В комнате для посетителей они разговаривали шепотом. Уоррен Чемберс хотел знать, где Мэттью находился этой ночью. Фрэнк сказал, что не знает. Снова шепот.

Уоррен справился у дежурного, и ему дали имя полицейского, который сопровождал машину «скорой помощи» до госпиталя. Было уже десять минут двенадцатого; Мэттью находился в операционной уже больше получаса. Из телефона-автомата, висевшего на стене, Уоррен позвонил в «Калуза Паблик Сейфти Билдинг». Вокруг было шумно, и Уоррен заткнул пальцем ухо. Сержант, который отвечал ему с другого конца провода, заявил, что офицер Паркс будет здесь в двадцать три сорок. Уоррен попросил, чтобы их соединили по радио, это очень важно. Сержант поинтересовался, как его зовут.

— Уоррен Чемберс, — представился он. — Я частный детектив, работаю по лицензии. Я работал на…

— В связи с чем вы ищете Паркса, мистер Чемберс? — Внезапно его голос стал настороженным, готовым к защите. — Может, кто-то еще находится в отделении?

— Это касается пациента, поступившего в госпиталь «Добрых Самаритян» сегодня вечером в десять двадцать две. Белый мужчина по имени Мэттью Хоуп. Офицер Паркс сопровождал машину «скорой помощи».

— И что же?

— Мне бы хотелось с ним поговорить.

— Почему?

— Я работал у Хоупа.

— Приходите сюда, может, вы застанете Паркса, когда он вернется.

— Хорошо. Мне бы очень хотелось, чтобы вы связались с ним по радио и сообщили, что я буду его ждать.

— Повторите, пожалуйста, ваше имя.

— Уоррен Чемберс. Спросите у детектива Алстона. Он знает меня.

— Ник Алстон?

— Да.

— Я спрошу его.

— А затем сообщите по радио Парксу, хорошо?

— Я поговорю с Ником, — ответил сержант и повесил трубку.

Уоррен вернулся обратно к Фрэнку, который все еще ходил взад-вперед по холлу. Они снова заговорили шепотом.

— Все в порядке, если ты останешься здесь один? — спросил Уоррен.

— Все в порядке, — отозвался Фрэнк.

Выглядел он отвратительно.

— Может быть, тебе стоит позвонить Патриции?

— Патриции?

— Демминг.

— Да. Я позвоню.

— Увидимся, — сказал Уоррен.

В городе Калуза, штат Флорида, несмотря на убийства туристов в штате, полицейские офицеры все еще в одиночку патрулировали улицы на машине. Офицер Уильям Паркс остановил свою машину у здания городского отдела общественной безопасности без двадцати пять вечера двадцать пятого марта, взял свою фуражку с сиденья рядом и вышел из машины. На нем была форменная куртка из синего нейлона с голубым воротником из искусственного меха. Погода в марте во Флориде была неопределенной.

По-видимому, сержант так и не связался с Парксом по радио.

Он отреагировал так же, как и любой белый полицейский, встретившись с высоким здоровым черным мужчиной в полумгле отдаленной стоянки, даже если она располагалась позади полицейского отделения.

— Кто вы? — спросил он и положил руку на кобуру.

— Уоррен Чемберс, — последовал мгновенный ответ. — Я звонил…

— Что вы хотите?

Его рука все еще покоилась на рукоятке «Магнума». Он не вытащил оружия, придерживаясь правил, но готов был использовать его, как только Уоррен вызывающе посмотрит на него. Уоррена это нисколько не удивило. Паркс видел перед собой только мужчину с темной кожей; в штате, где черные мужчины и белые полицейские частенько рассматривали одну и ту же проблему с противоположных точек зрения, ничего не значило, что Уоррен был хорошо одет и ухожен, его волосы пострижены по последнему крику моды у Брайанта Гумбела, на нем были очки в золотой оправе, в которых он выглядел как ученый-экономист; ничего не значило, что Уоррен стоял вытянув вперед руки ладонями вверх. Все его тело подавало явные сигналы, что он не собирается вести себя агрессивно. Несмотря на все это Уоррен Чемберс был черный, и поэтому представлял собой угрозу.

— Я частный детектив, — начал он.

— Покажите свои документы, — рявкнул Паркс. — Только медленно и осторожно. Мне не нравятся сюрпризы.

Когда вы зависите от наркотиков, то начинаете делать все, что для этого требуется: вы знакомитесь с людьми, которых никогда прежде не хотели бы знать, вы начинаете ненавидеть себя за то, что вы сами делаете. Вы быстро учитесь лгать, и почти так же быстро — воровать. Независимо от пола вы узнаете, что всегда можете использовать секс для получения наркотиков, которые необходимы, чтобы держать вас на плаву. Нет, в действительности не вас самих. Не совсем вас самих. Незнакомца, которого вы поддерживаете; это кто-то другой в вашем теле, в вашем собственном теле, яростно требующем от вас того, что необходимо ему для существования. Если ложь и воровство недостаточны для того, чтобы удовлетворять этого незнакомца в вашем теле, тогда вы вынуждены причинять людям физический вред, чтобы достать то, что вам нужно. Причинять им физический вред, отнимать у них то, что вам необходимо для покупки кокаина, чтобы удовлетворить незнакомца, поселившегося в вашем теле, который похож на вас. О, он может быть чуточку худее, иногда более изможденным; у него загнанное выражение в глазах; губы сжаты крепче, возможно, даже чуть растянуты, тело, которое захвачено этим незнакомцем внутри вас, тело, обесчещенное этим незнакомцем, на которого вы даже пожалели бы плевка, если бы были трезвым.

Вы ненавидите себя за это. В кого вы превратились, кем вы позволили себе стать? Вы твердите себе: если бы только у меня хватило воли остановиться, если бы только я мог получить приличную работу где-нибудь, я бы бросил все это в одну минуту, я бы не общался со странными людьми в аллеях, пахнущих мочой, я бы не умолял никого о бесплатной затяжке в самый последний раз, я бы освободился от этого, я бы снова стал нормальным, если бы…

Для Тутс Кили «если бы» наступило в тот момент, когда Отто Самальсон, частный детектив, у которого она работала, обнаружил, что она потребляет кокаин, и немедленно уволил ее. Она уважала Отто, считала его чуть ли не вторым отцом. Ее собственный отец превратился в живую тень с момента смерти матери. Отто научил ее всему, что нужно знать о расследовании, превратил ее в одного из лучших детективов в городе. Полицейский по имени Роб Хиггинс научил ее всему, что необходимо было знать о кокаине, и превратил в самую настоящую наркоманку. Она вдыхала кокаин днем и ночью; она предпочла кокаин еде, сексу и всему остальному, предпочла кокаин возможности вновь обрести себя, стать самой собой, невинной девочкой, которую отец назвал Тутс в честь музыканта, игравшего на губной гармошке, Тутса Чилмана. Она хотела заключить брак с кокаином, жить с ним до конца своих дней и подчиняться только ему до самой смерти. Кокаин стал ее единственным настоящим и будущим. Кокаин, или снег, или Перуанская леди, или белая девушка, или листок, или хлопья, или счастливая пыль, или лакомство для носа, или заморозок, или любое другое из ласковых имен, которым научил ее Хиггинс, для наркотика, который поджаривает ваш мозг, вдыхаете ли вы его с помощью носа или курите.

Ей понадобилось целых два года, чтобы освободиться от этой привычки.

Она собиралась снова пойти к Отто, спросить его, свободно ли ее место, но в это время его убили, когда он вел наблюдение за неверным супругом. Вместо него Уоррен Чемберс дал ей ее первую работу после того, как она два года боролась со своей привычкой к наркотикам.

— Расскажи мне о работе, — попросила она.

— Прежде докажи, что ты полностью отказалась от наркотиков, — потребовал Уоррен.

— Зачем? Неужели мой внешний вид не говорит об этом?

— Ты выглядишь загорелой и здоровой. Но это ни о чем не говорит.

— Мне нравятся эти слова.

— Как тебе нравится другое слово? Кокаин?

— Когда-то оно мне нравилось. Я все еще иногда об этом думаю, но подобные мысли появляются и исчезают. Я уже полностью от этого освободилась, мистер Чемберс.

— Что значит «почти»?

— Почти два года. Почти сразу же после того, как Отто выгнал меня с работы.

— И теперь ты полностью от этого отказалась?

— Да, это так.

— Ты в этом уверена? Если ты все еще пользуешься кокаином, я хотел бы об этом знать.

— Я поборола привычку к кокаину. Или, говоря иначе, я больше не пользуюсь кокаином. Я полностью освободилась от этого. Что вам нужно, мистер Чемберс? Показания под присягой? Я даю вам слово. Мне хотелось бы думать, что оно все еще что-то значит.

— Было время, когда оно ничего не значило.

— Это было раньше, а сейчас другое время. Мистер Чемберс, вы берете меня на работу, или мы будем ходить кругами все утро?

— Зови меня Уоррен, — сказал он и улыбнулся.

После всего этого кошмара и ее опыта Тутс Кили думала, что она сразу же сможет различить человека, пользующегося кокаином.

Но она ошиблась. Она не поняла, что Мария Торренс является одной из них, до тех пор, пока та не предложила ей наркотик.

Было уже почти четыре часа дня. Они сидели на веранде, выходящей на залив Калуза, на Тутс была джинсовая юбка, голубые туфли и желтая блузка, на Марии — обтягивающие белые шорты, белые сандалии и белая тенниска, под которой не было лифчика; ее рыжие волосы были затянуты в конский хвост на затылке. Такого же цвета «Мерседес-Бенц» с откидным верхом и особыми номерами МТ-1 стоял на дорожке, когда подъехала Тутс.

В этот воскресный день море было неспокойным, но это не остановило любителей морских прогулок Калузы. Вода внутреннего залива была покрыта мощными лодками, а на внешнем заливе кружилось множество яхт с поднятыми парусами. Тутс никогда не понимала прелести морского спорта. Для нее лучшим способом наслаждаться лодками было то, как она делала это сейчас: просто сидела и наблюдала за ними. Мария провела последние полчаса, рассказывая Тутс о своей матери, а затем перевела разговор на своего отца, Питера Торренса.

— Я едва знала его, — рассказывала она. — Он оставил нас, когда мне был всего год, совсем крошка. Я вообще не знала его.

— Знаете, где он сейчас? — спросила Тутс.

— Насколько мне известно — он умер. Когда мама умерла, от него пришло письмо, в котором он хотел узнать, не упомянула ли она его имя в завещании, можете себе представить? Хотел выяснить, не оставила ли она ему что-нибудь? Исчезнув на все это время, хотел узнать, не упомянула ли она его в завещании! Я отдала письмо ее юристу.

— Но она ничего ему не завещала?

— Ни цента.

— По-видимому, расставание не было особенно приятным.

— Приятным? Он сбежал с одной из Маккалоу, повел себя, как «проклятый работник», которых вы нанимаете на один сезон. Считалось, что он уважаемый член нашего коллектива. Директор по маркетингу! Женатый человек с малышкой-дочерью! Даже не оставил никакой записки! Просто исчез ночью с Эгги Маккалоу, одной из акробаток. Хотите выпить?

— Спасибо, я не пью.

Мария посмотрела на нее.

— А как насчет «затяжки»?

Тутс размышляла о том, как она догадалась. Неужели в ее лице, в ее глазах было что-то такое, что говорило: «да, я пробовала наркотики, испытайте меня». Или Мария неправильно интерпретировала ее имя? Тутс помнила, что она четко произнесла его, когда они знакомились. Но если Мария неправильно расслышала ее имя, она могла подумать, что это не имя, а только прозвище, кличка, полученная из-за того, что леди потребляет кокаин? Если леди «затягивалась», почему бы не назвать ее так.

— Спасибо, не надо, — ответила она.

— Уверены?

— Совершенно.

— А я все-таки сделаю одну затяжку, — сказала Мария, повернулась и вошла в дом. Тутс сидела, наблюдая за лодками и раздумывая о том, готовит Мария себе напиток или «затяжку»? Когда та снова вышла из дома, стало ясно, что она сделала и то, и другое. В правой руке она держала джин с тоником, ее глаза блестели ярче, чем пять минут назад, улыбка была более сияющей, а походка более уверенной.

— И сейчас отказываетесь? — снова спросила Мария.

— Определенно. — Тутс надеялась, что в этот раз интонацией голоса она подчеркнула значение своих слов. — Как они встретились, — спросила она, — ваши родители, я имею в виду?

— В цирке. На самом деле он по происхождению ирландец, работал с цирками на континенте, прежде чем приехал в Америку. Вы знаете цирк «Моратео» в Италии? Очень знаменитый. Он четыре года работал у них агентом. Торренс — это от ирландского имени Терренс. Оно латинского происхождения, означает «мягкий, хороший, грациозный». Разве это порядочно, когда мужчина бросает свою жену с годовалым ребенком? Я была очень смышленым ребенком, как мне говорили. Отец был очень высокий, как мне рассказывали; но все были до смерти напуганы, боясь, что я перестану расти, как это случилось с моей матерью, когда ей было шесть лет. Но я оказалась совершенно нормальной, не так ли?

Образ очень высокого человека, занимающегося любовью с лилипуткой, немедленно возник в голове Тутс. Она вспомнила скверную шутку, которую однажды слышала, и чуть было не начала ее рассказывать, пока не вспомнила, что сидевшая напротив женщина является дочерью такой же пары, о которой шла речь в этой шутке. Образ верзилы закружился у нее в голове.

— Вы все это рассказывали мистеру Хоупу? — спросила она.

— Вы имеете в виду про моего отца? Да.

— Где жил ваш отец, когда написал вам письмо?

— В Лос-Анджелесе.

— С той же женщиной, с которой сбежал?

— Эгги? Нет, это продолжалось очень недолго. Она вернулась в цирк уже в следующем сезоне.

— Как к этому отнеслась ваша мать?

— Они стали на самом деле хорошими друзьями.

— Я понимаю, что Макклоу — это целый номер?

— Да, летающие акробаты. Братья Эгги и их дети все еще работают в цирке «Стедман энд Роджер», так же, как ее сын и невестка. Они действительно очень хороши. Эгги сейчас уже на пенсии, она живет в Брэдентоне со своим третьим мужем, человеком, который был дрессировщиком медведей. Это самые трудные животные для дрессировки, очень опасные, могут перекусить вас пополам за одно мгновение, — сказала Мария, прищелкнула в воздухе пальцами, щелкнула зубами и моментально улыбнулась. Тутс внезапно подумала, не лесбиянка ли она? Не было никаких проколотых ушей с огромным количеством серег, никаких откровенных сигналов, никаких ласковых подходов, робких прикосновений, коротких, изучающих, вкрадчивых касаний рук, ничего подобного. Но все же…

— Когда вы в последний раз получили известие от него? После того, как умерла ваша мать?

— Да.

— Пытался ли он связаться с нею раньше?

— Я об этом ничего не знаю.

— После того, как ей стала принадлежать половина цирка, например?

— Нет. А в чем дело?

— Ну, мужчина возникает ниоткуда, чтобы узнать, не упомянула ли бывшая жена его имя в своем завещании. Конечно, возникает мысль, не пытался ли он просить у нее наличные, пока она была жива? Он слышит о том, что она частично владеет цирком, и думает, что ее легко шантажировать. Вы не знаете, встречался ли он с ней после того, как они расстались?

— Нет. Моя мать никогда не упоминала о нем за эти годы.

— Вы были с ней очень близки?

— Очень.

— Она бы вам об этом сказала?

— Да, она бы сказала мне об этом.

— Она когда-нибудь говорила вам о том, что хочет покончить жизнь самоубийством?

— Нет. Это не было самоубийством. Кто-то ее убил.

— Вы сказали об этом мистеру Хоупу?

— Да.

— Как он отреагировал на это?

— Он хотел знать, есть ли у меня какие-нибудь мысли о том, кто это сделал?

— А у вас есть?

— Да.

— Вы сказали ему?

— Да.

— И что вы ему сказали?

— Я сказала ему, что Дейви Шид стрелял и убил мою мать.

