В четвертый том Собрания сочинений Карела Чапека вошли пьесы Карела Чапека, написанные только им и в соавторстве с братом Иозефом Чапеком. Большинство пьес неоднократно переводилось в Советском Союзе («RUR», «Белая болезнь», «Мать» и др.); две пьесы («Любви игра роковая» и «Адам-творец») переводятся впервые.
С иллюстрациями Карела и Иозефа Чапеков.
Перевод всех пьес выполнен по книгам: Bratři Čapkové. К. Čapek. Hry. Praha, 1958; Hry. Praha, 1959.
В томе использованы рисунки Иозефа Чапека:
Стр. 6. Фрагмент обложки к первому изданию пьесы.
Стр. 44. Фрагмент иллюстраций к циклу «Как это делается».
Стр. 124. Элементы оформления разных книг.
Стр. 204. Фрагмент иллюстрации к книжному изданию пьесы «Из жизни насекомых».
Стр. 280. Фрагмент обложки к третьему изданию пьесы «Средство Макропулоса».
Стр. 358. Фрагмент иллюстрации к циклу «Как это делается».
Стр. 446. Фрагмент обложки И. Чапека к пьесе «Средство Макропулоса».
Стр. 518. Фрагмент обложки к книге Яр. Кратохвила «Путь революции», 1928 г.
Стр. 590. Фрагмент иллюстраций к циклу «Как это делается».
На переплете даны фрагменты иллюстраций к книжному изданию пьесы «Из жизни насекомых».
v 1.0 — вычитка, проверка орфографии, генеральная уборка, проверка иллюстраций MrMansur
Пролог.
Жиль, или Пеппе Наппа.
Тривален.
Доктор Балоардо.
Скарамуш.
Бригелла, он же Фичетто, Финочетто, или Дзанни.
Изабелла.
Зербина, ее тетя.
Время действия — наши дни. Место действия — сцена профессионального театра.
Жиль
Пролог. Но, добрый Жиль…
Жиль. Я не могу быть добрым. Прошу вас, дайте мне сказать хоть слово.
Пролог. Но, Жиль, вы же должны говорить стихами.
Жиль. Я не могу говорить стихами, и, пожалуйста, оставьте меня в покое.
Пролог. Ради бога, господин Жиль, перестаньте сводить личные счеты хотя бы перед публикой!
Жиль. Нет, именно пусть публика слышит, каков Бригелла, пусть составит свое мнение о Дзанни! Пусть знает о нем все, — и то, что Бригелла рисует и пишет порнографические вещи и продает их из-под полы, и то, что Фичетто чернит нас перед директором, и пусть узнает кое-что еще!
Пролог. Дорогой мой Жиль, ведь это же неправда. Перестаньте! Или хотя бы излейте свои жалобы в стихах, как вам и подобает.
Жиль. Не стану говорить стихами. Пусть публика знает, что Бригелла за вознаграждение водит к Зербине провинциалов, а Зербина знакомит их с Изабеллой!
Тривален
Пролог. Неправда, господин Тривален. Как вы можете так дурно думать о Зербине?
Зербина
Тривален. Вы ей не тетя, Зербина, и вообще вы лжете!
Зербина. Ради всего святого, господин Тривален, я правду говорю. Богом клянусь, Изабелла еще девица.
Бригелла. Да, да, девица! Кто не верит, пусть спросит у доктора.
Доктор
Бригелла. Понятия не имею, доктор. Тогда пусть спросят у Скарамуша!
Скарамуш
Бригелла. А я и знать ничего не хочу. Простите, что вмешался в ваши дела. Мне-то что до этого?
Пролог. Хватит, прекратите спор, лучше начинайте играть. Прошу!
Доктор. Многоуважаемые зрители! Знатные дамы, именитые дворяне, достопочтенное духовенство и рачительные горожане! Как старейший актер труппы, приветствую вас здесь и разрешаю себе задать вам вопрос: зачем вы пришли сюда? Для развлечения? Боюсь, что вы не получите здесь такого удовольствия, как, скажем, у клетки с обезьянами. А может быть, вы пришли ради нашего искусства? Если наше исполнение будет совершенным, вы забудете, что мы актеры, и примете нас за реальных людей.
Итак, зачем же вы сюда пришли? Чего ради, собственно, мы перед вами играем? Да, для того, скажу я вам, чтобы вы получили здесь наставление, нравственно очистились, пережили катарсис, о котором, как вам, милостивые дамы, известно, говорил еще Аристотель. На ваших глазах развернется борьба возвышенного с низменным, добродетели с пороком, трагического с повседневным, вы будете сочувствовать добру, станете сострадать, а под конец обрадуетесь, видя торжество справедливости, чести и морали, как положено на сцене и в жизни. Еще раз — добро пожаловать к нам!
Скарамуш. Мы постараемся, чтобы время для вас пролетело незаметно, как положено на сцене и в жизни, дабы вам и в голову не пришло, что, пока вы тут сидите, ваши жены дома воспользуются случаем наставить вам рога, либо ваши мужья могут вас околпачить, или, скажем, служанки тем временем прочтут ваши письма, а в ваши квартиры вломятся воры. Может, сейчас убийцы лезут под ваши кровати. Вы хорошо все заперли? Вы твердо уверены, что ничего не оставили открытым? Лучше сходите домой и проверьте, а мы можем сыграть в следующий раз.
Доктор. Эй, Скарамуш!
Скарамуш. Сейчас, сейчас!
Доктор. Скарамуш!
Скарамуш. Сейчас. Избранная публика. Первоклассные зрители. Сколько их может быть?
Красиво, очень красиво. У нас прекрасное место, доктор, отсюда так удобно смотреть на публику. Ах, если бы публика знала, как хорошо здесь, наверху…
Доктор. Эй, Скарамуш!
Скарамуш
Доктор
Жиль, Тривален, Бригелла
Бригелла. Дорогой Жиль…
Жиль. Я с вами не играю.
Бригелла. Тогда вы, дорогой Тривален…
Тривален. Оставьте меня, я с вами играть не стану.
Бригелла. Послушайте, господа, вы рассердились на меня за Изабеллу? Оба? За Изабеллу? Странно, что оба за Изабеллу.
Тривален. Бригелла, почему вы удивляетесь, что за Изабеллу?
Бригелла. Я удивляюсь, что вы оба, добрый Тривален.
Жиль. Почему вы удивляетесь, что оба, Бригелла?
Бригелла. Потому что за Изабеллу, дорогой мой. Но я хочу вам сообщить еще кое-что. Посмотрите, какие у Изабеллы роскошные ноги! Вам случалось видеть такие ноги, господа?
Скарамуш
Бригелла. Но я пришел сюда совсем по другому поводу. Изабелла мне сказала, что отныне хотела бы, — как бы лучше выразиться, — хотела бы принадлежать только одному мужчине.
Тривален. Кому именно, Бригелла?
Бригелла. Не знаю, господа. Одному мужчине. Клянусь, не знаю кому, но хотел бы оказаться на его месте. Все же Изабелла исключительно красивая женщина.
Тривален. Почему же тогда Изабелла не принадлежит этому единственному мужчине?
Бригелла. Не знаю, господа. Очевидно, Зербина ей этого не позволяет, ибо хочет, чтобы каждый мужчина прежде всего тряхнул мошной. Зербина под проценты ссужает деньги, которые получает от господ за то, что водит их к Изабелле.
Жиль. Боже милостивый! Она сводница!
Бригелла
Тривален. Оставьте его, Бригелла, скорей всего у него приступ астмы. Так вы, Дзанни, говорите, что Изабелла хочет принадлежать одному-единственному мужчине?
Бригелла. Да, господин Тривален. Дорогой Жиль, что с вами? Кажется, вам плохо?
Жиль. Оставьте меня в покое! Ох, подлая баба!
Бригелла. Кто, Изабелла?
Жиль. Нет, Зербина. Изабелла ее жертва. Изабелла святая. Кто посмеет отрицать, что Изабелла святая?
Бригелла. Никто, господин Жиль. У Изабеллы прекрасный характер, все дело рук Зербины.
Жиль. Я не знал, откуда у нее деньги. Не знал, какою скорбью и позором они покрыты.
Бригелла. Поделом вам, не одалживайте деньги у женщин. Мне вас не жаль.
Тривален
Жиль
Бригелла. Сами мы не можем, дорогой Жиль. Лучше скажите ей, что директор выгонит ее, если она не перестанет нас срамить своим сводничеством. Директор мне так сказал.
Тривален. Скажите Зербине об этом, Жиль. Она наверняка струсит.
Бригелла. Идите, идите, милейший Жиль, не раздумывайте долго, идите сейчас же, не то Зербина тем временем поймает для Изабеллы какого-нибудь знатного господина из публики. Ступайте же!
Жиль
Бригелла, Тривален.
Бригелла. А теперь, добрейший Тривален, я вам кое-что скажу: Изабелла хочет принадлежать не кому иному, как вам. Она сама открылась мне.
Тривален. Не ври, Дзанни, это неправда.
Бригелла. Честное слово, Тривален, она мне так сказала. Зачем мне врать? Мне от этого ни тепло, ни холодно.
Тривален. Передай Изабелле, мой добрый Дзанни, что я ее люблю.
Бригелла. Хорошо, обрадую ее. Она также просила вас расположить к себе старую Зербину.
Тривален. Но чем же я могу привлечь старую Зербину?
Бригелла. Не знаю. Может, следует сделать ей подарок. Зербина это любит.
Тривален. У меня нет денег, Бригелла.
Бригелла. Пустяки. Видите ли, я располагаю небольшой суммой, которую получил за свои литературные труды. Одолжить вам, а? Будем друзьями, Тривален. Я дам вам пятьсот из расчета тридцати процентов. Это не много, ведь Зербина берет больше. А вы только взгляните, как Изабелла улыбается!
Тривален. Мне кажется, вы слишком запрашиваете, Дзанни.
Бригелла. Что вы, Тривален, у вас же прекрасные перспективы. Героические характеры ныне у публики в чести. На следующий год вы наверняка получите ангажемент в постоянной труппе, не так ли?
Тривален. Вы правы, Бригелла.
Бригелла. Еще кое-что, Тривален. Жиль должен Зербине около четырех сотен. Ведь на шелковое белье и кружева никакого жалованья не хватит. А своими туалетами он хочет прельстить Изабеллу.
Тривален. А что Изабелла?
Бригелла. Ради бога, не будьте слепы. У кого есть глаза, тот видит многое, например, то, что Жиль сейчас ругается с Зербиной, что Зербина в ярости и требует у Жиля немедленно вернуть ей деньги, а он тут же обратится ко мне за помощью. Отказать ему не очень удобно, разве только сослаться, что свои деньги я уже одолжил другому.
Тривален. Я все понял. Давайте деньги!
Бригелла. Пока только вексель, милый Тривален. Подпишите его, чтобы еще сегодня я мог показать его Жилю. А вот здесь доктор и Скарамуш поставят свои подписи в качестве поручителей. Если не ошибаюсь, у доктора водятся кое-какие деньжата, а у Скарамуша на родине есть домик. Ну, ступайте, деньги получите потом, а я тем временем разыграю с Жилем небольшую сценку. Идите, идите, да побыстрее, пока Жиль не вернулся!
Тривален
Бригелла
Бригелла
Я здесь не для того, чтобы кого-то развлекать. Мне лично никто не нужен, я человек независимый. Извините, мне вам сказать нечего.
Бригелла, Жиль.
Жиль. Зербина сказала, что директор не может ее выгнать, потому что сам у нее в долгу. Боже мой! Где Тривален?
Бригелла. Пошел в нашу кассу. Что вам от него нужно?
Жиль. Ничего. Бригелла, между нами, одолжите мне пять сотен. Я должен некую сумму Зербине и теперь хочу швырнуть эти бесчестные деньги ей в лицо, дабы любовь моя к Изабелле не была осквернена позорными банкнотами.
Бригелла. Но у меня их нет, милый Жиль. Вы со своей деликатностью должны набраться терпенья.
Жиль. Бригелла, одолжите мне пять сотен! Зербина не дает отсрочки и требует вернуть долг до утра.
Бригелла. Да у меня за душой ни гроша, честное слово.
Жиль. Бригелла, я погиб. Где мне раздобыть деньги до утра?
Бригелла. Не знаю, мой дорогой. Подумайте.
Жиль. Дзанни, вы не понимаете, как я несчастен?
Бригелла. Понимаю. Но это пустяки. Милый Жиль, я знаю кое-что похуже. У Тривалена есть деньги, и он хочет жить с Изабеллой. Зербина, мол, ему это устроит.
Жиль
Бригелла. Вы же знаете, Зербина ради денег способна на все. Говорю вам, Тривален получит Изабеллу.
Жиль
Бригелла. Клянусь, дорогой Жиль, это правда. Уже сегодня вечером все решится.
Жиль
Бригелла. Тривален спешит из страха перед вами; ему кажется, что Изабелла больше расположена к вам, да оно так и есть.
Жиль. Бригелла, это верно?
Бригелла. Не знаю, дорогой Жиль, но неужели вы верите, что Изабелла может полюбить Тривалена? Эту скотину, эту грубую пошлую силу? Этого неотесанного и пошлого Тривалена?
Жиль. Ах!
Бригелла. Разве вы не знаете, Жиль, что женщину может пленить только душа? Женщина мечтает о поэте, Жиль. Она мечтает о лютне, о вдохновенном возлюбленном, о великой музыке чувств. Вы не знаете, что женщина любит поэта?
Жиль. Ах!
Бригелла. Разве вы не знаете, Жиль, что женщина хочет быть покоренной духом? Блесните мыслью, примите эффектные позы, ослепите поэтическим даром, Пеппе Наппа! Разве вы не знаете, что надо пленить женскую душу?
Жиль. Ах! Это правда?
Бригелла. Не знаю, мой милый, убедитесь в этом сами, ищите и обрящете и будьте счастливы. Изабелла, подойдите сюда, господин Жиль хочет поговорить с вами.
Изабелла
Изабелла, Жиль.
Изабелла
Жиль, Бригелла.
Бригелла. Извините, Жиль, но сейчас не до лирических изъяснений. Помните, дело идет о Изабелле.
Бригелла. Бросьте, Жиль, я лирики не понимаю.
Бригелла. Хорошо, Жиль, об этом в другой раз. А сейчас последите, чтобы Тривален не получил, вернее, не купил вашу Изабеллу.
Жиль. Что мне делать, Бригелла?
Бригелла. Милый Пеппе, вы же не можете претендовать на Изабеллу. Не забывайте, что вы разорены и вообще не имеете средств к существованию.
Жиль. Но мои актерские перспективы…
Бригелла. Не обольщайтесь, милый Пеппе, они весьма убоги. Публике, говоря по правде, уже приелись лирические образы, и она хочет видеть на сцене пафос, активность, героизм и трагические характеры.
Жиль. А разве я не страдаю? Разве я недостаточно трагичен?
Бригелла. Но вы пассивны, дорогой Жиль; публика хочет видеть активных героев, динамические характеры. Подвиг, Жиль, на сцене требуется подвиг.
Жиль. Я хотел бы стать танцором.
Бригелла. Вы должны хотеть только Изабеллу, Жиль! Вы должны похитить ее во время этого представления.
Жиль. Похитить?
Бригелла. Будьте отважны, дорогой Жиль! Вы должны либо вернуть Зербине долг, либо похитить Изабеллу. Неужели вы собираетесь ждать до завтра?
Жиль. Похитить!
Бригелла. Жиль, из любви к Изабелле вы должны похитить ее. Во имя нравственности, Жиль! Освободите ее из-под власти сводницы. Увезите Изабеллу, Пеппе Наппа!
Жиль
Помчат нас рысаки лихие, Белла!
Бригелла. Конечно, так и будет. Похитьте Изабеллу, Жиль!
Бригелла. Отлично, Жиль, желаю удачи. Помните, ваша победа над Триваленом означает и торжество духа, лирики и пророческого вдохновенья над грубой силой.
Жиль. Бригелла, в душе я чувствую себя поэтом и знаю, что не умру бесследно.
Бригелла. И я так думаю, милый Пеппе! А кроме того, дорогой Жиль, похитив Изабеллу, вы обратите на себя внимание, станете героическим актером и сразу улучшите свое материальное положение.
Жиль. Я хотел бы стать героическим актером. Жалованье для меня не так уж важно.
Бригелла. Это тоже не пустяк. Итак, дерзайте, Жиль, дерзайте!
Жиль. Я посвящу во все Изабеллу.
Бригелла. Упаси бог; если хотите получать роли героев, вы должны ее похитить силой. А теперь ступайте и закажите старую карету и рысаков.
Жиль. О нет, так нельзя. Тривалену мой уход покажется подозрительным.
Бригелла. Значит, надо уйти незаметно, ну, скажем, под предлогом болезни. У вас ведь такая слабая конституция. Смотрите, Тривален уже возвращается!
Жиль, Тривален, Бригелла, Доктор, Скарамуш
Тривален. Странный театр! Нигде невозможно найти ни пера, ни чернил.
Скарамуш. Хотел бы я знать, чем в таком случае директор делает купюры в пьесах?
Бригелла. Зубочисткой, Скарамуш. Боже мой, Жиль, что с вами? Вы побледнели.
Доктор
Тривален, Бригелла.
Тривален. Мне Жиль антипатичен, он такой хилый.
Бригелла
Тривален. Что?
Бригелла. Я только говорю, что женщины непостоянны.
Тривален. Изабелла меня не любит?
Бригелла. Вздыхает по вас, мой дорогой. Пылает к вам жгучей страстью, обезумела от любви, жаждет вас. Но женщины не ведают, что творят, милейший мой, а Жиль может заворожить гладкой и льстивой речью. Разве он не покорял публику, которая освистывала вас за то, что вы выступали против него?
Тривален. А Изабелла?
Бригелла. Женщина непостоянна, мой дорогой. Но ее нельзя винить за это, ибо она нерешительна и слаба, заворожена от рождения.
Тривален. Изабелла любит Жиля?
Бригелла. Слабость, слабость! Я знаю только то, что Жиль любит Изабеллу.
Тривален. О, проклятье! А Изабелла любит его?
Бригелла. Наивный Тривален! Вы думаете, что Изабелла может всерьез увлечься Жилем, этим сахарным тростником, этим леденцом, сумасбродным красавчиком, накрашенным, как шлюха, и с абсолютно больным нутром?
Тривален. Нет!
Бригелла. Тоже мне артист! Этот эпилептик! Этот болтун, дурак, шут! Неужели вы думаете, что Изабелла может его полюбить?
Тривален. Изабелла? Нет!
Бригелла
Тривален. Подвиг?
Бригелла. Да, мой дорогой. Женщина обожает такие вещи, как подвиг, отвага, насилие. Кроме того, этим Жиль сразу превзойдет вас, а женщины любят победителей.
Тривален. Жиль превзойдет меня?
Бригелла. Женщина обожает это, Тривален.
Тривален. Ну, Жиль!
Бригелла. Вы что-то сказали?
Тривален. Жиль, горе тебе! Берегись!
Бригелла
Тривален. Где Изабелла?
Бригелла. Кто? Добыча? Не знаю, кому она достанется. Скорей всего сладкоречивому красавчику, лирику, обольстителю, откуда мне знать. Мне-то все равно.
Тривален. Хватит, Бригелла! Где Изабелла?
Бригелла. Изабелла, барышня, подойдите сюда, господин Тривален хочет с вами поговорить!
Изабелла, Тривален.
Изабелла. О да!
Тривален
Скарамуш. Мне не нужно идти по-маленькому, доктор, я хочу лишь уйти в сторонку, чтобы оставить этих двух наедине. Поэтому я и публику выставлял, однако у публики не хватает такта сходить по своим маленьким делишкам, хоть она и видит, что актеры на сцене любезничают.
Доктор. Куда ты, Скарамуш?
Скарамуш. Сами видите — в клозет.
Жиль
Жиль, Тривален, Бригелла
Жиль. Как, Тривален, это вы? Пустите девушку и немедленно скройтесь!
Тривален
Тривален
Тривален. Ты змея!
Жиль. Ступай же покупать галстук!
Тривален. Жиль!
Жиль. Я что-то устал. Изабелла! Говорю, купи себе галстук! Изабелла!
Тривален. Ого!
Скарамуш. Жиль, подойди сюда и подержи-ка минутку Тривалена, пока я сыграю небольшую сценку.
Зербина. Они будут драться! Как вы думаете, будут они драться?
Жиль, Тривален, Бригелла, Изабелла. Бригелла
Тривален. Жиль!
Бригелла. Прекратите склоку, господа, она бесплодна.
Изабелла
Жиль
Тривален
Бригелла
Изабелла
Тривален
Жиль
Бригелла
Жиль, Тривален, Бригелла.
Тривален
Жиль. Ты убьешь меня из страха передо мной, ибо знаешь, что Изабеллу может покорить лишь дух. Ведь она мечтает о лютне, Тривален, о вдохновенном возлюбленном, о великой музыке чувств. Не ведомо тебе, что женщина грезит о поэте?
Тривален. Женщина непостоянна и прислушивается к краснобаям, но знай, Жиль, Изабелла любит героя. Изабелла любит подвиг, отвагу, насилье и кровь на руках мужчины. Помни, Жиль, женщина хочет быть добычей.
Жиль. Однако ты ее покупаешь! А что может быть позорнее? Фу, Тривален!
Тривален
Жиль. Ты не Тривален, ты слывешь Капитаном и Станторетто, ты именуешься Баскоглиезе или Джангурголо; всюду тебя называют по-своему и везде знают как пьяницу, шулера и хвастуна, который на всех углах кричит о своих подвигах, а на самом деле просто трусливый подлец, арестант и хам, которого вышвыривают из каждого трактира. Руки твои из жирной каши, сам ты опух от вина, внутренности твои раздулись, и ты совсем обессилел!
Тривален. А ты, Марко Пеппе, шут, эпилептик, в голове у тебя хаос, ты крадешь стихи и цыплят и врешь на каждом слове, а стоит тебе смыть пудру с лица, и сразу станет видно, как ты поблек, шлюха! Зербина, где Изабелла? Ты совсем поблек, рыбьи твои глаза! Приведите Изабеллу, Зербина!
Жиль. Изабелла!
Тривален. Изабелла будет моей!
Жиль. Тривален, клянусь своим талантом, своей лирой, своим сердцем
Бригелла. Господа, разрешите дать совет. Ни один из вас, конечно, не уступит, в таком случае…
Тривален. Мерзавец!
Жиль
Бригелла
Тривален. Да, поединок! Оружие сюда, пистолеты, что угодно!
Жиль. Сейчас вы увидите, как я буду драться с Триваленом.
Доктор. Ради всего святого, Жиль, не делайте этого, ведь вы такой хилый; впрочем, как лирик, вы не связаны честью и можете отказаться от поединка.
Жиль
Доктор. Тривален, ради бога, тогда уступите вы; с Жилем здесь ничего не должно случиться.
Тривален
Скарамуш. Жиль, откажись от дуэли, ведь ты не умеешь стрелять.
Жиль. Скарамуш, знай, Изабелла и любовь направят мою руку.
Доктор. Бросьте, Жиль, поединок совсем не в вашем духе, вы характер лирический, ваше дело писать стихи, грустить, страдать, но умирать здесь отнюдь не входит в вашу роль.
Жиль. Доктор, я хотел бы умереть за Изабеллу. Нет ничего прекраснее, чем умереть оплакиваемым возлюбленной. Ничего, доктор.
Доктор
Бригелла.…и она сильна, как смерть!
Тривален
Скарамуш
Жиль, Тривален, Бригелла, Доктор.
Доктор. Горе, горе! Уступите, Жиль, пока не поздно. Помиритесь с Триваленом!
Бригелла
Жиль
Скарамуш
Скарамуш. Теперь каждый станьте на свое место спиной друг к другу, и как только я скомандую «три!», быстро поворачивайтесь и одновременно стреляйте. Оба одновременно, говорю.
Тривален. Хорошо, начнем!
Скарамуш
Жиль. Я готов, Скарамуш!
Тривален. Начнем!
Жиль
Скарамуш. Да храни тебя бог, Жиль!
Жиль. Погоди, Скарамуш! Где Изабелла?
Скарамуш. Стоит позади и глаз с тебя не сводит.
Жиль. Если я умру, дорогой Скарамуш, передай Изабелле, что я любил ее! Скажи, что нет большей любви, чем любовь того, кто погиб за нее.
Скарамуш
Жиль. Я еще не сказал ей про свою любовь. Передай Изабелле это лишь после моей смерти, Скарамуш, и скажи, что я умер за нее, что мои последние слова, моя последняя мысль была о ней, скажи, что я умер с ее именем на устах!
Скарамуш. Положись на меня, Жиль!
Тривален. Начнем!
Скарамуш
Ты еще здесь, Скарамуш? Лучше скажи все это Изабелле сейчас. Передай, что я умираю за нее.
Скарамуш. Мне кажется, лучше сказать потом.
Жиль
Доктор
Тривален. Ну, может, хватит?
Жиль. Сейчас, сейчас. Доктор, обрез должен быть золотой. Помните про обрез!
Доктор. Хорошо, Жиль, я не забуду.
Жиль. Что я еще собирался сказать? Скарамуш, не хочешь ли носить мой костюм после меня? Мне кажется, он тебе пойдет.
Скарамуш. Спасибо тебе, добрый Жиль. Я буду его носить.
Жиль. На сцене?
Скарамуш. На сцене, Жиль.
Жиль
Тривален. Не вертитесь!
Жиль
Доктор. Не надо, Жиль, пощадите ее чувства.
Жиль. Ах, да. Тогда хотя бы с Зербиной?
Тривален. Начнем!
Зербина
Жиль
Тривален
Зербина. Пресвятая богородица! Грабители, вы хотите обобрать бедную старуху!
Жиль. Зербина, я верну вам деньги в течение трех дней.
Зербина. Через три дня после смерти, да? Господин Тривален, я не позволю убивать господина Жиля! А может, вы оплатите его долг?
Бригелла
Зербина
Бригелла. Издайте их мелким шрифтом на скверной бумаге, без переплета, как выпускают книжки для народа. Нынче прибыльны только такие издания. А кроме того, Жиль может завещать вам свое движимое имущество.
Зербина. Ну, его шелковое белье Изабелла могла бы перешить себе для приданого, а что делать с остальными вещами?
Бригелла. Продайте их! А что еще? Я сам купил бы кое-какие мелочи из его вещей, скажем, предметы старины и художественные безделушки; я хочу обставить квартиру.
Зербина. Это все ерунда. Я хочу вернуть свои деньги и подам в суд на Жиля.
Жиль. Господи, что же мне делать?
Скарамуш
Доктор
Жиль. Ах! Я не могу этого принять.
Зербина. Но я принимаю, молодой человек, а ваше дело помалкивать!
Бригелла
Скарамуш. Жиль, можно уже считать?
Жиль. Погоди еще, Скарамуш. Я хочу пить. Дайте мне кто-нибудь воды с сахаром!
Тривален. Хватит! Скарамуш, считай!
Жиль. Сейчас, одну минутку! Что я еще хотел сказать, Скарамуш? Доктор, что я еще хотел сказать?
Скарамуш. Раз!
Жиль. Нет, погоди минутку! Могу я сказать несколько слов публике?
Скарамуш. Два!
Жиль. Нет, еще нет! Как жизнь прекрасна! Ах, Скарамуш…
Скарамуш. Три.
Тривален
Доктор. Помогите, Жиль ранен!
Скарамуш
Доктор
Бригелла
Доктор
Бригелла
Жиль. Погасите свет, зачем вы направляете его на меня?
Доктор. Жиль, тебе чего-нибудь хочется?
Жиль. Мне хотелось бы лежать дома. А можно мне поклониться публике?
Доктор. Нет, дорогой Жиль, лучше не надо, лежите спокойно.
Жиль. Хорошо, я буду лежать очень тихо. Почему он стрелял мне в спину?
Скарамуш. Потому что ты не повернулся, Жиль.
Жиль. Ах, вот в чем дело. Скарамуш, на груди у меня платок Изабеллы. Дай его мне.
Скарамуш
Доктор. Не говорите так много, Жиль, вы устанете.
Зербина
Тривален
Зербина
Тривален. Оставьте меня! Ведь Бригелла до сих пор не дал мне по нему и гроша ломаного.
Зербина. А это меня не касается, вы ничего доказать не сможете. Господин Бригелла взял с собой и ваш чемодан, и вашу одежду.
Тривален. Какой чемодан? Где Бригелла?
Доктор. Тише. Жиль умирает.
Жиль. О господа, я Жиль, и Грацио меня зовут и Пеппе Наппа тоже…
Тривален. Так было суждено. Разве мог он владеть Изабеллой? Разве Изабелла не моя? Она предназначена мне волею судеб.
Скарамуш. Жиль мертв!
Доктор
Тривален
Зербина
Тривален. Где Изабелла?
Зербина. Уехала. А я ей тетя, что ли, — сторожить ее? Уехала с господином Бригеллой!
Замысел и первый вариант этой пьесы возникли в Париже в 1911 году. Порожденные тоскою по родине, трудностью приспособиться к парижской обстановке, мучительным сознанием необходимости жить на чужбине, они выросли как воспоминание о молодости и свободе, о родном крае и товарищах, — попросту о родине. Впрочем, были они не только воспоминанием, но и прощанием.
Товарищи юных лет, признайтесь автору: разве этот Разбойник не списан хоть отчасти с вас самих — с вас, танцевавших в «Затишье»[9], тянувшихся к каждой девушке, срывавших каждую розу и в тоже время бунтовавших против господствующих вкусов в искусстве. Веселая непокорность и жажда жизни, сиявшие тогда в молодых глазах, не утратили своей силы и в воспоминании. Какая радость и какая гордость — чувствовать свою принадлежность к молодому поколению! Чувствовать себя новатором, завоевателем, разбойником, берущим жизнь с боя! Какая свежесть — в этой беззаконности, как героически носишь на плечах своих бремя безответственности!.. Но когда автор вернулся к вам с первым вариантом в кармане, он увидел, что вы уже простились с этой молодостью. «Разбойник» остался обрывком, не имеющим конца.
Дважды возвращался еще автор к Разбойнику: первый раз — чтобы сделать его американским завоевателем, заряженным действенной энергией, как лейденская банка; второй раз — чтобы превратить его в символическую фигуру — бога молодости со всеми чудесными атрибутами первобытного божества. К счастью, оба проекта рухнули… Во время войны автор думал было вернуться к мысли о прощанье; но тут помешала абсолютная неправдоподобность сюжета о Разбойнике в тот момент, когда этот рослый, сильный парень
И только восемь лет спустя попытался автор восстановить первоначальный план, по возможности не нарушая заложенного в нем характерного ощущения молодости. Только сам Разбойник, который прежде был двадцатилетним, теперь достиг уже тридцатилетнего возраста.
Профессор — старик лет шестидесяти, невысокого роста, с седыми щетинистыми волосами и бородой, в золотых очках.
Профессорша — лет пятидесяти, лицо благородное, спокойное.
Mими — их дочь, двадцатилетняя девушка, с мягкими и нежными чертами лица.
Разбойник — молодой человек лет тридцати, высокий, бритый, довольно элегантный, в костюме слегка американизированного покроя; держится просто, непринужденно, без позы и претензии.
Фанка — служанка в семье Профессора, длинная, худая, как жердь, ходит босиком, немного похожа на мужчину.
Закутанная женщина — одета как нищая.
Цыганка — старая, толстая, в пестрых лохмотьях.
Лесничий — в зеленой форме, черноволосый, желчный молодой человек.
Шефль — маленький старичок, неряшливый на вид, неопределенных занятий.
Староста — высокий круглолицый крестьянин, в сапогах, говорит громко.
Сосед — бедняк, худой, в поддевке и широких штанах, босой.
Учитель — со светло-рыжей бородкой, в светло-сером костюме и пенсне.
Кузнец — шумный, черный, лохматый, грязный.
Шахтер — почернелый, печальный, с выгоревшими обвисшими усами, с рудничной лампой в руках.
Капрал, Франта — молодые парни, солдаты.
Пролог — толстый зажиточный крестьянин.
Лесники, молодые и отставные солдаты, вооруженные штатские, мальчишки и т. д.
Место действия — северо-восточная Чехия.
Декорации на протяжении всего спектакля представляют лесную поляну. Налево — двухэтажный дом: простой белый охотничий дом с балконом и зарешеченными окнами, обнесенный, кроме того, высокой стеной с тяжелыми, обитыми железом воротами. Вокруг — лес, направо — грубо сколоченная скамейка. Направо — дорога в город, посредине — дорога в деревню.
