцы в своих, целует ее в губы. – Хорошо. Мы увидимся, когда эти люди умрут, любовь моя.

1,7320508[6]

Солнечные Врата.

Вырезаны из андезитовой плиты весом в 10 тонн, 9,8 фута в высоту, 13 футов в ширину. Врата пересекает трещина – много веков они пролежали, расколотые пополам. Затем археологи восстановили их и снова воздвигли в этом уголке Каласасайи. Правда, это не то место, где Врата стояли изначально. 4967 лет назад они находились к юго-западу отсюда, на краю той части города, которая теперь называется Пумап Унку. Пройдя через эту арку, как сквозь металлодетектор в современном аэропорту, чтобы попасть на поле, люди и Создатели оказывались в величайшем доисторическом космопорте.

Раньше здесь пролегали стальные рельсы длиной в две мили, укрепленные с помощью гигантских камней, изготовлению которых обучали сами Создатели. Эти рельсы, которые давнымдавно демонтировали и уничтожили, когда-то тянулись далеко на запад, в ту сторону, где в день летнего солнцестояния восходит солнце, и изгибались под углом в 13,4 градуса с востока на запад. Западные концы их поднимались над землей на 2447,28 фута, и с этого возвышения солнечные корабли Создателей взмывали в небо, к звездам. Некоторые из людей – верные слуги и друзья Создателей – удостоились чести пройти сквозь Солнечные Врата и посетить корабли.

Этих людей увековечили в песнях и преданиях.

Вот только сами они этих песен и преданий так и не услышали.

Потому что никто из них не вернулся на Землю.

Яго смотрит на Врата с восхищением, хотя они давно утратили былую славу. Теперь через них может пройти любой.

Ренцо стоит на страже с дальней стороны памятника. Он расхаживает вперед-назад и внимательно следит, не появятся ли люди Гитарреро или кто-то посторонний. Он не видит ничего, кроме пустынной сельской местности. Не замечает двух других Игроков, спрятавшихся за невысоким холмом так близко от Врат.

– Все чисто, – говорит Ренцо.

Яго и Сара принимаются за работу.

Она отдает ему Ключ Земли, и Яго становится в проеме Солнечных Врат, полностью заполняя его собой. Достает из кармана сантиметр, разворачивает его, отсчитывает деления с внутренней стороны. Ровно 121,2 сантиметра, два лука, как велела Аукапома Уайна. Яго прижимает к камню сферу ровно на этом расстоянии от земли, и – да! Сфера вздрагивает, выпрыгивает из его пальцев и, словно притянутая магнитом, укладывается в гнездо.

Он убирает руки, горячо надеется и ждет.

Сара вытягивает шею.

– Что-нибудь происходит?

– Nada, – испускает долгий вздох Яго.

Ренцо высовывает голову из-за камня.

– Почему бы ей не попробовать?

– Хорошая мысль. – Яго выходит из-под арки, и его сменяет Сара.

Сара протягивает руку к Ключу Земли, и сфера начинает вибрировать и крутиться на месте. Становится теплее, гораздо теплее.

Сара касается ее.

Арка затягивается непроглядной тьмой – словно заполняется чернилами. Все трое потрясены, особенно Ренцо. Только что он смотрел прямо на Сару – а в следующий миг она уже исчезла. Ренцо бежит вокруг Врат, чтобы посмотреть, как там Игроки, и находит их преисполненными благоговейного страха, но невредимыми.

– Тебе удалось, – бормочет Яго.

– Что-то определенно удалось. Но это просто черное пространство. – Сара тянется рукой к пелене, но не осмеливается коснуться ее. Воздух вокруг нее очень, очень холодный.

Девушка поворачивается к Яго.

– Что дальше?

– Я… Я не знаю.

Супруги Чопра привезли с собой из Гангтока павлина Тарки, любимца малышки Элис. Он то и дело пытается от нее сбежать.

Девочка и птица находятся в самой глубокой части . В самой древней части – той, которую Создатели и люди совместными усилиями высекли из горы. Джамаль рассказал Элис, что за стенами крепости творятся неприятные вещи, но здесь она будет в безопасности.

Малышка Элис не задавала вопросов. Она не боялась.

Но теперь боится.

Кошмары оживают у нее перед глазами. Какие-то люди преследуют ее, убивают большую Элис и охотятся на всю ее семью. Эти люди стоят прямо перед ней, вооруженные с ног до головы. Лица их искажены злобой и страстью, а еще – потрясением и ужасом. Эти фантомы все крутятся и крутятся вокруг нее. Наконец Джамаль бросается к дочери, подхватывает на руки и спрашивает, в чем дело. И демоны отступают. Малышка Элис указывает на низкую старинную дверь, через которую Создатели тысячи и тысячи лет назад путешествовали к самому сердцу горы и которую завалили камнями давным-давно.

Сперва Джамаль ничего не видит. Павлин молнией вылетает из комнаты, когда малышка Элис тычет куда-то пальцем и кричит:

– Там Ключ Земли! Там Ключ Земли! Там Ключ Земли!

Скала меняется.

И теперь Джамаль видит. Крупный мужчина с темными волосами, крючковатым носом и покрытым шрамами лицом тянет руки через стену, и девушка с длинными каштановыми волосами тоже тянет руки, стена как будто растворяется, и Джамаль видит других людей за первыми двумя, а еще дальше – красные камни и бескрайнее небо, освещенное солнечными лучами. А затем…

Сара слышит крик девочки. Она видит, как молодой мужчина, держащий ее на руках, поворачивается и выбегает из комнаты вслед за павлином.

И в тот же миг Сара понимает.

Эти Врата – не просто каменная арка. Они не просто похожи на портал Великой белой пирамиды: они – такой же портал. И она протягивает руку, дотрагивается до изображения и…

Ань Лю перепроверяет еще раз.

Один из маячков в Боливии прервал свой сигнал. Несколько секунд программа обсчитывала новые координаты, а потом – оп-па! – маячок вспыхнул снова, но уже совсем в другом месте.

В Сиккиме! В Индии!

И не так уж далеко от кельтки и ее команды!

Другой маячок тоже исчез из Боливии и таинственным образом перенесся в Индию. Ань понятия не имеет, как это получилось, но Игроков свело вместе. Даже если они не перебьют друг друга сами, Ань без труда прикончит тех, что останутся.

– Пусть дерутся друг с другом, любовь моя. Пусть сделают нашу работу за нас.

Эшлинг с дедом, Джордан и Маррс бегут вперед, чтобы подобрать Макклоски и двинуться дальше – прямиком в хараппанскую крепость.

Но на повороте дороги Эшлинг замирает, как вкопанная.

Ее спутники тоже останавливаются.

– БРИДЖ! – выкрикивает Джордан. Он бросается вперед и падает на колени. Лицо и плечи Макклоски изрешечены отверстиями, из которых сочится кровь.

Джордан переворачивает ее на спину, но в этом нет никакого смысла.

Глаза Макклоски распахнуты.

Пусты.

Мертвы.