— Дейви…

— Шид. Дрессировщик кошек у «Стедман энд Роджер».

Медицинская сестра, следившая за показаниями пульса и кровяного давления Мэттью Хоупа, получила совершенно нормальные результаты. Давление крови сто на семьдесят, пульс девяносто пять. Но она знала, что его электрокардиограмма показывает хаотичную работу и что доктора говорят между собой о коме. Если и следующая кардиограмма будет неудовлетворительной, то это будет означать, что кора головного мозга перестала функционировать. Чем дольше он будет оставаться в коматозном состоянии, тем меньше у него шансов проснуться. Если это будет продолжаться два дня подряд, они решат, что его мозг мертв и его шансы на выздоровление практически равны нулю. В этот самый момент доктора вызывают членов семьи и спрашивают, что они предпочитают делать с системой поддержания жизни.

Медсестра думала о том, что происходит в его голове.

В его голове была пустота, такая же огромная, как сибирская равнина. В его голове дул холодный, резкий ветер над каменистой поверхностью. В темноте что-то потрескивало и внезапно вспыхивал свет. Над холодной темной равниной бушевала электрическая буря. Каждый раз, когда вспыхивала молния, он видел, как из темноты вылетает черный кнут. Каждый раз, когда завывал ветер, он слышал рев тигра. Образы возникали и исчезали в его голове. Вот появился белый с голубым купол. Вот черный, ужасающего вида трак грохочет в полной темноте. Эхо голосов в огромной пустой комнате. Еще вспышка молнии. Еще треск кнута. Голова тигра, висящая в полуночном небе, вспышки молний, окружавших ореолом его великолепную голову…

…Челюсти широко распахнулись, когда Дейви Шид приблизился к ней. Мэттью стоял совсем рядом с клеткой, Джордж Стедман — рядом с ним. Стедман низко наклонился к нему, стараясь перекричать треск кнута, рычание кошек и успокаивающий, подбадривающий шепот дрессировщика. От Стедмана пахло лосьоном «Олд Спайс». В клетке пахло мочой животных, человеческим потом и чем-то еще, что было трудно определить, возможно, страхом.

Требуется много времени, чтобы установить клетки и настилы, поэтому представление с дикими животными всегда бывает в начале. Дейви Шид, король диких зверей! Так он себя называл. После того, как его выступление заканчивается, выходят клоуны, за это время разбираются клетки и канатоходцы начинают свои выступления.

— Ох, — сказал он, и все его внимание устремилось на тигрицу, соскочившую с пьедестала и приблизившуюся к нему.

— Они знают черту, которую не могут переступить, — прошептал Стедман. — Это длина кнута или палки, которой пользуются дрессировщики. Они не могут подходить ближе. Посмотрите, она к нему приближается. И он дает ей понять, что не потерпит от нее ничего подобного.

— Сакти!

Имя прозвучало, как удар кнута.

— Нет, Сакти! — закричал Шид, будто распекая кошку, намочившую ковер, а не трехсоткилограммового зверя, который презрительно откинул назад голову, а правой лапой пытался дотянуться до кнута. Шид, привлекательный, темноволосый, мускулистый человек среднего роста, работал в голубых джинсах, сапогах и с обнаженным торсом. В клетке было еще четыре тигра; трех молодых львов еще не запустили. Стедман объяснил Мэттью, что кошки мужского пола менее агрессивны; поэтому дрессировщики используют кошек женского пола для представлений, где они имитируют драку. В клетке с Шидом находились пятеро тигров; Стедман показал ему молодого тигра, двух взрослых тигриц и двух стареющих тигров.

— Иди обратно. Где твое место, Сакти? — произнес Шид и ослабил хватку на ручке кнута. — Иди туда. — И Сакти следила за ним, помахивая хвостом, но не пыталась снова схватиться за кнут. Он полностью опустил кнут. Сделал к ней шаг. Мэттью подумал, что он ненормальный. Еще шаг. Еще ближе. Уши другой тигрицы были крепко прижаты к голове. Мэттью чувствовал, что она в следующее же мгновение прыгнет на него. По-видимому, двое помощников Шида, находящихся снаружи, подумали то же. Они беспокойно двигались возле клетки, готовые прийти на помощь в случае необходимости. У одного из них в руках был пистолет.

— Давай! — сказал Шид, подходя совсем близко к тигрице. — Достаточно, нам нужно работать. Ап! — и он щелкнул пальцами у самого носа Сакти. Большая кошка повернулась и прыгнула на свое место. Другая тигрица еще мгновение следила за ними, затем, похоже, полностью потеряла к ним всякий интерес. Зевая, она отвернулась. Зевок оказался заразным. Старшие тигры присоединились к ней, а затем то же самое сделал и младший тигр.

— Мы никогда не кормим их до представления, — сообщил Стедман. — Мы держим их голодными, пока Дейви проделывает все свои штучки. Они получают еду только после окончания представления.

Мэттью подумал, что ему не нравится работа дрессировщика.

Пока Шид повторял со зверями все упражнения, которые они репетировали тысячи и тысячи раз, Мэттью рассказывал Стедману, что накануне он встречался с Марией Торренс и рассказал ей о покупке земли. Теперь он был уверен, что она не будет выступать против. Это позволяло ему связаться с Флорида Сан и Шор и сделать им предложение о покупке от имени Стедмана. Он даже назначил на сегодня встречу с человеком по имени Лонни Макгаверн.

— Мне бы хотелось задать несколько вопросов мистеру Шиду, — сказал Мэттью, — и потом я…

— О чем? — забеспокоился Стедман.

— Я думаю, что он хорошо знал Уиллу Торренс.

— Все хорошо знали Уиллу. Какое это имеет отношение к приобретению земли?

— Мария посоветовала мне поговорить с ним, — уклончиво ответил Мэттью, — спросить, что он об этом думает.

— О чем? — снова задал вопрос Стедман.

— Было бы неплохо, если бы вы позвонили ей в ближайшие дни, — сказал Мэттью, уходя от вопроса. — Расскажите ей о своих планах, постарайтесь показать, что вы относитесь к ней, как к равному партнеру с хорошей головой для бизнеса.

— Мария? — Стедман поднял брови. — У нее хорошая голова для бизнеса?

— Я так думаю, — сказал Мэттью и внезапно поймал себя на игре слов. Хорошая голова для бизнеса! Мария выбрила свою голову, чтобы демонстрировать эффективность париков, которые она продавала. Он почувствовал, что на его лице появляется улыбка, но она мгновенно замерла, когда другая тигрица спрыгнула с подставки и помчалась к дрессировщику.

Шид не медлил ни минуты.

Он перевернул утяжеленную ручку кнута таким образом, что держал ее как дубинку, и как только зверь был готов прыгнуть, он ткнул ее дубинкой в нос и выкрикнул ее кличку, как выстрелил из пушки: — Рахна! — и снова ткнул ее ручкой кнута и крикнул: — Рахна! — и снова ткнул, отступая от нее в сторону дверцы клетки, где уже стоял один из его помощников. Рахна низко присела, прижала уши к голове. Хвост ее двигался из стороны в сторону; она следила за ним глазами, которые стали такими же желтыми, как ее шкура.

Один из его помощников, плотный человек с мускулистыми руками и грудной клеткой спортсмена, выпиравшей из его грязной рубашки, распахнул дверцу клетки. Шид проскользнул в узкое отверстие, и помощник резко захлопнул ее в тот самый момент, когда Рахна прыгнула, ударившись о дверцу всей своей мощью. Шид повернулся и посмотрел назад, в клетку. Он тяжело дышал. Рахна металась взад и вперед по клетке, яростно рассекая воздух хвостом; глаза ее сверкали, как два тяжелых лазера. Шид протянул руку ладонью вверх в сторону второго помощника. Сначала показалось, что мужчина его не понял. Затем он взглянул на пистолет, который находился в его руке, и понял, о чем без слов просит Шид. Он вложил пистолет в протянутую руку дрессировщика.

Он собирается ее застрелить, подумал Мэттью.

Шид кивнул первому помощнику, который покачал головой. Шид снова кивнул, теперь уже настойчиво. Мужчина снова отрицательно покачал головой.

— Открой дверь, — произнес Шид.

Он собирается снова войти в клетку, подумал Мэттью. Он сошел с ума.

Помощник неохотно поднял задвижку клетки. Рахна мгновенно обернулась, когда услышала позвякивание металла. Помощник осторожно распахнул дверцу. Рахна повернула голову в сторону Шида в тот момент, когда он скользнул внутрь клетки через узкое отверстие. Ее уши снова были прижаты; она припала к земле.

— Нет, Рахна! — закричал он и поднял пистолет над головой. — Нет!

Казалось, что это слово никак не повлияло на нее. Ее пасть распахнулась, она громко зарычала, все еще припав к земле, напрягая плечи и прижав уши.

Шид выстрелил в воздух.

Рахна подпрыгнула, перевернувшись в воздухе, снова приземлилась на лапы и немедленно повернулась к Шиду.

— Прекрати! — приказал он.

Рахна наклонила голову, будто прислушиваясь.

— Возвращайся на свое место, — снова приказал он.

Она мигнула.

— Ап! — крикнул он.

Она раскрыла пасть, но теперь ее рычание стало гораздо тише.

— Иди на свое место. Сейчас же! — повторил он. — Ап! — Она сразу же повернулась и побежала к своему месту на подставку. Усевшись там, как послушная домашняя кошка на своей любимой подушке, Рахна опять мигнула и повела ушами, затем еще раз зевнула, как делала это раньше.

— Умница, — похвалил Шид и отвернулся, презрительно показывая тигрице спину. Подняв руки над головой, он повернулся по очереди в каждую сторону, как бы отдавая дань аплодисментам невидимой восторженной толпы.

— Браво, — мягко признал Стедман, и Мэттью внезапно понял, что вся ссора между Шидом и двумя огромными тигрицами была спектаклем, поставленным и отрепетированным Бог знает сколько раз, аккуратно отрежиссированной ссорой. Искусное представление, целью которого было продемонстрировать отвагу Короля всех диких зверей Дейви Шида.

Мэттью с нетерпением ждал разговора с ним.

…Вечер был «с черными бабочками»: все мужчины были в белых вечерних пиджаках, все женщины в длинных вечерних платьях. Ударник оркестра пошел на берег, чтобы разогнать ребят, игравших на гитарах, а потом вернулся и присоединился к пианисту и контрабасисту. Сейчас они играли «Это случилось в Монтерее». Стояла полная луна. Мексиканский залив внизу блестел, словно разбитое стекло.

— О чем ты думаешь? — спросила Сюзан.

— Что я потрясен, — улыбнулся Мэттью.

— Это плохо?

— Это хорошо. Ты выглядишь прекрасной сегодня вечером.

— И ты выглядишь красивым.

— Спасибо.

— Но, Мэттью, ты всегда великолепно выглядел в вечернем костюме.

— Уйдем отсюда, — внезапно предложил он.

…Двери лифта раскрылись. Сестра выкатила из него старика в инвалидной коляске, и Сюзан вышла за ней в коридор четвертого этажа. Она поискала указатели и нашла один, сообщающий, что отделение травматической усиленной терапии находится направо. Неожиданно она очень испугалась, что Мэттью или умирает, или уже мертв.

Первый человек, которого она увидела в приемной, была Патриция Демминг. Она стала размышлять, не уйти ли ей, но вместо этого подошла к ней и протянула руку.

— Привет, Патриция, как дела?

Для семнадцатилетней девушки, какой была Джинни Лоусон, цирк был страной чудесной фантазии и побед. Уверенность в своей привлекательной внешности, оценка того факта, что Руди Кронер, лучший дрессировщик слонов, выбрал ее в качестве своей протеже в цирке, сделали ее мгновенной знаменитостью.

То, что вначале она выбрала пару туповатых мускулистых ребят из Миссисипи, которых Стедман спас от мытья посуды в одной из рыболовецких артелей в Калузе, было скорее проявлением своенравия, чем влечения. Эти два молодых черных парня семнадцати и девятнадцати лет, правда, были много красивее Эндрю Варда, но она не поэтому затащила их на себя и переспала с ними.

— Это было делом гордости, — пояснила она Уоррену, — вызов каждому в городе, кто говорил мне, как следует себя вести. Я намеренно подцепила этих двух черных ребят, чтобы показать им всем.

Цирк ничем не отличался от других странствующих трупп. Гастролирующий состав спектакля, ставшего хитом на Бродвее, оркестр, играющий поочередно то в одном, то в другом городах, бродящая по всей Америке балетная труппа — все они становятся маленькими мирками, пронизанными кровосмешением и ответственными только перед собой. Но Джинни понимала, что правила и обычаи, регулирующие поведение черных и белых, в цирке не отличались от тех, которые регулировали такое поведение во всех Соединенных Штатах Америки. Ровно через неделю и четыре дня она посоветовала Джордану и Нилу, так звали этих ребят, отправиться к чертям подальше, пока кто-нибудь в труппе не изувечит их. На самом деле она в такой же степени боялась и за свою собственную безопасность. Некоторые из самых несознательных в цирке уже называли ее «любовницей ниггеров» или «Девочкой-Сладкоежкой». Это Руди Кронер пришел к ней на помощь после того, как эти ребята из Миссисипи поспешно убрались обратно в Калузу.

Руди добродушно объяснил ей, что по многим причинам из нее может получиться хорошая «девушка со слоном». К некоторым из этих причин относятся ее великолепная грудь, зад и ноги. Когда она спросила, каковы многие другие, он сказал ей, что других причин нет. Кроме того, он объяснил, что в мире странствующего цирка существует иерархия и «порядок клевания».[2]

— Я нашла все это интересным, — рассказывала теперь Джинни.

Порядок клевания, объяснял Руди, поглаживая ее по коленке, был цирковым методом разделения на категории работников низшего класса: расклейщиков афиш, зазывал, разносчиков конфет. Иерархия это другое дело…

— И, между прочим, — сказал он со своим гортанным тевтонским акцентом, — члена иерархии никогда не называют рабочим.

Объясняя это, Руди запустил руку Джинни под юбку и погладил ее штанишки.

— Я все еще находила это интересным, — Джинни, словно монахиня, потупила глаза.

Главным в рассуждениях Руди было то, что никто из низших классов не смеет сомневаться в действиях кого-либо из иерархии. Никогда, никогда никакая деревенщина-рабочий не оспорит слов или поступков дрессировщика животных, потому что они — вершина в цирковой иерархии. Они даже выше наездников — что было неправдой — или воздушных гимнастов, и тут Руди начал сам хихикать над своей невольной игрой слов, одновременно играя эластичной резинкой трусиков Джинни.

— Тебе следовало бы знать все это, прежде чем делать такие глупости, — выговаривал он, целуя ее во все места.

Странное дело, но она с большим эффектом использовала позже его «аргументы иерархии», когда сменила канатоходца Евгения Звонкова на дрессировщика больших кошек Дейва Шида.

— Думаю, что к тому времени я уже надоела Руди. Иначе он не позволил бы появиться Евгению. Мужчинам всегда надоедают женщины. Даже красивые женщины, — добавила она скромно и скрестила свои длинные загорелые ноги. — Я применила ту же угрозу «Львы сожрут тебя!», когда Уилла начала приставать ко мне, и я выиграла. Хотите чего-нибудь выпить?

— Спасибо, нет.

— А который час, между прочим?

— Почти полдень.

— Хотите, я распоряжусь, чтобы Реджи подала нам что-нибудь на ленч?

— Я не хотел бы беспокоить вас…

— Никаких хлопот, — сказала она, гибко поднялась с оттоманки и вышла в фойе. Стоя на кухне, она позвала: Реджи!

— Да, мэм?

— Можешь выйти на минуту?

— Да, мэм.

Горничная, которая открыла Уоррену дверь, теперь выскочила в фойе и встала там, сделав неуклюжий реверанс, в ожидании распоряжений. Уоррен размышлял, что ощущает Эндрю Вард, имея в доме черную служанку.

— Помнишь ту дыню, которую я принесла домой вчера? — спросила Джинни.

— Да, мэм.