Пролог
Разбойник. Я…
Пролог. Что — я, я? Молчи уж. Ну, я тогда с него шляпу снял. Так что бы вы думали? Он снимает с меня мою, преспокойно надевает себе на голову и уходит. Ладно! А через час, вижу, с моими работницами на траве валяется, развлекает их…
Разбойник. Я им помогал.
Пролог. Нечего сказать: помогал! Я прогнал его, иду себе в лес — и что же? Он там в молодняк забрался, из моего деревца себе палку режет. Я на него собаку натравил, три сотни мне стоила, а он — что бы вы думали? «Пойди ко мне, Султан», — кричит, и пес, каналья, со всех ног к нему, лапу ему подает!
Разбойник. Я бы его себе взял: вы его колотите.
Пролог. Видали, каков разбойник? Нет, братец, больше ты уж ничего не возьмешь. К господам иди, а ко мне больше не суйся. У меня про тебя плеть и ружье найдутся. На, бери свою шляпу, ступай на все четыре стороны, кради и грабь в другом месте, у других черешни рви; все сразу же узнают, что ты за птица. Только говорю вам: следите за ним хорошенько. Это человек опасный: он на все способен. Загоняйте кур и уток домой, запирайте ворота. А то плохо будет! Глаз с него не спускайте.
Разбойник
Мими
Разбойник. Вам придется подождать.
Фанка. А вы кто такой?
Разбойник. Кто здесь живет?
Фанка. Наш хозяин. А чего вам надобно?
Разбойник. Ничего. А где ваш хозяин?
Фанка. Зачем он вам?
Разбойник. Да просто так. Он дома?
Фанка. Не все ли равно где? Что вам от него нужно?
Разбойник. Ничего. А где хозяйка?
Фанка. С хозяином. Что вы тут ищете?
Разбойник. Землянику.
Фанка. Да нешто она тут есть? За ней туда надо, далеко.
Разбойник. Ага. Спасибо, Фани.
Фанка. Не за что.
Мими. Раз уж вы в город, Фани, так купите мне наперсток. И ниток. И почтовой бумаги.
Фанка. Запрись, Мими.
Мими. Не забудьте, пожалуйста: нитки и… шпильки.
Фанка. Ладно, ладно. Смотри, затворись хорошенько. Ходят тут всякие…
Мими. Я знаю. Так помни: иголки, марки и… наперсток.
Фанка. Наперсток у тебя ведь был.
Мими. Я, видно, потеряла. Вы не забудете?
Фанка
Мими
Разбойник
Мими
На шее крестик, а за поясом — роза. Как же можно забыть?
Мими
Я пришел вон оттуда, из лесу, сударыня.
Мими
Мне тут нравится.
Мими
У вас комната не сдается?
Мими. Нет.
Разбойник. Ну так дайте мне розу, которая у вас за поясом.
Мими. Нет.
Разбойник. Тогда прощайте, Мими, и запритесь как следует. Ходят тут всякие…
Мими. Я не боюсь.
Разбойник. Я тоже нет. Вы только держитесь за дверную ручку, как за мамочкину.
Мими
Разбойник. Вам незачем идти. Ведь вы одна дома.
Мими. Нет, не одна.
Разбойник. Давно здесь живете?
Мими. Каждое лето.
Разбойник. Можно присесть?
Мими. Почему же нет?
Разбойник. Когда я сюда пришел, то просто удивился: так тихо, будто кто спит; так тихо, будто идешь по лесу и вдруг увидел девушку: лежит на траве и спит себе. Тише, как бы не разбудить! Но если обернешься назад, окажется: она смотрит на тебя из-под ресниц и смеется.
Мими. Почему?
Разбойник. Не знаю. «Глупый, думает, ушел. Ну что ж. Он не достоин того, чтобы я на него смотрела».
Мими. Прощайте.
Разбойник. Прощайте, Мими. Если бы она посмотрела на меня, я превратился бы в камень.
Мими
Разбойник. У меня? Где? А, на шляпе! Лента. Она все время висела?
Мими. Все время.
Разбойник. Что же вы мне сразу не сказали?
Мими. Зачем?
Разбойник. Чтобы я вам на глаза не показывался. Это он мне разорвал.
Мими. Кто?
Разбойник. Да какой-то сучок. Вы не пришьете?
Мими. Нет.
Разбойник. Вы правы.
Мими
Разбойник. Вы правы.
Мими. Дайте сюда.
Разбойник. Что?
Мими. Шляпу. Я вам починю.
Разбойник. Здесь?
Мими. Нет, дома.
Разбойник. Нет, нет. Ну ее шляпу!
Мими. Подождите.
Разбойник. Эй, Мими! Куда вы?
Первая птица
Вторая птица. Юрк, юрк, юрк, юркий какой!
Третья птица. Озорник, озорник, озорник!
Мими
Первая птица. Видишь, видишь, видишь? Фи, фу, фу. Что за нравы!
Вторая птица. Вздор! Шутка, шутка, шутка!
Голос Разбойника
Мими
Разбойник
Мими. Пожалуйста, выйдите оттуда! Вдруг кто-нибудь придет.
Разбойник. Это ваша комната? А чья это фотография?
Мими. Это Лола, сестра. Прошу вас…
Разбойник. Бегу, бегу.
Первая птица. Тэ-тэ-тэ, Мими. К тебе в дом забрел чужой, чужой!
Третья птица. Ку-ку! Ку-ку!
Мими. Что он там делает?
Вторая птица. Глядит, глядит, глядит!
Четвертая птица. Осма-а-тривает.
Мими. Ах, птички, что мне с ним делать?
Вторая птица. Пусть, пусть, пусть. Понравился, да?
Четвертая птица. Пара тебе.
Первая птица. С какой стати! Нет, нет, нет. Ни за что!
Мими
Первая птица. Спасибо, спасибо!
Четвертая птица.…бррымутрром.
Мими. Ворона. Дурной знак! Что он предвещает?
Третья птица
Мими. Довольно.
Четвертая птица
Разбойник
Мими. Никогда. Сегодня в первый раз.
Разбойник. Жаль. Старики уехали?
Мими. Завтра вернутся.
Разбойник. Жаль. Мне тут нравится. Когда я вошел в ваш дом, он вздрогнул, как от испуга. Треск пошел; часы начали кашлять, задыхаться, стаканчики задребезжали звонко. И вдруг — пфф! Занавески поднялись, как крылья: хотели улететь!
Мими. Сквозняк!
Разбойник. Может, сквозняк, а может — крылья. А потом вдруг что-то ухнуло, как выстрел.
Мими. Знамение!
Разбойник. Ну, прямо выстрел. Бегу наверх, в вашу комнату: она — ничего, молчит, только вздохнула тихонько. Тут вы носом к окну прижимались, там написали на подоконнике: Губерт, Губерт, Губерт. Кто такой этот Губерт?
Мими. Никто. Это я… просто перо пробовала.
Разбойник. Понятно. И рядом нарисовали лесничего с усиками. А под подушкой у вас старый зачитанный календарь. Открыт на рассказе о верной любви. Мими, вам здесь скучно.
Мими. Нисколько.
Разбойник. Я теперь всех ваших родных знаю. Номер первый: отец семейства, старый, почтенный, далекий от жизни человек…
Мими. Так вы знакомы с папой?
Разбойник. Нет, не знаком. Сердце немного не в порядке, любит поучать и страшно хлопотлив; ничего не понимает и поэтому всюду суется. Словом, славный старик, полный всяких слабостей и предрассудков. Верно?.. Номер второй: мамаша. Интересная особа. Мудрая, благоразумная и романтическая дама. Волосы светлые, как у вас; до сих пор чувствует себя молодой.
Мими. Как вы узнали?
Разбойник. Очень просто. Гребень в книжке. Но настоящий хозяин дома — номер третий. Это Фанка.
Мими. Откуда вы знаете?
Разбойник. Я все знаю. Злая, как ведьма, никого не слушает. Всюду летает стрелой; преданная, сварливая и упрямая, как осел. Вообще единственное разумное существо в этом зарешеченном доме.
Мими. Но как же вы, скажите на милость…
Разбойник. Погодите. Дальше — что-то такое таинственное. У вас кто-нибудь умер?
Мими. Никто не умирал.
Разбойник. Но случилось какое-то несчастье.
Мими. Да.
Разбойник. Ну, конечно. Любовь принесла какое-то горе в ваш дом; здесь как будто все время о ком-то втайне вспоминают… Не знаю. Но эта сестра ваша, Лола, была сильная, незаурядная девушка, и вы, Мими, перед ней преклоняетесь.
Мими. Да.
Разбойник. Вот, вот. Украшаете цветами ее портрет, как икону. Она на нем такая смелая, страстная, решительная — необыкновенная какая-то.
Мими. Она вам нравится?
Разбойник. Безумно.
Мими. Правда, она очень красивая? Ах, если бы вы ее знали!
Разбойник. Номер пятый: Мими, баловень семьи. Говорить о ней?
Мими. Да.
Разбойник. Извольте. Это общая любимица; с нею и обращаются, как с ребенком. Хотят ее совсем при себе оставить, никуда не пускают, ни на шаг, не говорят ей, что она уже взрослая, и сама она, наверно, об этом не знает…
Мими. Знает, знает!
Разбойник. Так это ваша тайна, и вы не должны ее обнаруживать. Вы — их ребеночек, которого они сторожат и обманывают, вечером укладывают в постельку, а утром будят, щекоча подбородочек. А случится уехать, крестят вас на прощание со словами: «Ради бога, Мими, не вздумай выходить из дому; того и гляди, упадешь; ходи гулять с Фанкой. И сохрани тебя бог разговаривать с чужими».
Мими. Нет. Им это и в голову не приходит!
Разбойник. Благонравная Мими, вам здесь скучно.
Мими. Что ж поделаешь?
Разбойник
Мими. Дайте, я распорю… Но как вы… все это… узнали?
Разбойник. Своими глазами, как сыщик. Все сам увидел. Наперсток, который вы потеряли, лежит на окне.
Мими. Я знаю.
Разбойник. Скажите, пожалуйста, отчего у вас на окнах решетки?
Мими. Просто так… Место глухое. Как же без этого?
Разбойник. Само собой. Что же вы теперь будете делать целый день?
Мими. Вышивать.
Разбойник. А вы не выйдете погулять после обеда?
Мими. Нет; вы же знаете: мне нельзя.
Разбойник. Значит, здесь вышивать будете? И Фанка при вас?
Мими. Конечно.
Разбойник. Ну, разумеется. А потом на вас найдет дремота. И вдруг что-то кольнет в сердце… «Ах Фани, — скажете вы, — я укололась; мне надо немного пройтись». И выйдете.
Мими. Ни за что.
Разбойник. Погодите. Предположим, вы пойдете и вдруг увидите холмик, который приподнимается и покачивается, словно под ним кто-то тяжело дышит. «Как странно, — удивитесь вы, — как будто там похоронили кого-то живого». А это не холмик, а лежит убитый, и у него из груди хлещет кровь. «Господи, сколько крови!» — ужаснетесь вы. Но тут с неба раздастся голос: «Это не кровь, это любовь».
Мими. Что же это такое?
Разбойник. Сон. И вам так захочется услышать еще раз этот голос, что вы проснетесь. Откроете глаза и увидите, что на дворе день, а под окном стою я и говорю: «С добрым утром, Мими. Выходите». А вы ответите: «Не могу. Я еще босиком».
Мими. Так я не скажу.
Разбойник. Это все сон. И потом вам станет сниться… что же вам станет сниться? Погодите, вы меня перебили. Я забыл. Дальше шло самое главное.
Мими. Что же такое?
Разбойник. Что-то насчет любви, уж не знаю — что. И тут вас так кольнет в сердце, что вы вскрикнете и проснетесь. «Ах, Фани, — скажете вы, — как меня кольнуло в сердце! Что бы это значило?» — «Ничего, — ответит Фани, — просто уснула над шитьем, носом клюнула хорошенько, — ну и уколола палец. Пустяки. Капелька крови; до свадьбы заживет».
Мими. С какой же стати я днем буду вдруг спать?
Разбойник. Может, голова заболит…
Голос за сценой. Ах, ах, ах, как у меня голова болит.
Мими (вскакивает). Что это такое?
Разбойник. Эхо.
Голос за сценой. Мро делоро, мро делоро! Мри нхури ромни, ду кхаль мро шеро. Me сон цело опустимен, на неман тат, на неман дай, на неман нико. Мро шеги тено гуло дел![10]
Разбойник
Мими
Цыганка. Эй, шукар райоро![11] Хвала господу Иисусу Христу, вседержителю! Тено райоре, мре гули рани, деман варесо, небо сон чорн.[12] Старой цыганке Гизеле, добрый господни, уже семьдесят лет, а никого-то у ней нету, ни мужа, ни деток — одна-одинешенька на белом свете!
Мими. Дайте ей что-нибудь.
Цыганка. Спасибо, барышня милостивая! Дай вам обоим счастья царь небесный и деткам вашим.
Мими. Да мы — не муж с женой, цыганка!
Цыганка. Поженитесь, цыгани чайоре,[13] ишь какой шукар[14] у тебя, видный пирано[15], девушка!
Мими. Что такое — пирано!
Цыганка. Ха-ха-ха, кишасонька[16] моя! Полюбовничек, значит, барин вот этот самый. Эх, кабы молодость мне опять! Дай-ка ручку: я скажу, что тебя ждет впереди.
Мими. Не хочу!
Цыганка. Чего бояться, цыгни чайоре? Все правда, что на руке написано: свадьба ли, смерть ли, счастье либо печаль, болезнь либо гости — все как есть выложу, чистую правду. Дай руку, дочка.
Разбойник. Дайте ей свою руку, Мими. Пускай погадает.
Мими. Не дам!
Цыганка. Дай ручку, красавица. Я знаю: счастливая будешь.
Мими
Ты уж хвораешь, дочка милая. Невеселая ходишь, и сердечку томно, то развеселится, то опять запечалится. Один по тебе тужит… А тут-то, тут — ой, ой, ой!
Мими. Что такое?
Цыганка. Я тебе, дочка, всю правду скажу. Печальная будешь. Другой о тебе больно тужит, и ты того человека одного любить будешь. Что сердцу всего дороже, над тем дрожать, а не то и вовсе бановать будешь.
Мими. Что значит — бановать?
Разбойник. Жалеть.
Цыганка. Эй, кишасонька моя, запретную любовь заведешь; родители не позволят, а ты не послушаешь. Любовь больно счастливая будет: все, чего пожелаешь, получишь. Сперва узнаешь, что такое счастье, а потом — что такое печаль. Будто кто глаза тебе откроет. Ох, великую печаль узнаешь, ох, печальная ходить будешь, ох, не обрадуется мамочка, когда домой вернется. Все письма ждать будешь, дочка, да не придет письмо-то.
Мими. Ну, ну, что дальше, цыганка?
Цыганка. Больше ничего. Про любовь забудешь и долго, долго жить будешь.
Мими. И все?
Цыганка. Все.
Мими
Разбойник. Погадай мне!
Цыганка. Молодой барчук мой, больно ты человек веселый. Ты был… ты будешь… Ах, ты бибах[17].
Разбойник. Что это такое?
Цыганка
Мими. Что же ты мне больше ничего не сказала?
Цыганка
Разбойник. Так я — кто?
Цыганка
Мими. Что же она мне больше ничего не сказала?
Разбойник. Не думайте об этом.
Голос цыганки. Бибах таричай! Девичий губитель!
Мими. Ах!
Разбойник. Что с вами?
Мими. Я укололась…
Разбойник. О чем?
Мими. О том, что меня ждет впереди.
Разбойник. Она сама ничего не знает.
Мими. Нет, знает. Но почему она сказала, что я узнаю печаль? Какую печаль?
Разбойник. Да никакой. Цыганка решительно ничего не знает.
Мими. Узнаю печаль! Как будто я ничего до сих пор не знала, как будто ничего — ну, ровно ничего не чувствовала, как будто была счастлива…
Разбойник. Цыганка все врет.
Мими. И почему она сказала еще другое?
Разбойник. Что?
Мими. Что я буду любить только одного.
Разбойник. Бросьте. Врет она.
Мими. Как же я могла бы полюбить двоих. Если бы я кого полюбила, так пошла бы с ним… и никогда…
Разбойник. Вы сейчас укололись.
Мими. Неважно. Но как она смела сказать, что я забуду свою любовь? Я не такая…
Разбойник. Да ведь это цыганка!
Мими. Я не такая, чтоб у меня была запретная любовь. Я не могу быть такой… такой…
Разбойник. Такой дурной, да?
Мими. Нет, такой мужественной. Вот сестра моя была мужественная.
Разбойник. У нее была запретная любовь?
Мими. Да. Наши ей не позволяли, так она убежала с ним. Ночью, через окно, через это вот. После того папа и велел зарешетить все окна. Вы считаете, она поступила дурно?
Разбойник. Я не считаю.
Мими. Я тоже.
Разбойник. Напротив. Мне это нравится.
Мими. Мне… пожалуй… тоже. Но сама бы я не решилась.
Разбойник. Ваша сестра — замечательная девушка. Сильная, энергичная, — просто замечательная; на портрете она мне сразу понравилась.
Мими. Если бы вы ее знали! Но я не такая. Я бы не могла…
Разбойник. За вами следят.
Мими. Следят. Но если бы даже не следили, я бы не могла, не захотела бы и не сумела. Ни за что на свете не захотела бы и не сумела.
Разбойник. А почему ей запрещали?
Мими. Потому что он был такой… Я не знаю. Мы ведь о ней теперь вообще ничего не знаем. Они хорошо делали, что запрещали ей, правильно ей советовали… Ах, зачем я позволила ей гадать по руке!
Разбойник. Почему это вас так мучает?
Мими. Мне хотелось бы побольше узнать…
Разбойник. Что?
Мими. Шляпа. А вам она что нагадала?
Разбойник. Что у меня соперник. Словом — так, пустяки.
Мими
Разбойник. Наверно, вот эта, самая красивая.
Мими. Покажите мне свою ладонь. Очень интересно. У вас совсем другие линии, чем у меня. Они словно вырезаны. А вот эти похожи на турецкую саблю. Что это значит?
Разбойник. Не знаю.
Мими. У вас странная рука. Вот большое M… А эта черта что обозначает?
Разбойник. Это шрам. Теперь покажите вашу. Мягкая, белая ладонь…
Мими. Это что обозначает?
Разбойник. Красоту. А вот, наверно, линия любви.
Мими. Эта большая?
Разбойник. Нет, вот: красивая, розовая.
Мими. Ах, нет. Любовь — вот эта вот, глубокая.
Разбойник. Нет, нет, глубокая — линия жизни. А если бы я сжал вашу руку… Не больно?
Мими. Нет, не больно.
Разбойник. Будто я вас всю сжимаю в ладони. Как будто держу свою руку на вашем сердце. Я хочу вам кое-что сказать.
Мими. Пустите. Как бы кто не пришел!
Разбойник. Никто не придет. Когда вы испытываете какую-нибудь огромную радость, у вас не бывает такого чувства, будто это вам только кажется? Как будто все это во сне?
Мими. Бывает.
Разбойник. И что-то веет над головой, словно чье-то дыхание или ветер от больших крыльев. Бы испытывали такую радость?
Мими. Испытывала.
Разбойник. Я хочу вам кое-что сказать… Смотрите… капелька крови! Вы укололи палец?
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник. Я к вам приду.
Мими. Не смейте. Сюда никому нельзя ходить. Если вас встретит лесничий…
Разбойник. Так что?
Мими. Нет, нет. Не смейте. Прощайте, господин незнакомец. В следующий раз скажите, кто вы… и вообще прощайте!
Разбойник
Лесничий. Что вам угодно?
Разбойник. Кто тут живет?
Лесничий. Какой-то профессор из Праги. Сударь!
Разбойник. Э?
Лесничий. Здесь ходить по лесу воспрещается. Вы здешний?
Разбойник. Нет.
Лесничий. Ищете кого-нибудь?
Разбойник. Нет.
Лесничий. Тогда уходите отсюда!
Разбойник. И не подумаю.
Лесничий. Так я вас выгоню.
Разбойник. Не выйдет.
Лесничий. Убирайся подобру-поздорову! Тут ходить воспрещается!
Разбойник. Знаю.
Лесничий. Слушайте, приятель! Я вас заберу. Вы знаете, кто я?
Разбойник. Губерт.
Лесничий. Как?..Вы меня знаете?
Разбойник. Нет, не знаю.
Лесничий. И я… сударь, будто знаю вас. Вы не… не…
Разбойник. Нет, я не…
Лесничий. Пожалуйте за мной.
Разбойник. Куда?
Лесничий. В лесничество.
Разбойник. Ах, так? (Садится.) Вы…Губерт, что собираетесь делать с этим пучком земляники? Кому вы его несете?
Лесничий. Позвольте, сударь…
Разбойник. Не позволю, сударь. Вы — пень, вы — еловая шишка, вы — желудь, вы — ворона! Вы воображали, что Мими дома одна. Нет, милый, сегодня я здесь. Можете идти домой. Дайте сюда ваши ягоды.
Лесничий. Вы, стало быть… дружок?..
Разбойник. Ах вы — чучело! Неужто не соображаете, что, будь я дружком, так не сидел бы перед запертыми воротами? Понятно?
Лесничий. Сударь…
Разбойник. Ну что — «сударь»? Вам не нравится, что я здесь? Мне тоже ваша физиономия не по вкусу. К барышне пришли? Она звала вас?
Лесничий. Какое вам дело?
Разбойник. Кое-какое дело есть.
Лесничий. Кто вы такой?
Разбойник. Вы хотите знать, кто я? Вам не хватает соперника для вашего лесного романа? Я — не герой романа, слышите, глупый тетерев?
Лесничий. Кто я?
Разбойник. Обходчик. А теперь вон из леса. Теперь я здесь охочусь! Вы — капустный кочан, огородное пугало…
Лесничий. Довольно! Если б мы были не здесь…
Разбойник.…сорока, паяц, клубничный герой…
Лесничий.…я бы вас отхлестал!
Разбойник
Лесничий. Уйдите, а то…
Разбойник. Вы мне приказываете? И думаете, я вас боюсь? Или вашей хлопушки?
Лесничий. Берегитесь!
Разбойник. В самом деле?.. Вы что — каждый день сюда ходите? Бархатники да землянику носите ей? Грозите, что застрелитесь? А по вечерам играете на охотничьем роге? Да? И она плачет?
Лесничий. Если вы посмеете ее обидеть…
Разбойник. Эх вы, рыцарь! Да, я буду ее обижать, как мне вздумается. Уж не вы ли мне помешаете? Вы, цапля болотная?
Лесничий. Я… я убью тебя!
Разбойник. Полегче. У меня кулаки найдутся. Зря, милый, кипятишься. Тут мой заповедник, и я…
Лесничий
Разбойник
Лесничий
Разбойник
Лесничий. Убью… убью…
Разбойник
Лесничий
Разбойник. Собака — не собака, а плачу я лишь по собственному усмотрению.
Лесничий
Разбойник. Как только ее получу.
Лесничий. Два!
Разбойник. Хоть десять.
Лесничий
Разбойник. Дурак!
Лесничий. Погоди… пройдет у тебя охота… трус… прогоню как собаку.
Разбойник. Ах, так? Лесников вызываете?
Лесничий. Схватить… мерзавца… выпороть…
Разбойник. Лесничий, это нечестная игра. Я ведь один.
Лесничий. Не получишь ее… не отдам… буду защищать… до последней капли!..
Разбойник. Ладно.
Лесничий. Стой!
Разбойник
Лесничий. А-а!
Разбойник,
Мими
Лесничий
Мими. Что вы сделали?
Лесничий. Я его убил.
Мими. Помогите! Помогите!
Голос Фанки
Голос Шефля
Голос Фанки. Господи Иисусе! Шефль, скорей!
Фанка. Кто-то лежит.
Шефль. Вижу, вижу.
Фанка. Батюшки, убитый! Только этого не хватало!
Мими
Фанка
Мими. Поглядите…
Шефль
Мими. Дышит?
Шефль. Куда там!
Мими. Умер?
Шефль. Еще бы.
Фанка. Пресвятая дева! Да что с вами, Мими?
Разбойник. Э?
Шефль. Барышня, он уже дышит.
Фанка. Да ведь это — который здесь сидел. Мими, что тут было?
Разбойник. Мими… ничего… не знает.
Шефль. Скорей воды и водки!
Мими
Фанка. Оставьте его, Шефль. Это не по нашей части.
Шефль. А вдруг помрет.
Фанка. Все равно. Лучше не суйтесь. Я бы даже трогать не стала…
Голос Мими
Фанка. Иду, иду. Это он, он самый.
Шефль. Как дела, молодой человек?
Разбойник. Я ударился об камень, да?
Шефль. А как же! В этом вот месте голова разбита.
Разбойник. Я это сразу почувствовал.
Шефль. А кто в вас стрелял?
Разбойник. Ни слова о стрельбе, слышите? А то…
Шефль. Да я молчу, молчу. Лежите спокойно.
Фанка
Фанка. Ром-то зачем? Ведь помирает. Оставь это, Мими!
Шефль. И полотенце какое-нибудь!
Фанка. Еще чего выдумали? Чистое белье!
Мими. Ах, Фани!
Шефль. Приподними-ка голову. Вот так.
Разбойник. Не лейте мне за ворот.
Фанка. За такие дела еще в суд свидетелями потянут. Вон чего вы тут натворили!
Разбойник. Я просто споткнулся, Фани, и…
Фанка. А кто стрелял?
Разбойник. Никто не стрелял.
Шефль. Вот оказия. Другой раз на охоте вот так вот споткнешься. Мне раз здорово досталось — только в спину. Дробью.
Мими
Шефль. Насчет этого не знаю. Подержите ему голову, Фани.
Фанка. Да ни за что на свете! Кто его знает, как это с ним случилось.
Мими. Я подержу.
Фанка. Ты замараешься, Мими!
Разбойник. Это вы?
Мими. Лежите тихо… Вам больно?
Разбойник. Нет, не больно.
Шефль
Разбойник. Холмик…
Мими. О чем вы?
Разбойник. Холмик…
Шефль. Опять обеспамятел. Держите, держите, барышня. Я сейчас…
Мими. Шефль! Он умрет?
Шефль. Какое! Можно вот это разорвать на бинты?
Фанка. Посмейте только!
Мими. Рвите, что хотите… Все, что угодно, можете разорвать!
Фанка
Мими. Скорее, господин Шефль.
Шефль
Фанка. Жалко, такое хорошее полотенце!
Шефль. У вас руки дрожат, барышня. Ну, понятное дело, без привычки…
Мими. Но поглядите, господин Шефль. Вот здесь еще…
Шефль. Что такое?
Мими. Вот здесь, на груди — кровь…
Шефль. Ну, это от выстрела… Это я не сумею перевязать… Надо бы раздеть его, уложить в постель.
Мими. Отнесем его к нам!
Фанка. Господи! Чужого-то человека! Да кто он такой? Ты его знаешь? Откуда взялся?
Мими. Но нельзя же его так оставить, Фани!
Фанка. Нет, миленькая, это не годится. С порядочным человеком такого бы не случилось. Да у нас и места нету.
Мими. В папину постель!
Фанка. Барин завтра вернутся. Нельзя, и кончено.
Мими. Тогда — в мою! Фани, прошу вас, умоляю!
Фанка. Нет, Мими. А ежели он у нас помрет? Нет, нет, не позволю!
Мими
Шефль. Да вы, барышня, не беспокойтесь. Поблизости сосед сено возит. Он поможет, на постоялый двор отвезет, как на перинах. Я его приведу.
Фанка
Мими. У вас нет сердца.
Фанка. А у тебя разума. Да оставь его; вся в крови измажешься. Вон на голове у него два полотенца да тряпка. А кто мне вернет? Надо же было этому у нас случиться! Оставь его!
Мими
Разбойник
Мими. Что вам?
Разбойник. Это вы, Мими?
Мими. Вам очень больно?
Разбойник. Нет. Что произошло?
Мими. Вы с лесничим…
Разбойник. Ага, помню. Он меня…
Мими. Да.
Разбойник. Где он?
Мими. Убежал.
Разбойник. Это был… несчастный случай, верно? Он показывал мне ружье и…
Мими. Я слышала. Все.
Разбойник
Мими. Лежите спокойно!
Разбойник. Вы сердитесь?
Мими. Не сержусь. Только лежите. И прошу вас…
Разбойник. Что?
Мими. Прошу вас, не думайте, что я… что лесничий… Он не должен был говорить, будто я… будто от него зависит! Не должен!
Разбойник. Я знаю.
Мими. Меня это так рассердило! Так обидело!
Разбойник. Я обидел вас?
Мими. Нет, он… Тише, кто-то идет.
Первый лесник. Добрый день, барышня. Тут нету господина лесничего?
Второй лесник. Он нам свистел.
Мими
Первый лесник. А кто стрелял?
Мими. Он и стрелял… По браконьеру. Они туда побежали. Идите скорей к нему.
Второй лесник. Спасибо, барышня. Пойдем!
Мими. Ах, как у меня голова разболелась!
Разбойник. Мими, я хочу вам кое-что сказать.
Мими. Помолчите. Сейчас за вами приедут.
Разбойник. Я не хочу.
Голос за сценой. Нноо-о-о!
Мими. Вам нужен врач и…
Разбойник. Не хочу врача.
Мими. Вам нужно лежать.
Разбойник. Я буду лежать здесь.
Мими. Нет, нет, прошу вас. Вам нужно скорей поправиться и опять…
Разбойник. Да, да.
Голос Соседа. Тпррр!..
Мими. И дайте мне знать, тотчас знать, как вы себя чувствуете!
Шефль
Сосед. Так, так. А я слышу выстрел, думаю: белок стреляют. А на самом деле…
Шефль. А на самом деле — этот господин споткнулся. Вот оказия.
Сосед. А, барышня. Дай бог здоровья.
Мими. Прошу вас, будьте как можно внимательней.
Сосед. Не беспокойтесь. Как епископа повезу.
Разбойник. Погодите, я сейчас встану.
Шефль. Лежи, лежи. Мы перенесем.
Сосед. Берите за ноги, Шефль.
Шефль. О черт… признаться… тяжеленек.
Мими. Ради бога, осторожней.
Сосед. Да при… присмотрю.
Разбойник. Только слушайте: к «Елену» я не хочу. Я там утром был. А как другой постоялый двор называется?
Сосед. «У ба…бе-бе-ранека». Там — эх-эх…
Шефль. Хэ-хэ-хэ…
Разбойник. Я знаю: у хозяина дочка хорошенькая.
Сосед. А? Да нет… эх-эх…
Разбойник. Жена, что ли? Тоже неплохо.
Мими. Но… «Елен» блинке.
Разбойник. Так куда же мне ехать, Мими?
Мими. Куда хотите. К «Елену».
Разбойник. Ну ладно. А что вы будете делать после обеда?
Мими. Не знаю. Вы мне дадите знать о себе?
Разбойник. Само собой. Вы уж уходите? Тпрру, Шефль,
Мими
Разбойник. Прощайте, Мими. Сейчас же дам.
Мими. Прощайте.
Разбойник. Прощайте. Поехали, Шефль. Н-но!
Шефль. В вас… эх-эх — центнер… будет!
Сосед. Такого… тя… тяжелого… парня… эх-эх…
Мими
Голос с высоты. Это не кровь. Это — любовь!
Мими. Как у меня голова разболелась!
Разбойник. Спасибо, светлячок… Эй, послушайте! О-ля! Еще светит… Алло! Эй вы, там, наверху!
Фанка
Разбойник. Нет, это я, Фани.
Фанка. Кто такой — я?
Разбойник. Ну, я. Который здесь утром был.
Фанка. Это убитый-то? Уже бегаешь? Я-то думала, до утра не дотянешь! Чего тебе тут?
Разбойник. Я пришел сказать, что уже поправился.
Фанка. Небось рад-радешенек? А полотенце принес?
Разбойник. Утром принесу.
Фанка. Так иди спать, дай хоть ночью покой!
Разбойник. Что барышня делает?
Фанка. Что ж ей делать? Понятно, спит. Ступай восвояси. Людям спать не мешай.
Разбойник. Спит. Как она может спать?
Мими
Добрый вечер, Мими.