Пулемет уничтожен, но короткая одинокая очередь прошлась по камням рядом с Макклоски. Выстрелы срикошетили, воздух заполнился тучей каменных осколков.

Пыль все еще висит пеленой.

– Бридж! – причитает Джордан, касаясь ее макушки.

Джордан кладет ее к себе на колени, крепко обнимает, стирает запекшуюся кровь с ее щек. Пытается бороться с душащими его слезами. Эшлинг снимает с себя куртку и накрывает ею Макклоски. Кладет руку на плечо Джордана. Она не знает, что сказать в подобных ситуациях. По правде говоря, смерть Макклоски задела ее меньше, чем проступившая человечность Джордана, отбросившего, наконец, свою защитную маску циника и насмешника. Эти ребята иногда ведут себя как придурки, но они – ее союзники, и пусть сама она доверяет им не полностью, они доверили ей свою жизнь.

Эшлинг делает шаг за изгиб Локтя и наводит винтовку на пять градусов к востоку от северного направления. Она смотрит на бушующий огонь – след от взрыва снаряда. Дорога свободна.

Путь безопасен.

Можно идти дальше.

Джордан нежно укладывает Макклоски на землю. Вытирает лицо тыльной стороной руки. Эшлинг прерывает молчание.

Ее голос тверд и спокоен.

– Мы все знали, на что мы идем. Мы должны сделать так, чтобы она не погибла зря. – Помолчав, она добавляет: – Чтобы никто из этих людей не погиб зря. Мы должны справиться в память о Бриджит и об этих хараппанцах. Мы должны остановить Игру в память обо всех проигравших Линиях. Сегодня. Сейчас. Эшлинг Копп идет вперед – сначала медленно, потом быстрее и, наконец, переходит на бег в сторону крепости.

Дедушка немедленно следует за ней.

– Увидимся на месте, – говорит Маррс Джордану и тоже припускает по дороге.

Джордан наклоняется и целует Макклоски в лоб через куртку Эшлинг.

– Только никуда не уходи, – говорит он, пытаясь победить горе черным юмором, в котором они с Макклоски так любили упражняться. – Я чертовски скоро вернусь.

Это Последняя Игра.

Стены проносятся мимо. Одежда Шари развевается на бегу, как флаг. Стражники бегут следом, обувь их скрипит на резких поворотах коридора. Пару бежит с трудом, но держит темп.

Малышка Элис! Малышка Элис!

Перед глазами Шари стоит лицо ее милой дочери. Их неприступная крепость пала. Игроки, пришедшие извне, уже входят внутрь. Игроки, пробравшиеся изнутри, уже ищут малышку Элис. Игроки повсюду. Как она могла быть такой самонадеянной? Как она могла так сильно их недооценить?

Игроки – охотники. Изобретательные. Умелые. Безжалостные.

Игроки – убийцы.

Игроки – психопаты.

Маленькие чудовища.

Не только Байцахан, этот палач. Все они.

Чудовища.

Малышка Элис!

«Но я не психопатка, – думает Шари. – Я не психопатка, meri jaan».

Она сворачивает к последнему лестничному пролету. Сжимает пистолет все крепче, и крепче, и крепче. Стража спешит за ней.

Пару валится на пол позади.

Я иду к тебе, meri jaan. Я иду сражаться за то, что я люблю.

Прежде всего я – мать.

Мои пули – не для тебя.

http://eg2.co/217

Байцахан чувствует, что силы к нему вернулись.

«Наконец-то, – думает он. – Теперь повеселимся».

Он приближается к кахокийке. Хватает ее за волосы и тащит на другой конец комнаты. Девушка стонет, но не сопротивляется. Дунху хватает ольмека за запястье, тащит его к девушке и сваливает на пол, как мешок.

Ренцо все еще лежит на полу, свернувшись калачиком. Байцахан не обращает на него внимания. «Не Игрок, – думает он. – Не так важен».

Он подходит к Маккавею. Тот не шевелится. Байцахан пинает его в бок. Никакой реакции. Байцахан пинает сильнее.

Опять ничего. Пинает со всей силы.

Он находит еще один пакетик с солью. Открывает его и помещает перед лицом Маккавея.

Это помогает.

Маккавей подскакивает и трясет головой.

– Ч-что?

– Мы уже не в Боливии, – сообщает Байцахан.

Сара стонет.

Винтовки валяются на полу. Байцахан подбирает одну.

Маккавей встает на колени.

– Г-где мы?

– Не знаю. Нас перенесла арка.

– К Ключу Неба? – вспоминает Маккавей.

– Думаю, да.

Маккавей смотрит по сторонам.

– Где он? Где она?

– Этого я тоже не знаю.

Маккавей отвешивает себе пощечину.

– А Ключ Земли?

– Его я забрал. – Байцахан опускает Ключ в карман штанов и застегивает его на молнию.

На лице Маккавея проступает облегчение.

– Остальные?

Байцахан кивает на двух Игроков. Ренцо лежит между ними, но на него не обращают внимания.

Тело все еще не слушается Маккавея, но разум проясняется быстро.

– Ты их еще не убил?

– Я думал, ты захочешь посмотреть, – пожимает плечами Байцахан.

Он тычет винтовкой в сторону Сары и Яго.

Маккавей осторожно поднимается на ноги, придерживаясь рукой за стену.

– Перед глазами все плывет. – Он снова падает на колени, подбирает соль и вдыхает еще немного.

Байцахан что-то ворчит себе под нос и переводит взгляд на кахокийку. Дуло винтовки описывает небольшой круг. – У меня тоже. – Он перехватывает приклад HK G36 поудобнее. Голова девушки дергается, веки трепещут.

Она приходит в себя.

Ольмек все еще в отключке.

Байцахан целится кахокийке в шею. Если он не сможет справиться с отдачей, прицел поведет вверх и пуля попадет в голову.

Но как только он жмет на курок, мужчина, до этого лежавший на полу, вскакивает на ноги и подпрыгивает в воздух.

Выстрелы грохотом раскатываются по комнате.

Мужчина принимает огонь на себя и валится обратно на пол. Рука, плечо, шея и грудь прострелены. Некоторые из пуль были остановлены кевларовым бронежилетом, но две достигли цели.

Услышав перестрелку, Сара приходит в себя. Она также вскакивает, не обращая внимания на страшную боль в голове и на то, что конечности ее абсолютно не слушаются.

Должна помочь мышечная память и весь опыт ее тренировок.

Но она еще не готова и падает на колени, как Маккавей. Ошарашенный Байцахан отступает. Мужчина, который закрыл собой линию огня, серьезно ранен. «Он не угроза», – думает Байцахан, по-прежнему пытаясь расставить приоритеты. Переводит взгляд на девушку: она очнулась! Он снова наводит на нее винтовку, но Сара чем-то бросает в него. Тяжелый металлический предмет выбивает оружие из рук Байцахана.

Томагавк.

Оба орудия со звоном падают на пол.

Но этот бросок отнимает у Сары последние силы. Она падает ничком, раскинув руки и ноги. Глаза ее закрываются. Кровь Ренцо ручейком течет в ее сторону. «ШЕВЕЛИСЬ! – взывает к самой себе Сара. – Тебя сейчас убьют!»