— Ты можешь разрезать ее пополам и подать вместе с хорошим смешанным салатом? Сначала дыня, потом салат. И с приправой, которую моя сестра прислала на Рождество. Это будет неплохо, мистер Чемберс?

— Это будет превосходно, благодарю вас.

— И выпить чего-нибудь?

— Можно чаю со льдом?

— Два чая со льдом, Реджи.

— Да, мэм. Вы хотите, чтобы я подала все это в столовую или на террасу?

— Я думаю, на воздухе, на террасе.

— Да, мэм.

— Скажи нам, когда все будет готово.

— Да, мэм, — девушка удалилась.

На какое-то мгновение воцарилась тишина.

— Эндрю полагает, что я должна нанимать деревенщину, — сказала Джинни и пожала плечами.

Уоррен ничего не ответил.

— Что вы думаете по этому поводу? — спросила она.

— Я не могу позволить себе держать служанку.

— А если бы вы могли?

— Полагаю, что черная служанка беспокоила бы меня. Из-за стереотипа.

— А я отбросила прочь все стереотипы, когда мне было семнадцать.

— Не каждый может.

— Тогда к черту каждого! Так на чем мы остановились?

— Вы рассказывали мне, как напугали Уиллу…

— Да, это верно! — Джинни разразилась хохотом. — Они думали, что если ты спишь с парнем, который командует львами, то он пошлет одного нанести вам визит однажды ночью. Я думаю, что и сама была немного напугана, когда представила это. Дейв был прямо-таки бешеным мужчиной. Некоторые дрессировщики зверей думают, что они несокрушимы. Они сближаются с животными, словно у них отношения с ними лучше, чем с человеческими существами. Дейв проделывал такой трюк — клал голову в пасть льва, пугая меня до полусмерти. Его это совсем не тревожило. Он похлопывал львицу по подбородку, ее звали Сэнди, она разевала свою пасть, он засовывал туда свою голову и через несколько минут, ухмыляясь, вынимал оттуда. И не обращал никакого внимания на ее дыхание. Да, они и дышали одновременно! — сказала Джинни и снова стала смеяться.

Уоррен подумал, что она восхитительна; он догадался, что она хотела, чтобы он нашел ее восхитительной. И желанной. Он уже начал ощущать ее такой. Двадцать два года, подумал он. Неожиданно ему захотелось выпить кофе с Тутс где-нибудь на Виспер Ки.

— …Как и почему Уилла начала интересоваться, черт побери, моими делами? Маленькая Благочестивая Мисс-Два-Вершка, знали бы вы ее в то время, — сказала она и покачала головой, словно погружаясь в память.

— А какой она была?

— В действительности она была невероятной. Я говорю это без всякого сарказма. Она была настоящей занозой в заднице, поймите меня правильно, но она была великолепной, талантливой и, кроме того, сексуальной. Да, сексуальной. Этакие манеры девочки с телом женщины. Она была взрослая женщина, понимаете, с женскими грудями, ногами и бедрами. Просто так случилось, что она была крохотной, только и всего. Но она была совершенной миниатюрой с потрясающими формами, мужчины с ума сходили по ней. Это вызывало у них желание увезти ее в пустыню на своих верблюдах, если вы понимаете, что я хочу сказать. Я думаю, что она любила их подразнить. Я хочу сказать… я думаю, она знала, что мужчины хотели бы спустить с нее белые хлопковые штанишки и испробовать ее золотистые прелести… она была блондинкой, вы понимаете, рыжеватой блондинкой. И она использовала преимущество такого контраста девочки-женщины. Заводила их, а затем опускала вниз. Вам известна шутка Джуди Гарлэнд?[3]

— Нет, — ответил Уоррен.

— Ну, когда они снимались в фильме «Волшебник страны Оз», один из Обжор склонился над ней и сказал: «Джуди, с каким удовольствием я бы съел сейчас твою „киску“…» А она ему ответила: «Если бы ты сделал это, а я бы почувствовала это…»

Уоррен бесстрастно смотрел на нее.

— Может быть, вам следовало быть карликом, — Джинни пожала плечами. — Это как шутка барабанщика.

— Это какая? — удивился Уоррен.

— Ну, маленький шестилетний мальчик стучал в кухне по кастрюлям и сковородкам, а тут приходит пятилетняя девочка и говорит: «Что ты делаешь?» Мальчик отвечает: «Шшш-шш… я играю на барабанах, я барабанщик». Маленькая девочка закричала: «Барабанщик?» — и, схватив его за руку, потащила в спальню. Там она задрала свою юбочку и сказала: «Поцелуй меня сюда…» А мальчик сказал: «О, я не настоящий барабанщик».

— Угу, — пробормотал Уоррен.

— Как я сказала, вам следовало бы быть барабанщиком. Но, как бы то ни было, Уилла пришла повидать меня. Было забавно, если вы вдумаетесь. В то время как она сама совершала свои сексуальные танцы девочки-женщины прямо посреди дороги? В тридцать пять лет показывала половину своего зада под крохотной юбочкой! Я знала, что она повсюду рассказывала обо мне всякие грязные вещи, но как у нее хватило духу заявиться ко мне? Бросить мне вызов в лицо таким образом?

— Когда это было?

— Где-то в августе: сезон уже завершался. Я забыла, в каком городе мы тогда выступали. Было чертовски жарко, это я помню. Я сидела в трейлере Дейва, кроме нижнего белья на мне ничего не было…

Августовская жара в ту ночь в Алабаме…

Теперь она вспомнила, что это было где-то в Алабаме… стояла удушающая жара. Снаружи насекомые жужжали, роясь над консервными банками на краю стоянки. Они устроились на возвышенности, граничащей с болотом. Восхитительное место!

В трейлере имелся кондиционер и туалет, что избавляло их от необходимости делить общий сортир с рабочими, которые оставляли его вонючим и грязным. Дейв Шид сидел за обеденным столиком и читал «Пентхауз», нацепив свои маленькие очки; вернее, перелистывал его, разглядывая «раздетые» фотографии. На нем были только шорты. Его тело было покрыто шрамами от множества схваток с большими кошками, которых он дрессировал, но она находила это символами его мужского начала и мужества.

Стук в дверь был почти заглушен непрестанным жужжанием насекомых снаружи, слышимым даже при гуле включенного кондиционера. Дейв оторвался от журнала и попросил посмотреть, кто там.

Джинни подошла к двери и открыла ее. Сетка защищала ее от вторжения насекомых, роящихся вокруг маленькой наружной лампочки. В ее свете стояла Дева-Карлица, одетая в шорты и лифчик.

— Ничего, если я войду? — спросила она и открыла сетчатую дверь, не дожидаясь приглашения. Она вошла и направилась прямо к столу, за которым сидел Дейв. Он быстро захлопнул журнал, словно неожиданно оказался лицом к лицу с женой проповедника.

— Дейв, — сказала она, — почему бы тебе не сходить в столовую и не выпить пива с ребятами?

— Чего ради? — удивился Дейв. — Мне хорошо там, где я сейчас нахожусь.

— Мне бы хотелось поговорить с Джинни, — настаивала Уилла, — как женщина с женщиной.

Дженни бросила на Дейва взгляд, который означал: «Не смей уходить», но он или не заметил его, или проигнорировал. Он подошел к двери, скользнул в пару сандалий и оставил трейлер.

— Что ты от меня хочешь? — спросила Джинни.

Уилла сказала, что она понимает — здесь не спектакль в воскресной школе, где нетерпеливые девочки показывают фокусы, а продавцы билетов недодают сдачи посетителям. Но кое-что в сексуальной жизни Дженни привлекло ее внимание, и она хотела бы сейчас обсудить это, если Дженни не возражает. В действительности Джинни возражала! Ее раздражало, что эта Маленькая Мисс-Присс сует свой нос в ее сексуальную жизнь, что это, черт побери, вовсе не ее дело. Но Уилла сказала Джинни, что это ее дело, потому что это отражается на ней и на ее номере.

— Так о чем она говорила? — не вытерпел Уоррен.

— Ну… — протянула Джинни.

— Да?

— Там была маленькая девочка…

— Что вы имеете в виду?

— В ее номере. Вообще-то их было две.

— Угу…

— Две чудненькие маленькие девочки. Одиннадцатилетние.

— Угу?

— Маленькие девочки, вы понимаете, что я имею в виду? Ни грудок, ни бедер, ни оформленных ног, как у Уиллы. Это были просто маленькие, не достигшие половой зрелости дети. Уилла была женщиной. А это были маленькие девочки.

— Угу.

— Обе были выше Уиллы.

— Угу.

— Эти две тощие, голенастые, плоскогрудые одиннадцатилетние девочки, одетые в детские юбочки и блузки, идентичные с ее… нет, не совсем. Они носили черные юбки и белые блузки, а она была одета в белую юбку и черную блузку. Для контраста. Они были обуты в тапочки, а она была на высоких каблуках, — но даже так она все еще была ниже, чем они. Вы представляете это?

— Я начинаю представлять.

— Эти девочки заставляли Уиллу выглядеть даже меньше, чем она была на самом деле! И вот эта крохотная, малюсенькая тридцатипятилетняя женщина, которую вы можете засунуть в кармашек вашего жилета, эта крохотная сексуальная штучка, от которой у вас начинает вставать в штанах, которая короче, чем эти две одиннадцатилетние девочки, танцующие и поющие от всего сердца…

— Но… что из этого?

— Ну…

— Да?

— У Уиллы хватило духу сказать мне… Как это выразить поделикатнее?

Уоррен ждал. Очевидно, она серьезно пыталась придумать фразу, которая не оскорбила бы его, так сказать, девственных ушей.

— Она обвинила меня в том, что я делаю с Мэгги…

— Мэгги?

— Одна из этих маленьких девочек… У них обеих были черные волосы, я говорила об этом? Для контраста. Как юбки и блузки.

— Хм…

— Она обвинила меня в том, что я делаю с Мэгги… ну то, что Обжора хотел сделать с Джуди Гарлэнд.

— Понимаю.

— То, что маленькая девочка просила барабанщика сделать ей.

— Понимаю.

— Нервы… — вздохнула Дженни.

— И вы… хм… вы делали это? — спросил он. — Делали эти вещи, которые… хм… она сказала, что вы делаете?

— Это не ваше дело.

— Конечно нет, извините меня. Я не должен был…

— И это было не ее дело. Даже если я это делала.

— Но вы же этого не делали.

— Кто сказал, что я этого не делала?

— Я думал…

— Я сказала, что это не ваше дело.

— Полагаю, что не мое.

— Не ваше. И не ее тоже. Я спросила ее, почему она уверена, что я нуждаюсь в совете такой козявки, как она? Возможно, она употребляет этих сладеньких маленьких девочек сама? Мэгги и Конни, так их звали. Я сказала, если она не уберется из трейлера в эту самую минуту, я позову Дейва, и он засунет ее голову в пасть к тиграм и прикажет им откусить ее. Я сказала, что она может быть владелицей половины «Стедман энд Роджер», но без Дейва и его кошек этого проклятого цирка не будет вообще! Я думаю, это дошло до нее.

— Как я понимаю, она покинула трейлер.

— Она покинула трейлер. И никогда больше не беспокоила меня.

— Понимаю. И в ноябре…

— В октябре. Ближе к концу…

— Вы оставили цирк.

— Оставила цирк.

— И никогда больше не видели Уиллу Торренс?

— Никогда.

— Вам известно, что предположительно она покончила жизнь самоубийством?

— Конечно, я говорила вам. Каждый год они звонят мне…

— Я имею в виду то время. Вы слышали об этом, когда это произошло?

— Они тогда звонили мне.

— Да, а почему?

— Они звонили каждому, кто знал ее.

— Кто звонил вам?

— Из газет. Журналов. Люди с телевидения.

— А полиция Миссури?

— Нет, полиция не звонила.

— Сэм Маккалоу удивлялся, почему…

— Кто? — спросила Джинни, округлив глаза.

— Вы знали его?

— Я знала его. Он имел привычку дразнить кошек Дейва. Если бы хоть одна из них добралась до него… кошки никогда не забывают, вы знаете.

— Медведи тоже.

— Медведи хуже всех, — согласилась Джинни.

— Он удивлялся, почему она была так возбуждена.

— Возбуждена?

— Уилла, — пояснил он, глядя в ее глаза.

Когда он был копом, его научили смотреть в глаза. Наблюдай за ними, когда допрашиваешь кого-нибудь, наблюдай за ними, когда кто-нибудь держит револьвер. Глаза все выдают. Он должен был научить Мэттью смотреть в глаза. Он продолжал вглядываться в глаза Джинни. Она перевела их в сторону террасы. Черная девушка, Реджи, открывала дверь.

— Извините, мэм, — сказала она.

— Да, Реджи?

— Ленч готов, мэм.

— Спасибо. — Джинни встала с оттоманки. — Пройдемся? — И она направилась к террасе.

Когда они приступили к еде, он спросил:

— Это было из-за того, что вы делали?

— Из-за чего — того?

— Уилла так вышла из себя из-за… ну, того, как вы себя вели…

— А как, по словам Сэма, я себя вела?

— Ну, по его словам, вы были… Да вы и сами это говорили.

— Что я говорила?

— Что вы были… неразборчивы в связях.

— Сэм любил воровать мои штанишки с веревки для сушки белья, — сказала Джинни, — вы об этом знаете? И бросал их в клетку с большими кошками. — Она улыбнулась, а потом добавила: — Доводил их до неистовства.

— Чем вы объясняете это?

— Запахом, я полагаю.

— Я имею в виду, что выводило из себя Уиллу в вашем поведении?

— Не имею представления. Я уже говорила вам…

— Да?

— Когда я в последний раз видела ее, мне еще не было и восемнадцати. На прощание все поцеловали меня. Кроме нее.

Начальницу отдела звали мисс Финч.

Блум не мог поверить, что такие люди работают в телефонной компании. Вместо того, чтобы морочить ему голову разговорами по поводу политики, проводимой компанией, о том, что должны существовать объективные причины и веские доказательства, и что только суд может разрешить устанавливать подслушивающие устройства, а судьи не желают подписывать эти разрешения, и служащие телефонной компании желают защитить собственную задницу, мисс Финч сказала, что понимает все сложности, с которыми сталкивается полиция при расследовании, пытаясь не нарушить права человека.

Блум от неожиданности чуть не грохнулся в обморок.

Мисс Финч сообщила ему имя и адрес человека, которому кто-то звонил из офиса «Саммервил энд Хоуп» двадцать четвертого марта в одиннадцать пятьдесят одну. Этот человек жил на Херон-стрит 333 в Калузе. Удивленный, он продолжал слушать, как милейшая мисс Финч своим крикливым, высоким, как у птички, голоском сообщила, что сразу же займется этой работой, чтобы собрать для него фамилии и адреса всех, кто звонил из дома Мэттью Хоупа, начиная с понедельника двадцать первого марта и до пятницы двадцать пятого марта, когда в него стреляли.

Блум знал многих поверенных, работающих в городе, но ему не был знаком человек, которого навестил Хоуп в прошлый четверг. На стене дома по улице Саут Таммайами-Трейл табличка гласила:

Аккуратная брюнетка в бежевом костюме и бледно-лиловой блузке с галстуком сидела за столом в приемной, где стояло совсем немного мебели. Блум представился ей и сказал, что у него назначена встреча с мистером Д’Аллессандро на два часа.

Д’Аллессандро оказался маленьким мужчиной лет тридцати пяти. Он рано облысел и был одет в темно-коричневый костюм, слишком плотный для этого климата. Блум решил, что он недавно переехал на юг, видимо, из Среднего Запада. Мужчина начал отращивать усики, надеясь прибавить солидности своему небольшому пухлому личику. Его пальцы напоминали небольшие венские сардельки, на правой руке Блум заметил кольцо с эмблемой какого-то колледжа, но он не смог прочитать его названия. Но на стене позади стола поверенного висели в рамочках два диплома: один — из университета Пенсильвании, а второй — государственного университета в Огайо.

— Я хочу повторить вам то, что я уже сказал мистеру Хоупу, — начал Артур Д’Аллессандро. — Все разговоры, происходившие в этом офисе между мною и мистером Питером Торренсом, являются конфиденциальными.