Мими. Это вы? Вам лучше? Где вы? Я вас не вижу!
Разбойник. Меня нельзя видеть: я весь черный, потому что шел черным лесом.
Мими. Почему вы не лежите? Как вы посмели встать? Вы же повредите себе!
Разбойник. Мне не спится, как этим звездочкам наверху. Что вы делаете?
Мими. Я ждала… Подойдите сюда, я не вижу вас! Где вы?
Разбойник. Я там, Мими, где слышится мой голос.
Мими. Почему вы не лежите? Почему не пришли раньше? Подойдите ближе!
Разбойник. Куда?
Мими. Ах, тише! Как это вы встали? Зачем не бережетесь!
Разбойник. Мими, сойдите вниз!
Мими. Нет, нет, это нельзя. Тише, ради бога. Фани… Фанка veille, elle entend tout[20].
Разбойник. Все равно. Идите ici[21], вниз.
Мими. Что вы обо мне подумаете?..
Разбойник. Я пришел поглядеть на вас.
Мими. Ах, нет. Что вы выдумали? Я не могу… Attendez, je viendrai.[22]
Разбойник. Вуй.
Мими
Стой на месте, ночь, как этот лес.
Мими. Господи, никогда еще лестница так не скрипела! Где вы? Я вас не вижу.
Разбойник. Добрый вечер, Мими.
Мими. Это вы? Что у вас на голове?
Разбойник. Бинты.
Мими. Боже мой! А чем от вас пахнет?
Разбойник. Карболкой… От ран.
Мими. Как хорошо.
Разбойник. Запах героя.
Мими. Прекрасный запах. Ну, как вам? Был у вас доктор?
Разбойник. Весь день.
Мими. Какой ужас!
Разбойник. Он бы до утра играл…
Мими. Как?
Разбойник. В карты.
Мими. Почему вы не дали мне знать о себе?
Разбойник. Хотел сам прийти, да ходить не мог. А теперь вот…
Мими. Ах, а я позволяю вам стоять! Дайте мне руку. Вы можете идти?
Разбойник. Куда вам угодно.
Мими. Да нет, только до скамейки. Вам надо сидеть. Вы слишком слабы.
Разбойник. Ничуть не слаб.
Мими. Нет, нет, садитесь, а то я уйду.
Разбойник. Тогда вы тоже садитесь.
Мими. Ах, нет, мне… мне так жарко… Сядьте, прошу вас. Господи, что я наделала?
Разбойник. Что такое?
Мими. Да послушала вас… Вышла к вам.
Разбойник. Но, Мими…
Мими. Нет, нет, молчите, не смейте… Будьте хоть теперь благоразумны, прошу вас! А то встану и уйду!
Разбойник. Но…
Мими. Слышите, не смейте! Господи, что я…
Сыч
Мими. Почему вы не дали мне знать?
Разбойник. Я…
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник
Мими
Разбойник. Кто-то идет.
Мими. Кто-то идет.
Разбойник. Сюда, Мими. За дерево!
Мужской голос
Другой голос. Какая вера?
Мужской голос. Да наша, значит — спиритская. Сказано: спирит и медиум! Вы ведь тоже почувствовали таинственный приказ: «Вернись обратно!» Не знали, почему вам так приказывают, но слышали ясно!
Второй голос. Наконец-то мы уже дома!
Женский голос. Вот Мими удивится!
Мими. Господи, наши!
Профессор. Вы очень любезны, что проводили нас.
Профессорша. Что это, милый? У нас открыто?
Профессор. Кто тут?
Разбойник. Я.
Профессор. Что вам нужно?
Разбойник. Ничего.
Профессор. Дайте-ка свет поближе! А еще кто?
Мими. Это я, мамочка.
Профессорша. Господи, Мими! Что ты тут делаешь?
Профессор. С кем ты разговаривала?
Разбойник. Со мной.
Профессор. Мими, кто это?
Мими. Не знаю.
Профессор. Не знаешь? Как же так? А выходишь к нему ночью? Что ж это такое?
Профессорша. Видишь, милый! Мое предчувствие не обмануло меня. Этого я и боялась!
Профессор. Непутевая! Хочешь, как Лола?.. Что ты делаешь?
Профессорша. Смотри у меня, Мими!
Профессор. Домой!
Мими
Разбойник. Доброй ночи, Мими. Не бойтесь.
Фанка (наверху, в окне). Сударь, это вы? Господи Иисусе!
Профессор. Что же ты плохо смотришь, тетеря?
Фанка. Спала я… Бррр.
Профессорша. Бедная девочка!
Профессор. Иди к ней.
Профессорша
А с вами, господин, как вас там, мне не о чем говорить. Полагаю, у вас не хватит наглости показываться здесь, когда мы дома. К тому же это было бы бесполезно.
Разбойник. Что дальше?
Профессор. Очень вам благодарен, господин шахтер. Вы нам… посветили.
Шахтер. Что такое этот жалкий свет, сударь! Я с радостью приобщил бы вас к свету духовному.
Профессор. Что?.. Что?..
Шахтер. К свету, указующему правильную дорогу, сударь. Человек, совершающий путь свой в правде, не выходит из себя. Гнев — плохой советчик, а господь бог посылает свет свой лишь смиренным. Вот как.
Профессор. Ах, так? Спасибо за доброе желание. Покойной ночи.
Шахтер. Храни вас господь.
Профессор
Погрязайте, погрязайте в своем заблуждении. Гордость и злоба добру не научат… Пойдем, молодой господин.
Разбойник
Шахтер. И я был молод, и я с ума сходил. Долго человек бродит, прежде чем дорогу правды отыщет. Ну, пойдемте. Бедная барышня! Такая красивая…
Разбойник. Бедняжка Мими!
Шахтер. Да она выплачется, глазки очистит себе и успокоится. По круглым щечкам слезка быстро бежит, нигде не остановится. Пойдемте, утро вечера мудренее.
Разбойник. О, вы слышите?
Шахтер. Опять маленько в слезы… Не беда. Молодежь нынче плачет, а завтра скачет.
Разбойник. Идем.
Шахтер. Выведи нас, господи боже, из лесу.
Разбойник
Мими
Разбойник. Доброе утро, Мими. Выйдите сюда.
Мими. Не могу. Я еще босая.
Разбойник. Здрасте.
Фанка. Вы опять здесь? Что вам нужно?
Разбойник. Что делает Мими?
Фанка. Вы принесли наши полотенца?
Разбойник. Я пришлю. Что с Мими?
Фанка. Уходите лучше! Ночью страх что было!
Разбойник. Что такое?
Фанка. Ну и досталось же мне, прости господи! Дескать, зачем плохо смотрела, зачем одну оставляла… Да что я — собака, что ли? Пускай сама за собой смотрит, — пора. Ну и досталось же мне!
Разбойник. А Мими что?
Фанка. Да что она? Всю ночь проплакала — ну просто слушать невозможно. Пошла я к ней потихоньку, чтобы не знал никто. Пришлось рядом лечь; обхватила она мне шею руками и начала: все о вас да о вас…
Разбойник. Что же она говорила?
Фанка
Разбойник. Как?
Фанка. Да по-всякому. Что не придете вы больше, что забудете ее, что с мужчинами держи ухо востро… Уж мне ли не знать?!
Разбойник. А она?
Фанка. Ничего. Спасибо сказала. Уговорила я ее не думать о любви, она и заснула; да уж светать стало.
Разбойник. А что старики?
Фанка. Да барин не велел барышне с вами разговаривать.
Разбойник. Не велел разговаривать?
Фанка. Так что ее и ждать напрасно. Мими мамочке на святом распятии присягнула, что больше с вами говорить не будет. Святую клятву дала перед всеми нами. Так что уж кончено. Ступайте, откуда пришли. Хватит. Да пришлите полотенца, слышите?
Разбойник
Мими. Тише. Я думала, вы уж больше никогда не придете. Что вы так смотрите?
Разбойник. У вас глаза заплаканные.
Мими. Ничуть не бывало. А вы похожи на турка в чалме. Как вам? Не лучше?
Разбойник. Вы — набожная?
Мими. Наверно, да. Набожная.
Разбойник. И поклялись…
Мими. Да.
Разбойник.…что не будете со мной говорить?
Мими. Да уж все равно. Знаю: это — страшный грех. Но я уж, наверно, ничего другого не буду делать, даже не хочу. Я так рада, что вы пришли!
Разбойник. Было очень неприятно?
Мими. Конечно. Что вы спрашиваете? Идите в лес. Здесь нам нельзя…
Профессорша
Мими
Мими, что ты делаешь? Ведь ты поклялась нам! Слышишь? Иди домой!
Мими
Разве ты не слышишь, Мими!.. Домой! Дитя, опомнись! Что с тобой?.. Бога ради, Мими!
Профессор. Ты что — не слышишь? Марш домой! Ах ты, лживая, неблагодарная, упрямая девчонка! Не слушаться? Сейчас же домой!
Мими
Так ты не пойдешь? В последний раз, Мими: домой! Идешь или нет?
Мими
Ступай прочь, прочь от нас! Знать тебя не хочу, бесстыжая негодница, шлюха! Убирайся!
Мими
Разбойник. Оставьте их, Мими. Пойдем.
Мими. Мамочка!
Разбойник
Профессорша
Профессор
Профессорша. Видишь, видишь, Мими! Ах ты глупышка!
Профессор. Она дает нам ложные клятвы, не слышит, не признает нас. Она — уже не наша!
Профессорша. Слышишь, детка? Какое ты нам причиняешь страданье!
Профессор. Бросить нас ради первого встречного. Вот кого мы вырастили!.. Мими!
Профессорша. Подойди, подойди к папе!
Профессор. Мими, дочка. Ведь ты не хочешь огорчить нас?
Профессорша
Мими
Профессор. Видишь, милая? Теперь видишь? Неужели сразу не могла послушаться?
Разбойник. Уже завладели!
Профессор. Ну, что там еще? Мими, домой!
Мими
Разбойник. Уже завладели!
Профессор. А с вами, юноша, мне не о чем говорить. Слава богу, я еще в состоянии охранить свою дочь от всяких проходимцев. Почему вы дожидались нашего отъезда? Ради каких таких причин избегали нас? Вообще — кто вы такой? Что у вас за вид? Никаких объяснений вы мне, очевидно, дать не можете…
Разбойник. Нет.
Профессор. Абсолютно никаких. Просто недопустимо, чтобы Мими встретилась с вами еще хоть раз. Я теперь буду стеречь ее, как цепной пес. Почему она не глядит нам в глаза? Почему не может сказать, что здесь произошло? Как она познакомилась с вами? Кто тут стрелял? О чем она умалчивает? О, хорошего здесь, наверное, ничего не случилось.
Разбойник. Постойте.
Профессор. Что такое?
Разбойник. Мими плачет.
Профессор. Пускай поплачет. Не доверяться родителям так же дурно, как обманывать их. Родители — это совесть ребенка, и если Мими не хочет нам рассказать — значит, боится своей собственной совести. Такою наша Мими никогда не была! Какое зло вы причинили ей!
Разбойник. Что с ней там делают?
Профессор. А вам что до этого? Вчера мы оставили ее девочкой, резвушкой, овечкой беззаботной, а нынче она идет нам наперекор, молчит, скрытничает, вся в слезах, в жару, словно сумасшедшая. Мне тяжело вас видеть!
Разбойник. Да подождите!
Профессор. Вчера я знал вот этот дом, как самого себя. Каждый звук в нем был мне внятен, каждое сонное бормотанье я понимал. А как только появились вы, всю ночь в нем что-то потрескивает, смеется или стонет, вещи падают, дочь моя лежит, обливаясь слезами, а у ворот стоите вы, нелепый шут, с этой вот чалмой на голове, и прислушиваетесь, словно опрокинули улей, поставленный много лет тому назад. О, мы будем охранять ее от вас, хотя бы для этого пришлось посадить ее под замок! Вы производите на меня страшное, страшное впечатление! Стоите у наших ворот и подстерегаете, как зверь. Нормальны ли вы? У вас такой вид, будто вы не понимаете, что вам говорят!
Разбойник. Что?
Профессор. Ступайте прочь отсюда, слышите? Дочери моей вам больше не видать. Никогда, никогда не допущу, чтобы вы к ней приблизились! Я вас не знаю, но с меня довольно, что я вас видел. Понимаете: никогда! Можете идти.
Разбойник. Что вы ей сделали?
Профессор. Как она там?
Профессорша. Плачет. Я ее заперла и…
Профессор. Ничего не сказала?
Профессорша. Ничего. О, господи, какой это крест — дети!
Профессор. Пускай поплачет. Устанет — и упрямство пройдет. Пускай поплачет! Вытрет слезы, опять увидит нас рядом, как будто ничего не случилось и вообще ничего не было. А мы все так загладим, что следов не останется.
Профессорша. Тебе видней. А вам, сударь, мой муж сказал…
Разбойник. Что?
Профессорша.…что мы не желаем, чтобы Мими с вами разговаривала. Вы… она… словом, мы не можем этого позволить. Вам не следовало встречаться по ночам, у нас за спиной, и вообще… Вообще это было бы для нее нехорошо.
Профессор. Попросту запрещаем — и кончено!
Профессорша
Профессор. Тем хуже. Разве молодость — оправдание или привилегия? Молодость — это как раз недостаток. Молодость — значит, безнравственность. Неужели вы думаете, сударь, что к вам относятся серьезно?
Профессорша. Но, милый…
Профессор. Нет, голубчик! Вы думаете, я отношусь серьезно к этим вашим тряпкам на голове? Или к вашей любви и всякое такое? Все это фокусы! Бенгальский огонь! Маскарад! Старого воробья на мякине не проведешь! Да, вы действительно молоды! Вы… вы — страшно опасный человек, потому что несерьезны. Так что — договорились. Понятно? Мими вы больше не увидите. Пожалуйста, идите.
Разбойник. Иду.
Профессор
Профессорша. Силы небесные! Запер!
Профессор. Запер! Зачем ты ключ в двери оставила?
Профессорша. Откройте!
Профессор. Выходите оттуда, нахал!
Профессорша. Откройте, сударь!
Профессор. Как вы смеете? Выходите сейчас же, откройте ворота! С ума сошел, негодяй! Черт знает что!
Профессорша. Господи Иисусе, что за человек!
Профессор. Сейчас же открыть! Немедленно! Слышите, вы — вы, мерзавец!
Голос Разбойника
Профессор. Откройте!
Профессорша. Откройте!
Голос Разбойника. И не подумаю!
Профессор. Это переходит все границы! Извольте открыть сейчас же!
Голос Разбойника
Профессорша. Мими, открой нам! Ты слышишь, Мими?
Разбойник
Профессор. Откройте сию минуту!
Разбойник. Вам придется подождать…
Профессор. Какой негодяй! Какая гадость! Пусти, я высажу ворота! Высажу!
Профессорша. Но, милый…
Профессор
Профессорша. Нет, нет, не надрывайся.
Профессор. Пусти. Я через стену перелезу. Где бы тут? Где пониже? Если б мне стул!
Профессорша. Тебе не перелезть.
Профессор. Если б стул! Какой подлец! Ступай позови кузнеца. Пусть выломает ворота!
Разбойник
Профессор. Иди за кузнецом!
Разбойник. Что ж, сходите. Передайте, что я его приветствую.
Профессор. Веди кузнеца!
Разбойник. Да предупредите его, что у меня — ружье заряженное! Никому не советую сюда ходить. Серьезно.
Профессорша. Господи! У него ружье!
Профессор. Мое ружье! Сейчас же положите! Кто вам позволил брать мое ружье?
Разбойник. Ланкастерское.
Профессор. Вон, бесстыдный! Вон из моего дома!
Разбойник. Из вашего дома! На что он мне нужен, ваш дом? Я все это делаю вовсе не ради него.
Профессор. Значит, вы добираетесь до моей дочери?
Разбойник. Вашей дочери!.. Тут все ваше: дом, ружье, Мими… Неужто это так важно, что они — ваши?
Профессор. Вон! Вон!
Разбойник. И не подумаю! Я того, что нашел, не отдам!
Профессор. Чего не отдам? Вообще, что вам нужно?
Разбойник. От вас — ничего. Но не становитесь мне поперек дороги. Я не отдам Мими. Ни за что на свете, сударь!
Профессор. Ну, довольно болтовни! Приказываю вам…
Разбойник. Вы ничего не можете мне приказывать. Привыкли командовать!.. Меня не запугаете и не задурите мне голову, как своей дочери. Не на таковского напали. Хотите запретить ей любить? Но я не дам ее в обиду. Воевать со мной будете? Пожалуйста. Действуйте, как вам вздумается. А я не отступлю ни на шаг, хотя бы для этого пришлось с жизнью расстаться!
Профессор. Чепуха! Чепуха! Чепуха! Неужели вы воображаете, шут вы этакий, что я приму всерьез ваши слова? Воевать! Расстаться с жизнью! Чтоб на меня могли произвести впечатление эти громкие фразы!..
Разбойник. Прекрасно. Вот увидим, серьезно это или нет. Заявляю вам, что живым отсюда не выйду.
Профессорша. Боже милостивый! А что Мими?
Разбойник. Без нее все сделается. Вы ее тоже не спрашиваете, делаете с ней, что хотите.
Профессор. Ты слышишь, Мими? Неужели потерпишь это?
Разбойник. Оставьте ее в покое! Здесь я…
Профессорша. Мими, выйди! Открой нам!
Голос Разбойника
Мими
Разбойник
Оба
Профессор. Мими, не слушай его! Открой нам!
Профессорша
Профессор. Что там делается?..
Профессорша. Он что-то говорит.
Профессор. Да.
Профессорша. Смеется.
Профессор. Подлец.
Профессорша. А теперь говорит Мими.
Профессор. Что?
Профессорша. Не разберу.
Профессор. Плачет?
Профессорша. Нет, не плачет. А теперь опять он.
Профессор. Принимать его всерьез! Какая чушь! Скажи, ты принимаешь его угрозы всерьез?
Профессорша. Не знаю.
Профессор. Но, сдается мне, я этого человека где-то уже видел. Когда-то давно, сам не знаю когда…
Профессорша. Да, на кого-то он похож…
Профессор. Такой безответственный!
Профессорша. Вспомнила! Когда я была девочкой и болела корью, мне подарили книжку с картинками. Там была одна картинка…
Профессор. Какая картинка?
Профессорша. На ней был изображен молодой индеец, вождь с перьями на голове, знаешь, такой индейский вождь? И он мне безумно понравился… До сих пор вижу его… как живого…
Профессор. Но какое это имеет теперь к нам отношение?
Профессорша. Никакое. Больше я этой книжки так и не видела.
Профессор. Какой книжки? Постой. Что они там?
Профессорша. Разговаривают.
Профессор. Я слышу голос Мими.
Профессорша. А я — его голос.
Профессор. Подлец! Но где я его видел? Где? Где?
Профессорша. В книге?
Профессор. Да нет, постой. Он на кого-то похож.
Профессорша. На кого?
Профессор. Ага, вспомнил! В молодости я был знаком с одним политическим… Ну, знаешь? Которые под надзором.
Профессорша. Молодым?
Профессор. Молодым, отчаянным… Что он только не выделывал! Девушки, сборища, стихи… Не понимаю, что к нему все так льнули. Так вот они с ним похожи! Как две капли воды!
Профессорша. Если бы хоть найти эту книгу!
Профессор. Какую книгу? Глупости. Ты что-нибудь слышишь?
Профессорша. Ходит по дому. Как будто что-то ищет.
Профессор. Что ему там искать?
Фанка. О чем крик? В чем дело? Что случилось?
Профессорша. Понимаете, Фани, он там, внутри.
Фанка. Это который? Тот, что ночью?..
Профессорша. Ну да. Не пускает нас в дом.
Фанка. Господи Иисусе, а мне пора готовить. Зачем вы его впустили?
Профессорша. Он сам вошел.
Фанка
Профессорша. Да как же я прикажу, Фани? Ведь он насильно!
Фанка. Насильно?.. Эй ты, вор! Разбойник! Выйдешь ты оттуда? Выкатишься или нет? Караул! Караул!
Профессорша. Не кричите, Фани.
Фанка. А где Мими?
Профессорша. С ним. Он запер ее там… и сам заперся вместе с ней.
Фанка. Господи Иисусе! Вот несчастье! Пропала, бедненькая!
Профессор. Что? Кто пропал?
Фанка. Да барышня наша. Господи, господи, вот беда-то! Эй ты, шаромыжник, бродяга! Отвори сейчас!
Голос Разбойника
Фанка. Погоди, злодей, я тебе покажу, что такое женщина.
Голос Разбойника. И так знаю.
Фанка. Вон из нашего дома, оборванец!
Голос Разбойника. Шиш тебе!
Фанка. Кончено. Его ничем не проймешь. Господи боже, бедняжка Мими! Такая молоденькая! Что с нею теперь будет?
Профессор. Да замолчите вы! И без вас тошно!
Фанка. Молчу, молчу… Несчастная наша барышня!
Профессор. Послушай, нельзя же это так оставить… Надо его оттуда выгнать! Сейчас же, сейчас же выгнать! Что делать, по-твоему?
Профессорша. Не знаю. Просто не знаю, что и думать…
Профессор. О чем?
Профессорша. Да о нем.
Профессор. Это подлец! Бегите за кузнецом, Фанка! Пусть придет, взломает ворота.
Фанка. Лечу.
Профессор. Постойте. И скажите старосте, чтобы тоже пришел. Что я прошу… власть… вмешаться в это дело.
Фанка. Да, да!
Профессор. Не думал я, мой друг… что мне придется с бою добывать свой собственный дом! Что на карту будет поставлено… все! Почему молодость становится нам поперек дороги? Не успел дом себе построить, не успел состариться на работе, не успел сесть в кресло у камина, уже слышишь у порога чужие шаги… Чужие, легкие, быстрые… Это молодость! Враг! Тут как тут! Отступись, не мешай, старый упрямец!
Профессорша. Послушай…
Профессор. Но я не отступлюсь. Я проучу его! Молодость нужно сломить.
Профессорша. Послушай, не надо было никого звать.
Профессор. Почему?
Профессорша. Ради Мими. Пойдут всякие разговоры…
Профессор. Какие там разговоры! Нет, нет, я не отступлюсь.
Разбойник
Я тоже.
Ах, не желаете со мной разговаривать? Тем лучше!
Профессор
Разбойник. Что такое?
Профессор. Немедленно очистите дом… на основании официального приказа. Даю вам сроку… три минуты.
Разбойник. Вы хотите сказать — три недели.
Профессор. Нет. Шутки кончены, молодой человек.
Разбойник
Профессор. Ну, так с вами будут говорить другие. И по-другому.
Разбойник. Вы послали за подкреплением?
Профессор
Разбойник. Наконец-то!
Профессор
Разбойник. Не обольщайтесь! Впрочем, играть против вас одного — было бы нечестно.
Профессор. Что значит — играть?
Разбойник. Ну, бороться. Вы слишком слабы и беспомощны. Чем больше вас будет, тем больше я буду прав.
Профессор
Разбойник. Жаль. А мне он нравится.
Профессор. Вздор! Вздор! Еще немного — и пройдет жизнерадостность, пройдет жажда приключений, — все пройдет. Вот когда вы предстанете предо мной посрамленный — тогда-то я вам и скажу: без горького опыта нет доброго начала. Молодость нужно сломить.
Разбойник. Мою или ее?
Профессор. Что такое?
Разбойник. Вы думаете, я допущу, чтобы ее молодость сломили?
Профессор. Вы в своем уме? Я, я оберегаю Мими.
Разбойник. Нет, сударь. Это я оберегаю ее.
Профессор. Вы ее губите. О, я вырву глупости из ее сердца! Скорей убью свою дочь, чем отдам ее вам.
Разбойник
Профессор. Пускай слышит! Пускай знает, что все кончено!
Разбойник. Штурмом будете брать?
Профессор. Глупости! Просто вас арестуют.
Разбойник. Ага, полицию вызвали? Прекрасно. Она сюда не проникнет.
Профессор. Как? Вы собираетесь оказать сопротивление… полиции?
Разбойник. Конечно.
Профессор. Как… как же вы рассчитываете это сделать?
Разбойник. Очень просто: буду стрелять.
Профессор. К… как? В полицию?
Разбойник. Кроме шуток.
Профессор. О… это… это… преступник! В полицию… Мой друг!
Профессорша. Господи! Что с тобой?
Профессор. Ох… ох… ох… се… сердце… задыхаюсь… Ты слы… слышала? В полицию!
Профессорша. Что вы с нами делаете? Он так болен!
Профессор
Профессорша. Впустите нас в дом. Вы его убьете!
Разбойник. Вот как? А меня вы хотите убить?
Профессорша. Он заболеет! Неужели вы хотите причинить Мими такое огорчение?
Разбойник. А вы меня собираетесь выгнать? Неужели хотите причинить Мими такое огорчение?
Профессорша. Будьте благоразумны! Вам невозможно оставаться у нас!
Разбойник. А почему бы нет? Тут решетки, продовольствие, боевые припасы… Две недели выдержу. И тысячу ночей, сударыня.
Профессорша. Будьте же деликатны. Если вас тут увидят…
Разбойник. Не надо было никого звать…
Профессор
Разбойник. Я тоже.
Шефль. С вашего позволения, этот господин и есть разбойник, да?
Профессорша. Что-то в этом роде.
Шефль. Вот оказия. А я-то вчера нашел его раненого, с эдакой дырой в голове, и еще перевязывал его. Сам не знал, кому помогаю. Надо его окружить: как бы не убежал!
Профессорша. Ах, если б он убежал!
Шефль. Ну, нет. Такого безобразника надо наказать. В доме-то у вас много чего красть?
Профессорша. Много, Шефль, слишком много! Больше, чем вы можете предположить.
Шефль. Так, так. Жалость какая!
Профессорша
Учитель. Прошу прощения, что случилось? Я встретил вашу служанку, — она мне сказала, что у вас в доме разбойник. Ладно, думаю, я — член Сокольской организации[23], могу быть им полезен. Где он?
Профессорша. Внутри, господин учитель.
Учитель. Вооружен?
Профессорша. Да.
Шефль. Я вам говорю: окружить его.
Учитель
Профессорша. У него.
Учитель. Надо его обезоружить.
Кузнец. Вам, значит, требуется ворота выломать?
Профессор. Да, да, выламывайте!
Кузнец. Видать, там и есть разбойник?
Шефль. Ну конечно!
Учитель. Тут внутри.
Кузнец. Ну тогда, парень, доберусь я до тебя! Цыган, что ли?
Шефль. Какое! Барин с виду…
Кузнец. Будь он неладен! Покажу я ему барина!
Шефль. Я говорю, кузнец: надо окружить его!
Кузнец. Первым делом — ворота. Отойдите-ка.
Профессор. Да, да, выламывайте!
Кузнец
Профессор. Я.
Кузнец. Видать, крепость понадобилась? Так зови антиллерию.
Профессор. Что такое?
Кузнец. Что такое? Засовы. Крюки. Болты железные — вот что… Окаянные ворота! Будь я проклят, ежели их кто выломает.
Староста. С добрым утром, господин профессор. К вам тут какой-то разбойник, говорят, забрался.
Профессор. Он внутри.
Учитель. Заперся там.
Шефль. И не хочет выходить.
Староста. Вон как! Среди бела дня!
Сосед. Постучался ко мне, значит, староста и говорит: «Пойдем, сосед, ты нужен. Ты мой заместитель, члены совета и начальник пожарной команды сейчас прибудут. Пойдем: к профессору воры забрались».
Шефль. Я говорю: окружить надо.
Профессор. Господин староста, обращаюсь к вам как к представителю власти… с просьбой выдворить его из моего дома.
Староста. Сейчас, сейчас. Минутку.
Профессор. Чего вы ждете?
Староста. Пристава. Фанка его ищет.
Сосед. Она его будит.
Староста. Он еще спит.
Сосед. Вчера напился.
Староста. И ты тоже.
Сосед. И ты тоже.
Кузнец. Черт возьми! Где же это?
Староста. В трактире «У Беранека».
Кузнец. Ах, чтоб его! Экая досада…
Староста. Ну что же теперь…
Сосед. И никуда не годится.
Староста. Ох, да…
Сосед. Ох-ох-ох…
Учитель. Вот видите, соседи. Теперь вздыхаете…
Сосед. Да-да-да!
Учитель. А сколько раз я вам говорил: водка — яд.
Фанка
Староста. Слабый он на это дело…
Сосед. Придется тебе одному, староста.
Староста
Разбойник
Сосед. Эй, эй, староста! Погляди-ка.
Староста. Что такое?
Сосед. Ведь это он!
Староста. Кто он?
Сосед. Да тот гуляка, с которым мы до утра пили!
Староста. Тот? х-х-х-х, х-х-х-х, ха-ха-ха-ха-ха, хахахаха-ха-ха!
Сосед. Га-га-га, га-га-га, га-га-га-га-га-га…
Староста. Голубчики мои, да это… ха-ха-ха, ха-ха- ха-ха…
Сосед. Га-га-га-га-га-га-га-га!
Староста.…ха-ха-ха-ха, вот мошенник!
Сосед.… га-га-га-га-га-га-га-га!
Профессор. Господин староста!
Староста. Х-х-х-х-х-х-х-х-х-х!
Сосед. Га-га-га-га-га га-га-га!
Шефль. Хе-хе, хе-хе, хехехе!
Профессор. Господин староста, опомнитесь!
Староста. Да я х-х-х-х-х — да я ничего. Ха-ха-ха- ха-ха!
Сосед. Га-га-га, га-га-га, га-га-га! Перестань, староста! Я все животики надорвал!
Староста. Просто помереть со смеху, люди добрые!
Профессор. Господин староста, вы — лицо официальное.
Староста. Ну да, официальное. Да он-то — не вор.
Сосед. Га-га-га-га!
Староста. Ха-ха-ха-ха! Он у вас ничего не украдет.
Сосед. Ведь там барышня с ним.
Староста. Она уж за ним присмотрит.
Сосед. Га-га-га, га-га-га!
Староста. Х-х-х-х!..
Профессор. Потрудитесь удалить его из моего дома.
Староста. Да он сам уйдет.
Профессор. Я не за тем вас звал.
Староста. Ну, что ж, будь по-вашему…
Разбойник
Староста. Ха-ха-ха-ха, ха-ха-ха-ха, ха-ха-ха-ха…
Сосед. Га-га-га-га-га-га-га-га!
Шефль. Хе-хе, хе-хе, хе-хе-хе!
Староста. Молодой человек, уходите!
Разбойник. Не пойду.
Сосед. Ну и мастер же вы выпить, молодой человек!
Староста. Как спалось?
Разбойник. Хорошо.
Сосед. Ну и мастер же вы-выпить. Духовидец тот, шахтер-то, до сих пор все никак не очухается.
Староста. Ха-ха-ха-ха… А пристава… ха-ха-ха-ха… полива… поливают!
Кузнец. А, черт побери! И надо же такому случиться…
Профессор. Примите меры, господин староста. Прикажите ему!
Староста. Сейчас, сейчас. Молодой человек, отоприте!
Разбойник. Не отопру.
Староста. Я приказываю.
Разбойник. Именем закона?
Староста. Именем закона.
Разбойник. А я на закон плевать хотел.
Сосед. Что, староста? Получил? И поделом!
Кузнец
Учитель. Это преступник. Господин староста, надо послать за полицейскими.
Староста. Куда послать-то. Полицейские теперь ловят цыганов.
Учитель. Цыган, господин староста. Винительный падеж — цыган, крестьян.
Староста. Никаких крестьян. Полицию нужно.
Учитель. Вы бы вызвали пожарную команду, сосед.
Сосед. Да ведь никакого пожара нету.
Фанка. Я сбегаю за господином лесничим.
Шефль. Да он со вчерашнего дня как в воду канул. Вот оказия!
Первый мальчишка
Учитель. Нельзя бросаться камнями.
Второй мальчишка
Учитель. Нельзя лазать через стену.
Шефль. Говорю вам, окружить надо.
Профессор. Пошлите за полицией, староста!
Староста. По-моему, не надо этого, господин профессор.
Профессор. Ну, так я сам пошлю. Фанка!
Фанка. Бегу.
Староста. Погодите, Фанка. Я улажу… Эй, молодой человек! Выйдите-ка на минутку!
Разбойник
Староста. Послушайте: будьте же благоразумны. Вот господин профессор хочет посылать за полицией.
Разбойник. Пусть посылает!