Но она не может сдвинуться с места.

Маккавей снова пытается встать. Колени ватные, к ступням словно привязали по камню. Он поднимается, глядя, как Байцахан подходит к Саре.

Сара слышит, как Ренцо кашляет кровью. Она поворачивает голову и моргает. Взгляд ее затуманен, но она может различить лицо Ренцо. Тот сосредоточенно смотрит на нее и шевелит губами. Пытается что-то сказать, но слова не выходят.

Но она понимает.

Убей их. Останови Игру. Останови Создателей.

А еще она понимает, что Ренцо пожертвовал собой ради нее.

Линия ради Линии. Бывший Игрок ради Игрока.

Она снова закрывает глаза. Голова взрывается болью.

Байцахан встает над Сарой и опускает свою механическую руку. В отличие от всего остального, эта рука не подвластна ни боли, ни слабости.

Маккавей знает, что будет дальше. Смертельный захват.

Оружие, которым тот уже убил кури. Оружие, которое дала ему Екатерина. Дать которое Байцахану придумал он сам, Маккавей, – и это, вероятно, была ужасная идея.

И тут Маккавей вспоминает: передатчик с переключателем. «Я должен Играть в одиночку», – думает он. Одной рукой он шарит по карманам в поисках передатчика, а другую подносит к носу и резко вдыхает.

Соль еще немного прочищает ему голову. В глазах вспыхивают цветные огни, и в эту же секунду входная дверь распахивается. В помещение вбегает женщина. Но он не успевает даже подумать о ней, как в комнату врывается еще два человека с винтовками наперевес. Маккавей бросается в укрытие. Байцахан, так и не успевший раздавить череп кахокийки, разворачивается к двери и бросается на мужчин. Те открывают огонь, целясь в разъяренного мальчишку. Прицел сбит, и Байцахану отрывает ухо пулей, но он даже не замедляет шаг.

Один из выстрелов прошивает навылет левое предплечье Сары, но остальные пули летят мимо. Кахокийка падает на пол и перекатывается в дальний конец комнаты. Боль сильная, но от нее есть и польза.

Сара наконец-то приходит в себя.

Мир вокруг проясняется.

Маккавей с молниеносной скоростью выхватывает пистолет и стреляет в одного из хараппанцев – черноволосого, с яркими глазами, высокого, подтянутого и смуглого. Пуля попадает прямо в голову. Мужчина пошатывается и сползает по стене. По коридору к двери торопится еще один защитник Хараппы, совсем уже старик. Лицо его искажено волнением и страхом.

Байцахан с разбегу врезается во второго стражника. Дунху ниже на полтора фута и на 60 или 70 фунтов легче, зато куда быстрее и подвижнее.

К тому же у него протез.

Он перехватывает винтовку у самого дула и крепко сжимает. Мужчина давит на курок, но винтовка дает осечку. Тогда он швыряет оружие на пол и кидается на Байцахана с голыми руками. Тот ногой отбрасывает испорченную винтовку в сторону. Маккавей бежит к широко распахнутой двери.

Пистолет пляшет в его руках. Чертовски сложно прицелиться.

Байцахан движется быстро, как гепард.

Он ловит противника за левую руку и заламывает ее за спину. Мужчина падает на колени и отчаянно вопит. Раздается зловещий хруст. Сара уже знает этот звук – так трещат кости, когда их ломают. Крик становится громче. Она смотрит на мальчишку. Тот улыбается. Металлические пальцы впиваются в чужую руку все сильнее, будто пытаясь разодрать ее на части.

Раздается выстрел – он приходится прямо в голову и моментально освобождает мужчину от всех страданий этого мира.

Байцахан с искренним возмущением смотрит на Маккавея.

– Он был мой!

– Да забудь ты о нем. Ключ Неба рядом! – убеждает его Маккавей, показывая на проход.

В руке Сары пульсирует боль. Она в сознании, хотя наблюдает весь этот короткий и жесткий бой, лежа в луже собственной крови.

Она закрывает глаза и замирает. Лежит совершенно неподвижно.

Байцахан шагает к ней. Кажется, он наконец принял какое-то решение. Но набатеец хватает его за плечо и тянет прочь. – С ними покончено. Ключ Неба важнее. Он совсем рядом, Байц! Давай займемся им.

С этими словами Маккавей выглядывает из комнаты и снова стреляет. Из коридора слышатся глухие залпы винтовок, однако набатеец снова попадает в цель. По крайней мере, Сара так предполагает, потому что ответный огонь прекращается. Раздаются шаги – по-видимому, Маккавей покинул комнату.

Байцахан задерживается еще на несколько долгих секунд. Сара слышит его дыхание, чувствует, как металлические пальцы зарываются в ее волосы. Она задерживает дыхание, снижает удары своего сердца до практически неслышимых.

Она прекрасно изображает мертвую.

Байцахан покупается на эту уловку, разворачивается и выходит вслед за Маккавеем. Нельзя же допустить, чтобы тот заполучил Ключ Неба первым!

Когда оба Ключа будут у него в кармане, а напарник умрет, он вернется за кахокийкой.

Он все еще хочет получить ее скальп.

– Джамаль! – кричит Шари, и он открывает дверь.

Женщина влетает на склад и падает в объятия мужа.

Пару закрывает за ними дверь. Малышка Элис кричит: «Мама!» Шари отдает Джамалю пистолет, падает на колени и крепко обнимает девочку. Зарывается носом в волосы дочери и вдыхает знакомый запах корицы и теплого молока.

– Мне страшно, мамочка.

– Я здесь, meri jaan.

Из коридора доносятся звуки стрельбы. Шари закрывает уши дочери ладонями.

– Там наши люди, они защитят нас. Все будет хорошо. – Как и любой родитель в такой ситуации, Шари лжет. Она понятия не имеет, будет ли все в порядке. Честно говоря, она сильно в этом сомневается.

Джамаль обнимает их обеих. Его девочки. Его жизнь.

– Мы здесь, милая. Мы здесь.

Все трое заливаются слезами. Они плачут не только от страха, но и от счастья: сейчас они вместе и полны любви друг к другу. – Они не обидят тебя, meri jaan, – обещает Шари. – Я им не позволю.

– И я им не позволю, – говорит Джамаль. Он крепко сжимает их в объятиях, одновременно стискивая рукоять пистолета, и бросает на жену печальный взгляд, а Шари между тем размышляет: «Сможет ли он? Сможет ли он сделать то, чего не могу я?»

Джамаль закрывает глаза. Целует в макушки сначала дочь, потом жену. Руки его напряжены. Он часто дышит.

Шари крепче обнимает их дочь и вспоминает о младенце из китайского автобуса – о новорожденном, которому она и большая Элис помогли вступить в этот обреченный мир.

Я – человек.

Она сжимает руки еще крепче.

Я – человек, я знаю, что такое сострадание, и я отрекаюсь от Последней Игры.

Я отрекаюсь от тебя.

Я говорю богам «нет».

Потому что их не существует.