— Конечно, — согласился с ним Блум. — Но ваш с ним разговор происходил до того, как в мистера Хоупа стреляли.

— Мне жаль, что так случилось, но…

— Сейчас мы ищем подозреваемых в попытке преднамеренного убийства.

— Если вы подозреваете моего клиента в…

— Кто-то что-то сказал…

— …в преступлении, тогда я предлагаю…

— …о том, что кого-то подозревают? Я сейчас…

— Вы мне угрожаете?

— Нет.

— …сделать попытку…

— Я должен выяснить, зачем Мэттью Хоуп заходил сюда, а потом мне, может быть, удастся найти того человека, который пытался его убить. Я понимаю, почему вы защищаете конфиденциальность ваших переговоров с клиентом, но это совершенно не относится к тому, что говорил мистер Хоуп. Поправьте меня, если я не прав. Или, может, он тоже был вашим клиентом?

Д’Аллессандро кисло посмотрел на него.

— Вы можете мне сказать, почему мистер Хоуп заходил к вам? — спокойно повторил Блум.

— Он был здесь, потому что кто-то сообщил ему, что мистер Торренс желал получить от меня совет…

— Так кто был тем лицом, которое сообщило мистеру Хоупу эту информацию?

— Женщина по имени Эгги Донован.

— Она сказала мистеру Хоупу, что Торренс обращался к вам за советом?

— Да.

— По какому поводу?

— Этого я не могу сказать.

— Но если мистер Торренс…

— Информация конфиденциальная.

— Как вы считаете, Торренс мог сообщить мисс Донован?..

— Миссис Донован.

— Как вы считаете, он мог ей сказать, зачем он обращается к вам?

— Не имею ни малейшего понятия, о чем он ей говорил и о чем не говорил.

— Но, кажется, мистер Хоуп знал, почему к вам обращался Торренс?

Д’Аллессандро продолжал молчать.

— Почему вы создаете мне ненужные трудности? У меня друг лежит в больнице, и я пытаюсь выяснить, кто в этом виноват. Все, что говорил вам Мэттью Хоуп, не является секретной информацией. Черт побери, он не был вашим клиентом. Вы собираетесь мне все рассказать?

— Мистер Хоуп пришел сюда с некоторыми предположениями. Я могу их перечислить, но не стану говорить, правдивы ли эти предположения. Я ему сказал то же самое. Боюсь, что он зря потерял время.

— Какие это были предположения?

— Видимо, миссис Донован сказала ему…

— Он сказал вам именно это?

— Да, она ему сказала, что Питер Торренс пришел ко мне по поводу завещания, утвержденного судом три года назад, после смерти его жены.

— Его бывшей жены. Уиллы Торренс, хотите вы сказать?

— Так полагал мистер Хоуп. Видимо, он узнал об этом от миссис Донован, но я не знаю, так ли это было на самом деле. Но, как я понял, мистер Торренс до сих пор считает себя мужем Уиллы Торренс. И поэтому ему должна достаться значительная часть ее собственности.

— Вы можете дословно повторить, что сказал вам мистер Хоуп?

— Ну…

— Пожалуйста!

— Вы знаете, что он мне сначала позвонил…

— Да.

— И спросил, не может ли он зайти во второй половине дня…

— Это было в прошлый четверг?

— Да, это было неделю назад. Мы договорились на два часа, а он пришел на несколько минут раньше, и мы сразу начали спорить по поводу конфиденциальности информации. По телефону он сообщил, что утром встречался с Эгги Донован, и выразил надежду, что я смогу разъяснить ему то, что всплыло во время этого визита. Но как только он появился в кабинете…

— Скажите мне точно, что он вам говорил.

Блум слушал, как Д’Аллессандро описывал ему встречу, которая происходила неделю назад. Мэттью рассказывал ему, что Эгги Донован работала воздушной гимнасткой в цирке «Стедман энд Роджер» в то время, когда человек по имени Питер Торренс был менеджером этого цирка. Потом она ему объяснила суть своего номера. В то время у нее была фамилия Маккалоу. Кажется, во время визита она сказала ему, что Питер Торренс собирался…

Как только Д’Аллессандро услышал имя своего клиента, он сразу сказал Мэттью, что он прервет эту встречу, если разговор будет идти о его клиенте, Питере Торренсе. Но Мэттью заверил, что они будут говорить о миссис Донован.

Д’Аллессандро выслушал все, о чем миссис Донован рассказала Мэттью. Хотя ему не следовало это делать; но его посетитель умел убеждать, и казалось, что он просто помешался на этих сведениях. Мэттью пересказал ему, что трепливый Питер Торренс разболтал Эгги Донован. Он сказал, что никогда не знал, что Уилла собиралась с ним развестись и что она одна ездила для этого в Доминиканскую Республику. Он об этом ничего не знал, он не давал ей согласия на это и не участвовал в процессе развода. Он не получал уведомления о разводе до процесса или после него, и даже не знал, что где-то было опубликовано уведомление о разводе. Он не знал, что она перестала быть его женой, пока спустя полтора года она не совершила самоубийства. В то время все газеты писали о нем, как о бывшем муже.

— Короче говоря, — сказал тогда Мэттью, — Торренс заявляет, что его жена получила односторонний развод, который не является обязательным для него. По его мнению, они все еще были мужем и женой до ее смерти. По законам Флориды, он собирается получить причитающуюся ему часть недвижимости. Вот что сказала мне миссис Донован.

— Я не стану ни отрицать, ни подтверждать это.

— Конечно. Но вы должны знать, что здесь, во Флориде, обусловленная законом часть наследства составляет тридцать процентов рыночной стоимости всего состояния.

— Да, я это знаю, — сказал Д’Аллессандро.

— Большая часть имущества Уиллы Торренс — это пятьдесят процентов акций цирка «Стедман энд Роджер».

Д’Аллессандро промолчал.

— И Уилла все оставила своей дочери.

Поверенный продолжал молчать.

— Короче говоря, — сказал Мэттью, — Питер Торренс желает получить от этого тридцать процентов.

— Если это все, что вам сказала миссис Донован…

— Да, это все, что она мне сказала. Она ничего не рассказывала мне о завещании. Я это уже знал.

— И если это правда, я не стану…

— Подтверждать или отрицать, — добавил Мэттью.

— …Подтверждать или отрицать, — кивнул Д’Аллессандро. — Что бы вы, опытный поверенный, работающий во Флориде, посоветовали мистеру Торренсу?

— Вы хотите сказать, если бы я выступал от его имени?

— Да, вы уже знаете, что я — новый человек в Калузе.

— О? Откуда вы?

— Питтсбург.

— Хороший город.

— Холодный город.

— Я бы сказал ему, что он уже опоздал. Закон дает ему четыре месяца со времени даты первой публикации о состоявшемся разводе, чтобы он заполнил прошение…

— Публикации не было.

— Так говорит он.

— Он ничего не знал о разводе.

— Поймите, мистер Д’Аллессандро, я пришел сюда не для того, чтобы спорить, может ли Торренс выиграть дело или нет? Я считаю, что он его не выиграет, но его адвокатом являетесь вы, а не я.

— Тогда почему вы здесь, мистер Хоуп?

— Потому, что я считаю, что Уиллу Торренс убили.

— И какое отношение имеет мой клиент к убийству его жены?

— Его бывшей жены.

— Так говорила она. А он утверждает, что они не были разведены. И, по закону, ему положено тридцать процентов ее собственности.

— Вам не кажется все это забавным? Я всем говорил, что кто-то собирается опротестовать завещание Уиллы Торренс, и все сосредоточилось именно здесь…

— Питер Торренс не собирается вносить протест. Он понимает, что завещание является вполне законным. Он пытается получить…

Д’Аллессандро замолчал, видимо, вспомнив о конфиденциальности отношений между клиентом и его поверенным.

— Он заявил, что его несправедливо исключили из завещания, — заметил Мэттью. — Но мне все это кажется весьма интересным.

— Я все еще не понимаю, почему вы пришли сюда? — спросил Д’Аллессандро.

— Я пришел к вам потому, что вскоре после смерти Уиллы Питер навестил Марию Торренс.

— Она — его дочь.

— И поинтересовался, не оставила ли ему что-нибудь его бывшая жена.

— Нет, не бывшая, — вмешался Д’Аллессандро. — Они не были разведены. Развод не был законным.

— Может да, а может нет…

— На самом деле все было не так.

— Пусть будет по-вашему. Но факт остается фактом: три года назад он приезжал к Марии Торренс, чтобы узнать, не упоминался ли он в завещании. А сейчас он снова появился, и требует тридцать процентов акций цирка. Мистер Д’Аллессандро, мне бы хотелось с ним поговорить.

— Зачем?

— Я бы спросил, был ли он в Миссури в ту ночь, когда была убита Уилла?

— Понимаю. Вы считаете, что он убил ее, не так ли?

— Я не знаю, кто ее убил.

— Почему вы считаете, что должны найти ее убийцу?

— Не могу сказать.

— Мне кажется, что дело полиции заниматься поисками убийцы.

— Пожалуй, вы правы.

— Тогда почему?

— Я считаю, что убийца должен получить по заслугам.

— Мистер Хоуп, мне не нравятся доморощенные детективы.

— А мне не нравятся доморощенные специалисты в любом деле.

— Тогда почему вы преследуете…

— Но еще меньше мне нравятся убийцы. Вы мне можете сказать, где я могу найти Торренса?

— Я уже сказал вашему другу, что недавно обосновался в городе, — промолвил Д’Аллессандро. — Мне пришлось дважды сдавать экзамен по юриспруденции во Флориде. Я рассчитывал, что на деньги, полученные от продажи дома в Питтсбурге, мы сможем просуществовать здесь полгода, пока я не начну работать. Я очень приличный юрист, но не самый гениальный. Я даже не входил в первую десятку учеников на своем факультете. Но я вполне прилично зарабатывал в Питтсбурге, и мне нравилось там. Моя жена захотела переехать сюда. Она беременна нашим первым ребенком. У нее сейчас уже четыре месяца беременности. А что я имею здесь? Полдюжины случайных клиентов, и среди них Питер Торренс. Мне не хотелось его упускать. Если вы спросите меня, сможем ли мы выиграть его дело, я не смогу ответить. В Питтсбурге я бы его отвадил. Но здесь не Питтсбург! Если я выиграю его дело, то смогу немного заработать. Здесь я живу в долг. Детектив Блум, если я не выплыву на поверхность в течение шести месяцев, нам придется собрать вещички и отправляться обратно на север. Ваш друг Хоуп… Кажется, у него было время и деньги, и он мог позволить себе поиграть в детективы…

— Уверяю вас, что вы не правы.

— Но мне так показалось.

— Мне тоже так казалось. Когда-то…

— Он явился сюда, желая узнать, где остановился мой клиент. Он подозревает, что Уилла Торренс была убита, но даже если все было именно так…

— Если ее убили и убийца все еще…

— Прошу вас! Детектив, в этой стране каждый час кого-то убивают! Разве я не прав? Может, в вашего друга не стали бы стрелять, если бы он занимался своими делами, вместо того, чтобы…

— Может, и так. Но именно поэтому для нас важно найти истину.

Д’Аллессандро не понял его.

— Вы дали ему адрес Торренса? — спросил Блум.

— Нет.

— Вы дадите мне его адрес?

— Нет.

— Вы начинаете вести себя здесь неправильно.

— Меня это не волнует. Все равно, мне больше нравился Питтсбург.

— Хорошо. Но как только я выйду отсюда, я отправлюсь в прокуратуру Штата и потребую, чтобы вас вызвали в суд, где вы сообщите адрес Питера Торренса.

— Но подобный вызов может рассматриваться в некоторых судах как нарушение доверия между адвокатом и его клиентом.

— Прекрасно, поверенный! Можете судиться по этому поводу, если вам этого сильно захочется.

— Уверен, мне не придется этого делать. Но, детектив Блум, мне тоже хочется вам кое-что сказать… Почему вы считаете, что стрельба в Ньютауне каким-то образом связана с Питером Торренсом? Вы думаете, что мистер Хоуп отправился к нему на встречу?

— Да, мне кажется, что так вполне могло быть.

— И вы требуете, чтобы я подорвал доверие клиента к адвокату, руководствуясь такими слабыми доказательствами? Забудьте об этом. Я слишком уважаю закон!

— Хорошо, я отправляюсь за постановлением суда, а вы пока не уезжайте в Питтсбург.

— О, у меня в запасе еще полгода. Мистер Блум, вы же детектив! Легче найти Питера Торренса другим способом!

Она посадила измученную Джоанну на такси после восьми вечера, заплатив водителю и попросив отвезти девочку в квартиру матери. Сейчас Патриция сидела у постели Мэттью, держала его за руку и разговаривала с ним, так, как это делала до нее его дочь, рассказывая ему другую историю; но все равно она пыталась с ним общаться.

Она рассказывала ему историю их любви.

Она вспоминала о том, как им жилось.

— Мэттью, тебе обязательно нужно прийти в себя, — говорила она.

Она уже рассказала ему о том, как они встретились в первый раз, когда во время дождя она врезалась в его машину, а сейчас Патриция рассказывала об их следующем происшествии. На сей раз столкнулись человеческие личности, а не автомобили.

— Ты помнишь тот день в зале для тренировок? — спросила она его. — Мы не знали, что каждый из нас бежит по беговой дорожке, и бам-м-м, мы врезались друг в друга, руки-ноги у нас перепутались, и мы упали на пол… Наверно, в тот момент я в тебя влюбилась. Нет, пожалуй, я влюбилась, когда увидела тебя в самый первый раз. Видимо, дело все в том, что каждый раз, когда я тебя видела, я влюблялась в тебя по-новой. Каждый раз, когда я видела твое лицо: во время аварии, в спортивном зале, и когда ты отказался со мной позавтракать…

…Ты меня просто облил холодным душем. Я не могла этому поверить, и решила, что ты идешь на свидание с другой. Наверное, с этой вьетнамочкой, работавшей переводчиком. Я жутко разозлилась и ревновала тебя. Даже не знаю, почему, — я же тебя тогда почти не знала. А ты помнишь, как я с тобой кокетничала, когда мы встретились на слушании дела Бартона. Ты решил, что я пытаюсь предложить тебе сделку? Мы оба пили Мартини. За справедливость! Тяжелый был денек!

Первый раз мы были вместе в публичном месте, и нас окружали люди. Поразительно, что ты не испугался меня, хотя вполне мог бы удрать куда подальше…

Я сказала, что у меня дома есть бутылка коньяка двадцатилетней выдержки, подарок от одного из моих клиентов. У меня никогда не было повода ее открыть. Тогда ты на меня так посмотрел! Я решила, что потеряла тебя навсегда.

Я уставилась тебе в глаза, потом перевела взгляд на губы, думаю, что сейчас ты помчишься прочь от меня. Я склонилась к тебе, пытаясь загипнотизировать.

Все было потрясающим с самой первой минуты, правда, Мэттью? Нам не было нужно приспосабливаться, мы понимали друг друга с самого начала.

— Господи, мы были сумасшедшими, — сказала она и сжала руку. — Ты помнишь, как?..

— Сумасшедшие, — сказал он.

— В ту ночь ты…

Вдруг она поняла, что он что-то сказал.

Патриция быстро встала и, наклонившись, взглянула на него. Глаза у Мэттью были закрыты.

— Мэттью?

Молчание.

— Мэттью?

Все то же молчание.

— Мэттью, — продолжала она, — ты прав. Мы были сумасшедшие. Мы просто сошли с ума. Полностью. У нас поехала крыша. Мы были чокнутые, сумасшедшие, ку-ку. Скажи мне это еще раз, Мэттью. Пожалуйста, скажи мне, какие мы были чокнутые. Прошу тебя, повтори, пожалуйста!

Она продолжала смотреть ему в лицо и сжимала его руку своими. Она так хотела, чтобы он открыл глаза и пошевелил губами. Она молила, чтобы он заговорил, чтобы снова заговорил с ней.