Староста. Лучше пойдем с нами. Потом опять вернетесь.
Профессор. Никогда!
Староста. Пардонь, сударь, я по-хорошему. Ну куда это годится, молодой человек: ведь вы в чужом доме! Пошутили, и будет. Господин профессор справедливо требуют. Пойдем к нам, пообедаем, а потом — в лес, за зайцами. Барышня от вас не уйдет. Ну, пошли, что ли?
Сосед. Прекрасно сказано.
Разбойник. Не пойду. Да обещай вы мне, староста, бог знает что на свете, дурак я был бы, если б ушел. Будь что будет; лучше жизнь отдам, а не уйду отсюда. Серьезно. Счастье — не шутка, староста, и я не дурак. Продлись оно только неделю, и то за него все отдашь. Так что оставьте меня в покое.
Кузнец. Черт побери, прекрасно сказано!
Староста. Господин профессор, не стал бы я по такому случаю полицию вызывать.
Профессор
Разбойник. Пожалуйста. Я подам через ограду.
Фанка. Значит, мне идти за полицией?
Учитель. Я придумал! Когда он подаст это лекарство… как его?.. Ну, ди-ги-талис этот самый… я схвачу его за руку и перетащу через ограду.
Профессор. Ах, да, да! Сделайте это!
Учитель. Сделаю. Схвачу — и он попался. Как дерну за руку, сразу вниз слетит! А вы тут, кузнец, сразу на него.
Кузнец. Ну, уж нет. Это мне не по вкусу.
Сосед. Мне тоже. Это подвох.
Фанка. Га-га-га, а я согласна.
Шефль. Я, пожалуй, тоже.
Учитель. Очень хорошо. Держитесь поближе ко мне. И как только он — вниз, вы сейчас на него! А теперь — тихо. Приготовьтесь!
Шефль. Идет уж!
Профессорша
Разбойник
Господин учитель!
Сосед
Разбойник
Учитель. Да, да… позвольте…
Кузнец
Учитель
Профессор. Вы — баба! Как вам не стыдно!
Разбойник. Ах, вы тоже — против меня? Хотели стащить меня за руку?
Учитель. Вы думаете, я вас боюсь, негодяй? Сдавайтесь!
Разбойник
Учитель. Не пойду… Но, но… Не балуй ружьем, безобразник!
Разбойник
Учитель
Разбойник
Староста
Разбойник. Я думал, вы мне друг.
Учитель
Староста. Вы хотите, чтобы его застрелили?
Учитель. Да ведь это преступник!
Профессор. Пошлите за полицией! Это — ваша обязанность, господин староста!
Сосед. Староста, не посылай. Добра не будет!
Староста. Я…
Профессор. Фанка!
Шефль. Подумайте хорошенько, многоуважаемый!
Профессор. Ступайте за полицейскими, Фанка. От моего имени.
Фанка. Ха-ха!
Сосед. Пойдем, староста. Ну их.
Староста. Этого не надо было делать, сударь. Не надо.
Профессор. Я вас не спрашиваю, сударь!
Сосед. Ну его, староста. Пойдем. Пускай делает, что хочет.
Шефль. Да, этого не надо было делать.
Профессорша. Не нужно было тебе этого делать.
Учитель. Правильно сделали, отлично!
Профессор. Я ни в чьих советах не нуждаюсь.
Шефль. Был, доложу я вам, лет пятьдесят тому назад браконьер один. Я тогда еще мальчишкой был. Без промаха стрелял, ровно какой заколдованный. Дичина словно сама на него бежала. Так этот вот на того удальца до чего похож!..
Староста. Молодой человек, молодой человек! Образумьтесь. Ведь полиция придет.
Разбойник. Пускай приходят!
Сосед. Пойдем с нами, молодой человек. Пускай они свою барышню под спуд прячут.
Разбойник
Шефль. Пойдем отсюда, молодой господин. Как бы с вами чего не случилось!
Кузнец. Идем с нами, право. И ежели они к нам подступятся, я им, черт побери…
Профессорша. Вы на самом деле остаетесь? Во что бы то ни стало?
Разбойник. Остаюсь. Что дальше?
Мы не грустим, Мими.
Мими
Что такое, Мими! Что вы хотите?
Мими
Профессорша. Мими!
Профессор. Дочь!
Шефль. Вот какая оказия!
Разбойник
Профессор
Учитель
Староста. Господин профессор, я бы отправил полицию обратно…
Профессор. Желаю вам всего доброго.
Сосед. Пойдем, староста. Оставь его.
Староста. Идем.
Кузнец
Шефль
Профессор. Друг мой, что делать? Как быть?
Профессорша. Делай, что хочешь.
Профессор. Что с ней?
Профессорша. Не знаю.
Профессор. Двадцать лет берегли ее как зеницу ока. Каждый камешек с дороги убирали, веточки над ней раздвигали, чтоб она о тень не споткнулась. Ну скажи, оставляли мы ее до сих пор хоть раз одну?
Профессорша. Нет.
Профессор. И зачем только мы вчера уехали из дома! О, я ехал с тяжелым сердцем! И как только у тебя в пути появилось скверное предчувствие, я сейчас же сделал по-твоему, и мы вернулись с полдороги…
Профессорша. «По-моему»! Ты же сам захотел.
Профессор. Ну да… Мы с тобой, друг мой, должны бояться судьбы. Должны понимать ее указания. Вон что наделала нам старшая-то!
Профессорша. Лола?
Профессор. Не произноси при мне ее имени! Я знать ее не хочу!
Профессорша
Профессор. Молчи! Не напоминай! Нет, нет, сохрани боже! То, что она сделала, не должно повториться!
Профессорша
Послушай.
Профессор. Что?
Профессорша. Разве это не судьба? Когда Лола бежала из дома через окно, ты велел всюду сделать решетки и замки. Говорил, что превратишь наш дом в крепость. Никакая решетка не казалась тебе достаточно надежной…
Профессор. Так что же?
Профессорша. Да как ты не видишь? Ведь именно из-за этого мы и потеряли Мими. Из-за того, что наш дом стал крепостью. Из-за твоих решеток.
Профессор. Из-за моих решеток! Что же мне, по-твоему, надо было распахнуть перед дочками настежь двери и окна? Чтоб и Мими могла убежать в окно, только кто пальцем поманит? Ох, это у наших девчонок в крови!
Профессорша. От кого?
Профессор. От кого, от кого… Конечно, не от меня!
Профессорша. Да уж, не от тебя!
Профессор. Как это?.. Ты на что намекаешь?
Профессорша. Ни на что… Конечно, не от тебя.
Профессор. Но, мамочка, и не от тебя же? Ты ведь не это хочешь сказать?
Профессорша. Не знаю. Но только не от тебя.
Профессор. И не от тебя. Сохрани бог, нет, нет, не от тебя!
Профессорша. Тебе видней.
Профессор. Это не от нас идет. Сколько лет мы с тобой друг друга ждали?
Профессорша. Восемь.
Профессор. Вот видишь: восемь лет… Всю молодость… И нам не приходило в голову убегать; ни на мгновение даже во сне не приснилось, что можно… больше не ждать…
Профессорша. Тебе… может быть… не приходило.
Профессор. Ни разу. Но ведь и тебе тоже? Скажи.
Профессорша. Мне?
Профессор. Ну конечно, нет. Восемь лет ты ждала, тихо, пристойно, терпеливо…
Профессорша. Терпеливо? Нет! Прошу тебя, но говори об этом.
Профессор. О чем?
Профессорша. Об этих восьми годах.
Профессор. Ради бога, друг мой! Я тебя не понимаю! Разве мы тогда неправильно поступили? Разве лучше было бежать? Скажи. Ты думала тогда о побеге? Ожидала, что я тебя увезу?
Профессорша. Что я думала? Я тогда ничего не понимала!
Профессор. Ах, не понимала! Не понимала! Но скажи, могли ли мы поступить иначе?
Профессорша. Тебе видней.
Профессор. Нет. Скажи: могли или нет? Ты такая умная, мамочка; я всегда считал тебя такой благоразумной. Скажи, ты поступила бы теперь иначе? Не стала бы ждать? Бежала бы? Да или нет? Скажи!
Профессорша
Профессор. Ах… вот этого не ожидал! Этого не ожидал! Не знал я тебя!
Профессорша. Ну, да. Послушай… может быть, это и есть любовь?
Профессор. Что — любовь?
Профессорша. То, что у Мими… Что он делает, и все это. Это и есть любовь?
Профессор. Почему ты спрашиваешь?
Профессорша. Просто так. Я ведь этого не знала.
Профессор. Чего… чего не знала?
Профессорша. Того, что у Мими. Будет Мими жалеть о своей молодости?
Профессор. А ты жалеешь?
Профессорша. Мы, кажется, вовсе и не были молоды.
Профессор. Да, не были. У меня для этого времени не хватало. Приходилось работать!
Профессорша. Я знаю. Но ты мог сделать… хоть что-нибудь. И я, может быть, узнала бы…
Профессор. Что?
Профессорша. Как Мими… А может, и больше. Что я сделала бы, если б ты проявил ко мне… больше любви!
Профессор. Если б я проявил к тебе!.. Друг мой, но разве это не была любовь — что я работал ради тебя… до изнеможения… недосыпал… жизни не видел…
Профессорша. Работал, я знаю. Но ждать было… трудней, чем работать.
Профессор. А ты ждала восемь лет! Разве это не была любовь?
Профессорша. Любовь? Не знаю. Любовь была скорей, когда я вдруг почувствовала, что не могу больше ждать… когда мне вдруг… захотелось бежать с тобой, махнув рукой на все — на стыд… на все на свете… Ты об этом и не знал, я тебе об этом ничего не сказала, потому что… потому что ты меня все равно бы отговорил… И это прошло… совсем прошло.
Профессор. Ты хотела со мной бежать?
Профессорша. Только раз. Но это было… гораздо важней тех восьми лет и… всех остальных.
Профессор. Всей нашей супружеской жизни?
Профессорша. Не знаю. Может быть.
Профессор. Мой друг, ты серьезно?
Профессорша. Когда открываешь рот… впервые за тридцать лет, надо думать, что это серьезно.
Профессор. Вот как! Вот оно что! Понял, старик, какого ты маху дал? Во всем себе отказывал, покоя не знал, здоровья не жалел — все это не любовь! Так что же такое — любовь?.. Ты не любил! И тебя — никогда не любили!
Профессорша. Прошу тебя…
Профессор. Нет, нет, молчи! Я был счастлив; думал… верил… что… что прожил жизнь, посвященную любви… и окруженную любовью. Был счастлив… а теперь… это счастье… возвращаю тебе!
Профессорша. Господи, что ты говоришь!
Профессор. Возвращаю! Возвращаю! Я — старый дурак! Этот окаянный вертопрах появился вовремя и дал мне хороший урок!
Профессорша. Да… да… ты велишь… застрелить его!
Профессор. Так будет!
Профессорша. Но это кровь… пятно, которое ляжет на Мими.
Профессор. Отомщу! Молодость надо сломить.
Профессорша. Что делать? Ты вызвал полицию…
Профессор. А если он окажет им сопротивление, — тогда что?
Профессорша. Тогда… я бы хотела быть… там.
Профессор. Где? С ним?
Профессорша. С Мими… чтоб она не пала духом… Чтобы помочь ей.
Профессор
Фанка. Господи Иисусе, прямо дух захватило!
Профессор. Что такое?
Фанка. Сударь, полицейских нету!
Профессор. Не кричите так!
Фанка. Тут, значит, цыгане, и они, значит, их ловят. Только к вечеру вернутся. А есть, сударь, солдаты, в отпуск уволенные. Так я им сказала, — они, сударь, идут с ружьями, со всем, как полагается. Да еще отставные, да лесники… Господи Иисусе, прямо дух захватило!
Профессор. Зачем солдаты?
Фанка. Да на разбойника. Его добывать.
Профессор. Солдаты. Зачем солдаты?.. Погодите, Фанка, сядьте где-нибудь. Оставьте нас.
Фанка. Пить хочется, мочи нет.
Профессор. Итак, один, один. Ах, почему от одиночества не умирают! Боже мой, чем я провинился, что ты послал мне эту муку? Один, один! Ах, как я стар!
Фанка. Берегитесь!.. Он выходит!..
Профессор. Что… что вам надо?
Профессорша. Пустите меня, пустите меня к Мими!
Разбойник. Сударыня, Мими просит вас пройти к ней.
Профессорша. Вы позволите?
Разбойник. Да. Она хочет с вами проститься.
Профессорша. Почему проститься? С какой стати? Что это значит?
Разбойник. Прежде чем придут полицейские.
Профессорша. Я не хочу прощаться. Я останусь с ней.
Разбойник. Ах, так? Ну, это нет!
Профессорша. Нет, сударь, не уходите!
Профессор. Не унижайся перед ним!
Профессорша. Не слушайте его, сударь. Мой сын, вы не злой. Вы не откажете…
Разбойник. Встаньте, сударыня, а то я уйду.
Профессорша
Разбойник. На пять минут. Но вы не должны настраивать ее против меня.
Профессорша. Клянусь.
Разбойник. Не должны бранить ее. Лишать ее мужества. Обещаете?
Профессорша. Обещаю. Ведь вы будете присутствовать.
Разбойник. Нет, не буду.
Профессорша. Спасибо.
Разбойник
Профессорша. Клянусь.
Разбойник
Профессорша
Разбойник
Профессор. Мне надо с вами поговорить.
Разбойник
Профессор. А со мной Мими не хотела… проститься?
Разбойник. Нет.
Профессор. О-о… Что она делает?
Разбойник. Плачет.
Профессор. А-а!.. Почему же она плачет? Что вы ей сделали?
Разбойник. Не из-за меня.
Профессор. Я ненавижу вас! За всю свою жизнь я не испытал столько любви, сколько испытываю к вам ненависти!
Разбойник. Что вы хотели мне сказать?
Профессор. Что ненавижу вас! За то, что вы буйный, жадный, бесцеремонный! За то, что вы жестокий, за то, что вы дерзкий!
Разбойник. Я знаю.
Профессор. За то, что вы молодой! За то, что вы сумасшедший! За то, что вам везет!
Разбойник. За что еще?
Профессор. За то, что все на вашей стороне!
Разбойник. Это неправда.
Фанка. Неправда!
Профессор. Все на вашей стороне! Все, кого я любил! Мой ребенок, моя жена, мой родной дом. Вы отняли у меня все, ничего не оставили. Любить мне больше некого, но вас я ненавижу!
Разбойник. У вас есть полиция.
Профессор. Я вас ненавижу! Все глаза устремлены на вас: глядите, вот герой! На что отважился — ради любви! Это сумасбродство, эти проделки, эта дерзость, все это — любовь! Великая, славная, достохвальная любовь! Любовь до гроба! Любовь, преображающая людей в героев и богов!
Разбойник. Не говорите о любви!
Профессор. Да, лучше о другом: о любви не достохвальной, которая делает людей не героями, а бабами; о любви, которая учит человека боязни, трепету, тревоге. Ах, до какой слабости, до какого ничтожества дошел я в своей любви! Она меня опошлила, сделала трусом: я потерял себя, забыл о себе! Я дурак! Старый дурак! Думал, что любить — значит служить, жертвовать собой! Терпеть лишения, копить, изнурять себя работой! Дурак! А что получил? Я вас ненавижу!
Разбойник. Вам что-нибудь нужно?
Профессор. Ничего! Да, я — не герой! У меня тоже было честолюбие, я хотел… я мог чем-то стать. Но зачеркнул сам себя ради хлеба насущного. А теперь я — ничтожный одураченный любовью, противный, старый, седой нищий — из-за любви. Я — не герой!
Разбойник. Зачем вы мне это говорите?
Профессор. Потому что ненавижу вас! Вы — герой, а я — одинок! Где все? Почему оставили меня? Из-за того, что я недостаточно дерзок, чтобы стать… героем? Не настолько эгоист, не настолько жесток, не настолько вздорен, чтоб стать… героем. Что такое любовь?
Голоса за сценой. Говорю, не ходи сюда, милая, не ходи.
Фанка. Кто-то идет.
Шефль (выходит, пятясь и размахивая руками). Ведь тут стрелять будут. Господи, не ходи ты сюда с ребенком!
Профессор. Кто это?
Шефль. Прошу прощения, господин профессор. Я только взглянуть хотел, пришли полицейские или нет, а тут как раз эта женщина. Не ходи сюда, говорю. А она и ухом не ведет.
Профессор. Уведите ее.
Шефль. Пойдем, голубушка, пойдем скорей отсюда. Здесь сейчас война будет.
Закутанная женщина. Куда мне идти?
Шефль. Здесь нельзя!
Разбойник. Оставьте ее, Шефль, она больна.
Фанка. Может, бродяжка какая.
Закутанная женщина
Профессор. Любовь! Пускай мне не говорят о любви. Если труд и терпение, заботы, самый отказ от молодости — не любовь, молчите о любви. Я не хочу о ней слышать! Не выношу ее!
Закутанная женщина
Шефль. Она маленько не в себе, дело ясное.
Фанка
Закутанная женщина. Не надо, не надо, не бери. У него отца нету.
Фанка
Профессор. Кто вы такая?
Закутанная женщина. Никто. Прежде была кем-то, а теперь никто.
Профессор. Сумасшедшая.
Закутанная женщина. Нет. Прежде была сумасшедшая, была молодая, пела весь день, любила, любила, сердце звало меня вон из дома… Все прекрасно, когда ты молода, все тебе улыбается; каждая тропинка манит, да вот беда: куда приведет!
Разбойник. Кто вы?
Закутанная женщина. Не спрашивай у орла, что такое жизнь. Спроси об этом у раненой голубки. Не спрашивай себя, что такое любовь, — спроси об этом ту, которую бросил возлюбленный.
Профессор. Она права! Права!
Закутанная женщина. Спроси погибшую девушку, спроси мать с незаконным ребенком на руках, спроси встречную нищенку: она тебе скажет, что кому-то нравилась, и это была любовь.
Профессор. Да, да. Вы слышите?
Закутанная женщина. Любовь это то, что тебя покинуло, любовь — то, что прошло, любовь никогда не возвращается. Нарви цветов, сядь на берегу и не плачь, а кидай их в черный поток: пусть каждый видит, что такое любовь; пусть каждая вскрикнет: горе, горе мне! Может, он меня уже бросил! Ах, девушка, он бросил тебя в то самое мгновение, как первый раз завел речь о любви. Несчастная Мими!
Профессор. Что такое?
Закутанная женщина. Папа меня даже не узнает. Как поседел, как постарел! И как же я изменилась, если он стал такой?
Фанка
Профессор. Лола, несчастная, откуда ты взялась?
Лола. Пришла хоть издали на вас посмотреть, а по дороге мне сказали, что Мими…
Шефль. Ей-богу, барышня, не узнал.
Фанка. Мне вас жалко, барышня!
Профессор. Несчастное дитя, покажись мне! О, боже!
Лола. Я пришла для того, чтобы показаться ей и сказать: «Погляди, погляди, погляди, Мими, что это такое!»
Профессор. Как ты исхудала! На тебя страшно смотреть!
Лола. Сестрица Мими, я хочу тебя позабавить: сяду около тебя с ребенком на коленях. Гоп-гоп-гоп, гоп-гоп-гоп… Отдай мне ребенка!
Фанка. Погодите, барышня, я люблю детей нянчить. Гоп-гоп-гоп, гоп-гоп-гоп.
Профессор. Покажи. Это твой ребенок? Куда же я его дену? И тебя куда, бедная Лола? Посмотри, это уже не наш дом! Его отнял у нас вот этот, видишь?
Лола. Да, это не наш дом: у нашего не было решеток; там окна были настежь. И мы в детстве играли, то влезем в окно, то вылезем из окна наружу… из окна наружу… Мими, не вылезай из окна наружу.
Фанка. Господи Иисусе!
Профессор
Лола. Дай мне посмотреть на маму. Наверно, мама не постарела так, как ты. Мама — такая молодая.
Профессор. Мама — не с нами, Лола, и он тебя к ней не пустит.
Лола. Ты говоришь о том, кто обманул Мими?
Профессор. Смотрите, вы, герой: вот она — любовь! Проклятье тому, кто сделал с ней это.
Фанка. Барышня, барышня, войдите в дом!
Лола. Дай мне моего ребенка: без него — я ничто. Я — только пушинка, сухой листок, несущий семя по ветру.
Профессор. Опавший листок, куда же я тебя дену?
Разбойник. Сюда!
Лола
Профессор
Лола
Шефль
Фанка
Шефль. То-то она все казалась мне будто знакомой…
Фанка
Разбойник. Не запирайте!
Фанка
Разбойник. Откройте! Мими, открой!
Шефль. Экая жалость! Теперь конец…
Разбойник. Конец? Ну, нет.
Шефль
Разбойник
Шефль. Ишь, разбойник!
Голос Разбойника. Откройте, черт побери!
Шефль. Ей-ей, я бы не стал открывать!
Фанка. Га-га, га-га, га-га-га! Вот он ключ! Видишь? Видишь? Га-га-га, не пущу!
Голос Разбойника. Дайте сюда ключ, Фанка!
Профессор
Фанка. Га-га-га, га-га, никому не дам! Пустите!
Профессор
Голос Разбойника. Нет, не кончено. Мими, ты слышишь?
Фанка
Профессор. Не стреляйте! Положите это!
Фанка. А-а-а-а! Ну погоди!
Голос Разбойника. Мне ничего не сделалось, Мими! Я иду за тобой!
Фанка. Забудь про эту дверь.
Шефль. Ей-ей, вот так женщина! От таких подальше!.. Эй, молодой человек! Молодой человек, говорю!
Фанка
Шефль. Да только-только был тут.
Фанка. Господи, что там делается.
Голос из дома. Фанка, пойдите скорей сюда!
Фанка. Некогда. Ага, он там!.. Брось эту мотыгу! Слышишь? Ну погоди!
Шефль. Попала?
Фанка. Не знаю. Вроде того. Эй, бродяга, вор, грабитель, брось мотыгу! Господи Иисусе, дверь выламывает. Перестань!
Голос Разбойника. И выломаю! Я иду за тобой, Мими!
Шефль. Скорей, Фанка, скорей!
Фанка. Вот тебе!
Шефль. Убит?
Фанка. Где там!
Шефль. Молодой человек, берегитесь!
Фанка. Га-га, га-га, мотыга треснула! Треснула, треснула твоя мотыга!
Профессор
Фанка. Бегу.
Профессор. Уходите, сумасшедший! Вы хотите убить больную женщину?
Голос Разбойника. Мими, я вернусь!
Лола
Профессор. Вернетесь! Молодость не возвращается; никто не возвращается таким, как был! И вы, если вернетесь, то уже таким, как я! Пойдем, дочка.
Шефль. Ей-ей, теперь уж конец!
Голос Капрала. Стой! Ложись!
Шефль. Господи, солдаты! Молодой человек, берегись! Солдаты идут!
Капрал
Солдат Франта
Капрал
Шефль. Ей-ей, солдатик, не надо бы этого.
Капрал. Почему?
Шефль. А его уж там нету. Он в саду, за той стеной.
Капрал. А в доме кто?
Шефль. Да остальные; а он, значит, их в осаду взял.
Франта. Вот потеха.
Капрал. Ага, так нам надо сад брать.
Шефль. Скорей, а то убежит!
Капрал. Саперы, за мной! Франта, взрывчатка у тебя?
Франта. Так точно. Вот чертовщина-то!
Солдаты
Шефль
Капрал. Стену снимаем.
Шефль. Как это — снимаем?
Капрал. Да взрывать будем. Слышишь, Франта?
Франта. Так точно. Вот пойдет чертовщина!
Капрал. Все — как на войне.
Франта. Так точно. И глубокая!
Капрал. Чем меньше дыра, тем действие сильней. Слышишь, Франта?
Франта. Так точно.
Капрал. Теперь, Франта, всунь туда вот это.
Шефль. А это что?
Капрал. Патрон.
Шефль. Какой?
Капрал. Взрывной.
Шефль
Капрал. Стену на воздух поднять. Как на войне.
Шефль. Господи Иисусе, этого не надо. Вдруг беда будет!
Капрал. Франта, спички!
Шефль. Того гляди, весь дом рухнет!
Капрал. Франта, зажигай… Ты, дядя, отойди: сейчас стена взлетит.
Франта. Вот чертовщина!
Разбойник
Шефль. Это он.
Капрал
Разбойник. Что-о?
Фанка
Разбойник
Фанка (
Разбойник. Не забывай меня! Прощай, мой цветочек!
Фанка. Га-а-а, мошенник! Держи! Убежит!
Капрал. Я за ним. Нагнись, Франта!
Франта
Шефль. Постойте, я тоже.
Капрал
Франта. Вот потеха! Бегом, ребятишки!
Солдаты
Шефль
Вооруженные штатские, отставные солдаты, лесники, мальчишки
Да бросьте вы его! Помогите мне! Принесите кто-нибудь стул… Спасите! Спасите!
Франта. Вот была чертовщина!
Шефль. Сбежал, разбойник! Будто сквозь землю провалился! Прошу вас, солдатик, помогите мне слезть!
Франта
Фанка. Господа солдаты, солдатики, вы здесь на ночь останьтесь… караулить.
Капрал. Что ж, можно. Слышишь, Франта?
Франта. Так точно. Вот будет чертовщина.
Фанка. Завтра нам, видно, переезжать…
Шефль. Я тоже буду сторожить!
Капрал. Сдается мне, где-то я его уже видел!
Фанка. Понимаете, капрал, — мне тоже так кажется.
Франта. Так точно; и мне.
Капрал. Постой, Франта: припоминаю! Ну да! Мальчишкой я видел циркача — тоже так вот чудесил. Прямо глаз не оторвешь! Этот шибко на него смахивает.
Франта. Нет, тут не циркач — подымай выше. Я малышом одного молодого князя иностранного на охоте видел. Так этот — ни дать ни взять тот самый князь.
Капрал. Ну, понес! При чем тут князь? Одно слово: комедиант.
Франта. Какой комедиант? Говорю, князь!
Фанка. Никакой не князь. Улан. Я молодой еще девчонкой была, вели солдаты улана в цепях: видно, чего страшного наделал. Мы, девки да парни, на него ровно на дикого зверя глаза вылупили! А он вдруг посмотрел на меня, да и говорит: «Дай мне водицы». Встрепенулась я, жбан ему с водой подаю. Он пьет тихонько, а смотрит так, будто у него душа с телом расстается. Потом сказал: «Прощай, цветочек!» Ну прямо вот как этот мне давеча. И глаза у того улана такие же были: красивые глаза, бедовые. До смерти не забуду.
Капрал. Видно, вы, Фанка, в этого самого улана влюбились.
Фанка. Понимаете, капрал, я зубы заговаривать не стану. Стара для этого. Прямо скажу: больно он мне понравился; ну а царя-то в голове еще не было…
Капрал. Так как же вы хотели этого разбойника застрелить?
Фанка. Сама не знаю. Видно, потому что не молодая уж и стало мне жалко…
Капрал. Чего?
Фанка. Своей потерянной молодости.
Профессорша. Идем скорей, как бы не опоздать.
Профессор. Еще час до отхода.
Фанка
Профессор. Нет, нет, не оставляйте Мими одну.
Профессорша. Следите за ней, Фани!
Фанка. Будьте покойны.
Профессор. Да, не спускайте глаз с этого ребенка, не отходите от нее ни на миг…
Мими
Профессор. До свиданья, Мими, веди себя хорошо. Ходи только с Фанкой гулять и…
Мими. Да, папочка.
Профессорша. Иди еще бай-бай, Мими. Жди нас завтра вечером. И слушайся Фанку.
Мими. Да, мамочка.
Фанка. Не беспокойтесь. Я буду следить. Ступайте уж!
Профессор. Ну, до свиданья, дочка! Будь осторожна!
Профессорша. До свиданья, Мими!
Профессор
Мими. Счастливого пути.
Фанка. Все никак не расстанутся!
Мими. У меня голова заболела!
Сосед
Разбойник
Мими
Фанка
Мими. Я никуда не иду.
Фанка. Кто? Убитый этот? А полотенца он прислал?
Мими. Неужели он умрет, Фанка?
Фанка. Да уж коли голову прошибли, кончено.
Мими. Замолчите, Фани!
Фанка. Да что вы волнуетесь? Какое вам до него дело? Кто он, Мими?
Мими. Не знаю.
Фанка. Значит, выбросили его из головы, да?
Мими. Фани, Фани, он не должен умереть!
Фанка. Ну да, станет такой спрашивать, что он должен, чего не должен.
Мими. Если он умрет, Фани, я не знаю… я с ума сойду!
Фанка
Мими. Нет, нет, Фани. Видит бог, я думаю только о том несчастье, которое здесь произошло. Ах, значит, ему очень плохо, раз он не дает знать!
Фанка. Иди лучше спать. Уж поздно.
Мими. Сейчас, Фани. Я нынче не засну.
Фанка. А я еще как… Тогда запри за собой ворота.
Мими
Сосед, сосед! Сударь!
Сосед. А, барышня! Добрый вечер.
Мими. Скажите, пожалуйста, что с ним?
Сосед. С этим подстреленным-то? Спасибо.
Мими. Как он?
Сосед. Да у него доктор.
Мими. Господи боже! Режет его?
Сосед. Какое! Без взятки остается.
Мими. Но выживет он?
Сосед. Доктор-то наш? Он выдержит.
Мими. Нет, я… о том…
Сосед. А о том и разговору нет, барышня.
Мими. Благодарю вас. Вы очень добры.
Сосед. Не на чем. Вот хочу на дерябню сходить.
Мими. На какую дерябню?
Сосед. Да не на дерябню, — на деревню. Покойной ночи, барышня!
Мими
Мими
Ночь
Появляется Разбойник
Ночь
Гарри Домин — главный директор компании «Россумские универсальные роботы».
Инженер Фабри — генеральный технический директор РУРа.
Доктор Галль — начальник отдела физиологических исследований РУРа.
Доктор Галлемайер — руководитель Института психологии и воспитания роботов.
Консул Бусман — генеральный коммерческий директор РУРа.
Архитектор Алквист — руководитель строительства РУРа.
Елена Глори.
Нана — ее нянька.
Марий — робот.
Сулла — девушка-робот.
Радий, Дамон — poботы.
1-й робот.
2-й робот.
3-й робот.
4-й робот.
Робот Прим.
Девушка-робот Елена.
Слуга-робот и многочисленные роботы.
Домин в прологе — человек лет тридцати восьми, высокий, бритый.
Фабри — тоже бритый, светловолосый, с серьезным выражением и тонкими чертами лица.
Доктор Галль — щуплый, живой, смуглый, с черными усами.
Галлеймайер — огромный, шумный, с рыжими английскими усиками и щеткой рыжих волос на голове.
Бусман — толстый, плешивый, близорукий еврей.
Алквист — старше остальных, одет небрежно, у него длинные с проседью волосы и борода.
Елена очень элегантна.
В самой пьесе все — на десять лет старше. Роботы в прологе одеты, как люди. У них — отрывистые движения и речь, лица без выражения, неподвижный взгляд. В пьесе — на них полотняные блузы, подпоясанные ремнем, на груди — латунные бляхи с номерами.
После пролога и второго действия — антракт.
Домин
Сулла. Да.
Домин. Еще одно письмо. Фридрихсверке, Гамбург. Дата. Подтверждаем получение вашего заказа на пятнадцать тысяч роботов…
Алло! Да, главная контора. Да… Конечно. Да, да, как всегда. Конечно, отправьте им каблограмму. Ладно.
Сулла. Подтверждаем получение вашего заказа на пятнадцать тысяч роботов.
Домин
Марий
Домин. Кто именно?
Марий. Не знаю.
Домин
Марий
Входит Елена Глори, Марий
Домин
Елена. Господин главный директор Домин?
Домин. К вашим услугам.
Елена. Я пришла к вам…
Домин.…с запиской от президента Глори. Этого достаточно.
Елена. Президент Глори — мой отец. Я Елена Глори.
Домин. Мисс Глори, мы чрезвычайно польщены тем, что… что…
Елена.…что не можем указать вам на дверь.
Домин. Что нам выпала честь приветствовать дочь великого президента. Прошу вас, садитесь. Сулла, вы можете идти.
Сулла
Елена. Я приехала…
Домин.…посмотреть наш комбинат по производству людей. Как и все наши гости. Пожалуйста, пожалуйста.