Потом из коридора вновь доносятся звуки стрельбы. Три пули врезаются в дверь: тап-тап-тап. Шари знает, что это значит. Пару. Ее отец. Мертв.

Малышка Элис вздрагивает, и Шари начинает беззвучно рыдать.

Вся Линия Хараппы.

Мертва.

Джамаль встает.

– Ты должна спасти ее, Шари. Прячьтесь.

Охваченная ужасом Шари кивает. Она заводит малышку Элис за невысокую каменную перегородку. Ставит на перегородку пустой ящик. Элис присаживается на корточки у ее ног. Сквозь деревянные планки ящика они могут наблюдать за дверью.

– Не плачь, – просит Шари. – Веди себя тихо.

Женщина обнимает малышку Элис.

– Целься в голову, любовь моя, – говорит она.

– Хорошо.

– Никакой пощады.

– Хорошо.

– Потому что они тебя точно не пощадят.

Благодаря Крошке Берте Эшлинг и ее спутники добираются до крепости без приключений. Им остается лишь внимательно смотреть под ноги и пытаться не задумываться о происходящем. «Слишком много мертвецов, – думает Эшлинг, – слишком много. И никаких признаков Шари Чопры. Ее здесь нет».

Она где-то в другом месте.

Со своей дочерью.

С Ключом Неба.

Кельтка ведет остальных сквозь опустевшие каменные залы. Кажется, что люди вот-вот вернутся сюда: на столах – кружки с еще не остывшим чаем, покачивается из-за сквозняка занавеска из бусин, стул до сих пор теплый на ощупь, будто тот, кто на нем сидел, просто на минуту отошел. На центральном посту второго подуровня потрескивает радио. На полу валяется простая тряпичная кукла.

И ни единой живой души.

Все либо уже мертвы, либо прячутся.

На дисплее тепловизора – ни одной зеленой точки. Стены крепости слишком толстые. Но кое-какие подсказки обнаружить можно. Эшлинг переходит в просторный зал, где на глаза ей попадается след и яркий лоскут одежды. Дальше, на лестнице, она находит 9-миллиметровую пулю. Не гильзу – целую пулю. Они продолжают спускаться. На пятом подуровне Эшлинг замечает перо, парящее в воздухе. Она ловит его двумя пальцами. Вдыхает запах. Исследует.

Пару секунд спустя мимо пробегает павлин и исчезает в одном из боковых проходов.

– Э-э… вы видели то же, что и я? – спрашивает Маррс.

Все кивают.

– Хорошо, – успокаивается он.

– Нам нужно спуститься на самый нижний уровень, – говорит Эшлинг, словно ничего странного не случилось. – Ее прячут там.

– Ты уверена? – уточняет Джордан.

– Не совсем. Но на месте хараппанки я бы спрятала девочку имен…

Ее прерывают выстрелы.

Эшлинг вскидывает свою снайперскую винтовку, снимает ее с предохранителя. Больше они не говорят ни слова.

Они идут вниз.

Стоит только Маккавею и Байцахану покинуть комнату, как Сара моргает, медленно садится и приваливается спиной к стене. Эти двое совершили грубейшую ошибку – вероятно, смертельную. Им следовало выждать секунд 10 или 20, а потом всадить им с Яго по пуле в голову, но они этого не сделали.

Байцахан, этот маленький садист, достаточно чокнутый, чтобы так сглупить. Он же явно хотел развлечься, убивая их. Но Маккавей? Сара не понимает, почему он не принял никаких мер предосторожности. Видимо, он слишком увлечен своей целью, чтобы обращать внимание на подобные мелочи.

А, к черту. Спасибо за подарок, парни.

Сара вытаскивает нож, прорезает лезвием рубашку у плеча и отрывает рукав. Затем, действуя здоровой рукой и помогая себе зубами, туго перебинтовывает простреленную руку чуть выше локтя, чтобы остановить кровь. Пока это лучшее, что можно сделать.

Она ползет к Яго, стараясь не опираться на раненую руку.

Через десяток футов в нос ей ударяет сильный запах аммиака.

И нюхательной соли. Должно быть, кто-то обронил.

Сара засовывает находку в карман и ползет дальше. Яго лежит на боку. Рот его раскрыт, бриллиантовые зубы блестят. Сара подбирается к нему вплотную. Подносит соль к собственному носу и вдыхает. Резкий запах словно пробуждает мозг ото сна: все чувства обретают необыкновенную ясность. До ужаса отчетливо ощущается и дергающая боль в раненной руке, и каждый синяк и ссадина на теле.

Сара тормошит ольмека.

– Que? – с трудом произносит он.

– Очнись, черт побери! – шепчет она. – Мы должны сражаться! Яго бормочет что-то неразборчивое. Сара сует ему нюхательную соль прямо под нос.

Яго резко садится и начинает отмахиваться. Сара зажимает ему рот, прежде чем он успевает закричать. Яго отталкивает пакетик с солью, и тот падает на пол. Яго таращит глаза. – Ш-ш-ш. Другие Игроки здесь. Дунху и набатеец. Ты как, можешь двигаться?

Ее рука пульсирует болью. Сара понимает, что без Яго она не сможет сделать ни шагу. Не сможет предпринять ничего.

Яго снимает ее пальцы со своих губ.

– Si. Я в порядке.

Судя по всему, так и есть. Он вытаскивает пистолет и бесшумно его перезаряжает.

– У тебя течет кровь, – шепчет он.

– Все будет хорошо.

Яго медленно встает, затем протягивает руку Саре и помогает подняться ей. Ее немного пошатывает.

– Ты уверена? – Яго замечает, что они стоят в луже крови, и сердце его сжимается. – Ты потеряла очень много крови.

Сара указывает подбородком на Ренцо.

– Это не моя кровь, Фео. Мне очень жаль…

На полу у нее за спиной распростерся Ренцо. Его глаза раскрыты и совершенно пусты, рот зияет темным провалом.

– Он спас мне жизнь, – говорит Сара.

Яго прикусывает губу. Ноздри раздуваются. Мышцы на шее конвульсивно дергаются. На лбу вспухают вены, шрам темнеет.

– Кто?

– Мальчишка. Дунху.

Яго смотрит Саре в глаза.

– Где? – Гнев в его голосе смешивается с печалью. Сара кивает в сторону коридора. Оттуда доносятся два выстрела, яростный женский вопль: «НЕТ!» – и отчаянный крик. Через мгновение звуки затихают и слышен лишь грохот, с которым закрывается тяжелая дверь.

«Ключ Неба, – думает Сара. – Совсем рядом. Шанс завершить игру. Сейчас. Здесь».

– Мы должны уничтожить Ключ Неба, – шепчет она. – Si, – отвечает Яго, но лицо его обращено к мертвому Ренцо, а в глазах читается лишь одно желание: отомстить.

Он опускается на колени у мертвого тела и закрывает ему глаза. Сара поднимает пистолет и засовывает себе за пояс. У одного из убитых стражей обнаруживается моргенштерн – цепь с утыканным шипами тяжелым шаром.

– Держи.