— Пожалуйста, милый, прошу тебя, умоляю…

Но он больше ничего не сказал, а она начала сомневаться, не показалось ли ей, что он произнес это слово…

Патриция снова уселась у постели, продолжая держать его руку.

Когда Блум в девять утра вернулся в свой кабинет, у него на столе все еще лежал список звонков, которые делал Мэттью из дома.

Блум положил этот список рядом с маленькой черной записной книжкой Торренса и ежедневником Мэттью. Потом он сделал следующую таблицу:

Торренс сказал Блуму, что не навещал дочь с тех пор, как приехал в Калузу. Мария то же самое сказала Тутс. Но Торренс заявил, что не знает никого по имени Мэттью Хоуп. А Блум обратил внимание на запись в ежедневнике Торренса:

Пятница 25 марта Мэттью ХОУП, 10.00

Блум подвинул к себе телефон и быстро набрал номер Эгги Донован. После третьего звонка она сняла трубку.

— Алло?

— Миссис Донован?

— Да?

— Это детектив Блум. Простите, что я вас снова беспокою, но…

— Да, в чем дело?

— Я еще раз подумал о звонках, которые сделал вам Мэттью Хоуп в Брэдентон в прошлый четверг. Особенно…

— Мистер Блум, я вам больше ничего не могу сказать.

— Миссис Донован, в него стреляли как раз…

— Я ничего не знаю о том, кто в него стрелял.

— Вы ему не сказали ничего, что могло бы…

— Я не помню, что я ему сказала.

— Вы ему не сказали, где остановился Питер Торренс?

— Нет, — сказала она и повесила трубку.

В темноте постоянно сверкали молнии, и раскаты грома раздавались у него в голове. Он припомнил, как трещало что-то в трубке…

— Какая плохая слышимость, — сказала она.

— Я могу вам перезвонить?

— Не стоит, мистер Хоуп.

Щелчок и вспышка молнии! Этот звук громом отдавался у него в голове. Кругом стоял грохот и звучало эхо. Он снова набрал этот номер.

— Да?

— Миссис Донован…

— Послушайте, я же вам сказала…

— Эгги, не бросайте трубку. Если вы это знаете…

Еще один щелчок, на этот раз более громкий. В ярости он снова набрал ее номер.

— Если вы повесите трубку, я к вам приеду.

— Мистер Хоуп, пожалуйста.

— Где остановился Питер Торренс?

— Не знаю.

— Нет, вы знаете. Мне нужно его повидать.

— Зачем?

— Я хочу, чтобы он рассказал мне все, что знает об убийстве Уиллы Торренс.

— Ее не убили, она…

— Эгги, ее убили. Я думал, она была вашей подругой.

— Да, она была моей подругой.

— Тогда скажите мне.

— Питер не имеет к этому никакого отношения.

— Тогда ему нечего скрывать.

— Они обвинят его в этом.

— Нет, если он не делал этого.

— Он был тогда в Миссури, но его все равно обвинят.

— Что?

— Мистер Хоуп, пожалуйста, я не…

— Вы хотите сказать, что он был в Миссури во время ее?..

— Я никому не желаю неприятностей.

— Тогда скажите мне, где он остановился. Мне нужно с ним поговорить, Эгги.

— Он остановился в «Шелби Армс».

Дневной дежурный, с которым разговаривал Блум, был тем самым мужчиной с зелеными глазами и кожей цвета крепкого чая. Его звали Мухаммед Азир. Он взглянул на фото Мэттью Хоупа в газете и сказал, что никогда не видел этого человека.

— Он мог заходить сюда в прошлую пятницу утром, около десяти часов, — сказал Блум.

— Не могу припомнить.

— Он ходил к вашему жильцу, которого убили.

— Все равно ничего не знаю.

— Тогда давайте поговорим о ваших жильцах, хорошо?

— С ними у нас все в порядке, — заметил Азир.

— Ну да, только в основном у вас снимают комнаты проститутки и их сутенеры.

— Ничего об этом не знаю.

— Сколько здесь белых сутенеров?

— Белые, черные, у нас останавливаются разные люди.

— Ага, равные права для всех… А как насчет шлюх?

— Здесь, в «Шелби Армс», у нас нет шлюх.

— Но если бы сюда вошел белый мужчина, вы бы обратили на него внимание, правда? Белый мужчина в десять утра.

— Сюда ходят белые мужчины в любое время дня. Белые и черные.

— Конечно, мужчины сюда ходят самые разные. Но этот белый человек навещал единственного белого жильца в вашей дыре… Неужели вы бы это не заметили?

— Я замечаю все, что здесь происходит.

— Но вы не заметили?..

— В тот день я не дежурил, — сказал Азир.

Человек, который дежурил в дневную смену в «Шелби Армс» в пятницу, двадцать пятого марта, был тридцативосьмилетний черный мужчина по имени Абдул Шакут.

Блум нашел его в комнате, которую он снимал недалеко от гостиницы. Дом был построен для одной семьи, но его частично перестроили, чтобы пускать жильцов. В комнату Абдула был отдельный вход. Жилище это было небольшое: там стояла кровать, маленький комод, кресло и стол у окна. У стола стояли два стула, небольшая плитка, холодильник, лампы, керосиновый обогреватель, который использовался, когда ночью было холодно, и небольшой телевизор. В маленькую ванную комнату вела отдельная дверь. Когда Блум пришел к нему, на постели сидела белая девушка в комбинации и читала журнал. Он решил, что ей было лет шестнадцать. Абдул сказал, что это его жена.

— Вы дежурили в «Шелби Армс» в прошлую пятницу в десять утра? — спросил Блум.

— Да, была моя смена. Это — моя вторая работа. Я еще работаю посыльным в «Хайятте».

— Туда приходил белый мужчина и спрашивал мистера Торренса? Вы узнаете этого мужчину? — спросил Блум и показал Шакуту фото Мэттью.

— Да, я его видел.

— Когда?

— В прошлую пятницу около десяти утра.

— Он интересовался Питером Торренсом?

— Я сказал, что он находится в комнате тридцать семь.

— И что потом?

— Он поднялся наверх. Лифт, как всегда, не работал, и ему пришлось идти пешком.

— Когда он спустился вниз?

— Без четверти одиннадцать.

— Значит, он там пробыл почти час?

— Примерно минут сорок пять.

— Он что-нибудь вам сказал, когда уходил?

— Нет.

— Спасибо.

Они ненадолго ушли из больницы, чтобы перекусить. Фрэнк ел гамбургер и запивал его кокой. Патриция безразлично погружала ложку в стаканчик с йогуртом. Она рассказала ему о том, что сказал ей Мэттью. Она сообщила об этом доктору Спинальдо, и тот посчитал, что это хороший признак. Фрэнк был настроен скептически.

— Всего одно слово?

— Да, но оно прямо относилось к тому, о чем я с ним говорила.

— Значит, вы считаете, что он вас понял?

— Да, и что-то сказал мне в ответ.

— Ну да.

— Ну, когда люди отвечают на ваши слова.

— Угу.

— Так, как вы делаете это сейчас.

— Да, да. Надеюсь, что это так. Вы говорили с Блумом?

— Сегодня утром нет. Он отправился расследовать убийство Торренса.

— Вы считаете, что они связаны?

— Не знаю.

— Потому что за ним по следу шел Мэттью. Вы так думаете?

— Если судить по тому, что сказал Блум, то — да.

— Он хорошо работает.

— Да.

— И обо всем нас информирует.

— Да. Интересно, что удалось узнать Мэттью?

— Если бы мы это знали!

— Да. Я просмотрела все бумаги в его столе, проверила все папки, и вообще проверила все в кабинете, чтобы найти что-нибудь важное для нас. Мы долго работали вместе, и я знаю методы его работы. Он очень аккуратный человек. Я не знаю, известно ли вам, но он всегда все записывает по делу, которое ведет.

— А где же записи по этому делу?

— Ну, остался его ежедневный календарь…

— Да, но это не так много…

— Вы хотите сказать… что он мог что-то продиктовать?

— Ну да, или просто записать. Я не верю, чтобы ничего не осталось.

— Вы проверили у Синтии?

— Да. На прошлой неделе он забегал на несколько минут в контору. Ничего не диктовал и ничего не печатал. Ничего!

— Он, наверное, только все еще готовил и старался все сведения собрать воедино.

— Наверно, вы правы.

Фрэнк вздохнул, взял бокал с кока-колой и начал медленно покачивать его и поболтал в нем соломинкой.

— Все равно странно, что нет никаких записок.

— Да, — добавила Патриция и покачала головой.

Она набрала в ложку йогурт и стала подносить ее ко рту, но потом остановилась на полпути, широко раскрыв глаза. Фрэнк решил, что она увидела в ложке волос или жучка.

— Он сказал не «сумасшедшие», а «заметки»![4]

Патриция так же хорошо знала дом на Виспер Ки, как и свой собственный. Когда они стали встречаться, Мэттью дал ей ключ от дома. Сейчас она открыла им дверь. В доме было тихо и пусто. Она дождалась Фрэнка, а потом закрыла входную дверь.

— Где мы начнем поиски? — спросил он.

— В его кабинете.

Она повела его через гостиную в заднюю часть дома, где Мэттью устроил себе кабинет.

Через открытую дверь спальни она увидела, что он не убрал постель. Это на него не похоже. Наверное, в прошлую пятницу Мэттью очень спешил. Фрэнк тоже это заметил. Он ничего не сказал, но Патриция вспомнила, что описала своего партнера как аккуратного человека. Они вошли в кабинет.

Комната была небольшой, со столом и книжными полками из тикового дерева, где стояли законы штата Флорида и книги известных криминалистов. На столе стоял телефон с автоответчиком, а на специальной подставке помещался факс. На той же подставке стояла фотография Джоанны в рамочке.

На стене висела карикатура какого-то художника из «Калуза Геральд Трибюн», которую он набросал, когда Мэттью занимался делом Мэри Бартон. Там он допрашивал свою клиентку, которая на рисунке походила на ведьму. Подпись под рисунком гласила: «Скажите нам, мисс Бартон, вы не умеете летать на метле?»

На той же стене висел в рамочке заголовок передовицы об оправдании, которого удалось добиться Мэттью в деле под названием «Дело трех слепых мышек». Это было то самое дело, которым он занимался, когда Патриция встретилась с ним впервые. Когда она увидела заголовок, то чуть не прослезилась.

Казалось, что Фрэнк не мог заставить себя коснуться чего-либо в этой комнате.

Патриция глубоко вздохнула, открыла верхний ящик стола, и они вместе начали искать.

Заметки были разрозненными и часто несвязными, написанными второпях почерком, который очень сложно разобрать, только сам Мэттью мог разобраться в этих каракулях. Но Патриция и Фрэнк все-таки нащупали ту нить, по которой двигался Мэттью…

Он старался обозначить одинаковые временные рамки.

Он выделил год, когда Уилла Д’Мот начала работать в цирке. Год, когда она вышла замуж за Питера Торренса, год, когда родилась Мария Торренс, год, когда Питер удрал с милейшей Эгги, год, когда к цирку «Стедман энд Роджер» присоединилась Джинни Лоусон, год, когда ограбили трейлер Уиллы, и год, когда она была убита.

Его заметки велись сразу в шести направлениях, обозначая отношения между Уиллой и Берни Хэйлом, Торренсом и Эгги, Уиллой и Дейви Шидом, Уиллой и Джинни, Джинни и двумя маленькими девочками, работавшими в номере Уиллы, и, наконец, связь между дочерью Уиллы — Марией и Дейвом Шидом.

Он составил поминутный график того трагического утра три года назад.

4.30 Звонит будильник Марии.

Она просыпается и одевается.

5.00 Мария отправляется на кухню, чтобы там встретиться с

Шидом. Кухня расположена в отдельном домике.

5.05 Шид выходит из кухни.

5.10 Будильник Уиллы останавливается от выстрела.

5.15 Будильник Уиллы был заведен на это время.

Шид возвращается на кухню.

5.30 Мария идет к трейлеру.

5.35 Мария входит в трейлер и находит там мертвую мать.

В других заметках Мэттью обозначил треугольник Вард — Рафферти — Лоусон:

1. Вард знает Рафферти по школе.

2. Рафферти нанимает Джинни поработать летом. Тогда ей было шестнадцать лет. Рафферти — тридцать один год. Вард тоже работает на Рафферти, ему двадцать лет. У Джинни начинается связь с Вардом.

3. Джинни и Вард покидают город. Он едет в Южную Америку, а она начинает работать в цирке «Стедман энд Роджер».

4. Отработав один сезон, она покидает цирк и выходит замуж за Рафферти.

5. Вард возвращается в Америку богатым человеком через год. Она разводится с Рафферти и выходит замуж за Варда.

Кроме этого, Мэттью пытался понять, что же случилось с Джинни, когда она один сезон проработала в цирке «Стедман энд Роджер»:

1. Джинни начала работать в цирке, когда ей было семнадцать лет. Дочери Уиллы было столько же.

2. Джинни была неразборчива в сексуальных отношениях:

  а) связывается с двумя молодыми черными мужчинами;

  б) спит с дрессировщиком слонов;

  в) заводит роман с Шидом.

3. Уилла предупреждает Джинни, чтобы она не приставала к молоденьким девочкам, работающим в ее номере. Джинни угрожает ей. Уилла идет на попятную.

4. В конце сезона Джинни уходит из цирка.

На следующей странице Мэттью написал крупными буквами:

«ДЖИННИ ВРЕТ!»

Ни на одной странице его заметок не стояла дата, поэтому они решили, что заметки, лежавшие внизу, были самыми недавними. Там было написано и подчеркнуто: Питер Торренс.

Множество записей было сокращено: как будто он записывал только основное, стараясь ничего не упустить и не забыть. Мэттью писал:

«Торренс отправился в Миссури, чтобы повидать старых друзей из цирка. Заезжал потолковать с Уиллой. Приехал до ограбления, а уехал до убийства».

И потом:

«ТОРРЕНС ВРЕТ!»

И еще дальше:

«Просмотреть показания Марии по поводу того, что не было поездки в Калузу».

И потом еще запись:

«МАРИЯ ТОЖЕ ВРЕТ!»

Далее.

«Еще раз прослушать запись разговора с Торренсом».

— Какая запись разговора с Торренсом? — спросил Фрэнк.

Заметки кончались на этом месте.

Они тщательно обыскали стол, каждый его ящик. Но кассету не нашли. Потом они тщательно проверили каждую полку — ничего. Затем перешли в спальню и внимательно проверили ночные столики. Нашли там презервативы, аэрозоль для носа в пластиковой упаковке, пять пар запонок, четыре пары японских часов, дюжину каталогов от Крю и Лендс Энд, но никакой кассеты.

— В тот вечер, когда в него стреляли, — сказал Фрэнк, — у него был магнитофон? Ты с ним ходила ужинать…

— Да, но…

— Ты видела магнитофон?

— Нет.

— Если он записывал разговоры…

— …он был бы с ним. Да, ты прав.

— Но где? В тот вечер у него была с собой какая-нибудь сумка или папка?

— Нет. Мы ужинали в кафе. Это было после работы. Фрэнк, у него не было ни сумки, ни портфеля. Позже мы собирались пойти ко мне домой, но он сказал, что у него появились неотложные дела. И еще он сказал, что неизвестно, сколько времени у него займет эта встреча. Он постарается заехать ко мне позже.

— Пока вы были в ресторане, ему никто не звонил? Ты, по-моему, говорила мне об этом.

— Правильно.

— Значит, еще до ужина Мэттью знал, что ему придется поехать в Ньютаун.

— Да.

— Итак, если он записывал разговоры… и ему было нужно, чтобы магнитофон был неподалеку… Где он мог его держать?

— Конечно, в машине.

Никто не подумал о том, как Мэттью добирался до Ньютауна. В городе, где почти все ездят на собственных машинах и где муниципального транспорта практически не существует, все спокойно решили, что Мэттью сам вел машину, но детективы, расследовавшие покушение, не сделали ни малейшей попытки отыскать его машину.