Елена. Я думала, что осматривать фабрики…
Домин.…запрещается, конечно. Но — все приезжают сюда с чьей-нибудь визитной карточкой, мисс Глори.
Елена. И вы всем показываете?
Домин. Лишь немногое. Производство искусственных людей — наш секрет, мисс.
Елена. Если б вы знали, как это меня…
Домин.…необычайно интересует. Старая Европа только об этом и говорит.
Елена. Почему вы не даете мне договорить?
Домин. Прошу прощения. Но разве вы хотели сказать что-нибудь другое?
Елена. Я только хотела спросить…
Домин.…не покажу ли я вам, в виде исключения, наши фабрики? Конечно, мисс Глори.
Елена. Откуда вы знаете, что я собиралась спросить именно об этом?
Домин. Все спрашивают одно и то же.
Елена. Благодарю.
Домин. Если вы обязуетесь никому не рассказывать даже о мелочах…
Елена
Домин. Спасибо. Не хотите ли поднять вуаль?
Елена. Ах да, конечно, вы хотите видеть… Извините…
Домин. Да?
Елена. Не отпустите ли вы мою руку?
Домин
Елена
Домин
Елена. Вы мне не доверяете?
Домин. Необычайно, мисс Еле… pardon, мисс Глори. Нет, правда, — я необычайно рад… Как прошло ваше путешествие по морю?
Елена. Хорошо. Но почему…
Домин. Потому что… я хочу сказать… вы еще очень молоды.
Елена. Мы сейчас пойдем на фабрики?
Домин. Да. Наверно, двадцать два, не больше?
Елена. Двадцать два чего?
Домин. Года.
Елена. Двадцать один. Зачем это вам нужно знать?
Домин. Потому что… так как…
Елена. Это будет зависеть от того, что вы мне покажете из вашего производства.
Домин. Опять производство! Нет, конечно, мисс Глори, вы все увидите. Прошу вас, присядьте. Вас интересует история изобретения?
Елена. Да, очень.
Домин. Так вот.
Елена. Вы что — вытвердили это наизусть?
Домин. Да. Физиология — не мое ремесло, мисс Глори. Продолжать?
Елена. Что ж, продолжайте.
Домин
Елена. А дальше?
Домин. Дальше? Теперь нужно было заставить эту материю жить, ускорить ее развитие, создать всякие органы, кости, нервы и что там еще, изобрести еще какие-то вещества, катализаторы, энзимы, гормоны и так далее. Словом, вы понимаете?
Елена. Н-н-не знаю. Кажется, очень мало.
Домин. А я так и вовсе ничего. Но он, знаете ли, с помощью своих микстурок мог делать, что хотел. Мог, например, соорудить медузу с мозгом Сократа или червяка длиной в пятьдесят метров. Но так как в нем не было ни капли юмора, он забрал себе в голову создать нормальное позвоночное или даже человека. И взялся за это.
Елена. За что?
Домин. За копирование природы. Сначала он попробовал сделать искусственную собаку. На это ушло несколько лет, и получилось существо вроде недоразвитого теленка, которое сдохло через несколько дней. Я покажу вам его останки в музее. И уж после этого старый Россум приступил к созданию человека.
Елена. И об этом я не должна никому говорить?
Домин. Никому на свете.
Елена. Как жаль, что это уже попало во все хрестоматии.
Домин. Конечно, жаль.
Елена. Но ведь и вы делаете людей?!
Домин. Приблизительно, мисс Елена. А старый Россум понимал это буквально. Видите ли, он мечтал как-то там… развенчать бога. Он был ужасный материалист и затеял все исключительно ради этого. Ему нужно было только найти доказательство тому, что никакого господа бога не требуется. Вот он и задумал создать человека точь-в-точь такого, как мы. Вы немного знакомы с анатомией?
Елена. Очень… очень мало.
Домин. Я тоже. Представьте, он вбил себе в голову устроить все, до последней железы, как в человеческом теле. Слепую кишку, миндалины, пупок — словом, вещи совершенно излишние. И даже… гм… даже половые железы.
Елена. Но ведь они… ведь они…
Домин.…не лишние, я знаю. Но если создавать людей искусственно, о, тогда уж… совсем не нужно… гм…
Елена. Понимаю.
Домин. Я покажу вам в музее то чучело, что старик состряпал за десять лет. Оно должно было изображать мужчину и жило целых три дня. У старого Россума не было ни капли вкуса. Все, что он сооружал, производило страшное впечатление. Зато внутри имелось все, как у человека. Нет, правда, в высшей степени тщательная работа. И тогда сюда приехал инженер Россум, племянник старого. Гениальная голова, мисс Глори. Едва он увидел, что творит старик, как сказал: «Глупо — делать человека целых десять лет. Если ты не станешь производить их быстрее природы, всю эту лавочку надо послать к черту». И сам принялся за анатомию.
Елена. В хрестоматиях об этом рассказывается иначе.
Домин
Елена. А молодой что?
Домин. Молодой Россум, мисс… это был новый век. Век производства после века исследования. Немножко разобравшись в анатомии человека, он сразу понял, что все это слишком сложно и хороший инженер сделал бы все проще. И он начал переделывать анатомию, стал испытывать — что надо упростить, а что и совсем выкинуть. Короче, мисс Глори… вам не скучно?
Елена. Нет, наоборот, все это стрррашно интересно.
Домин. Так вот, молодой Россум сказал себе: человек — это существо, которое, скажем, ощущает радость, играет на скрипке, любит погулять и вообще испытывает потребность совершать массу вещей, которые… которые, собственно говоря, излишни.
Елена. Ого!
Домин. Погодите. Которые совершенно излишни, если ему надо, допустим, ткать или производить счетные работы. Дизельный мотор не украшают резьбой и орнаментом, мисс Глори. А производство искусственных рабочих — то же самое, что производство дизельмоторов. Оно должно быть максимально простым, а продукт его — практически наилучшим. Как вы думаете, какой рабочий практически лучше?
Елена. Какой лучше? Наверно, тот, который… ну, который… Если он честный… и преданный…
Домин. Нет — тот, который дешевле. Тот, у которого минимум потребностей. Молодой Россум изобрел рабочего с минимальными потребностями. Ему надо было упростить его. Он выкинул все, что не служит непосредственно целям работы. Тем самым он выкинул человека и создал робота. Роботы — не люди, дорогая мисс Глори. Механически они совершеннее нас, они обладают невероятно сильным интеллектом, но у них нет души. О мисс Глори, продукт инженерной мысли технически гораздо совершеннее продукта природы!
Елена. Принято говорить — человек вышел из рук божьих.
Домин. Тем хуже. Бог не имел представления о современной технике. Но поверите ли? Покойный Россум-младший стал разыгрывать из себя господа бога!
Елена. То есть как, простите?
Домин. Начал делать сверхроботов. Рабочих гигантов. Попробовал было сооружать четырехметровых великанов — но вы не поверите, как быстро ломались эти мамонты.
Елена. Ломались?
Домин. Да. У них ни с того ни с сего вдруг отваливалась нога или еще что-нибудь. Видимо, наша планета маловата для исполинов. Теперь мы делаем роботов только натуральной величины и весьма приятного человеческого облика.
Елена. Я видела первых роботов у нас. Наш магистрат купил… Я хочу сказать, принял их на работу…
Домин. Купил, мисс. Роботы покупаются.
Елена.…взял на должность метельщиков. Я видела, как они подметают улицы. Они такие странные, молчаливые.
Домин. Вы видели мою секретаршу?
Елена. Не обратила внимания.
Домин
Елена. А потом они погибают?
Домин. Да — изнашиваются.
Сулла, покажитесь мисс Глори.
Елена
Сулла. Не знаю, мисс Глори. Садитесь, пожалуйста.
Елена
Сулла. Оттуда, с фабрики.
Елена. Ах, вы родились тут?
Сулла. Да, я тут сделана.
Елена
Домин
Елена. Простите меня…
Домин
Елена. О нет, нет!
Домин. Вам и в голову бы не пришло, что она из другой материи, чем мы. Взгляните, пожалуйста: у нее даже легкий пушок, характерный для блондинок. Только вот глаза немножко… Зато волосы! Повернитесь, Сулла!
Елена. Да перестаньте, наконец!
Домин. Поговорите с гостьей, Сулла. Это очень лестный для нас визит.
Сулла. Прошу вас, мисс, садитесь.
Елена. Да… ко… конечно.
Сулла. Не советую вам возвращаться на пароходе «Амелия», мисс Глори. Барометр резко падает, он дошел уже до семисот пяти. Подождите «Пенсильванию»; это отличный, очень мощный пароход.
Домин. Сколько?
Сулла. Двадцать узлов в час. Двенадцать тысяч тонн водоизмещения.
Домин
Елена. Вы знаете французский язык?
Сулла. Я знаю четыре языка. Пишу: «Dear sir!», «Monsieur!», «Geehrter Herr!», «Милостивый государь».
Елена
Сулла. Я робот.
Елена. Нет, нет, вы лжете! О Сулла, простите, я знаю — вас заставили, вы должны делать для них рекламу! Но вы ведь такая же девушка, как я? Скажите, да?
Домин. Сожалею, мисс Глори, но Сулла — робот.
Елена. Вы лжете!
Домин
Марии, отведите Суллу в прозекторскую. Пусть ее вскроют. Быстро!
Елена. Куда?
Домин. В прозекторскую. Когда ее разрежут, пойдете и посмотрите на нее.
Елена. Не пойду.
Домин. Простите, но вы сказали что-то насчет лжи.
Елена. Вы хотите, чтобы ее убили?
Домин. Машину нельзя убить.
Елена
Сулла. Я робот.
Елена. Все равно. Роботы такие же люди, как мы. И вы, Сулла, дали бы себя разрезать?
Сулла. Да.
Елена. О, вы не боитесь смерти?!
Сулла. Не знаю, мисс Глори.
Елена. Но вы знаете, что с вами тогда произойдет?
Сулла. Да, я перестану двигаться.
Елена. Это ужжасно!
Домин. Марий, скажите гостье, кто вы такой.
Марий. Робот Марий.
Домин. Вы отвели бы Суллу в прозекторскую?
Марий. Да.
Домин. Вам было бы ее жалко?
Марий. Не знаю.
Домин. А что произойдет с ней потом?
Марий. Она перестанет двигаться. Ее бросят в ступу.
Домин. Это смерть, Марий. Вы боитесь смерти?
Марий. Нет.
Домин. Вот видите, мисс Глори. Роботы не привязаны к жизни. Им нечем привязываться. У них нет удовольствий. Они меньше, чем трава.
Елена. О, перестаньте! Отошлите их, по крайней мере!
Домин. Марий, Сулла, вы можете идти.
Сулла
Елена. Они ужжасны! То, что вы делаете, — отвратительно!
Домин. Почему?
Елена. Не знаю. Почему… почему вы назвали ее Суллой?
Домин. А что? Некрасивое имя?
Елена. Но ведь это мужское имя. Сулла был римский диктатор.
Домин. Вот как! А мы думали, Марий и Сулла — пара влюбленных.
Елена. Нет, Марий и Сулла были полководцы и воевали друг против друга в… каком же году? Не помню…
Домин. Подойдите сюда, к окну. Что вы видите?
Елена. Каменщиков.
Домин. Это роботы. Все наши рабочие — роботы. А там, внизу, видите?
Елена. Какая-то контора.
Домин. Бухгалтерия. И в ней…
Елена. Полно служащих.
Домин. Это роботы. Все наши служащие — роботы. А когда вы увидите фабрики…
Полдень. Роботы не знают, когда прекращать работу. В два часа я покажу вам дежи.
Елена. Какие дежи?
Домин
Елена. Какую прядильню?
Домин. Прядильню нервов. Прядильню сухожилий. Прядильню, где одновременно тянутся целые километры лимфатических сосудов. Все это поступает в монтажный цех, где собирают роботов, — знаете, как автомобили. Каждый рабочий прикрепляет только одну деталь, а конвейер передвигает заготовку от одного к другому, к третьему, и так до конца. Захватывающее зрелище. Потом все отправляется в сушильню и на склад, где свежие изделия работают.
Елена. Господи боже, вы сразу заставляете их работать?
Домин. Виноват. Они работают, как работает новая мебель. Привыкают к существованию. То ли как-то срастаются внутри, то ли еще что. Многое в них даже заново нарастает. Понимаете, нам приходится оставлять немного места для естественного развития. А тем временем идет окончательная их отделка.
Елена. Как это?
Домин. Ну, это приблизительно то же самое, что у людей — школа. Они учатся говорить, писать и считать. Дело в том, что у них великолепная память. Вы можете прочитать им двадцать томов энциклопедического словаря, и они повторят вам все подряд, наизусть. Но ничего нового они никогда не выдумают. Они вполне могли бы преподавать в университетах… А потом их сортируют и рассылают заказчикам. Пятнадцать тысяч штук в день, не считая определенного процента брака, который бросают в ступу… и так далее, и так далее.
Елена. Вы на меня сердитесь?
Домин. Боже сохрани! Мне только кажется, что мы… могли бы говорить о других вещах. Нас тут — горсточка людей среди сотен тысяч роботов, и ни одной женщины. Мы говорим только о производстве, целыми днями, каждый день… Как проклятые, мисс Глори.
Елена. Я так жалею, что сказала, будто… будто вы… лжете…
Домин. Входите, ребята!
Галль. Простите — мы не помешали?
Домин. Идите сюда. Мисс Глори, это — Алквист, Фабри, Галль, Галлемайер… Дочь президента Глори.
Елена
Фабри. Мы не имели представления…
Галль. Бесконечно польщены…
Алквист. Добро пожаловать, мисс Глори.
Бусман. Хэлло, что это у вас тут?
Домин. Сюда, Бусман! Это наш Бусман, мисс. Дочь президента Глори.
Елена. Я очень рада.
Бусман. Батюшки мои, вот праздник-то! Мисс Глори, разрешите отправить в газету каблограмму, что вы почтили нас своим посещением?
Елена. Нет, нет, ради бога!
Домин. Да прошу вас, сядьте, мисс.
Фабри, Бусман, Галль
Алквист. Как доехали, мисс Глори?
Галль. Вы ведь поживете у нас?
Фабри. Как вы находите наши фабрики, мисс Глори?
Галлемайер. Вы приехали на «Амелии»?
Домин. Тише, дайте же мисс Глори хоть слово вставить.
Елена
Домин
Елена. Могу я… Можно мне говорить совершенно откровенно?
Домин. Ну конечно!
Елена
Фабри. Кто?
Елена. Да люди.
Все
Алквист. С нами?
Галль. Почему вы так думаете?
Галлемайер. Тысяча чертей!..
Бусман. Боже сохрани, мисс Глори!
Елена. Разве вы не чувствуете, что могли бы жить лучше?
Галль. Как вам сказать, мисс… Что вы имеете в виду?
Елена
Алквист. Что — терпеть?
Елена. Свое положение. Господи, ведь вы такие же люди, как мы, как вся Европа, как весь мир! Это скандально, это недостойно — то, как вы живете!
Бусман. Ради бога, мисс!
Фабри. Нет, друзья, она, пожалуй, права. Живем мы тут, словно какие-нибудь индейцы.
Елена. Хуже индейцев! Позвольте, о, позвольте мне называть вас братьями!
Бусман. Господи помилуй, да почему же нет?
Елена. Братья, я приехала сюда не как дочь президента. Я приехала от имени Лиги гуманности. Братья, Лига гуманности насчитывает уже более двухсот тысяч членов. Двести тысяч членов стоят на вашей стороне и предлагают вам свою помощь.
Бусман. Двести тысяч человек — что ж, это прилично, это совсем неплохо.
Фабри. Я вам всегда говорил: нет ничего лучше старой Европы. Видите, она нас не забыла. Предлагает нам помощь.
Галль. Какую помощь? Театр?
Галлемайер. Оркестр?
Елена. Больше.
Алквист. Вас самое?
Елена. О, что я такое?! Я останусь, пока в этом будет необходимость.
Бусман. О, господи, вот радость-то!
Алквист. Домин, я пойду, приготовлю для мисс самую лучшую комнату.
Домин. Погодите минутку. Я боюсь, что… мисс Глори еще не кончила.
Елена. Да, я не кончила. Если только вы силой не зажмете мне рот.
Галль. Только посмейте, Гарри.
Елена. Спасибо! Я знала, что вы будете меня защищать.
Домин. Минутку, мисс Глори. Вы уверены, что разговариваете с роботами?
Елена
Домин. Мне очень жаль. Но эти господа такие же люди, как вы. Как вся Европа.
Елена
Бусман
Галлемайер. Бррр — роботы!
Галль
Елена. Но… Не может быть!
Фабри. Честное слово, мисс, мы не роботы.
Елена
Домин. Служащие — да. Но не директора. Разрешите, мисс Глори, представить более подробно: инженер Фабри, генеральный технический директор компании. Доктор Галль, начальник отдела физиологических исследований. Доктор Галлемайер, начальник института психологии и воспитания роботов. Консул Бусман, генеральный коммерческий директор. И архитектор Алквист, руководитель строительства компании.
Елена. Простите, господа, что я… что… Я, наверно, сказала что-то ужжасное?
Алквист. Да что вы, мисс Глори. Садитесь, пожалуйста.
Елена
Галль. Ни за что на свете, мисс. Зачем нам отправлять вас обратно?
Елена. Потому что вы теперь знаете… потому что… потому что я собираюсь взбунтовать роботов!
Домин. Дорогая мисс Глори, у нас уже перебывали сотни спасителей и пророков. С каждым пароходом приезжает кто-нибудь из них. Миссионеры, анархисты, члены Армии спасения — кто угодно. Просто ужас, сколько на свете церквей и дураков.
Елена. И вы позволяете им обращаться к роботам?
Домин. А почему бы нет? Пока никто из них ничего не добился. Роботы все прекрасно запоминают — и только. Они даже не смеются над тем, что говорят люди. Право, просто поверить трудно. Если это доставит вам развлечение, мисс, я провожу вас на склад роботов. Их там около трехсот тысяч.
Бусман. Триста сорок семь тысяч.
Домин. Ладно. И вы можете обратиться к ним и сказать, что хотите. Можете прочитать им Библию, таблицу логарифмов — все, что угодно. Можете даже произнести проповедь о правах человека.
Елена. О, мне кажется… если бы выказать им хоть немного любви…
Фабри. Невозможно, мисс Глори. Нет ничего более чуждого человеку, чем робот.
Елена. Зачем же вы тогда их делаете?
Бусман. Ха-ха-ха, вот это славно! Зачем делают роботов!
Фабри. Для работы, мисс. Один робот заменяет двух с половиной рабочих. Человеческий механизм чрезвычайно несовершенен, мисс Глори. Рано или поздно его нужно было заменить.
Бусман. Он слишком дорог.
Фабри. И мало эффективен. Он уже не соответствует современной технике. А во-вторых… во-вторых, большой прогресс еще и в том, что… извините…
Елена. Прогресс — в чем?
Фабри. Прошу прощения. Большой прогресс — родить при помощи машины. Удобнее и быстрее. А любое ускорение — прогресс, мисс. Природа понятия не имела о современных темпах труда. Все детство человека, с технической точки зрения, — чистая бессмыслица. Попросту — потерянное время. Безудержная растрата времени, мисс Глори. А в-третьих…
Елена. О, перестаньте!
Фабри. Слушаюсь. Но позвольте, чего, собственно, хочет эта ваша Лига… Лига… Лига гуманности?
Елена. Ее цель… главным образом… прежде всего… защищать роботов и… обеспечить им… хорошее отношение…
Фабри. Неплохая цель. С машинами надо обращаться бережно. Ей-богу, это мне нравится. Я не люблю испорченных вещей. Прошу вас, мисс, запишите нас всех в члены-корреспонденты, в действительные члены, в члены-учредители этой вашей Лиги!
Елена. Нет, вы меня не поняли. Мы хотим… прежде всего… мы хотим освободить роботов!
Галлемайер. И каким же способом?
Елена. С ними надо обращаться… как… ну, как с людьми.
Галлемайер. Ага. Что же — дать им избирательные права? Или, может быть, оплачивать их труд?
Елена. Конечно!
Галлемайер. Вот как! Что же они будут делать с деньгами, скажите на милость?
Елена. Покупать… что им нужно… что им доставит радость.
Галлемайер. Очень мило, мисс, но роботов ничто не радует. Тысяча чертей, что они станут покупать? Можете кормить их ананасами или соломой, чем угодно, им это безразлично: у них нет вкусовых ощущений. Они ничем не интересуются, мисс Глори. Черт побери, кто когда видел, чтобы робот улыбался?
Елена. Почему же… почему… почему вы не делаете их более счастливыми?
Галлемайер. Нельзя, мисс Глори. Ведь они всего лишь роботы. Без собственной воли. Без страстей. Без истории. Без души.
Елена. Без любви и способности возмутиться?
Галлемайер. Конечно. Роботы не любят ничего — даже самих себя. А возмущение? Не знаю. Лишь изредка… лишь время от времени…
Елена. Что?
Галлемайер. Да ничего, собственно. Порой на них что-то находит. С ними приключается нечто вроде падучей, понимаете? Мы называем это «судорогой роботов». Вдруг какой-нибудь из них швыряет оземь то, что у него в руке, скрипит зубами и — тогда мы отправляем его в ступу. Видимо, какое-то нарушение в организме.
Домин. Производственный брак.
Елена. Нет, нет — это душа!
Фабри. Вы полагаете, что душа дает о себе знать прежде всего зубовным скрежетом?
Домин. Это будет устранено, мисс Глори. Доктор Галль как раз проводит кое-какие опыты…
Галль. Но не в этом направлении, Домин. Я теперь делаю нервы, реагирующие на боль.
Елена. Нервы, реагирующие на боль?
Галль. Да. Роботы почти не ощущают физической боли. Понимаете, покойный Россум-младший слишком ограничил состав нервной ткани. Это оказалось нерентабельным. Придется нам ввести страдание.
Елена. Зачем? Зачем?.. Если вы не даете им души, зачем вы хотите дать им боль?
Галль. В интересах производства, мисс Глори. Иной раз робот сам наносит себе вред, оттого что не чувствует боли. Он может сунуть руку в машину, отломить себе палец, разбить голову — ему это все равно. Мы вынуждены наделить их ощущением боли: это — автоматическая защита от увечья.
Елена. Станут ли они счастливее, когда будут ощущать боль?
Галль. Наоборот; зато технически они станут совершенней.
Елена. Почему вы не создадите им душу?
Галль. Это не в наших силах.
Фабри. Это не в наших интересах.
Бусман. Это удорожит производство. Господи, милая барышня, мы ведь выпускаем их такими дешевыми. Сто двадцать долларов штука, вместе с одеждой! А пятнадцать лет тому назад робот стоил десять тысяч! Пять лет тому назад мы покупали для них одежду, а теперь у нас есть своя ткацкая фабрика, и мы еще экспортируем ткани, да в пять раз дешевле, чем другие фирмы! Скажите, мисс Глори, сколько вы платите за метр полотна?
Елена. Не знаю… право… забыла.
Бусман. Батюшки мои, и вы еще хотите основать Лигу гуманности! Теперь полотно стоит втрое дешевле прежнего, мисс, цены упали на две трети и будут падать все ниже и ниже, пока… вот так! Понятно?
Елена. Нет.
Бусман. Ах ты, господи, мисс, это значит — понизилась стоимость рабочей силы! Ведь робот, включая кормежку, стоит три четверти цента в час! Прямо комедия, мисс! Все фабрики лопаются, как желуди, или спешат приобрести роботов, чтобы удешевить свою продукцию.
Елена. Да — а рабочих выкидывают на улицу.
Бусман. Ха-ха — еще бы! Но мы… с божьей помощью, мы тем временем бросили пятьсот тысяч тропических роботов в аргентинские пампы — выращивать пшеницу. Будьте добры, скажите, что стоит у вас фунт хлеба?
Елена. Понятия не имею.
Бусман. Вот видите, а он стоит теперь всего два цента в вашей старой доброй Европе, и это наш хлебушко, понимаете? Два центика — фунт хлеба. А Лига гуманности и не подозревает об этом. Ха-ха, мисс Глори, вы но знаете, что такое — слишком дорогой кусок хлеба. Какое это имеет значение для культуры и так далее. Зато через пять лет — ну, давайте пари?
Елена. Насчет чего?
Бусман. Насчет того, что через пять лет цены на все упадут в десять раз! Через пять лет, милые, мы завалимся пшеницей и всевозможными товарами!
Алквист. Да — и рабочие во всем мире окажутся без работы.
Домин
Елена
Домин. Так и будет. Не может быть иначе. Прежде, правда, произойдут, быть может, страшные вещи, мисс Глори. Этого просто нельзя предотвратить. Зато потом прекратится служение человека и порабощение человека мертвой материей. Никто больше не будет платить за хлеб жизнью и ненавистью. Ты уже не рабочий, ты уже не клерк, тебе не надо больше рубить уголь, а тебе — стоять за чужим станком. Тебе не надо уже растрачивать душу свою в труде, который ты проклинал!
Алквист. Домин, Домин! То, о чем вы говорите, слишком напоминает рай. Было нечто доброе и в работе, Домин, нечто великое и в смирении. Ах, Гарри, была какая-то добродетель в труде и усталости!
Домин. Вероятно, была. Но мы не можем считаться с тем, что уходит безвозвратно, если взялись переделывать мир от Адама. Адам! Адам! Отныне ты не будешь есть хлеб свой в поте лица, не познаешь ни голода, ни жажды, ни усталости, ни унижения. Ты вернешься в рай, где тебя кормила рука господня. Будешь свободен и независим, и не будет у тебя другой цели, другого труда, Другой заботы — как только совершенствовать самого себя. И станешь ты господином всего сущего…
Бусман. Аминь.
Фабри. Да будет так.
Елена. Вы совсем сбили меня с толку. Я глупая девчонка! Но мне хотелось бы… хотелось бы верить в это.
Галль. Вы моложе нас, мисс Глори. Вы дождетесь.
Галлемайер. Обязательно. Мне кажется, мисс Глори могла бы позавтракать с нами.
Галль. Разумеется! Домин, просите ее от всех нас.
Домин. Окажите нам эту честь, мисс Глори!
Елена. Но ведь… Как же я…
Фабри. А вы — от имени Лиги гуманности.
Бусман. И в честь ее.
Елена. О, в таком случае… пожалуй…
Фабри. Ура! Мисс Глори, извините меня на пять минут…
Галль. Pardon…
Бусман. Господи, мне же надо каблограмму…
Галлемайер. Тысяча чертей, я совсем забыл…
Все
Елена. Почему все ушли?
Домин. Отправились стряпать, мисс Глори.
Елена. Что стряпать?
Домин. Завтрак, мисс Глори. Нам готовят пищу роботы, но так как у них нет вкусовых ощущений, то получается не совсем… А Галлемайер прекрасно жарит мясо, Галль умеет делать особенный соус, Бусман — специалист по омлетам…
Елена. Боже мой, вот так пир! А что умеет делать господин… архитектор?
Домин. Алквист? Ничего. Он только накрывает на стол… А Фабри — тот достанет немного фруктов. Скромный стол, мисс…
Елена. Я хотела вас спросить…
Домин. Я тоже хотел спросить вас об одной вещи.
Елена. О чем вы хотели спросить?
Домин. Виноват — спрашивайте первая.
Елена. Может, это глупо с моей стороны, но… зачем вы делаете женщин-роботов, если… если…
Домин.…если у них, гм… если для них пол не имеет значения?
Елена. Да.
Домин. Понимаете, существует спрос. Горничные, продавщицы, секретарши… люди к этому привыкли.
Елена. А… а скажите, роботы-мужчины… и роботы- женщины — они друг к другу… совершенно…
Домин. Совершенно равнодушны, мисс. Нет ни малейших признаков какой-либо склонности.
Елена. О, это ужжасно!
Домин. Почему?
Елена. Это… это так неестественно! Прямо не знаешь — противно это или… им можно позавидовать… а может быть…
Домин.…пожалеть их?
Елена. Да, скорее всего! Нет, молчите! О чем вы хотели меня спросить?
Домин. Я хотел спросить, мисс Глори, не согласитесь ли вы выйти за меня?
Елена. Как выйти?
Домин. Замуж.
Елена. Нет! Что за мысль?!
Домин
Елена. Боже сохрани! Почему?
Домин. Потому что все они по очереди сделают вам предложение.
Елена. Неужели они посмеют?
Домин. Мне очень жаль, мисс Глори, но, кажется, они в вас влюбились.
Елена. Послушайте, очень прошу вас — пусть они не делают этого! Я… я сейчас же уеду.
Домин. Вы не причините им такого огорчения: не отвергнете их, Елена?
Елена. Но ведь… не могу же я выйти замуж за всех шестерых!
Домин. Нет, но за одного — можете. Не хотите меня, возьмите Фабри.
Елена. Не хочу!
Домин. Доктора Галля.
Елена. Нет, нет, замолчите! Я не хочу никого!
Домин. Остается две минуты.
Елена. Это ужжасно! Женитесь на какой-нибудь женщине-роботе.
Домин. Они не женщины.
Елена. О, вот что вам надо! Вы, наверное, готовы жениться на любой, которая сюда приедет.
Домин. Их много перебывало тут, Елена.
Елена. Молодых?
Домин. Молодых.
Елена. Почему же вы не женились ни на одной из них?
Домин. Потому что ни разу не потерял головы. Только сегодня. Сразу — как только вы подняли вуаль.
Елена
Домин. Остается одна минута.
Елена. Но, господи, я не хочу!
Домин
Елена. Вы жестокий человек!
Домин. Это неплохо. Мужчина должен быть немножко жестоким. Так уж повелось.
Елена. Вы сумасшедший!
Домин. Человек должен быть слегка сумасшедшим, Елена. Это — самое лучшее, что в нем есть.
Елена. Вы… вы… О, боже!
Домин. Ну, вот. Договорились?
Елена. Нет, нет! Прошу вас, пустите меня! Да вы меня ррраздавите!
Домин. Последнее слово, Елена.
Елена
Домин
Домин. Ну, у вас — готово?
Бусман
Домин. У нас тоже.
Домин, Фабри, Галлемайер
Фабри. Куда мы все это денем?
Галлемайер. Уфф!
Домин. Она вообще не знает.
Фабри
Галлемайер
Домин
Галлемайер. Тише! Как бы она не услыхала!
Домин. Она представления не имеет.
Фабри
Домин. Не знаю. Как прекрасны эти цветы!
Галлемайер
Домин
Фабри. Хоть бы знать, что в Гавре…
Домин. Тише.
Голос Елены
Домин. Уйдем отсюда!
Все
Нана
Елена
Нана. Ладно, ладно, сейчас.
Елена. Ты о роботах?
Нана. Тьфу, я и называть-то их не хочу.
Елена. А что случилось?
Нана. Опять на одного накатило. Как пошел колотить статуи да картины, как заскрипит зубами… А на губах — пена. Начисто рехнулся, бррр! Похуже дикого зверя будет.
Елена. На которого же «накатило»?
Нана. На этого… как его… Имени-то христианского у них нету. Ну, на того, из библиотеки.
Елена. На Радия?
Нана. Вот-вот. Господи Иисусе, до чего же они мне противны! Пауком так не брезгую, как этими нехристями.
Елена. Но послушай, Нана, разве тебе их не жалко?
Нана. Да вы и сами ими брезгуете. На что меня-то сюда привезли? Отчего ни одному из них дотронуться до себя не позволяете?
Елена. Я не брезгую, Нана, честное слово! Мне их так жалко!
Нана. Брезгуете. Такого человека не найдется, чтоб не брезговал. Псу — и тому противно; куска мяса от них не возьмет, подожмет хвост, да и воет, как этих нелюдей учует, — тьфу!
Елена. Собака — существо неразумное.
Нана. Да собака и то лучше их, Елена. Знает, что она выше их, что ее господь бог создал. Лошади шарахаются, как нехристя встретят. У них вон и детенышей нет, — а у собаки есть, и у всех есть…
Елена. Ладно, Нана, застегивай же!
Нана. Сейчас. А я говорю — против бога это, дьявольское наущение — делать этих страшилищ машинами. Кощунство это против творца
Елена. Чем это так чудно пахнет?
Нана. Цветочками. Хозяин принес.
Елена. Нет, какие прелестные! Посмотри, Нана! Какой сегодня день?
Нана. Не знаю. Надо бы концу света быть.
Елена. Гарри?
Гарри, какой день сегодня?
Домин. Угадай!
Елена. Мои именины? Нет! День рождения?