Она кидает оружие Яго, и тот перехватывает его прямо в воздухе. Сара делает шаг вперед и говорит так уверенно, как только может, потому что ей нужно убедить не только Яго, но и себя:

– А теперь пойдем спасать мир.

Она смотрит.

Дверной замок ломается с громким щелчком.

Тяжелая дверь слегка приоткрывается.

Луч света врывается в помещение. Когда они с отцом бежали к складу, свет был другой. Не такой яркий.

За дверью никого нет.

Отец поводит пистолетом взад-вперед, ищет цель, ждет, пока в просвете не мелькнет человеческое тело.

Дверь открывается еще на несколько дюймов. Полоса света становится шире. Элис прикрывает глаза.

За дверью все еще никого.

Мелькает тень. Пистолет замирает. Раздается три выстрела. И только один из этих выстрелов делает ее отец. Он стреляет в дверной проход, в сияющий свет, но промахивается. Отец падает, дверь открывается, и больше малышка Элис не видит и не слышит ничего.

Потому что теперь, когда свет коснулся ее, она чувствует только его. Он – как солнце. Ужасный, сильный, он тянет ее к себе, как магнитом.

Она не видит отчаянно закрывающих ее рук матери, не слышит ее плача о Джамале, упавшем замертво. Она не слышит своего собственного голоса, повторяющего невыразительно и монотонно: «Ключ Земли Ключ Земли Ключ Земли Ключ Земли Ключ Земли Ключ Земли». Она не видит Маккавея – высокого человека с перебитым носом из ее кошмаров, который пришел отобрать малышку Элис у матери. Она не видит, как Шари кидается на Маккавея. Не видит Байцахана, который стоит над Шари, сияя от удовольствия.

Она не слышит, как он говорит:

– А это тебе за Бата и Болда.

Она не может.

Все, что она сейчас чувствует, – это свет. Он прикреплен к ноге Байцахана.

Свет.

Ничего другого сейчас не существует.

Только она, свет и ничего больше.

– Ключ Земли Ключ Земли Ключ Земли Ключ Земли Ключ Земли Ключ Земли.

Свет и ничего больше.

Ослепительный свет, который может видеть только Ключ Неба.

Дверь распахивается, и прежде, чем Шари понимает, что это пришли набатеец и маленький монстр, Джамаль умирает.

Просто умирает.

Ничего героического.

Никаких фанфар.

Никакого чудесного спасения.

Ее возлюбленный умирает.

– НЕТ! – вопит Шари. Она кричит и еще крепче прижимает к себе дочь. Малышка Элис ведет себя очень странно – должно быть, сказывается шок. Отчего-то она снова и снова повторяет одни и те же слова: «Ключ Земли». Снова и снова, низким монотонным голосом – без отчаяния, без страха, без злости. Перед ними возникает набатеец. Он смотрит на малышку Элис жадным взглядом.

– Ты не убьешь ее, – говорит Шари, думая о том, что, возможно, это последний шанс проявить силу воли и сломать дочери шею.

– Что-что? – наклоняется вперед Маккавей. – С какой стати мне ее убивать?

Он вырывает девочку из рук матери, и тогда Шари издает еще один вопль и бросается на него руками и ногами, но Маккавей отражает все атаки и одним быстрым ударом в грудь отбрасывает ее на землю. Вот и всё.

Он затыкает пистолет за пояс, отводит малышку Элис в сторону от матери, осторожно берет на руки и что-то шепчет ей на ухо. Они отходят на другой конец комнаты подальше от Шари и тела Джамаля. Шари больше уже ни в чем не уверена: ее всю трясет, глаза наполняются слезами, а сердце разрывается от горя, – нет, оно уже разбито, она вся разбита, и она не уверена, но ей кажется, что Маккавей Адлай смотрит на нее с сочувствием. Словно ему жаль.

Шари поднимается на колени и хочет броситься к дочери, но едва она успевает пошевелиться, как маленький монстр преграждает ей путь. Он кладет руку ей на лоб и толкает назад.

Она поднимает глаза, и ее оставляет всякая надежда.

Она проиграла.

Ее Линия, ее семья, ее предки.

Большая Элис Улапала, ее ребенок, ее муж, наконец, она сама.

Она проиграла всё.

Байцахан опускается перед ней на колени. Их взгляды встречаются. Он кладет руку ей на плечо, словно бы утешая.

Рука у него сильная. Она скользит по ее плечу к шее.

Он сжимает пальцы.

– А это тебе за Бата и Болда.

Шари проиграла. Она смотрит внутрь себя. Ищет там любовь. Ищет в глубине себя сострадание и сочувствие, пытается дотянуться ими до своей дочери, распространить их за пределы этой комнаты, за пределы крепости, охватить ими горы, и небо, и всю вселенную. Она не боится за себя. Умереть легко.

Она боится за свою драгоценную дочь.

Очень боится.

Сердце его переполняется счастьем, когда он видит ужас на лице Игрока. Куда же подевалось ее сверхъестественное спокойствие? Байцахану невдомек, что источником ее спокойствия в Китае была малышка Элис, но теперь ее забрали и источник иссяк.

Малышка Элис стала источником для чего-то другого.

Для ужаса.

Байцахану это нравится. Его не волнует, в чем причина ее страха, – главное, что он есть.

Он сжимает пальцы чуть сильнее.

Шари кашляет.

Еще немного сильнее.

Она пытается пнуть его, и Байцахан садится ей на ногу.

Еще чуть сильнее.

Он улыбается.

– Я собираюсь вырвать тебе глотку.

Маккавей Адлай ставит малышку Элис на пол.

– Не смотри туда, милая, – говорит он.

– Ключ Земли Ключ Земли Ключ Земли Ключ Земли, – словно запрограммированная, повторяет она.

Ее глаза ничего не выражают, губы двигаются машинально.

Он машет рукой перед ее лицом.

Ничего.

– Ладно, все равно ничего не видишь.

Он встает и достает пистолет из-за пояса. Байцахан сидит к нему спиной. Глаза Шари полны слез. Ее лицо медленно синеет, руки сжимают запястье Байцахана. Он не торопится.

Маккавей наводит пистолет на Шари.

– Мне жаль.

– Жаль чего? Это великолепно, – говорит Байцахан, даже не глянув в его сторону.

От этого к горлу Маккавея подкатывает тошнота.

Он опускает пистолет и вынимает пульт, который вручила ему Екатерина, и нажимает три раза. Клик, клик, клик.

И рука отпускает Шари, которая рывками заглатывает воздух, на лицо возвращаются краски. Байцахан вздрагивает. Он с изумлением уставился на свою бионическую руку. – Чт… – выплевывает он, но фраза так и остается незаконченной, потом что конечность оказывается на его горле, смыкаясь вокруг него. Своей человеческой рукой Байцахан вцепляется в левое механическое запястье и пытается оторвать его от своей шеи. Он тянет изо всех сил, но ничего не выходит. Байцахан падает на бок рядом с Шари, которая с изумлением смотрит, как он, упираясь локтем в пол, старается освободить шею из захвата.

Но это невозможно.