В Ньютауне перестрелки и попытки физической расправы над людьми были обычным делом. Детективы Кепьон и Де Люка не думали, что здесь имеется какой-то заговор. Просто одному белому мужчине не повезло и в него стреляли. Им даже в голову не пришло проверить его машину, стоявшую в одном квартале от бара.

Точно так же полицейский, который выписал штраф за парковку в неположенном месте, а потом приказавший отвезти машину в «отстойник штрафников» на следующий день после стрельбы, не связал имя, упоминавшееся в газетных заголовках, с именем на правах, которые выдал ему компьютер. Блум готов был убить себя за собственную глупость! Он поехал в больницу и забрал ключи от машины из кармана пиджака, который хранился там вместе с остальными вещами Мэттью.

После этого он отправился в «отстойник» арестованных машин.

В багажнике машины Блум обнаружил кейс коричневого цвета, к его крышке был прикреплен магнитофон на батарейках. Это была «Награ», которую Уоррен Чемберс одолжил Мэттью в прошлый четверг.

Микрофон был сделан в виде части петли, соединявшей крышку кейса с его днищем, а кнопка запора кейса могла включать магнитофон на запись. Батарейки обеспечивали четыре часа непрерывной записи. Записана была лишь половина кассеты.

— Мистер Торренс?

Голос Мэттью.

— Да?

Блум узнал голос Торренса, хотя казалось, что он говорил из колодца. Блум понял, что Мэттью позвонил ему из машины, а Торренс, видимо, отвечал ему из гостиницы. Телефон в машине. Блум не учел и этого фактора. Сколько раз Мэттью звонил с этого телефона на прошлой неделе? Он снова был готов дать себе по заднице, потому что не попросил милейшую мисс Финч представить ему другие звонки Мэттью.

— Надеюсь, что смогу с вами поговорить как-нибудь на этой…

Блум остановил пленку и перемотал ее с самого начала.

— Да?

— Меня зовут Мэттью Хоуп, сэр. Я знаю, что вы сейчас требуете пересмотра дела по исключению вас из завещания вашей бывшей жены. Мне бы хотелось побеседовать с вами сегодня вечером…

— Откуда вам известно, по какой причине я нахожусь в городе?

— Сэр, я — адвокат и, может быть, смогу помочь вам в этом деле. Между прочим…

— Вы говорили с моим поверенным? Он вас просил…

— Да, я с ним говорил, но с вами сейчас я разговариваю по собственной инициативе.

— Он вам сказал, где вы меня можете найти?

— Нет.

— А кто вам это сказал?

— Женщина по имени Эгги Донован. Мистер Торренс, мне кажется, что вы получили копию завещания вашей бывшей жены из Отделения суда по наследственным делам…

— Умершей жены, а не бывшей. Завещания не скрываются, поэтому в этом нет ничего противозаконного…

— Сэр, я не заявляю, что в этом есть что-то противозаконное. Я звоню вам, потому что надеюсь, что смогу как-то ускорить решение этого дела. Если только вы действительно хотите, чтобы все было разрешено как можно скорее. Я могу заехать к вам вечером, если это заинтересует вас. Я могу приехать в «Шелби Армс», нуу-у, скажем, через полчаса…

— Вы представляете мою дочь?

— Марию? Нет, сэр.

— Но вы ее знаете?

— Да, я с ней разговаривал.

— О чем?

— Она считает, что мать убил Дейви Шид.

— Какая чушь!

— В любом случае, если бы я мог заехать…

— Я сейчас занят.

— Может быть, попозже?

— Тогда я тоже буду занят.

— Завтра утром?

— В какое время?

— В девять часов?

— Слишком рано.

— Как насчет десяти утра?

— Я с вами свяжусь.

И послышался звук повешенной трубки.

Блум продолжал слушать

— Пятница, двадцать пятое марта, без пяти десять. Я подъехал к гостинице «Шелби Армс»…

Звуки шагов, какие-то шумы и неразличимые голоса.

— Пожалуйста, мистера Торренса.

— Ваше имя?

— Мэттью Хоуп. Он меня ждет.

— Секунду.

Опять послышался шум.

— Мистер Торренс. Человек по имени Хоуп внизу. Он говорит, что… Хорошо, сейчас. Вы можете подняться, комната тридцать семь, лифт не работает.

— Благодарю.

Шум громкого дыхания. Потом стало слышно, как он постучался в дверь. Неразличимый голос:

— Мэттью Хоуп?

Снова неразличимый голос и щелканье замка.

— Мистер Торренс?

— Входите.

Звук закрывающейся двери, шум запора.

— Садитесь.

— Спасибо.

— Так в чем дело?

— Мистер Торренс, я предпочитаю действовать в открытую. Мне известно, что вы желаете получить законную часть имущества вашей бывшей жены…

— Откуда вам все это известно?

— У меня есть друзья в суде.

— В суде я ни с кем не обсуждал этот вопрос.

— У меня есть друзья друзей.

— Кто-то, кто знает Д’Аллессандро?

— Какое это имеет значение? Если у меня правильная информация и если я помогу вам получить тридцать процентов от состояния Уиллы, без шума и без трудностей…

— Как вы сможете это сделать?

— Проблема состоит не в том, как я смогу это сделать. Проблема в другом: имеется ли возможность сделать это без лишнего шума?

— О чем вы говорите?

— Мистер Торренс, я говорю об убийстве Уиллы.

— Она не была убита, она покончила с собой. И в любом случае я не имел к ее смерти ни малейшего отношения.

— Ну, в Миссури, кажется, имеется кое-что…

— Меня это не волнует.

— Я хочу сказать, что другая сторона может начать тяжбу.

— Что за другая сторона?

— Конечно, ваша дочь. Я уверен, ей не захочется расставаться с тридцатью процентами наследства.

— Вы точно ее не представляете?

— Абсолютно точно.

— А кого вы представляете?

— Надеюсь, что стану представлять вас.

— Интересно, вы что, работаете в качестве «Скорой помощи»?

— Давайте скажем так: я — оптимист, желающий получить десять процентов от тридцати процентов акций на владение половиной цирка.

— Ничего себе!

— Марии досталась половина цирка «Стедман энд Роджер», не так ли?

— Вы и это знаете?

— Да, сэр, знаю.

— И вы желаете получить десять процентов того, что получу я?

— Только если я выиграю дело. Если я проиграю, вы отправитесь домой, в Атланту, не заплатив мне ни цента!

— Вы и об этом подумали? И вы все знаете?

— Что вы живете в Атланте? Да!

— Вам пришлось потрудиться.

— Ну-у-у! Так что вы скажете?

— Почему вы считаете, что Мария подаст встречный иск? Вам сказала об этом моя дочь?

— Нет, она мне этого не говорила. Между прочим, вы с ней виделись после вашего приезда сюда?

— Нет.

Он врет, подумал Блум. В его календаре было записано на прошлую среду:

СРЕДА, 23 МАРТА МАРИЯ 13.00

— Почему вы считаете, что она станет ворошить дело о самоубийстве Уиллы?

— Потому что вы желаете оттяпать у нее часть наследства, мистер Торренс. И вы были в Миссури во время смерти Уиллы.

— Что?

— Вы, кажется, удивлены?

— Кто вам сказал об этом?

— Эгги Донован.

— Меня не было рядом в Миссури, когда…

— Пожалуйста.

— Я вам говорю…

— Вам нужна моя помощь или нет?

— Если вы будете повторять, что я был в Миссури…

— Хорошо. Если вас там не было, вам нечего бояться. И другая сторона не сможет утверждать, что вы каким-то образом связаны со смертью Уиллы.

— Но я с этим не связан.

— Но вы были в Миссури, не так ли? Удачи вам, мистер Торренс! Может, они не станут это упоминать, если вам повезет?

— Сядьте.

— Конечно.

— Я там был до того, как что-то случилось.

— Но вы там были?

— Да, я там был.

— В Раттерфорде, штат Миссури, одиннадцатого мая, три года назад.

— Да, но…

— Мистер Торренс, когда вы туда приехали?

— Восьмого мая.

— Когда вы уехали?

— Десятого мая.

— Вы видели Уиллу в тот раз?

— Да.

— Вы помните, когда это было?

— Да, я пошел ее проведать вскоре после приезда.

— Восьмого? Девятого?

— Я ее видел восьмого, и еще раз — десятого мая.

— Дважды?

— Да, два раза.

— Мистер Торренс, зачем вы ее навещали?

— В первый раз, чтобы просто… увидеть ее и объяснить, что я на нее зла не держу.

— По какому поводу?

— Ну… из-за того, что мы расстались.

— Но ведь именно вы покинули ее.

— Да, я хотел сказать, что прошу у нее прощения. Вот и все.

— Понимаю. Но ведь вы давно расстались.

— Восемнадцать лет назад… почти, даже девятнадцать.

— А тогда вы ей не говорили, что вам жаль?

— Ну-у-у…

— Когда вы были в Миссури, вы ее посетили дважды?

— Да, мне сказали, что ее трейлер обокрали, и мне хотелось ей сказать, как мне жаль.

— На этот раз насчет кражи?

— Да.

— Что она сказала, когда вы появились у ее порога? Я спрашиваю вас о первом свидании. Спустя почти двадцать лет.

— Конечно, она была поражена, но…

— Вы сказали, что это было до ограбления?

— Да, за день до ограбления.

— Восьмого мая.

— Да.

— Хорошо ли она вас приняла? Я хочу сказать, после того, как прошло первое удивление.

— Да, она мне даже предложила выпить, и мы немного поболтали.

— Она предложила вам шампанское?

— Что? Нет, не шампанское. Шампанское? Конечно нет.

— Я знаю, что у нее в холодильнике обычно стояла бутылка шампанского.

— Не могу сказать.

— В тот день она вам не предлагала его?

— Нет, я пил скотч и содовую.

— Со льдом?

— Да.

— Она доставала лед из холодильника?

— Да. Простите, что…

— Оттуда же она доставала содовую?

— Да, именно так. Вы хотите сказать, из холодильника?

— Да.

— Ну конечно, да.

— Вы, случайно, не увидели там сейфа?

— Что?

— Когда она открывала холодильник, там был небольшой сейф. Она держала сейф в холодильнике.

— Я там не заметил никакого сейфа.

— Это было восьмого числа, так?

— Но вы уехали оттуда тоже десятого?

— Да, только попозже.

— Значит, когда это было? Утром? Днем?

— Вы хотите спросить, когда я был у нее в трейлере?

— Да.

— Утром.

— К тому времени вы уже слышали об ограблении?

— Да. В цирке слухи распространяются с ужасной скоростью.

— Где вы услышали об этом?

— Что?

— Вы сказали, что слухи быстро распространяются…

— О, ну-у-у… Я… был там утром. Не для того, чтобы повидать Уиллу, а поболтать со старыми друзьями. Когда услышал о кра…

— С кем вы тогда болтали?

— С Джорджем Стедманом.

— О чем шел разговор?

— О краже, все тогда обсуждали кражу. Простите, мистер Хоуп, вы сказали, что попытаетесь мне помочь. Пока что вы только…

— Вы разговаривали с дочерью?

— Нет.

— Почему?

— Мы с Марией никогда не ладили. Мне кажется, что она меня никогда не простила за то, что я оставил ее мать.

— А Уилла? Она вас простила?

— Ну, мы — взрослые люди. Понимаете?

— Как она к вам отнеслась, когда вы снова появились? Я имею в виду после кражи?

— Нормально.

— Вы не стали больше обсуждать то, что случилось много лет назад?

— Нет. Мы разговаривали о краже.

— Не упоминали Эгги Маккалоу или Берни Хэйла?

— Нет.

— Она всегда так себя вела? Ну, я хочу сказать, когда вы были женаты.

— Мистер Хоуп, мы все еще не разведены, и в этом состоит мое требование. Мы никогда не были должным образом…

— Конечно. Она всегда прятала сейф в холодильнике?

— Я не помню, чтобы она прятала сейф в холодильнике. Я даже не знал, что у нее был сейф.

— Странное место для хранения сейфа. Вам так не кажется?

— Да.

— Интересно, откуда грабитель знал, где нужно искать?

— Грабители ищут повсюду.

— Интересно, Мария знала шифр сейфа?

— Да, Уилла упоминала об этом.

— О, зачем?

— Ну, не знаю. Так, к слову пришлось.

— Как это?

— Ну-у-у…

— Почему Уилла сказала, что ее дочь знает шифр сейфа?

— Когда говорила, что у нее украли…

— Мистер Торренс, я что-то вас не понимаю.

— Ну, понимаете, там была маленькая девочка…

Что? Блум пропустил несколько слов записи. Ему пришлось перемотать пленку назад и снова включить магнитофон.

— Ну, понимаете, там была маленькая девочка.

— Маленькая что?

— Кокаин.

— Простите, что?

— Девочка. Кокаин. Мария хранила в сейфе кокаин.

— Уилла вам сказала об этом?

— Да.

Блум снова перемотал пленку и включил с того места, где он не все сразу понял.

— Мария держала кокаин в сейфе.

— Это сказала Уилла?

— Да.

— Она не боялась вам в этом признаться?

— Ну, она узнала об этом за день до ограбления, понимаете? Она мне сказала…

— Когда вы мне сказали, что она только недавно узнала об этом…

— Да.

— Вы хотите сказать, что она открыла сейф и нашла кокаин там?

— Да, и сразу поняла, что кокаин принадлежит Марии.

— Почему?

— Потому что она была единственным человеком, знавшим шифр сейфа. Понимаете, тогда можно сказать, что она занималась кокаином. Не только его принимала, но, может быть, и распространяла… Там лежало не несколько порций, там его было много. Вот что Уилла нашла в сейфе.

— Она вам сказала, сколько его там было?

— Около двух килограммов. Она сказала мне, что, наверное, Мария торгует наркотой. И еще она боялась, что грабитель вернется и начнет шантажировать ее.

— Вы считаете, что он знал все заранее?

— Не понимаю.

— Вор, грабитель знал, что в сейфе был кокаин?

— Нет, нет. Она считала, что он наткнулся на кокаин случайно, а теперь воспользуется подходящей ситуацией.

— И что сказала по этому поводу Мария?

— Она все отрицала.

— Тогда как наркотик мог попасть в сейф?

— Она сказала, что он не принадлежит ей.

— Чей был кокаин?

— Дейва Шида. Кому бы кокаин не принадлежал, теперь он у совершенно другого человека, и Уилла боялась, что он станет ее шантажировать.

— Она говорила об этом с Шидом?

— Не знаю.

— Я понял, что она не пошла в полицию. Если она боялась шантажа…

— Даже не могу себе представить, что она отправилась в полицию. А что вы думаете по этому поводу?

— По какому поводу, мистер Торренс?

— О моих шансах получить законную долю имущества Уиллы. Я хочу сказать, теперь, когда вы все знаете о том, что творилось вокруг Уиллы…

— Что именно вы хотите сказать?

— Ну, все…

— Что именно?

— Например, тот факт, что Мария жила с Шидом. Мне все это кажется жутко странным — девятнадцатилетняя девушка спит с мужчиной, который годится ей в отцы? Человек, бывший любовником ее матери! Человек, который просит, чтобы она прятала его наркотики в сейфе матери? Мне кажется все это весьма странным. А вам? Я хочу сказать… Если Мария будет настолько глупа и обратит внимание суда на мое случайное присутствие в Миссури во время этих трагических событий, мы сможем напомнить ей о ее странных деяниях, как вы считаете? Наркотики, тот факт, что она спала с Шидом, желание продать, ну, словом, все, все. Мы не сможем остановить ее подобным образом?

— Мистер Торренс, вам будет интересно выслушать мое мнение?

— Конечно. Иначе почему я…

— Мне кажется, что вам прекрасно известно, что вы с Уиллой были разведены на законных основаниях…

— Что?

— И что вам не положено ни гроша из ее наследства. Я также…

— Эй, послушайте, вы…

— …также считаю, что вы все врете о том, что случилось тогда в Раттерфорде, штат Миссури.

— Что?

— Я считаю, что вы увидели сейф, когда Уилла открывала холодильник…

— Прощайте.