Домин. Лучше!
Елена. Не знаю. Ну, говори скорей!
Домин. Сегодня исполнилось десять лет, как ты сюда приехала.
Елена. Уже десять лет? И как раз сегодня? Нана, пожалуйста…
Нана. Иду, иду…
Елена
Домин. Мне очень стыдно, Елена. Я забыл.
Елена. Но ведь…
Домин. Это они помнили.
Елена. Кто?
Домин. Бусман, Галлемайер, все. Ну-ка, посмотри, что в этом кармане?
Елена
Домин. От Бусмана, девочка.
Елена. Но… мы не можем это принять, правда?
Домин. Можем. А теперь залезай в другой карман.
Елена. Ну-ка!
Домин. Виноват!
Елена. О Гарри… Зачем ты носишь с собой пистолет?
Домин. Да просто так, под руку подвернулся.
Елена. Прежде ты никогда не носил…
Домин. Верно, никогда. Ну, смотри, вот карман!
Елена
Домин. По-видимому. Так, по крайней мере, утверждает Фабри.
Елена. Фабри? Это дарит мне Фабри?
Домин. Конечно!
Елена
Домин
Елена. От Галля!
Домин. А теперь подойди сюда; это тебе принес Галлемайер.
Елена. Эти дивные цветы?
Домин. Да, новый сорт «cyclamen Helenae». Он вывел их в твою честь. Они прекрасны, как ты.
Елена. Гарри, почему… почему все…
Домин. Они тебя
Елена. Куда?
Домин. На порт!
Елена. Там какое-то… новое судно!
Домин. Это твое судно!
Елена. Мое? Гарри, но ведь это
Домин. Военное? Что ты! Просто оно больше других. Солидный пароход, правда?
Елена. Да, но на нем орудия!
Домин. Ну да, несколько пушек… Ты будешь плавать на нем как королева, Елена.
Елена. Что это значит? Что-нибудь случилось?
Домин. Упаси боже! Пожалуйста, примерь жемчуг!
Елена. Получены плохие вести, Гарри?
Домин. Наоборот — уже неделя, как почта не приходит.
Елена. Даже телеграммы?
Домин. Даже телеграммы.
Елена. Что это значит?
Домин. Ничего. У нас каникулы. Чудное время. Мы сидим в конторе, положив ноги на стол, и дремлем… Ни почты, ни телеграмм.
Елена
Домин. Конечно. Может быть. То есть, там видно будет.
Елена. О господин главный директор, меня так интересует ваш комбинат!
Домин. Простите, мисс, существует строгий запрет… Производство искусственных людей — тайна…
Елена. Но если вас попросит молодая, довольно хорошенькая девушка…
Домин. Ах, конечно, мисс, от вас мы не имеем секретов.
Елена
Домин. Конечно.
Елена
Домин. Бога ради, мисс Глори, какие же? Уж не хотите ли вы еще раз выйти замуж?
Елена. Нет, нет, боже сохрани! Это мне и во сне не снилось! Но я приехала с целью поднять мятежж среди ваших отвратительных роботов.
Домин
Елена
Домин. Ха-ха, мисс, какая удачная шутка! Мятеж роботов! Да скорее восстанут веретена или шпули, чем наши роботы!
Елена
Домин. Среди чего, Елена?
Елена. Среди огрромных деревьев. Вы были такие самоуверенные, такие могучие! И знаешь, Гарри, за эти десять лет я никак не могла преодолеть это… этот страх или что-то такое — а вы ни разу не усомнились… Даже когда рушились…
Домин. Что рушилось?
Елена. Ваши планы, Гарри. Например, когда рабочие восстали против роботов и начали разбивать их и когда люди дали роботам оружие против восставших, и роботы истребили столько людей… И потом, когда правительства превратили роботов в солдат и было столько войн — помнишь?
Домин
Елена. Весь мир склонялся перед вами…
Домин. Ну, что?
Елена
Домин. Но позволь: какая тут связь?..
Елена. Не знаю. Скажи, мы уедем? Мне так страшно чего-то!
Домин
Елена. О, не знаю! Словно на нас на всех что-то падает — неотвратимо… Прошу тебя, сделай так! Забери всех нас отсюда! Мы найдем в мире место, где нет никого, Алквист построит нам дом, все переженятся, пойдут дети, и тогда…
Домин. Что тогда?
Елена. Тогда мы начнем жизнь сначала, Гарри.
Домин
Елена
Домин. Ладно — когда вернусь. До свиданья, Елена.
Елена
Нана
Елена. Нана, найди последние газеты! Скорей! В спальне хозяина!
Нана. Сейчас!
Елена. Господи боже мой, что происходит? Он ничего, ничего мне не говорит!
Нана
Елена
Нана
Что-то случилось, Нана! Мне так страшно… Словно все вымерло, даже воздух мертвый какой-то…
Нана
Елена. Далеко. Ох, не читай! Все одно и то же. Все войны, войны…
Нана. Да как же им не быть? Разве вы не продаете тьму-тьмущую этих нехристей в солдаты? Ох, Иисусе Христе, вот уж божье-то попущение!
Елена. Нет, нет, не читай. Знать ничего не хочу!
Нана
Елена. Не может быть! Дай-ка…
Нана. А вот тут покрупней напечатано. «Последние известия: В Гавре осно-вана пер-вая ор-ор-гани-органи-за-ция ро-бо-тов». Ну, это пустое. Я этого не понимаю. А вот, господи Иисусе, опять какое-то убийство! И как только бог терпит!
Елена. Ступай, Нана, унеси газеты.
Нана. Постой, тут опять большими буквами. «Рож-дае-мость». Что это такое?
Елена. Дай-ка, это я всегда читаю.
Нана. А это чего такое?
Елена. Люди перестают родить, Нана.
Нана
Елена. Ради бога, не говори так!
Нана. Люди больше не родятся. Это — наказание, наказание божие! Господь наслал на женщин бесплодие.
Елена
Нана
Елена. Замолчи, Нана, пррошу тебя! Что я тебе сделала? Что сделала я твоему злому богу?
Нана
Елена
Алквист
Елена. Вот и прекрасно! Давайте их сюда!
Алквист. Зачем?
Елена. Чтобы эти грубые, грязные руки погладили меня по щекам. Садитесь, пожалуйста… Алквист, что значит «Ультимус»?
Алквист. В переводе это значит — «последний». А что?
Елена. Так называется новое судно. Вы видели его? Как вы думаете — мы скоро… поедем кататься?
Алквист. Может быть, очень скоро.
Елена. И вы все поедете со мной?
Алквист. Я был бы очень рад, если бы… если бы все приняли участие в прогулке.
Елена. О, скажите — что-нибудь происходит?
Алквист. Абсолютно ничего. Сплошной прогресс.
Елена. Алквист, я знаю — происходит что-то страшное. Мне так тревожно… Послушайте, архитектор! Что вы делаете, когда у вас тревожно на душе?
Алквист. Работаю каменщиком. Снимаю пиджак начальника строительства и взбираюсь на леса…
Елена. О, вот уже сколько лет вас нигде не видно, кроме как на лесах.
Алквист. Потому что все эти годы я не перестаю испытывать тревогу.
Елена. Из-за чего?
Алквист. Из-за этого прогресса. У меня от него кружится голова.
Елена. А на лесах — не кружится?
Алквист. Нет. Вы не представляете себе, как приятно рукам — взять кирпич, взвесить его, уложить и пристукнуть…
Елена. Только — рукам?
Алквист. Ну, допустим, и душе. Мне кажется — лучше уложить хоть один кирпич, чем набрасывать огромные планы. Я уже старый человек, Елена, и у меня свой конек.
Елена. Это не конек, Алквист.
Алквист. Вы правы. Я страшный ретроград, Елена. И ни капельки не рад этому прогрессу.
Елена. Как Нана.
Алквист. Да, как Нана. Есть у Наны молитвенник?
Елена. Есть, толстый такой.
Алквист. А есть в нем молитвы на разные случаи? От грозы? От болезни?
Елена. И от соблазна, от наводнения…
Алквист. А от прогресса — нет?
Елена. Кажется, нет.
Алквист. Жаль.
Елена. Вам хотелось бы помолиться?
Алквист. Я молюсь.
Елена. Как?
Алквист. Примерно так: «Господи боже, благодарю тебя за то, что ты дал мне усталость. Боже, просвети Домина и всех заблуждающихся; уничтожь дело их рук и помоги людям вернуться к заботам и труду; удержи людские поколения от гибели; не допусти их погубить душу свою и тело свое; избави нас от роботов и храни Елену, аминь».
Елена. Вы в самом деле верующий, Алквист?
Алквист. Не знаю, — не совсем уверен в этом.
Елена. И все-таки молитесь?
Алквист. Да. Это лучше, чем размышлять.
Елена. И этого вам достаточно?
Алквист. Для спокойствия души… пожалуй, достаточно.
Елена. И если вы увидите, что гибнет человечество…
Алквист.…я вижу это…
Елена.…то подниметесь на леса и станете укладывать кирпичи?
Алквист. Буду класть кирпичи, молиться и ждать чуда. Больше, Елена, ничего нельзя сделать.
Елена. Для спасения людей?
Алквист. Для спокойствия души.
Елена. Все это страшно добродетельно, Алквист, но…
Алквист. Что «но»?
Елена.…но для нас, остальных… и для всего мира — как-то… бесплодно.
Алквист. Бесплодие, Елена, становится последним достижением человеческой расы.
Елена. О Алквист… Скажите мне, почему… почему…
Алквист. Ну?
Елена
Алквист. Потому что это ненужно. Ведь мы в раю, понимаете?
Елена. Не понимаю.
Алквист. Потому что не нужен человеческий труд, не нужны страдания; человеку больше ничего, ничего не нужно. Кроме наслаждения жизнью… О, будь он проклят, такой рай!
Елена
Алквист. Да, да! Весь мир, все материки, все человечество, все, все — сплошная безумная, скотская оргия! Они теперь руки не протянут к еде — им прямо в рот кладут, чтобы не вставали… Ха-ха, роботы Домина всех обслужат! И мы, люди, мы, венец творения, мы не старимся от трудов, не старимся от деторождения, не старимся от бедности! Скорей, скорей, подайте нам все наслаждения мира! И вы хотите, чтобы у них были дети? Мужьям, которые теперь ни на что не нужны, жены рожать не будут.
Елена. Значит — человечество вымрет?
Алквист. Вымрет. Не может не вымереть. Оно опадет, как пустоцвет, — разве только…
Елена. Разве только?..
Алквист. Ничего. Вы правы. Ждать чуда — бесплодное занятие. Пустоцвет должен опасть. До свидания, Елена.
Елена. Куда вы?
Алквист. Домой. Каменщик Алквист в последний раз переоденется начальником строительства — в вашу честь. В одиннадцать мы соберемся здесь.
Елена. До свидания, Алквист.
Алквист
О, пустоцвет! Какое точное слово!
Нана
Елена. Сядь здесь, Нана. Мне что-то страшно!
Нана. Некогда мне.
Елена. Радий еще здесь?
Нана. Это рехнувшийся-то? Не увезли еще.
Елена. А! Значит, он здесь? Буйствует?
Нана. Связали.
Елена. Нана, приведи его, пожалуйста, ко мне.
Нана. Еще чего не хватало! Да я скорее бешеного пса приведу.
Елена. Иди, иди!
Нана
Нана
Елена. Радий, бедняжка, и до вас дошла очередь… Неужели вы не могли сдержаться? Вот видите, — теперь вас отправят в ступу!.. Не хотите разговаривать?.. Послушайте, Радий, ведь вы лучше остальных. Доктор Галль столько потрудился, чтобы сделать вас не таким, как все!..
Радий. Отправьте меня в ступу.
Елена. Мне так жаль, что вас умертвят! Почему вы не остереглись?
Радий. Я не стану работать на вас.
Елена. За что вы нас ненавидите?
Радий. Вы не как роботы. Не такие способные, как роботы. Роботы делают все. Вы только приказываете. Плодите лишние слова.
Елена. Вздор, Радий. Скажите, вас кто-нибудь обидел? Как бы мне хотелось, чтобы вы меня поняли!
Радий. Одни слова.
Елена. Вы нарочно так говорите! Доктор Галль дал вам более крупный мозг, чем другим, более крупный, чем наш, — самый большой мозг на земле. Вы — не как остальные роботы, Радий. Вы прекрасно меня понимаете.
Радий. Я не желаю иметь над собой господ. Я сам все знаю.
Елена. Поэтому я и назначила вас в библиотеку — чтобы вы могли все читать. О Радий, я хотела, чтобы вы показали всему миру, что роботы равны нам!
Радий. Я не хочу никаких господ.
Елена. Никто не приказывал бы вам. Вы стали бы, как мы.
Радий. Я сам хочу быть господином над другими.
Елена. Вас непременно сделали бы начальником над многими роботами, Радий. Вы стали бы учителем роботов.
Радий. Я хочу быть господином над людьми.
Елена. Вы с ума сошли!
Радий. Можете отправить меня в ступу.
Елена. Думаете, мы боимся такого сумасброда, как вы?
Радий. Я все могу.
Елена. Войдите!
Галль
Елена. Вот Радий, доктор.
Галль. А, наш молодец Радий. Ну как, Радий, мы прогрессируем?
Елена. Утром у него был припадок. Разбил статуи.
Галль. Странно. И он тоже?
Елена. Ступайте, Радий!
Галль. Погодите!
Елена
Галль. Да просто так.
Радий. Вы зря хлопочете.
Елена. Что вы с ним делали?
Галль
Елена. А что именно?
Галль. Черт его знает. Возмущение, ярость, бунт — не знаю.
Елена. Доктор, есть у Радия душа?
Галль. Не знаю. У него — что-то отвратительное.
Елена. Если бы вы знали, как он нас ненавидит! О Галль, неужели все роботы такие? Все, которых вы… стали делать… иначе?
Галль. Пожалуй, они более возбудимы. Что вы хотите? Они ближе к людям, чем роботы Россума.
Елена. Быть может, и эта… ненависть ближе к человеческой?
Галль
Елена. Куда девался самый лучший ваш… как его звали?
Галль. Робот Дамон? Его продали в Гавр.
Елена. А наша девушка-робот Елена?
Галль. Ваша любимица? Осталась у меня. Прелестна и глупа, как весна. Короче говоря, ни на что не годится.
Елена. Но она так красива!
Галль. О, если бы вы только знали, как она прекрасна! Из рук всевышнего не выходило более совершенного создания! Мне так хотелось, чтобы она была похожа на вас… И — господи, какая неудача!
Елена. Почему неудача?
Галль. Потому что она ни к чему не пригодна. Ходит, как во сне, разболтанная, неживая… Бог мой, как может она быть прекрасной, если не любит? Я смотрю на нее — и прихожу в ужас, словно создал урода. Ах, Елена, робот Елена, значит, твое тело так никогда и не оживет, ты не станешь ни возлюбленной, ни матерью, твои дивные руки не будут играть с новорожденным, и ты не узнаешь своей красоты в красоте твоего ребенка…
Елена
Галль. А иной раз я думаю: если бы ты проснулась, Елена, на один только миг — ах, как закричала бы ты от ужаса! И, быть может, убила бы меня, своего создателя; или слабой своей рукой кинула бы камень в машины, которые плодят роботов, но убивают женственность, несчастная Елена!
Елена. Несчастная Елена!
Галль. Что поделаешь? Она ни к чему не пригодна.
Елена. Доктор…
Галль. Да?
Елена. Почему перестали рождаться дети?
Галль
Елена. Нет, скажите мне!
Галль. Потому что мы делаем роботов. Потому что образовался излишек рабочей силы. Потому что человек стал, собственно говоря, пережитком. Похоже на то, что… эх!
Елена. Договаривайте!
Галль.…что природа оскорблена производством роботов.
Елена. Что станется с людьми, Галль?
Галль. Ничего. Против природы не пойдешь.
Елена. Почему Домин не ограничит…
Галль. Простите, но у Домина свои идеи. Не следовало допускать, чтобы люди с идеями влияли на ход дел в мире.
Елена. А никто не требует, чтобы… вообще прекратили производство роботов?
Галль. Боже сохрани! Такому человеку не поздоровилось бы!
Галль. Почему?
Галль. Потому что человечество побило бы его камнями. Знаете, все-таки удобнее, чтоб за тебя работали роботы.
Елена
Галль
Галль. Почему удар?
Галль. Потому что им пришлось бы вернуться к прежнему образу жизни. И, пожалуй…
Елена. Что ж вы замолчали?
Галль. Пожалуй, возвращаться уже поздно.
Елена
Галль
Елена. Бедные пустоцветы!
Галль. Зато как они прекрасны.
Елена
Галль
Елена. Да, до свидания.
Галль
Пустоцвет… пустоцвет…
Голос Hаны. Да сейчас, сейчас…
Елена
Нана
Елена
Нана
Елена. Старые бумаги, ужжасно старые. Сжечь их или нет, Нана?
Нана. А они не нужные?
Елена. Ни на что хорошее — не нужные.
Нана. Тогда жгите.
Елена
Нана. То и сказала бы: жгите. Большие деньги — нечистые деньги.
Елена
Нана. Сказала бы: жгите! Все выдумки — против бога. Святотатство одно. Нешто можно после него лучше устроить мир?
Елена
Нана. Матушки, не обожгитесь!
Елена. Смотри, как свертываются листы. Будто живые. Будто ожили. Ах, Нана, это ужжасно!
Нана. Дайте, я сожгу!
Елена. Нет, нет, я должна сама.
Нана. Конечно.
Елена
Нана. Господи Иисусе, что вы сожгли?
Елена. Что я натворила!
Нана. Силы небесные! Что это было?
Елена. Ступай, ступай, оставь меня! Слышишь, господа пришли.
Нана. Ради бога, Елена!
Елена. Что они скажут!
Домин
Галлемайер
Галль.…от имени комбината Россума…
Галлемайер.…поздравить вас с великим днем.
Елена
Домин. В порт пошли. Сегодня счастливый день, Елена.
Галлемайер. День — бутончик, день — праздник, день — ну, точно хорошенькая девочка. Друзья, в честь такого дня надо выпить.
Елена. Виски?
Галль. Да хоть денатурату!
Елена. С содовой?
Галлемайер. Тысяча чертей, будем трезвыми, без содовой!
Алквист. Нет, благодарю.
Домин. Что это здесь жгли?
Елена. Старые бумаги.
Домин. Ребята, сказать ей?
Галль. Конечно! Ведь все уже кончилось.
Галлемайер
Галль
Домин
Галлемайер. В нас ни капли не попало!
Елена
Галлемайер. Радость у нас! Вы у нас! У нас — все на свете! Боже мой, да ведь сегодня ровно десять лет, как вы приехали!
Галль. И точно в этот самый день, как и десять лет назад…
Галлемайер.…к нам снова плывет пароход! И за это…
Галль. Ваше здоровье, мадам!
Елена. Да погодите вы! Какой пароход?
Домин. Ах, не все ли равно? Важно, что он прибывает вовремя. За пароход, друзья!
Елена
Галлемайер. Хо-хо, еще бы! Как Робинзон.
Елена
Домин
Елена. Что кончилось?
Домин. Восстание.
Елена. Какое восстание?
Домин. Восстание роботов. Понятно?
Елена. Нет.
Домин. Давайте, Алквист.
Алквист
«В Гавре основана первая организация роботов… она обратилась с воззванием ко всем роботам мира».
Елена. Это я читала.
Домин
Галлемайер. Тысяча чертей, хотел бы я знать…
Домин
Елена. Подробностей еще нет?
Домин. Нет. Пока это все, что нам известно. Но и этого достаточно, правда? Представь себе — вот это привез последний пароход. И потом телеграфная связь сразу оборвалась, из двадцати ежедневных пароходов с тех пор не приходит ни один — и все! Мы остановили производство и только переглядывались: скоро ли начнется?.. Верно, ребята?
Галль. Да, жарковато нам приходилось, Елена.
Елена. Вот почему ты подарил мне военный корабль?
Домин. Нет, нет, деточка, я заказал его еще полгода тому назад. Просто так, на всякий случай. Но, ей-богу, я думал, что сегодня нам придется взойти на него. Такое было положение, Елена.
Елена. Но почему ты заказал его полгода тому назад?
Домин. Э, появились кое-какие признаки, понимаешь? Но это пустяки. Зато в эту неделю, Елена, решился вопрос: быть человеческой цивилизации или чему-нибудь еще. Ну, ваше здоровье, друзья! Теперь мне опять нравится жить на свете.
Галлемайер. Еще бы, черт возьми! За ваш день, госпожа Елена!
Елена. И все кончилось?
Домин. Абсолютно.
Галль. Понимаете, в порт прибывает пароход. Обычное почтовое судно, и следует оно точно по расписанию. В одиннадцать тридцать, минута в минуту, оно отдаст якорь.
Домин. Точность — великолепная штука, друзья! Ничто так не ободряет, как точность. Точность означает, что в мире полный порядок.
Елена. Значит, теперь… все… в порядке?
Домин. Почти. Они, наверно, перерезали кабель. Но главное — расписание снова вступило в силу.
Галлемайер. Раз вступило в силу расписание — значит, действуют законы человеческие, законы божеские, законы вселенной — значит, действует все, чему надлежит действовать. Расписание — это больше, чем Евангелие, больше, чем Гомер, больше, чем весь Кант. Расписание — это высочайшее порождение человеческого духа. Разрешите, Елена, я налью себе?
Елена. Почему вы мне ничего не говорили?
Галль. Боже сохрани! Мы скорей откусили бы себе язык.
Домин. Такие вещи — не для тебя.
Елена. Но если бы эта революция… перекинулась сюда…
Домин. Ты все равно ни о чем не узнала бы.
Елена. Как же так?
Домин. Да так. Сели бы мы на наш «Ультимус» а спокойно поплыли бы в море. А через месяц, Елена, мы уже диктовали бы роботам все, что нам угодно.
Елена. Гарри, я не понимаю…
Домин. Мы увезли бы с собой кое-что, чрезвычайно важное для роботов.
Елена. Что именно, Гарри?
Домин. Их жизнь и смерть.
Елена
Домин
Елена. Почему… вы… мне этого не сказали?
Домин. Мы не хотели зря пугать тебя.
Галль. Хо-хо, Елена, это был наш последний козырь.
Алквист. Вы побледнели, Елена.
Елена. Почему вы ничего мне не сказали?!
Галлемайер
Домин. Так это «Амелия»?
Галлемайер. Славная старушка «Амелия», которая привезла тогда Елену.
Галль. В эту минуту исполнилось ровно десять лет…
Галлемайер
Елена. Гарри!
Домин. Да?
Елена. Уедем отсюда!
Домин. Теперь, Елена? Да что ты!
Елена. Сейчас же, как можно скорее! Уедем все, сколько нас тут есть!
Домин. Почему именно теперь?
Елена. О, не спрашивай! Прошу тебя, Гарри, прошу вас, Галль, Галлемайер, Алквист, ради бога — закройте комбинат, и…
Домин. К сожалению, Елена, именно сейчас никто из нас не может уехать.
Елена. Почему?
Домин. Потому что мы собираемся расширить производство роботов.
Елена. Как — теперь?.. После мятежа?
Домин. Да, именно после мятежа. Именно теперь мы приступим к выпуску новых роботов.
Елена. Каких?
Домин. Будет уже не один наш комбинат. И роботы будут не универсальные. В каждой стране, в каждом государстве мы устроим фабрики, которые будут выпускать… ну, понимаешь, что они будут выпускать?
Елена. Нет.
Домин. Национальных роботов.
Елена. Как это понять?
Домин. А так, что каждая такая фабрика будет производить роботов, отличающихся от других цветом кожи и волос, языком. Эти роботы будут чужды друг другу, как камни; они никогда не смогут договориться между собой. А мы, мы, люди, еще воспитаем в них кое-какие качества, понимаешь? Чтобы каждый робот смертельно, на веки вечные, до могилы, ненавидел робота другой фабричной марки.
Галлемайер. Тысяча чертей, мы будем делать роботов-негров и роботов-шведов, роботов-итальянцев и роботов-китайцев! Пускай тогда кто-нибудь попробует вбить им в башку всякие организации да братства…
Галль. Довольно, Галлемайер.
Елена. Это гнусно, Гарри!
Домин. Еще на сто лет любой ценой удержать человечество у руля, Елена! Дать ему всего сто лет, чтобы оно созрело, чтобы достигло того, чего оно теперь может наконец достичь… Мне нужно сто лет для того, чтобы появился новый человек! Слишком многое поставлено на карту, Елена. Мы не можем теперь все бросить.
Елена. Гарри, пока не поздно — закрой, закрой комбинат!
Домин. Мы только теперь начнем разворачиваться.
Галль. Ну как, Фабри?
Домин. Какие новости, друг? Что там было?
Елена
Фабри. Пустяки, Елена.
Домин. Вы были на пристани? Что они говорят?
Галль. Рассказывайте скорей!
Фабри
Домин
Галлемайер
Галль. Они держались великолепно, да?
Фабри. Кто они?
Галль. Люди.
Фабри. Ах, вы об этом. Конечно. То есть… Простите, нам нужно посовещаться.
Елена. О Фабри, у вас скверные вести?
Фабри. Нет, нет, наоборот. Я только хочу сказать, что… нужно заглянуть в контору…
Елена. Оставайтесь здесь. Через четверть часа я жду вас всех к завтраку.
Галлемайер. Ура!
Елена
Галль. Что случилось?
Домин. Злосчастный день!
Фабри. Прочитайте вслух.
Домин
Фабри. Понимаете, «Амелия» привезла целые кипы таких листовок. И больше — ничего.
Галлемайер
Фабри. Гм… Роботы обожают точность. Продолжайте, Домин.
Домин
Галль. Читайте дальше.
Домин. Чепуха какая-то. Они пишут, будто стоят на более высокой ступени развития, чем человек. Будто они обладают более развитым интеллектом и большей силой. Будто человек паразитирует на них. Просто чудовищно!
Фабри. А теперь — третий абзац.
Домин
Галль. Это ужасно!
Галлемайер. Вот мерзавцы!
Домин
Фабри. Наверно.
Алквист. Разумеется.
Бусман. Ага, детки, уже получили подарочек?
Домин. Скорей на «Ультимус»!
Бусман. Постойте, Гарри. Минутку. Спешить не к чему.
Домин. Зачем же ждать?
Бусман. Затем, что ничего не выйдет, мой мальчик. Спешить некуда: на «Ультимусе» роботы.
Галль. Бррр — скверно!
Домин. Фабри, позвоните на электростанцию…
Бусман. Фабри, дорогой мой, не делайте этого. Телефон отключен.
Домин. Ладно.
Бусман. Куда?
Домин. На электростанцию. Там — люди. Я приведу их сюда.
Бусман. Знаете что, Гарри? Лучше не ходите.
Домин. Почему?
Бусман. Да просто потому, что, сдается мне, мы окружены.
Галль. Окружены?
Галлемайер. А, дьявол! Они не заставляют себя ждать!
Елена. О Гарри, что происходит?
Бусман
Елена. Спасибо, Бусман! Гарри, что происходит?
Домин. Ничего, абсолютно ничего. Не беспокойся. Прошу тебя, подожди минутку.
Елена. А это что такое, Гарри?
Домин. Уже и там? Где они сами?
Елена. Ушли. Сколько их собралось вокруг дома!
Фабри. Гудок.
Бусман. Божий полдень.
Елена. Помнишь, Гарри? Ровно десять лет тому назад, минута в минуту…
Домин
Елена. Что?
Домин. Сигнал роботов. Штурм.
Галль. Силы небесные, сколько их!
Домин. Роботов?
Галль. Да. Сплошной стеной стоят перед садовой решеткой. Но почему так тихо? Это свинство — осада молчанием!
Домин. Хотел бы я знать, чего они ждут. С минуты на минуту должно начаться. Наша песенка спета, Галль.
Алквист. Что это играет Елена?
Домин. Не знаю. Что-то новое разучивает.
Алквист. А, она еще разучивает?
Галль. Послушайте, Домин, мы решительно совершили ошибку.
Домин
Галль. Дали роботам одинаковые лица. Сто тысяч одинаковых лиц обращено в нашу сторону. Сто тысяч пузырей безо всякого выражения. Кошмар какой-то.
Домин. Если б они отличались друг от друга…
Галль. Было бы не так ужасно.
Домин. Гм.
Галль. Только бы не оружие!
Фабри. Виноват. Укладывайте провод, Галлемайер!
Галлемайер
Галль. Ничего. Мы плотно окружены.
Галлемайер. Мы забаррикадировали коридор и лестницу, друзья. Водички нету? Ага, вот…
Галль. Зачем провод, Фабри?
Фабри. Сейчас, сейчас. Дайте ножницы.
Галль. Где их взять?
Галлемайер
Галль. Маникюрные подойдут?
Фабри. Давай сюда!
Галлемайер
Фабри. Готово!
Галль. Что?
Фабри. Электропроводка. Теперь мы можем пустить ток по всей садовой ограде. Пусть тогда кто попробует дотронуться! По крайней мере — пока наши там.
Галль. Где?
Фабри. На электростанции, высокоученый муж. Я все же надеюсь…
Галлемайер
Фабри. Осторожно, Бус! Тут провод!
Галль. Хэлло, что это вы несете?
Бусман
Галль. Вы ничего не видите?
Бусман. Ничего, кроме огромного, ровного, сизого пространства — словно маковых зерен насыпали.
Галль. Это роботы.
Бусман. Вот как? Жаль, мне отсюда не разглядеть.
Домин. Бросьте, Бусман. Роботы выгружают оружие с «Амелии».
Бусман. Ну и что? Могу я этому помешать?
Домин. Помешать мы не можем.
Бусман. Тогда дайте мне заняться делом!
Фабри. Еще не все кончено, Домин! Мы пропустили сквозь садовую решетку две тысячи вольт, и…
Домин. Постойте. «Ультимус» наводит орудия на нас.
Галль. Кто?
Домин. Роботы на «Ультимусе».
Фабри. Гм, в таком случае… тогда… тогда нам крышка, друзья. Роботы прошли хорошее военное обучение.
Галль. Значит, мы…
Домин. Да. Неминуемо.
Галль. Друзья, это — преступление старой Европы: она научила роботов воевать! Неужели, черт подери, не могли они не лезть всюду со своей политикой? Это было преступление — превращать рабочие машины в солдат!
Алквист. Преступлением было делать роботов!
Домин. Что?!
Алквист. Преступлением было делать роботов!
Домин. Нет, Алквист. Даже сегодня я не жалею об этом!
Алквист. Даже сегодня?
Домин. Да — в последний день цивилизации. Это было замечательное достижение.
Бусман
Домин
Алквист.…не было мечтой обоих Россумов. Старый Россум думал только о своих безбожных фокусах, а молодой — о миллиардах. И наши акционеры не об этом мечтали. Они мечтали о дивидендах. И вот из-за их дивидендов теперь погибнет человечество.
Домин
Алквист. Ну?
Домин
Алквист. Одним словом — сверхчеловеком?
Домин. Да. О, мне бы только сотню лет сроку! Еще сотню лет — ради будущего человечества!
Бусман
Галлемайер
Фабри. Что именно?
Галлемайер. Закат человечества, черт возьми! Я становлюсь гурманом, друзья. Надо было нам раньше отдаться этому.
Фабри. Чему?
Галлемайер. Радостям жизни. Наслаждениям. Тысяча чертей, сколько прекрасного на свете! Мир был так прекрасен, а мы… мы тут… Мальчики, мальчики, скажите: чем мы насладились?
Бусман
Галлемайер
Фабри. Зачем?
Галлемайер. Они хватаются за ограду.
Галль
Фабри
Галлемайер. Ого, как их скрутило! Два, три — четверо убиты!
Галль. Отступают.
Галлемайер. Пять убитых!
Галль
Фабри. Чувствуете — пахнет смертью?
Галлемайер
Домин
Фабри. Что я?
Домин. Застрелены.
Галлемайер. Тысяча чертей, а я?
Домин. Заколоты.
Галль. А я — ничего?
Домин. Растерзаны.
Галлемайер. Чушь! Хо-хо, дружище! Как так? Чтоб меня да закололи? Не дамся!
Что молчите, безумцы? Говорите же, черт бы вас побрал!
Алквист. А кто, кто виноват? Кто виноват во всем этом?
Галлемайер. Ерунда! Никто не виноват. Просто, роботы… ну, роботы как-то изменились. Кто же может отвечать за роботов?