Через механические пальцы сочится кровь. Лицо подростка багровеет, глаза вылезают из орбит, язык вываливается изо рта, ноздри раздуваются. А рука сжимается, сжимается, сжимается и потом с ужасным хлюпающим хлопком рука складывается на горле Байцахана в кулак, кровь заливает пол, а тело падает на землю. Еще несколько секунд оно содрогается и бьется в конвульсиях, и Шари смотрит на это в ужасе и оцепенении и – хотя ей самой невозможно в это поверить – с радостью.

Кошмар по имени Байцахан мертв.

Маккавей разжимает пальцы, и пульт падает на пол.

– Как? – Шари все еще не может отвести взгляд от Байцахана.

– Это важно?

– Нет, – качает головой Шари и поднимает глаза на Маккавея.

– Спасибо, – пытается сказать она.

– Не стоит, – он переводит пистолет на Шари. Его палец ложится на курок. В сомнении Маккавей оглядывается на малышку Элис, но та все еще в трансе. Маккавей вздыхает. – Как я уже сказал, мне жаль.

– Ты можешь этого не делать, – шепчет Шари надтреснутым голосом. Горло ее разрывается от боли. – Эта Игра – полное дерьмо.

Маккавей качает головой. Он никогда в это не поверит.

Никогда.

– Это будет быстро. Не так, как он хотел.

Шари смотрит на малышку Элис. Ее дочери больше нет. Осталась только пустая оболочка. Но когда-нибудь она может вернуться.

– Позаботься о ней.

– Хорошо, до самого конца. – Маккавей чуть сильнее давит на курок. Шари закрывает глаза. Она не видит, как он переводит взгляд с матери на дочь и обратно. Он смотрит на то, что осталось от дунху. Думает о кури, о Екатерине.

«Черт», – думает Маккавей.

Он хочет выиграть – и он выиграет, – но хараппанка права: все это дерьмо.

Он переводит взгляд с матери на дочь и обратно. И потом он поднимает пистолет и делает неслышный шаг вперед. Шари все еще ждет, глаза ее закрыты, лицо спокойно, щеки блестят от слез. Она все еще ждет.

Он наносит рукояткой пистолета сильный удар по ее голове, и Шари падает. Маккавей поворачивается к малышке Элис и берет ее за руку:

– Пойдем детка. Нам пора.

Сара толкает дверь, и Яго врывается на склад. Маккавей отскакивает в сторону, стреляя на ходу, и пуля чиркает Яго по щеке. Ответный выстрел оцарапывает Маккавею плечо.

Яго кидается вперед. Маккавей стреляет снова.

Эта пуля попадает Яго в грудь.

Бронежилет его не подводит.

Яго задерживает дыхание и пытается не обращать внимания на боль от удара. Разбегается, прыгает и бежит по стене. Жмет на курок пистолета до тех пор, пока в нем не кончаются патроны. Маккавей стреляет в ответ, и пули разбивают в крошки камни рядом с ботинками Яго. Ни один из выстрелов не достигает цели.

Яго спрыгивает на пол и укрывается за перегородкой, за которой лежат бездыханные тела Байцахана и Шари.

Оба выглядят мертвыми. Байцахан-то уж точно. Маккавей осторожно движется вперед. Он благоразумен: в обойме у него осталось еще два патрона.

Но прежде чем он успевает выстрелить, в комнату входит Сара. Ее пистолет направлен на Маккавея, и она уже готова выпустить пулю, как вдруг замечает девочку, ползущую по полу к своей матери. Сара переводит оружие на нее.

«Закончи то, что ты начала!» – кричит она на себя и слегка надавливает на курок. Она держит на прицеле девочку – невинное двухлетнее дитя, жертву Последней Игры… может быть, главную жертву. И она не видит, что Маккавей отвлекся от Яго и перевел пистолет на нее.

Яго выныривает из-за своего укрытия и хлещет Маккавея моргенштерном по руке. Пистолет падает на пол.

Яго описывает запястьем круг и сматывает цепь.

Маккавей делает шаг назад и хватает цепь рукой.

Теперь они с Яго стоят нос к носу.

Яго улыбается, сверкая бриллиантовыми зубами.

– Получилось, – говорит он.

Но Сара еще не спустила курок.

Закончи то, что ты начала! Закончи то, что ты начала!

Спаси человечество, Сара Алопай!

СПАСИ ЕГО!

Там.

Свет.

Двигаться к свету.

Нет ничего, кроме света. Ослепляющего света.

«Ключ Земли Ключ Земли Ключ Земли Ключ Земли».

Добравшись до конца лестницы, Эшлинг вскидывает сжатый кулак. Никто не произносит ни слова. Она заглядывает за угол. Видит длинный коридор и дверь справа. Видит тела троих мужчин. Видит в конце коридора открытую дверь и около нее – еще один труп. В дверном проеме спиной к Эшлинг стоит Сара Алопай, кахокийка: в правой руке – пистолет, левая безжизненно свисает. Эшлинг чувствует волнение Алопай, но не может понять, что случилось.

А потом Эшлинг видит мелькнувший за ногами Сары силуэт – маленькая девочка ползет по полу слева направо.

Ключ Неба.

Элис Чопра. Всего лишь ребенок.

Неудивительно, что Сара сомневается.

Эшлинг смотрит на остальных.

– Ни звука, – шепчет она одними губами.

Они молчат.

Она высовывается из-за угла со снайперской винтовкой наготове и пробует взять девочку на прицел, ствол направлен на юг. Она замирает, но кахокийка загораживает дверной проем.

«Сдвинься с места, – думает Эшлинг. – Сдвинься, чтобы я могла с этим покончить».

http://eg2.co/218

Яго бьет Маккавея ладонью в лицо. Удар не достигает цели – Маккавей ловко уворачивается и замахивается на Яго рукоятью моргенштерна. Яго напрягает мышцы живота и принимает удар. Затем хватает моргенштерн за свободный конец, вырывает его из рук Маккавея и отбрасывает к дальней стене, а сам делает шаг назад, чтобы получить пространство для маневра. Маккавей наступает. Одновременно с этим он нажимает на кнопку, и из кольца на его левой руке показывается отравленная иголка.

«Давай же», – думает Маккавей.

Он набрасывается на Яго, замахнувшись правой рукой, чтобы отвлечь от настоящей опасности – кольца. Яго отступает на два фута назад, отбиваясь руками. Приняв три скользящих удара в подбородок, он понимает, что борется с левшой. Он подныривает под рабочей левой рукой Маккавея, распрямляется и меняет стойку, переставляя правую ногу вперед.

Правша, левша… какая разница? Ему доводилось бороться и с теми, и с другими.

Маккавей поднимает левую руку для очередного мощного удара. Еще пара ударов правой, голова Яго дергается и откидывается назад, затем удар левой. Яго делает еще шаг назад и прикрывается правым плечом, пристально следя за кулаком Маккавея, нацеленным ему в шею. Он видит кольцо.

«Следи за рукой», – думает он, нанося Маккавею удар за ударом.

Затем отпрыгивает назад и заявляет:

– Бокс – это для девчонок.