— И потом вернулись, чтобы стащить его. Мистер Торренс, именно вы нашли там кокаин и пытались шантажировать…

— Убирайтесь отсюда к черту!

— Конечно. Приятно было поболтать с вами.

Сейчас было четыре часа пополудни первого апреля. Ровно неделю назад в двадцать два пятнадцать в Мэттью стреляли около бара в Ньютауне. Сейчас, когда оркестр заиграл финальную мелодию, вся труппа цирка «Стедман энд Роджер» выстроилась после окончания генеральной репетиции, ожидая, что Стедман в галифе, сапогах, красной куртке шпрехшталмейстера и в черном цилиндре поведет ее в шапито.

— Подождите здесь, — недовольно сказал он и приказал человеку в униформе открыть вход в шапито. Под куполом цирка трубач заиграл приветствие, которое сделало бы честь римскому императору. Униформисты широко распахнули вход, и Стедман вошел внутрь. Улыбка волшебно изменила его лицо, когда он приветствовал воображаемую аудиторию. Правой рукой он в знак приветствия снял цилиндр.

Блум широко раскрыл глаза от изумления — мимо него проходили, сверкая и сияя, артисты. Блестящий парад из фильмов Феллини. Они проходили рядом с Блумом, и он мог их коснуться. Здесь были лошади, которых проводили гибкие и стройные девушки в развевающихся белых нарядах, за ними шли прыгуны и вольтижеры, клоуны и акробаты. Потом шествовали Звонковы, одетые в изумрудно-зеленые трико. Семейство Чен делало кувырки и сальто, пока входили под купол.

Далее опять шли лошади, акробаты, балансеры, а затем воздушные гимнасты в плотно прилегающих розовых трико — Марни, Сэм и «Летающие Маккалоу». А потом проследовал Дейв Шид в полосато-звездном трико и блестящем серебряном жилете, открытом на голой груди. Такая же серебряная повязка была у него на голове. Он важно щелкнул кнутом, входя в шапито. Потом опять проходили девушки, собачки, везущие повозки, жонглеры, пони, чревовещатель со своей куклой, клоуны на велосипедах. И, наконец, мимо Блума, тяжело ступая, важно прошли слоны в шелковых попонах. Весь парад-алле оказался в цирке среди громкой музыки и ярких огней. Музыка заиграла тише, огни медленно меркли, и цирк погрузился на секунду в темноту. Потом огни засверкали снова.

Пора начинать представление!

Стедман был весь в поту и тяжело дышал после своего номера.

Когда они вошли в трейлер, он сразу снял цилиндр и нетерпеливо бросил его на комод. Под красной курткой к телу прилипла белая рубашка, взлохмаченные волосы спутались. Он выглядел возбужденным и раздраженным. Было ясно только одно — его единственным желанием было завтра же утром отправиться с цирком дальше. Казалось, его раздражало, что здесь находился Блум, когда ему следовало обсудить очень важные вопросы с человеком, который привлекал посетителей в цирк — с Королем Всех Животных.

Дейви Шид тоже был раздражен. Его загорелое тело блестело от пота. Мышцы переливались под кожей. На теле было множество шрамов, которыми он гордился, как медалями за храбрость. Он расхаживал по трейлеру взад и вперед в блестящем серебряном жилете. Его синее трико сверкало огромными звездами. Он энергично отмахивался от облаков дыма, которые выпускал Стедман, зажигая сигару.

— Ну, что вы на это скажете? — спросил его Стедман.

— Все проходило слишком долго.

— Я знаю.

— Включая и мой номер.

— Да, немного.

— Сакти начинает думать, что звезда не я, а она.

— Хитрушка.

— Да, и оркестр играл не в такт.

— Я знаю. Что еще?

— Чены тоже слишком много о себе воображают. Они желают иметь собственный цирк, пусть они его купят.

— Угу.

— Марни тоже сделала ошибку. Она чуть не испортила двойной прыжок.

— Расскажи-ка мне об этом подробнее.

— У одной из девушек, выступающих на слонах, несколько нескромный костюм. Ну, как ее там? Ольга? Неважно. Рыжая…

— Я этого не заметил.

— Скажи, чтобы она поправила костюм.

— Что еще?

— Ну, мне кажется, что все прошло вполне… О, между прочим, почему испугалась лошадь?

— Не знаю.

— Мне кажется, что это как-то связано с оркестром.

— Может быть.

— Джордж, тебе следует с ними серьезно поговорить.

— Знаю.

— Ты считаешь, что шуточная серенада хорошо прошла?

— Я думаю, нужно побольше шума.

— Дело не только в шуме, нужно сделать номер побыстрее.

— Я с ними поговорю.

— А в остальном все неплохо.

— Да, неплохо.

— Для начала, — добавил Шид и улыбнулся.

— Да, для начала, — тоже улыбнулся Стедман. Потом он обратился к Блуму: — А вам понравилось?

— Я видел только парад-алле.

— Это — самое лучшее, — подхватил Шид и подмигнул ему.

— Ну и как вам показалось? — продолжал расспрашивать Стедман.

— Потрясающе!

— Я вас оставлю, — сказал Шид, направляясь к двери.

— Я пойду с вами, — поспешил за ним Блум.

Шид непонимающе взглянул на него.

— Мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Конечно, — согласился Шид. — Пока, Джордж!

— Приходи пораньше! — Стедман помахал им рукой.

На улице толпились артисты, обсуждая их первую генеральную репетицию. Они выглядели возбужденными и усталыми.

— Хотите пива? — поинтересовался Шид.

— Нет, благодарю вас.

— А я хочу, — сказал он и отправился к кухне-кафе, где купил банку «Хейнекена». Они отправились дальше, Дейви на ходу отпивал пиво из банки.

— Так что вы от меня хотите? — спросил Шид.

— Мой друг сделал несколько записей…

— Что за друг?

— Мэттью Хоуп.

— Ага, адвокат. И что это за записи?

— Записи о Питере Торренсе.

— Эй, в чем дело? Сначала Хоуп, а теперь — он? Вы что, считаете, что у меня желание расстрелять всех в городе?

— Вы все знаете о Торренсе, не так ли?

— Я смотрю телевизор, как и любой другой человек.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Много лет назад. После того, как я начал работать в цирке «Стедман энд Роджер», он появлялся время от времени. Разговаривал с дружками, болтал всякую чушь, разносил сплетни и выпивал. Но я думал, что он давно умер. Да, действительно, теперь это так.

— Вы его, случайно, не видели в Миссури?

— Наверно, парочку раз видел. А что?

— Я имею в виду недавно.

— Как недавно?

— Три года назад, одиннадцатого мая.

— А, опять все сначала?

— Что?

— Я имею в виду самоубийство Уиллы.

— Вы видели Питера Торренса три года назад в Миссури?

— Нет, я слышал, что он был там, но я его не видел. Он был без денег и пытался достать деньги у Уиллы, но она его послала…

— Мой друг считает, что он влез в ее трейлер и унес сейф…

— Ваш друг прав. Торренс украл сейф, и когда он открыл его, то нашел там кокаин…

— Два килограмма, — уточнил Блум.

— Да, а потом пытался потрясти Уиллу.

— Откуда вы все это знаете?

— Мария рассказала.

— Когда?

— За день до того, как Уилла застрелилась.

Пока Блум слушал его, у него начало создаваться впечатление, что он смотрит японский фильм под названием «Расёмон»… Не совсем этот фильм, но что-то весьма на него похожее. Как в том фильме, никто по-настоящему не лгал, но все воспринимали правду по-своему. То есть каждый видел одно и то же событие с разных точек зрения, и невозможно было решить, чья же история была на самом деле наиболее правдивой. Торренс уже рассказал два варианта своего визита в Миссури три года назад. Один вариант — Мэттью, а другой — Блуму. В двух вариантах он фигурировал как приятельски настроенный бывший муж, предложивший жене помощь в трудную минуту. Но в данном случае, если верить Шиду, Торренс был ворюгой и шантажистом.

— Никому не нравится, когда в цирке работает вор, — продолжал Шид. — Но часто к нам попадают люди после тюрьмы, и не знаешь, кому можно доверять. Это было на следующий день после кражи, и вы понимаете, что никто ни о чем другом не мог говорить. Шел дождь…

…Дождь шел, и вся земля раскисла. Потоки дождя заливали навес, где располагалась кухня. От постоянной влажности ныли кости. Вода заливала клетки, где огромные кошки беспокойно расхаживали взад и вперед. В ту ночь Мария не захотела спать с Шидом. После кражи мать боялась оставаться одна, и Мария решила, что ей нужно побыть с матерью, а Шид заявил, что хочет, чтобы она была с ним.

Тогда она призналась ему, сказав, что Торренс приходил к матери и сообщил, что в сейфе был кокаин и что там его было достаточно, чтобы начать торговлю снова. Он не желал на нее «стучать», но ради прежних времен ему бы хотелось кое-что поиметь. Разве его милая малютка Уилла Уинки не трахалась когда-то с другим мужчиной, висевшим на волосах под куполом цирка, пока Торренс работал, как вол, переезжая из города в город. А теперь, ради справедливости, если эта малышка-шлюшка и предательница занимается наркотой, почему бы ей не поделиться денежками со своим бедным муженьком? Торренс считал, что именно так и должно произойти.

Уилла знала, что наркотики были не ее, и знала, что дочь обладала шифром к сейфу. Пока ветер и дождь бушевали на улице, Мария рассказала ему о том скандале, который произошел между ней и матерью. Мария поклялась ей, что хранит в сейфе наркотики для другого человека и что больше никогда на свете не будет такой дурой!

Но правда была в том, что Мария уже больше года продавала кокаин половине труппы цирка и отдавала его желающим продавцам на улице так, как будто это были конфетки. Торренс уехал, но сказал матери, что догонит цирк в Теннесси, и ему нужно знать, какова будет его доля. Иначе, вопреки своей милой натуре и хорошему к ней отношению, ему придется сообщить об этом властям.

— Мария попросила совета у партнерши, — сказал Шид.

— Какая партнерша? — удивился Блум.

— Ее подружка, с которой дружила с семнадцати лет.

— Кого вы имеете в виду?

— Некого другого, как Джинни Вард.

Де Люка и Кепьон — детективы, которые с самого начала занимались покушением на Хоуп, — расспрашивали Марию Торренс на третьем этаже в помещении пункта охраны общественного порядка, а в соседней комнате Блум допрашивал Джинни Вард. Ни одной женщине не было известно, что ее подруга находится в соседнем помещении. Им было объявлено, что они арестованы, и если желают, могут вызвать к себе адвоката. Мария Торренс тут же потребовала адвоката. Джинни Варда предпочла отвечать на вопросы без адвоката.

— Мисс Торренс, — сказал Де Люк, — мы бы хотели спросить вас кое о чем, если только вы…

— Да? Что такое? — сразу спросил адвокат.

Его звали Говард Мандел. Он был одним из лучших адвокатов Калузы по уголовным делам. Мэттью всегда говорил об этом. Когда Патриция узнала, что Мария позвонила именно ему, она закатила глаза, зная, что тягаться с ним будет очень трудно. Мандел ждал вопросов, вызывающе упершись руками в бедра, выпрямившись и выставив вперед подбородок. Он пытался нагнать страх на Де Люка и Кепьона, работавших в полиции по двадцать лет. Они уже давно все слышали и видели, и его поза их не могла запугать. Мария блестела глазками и казалась весьма внимательной. На ней был надет рыжий парик и зеленый костюм с туфлями на высоком каблуке в тон костюму. Казалось, Марию Торренс ничто не волнует и не страшит, потому что ее защитник сможет защитить ее от любых опасностей и неприятностей.

— Адвокат, — сказал Кепьон, — вот кассета, которую записал Мэттью Хоуп во время разговора с Питером Торренсом.

— Между прочим, — спросил Марию Де Люка, — вы с ним недавно виделись?

— Мистер Хоуп сейчас находится в больнице, — ответила Мария.

— Минуточку, — прервал их Мандел.

— Я имею в виду вашего отца, — сказал Де Люка.

— Нет, я его не видела.

— Вы с ним не разговаривали недавно?

— Нет.

— Вы знали, что он был в городе?

— Это для меня новость.

— В его записной книжке встреча с вами была записана на час дня в прошлую среду, — сказал Де Люка, а потом добавил: — Извините, адвокат, не хотел вас перебивать.

— Вы закончили? — спросил Мандел.

— Да, сэр, извините.

— Откуда мне знать, что на кассете записано именно это? — поинтересовался Мандел.

— Ну, вам придется поверить мне на слово. Я уверен, вы дадите правильный совет своей клиентке, если считаете, что кассета не настоящая.

— Мне кажется, что у вас есть какие-то обвинения, иначе…

— Сэр, мы думаем об обвинениях в убийстве, — вклинился Кепьон. — Плюс попытка убийства, сговор и незаконное владение оружием.

— И это только для начала, — добавил де Люка.

— Значит, если вы поверите, что на кассете записан разговор мистера Хоупа с мистером Торренсом, а не каких-то актеров, которых мы наняли…

— Зачем нам прослушивать эту пленку?

— Мы хотим, чтобы ее прослушала мисс Торренс и ответила на некоторые вопросы.

— Она может прослушать пленку. Но что касается вопросов, я буду решать это после прослушивания.

— Конечно, адвокат. Она может отказаться, как только пожелает… Вам это известно.

— Начинайте. Если не хотите, можете не отвечать на вопросы, — посоветовал он Марии.

— Мне нечего скрывать, — сказала она.

— От телефонной компании я получил список звонков, — сказал Блум, — Мэттью Хоуп звонил вам домой, на Фламинго Ки, утром в прошлую пятницу, в…

— Да, я помню, — сказала Джинни.

— Миссис Вард, можете мне сказать, по какому поводу был звонок?

— Он хотел связаться с моим мужем, я сказала ему, что Эндрю все еще был в Мексике.

— Зачем ему нужен был ваш муж?

— Понятия не имею. Я никогда не лезу в дела мужа.

— Мне казалось, что вы — партнеры, — заметил Блум.

— Так оно и есть.

— Но вы не лезете в его дела.

— Я не знаю, зачем ему звонил Мэттью Хоуп.

— Это случилось после разговора с человеком по имени Питер Торренс. Вы его знали?

— Нет.

— Вы его никогда не встречали, когда работали в цирке?

— Я работала в цирке всего один сезон.

— И в то время вы с ним не встречались?

— Нет. Я вам только что сказала, что никогда его не знала.

— Вы знали Дейви Шида?

— Да.

— Вы не прокомментируете некоторые вещи, которые сегодня сказал Дейви Шид?

— Все зависит от того, что он вам сказал.

— Ну, начнем с этого, — Блум открыл записную книжку. — Дейви Шид сказал, что Мария просила вашего совета на следующий день после того, как был украден сейф ее матери. Вы хотите что-нибудь сказать?

— Я не стану проигрывать вам всю кассету, — сказал Кепьон и открыл крышку кейса с монограммой «У. Ч.». — Я поставил ее… Так, сейчас проверю… Ага, вот здесь… Я могу начать, как только вы будете готовы.

— Детектив, я уже готова, — сказала Мария, улыбнувшись.

Кепьон нажал кнопку «Воспроизведение».

Комнату сразу же заполнил чужой разговор:

— Узнала об этом за день до ограбления, понимаете.

— Когда вы сказали, что она только тогда узнала…

— Да?

— Вы хотите сказать, что она открыла сейф и нашла их там?

— Да, и сразу поняла, что это принадлежит Марии.

— Почему Марии?

— Потому что только она знала шифр сейфа, а это значило, что она употребляла кокаин. Может, даже распространяла его. Там лежала не просто пара доз, она обнаружила в сейфе много кокаина.

— Она вам сказала, сколько его было?

— Около двух килограммов. Она сказала, что Мария, по всей видимости, была продавцом кокаина, и она испугалась, что вор начнет ее шантажировать.

— Она считала, что он обо всем знал заранее?

— Не понимаю.

— Вор. Что в сейфе лежал кокаин?

— Нет, нет. Она думала, что он неожиданно на него наткнулся и попытается извлечь из этого свою пользу.