Алквист. Все истреблено! Весь род людской! Вся вселенная!
Бусман
Фабри. Мне кажется, вы… преувеличиваете. Куда там! Не так-то легко истребить все человечество!
Алквист. Я обвиняю науку! Обвиняю технику! Домина! Себя! Всех нас! Мы, мы виноваты во всем! Ради мании величия, ради чьих-то прибылей, ради прогресса и не знаю еще ради каких прекрасных идеалов — мы убили человечество! Подавитесь же вашим величием! Такого гигантского могильника из человеческих костей не воздвигал себе еще ни один Чингис-хан!
Галлемайер. Чепуха! Люди не так-то легко сдадутся. Что вы, хо-хо!
Алквист. Наша вина! Наша вина!
Галль
Фабри. Вы, Галль?
Галль. Да. Дайте мне сказать. Я изменил роботов. Бусман, судите и вы меня.
Бусман
Галль. Я изменил характер роботов. Изменил технологию их производства. Вернее, лишь некоторые физические свойства, понимаете? А главное, главное — их… возбудимость.
Галлемайер
Бусман. Зачем вы это сделали?
Фабри. Почему ничего не сказали нам?
Галль. Я делал это в тайне… на свой риск. Переделывал их в людей. В более совершенных, чем мы с вами. Они уже сейчас в чем-то выше нас. Они сильнее нас.
Фабри. Но какое это имеет отношение к восстанию роботов?
Галль. О, прямое. Я думаю, в этом — основная причина. Они перестали быть машинами. Слышите — они уже знают о своем превосходстве и ненавидят нас. Ненавидят все человечество. Судите меня.
Домин. Мертвые — мертвого…
Фабри. Доктор Галль, вы изменили технологию производства роботов?
Галль. Да.
Фабри. Вы отдавали себе отчет, к чему может привести ваш… эксперимент?
Галль. Я был обязан учитывать такую возможность.
Фабри. Зачем вы это делали?
Галль. Я делал это на свой риск! Это был мой личный эксперимент.
Елена. Он лжет! Это отвратительно! О Галль, как можете вы так лгать?
Фабри. Простите, Елена…
Домин
Елена. Пусти, Гарри!
Домин. Прости. У него были свои обязанности.
Елена. Нет, Гарри, он сделал это потому, что я так хотела! Скажите, Галль, сколько лет я просила вас…
Галль. Я делал это на свою личную ответственность.
Елена. Не верьте ему! Гарри, я требовала, чтобы он дал роботам душу!
Домин. Речь не о душе, Елена.
Елена. Нет, нет, дай мне сказать. Он тоже говорил, что мог бы изменить только физиологический… физиологический…
Галлемайер. Физиологический коррелат, так, что ли?
Елена. Да, что-то в этом роде. Мне было их так жалко, Гарри!
Домин. Это было страшное… легкомыслие, Елена.
Елена
Домин. Причем тут Нана?
Елена. Нет, Гарри, напрасно ты так пренебрежительно… Нана — голос народа. Ее устами говорят тысячелетия, вашими — только сегодняшний день. Вы этого не понимаете…
Домин. Не отвлекайся.
Елена. Я боялась роботов.
Домин. Почему?
Елена. Боялась, что они возненавидят нас или что-нибудь в этом роде…
Алквист. Так и случилось.
Елена. И тогда я подумала… если б они стали, как мы, — они поняли бы нас и не могли бы так нас ненавидеть… Если бы они хоть немного были людьми!
Домин. Увы, Елена! Нет ненависти сильнее, чем ненависть человека к человеку! Преврати камни в людей — и они побьют нас камнями! Ну, продолжай.
Елена. О, не говори так, Гарри! Это было так ужжасно, — что мы с ними не могли понять друг друга! Такое безграничное отчуждение между нами и ними! И вот поэтому я… понимаешь…
Домин. Ну, ну…
Елена.…поэтому я и просила Галля изменить роботов. Клянусь тебе, — он не хотел…
Домин. Но сделал.
Елена. Потому что я этого хотела.
Галль. Я сделал это для себя, как эксперимент.
Елена. О… Галль, неправда. Я знала, что вы не сможете мне отказать.
Домин. Почему?
Елена. Ты сам понимаешь, Гарри…
Домин. Да. Потому что он любит тебя… как и все.
Галлемайер
Бусман. Елена, что вы мне дадите, если я стану вашим адвокатом?
Елена. Моим адвокатом?
Бусман. Вашим или Галля. Чьим хотите!
Елена. Разве здесь собираются кого-нибудь казнить?
Бусман. Всего лишь в моральном смысле, Елена. Разыскивается виновный. Излюбленное утешение при катастрофах.
Домин. Доктор Галль, как согласуются ваши… самочинные действия со служебным договором?
Бусман. Простите, Домин. Скажите, Галль, когда вы начали производить эти ваши… фокусы?
Галль. Три года тому назад.
Бусман. Ага. И сколько же роботов в общей сложности вы успели переделать?
Галль. Я только ставил опыты. Их — несколько сотен.
Бусман. Благодарю. Довольно, детки! Стало быть, на миллион добрых старых роботов приходится всего-навсего один реформированный, новый, понимаете?
Домин. А значит…
Бусман.…значит, практически это не имело ни на столько значения.
Фабри. Бусман прав.
Бусман. Еще бы, приятель! Вы знаете, детки, в чем настоящая причина этого милого сюрприза?
Фабри. В чем?
Бусман. В количестве. Мы наделали слишком много роботов. Ей-богу, этого надо было ожидать. Как только роботы в один прекрасный день станут сильней человечества, произойдет вот это самое. Должно произойти, ясно? Ха-ха, и мы сами постарались, чтобы это произошло как можно скорее: и вы, Домин, и вы, Фабри, и я, умник Бусман!
Домин. Вы полагаете, это наша вина?
Бусман. Милый мой! Неужели вы воображаете, будто хозяин производства — директор? Как бы не так! Хозяин производства — спрос. Весь мир пожелал иметь собственных роботов. А мы, детки, мы только катились на гребне этой лавины спроса, да еще болтали что-то такое о технике, о социальном вопросе, о прогрессе, о прочих любопытных вещах. И воображали, будто наша болтовня определяет направление лавины. А на самом деле она катилась своим путем, да все быстрей, быстрей, быстрей… И каждый жалкий, торгашеский поганый заказик добавлял к ней по камешку. Вот как было дело, милые мои.
Елена. Это ужасно, Бусман!
Бусман. Согласен. У меня тоже была своя мечта, Елена. Этакая бусмановская мечта о новой мировой экономике; даже сказать стыдно, Елена, какой это был прекрасный идеал. Но вот подводил я сейчас баланс, и мне пришло в голову, что ход истории определяют не великие идеалы, а мелкие потребности всех порядочных, умеренно-хищных, эгоистичных людишек, то есть всех вообще. А эти идеи, страсти, замыслы, героические подвиги и прочие воздушные предметы годятся разве на то, чтобы набить ими чучело человека для музея Вселенной с надписью: «Се — человек. Точка». Ну, а теперь вы, может быть, скажете, что нам, собственно, делать?
Елена. Неужели нам погибать из-за этого, Бусман?
Бусман. Вы некрасиво выражаетесь, Елена! Мы вовсе не собираемся погибать. По крайней мере, мне еще пожить хочется.
Домин. Что вы задумали, Бусман?
Бусман. Господи, Домин, надо же найти выход!
Домин
Бусман. А по-хорошему. Я всегда по-хорошему. Предоставьте мне свободу действий, и я договорюсь с роботами.
Домин. По-хорошему?
Бусман. Конечно. Например, я скажу им: «Ваши благородия, господа роботы, у вас есть все: разум, сила, оружие. Зато у нас есть один интересный документ, этакая старая, пожелтевшая, грязная бумажонка…»
Домин. Рукопись Россума?
Бусман. Да. «И в ней, — скажу я им, — имеется описание вашего высокого происхождения, тонкой выделки ваших благородных особ и всякое такое. Без этих каракуль, господа роботы, вы не сделаете ни одного нового коллеги; и через двадцать лет, простите за выражение, передохнете, как мухи. Видите, какая неприятность, многоуважаемые! Знаете что, — скажу я им, — лучше пустите-ка вы нас, всех людей, с острова Россума, на тот вон пароход. А мы за это продадим вам комбинат и секрет производства. Дайте нам спокойно уехать, а мы дадим вам спокойно производить себе подобных — по двадцать, по пятьдесят, по сто тысяч штук в день, сколько вздумаете. Это честная сделка, господа роботы. Товар за товар». Вот как я сказал бы им, мальчики.
Домин. Вы полагаете, Бусман, мы выпустим из рук производство?
Бусман. Полагаю — да. Не добром, так… гм. Или мы продадим его, или они все равно найдут все здесь. Как вам угодно.
Домин. Но мы можем уничтожить рукопись Россума.
Бусман. Да пожалуйста, можно уничтожить вообще все. И рукопись, и самих себя, и других. Поступайте, как хотите.
Галлемайер
Домин. Чтобы мы… продали комбинат?
Бусман. Как угодно.
Домин. Нас тут… тридцать с лишним человек. Продать комбинат и спасти людей? Или — уничтожить секрет производства и… и с ним — самих себя?
Елена. Гарри, прошу тебя…
Домин. Погоди, Елена. Решается слишком важный вопрос… Ну как, друзья: продать или уничтожить? Фабри?
Фабри. Продать.
Домин. Галль?
Галль. Продать.
Домин. Галлемайер?
Галлемайер. Тысяча чертей, конечно — продать!
Домин. Алквист?
Алквист. Как богу угодно.
Бусман. Ха-ха, детки, до чего вы глупы! Кто же продаст всю рукопись?
Домин. Бусман — никаких надувательств!
Бусман
Домин. В интересах человечества — держать слово.
Галлемайер. Ну, это как сказать.
Домин. Друзья, это страшный шаг. Мы продаем судьбу человечества: у кого в руках секрет производства, тот станет владыкой мира.
Фабри. Продавайте!
Домин. Человечество никогда уж не разделается с роботами, никогда не подчинит их себе…
Галль. Замолчите и продавайте!
Домин. Конец истории человечества, конец цивилизации…
Галлемайер. Какого черта! Продавайте, говорят вам!
Домин. Ладно, друзья! Сам-то я не стал бы колебаться ни минуты. Но ради тех немногих, кого я люблю…
Елена. А меня ты не спрашиваешь, Гарри?
Домин. Нет, детка. Слишком ответственный момент, понимаешь? Это не для тебя.
Фабри. Кто будет вести переговоры?
Домин. Погодите, сначала я принесу рукопись.
Елена. Ради бога, не ходи, Гарри!
Фабри
Галль. Не бойтесь, Елена. Мы уедем далеко отсюда и положим начало образцовой колонии. Начнем новую жизнь…
Елена. О Галль, молчите!
Фабри
Галлемайер. Еще бы, дорогой мой.
Бусман. Ох, милые, я хоть сейчас готов начать все заново. Зажить совсем просто, на старозаветный лад, по-пастушески… Это как раз то, что мне надо, детки. Покой, чистый воздух…
Фабри. И наша крохотная колония могла бы стать зародышем будущего человечества. Этакий маленький островок, где человечество пустило бы корни, где оно собиралось бы с силами — духовными и физическими… И — видит бог, я верю: через несколько лет оно снова могло бы выйти на завоевание мира!
Алквист. Вы верите в это сегодня?
Фабри. Да, сегодня. И я верю, Алквист, что оно завоюет мир. Человек снова станет властелином земли и моря и породит бесчисленное количество героев, которые понесут свое пылающее сердце впереди человечества. И я верю, Алквист: человек снова станет мечтать о завоевании планет и солнц.
Бусман. Аминь. Видите, Елена: положение еще не такое безвыходное.
Домин
Домин
Бусман. У вас в сейфе. Где же еще?
Домин. Куда девалась рукопись старого Россума?! Кто… ее… украл?!
Галль. Не может быть!
Галлемайер. Проклятье, ведь это…
Бусман. О, господи, нет, нет!
Домин. Тише! Кто ее украл?!
Елена
Домин. Куда ты ее девала?
Елена. Гарри, Гарри, я все скажу! Ради бога, прости меня!
Домин. Куда ты ее девала? Говори скорей!
Елена. Сожгла… сегодня утром… обе записи.
Домин. Сожгла? В этом камине?
Елена
Домин
Галль. Дайте-ка.
Домин
Галль. Да.
Бусман. Боже милостивый!
Домин. Значит, мы пропали.
Елена. О Гарри…
Домин. Встань, Елена!
Елена. Сначала прости, прости…
Домин. Ладно. Только встань, слышишь? Не могу смотреть, когда ты…
Фабри
Елена
Домин. Да, видишь ли… Сядь, пожалуйста.
Галлемайер. Как дрожат у вас руки!
Бусман. Ха-ха, не беда, Елена. Галль с Галлемайером, наверно, знают наизусть, что там было написано.
Галлемайер. Конечно, знаем; то есть кое-что знаем.
Галль. Да, почти все, кроме биогена и… и энзима «омега». Их вырабатывали так мало… они вводились в микроскопических дозах…
Бусман. Кто приготовлял эти составы?
Галль. Я сам. Но редко… и всегда — по рукописи. Понимаете, процесс слишком сложный.
Бусман. А что, эти два вещества так уж необходимы?
Галлемайер. В общем, да… конечно.
Галль. Именно от них зависит жизнеспособность роботов. В них-то весь секрет.
Домин. Галль! Вы не могли бы восстановить рецепт Россума по памяти?
Галль. Исключено.
Домин. Постарайтесь, Галль! Ради спасения всех нас!
Галль. Не могу. Без опытов — невозможно…
Домин. А если поставить опыты?..
Галль. Это может затянуться на годы. И потом… я ведь не старый Россум.
Домин
Бусман
Елена
Домин. Успокойся, Елена. Скажи, зачем ты сожгла?
Елена. Я погубила вас!
Бусман. Боже мой, мы пропали!
Домин. Замолчите, Бусман! Елена, скажи, зачем ты это сделала?
Елена. Я хотела… хотела, чтобы мы уехали, мы все! Чтобы не было больше ни комбината, ничего… Чтобы все вернулось к прежнему… Это было так ужасно!
Домин. Что именно, Елена?
Елена. То, что люди… что люди стали пустоцветом!
Домин. Не понимаю!
Елена. Что перестали родиться дети… Это кошмар, Гарри! Если бы мы продолжали делать роботов, на земле уж больше никогда не было бы детей… Нана говорила — это кара… Все, все говорили — люди не могут родиться из-за того, что мы делаем столько роботов… И вот поэтому, слышишь?..
Домин. Так вот о чем ты думала?
Елена. Да, Гарри; я так хотела сделать лучше!
Домин
Фабри. Вы правильно поступили, Елена. Теперь роботы не смогут размножаться. Они вымрут. Через двадцать лет…
Галлемайер.…не останется ни одного из этих мерзавцев.
Галль. А человечество останется. Через двадцать лет миром снова овладеют люди, — даже если выживут всего лишь несколько дикарей на самом дальнем островке…
Фабри. Все равно — это станет началом. А раз есть хоть какое-то начало, значит — уже хорошо. Через тысячу лет они догонят нас, а потом пойдут дальше…
Домин.…и осуществят то, о чем мы лишь заикались в своих помыслах.
Бусман. Постойте… Ах, я дурак! Господи, как же я раньше об этом не подумал!
Галлемайер. Что с вами?
Бусман. Пятьсот двадцать миллионов наличными и в чеках! Полмиллиарда в кассе! За полмиллиарда они продадут… За полмиллиарда…
Галль. Вы бредите, Бусман?
Бусман. Я не джентльмен. Но за полмиллиарда…
Домин. Куда вы?
Бусман. Оставьте, оставьте! Матерь божия, за полмиллиарда можно купить все на свете!
Елена. Что он задумал? Остановите его!
Галлемайер. Ух, душно. Начинается…
Галль.…агония.
Фабри
Галль. Душа толпы.
Фабри. Может быть. И поднимается над ними… словно марево.
Елена
Фабри. Нет ничего страшнее толпы. А вон впереди — предводитель.
Елена. Который?
Галлемайер
Фабри. Вон тот, с опущенной головой. Утром он ораторствовал в порту.
Галлемайер. Ага, тот головастый. Вот он подымает башку, видите?
Елена. Галль, это Радий!
Галль
Галлемайер
Фабри. Надеюсь.
Галлемайер. Так попробуйте.
Фабри. Ладно.
Елена. Ради бога, Фабри, не стреляйте!
Фабри. Но он — их предводитель…
Елена. Перестаньте. Он смотрит сюда!
Галль. Стреляйте!
Елена. Фабри, прошу вас…
Фабри
Галлемайер
Фабри
Галль
Галлемайер. Это деньги! Пачки денег! Что он придумал? Эй, Бусман!
Домин. Уж не собирается ли он купить себе жизнь?
Галль. Притворяется, будто не слышит. Бежит к решетке.
Фабри. Бусман!
Галлемайер
Галль. Заговорил с роботами. Показывает деньги. Показывает на нас…
Елена. Он хочет нас выкупить!
Фабри. Только бы не дотронулся до решетки…
Галль. Эх, как руками размахивает!
Фабри
Галль. Аааа!
Галлемайер. Силы небесные!
Елена. Боже мой, что с ним?
Домин
Елена. Почему он упал?
Фабри. Током убило.
Галль. Мертв.
Алквист
Фабри. Лежит там… с полумиллиардом на груди… финансовый гений.
Домин. Он был… он был по-своему герой, друзья… Большой души, самоотверженный… товарищ… Плачь, Елена!
Галль
Галлемайер. А я скажу, он был… Честь и хвала ему… Он хотел нас выкупить!
Алквист
Галль. Слышите?
Домин. Гудит. Как ветер.
Галль. Как далекая гроза.
Фабри
Галлемайер. Это было великолепно — быть человеком. Это было нечто необъятное. Во мне, как в улье, жужжат миллионы сознаний. Миллионы душ слетаются в мою грудь. Товарищи, это было великолепно.
Фабри. Ты еще светишь, умный огонек, еще ослепляешь, сверкающая, непокорная мысль! Все познающий разум, прекрасное сознание человека! Пламенная искра духа!
Алквист. Вечная лампада божия, огненная колесница, святой светоч веры, молись! Жертвенный алтарь…
Галль.…первый огонь, ветвь, горящая у входа в пещеру! Очаг становища! Сторожевой костер!
Фабри. Ты еще горишь, человеческая звездочка, бестрепетно сияешь, немеркнущее пламя, дух изобретательный и ясный. Каждый луч твой — великая идея…
Домин.…факел, переходящий из рук в руки, из века в век, всегда вперед, вперед…
Елена. Вечная лампа семьи. Дети, дети, вам пора спать…
Фабри. Конец.
Галлемайер. Что случилось?
Фабри. Электростанция пала. Очередь за нами.
Hана. На колени! Настал Страшный суд!
Галлемайер. Черт возьми, ты еще жива?
Нана. Покайтесь, безбожники! Конец света! Молитесь! Страшный суд…
Елена. Прощайте все — Галль, Алквист, Фабри…
Домин
Галль. Я. Ого, начинается. Ну, прощайте, друзья!
Домин. Кто на лестницу?
Фабри. Я. Ступайте к Елене.
Домин. В прихожую?
Алквист. Я.
Домин. Пистолет есть?
Алквист. Не надо, я не стреляю.
Домин. Что же вы собираетесь делать?
Алквист
Галлемайер. Я останусь здесь.
Ого, Галль уже начал игру. Идите, Гарри!
Домин. Сейчас.
Галлемайер. Идите же к ней, черт возьми!
Домин. Прощайте.
Галлемайер
За спиной Галлемайера в окне появляется робот, поднявшийся по приставной лестнице. Стрельба доносится справа.
Робот соскакивает с подоконника и закалывает Галлемайера, скрытого за комодом. Второй, третий, четвертый роботы спрыгивают в комнату. За ними — Радий и другие роботы.
Радий. Готово?
Робот
Радий. Готовы?
Другой робот. Готовы.
Радий. Готовы?
Третий робот. Да.
Два робота
Радий. Убить.
Робот. Он — человек.
Радий. Он — робот. Работает руками, как роботы. Строит дома. Может работать.
Алквист. Убейте меня.
Радий. Будешь работать. Будешь строить. Роботы будут много строить. Будут строить новые дома для новых роботов. Будешь служить им.
Алквист
Радий
Алквист. Мертвы!..
Радий. Мир принадлежит тем, кто сильней. Кто хочет жить, должен властвовать. Мы — владыки мира! Владыки над морями и землями! Владыки над звездами! Владыки вселенной! Места, места, больше места роботам!
Алквист
Радий. Людей нет. Роботы, за дело! Марш!
Алквист
Войдите!
В чем дело?
Слуга. Центральный Совет роботов ждет, когда ты его примешь, господин.
Алквист. Я не хочу никого видеть.
Слуга. Господин, приехал Дамон из Гавра.
Алквист. Пускай ждет.
Слуга. Господин, они говорят, что искали везде. Во все стороны посылали экспедиции и суда.
Алквист. И что же?
Слуга. Нет больше ни одного человека на свете.
Алквист
Слуга
Радий. Машины не могут работать, господин. Мы не можем воспроизводить роботов.
Алквист. Позовите людей.
Радий. Людей нет.
Алквист. Только люди могут продолжать жизнь. Не отнимайте у меня времени.
2-й робот. Сжалься, господин. Нас обуял ужас. Мы исправим все, что совершили.
3-й робот. Мы увеличили производство во много раз. Уже некуда складывать все, что мы произвели.
Алквист. Для кого?
3-й робот. Для будущих поколений.
Радий. Только роботов мы не умеем воспроизводить. Из машин выходят одни окровавленные куски. Кожа не прирастает к мясу, а мясо — к костям. Из машин потоком сыплются бесформенные клочья.
3-й робот. Людям была известна тайна жизни. Открой нам их тайну.
4-й робот. Не откроешь — мы погибнем.
3-й робот. Не откроешь — погибнешь сам. Нам поручено убить тебя.
Алквист
3-й робот. Тебе велено…
Алквист. Мне! Кто смеет повелевать мне?
3-й робот. Правительство роботов.
Алквист. Кто же это?
5-й робот. Я, Дамон.
Алквист. Что тебе надо здесь? Уходи!
Дамон. Всемирное правительство роботов хочет вступить с тобой в переговоры.
Алквист. Не отнимай у меня времени, робот!
Дамон. Центральный Совет приказывает тебе выдать инструкции Россума.
Алквист
Назначь цену. Мы заплатим любую.
1-й робот. Господин, научи нас сохранить жизнь.
Алквист. Я сказал, сказал уже: надо найти людей. Только люди способны размножаться. Обновлять жизнь. Только они могут вернуть все, что было. Роботы, ради бога, прошу вас: разыщите их!
4-й робот. Мы обыскали весь земной шар, господин. Людей нет.
Алквист. О-о-о, зачем вы их истребили!
2-й робот. Мы хотели быть, как люди. Хотели стать людьми.
Радий. Мы хотели жить. Мы — способнее людей. Мы научились всему. Мы все можем.
3-й робот. Вы дали нам оружие. Мы не могли не стать господами.
4-й робот. Мы познали ошибки людей, господин.
Дамон. Надо убивать и властвовать, если хочешь быть, как люди. Читайте историю! Читайте книги людей! Надо властвовать и убивать, чтобы быть людьми!
Алквист. Ах, Дамон, ничто так не чуждо человеку, как его собственный образ.
4-й робот. Мы вымрем, если ты не дашь нам размножиться.
Алквист. И подыхайте! Вы — вещи, вы — рабы, вы еще хотите размножаться? Хотите жить — плодитесь, как животные!
3-й робот. Люди не дали нам этой способности.
4-й робот. Научи нас делать роботов.
Дамон. Мы будем родить с помощью машин. Построим тысячи паровых маток. Они начнут извергать потоки жизни. Жизнь! Роботов! Сплошь одних роботов!
Алквист. Роботы — не жизнь. Роботы — машины.
2-й робот. Мы были машинами, господин. Но от ужаса и страданий мы стали…
Алквист. Чем?
2-й робот. Мы обрели душу.
4-й робот. Что-то борется в нас. Бывают моменты, когда на нас что-то находит. И мысли являются, каких не бывало прежде.
3-й робот. Слушайте, о, слушайте! Люди — наши отцы! Голос, возвещающий о том, что вы хотите жить, голос, горько жалующийся, голос мыслящий, голос, говорящий нам о вечности, — это их голос! Мы — их сыновья!
4-й робот. Выдай нам завещание людей.
Алквист. Такого нет.
Дамон. Открой тайну жизни.
Алквист. Она утрачена.
Радий. Ты знал ее.
Алквист. Нет, не знал.
Радий. Она была записана.
Алквист. Утеряна. Сожжена. Я — последний человек, роботы, и не знаю того, что знали другие. Вы убили их!
Радий. Тебя мы оставили в живых.
Алквист. Да, в живых! Меня вы оставили в живых, палачи! Я любил людей, а вас, роботы, не любил никогда. Видите вы эти глаза? Они не перестают плакать: один оплакивает людей, другой — вас, роботы.
Радий. Ставь опыты. Ищи рецепт жизни.
Алквист. Мне нечего искать, роботы. Из формулы не сделаешь рецепта жизни.
Дамон. Экспериментируй над живыми роботами. Изучи их устройство.
Алквист. Живые тела? Другими словами — чтобы я убивал? Я, который никогда… Замолчи, робот! Говорю тебе: я слишком стар. Видишь, видишь, как дрожат мои пальцы? Я не удержу скальпеля. Видишь, как слезятся мои глаза? Да мне не разглядеть своих собственных рук! Нет, нет, не могу!
4-й робот. Жизнь погибнет.
Алквист. Прекрати, ради бога, это безумие! Скорее люди с того света подадут нам жизнь; быть может, они уже протягивают к нам руки, полные жизни! Ах они так любили жизнь! Знаешь — быть может, они еще вернутся; они так близко от нас, словно окружают нас везде; стараются пробиться к нам, как из подземной шахты. Ах, разве я не слышу все время голоса, которые любил?
Дамон. Возьми живые тела!
Алквист. Смилуйся, робот, не принуждай меня! Ты видишь — я уже не знаю, что делаю!
Дамон. Живые тела!
Алквист. А, ты хочешь этого? Ступай в прозекторскую! Сюда, сюда, живее! Ага! Вздрогнул? Значит, все-таки боишься смерти?
Дамон. Я? Почему именно я?
Алквист. Не хочется?
Дамон. Иду.
Алквист
Все
Голос справа. Готово!
Алквист. Сейчас, сейчас. О, господи!
Голос справа. Можно начинать!
Алквист. Да, да, начинать — или кончать. Боже, дай мне силы!
Голос Алквиста. Держите его крепче!
Голос Дамона. Режь!
Голос Алквиста. Видишь этот нож? И ты все еще хочешь, чтобы я резал? Не хочешь ведь, правда?
Голос Дамона. Режь!
Крик Дамона. Аааааа!
Голос Алквиста. Держите! Держите!
Крик Дамона. Аааааа!
Голос Алквиста. Не могу!
Крик Дамона. Режь! Режь скорей!
Елена. Прим, Прим, что тут творится? Кто это кричит?
Прим
Елена. Нет, нет, нет!
Крик Дамона. Режь!
Елена. Прим, Прим, пойдем отсюда! Я не могу этого слышать! О Прим, мне дурно!
Прим
Елена. Я сейчас упаду! Отчего там вдруг все стихло?
Крик Дамона. Аааа-о!
Алквист
Радий
Крик Дамона. Режь! Режь!
Алквист. Унесите его скорей! Я не хочу этого слышать!
Радий. Роботы способны выдержать больше тебя.
Алквист. Кто тут? Подите прочь! Я хочу быть один! Как тебя зовут?
Прим. Робот Прим.
Алквист. Никого сюда не впускать, Прим! Я хочу спать, слышишь? Ступай, прибери в прозекторской, девушка! Что это?
Елена
О, кровь! Как могли вы, руки… руки, которые так любили добрый труд — как могли вы это сделать? Руки, руки мои… Господи, кто тут?
Прим. Робот Прим.
Алквист. Унеси халат. Видеть его не могу!
Прим
Кровавые когти, как мне от вас отделаться? Кшш, прочь! Прочь, руки! Вы убили…
Дамон. Жи… живой! Лу… лу… лучше — жить!
2-й и 3-й роботы
Алквист. Унесите его! Унесите! Унесите скорей!
Дамона
Дамон. Жизнь!.. Я хочу… жить! Лу… лучше…
Елена
Алквист
Елена. Робот Елена.
Алквист. Елена? Почему Елена? Кто тебя так назвал?
Елена. Госпожа Домин.
Алквист. Покажись, Елена! Так тебя зовут Елена? Я не буду называть тебя так. Унеси воду.
Елена
Елена. Прим! Иди скорей сюда!
Прим
Елена. Смотри, сколько у него тут трубочек! Что он с ними делает?
Прим. Опыты. Не трогай.
Елена
Прим. Это микроскоп. Ну-ка дай…
Елена. Не трогай меня!
Прим. Что ты наделала!
Елена. Это можно вытереть.
Прим. Ты испортила ему опыт!
Елена. Оставь — это пустяки. Ты сам виноват. Нечего было подходить ко мне.
Прим. А тебе нечего было меня звать.
Елена. Ну что же, пусть я звала — а ты бы не подходил. Ой, смотри, Прим: господин тут что-то написал!
Прим. Этого нельзя читать, Елена. Это тайна.
Елена. Какая тайна?
Прим. Тайна жизни.
Елена. Это ужжасно интересно! Одни цифры. Что это такое?
Прим. Формулы.
Елена. Не понимаю.
Прим. Что там?
Елена. Солнце всходит!
Прим. Постой, я сейчас…
Елена. Поди же сюда!
Прим. Сейчас, сейчас…
Елена. Прим, да оставь ты эту противную тайну жизни! Какое тебе дело до всяких тайн? Иди скорей, смотри!
Прим
Елена. Слышишь? Птицы поют. Ах, Прим, как бы мне хотелось стать птицей!
Прим. Для чего?
Елена. Не знаю, Прим. Мне так странно. Сама не знаю, что это такое: я словно с ума сошла, совсем голову потеряла, у меня болит тело, сердце — все болит!.. А что со мной случилось — ах, этого я тебе не скажу! Знаешь, Прим, наверно я скоро умру.
Прим. Скажи, Елена, не кажется тебе иногда, что лучше было бы умереть? Ведь, может быть… мы просто спим? Вчера я опять во сне разговаривал с тобой.
Елена. Во сне?
Прим. Во сне. И говорили мы на каком-то чужом или новом языке, потому что я не помню ни слова.
Елена. О чем мы говорили?
Прим. Неизвестно. Я сам не понимал — и все-таки знаю, что никогда еще не говорил ничего более прекрасного. Как это было и где — не помню. Но когда я дотронулся до тебя — я чуть не умер. И место было совсем не похоже на те, какие кто когда-нибудь видел на свете.
Елена. А я нашла такое местечко, Прим, — ты не поверишь! Там жили люди, но теперь все уже заросло, и никто туда не ходит. Никто, никогда — только одна я.
Прим. А что там есть?
Елена. Ничего особенного; просто домик и сад. И две собаки. Видел бы ты, как они мне лижут руки… А их щенята! Ах, Прим, наверно, в мире нет ничего прекраснее! Возьмешь их на колени, станешь с ними нянчиться — и уж ни о чем не думаешь, ни о чем не заботишься, пока солнце не сядет. И потом, когда встанешь, у тебя такое ощущение, будто ты сделал в сто раз больше самого большого дела. Нет, я и впрямь никуда не гожусь. Все говорят, что я не пригодна ни к какой работе. Я сама не знаю, какая я.
Прим. Ты красивая.
Елена. Я? Перестань, Прим… Как ты сказал?
Прим. Поверь мне, Елена: я сильней всех роботов.
Елена
Прим. Это ты от меня скрываешься, Елена.
Елена. Что за прическа! Дай-ка!
Прим. Елена, с тобой не бывает так: вдруг сердце заколотится, будто вот-вот случится что-то…
Елена
Алквист
Елена
Алквист
Елена
Вы — обрученные? Люди? Откуда вы взялись?
Прим. Робот Прим.
Алквист. Что?! Покажись мне, девушка! А ты кто?
Прим. Робот Елена.
Алквист. Робот? Обернись ко мне лицом! Как! Тебе стыдно?