Маккавей меняет позицию, расправляет плечи и выставляет руки перед собой.

– Прекрасно, – говорит он.

Огромный набатеец переходит в атаку. Яго падает, упираясь руками в пол. Его ноги приходят в движение под стремительный ритм смертоносной капоэйры. Он наносит Маккавею четыре удара: один – в висок, один – в затылок, один – по ребрам, и еще один, бесполезный, – в плечо. Он уже собирается обхватить противника ногами и повалить, когда увесистый кулак набатейца бьет его по спине и распластывает по полу.

Маккавей нависает над ним и наносит сокрушительный удар сверху вниз, но в последний момент Яго откатывается в сторону и вскакивает на ноги.

Маккавей пытается полоснуть Яго по груди кольцом, но Яго быстро отступает, захватывает мизинец с кольцом и с хрустом ломает его в суставе.

Маккавей делает захват и зажимает ольмека словно тисками. – Ты – долбаный урод! – выдыхает Маккавей и бьет его лбом в лицо, хотя и понимает, что, скорее всего, снова сломает себе нос.

Вот только Яго слишком ловкий. Увернувшись, он сбрасывает руку Маккавея и падает на пол. На краткий миг Маккавей упускает инициативу, а Яго сцепляет руки в замок и изо всех сил бьет его в пах.

С ужасным стоном Маккавей сгибается пополам. Яго молнией вскакивает на ноги, обходит противника кругом и хватает его за подбородок.

– Adios.

Стремительный апперкот отбрасывает огромного набатейца на бездыханные тела Байцахана и Шари. Маккавей теряет сознание.

Яго тяжело дышит, его руки сжаты в кулаки, все тело – мокрое от пота. Он оглядывается по сторонам, находит на полу нож и нависает над Маккавеем, чтобы прикончить его.

– СТОЙ! – кричит Сара. Она до сих пор не сдвинулась с места ни на миллиметр и все еще перекрывает Эшлинг обзор.

Яго поворачивает голову к Саре.

– Что?

– Я не тебе. Ей.

И девочка останавливается напротив кучи тел Игроков. Хараппанки, дунху, набатейца. Ее личико повернуто к Саре, а губы по-прежнему шепчут одни и те же слова, снова и снова. Она смотрит сквозь Сару пустыми, широко распахнутыми глазами.

– Ключ Земли, – говорит Сара маленькой девочке, не сводя с нее пистолета. – Я знаю. Я не должна была его брать.

Я не должна была все это начинать.

Яго переводит взгляд с Сары на малышку Элис и крепче сжимает нож.

– Сара… – начинает он, беспокоясь, что ее снова перемкнуло.

Сара не обращает на него никакого внимания. – Ключ Земли, – повторяет малышка Элис, снова теряя интерес к Саре. Свет, который видит только она, зовет девочку.

Сара наклоняет голову.

– Что с тобой случилось? – спрашивает она.

– Ключ Земли, – повторяет Элис. – Ключ Земли.

– Сделай это, – говорит Яго Саре.

– Я…

– Закончи это.

«Давай же, – безмолвно подгоняет ее Эшлинг. – Ты же из хороших, черт бы тебя побрал. Сделай это».

«Я должна это сделать, – думает Сара. – Я должна. Это спасет миллиарды людей. Я должна».

Воспоминания вспыхивают в ее голове – Тейт, торжественная церемония окончания школы, отец везет ее к доктору, она целует Кристофера… самые обыкновенные воспоминания, связанные с ее нормальной жизнью. Теперь ей кажется, что все это – просто сон. Воспоминания. Как будто она собирается лишить жизни себя, а не другого невинного человека, который и не подозревал, что будет втянут в Последнюю Игру.

Я должна.

Она вспоминает лицо Кристофера перед смертью и вдруг понимает: он хотел умереть, потому что не хотел жить в таком мире, в котором его Сара Алопай – психопатка и убийца.

Даже не то что не хотел – просто не мог.

И Сара осознает, что на самом деле терзало ее с тех пор, как она застрелила своего лучшего друга.

Она и сама не хочет жить в таком мире.

Если она хочет спасти человечество, то сначала должна спасти себя.

Она опускает руку с пистолетом.

И на нее тотчас нисходит покой. Покой и ясность.

– Сара! – кричит Яго.

– Черт возьми, – шепчет Эшлинг, прижимаясь щекой к холодному металлу винтовки. «Отойди, или я проделаю дырку в вас обеих».

– Я… Я не могу этого сделать.

– Ключ Земли.

– Но мы должны.

– Кристофер видел. Он понял. – Ключ Земли.

«Шевелись!» – думает Эшлинг.

– Разве этот puto не умер?

– Хотела бы я, чтобы он не умирал.

– Ключ Земли.

– Миллиарды, Сара. Миллиарды людей! Мы должны это сделать!

Пистолет дрожит у Сары в руке. Она смотрит на Яго. – Мы – убийцы, Яго. Все мы. Это то, чему Создатели научили нас тысячи лет назад. Как строить механизмы, как ненавидеть и как бояться. И когда это соединяется, получается смерть. Смерть и насилие. – Она указывает пистолетом на Маккавея и Байцахана. – Я убивала людей, таких как они, таких как ты, как я сама, но я не могу убить такого, как она. Больше не могу.

И не буду. Просто не буду.

– Тогда я сам ее убью. – Яго забирает пистолет у Сары.

Смотрит на малышку Элис. Поднимает пистолет.

Наводит на нее.

Эшлинг смотрит за всем этим с нетерпением. Сделай это. Сделай. Она очень не хочет оказаться той, кто выстрелит в маленькую девочку.

– Ключ Земли, – говорит малышка Элис.

Яго смотрит на нее сверху вниз. Такая милая. Такая странная. Он опускает руку с пистолетом. Сара чувствует небывалое облегчение.

– Я… Я тоже не могу.

– Да, – говорит Сара и печально улыбается. – Потому что ты сильный, Яго. Ты хороший, а хорошие люди не стреляют двухлетним малышам в лицо. Если это может остановить Последнюю Игру – что ж, это выключатель, которые придумали они сами. Создатели. И он дерьмовый. Мы найдем другой способ.

Яго надеется, что они смотрят. Что кеплер 22b слышит слова кахокийки. Видит начало нового восстания.

– Мы не похожи на них, – уверенно и пылко говорит Сара. Она имеет в виду не только Создателей, но и Игроков, и всех их ненормальных, жестоких предков. Она падает в объятия Яго, прижимается к нему грудью, кладет подбородок ему на плечо. – Ты – человек, – шепчет она. Ее глаза полны слез, но разум ясен. – Мы – не боги. Мы не пришельцы. Мы – люди.

– Ключ Земли.

«Вот черт», – думает Эшлинг, когда Сара входит в комнату и исчезает из поля зрения. Эшлинг целится в голову малышки.

Она должна сделать это. Должна. Должна.

Девочка снова шевелится. Эшлинг надавливает на курок.

Девочка проходит мимо тела своей матери и останавливается. Ее губы шевелятся. Эшлинг нажимает на курок еще чуть сильнее. Девочка что-то ищет в карманах штанов одного из поверженных Игроков. Губы ее продолжают шевелиться без остановки.