— Хорошо… А что сказала по этому поводу Мария?

— Она сказала, что кокаин был не ее.

— Хорошо, а как он тогда попал в сейф?

— Она его туда положила. Правильно, но она говорила, что он принадлежал не ей.

— А чей это был кокаин?

— Дейви Шида.

Кепьон выключил магнитофон.

— О Господи, — вздохнула Мария.

— Простите, — промолвил Мандел, — но если вы…

— Просто какая-то сказка, — заметила Мария.

— …Если вы расследуете дело о наркотиках?

— Нет, сэр, это было давно: то, о чем они говорили на кассете. Я считаю, что мисс Торренс обо всем этом знает, и если она желает с нами об этом поговорить…

— О каких наркотиках он говорит? — спросила Мария, широко раскрыв глаза. — Этот человек на кассете…

— Это Питер Торренс. Ваш отец, — сказал Де Люка.

— А наркотики лежали в сейфе вашей матери, — добавил Кепьон.

— Где эта наркота? — спросила Мария. — Она у вас?

— Нет, мисс. Конечно, ее у нас нет, — заметил Кепьон.

— И у меня нет, — сказала Мария и широко улыбнулась.

— Если у вас имеются вопросы по убийству или покушению на убийство, — сказал Мандел, — или о сговоре, мне бы хотелось, чтобы вы…

— Он все это придумал, — сказала Мария и, немного помолчав, добавила: — И потом, он сейчас мертв, не так ли?

— Дейви Шид может подтвердить его рассказ, — заметил Де Люка.

— Дейви убил мою мать!

— Секунду, — вклинился Мандел, — Мария, вам понятно, что не следует отвечать ни на один вопрос? Вопросы, относящиеся к преступлениям…

— Да, я все понимаю.

— Что вам посоветовала Джинни, когда вы обратились к ней? — спросил Де Люка.

— Какая Джинни?

— Вард.

— Когда это было?

— На следующий день после ограбления.

— Какого ограбления?

— Хватит, сотни людей говорили вам…

— Ах, это ограбление…

— Мисс Торренс, — сказал Мандел, — я должен дать вам совет. Они продолжают перечислять эти преступления…

— Не волнуйтесь, — успокоила его Мария.

— Миссис Вард, что вы можете сказать? — спросил Блум.

— Дейви Шид — поганец и тварь с плохими манерами, он может сказать или сделать все, что угодно, чтобы самому выбраться из неприятного положения. Кажется, вы расспрашивали его об убийстве Уиллы Торренс…

— Между прочим, нет.

— Все до сих пор уверены, что это сделал он. Он станет лгать, чтобы…

— Кто это «все»? — спросил Блум.

— Все, кто знаком с обстоятельствами ее смерти.

— А вы знаете обстоятельства ее смерти?

— Мне каждую годовщину ее смерти звонят журналисты, желающие знать все об Уилле. Да, я знакома с этим случаем.

— Кто вам сказал, что ее убил Дейви Шид?

— Не нужно, чтобы кто-то говорил мне об этом. Я знаю Дейви.

— Из-за чего поругались вы и Уилла Торренс?

— Когда?

— Знаете, когда! Вы в цирке работали только один сезон и прекрасно помните, когда могла случиться эта ссора!

— Мне казалось, что Уоррен Чемберс работает с вами.

— Так оно и есть.

— Тогда спросите у него. Я ему уже все рассказала.

— Я спрашиваю вас!

Джинни глубоко вздохнула.

Блум ждал.

— Ей показалось, что я приставала к двум маленьким девочкам из ее номера.

— Шид сказал, что вы ругались не из-за этого.

— Я вам уже говорила, Дейви…

— Он считает, что Уилла пыталась поговорить с вами по поводу ее дочери.

— Я почти не знала Марию.

— О вас и ее дочери.

— Почему вдруг?..

— Ее дочь и вы были любовницами.

— Насколько хорошо вы знали Джинни Вард? — спросил Де Люка.

— Мы знакомы весьма поверхностно, — ответила Мария.

— Но вы с ней до сих пор общаетесь, не так ли?

— Как я уже сказала…

— Ну да, слегка знакомы, — добавил Кепьон. — Насколько хорошо вы были с ней знакомы, когда она работала в цирке? Когда она была еще Джинни Лоусон?

— Не очень хорошо.

— Да, плохо знали ее тогда — и плохо знаете сейчас.

— Абсолютно верно.

— Вы с ней разговаривали на следующий день после того, как украли сейф вашей матери?

— Нет, зачем? Никто не знал, где она была в то время.

— Вы не знали, где она была?

— Нет. Наверное, она была в Калузе. Я слышала, что она вернулась в Калузу и там вышла за кого-то замуж…

— Вы не знаете, за кого она вышла замуж?

— Тогда не знала.

— Но сейчас вы это знаете?

— Правильно.

— Что посоветовала Джинни, когда вы ей позвонили?

— Я ей не звонила.

— Она уже говорила вам, что не звонила, — вмешался Мандел.

— Я это слышал, а Дейви Шид считает, что она звонила ей.

— Что вы скажете об этом, миссис Вард?

— У Дейви весьма живое воображение. Наверно, так бывает, когда спишь с кошками.

— Значит, это — неправда, когда он говорит, что вы и Мария…

— Конечно.

— Вы не были любовницами.

— Мы не были любовницами.

— Ни тогда, ни сейчас?

— Никогда.

— Но она вам позвонила, чтобы спросить, что делать…

— Она никогда не спрашивала у меня совета.

— Она звонила вам вся в слезах! Шид сказал, она хотела знать, что делать с наркотиками.

— С какими наркотиками?

— Наркотиками, которые Торренс нашел в сейфе ее матери.

— Я не знаю, о каких наркотиках вы говорите.

— Вы знали, что за два дня до смерти Уиллы в ее трейлере произошло ограбление?

— Да, я это знаю.

— Вы знали, что тогда у нее украли сейф?

— Да.

— Но вы не знали, что было в сейфе?

— Нет.

— Вы не знали, что в сейфе было два килограмма кокаина?

— Откуда я могла это знать?

— По этому поводу вам звонила Мария.

— Мария мне вообще не звонила.

— Мария позвонила, чтобы предупредить о том, что Торренсу все известно о наркотиках…

— Нет, она этого не делала.

— …Что ее мать знает насчет наркотиков…

— Послушайте, детектив…

— Мария позвонила, потому, черт побери, что она не знала, что делать. Разве это было не так? Разве не так все происходило?

— Мария мне не звонила! — твердо заявила Джинни. — Мы уже все закончили?

— Не совсем.

— А я закончила, — отрезала она.

И у них осталась только Мария Торренс.

— Давайте еще раз поговорим о той ночи, когда из холодильника утащили сейф, ладно? — предложил Кепьон.

— Конечно, — согласилась Мария.

— Зачем об этом говорить? — спросил ее адвокат.

— Чтобы прояснить некоторые вещи, — ответил Блум.

Он совсем недавно присоединился к ним, и теперь в комнате находилось трое полицейских. Три полицейских производят большее впечатление, чем два, особенно если там присутствует адвокат. Мария сидела, положив ногу на ногу и покачивая туфелькой. Блум посчитал это признаком волнения.

— Вы знаете, где была ваша мать в ту ночь? — спросил он.

— Она выступала. Вы же знаете, что она работала в цирке.

— Она вернулась в трейлер и обнаружила, что сейфа там нет? — добавил Кепьон.

— Наверно, так. Об этом я услышала на следующий день.

— Когда ваша мать сказала вам, что там был кокаин, не так ли? — добавил Де Люка.

— Я ничего не знаю о кокаине.

— Она уже несколько раз заявляла вам об этом, — вклинился Мандел. — Если вы, джентльмены, придумаете какие-нибудь новые вопросы…

— Адвокат, мы до них еще не дошли, — ответил ему Кепьон.

— Когда это будет? Мой клиент находится у вас уже…

— Адвокат, здесь никто не покушается на ее права, — заметил Де Люка.

— Я должен вам заявить: или вы предъявляете ей обвинение, или отпускаете, — сказал Мандел.

— Вам хочется, чтобы мы ее поскорее обвинили? — удивился Де Люка.

— Нет, но когда ходят вокруг да около, мне становится все понятным, — сказал Мандел. — Вы начали здесь раскручивать старые дела, потому что, черт возьми, у вас нет никаких новых данных.

— Боже, как вы безобразно выражаетесь, — отругал его Блум.

— …У вас нет ничего, что бы связывало ее с покушением на убийство Хоупа и убийством Торренса. У вас вообще ничего на нее нет. Поэтому вы придумали какую-то чушь по поводу украденного сейфа и кокаина в нем…

— Кража была зафиксирована в полицейском деле, — заметил Блум. — Если желаете, вы можете проверить эти записи в Миссури.

— А как насчет кокаина? В деле о нем тоже записано?

— Нет, но…

— Вот в этом-то и дело.

— Питер Торренс сказал мне, что в этом сейфе был кокаин, — сказал Блум.

— Мой отец — мертв, — холодно заметила Мария.

— А я нет. И он мне сказал именно это.

— Мой отец — врун, был вруном.

— Разве вы с ним об этом не разговаривали при встрече?

— Я его не видела много лет.

— О чем он с вами говорил вчера?

— Он мне не звонил.

— Адвокат, вы не против, если я ей кое-что покажу?

— Что такое? — спросил Мандел.

Блум достал из кармана сложенную распечатку телефонных разговоров, разложил ее на столе, так, чтобы ее было хорошо видно Марии и ее адвокату.

— Вам знакомы какие-либо номера? — спросил он. — Это телефонные звонки, которые были сделаны из номера тридцать семь в гостинице «Шелби Армс». Мы рассчитали, что Мэттью покинул Торренса примерно в одиннадцать утра двадцать пятого марта. А здесь зафиксирован звонок мистера Торренса в начале двенадцатого. Мисс Торренс, вам знаком этот номер?

— Да, он…

— Мария!

— Это номер моего домашнего телефона.

— Мария, мне кажется, что пора…

— Успокойся, Говард, — холодно сказала девушка.

Именно в этот самый момент Блум понял, что она в его руках.

— Разве вы не говорили детективу Де Люка о том, что не знали, находился ли Торренс в городе?

— Правильно.

— И что вы его не видели?

— Правильно.

— …И не разговаривали с ним?

— Так.

— Но здесь зафиксирован звонок вам домой в Фетбек Кей в одиннадцать ноль семь двадцать пятого марта…

— Вчера меня не было дома в это время.

— Тогда он, видимо, разговаривал с кем-то, кто там был.

— Понятия не имею, — сказала девушка.

— У вас есть прислуга?

— Да.

— Может, он разговаривал с ней? Это ведь вполне возможно.

— Конечно. Я знаю, что со мной он не разговаривал.

— Значит, он беседовал с ней. Правильно? — сказал Блум, а потом добавил: — Он разговаривал с ней сорок пять минут.

Мария посмотрела на него.

— Так зафиксировал компьютер в гостинице. Сорок пять минут. Нам дал эту информацию мистер Мухаммад Азир. Если желаете, можете все проверить, адвокат. Там записано, что мистер Торренс звонил мисс Торренс из своего номера, и разговор продолжался сорок пять минут.

— Кто такой этот Мухаммад?

— Дневной дежурный в «Шелби Армс». Мисс Торренс, о чем вы с ним беседовали так долго? Вы не хотите нам об этом сказать? — спросил ее Блум.

— Конечно, почему бы и нет? Он пытался меня шантажировать, сказав, что встречался с адвокатом по имени Мэттью Хоуп, и во время разговора ему пришло в голову, если я стану протестовать и отказываться удовлетворить его притязания, он расскажет все, что ему известно… об ограблении.

— Что насчет ограбления?

— Что в сейфе был кокаин. Он так сказал. Конечно, это все сплошная чушь. Там лежали украшения и…

— Значит, вы все знали. Я имею в виду о кокаине, — заметил Кепьон.

— Только после того, как он мне рассказал об этом по телефону.

— Но когда я включил для вас запись…

— Какую запись? — спросила она насмешливо, раскрыв широко глаза.

— Ту запись, которую сделал Хоуп во время разговора с вашим отцом…

— Ах, эта запись.

Блум подумал: «Ты, крошка, можешь изворачиваться, как уж на сковородке. Мы тебя подцепили на крючок!»

Кепьон резко открыл записную книжку.

— После того, как вы прослушали запись, вы сказали: «Господи, прямо какая-то сказка! О какой наркоте он толкует? Где эти наркотики? У вас есть эти наркотики? Он все выдумал». Вы говорили это, не так ли?

— Возможно.

— Не возможно, а точно, потому что я вел записи. Значит, вам было известно о кокаине, вы и ваш отец обсуждали это по телефону. Мы правы?

— Ну и что? — спросила Мария.

— Мисс Торренс, — вмешался Блум, — вы не звонили Джинни Вард после разговора с отцом?

— Нет, я этого не делала.

— Я думаю, что вы сделали именно так. И я могу получить постановление суда, чтобы телефонная компания дала мне список.

— Ну, я ей звонила.

— Так же, как вы сделала это в Миссури?

— Я не звонила ей в Мис…

— Чтобы сказать, что ваш отец все знает о наркотиках.

— Я не…

— Так же, как вы это сделали двадцать пятого марта?

— Достаточно, Мария. Не отвечай им, — не выдержал Мандел.

— Вы снова начали паниковать по поводу наркотиков!

— Нет!

— Мария!

— Говард, это все такое дерьмо!

— Вы ничего не знали о коке в Миссури, так? — спросил Блум.

— Сколько раз я должна вам…

— А как насчет коки здесь? Во Флориде?

— Что?

— Мисс Торренс, я собираюсь достать разрешение на обыск вашего дома на предмет поисков кокаина.

— На каком основании? — сразу спросил Мандел.

— Основываясь на информации и уверенности, что…

— Какая информация?

— Информация лицензированного частного детектива Тутс Кили, что во внутреннем дворике дома мисс Торренс в Фетбек Кей в прошлую субботу примерно в четыре часа пополудни… Да, это было двадцать седьмого числа… Мисс Торренс предложила ей выпить, но мисс Кили отказалась, а потом мисс Торренс спросила: «Может, нюхнем?» Мисс Кили снова отказалась, тогда мисс Торренс заявила ей, что будет нюхать сама и вошла в дом. Это правда, мисс Торренс?

— Могу я поговорить с моей клиенткой? — мягко поинтересовался Мандел.

Доктор Спинальдо устал. Он хотел поесть, а потом отправиться домой, но в коридоре, рядом с палатой интенсивной терапии, его окружили пять человек. Дочь пациента Мэттью Хоупа была самой агрессивной из всех. Она желала знать, когда придет в себя ее отец, что они делают, чтобы это произошло как можно скорее. Женщина из офиса прокурора Штата ничуть от нее не отставала, выпаливая вопросы так, как будто он был под присягой и не мог лжесвидетельствовать.

— Доктор, каков прогноз? Насколько важным признаком является то, что он говорит отдельные слова? Является ли это признаком того, что его состояние улучшается?

— Ну, в общем-то, если пациент лежал и молчал, а теперь иногда бормочет парочку слов, тогда можно осторожно сказать, что, кажется, его состояние несколько улучшилось. Да, наверно, так можно сказать.

— Мы можем что-нибудь сделать, чтобы помочь ему? — спрашивала его дочь.

— Молитесь за него, — ответил Спинальдо.

В глазах девочки стояли слезы, и она умоляюще смотрела ему в глаза. Они все ждали чуда. Все пятеро. Известный полицейский детектив, блондинка из офиса прокурора Штата и двое других — черный полицейский и еще одна блондинка. Все ждали, что им скажет Господь Бог. Все желали, чтобы он обещал им, что Мэттью Хоуп обязательно поправится и будет снова с ними.

— Мы ведем за ним постоянное наблюдение, — сказал Спинальдо, — записываем все обнадеживающие признаки. Словом, делаем все, чтобы его состояние не ухудшилось. Но вы понимаете…

«Что я могу им сказать? — подумал он. — Что можно сказать в данном случае?»

— Пока я ничего не знаю, — ответил он им.