«Прости меня», – думает Эшлинг.

И, закрыв глаза, спускает курок.

Раздается выстрел, и на какой-то кратчайший миг это все, что они слышат, видят и осознают.

Малышка Элис вытягивает руку поверх плеча Маккавея и дотрагивается до Ключа Земли – маленького твердого шарика, спрятанного в кармане у Байцахана.

Сейчас есть только свет.

Ключ Неба и Ключ Земли вместе. Едины. Неделимы.

Сейчас есть только свет.

Очень яркий.

Очень яркий.

Сейчас есть только свет.

А звука выстрела нет.

Звука нет потому, что Ключ Неба и Ключ Земли соединились, и любой, кто касается их, будь он живой или мертвый, составляет с ними одно целое. Байцахан – одно целое с ними. И Маккавей – тоже одно целое с ними, живой, но лежащий без памяти.

Нет никаких звуков, потому что Ключ Неба и Ключ Земли едины.

И они больше не в хараппанской крепости под названием , что в Долине Вечной Жизни в индийском штате Сикким.

Они уже не здесь.

Они в безопасности. Они едины. Первые два Ключа соединились, и теперь они в безопасности.

Теперь они в безопасности, и один удачливый Игрок может забрать их и продолжать Играть – до самого конца. Свет исчезает, сменяется тьмой и молчанием. Малышка Элис пугается. Она не может вспомнить, где она и что случилось.

– Мамочка? – слабо спрашивает она. – Папочка?

Единственное, что она слышит, – это как рядом кто-то хрипит.

– Мамочка! – кричит она.

Человек откашливается и произносит:

– Я здесь. Я позабочусь о тебе. Никто тебя не тронет.

Он озаряется светом, и малышка Элис видит, как сбывается ее кошмар.

Маккавей протягивает к ней руку.

– Никто тебя больше не тронет, мой Ключ Неба.

Древние ушли в недра земли и в морские глубины, но даже после этого не оставили людей: их мертвые тела являлись во снах и нашептывали свои секреты. Так возник культ, который никогда не умрет. Узники говорят, что он всегда был и будет всегда, укрытый в глухих уголках и тайниках планеты, по всему миру, – и не исчезнет до тех пор, пока… звезды не придут в предначертанные им места, и этот тайный культ не дождется своего часа, чтобы освободить[7] Его.

Хиляль стоит у ленточного транспортера. Ему не терпится выяснить, дошло ли до кого-то из Игроков его сообщение.

И очень скоро он это узнает.

На экране, висящем в зале ожидания, показывают новости. Хиляль их не смотрит, а потому пропускает момент, когда обычный новостной выпуск прерывается и на экране возникает лицо кеплера 22b.

Он замечает того лишь тогда, когда раздается чей-то испуганный крик.

Вместо того чтобы проталкиваться сквозь толпу к экрану, Хиляль достает из кармана смартфон. Изображение Создателя транслируется и туда.

Он делает звук погромче и прикрывает динамик рукой.

Досточтимые Игроки всех Линий и все люди Земли, послушайте меня. Новые крики сопровождаются вздохами, слезами и просьбами быть потише.

Голос кеплера ничуть не изменился с тех пор, как Хиляль слышал его в последний раз.

Ключ Земли и Ключ Неба соединились. Теперь ими владеет один Игрок. Мы поздравляем набатейца 8-й Линии и желаем ему дальнейших успехов в постижении Великой Загадки.

Хиляль пошатывается, пытается удержаться на ногах. Тяжесть бетонной плитой легла на его сердце. Сообщение не помогло. Да, Эа уничтожен, но другую свою битву аксумит проиграл. Проиграл.

Последняя Игра проходит лучше, чем мы ожидали, и это стало приятным сюрпризом. Мы благодарим за это Игроков.

Хиляль замирает от горя и ярости. Какие же они лицемеры!

Пекутся только о себе. Они – такое же зло, как и Эа. Если не большее. Мы, со своей стороны, тоже приготовили вам сюрприз. Событие – то, что вы называете пришествием Аваддона, – совершится раньше, чем считают ваши ученые. Мы передвинули сроки. Событие неизбежно, и придет оно внезапно. У вас остается меньше трех суток.

Аэропорт погружается в хаос. Люди вскакивают с мест и разбегаются кто куда. Хиляль садится на пол и прижимает телефон к уху. кеплер 22b еще не закончил.

Теперь вам предстоит отыскать Ключ Солнца. Живите, умирайте, крадите, убивайте, любите, предавайте, мстите. Делайте все, что считаете нужным. Последняя Игра – загадка жизни и причина смерти. Продолжайте Играть. И будь что будет.

Изображение кеплера 22b исчезает. Вот так.

Хиляль сидит на полу, наблюдая, как суетятся люди, и паника вокруг растет, как на дрожжах.

Затем его телефон звонит.

– Учитель Эбен?

– Нет. Это Стелла.

– Стелла! Ты это слышала? – Да. Все слышали. Где ты?

– В Бангкоке.

– Хорошо. Это хорошо. Можешь добраться до Аюттхаи?

Это недалеко.

– Да. Думаю, да.

– Хорошо. Оставайся в этом полушарии. Сюда Аваддон не ударит. Я сейчас в воздухе и встречусь с тобой ровно через тринадцать часов.

– Да… Хорошо.

– Мне жаль, что мы не смогли остановить его, Хиляль.

– Мне тоже. Больше, чем ты думаешь.

Связь прерывается.

– Мне пора идти. Встретимся в Аюттхае. Через тринадцать часов.

– В Аюттхае. Через тринадцать часов. – И еще, Хиляль…

– Да?

– Не умирай. Ты слышишь меня? Ты мне нужен. Не смей умирать. Еще ничего не кончено.

Телефон замолкает.

«Да, – думает Хиляль. – Не кончено».

Потому что это Последняя Игра.

Потому что это война.

ВЫ НИЧЕГО НЕ ДОЛЖНЫ ПРИОБРЕТАТЬ СПЕЦИАЛЬНО.

Соревнование начинается в 9:00 по Североамериканскому восточному времени 20 октября 2015 года и завершается, когда будет решена последняя загадка или 20 октября 2017 года – что произойдет ранее. К соревнованию допускаются лица старше 13 лет. Конкурс не проводится там, где его проведение запрещено. Совокупная стоимость всех видов вознаграждения приблизительно 250 000 долларов США. Спонсор – компания Third Floor Fun, LLC, 25 Old Kings Hwy N, Ste, 13, PO Box #254, Darien CT 06820-4608.

* * *

Прочитать о соревновании, вознаграждении и официальных правилах можно на сайте www.endgamerules.com

* * *

ООО «Издательство АСТ» не несет никакой ответственности за замысел или содержание любых состязаний, которые имеют отношение к проекту, а также не является спонсором каких-либо состязаний. Все подобные состязания придуманы, управляются и спонсируются компанией Third Floor Fun, которая единственная несет ответственность за содержание состязания и его процесс.