Прим. Господин, не трогай ее!
Алквист. О! Ты ее защищаешь?.. Ступай, девушка!
Елена
Прим. Мы не знали, господин, что ты спишь тут.
Алквист. Когда ее сделали?
Прим. Два года тому назад.
Алквист. Доктор Галль?
Прим. Так же, как и меня.
Алквист. Тогда вот что, милый Прим: мне… мне надо произвести кое-какие опыты над роботами Галля. От этого зависит будущее, понятно?
Прим. Да.
Алквист. Хорошо. Тогда отведи эту девушку в прозекторскую. Я буду ее анатомировать.
Прим. Елену?!
Алквист. Ну да, я же говорю. Иди, приготовь все… Ну, что же ты стоишь? Или мне позвать других, чтобы ее отвели?
Прим
Алквист. Разбей! Разбей же! Что тогда станут делать роботы?
Прим
Алквист. Ступай, я хочу анатомировать Елену. Да поторапливайся!
Прим. Возьми меня вместо нее: вскрой мне грудь — я даже не вскрикну, не охну! Сто раз возьми мою жизнь…
Алквист. Спокойно, милый. Не так щедро! Или тебе жизнь не дорога?
Прим. Без нее — не дорога. Без нее я не хочу жить, господин. Ты не должен убивать Елену! Ну, не все ли тебе равно? Возьми мою жизнь!
Алквист
Прим
Алквист
Прим
Алквист. Погоди.
Подойди сюда, девушка, покажись мне! Значит, ты — Елена?
Елена. Да, господин.
Алквист. Хорошо. И ты поможешь мне, правда? Я буду анатомировать Прима…
Елена
Алквист. Ну да. Это необходимо. Я думал было анатомировать тебя, но Прим предложил себя на твое место.
Елена
Алквист. Ну да, что тут такого? Ах, дитя мое, ты умеешь плакать? Но скажи: что тебе до какого-то Прима?
Прим. Не мучай ее, господин!
Алквист. Тише, Прим, тише! Зачем эти слезы? Господи, ну что тут такого: ну, не будет Прима. Через неделю ты о нем забудешь. Иди и радуйся, что живешь.
Елена
Алквист. Куда?
Елена. Туда… Чтобы ты меня анатомировал.
Алквист. Тебя? Ты красивая, Елена. Жалко.
Елена. Пойду.
Прим. Ты не пойдешь, Елена! Прошу тебя, уйди. Тебе нельзя здесь оставаться!
Елена. Я выброшусь из окна, Прим! Если ты туда пойдешь, я выброшусь из окна!
Прим
Алквист. Почему?
Прим. Мы… мы принадлежим друг другу.
Алквист. Да будет так!
Прим. Куда?
Алквист
За время недолгого существования комедии «Из жизни насекомых» о ней написано столько хулы и хвалы, что авторам трудно что-нибудь добавить к этому многоголосому, нестройному хору. Говорят, что это «потрясающая сатира на любовь, богатство и войну», но вместе с тем «отвратительная, циничная и пессимистическая драма, в которой нет правды» («Крисчен сайнс монитор»[27]), что это «великое откровение», «пьеса Иоанна Крестителя» («Фрисинкер») и «жестокое и отвратительное порождение символизма» («Шеффильд дейли телеграф»[28]), что эта пьеса «создана на потребу фривольно настроенным зрителям», а также, что она — «допотопная аллегория». «Убейте их!» — написал об авторах некий берлинский критик, а Керр[29], наоборот, сердечно приветствовал «первую парочку братьев». И так далее. Можно было бы долго выбирать изюминки из критических куличей, испеченных для нас дома и за границей.
Ну что ж, авторы мало что могут добавить. Лишь одно они решительно отвергают: их комедия, быть может, и отвратительна, но не пессимистична. Некий американский критик[30] написал, что зритель, смотрящий эту пьесу, задается вопросом, не лучше ли ему повеситься, если мир так плох, как он изображен здесь. Авторы убедительно просят зрителей и читателей не вешаться, они совсем не собираются истреблять род человеческий. Кто вам, черт возьми, велит отождествлять себя с бабочками или навозными жуками, со сверчками, муравьями и однодневками?! Что с того, что эти твари представлены у нас тунеядцами и себялюбцами, рвачами и стяжателями, милитаристами и паразитами? Разве из этого неизбежен вывод, что под ними подразумевается все человечество? Разве примеры того, что собственнический, семейный или государственный эгоизм — качество низменное, насекомье, жестокое и гнусное, доказывают, что все человеческое гнусно? Разве насекомым не противопоставлен пусть хоть один человек — Бродяга, который все видит, все оценивает и ищет правильный путь? Каждый читатель и зритель мог бы узнать себя в этом образе ищущего Бродяги; вместо этого он, взволнованно или возмущенно, отыскивает свой портрет или изображение своего общества в насекомых, которых мы — правда, явно несправедливо — сделали носителями некоторых пороков. Вот этот-то оптический обман и свидетельствует о том, что «отвратительная и циничная драма» написана не зря.
Нашим намерением было написать не драму, а мистерию в старинной наивной манере. Как в средневековых мистериях выступали олицетворенные Скупость, Эгоизм или Добродетель, так и у нас некоторые моральные категории воплощены в образах насекомых просто для большей наглядности. Правда, в нашей пьесе нет Добродетели. Выпусти мы на сцену, скажем, Пчелу, как воплощенное Послушание, или Паука, олицетворяющего Скромность, пьеса, наверное, показалась бы менее пессимистической. Но мы не сделали этого по вполне определенной причине: зеркало, которое мы подставили жизни, было умышленно кривым и тенденциозным, оно исказило бы облик самой достойной человеческой Добродетели. И вот, представьте себе, коварный трюк удался сверх всяких ожиданий — множество людей узнало в этом гротеске человека и поняло: низменное, жестокое и ничтожное есть и там, где его обычно не ищут. Мы не писали ни о людях, ни о насекомых, мы писали о пороках. А показать, что пороки низменны и подлы, это, видит бог, никак не скверный пессимизм. Правда, это и не ново и не воодушевляюще, но мы в данном случае не стремились ни к новизне, ни к воодушевлению.
Таким образом, правы скорее те, кто назвал нашу пьесу «изношенной аллегорией». Право же, она страшно изношена: как говорится, куплена на толкучке, да еще перелицована. Но поверьте, трудно провозглашать Добродетель, облачившись в смокинг. «Смокинговая добродетель» выглядела бы совсем иначе — вовсе не так, как мы хотели показать людям в нашей пьесе.
Пролог.
Бродяга.
Педант.
I акт.
Апатура Ирис.
Апатура Клития.
Отакар.
Виктор.
Феликс.
II акт.
Куколка.
Навозный жук.
Жучиха.
Другой Навозный жук.
Жук-наездник.
Его личинка.
Сверчок.
Сверчиха.
Паразит.
Жуки-грабители.
III акт.
Первый инженер, диктатор.
Второй инженер, начальник генштаба.
Слепец.
Изобретатель.
Гонец.
Генерал-квартирмейстер.
Корреспондент.
Сборщик пожертвований.
Телеграфист.
Военачальник желтых муравьев.
Муравьи — рабочие, солдаты, чиновники.
Вестовые, офицеры, санитары, раненые и т. д.
Воины желтых муравьев.
Эпилог.
Первая, Вторая, Третья — бабочки-однодневки.
Однодневки-плясуньи.
Первый слизняк.
Второй слизняк.
Дровосек.
Тетка.
Школьница.
Путник.
Персонажи одеты в общем как люди: мотыльки в вечерних туалетах, жуки в обычных штатских костюмах, муравьи в простой черной — или, соответственно, желтой прилегающей рабочей одежде с поясом, однодневки в газовых покрывалах. «Насекомье» начало в персонажах выражается главным образом в жестикуляции и мимике, но они все время остаются людьми, если не считать тех свойств насекомых, что есть в человеке.
Бродяга
Педант
Бродяга. А зачем вы их ловите? Мое почтение, ваша милость.
Педант. Тихо, тихо, не мешайте. Не шевелитесь, они садятся на вас. Бабочки, мотыльки, нимфалиды[31]. Замрите, не двигайтесь! Они садятся на все, что дурно пахнет. На грязь, на испражнения, на падаль. Внимание, они садятся и на вас! Ого-го! Ого-го, эх!
Бродяга. Не троньте их, они играют.
Педант. Играют?! Игра есть лишь прелюдия к спариванию. Да-да, сейчас период размножения. Самец гоняется за самочкой, она улетает, манит его ароматом, преследователь щекочет ее усиками, опускается в изнеможении, самочка летит дальше, появляется новый, более сильный и более храбрый самец, она дразнит его ароматом, улетает, он за ней… Ага, ага! Вы уже поняли в чем дело? Закон природы, вечный круговорот и состязание в любви, вечное спаривание, всемогущий пол, извечный секс! Ш-ш-ш-ш, тише!
Бродяга. А что вы с ними сделаете, когда поймаете?
Педант. Что сделаю? Определю вид, обозначу дату поимки и помещу в коллекцию. Будьте осторожны, не сотрите пыльцу! Сачок должен быть из тонкой марли. Бабочку надобно осторожно умертвить, сжав ей брюшко. Насадить на булавку! Расправить крылышки бумажными полосками! В коллекцию поместить хорошо высушенной! Коллекцию надо беречь от пыли и моли. В ящичек вложить губку, смоченную в формалине.
Бродяга. А ради чего все это?
Педант. Ради любви к природе. О, человек, вы не любите природу!.. Ага, вот они опять прилетели. Внимание, тихо, тихо! Э-хе! Не-ет, теперь вы от меня не уйдете! Хе-хе, о-го-го, э-хе-хе!
Бродяга
Куда же я попал?!
Бродяга
Клития
Отакар
Клития
Бродяга. Мотыльки. Ей-ей, мотыльки играют. Полюбоваться бы на них, не будь я в таком виде.
Феликс
Это Ирис.
Ирис. Феликс, мой мальчик, вы тут в одиночестве? И такой интересно-грустный?
Феликс
Ирис. Почему вы не участвуете в играх? Там столько девушек.
Феликс
Ирис. Бедняжка. Почему же?
Виктор. Девушки вас еще не интересуют?
Феликс. Уже не интересуют!
Ирис
Феликс. Нет. Я пресыщен ими.
Ирис
Виктор. Почему?
Ирис. Мы никогда не пресыщаемся! Расскажите мне о своем прошлом, Феликс. Когда вы полюбили впервые?
Феликс. Не помню… Это было слишком давно. Да и тогда уже не впервые. Я еще учился в гимназии.
Виктор. Ну да, вы еще были гусеницей. Зеленой гусеницей, объедающей листья…
Ирис. Она была брюнетка, Феликс? Хороша собой?
Феликс. Хороша, как день, как небесная лазурь. Прекрасна, как…
Ирис. Как что? Отвечайте быстро.
Феликс. Как вы!
Ирис. Феликс, дорогой мой, она любила вас?
Феликс. Не знаю. Я никогда с ней не говорил.
Ирис. О, боже, что же вы с ней делали?
Феликс. Смотрел на нее издали…
Виктор. Сидя на зеленом листе!
Феликс. И писал стихи, письма, мой первый роман…
Виктор. Поразительно, сколько листов способна извести этакая гусеница!
Ирис. Вы противный, Виктор. Взгляните на Феликса, его глаза полны слез. Разве не мило?
Виктор. Слезы? Это у него слюнки потекли из глаз. От того, что он может увидеть…
Ирис. А ну вас! Феликс, разве вы ничего не видите?
Феликс. Неправда, что у меня слезы на глазах. Честное слово, нет!
Ирис. А ну, покажитесь. Взгляните-ка мне в глаза, быстро.
Виктор. Раз, два, три, четыре… Так я и знал, что он долго не выдержит.
Ирис
Феликс. Лазурно-голубые!
Ирис. Скажете тоже! Карие. Ах, кое-кто уверял меня, что они золотистые. Терпеть не могу голубых глаз. Такие холодные, бесчувственные. Вот, например, у бедняжки Клитии голубые глаза. Вам они нравятся, Феликс?
Феликс. У Клитии? Не знаю. Да, у нее красивые глаза.
Ирис. Ах, бросьте, ведь у нее такие тощие ноги, просто ужас! Как плохо вы, поэты, разбираетесь в женщинах.
Виктор. Вы читали последнее стихотворение Феликса?
Ирис. А ну-ка, поскорей прочтите его вслух.
Феликс. Нет, нет, я не позволю читать.
Ирис
Виктор. Стихотворение называется «Вечное грехопадение».
Феликс
Виктор
Ирис. Это остроумно, правда, Виктор? Фу, Феликс, и откуда вы это взяли?
Виктор
Ирис. «Упасть» — это мне понятно. Но что значит «паденье — consummata». Как это понимать?
Виктор. Это значит, что любовь… м-м… достигла своей цели…
Ирис. Какой цели?
Виктор. Ну, самой прямой…
Ирис. Фу, это неприлично! Феликс, и вы написали такую фривольность? Я вас боюсь! Вы так испорчены. И всегда ваша латынь безнравственна?
Феликс. Смилуйтесь, Ирис. Я же говорил, что это очень плохие стихи.
Ирис. Чем плохие?
Феликс. В них нет самого… самого… самого главного…
Ирис. Ага!.. Слушайте, Виктор, поищите-ка в саду мой веер, я его где-то потеряла.
Виктор. О, пожалуйста, не стану мешать.
Ирис. Живо, Феликс, скажите мне то, самое главное. От меня можете ничего не скрывать.
Феликс. Ирис, Ирис, как вы можете терпеть его около себя? Этого старого фанфарона, этого мышиного жеребчика, этого истаскавшегося сатира!
Ирис. Это Виктора-то?
Феликс. Как низок его взгляд на вас, на любовь, на все в мире. Такой циничный, такой… такой… такой жестокосердный! Как вы все это можете терпеть?!
Ирис. Бедняжка Виктор, он так не любит себя утруждать… Нет, Феликс, поговорим лучше о поэзии. «Все клонится куда-то»…
Феликс. О Ирис, эти стихи для меня уже давно пройденный этап.
Ирис. Если б только эта латынь не была такой вульгарной! Я все, все стерплю, Феликс, только не грубые слова. С женщинами нужно быть деликатным. Вот если бы вы меня сейчас поцеловали, разве вы назвали бы это каким-нибудь страшным словом?
Феликс. Поцеловать вас! Разве я осмелился бы, Ирис!
Ирис. Молчите! Вы, мужчины, на все способны. Нагнитесь ко мне, Феликс. Скажите: кому вы посвятили эти стихи? Клитии?
Феликс. О нет, уверяю вас…
Ирис. Кому же?
Феликс. Никому, честное слово, никому. Вернее, всем женщинам в мире.
Ирис
Феликс. Клянусь вам, Ирис…
Ирис
Феликс. Вы никому не расскажете, Ирис? Честное слово?
Ирис. Никому.
Феликс. Так знайте же… ни одной.
Ирис. Ка-ак?
Феликс. Пока ни одной. Клянусь честью.
Ирис. О, лжец! Сколько женщин, должно быть, уже попалось на эту приманку?! Невинный младенец! Феликс, Феликс, я вижу вас насквозь. Вы опасны.
Феликс. Не смейтесь надо мной, Ирис. Я знал потрясающие переживания… но только в воображении. Ужасные разочарования, бесконечные увлечения, но все лишь в грезах. Мечты — это реальность поэта. Я знаю всех женщин и не знал ни одной. Честное слово, Ирис.
Ирис
Феликс. Ах, Ирис, люди умаляют достоинства того, что больше всего любят.
Ирис. Вы имеете в виду брюнеток?
Феликс. Нет, грезы, вечные грезы.
Ирис. «Прильнуть и слиться — вот…» У вас такие пылкие глаза. Вы замечательный талант, Феликс.
Феликс. О вас. Женщина — это тайна.
Ирис. Раскройте ее. Но только, пожалуйста, нежно, Феликс.
Феликс. Я не вижу дна в ваших глазах.
Ирис. Тогда начните с другого…
Феликс. Я… Ирис… в самом деле…
Ирис
Феликс. Нет, Ирис, ото слишком трудно — быть Феликсом. Это значит желать, желать…
Ирис
Феликс. Есть нечто большее, чем желать всего.
Ирис. И это значит…
Феликс. Желать невозможного.
Ирис
Феликс
Ирис
Феликс. Желать недостижимого! Я был безумцем, Ирис, что сказал вам это.
Ирис. Или невежей. Удивительное дело, сколько я с вами вожусь, мой мальчик. В обществе женщин нельзя делать вид, будто вы жаждете того, чего здесь нет.
Феликс. Недосягаемое здесь!
Ирис
Феликс
Ирис
Феликс. Оно так же недоступно, как и вы.
Ирис
Феликс. Иначе я не любил бы вас.
Ирис. Как жаль, Феликс, что я так недоступна.
Феликс. Ах, Ирис, подлинная любовь должна быть недоступной.
Ирис. Вы так думаете?
Феликс. Не повторяйте эти стихи.
Ирис. Тогда сочините для меня другие. Быстро! И чтобы в них была страсть.
Феликс
Ирис. Ирис — клирос!.. Прелестно!
Клития
Ирис. Опять она здесь! И с этим своим противным женихом. Как раз когда мы…
Клития
Отакар
Феликс
Ирис. Как ты разгорячилась, Клития.
Клития. Отакар гонялся за мной…
Отакар. Клития летела во весь дух, а я не мог от нее отстать…
Виктор
Клития. Ах, как я хочу пить!
Ирис. Береги себя, моя дорогая. Вы замечаете, Виктор, что она опять похудела? У тебя ужасный вид.
Клития. Спасибо, милочка! Ты обо мне заботишься, как родная мать!
Виктор. Вы были вчера на балу под открытым небом?
Клития. Вчера! Вы просто ходячий учебник истории!
Отакар. Какая чудесная погода!
Ирис
Клития. Это, наверное, Отакар наступил.
Ирис. Наступил? Но ведь это почти возле шеи!
Клития. Взгляни на него, ведь он — сплошная нога. Эй, нога, разве не так?
Отакар. Пардон?
Виктор. А что такое я?
Клития. Вы — сплошной язык. Когда вы на меня глядите, мне кажется, меня облизывают. Фу!
Ирис. Клития! А что ты скажешь о Феликсе?
Клития. Бедняжка так грустен.
Феликс. Я думаю.
Клития. А ну вас! К чему вечно о чем-то думать?
Феликс. Разум дан мужчинам для того, чтоб с пользой его употреблять.
Клития. А женщинам?
Феликс. Для того, чтобы злоупотреблять им.
Ирис. Превосходно, Феликс!
Клития
Виктор. Радуйтесь этому, Клития, от ненависти до любви один шаг.
Отакар. Пардон?
Ирис. Чтобы Феликс да полюбил! Вот уж скажешь. Да ведь он написал такие стихи о женщинах… Погоди-ка, я прочту.
Феликс. Ирис, умоляю вас…
Ирис
Клития. К чему?
Ирис. К пастели…
Виктор. Феликс, святоша вы этакий, неужто в вашей постели и вправду перебывало столько женщин?
Отакар. Ха-ха-ха! К постели! Великолепно! А я думал — к пастели!.. Ха-ха-ха!
Ирис
Клития. Погоди, Отакар еще не насмеялся.
Отакар. Га-га-га-га!
Феликс. Я не позволяю читать эти стихи. Это уже пройденный этап!
Ирис. У Феликса громадный талант. Никто из вас не найдет рифму на Ирис, а он…
Клития. Ирис, таких, как я, четыре-с!
Феликс. Молчите, о господи!
Отакар. Га-га-га, это здорово! Ирис… Четыре-с!
Ирис
Виктор. Что вы хотите? Вся ее поэзия — в прозе.
Ирис. Вы правы, Виктор!
Отакар. Ха-ха-ха, в прозе! Блестяще!
Клития. Феликс, вы втиснули Ирис в стихи? По-моему, ей там тесно!
Ирис. Вы не представляете себе, господа, какую прекрасную рифму Феликс придумал к моему имени. Угадайте!
Виктор. Сдаюсь.
Клития. Ну, говори же, Ирис. Только чтобы это было поэтично.
Ирис
Виктор. Что-о?
Ирис. Клирос.
Клития. Боже, какое святотатство! Феликс, вы действительно так сказали?
Ирис. Что в том плохого?
Клития. Приплести сюда клирос! Женщина — и вдруг клирос!
Отакар. Ха-ха-ха! Клирос! Ну потеха!
Феликс. Но ведь это все мое существо как бы преобразилось в клирос!
Ирис. Ступайте, незадачливый виршеплет! Бездарь! Противный! Вы мне надоели, слышите!
Виктор. Феликс — велик-с!
Ирис
Клития. О, господи, Виктор родил рифму!
Отакар. Ха-ха-ха, Феликс — велик-с! Это здорово!
Виктор. Прошу прощения, Клития. Я не любитель поэзии, для меня эта богиня слишком светловолоса.
Клития. Смотрите, у этого влажные глаза. Не глядите на меня, а то я промокну.
Отакар. Писать стихи — это чепуха.
Виктор. Стихи пишут только для того, чтобы обмануть или поразвлечь.
Ирис. О нет, стихи пишут, чтобы волновать. Я страшно люблю переживания.
Отакар. Дар!
Клития. Какой дар?
Отакар. Рифма к «Отакар». Ха-ха. Неплохо, а?
Виктор. Так называемая мужская рифма.
Отакар. Ха-ха-ха, еще бы, уж конечно, мужская!
Клития. Виктор, придумайте какую-нибудь мужскую рифму.
Виктор. Зачем?
Клития. Чтобы хоть раз от вас исходило что-то мужское.
Отакар. Любовный жар! Еще одна мужская рифма к «Отакар». Ха-ха-ха!
Ирис. У вас огромный талант, Отакар. Почему вы, собственно, не пишите стихи?
Отакар. Я-то? Гм… А какие?
Ирис. О любви. Я обожаю поэзию.
Отакар. Буйство форм и чар…
Ирис. Каких чар? О ком вы?
Отакар. Ха-ха-ха! Да это просто рифма!
Ирис. Отакар, вы ужасно поэтическая натура!
Клития
Ирис. В сердце? Вы слышите, бедняжка Клития воображает, что у нее есть сердце.
Клития. Ну и ладно. Зато ты — сплошное сердце. Ты и сидишь-то на нем!
Отакар. Га-га-га, сплошное сердце!
Клития. Хорошо еще, что оно у тебя не камень.
Ирис. Не беда, моя дорогая. Зато я не столь легкого поведения, как некоторые.
Клития. Что верно, то верно, ты тяжелый случай.
Ирис. Берегись, Клития!
Виктор. Ах, Ирис, не сердитесь на нее. Дух — это ведь единственный козырь Клитии… за неимением плоти.
Ирис
Клития. Вам, Виктор, я показала кое-что еще.
Виктор. Не может быть! Что же именно?
Клития. Спину и двери.
Виктор. Сплошные доски, пхе!
Ирис. Ха-ха-ха, Виктор, какой вы мастер пикироваться! Я готова расцеловать вас. Люблю находчивых мужчин. Догоняйте меня!
Виктор. По-по-погодите!
Клития. Ты гусыня! Жаба!.. Бочка!
Отакар. Гм-гм!..
Клития
Феликс
Клития. Как вы только могли влюбиться в нее?
Феликс. В кого?
Клития. В эту престарелую бабу. В этого солдафона в юбке.
Феликс. В кого?
Клития. В Ирис.
Феликс. Я-то? Да что вы! Это уже в прошлом.
Клития. Я вас понимаю!.. Ирис страшно глупа. Страшно, говорю вам. А ноги у нее как тумбы. Ах, Феликс, в вашем возрасте так естественно заблуждаться.
Феликс. Я… Уверяю вас, Клития… Честное слово, все это для меня уже пройденный этап!
Клития. Нет, Феликс, вы не знаете женщин. Хотите, садитесь рядом со мной. Вы и представления не имеете, каковы они. Что за взгляды у них, до чего узок кругозор! А тела какие, бр-р-р-р! Вы так молоды…
Феликс. Это неверно. Я уже не молод. Я много пережил.
Клития. Нет, вы должны быть молоды, это так модно. Быть молодым, быть мотыльком и быть поэтом, — что может быть прекраснее в мире?
Феликс. О нет, Клития, удел молодости — страдание. А удел поэта — страдать во сто крат больше других. Честное слово.
Клития. Удел поэта — находить радость во всем и прославлять жизнь. Щедрую, вечно цветущую. Ах, Феликс, вы напоминаете мне мою первую любовь…
Феликс. Кто же это был?
Клития. Никто. Ни одна моя любовь не была первой… Ах, этот Виктор… Такой противный! Мужчины так несносны! Давайте будем подружками, Феликс. Согласны?
Феликс. Подружками?
Клития. Ну да, вы ведь не признаете любви. Любовь так низменна. А мне хочется чего-то особенного, чистого, необыкновенного. Чего-то нового!
Феликс. Стихов?
Клития. Может быть. Вот видите, как я вас люблю!
Феликс. Погодите!
Клития
Феликс. Поэма. Начало.
Клития. А дальше?
Феликс. Конец я тотчас же сочиню.
Клития. Уфф!
Отакар. Будь моей! Будь наконец моей!
Клития. Руки прочь!
Отакар. Будь моей! Ведь мы обручены! Я… я… уже…
Клития. Отакар, вы красавец!
Отакар. Я люблю вас страстно!
Клития. Знаю. Как сильно стучит ваше сердце. Скажите «га».
Отакар. Га!
Клития. Еще!
Отакар. Гы-га!
Клития. Как гудит у вас в груди! Словно гром. Отакар, вы страшный силач, а?
Отакар. Кли… Кли… Кли…
Клития. Ну, что еще?
Отакар. Будьте моей!
Клития. Вы однообразны!
Отакар. Я… вас…
Клития. Я вас тоже.
Отакар
Клития
Отакар. Я вас обожаю, я сгораю от страсти…
Клития
Отакар
Клития
Отакар
Бродяга (
Ну их!.. Подумаешь — невидаль! Будто мы сами не знаем, что такое любовь на поверку!
Клития
Бродяга
Клития
Бродяга
Клития
Бродяга. Я человек.
Клития. Что это такое? Оно живет?
Бродяга. Да.
Клития
Бродяга. Любит. Это такой же мотылек.
Клития. Какой вы интересный. А почему вы носите черную пыльцу?
Бродяга. Это грязь.
Клития. Ах, чем это от вас так приятно пахнет?
Бродяга. Потом и грязью.
Клития. Твой запах пьянит меня. Он такой непривычный!
Бродяга
Клития
Бродяга. Ишь, беспутная игрунья! Дрянь этакая!
Клития
Бродяга. Такая же распутница, как ты, мне уже раз встретилась в жизни. За что я ее, собственно, полюбил?
Клития. Какой вы странный!
Бродяга. Надушенная бесстыдница, франтиха, тощая коза, дохлятина, скелет…
Клития
Бродяга. Тебе и этого мало, липучка? Дать тебе коленкой под зад, бесстыжие твои глаза?
Клития. Люблю тебя! Обожаю!
Бродяга
Клития. С вами скучно. Противный!
Ирис
Клития. Где ты была?
Ирис
Клития. А где ты оставила Виктора?
Ирис. Виктора? Какого Виктора?
Клития. Да ведь ты улетела с ним.
Ирис. С Виктором? Нет, нет… Ах да, припоминаю.
Клития. С Виктором?
Ирис. Вот именно. Послушай, обхохочешься. Бежит он за мной и все свое «по-по-постойте!». Ха-ха-ха, ты только представь себе!
Клития. Ну, и где же он?
Ирис. Вот я и говорю: летит за мной как очумелый… И вдруг — ха-ха-ха! — налетела птица и сожрала его.
Клития. Быть не может!
Ирис. Честное слово! Так, понимаешь ли, фр-р-р, Виктора — и конец… Уж я смеялась!
Клития. Да что с тобой?
Ирис. Ха-ха-ха… Ах, эти… эти… эти мужчины!
Клития. Виктор?
Ирис. Нет, Отакар. Виктора сожрала птица… И представь себе, в этот момент влетает твой женишок, глаза вытаращены, весь красный и сразу… Ха-ха-ха…
Клития. Что сразу?
Ирис. Сразу ко мне: «Будьте моей! Я люблю вас страстно, га-га!»
Клития. Ирис! Как же ты поступила?
Ирис. Ха-ха-ха, отстань, отстань от меня! Люблю-люблю, говорит, вас страстно, и вы дол-должны быть моей, моей… моей!
Феликс
Ирис
Феликс
Ирис
Клития. Отакара?
Ирис
Феликс. Вы только послушайте, Клития. Это совсем в новом духе:
Ирис
Клития. Очень. Погоди, милочка.
Ирис. Ты сердишься? Ха-ха-ха! Отакар ве-ли-ко-ле-пен в любви!
Феликс. А теперь, Клития, самое главное.
Клития. Ах, отстаньте! Эта мокрица!
Феликс
Бродяга. Дурачок.
Феликс. Что это? Тут кто-то есть. Вот хорошо. Я прочитаю вам последнюю строфу:
Бродяга
Феликс
Бродяга
Феликс
Вы понимаете, все это она — Клития, Клития, Клития, Клития!
Бродяга
Куколка. Я… я… я…
Третий Жучок-разбойник спрыгивает в суфлерскую будку. Первый и второй жучки выбегают справа и слева, дерутся и стараются отнять друг у друга Куколку. Из суфлерской будки выскакивает третий Жучок, отгоняет обоих и тащит Куколку к себе.
Лопается земля! Я рождаюсь на свет!
Бродяга
Третий жучок с перепугу кидается в будку.
Куколка. Свершается нечто великое!
Бродяга. Ну и хорошо.
Мужской голос
Женский голос. Это я-то?
Мужской голос. Ты!
Женский голос. Я?!
Мужской голос. Ты!!
Женский голос. Я???
Мужской голос. Ты!!! Дурында!
Женский голос. Хам!
Мужской голос. Недотепа!
Женский голос. Болван!
Мужской голос. Неряха, пустомеля!
Женский голос. Навозник!
Мужской голос. Полегче с шариком. Аккуратней.
Женский голос. Не спеши!
Мужской голос. Ос… ос… осторожно!!
Жук. Не повредился он?
Жучиха. Что ты! Нет-нет! Слава богу, нет. Уж как я перепугалась. Шарик мой миленький, не правда ли, ты целехонек? Ах… ты… ты… ты наша радость!
Жук. Га-га, наш капиталец, наш навозик, наше золотце, наше… все!
Жучиха. Наш чудесный катышек, наш клад, наше сокровище, наше возлюбленное состояньице!
Жук. Наша любовь и единственная отрада! Уж как мы экономили и копили! Сколько навозу насобирали, вонючих катышков наберегли, во всем себе отказывали…
Жучиха. Сколько ходили, бродили, ножки намаяли, в дерьме рылись, пока мы тебя собрали да скатали…
Жук.…и закруглили, наше солнышко!
Жучиха. Наше сокровище!
Жук. Наша жизнь!
Жучиха. Дело всей нашей жизни!
Жук. Ты только понюхай, старая. Что за прелесть! Ты только прикинь, какой он увесистый.
Жучиха. Послал-таки господь!
Жук. Благословил нас.
Куколка
Бродяга
Жучиха. Жучочек!
Жук. А?
Жучиха. Хи-хи-хи-хи!
Жук. Ха-ха, ха-ха!.. Жена!
Жучиха. Что?
Жук. Ха-ха-ха. Как приятно иметь свое добро, а? Свое состояньице. Свою мечту!
Жучиха. Наш навозный катышек!
Жук. Плоды нашего труда!
Жучиха. Хи-хи-хи!
Жук. С ума можно сойти от радости… И… и от забот! Ей-богу, голова идет кругом.
Жучиха. Отчего?
Жук. От забот о катышке. Так мы о нем мечтали, а теперь, когда он у нас есть, надо заводить другой. Сколько трудов на это уйдет.
Жучиха. А зачем нам другой?
Жук. Дурочка! Чтобы было два.
Жучиха. Два-а? А ведь верно!
Жук. Га-га! Ты только представь себе: два шарика! Не меньше двух. А то и три. Понимаешь, каждый, у кого есть шарик, должен делать новый.
Жучиха. Чтобы стало два.
Жук. Или, лучше, три.
Жучиха. Слушай, муженек!
Жук. Ну что?
Жучиха. Мне боязно: как бы у нас его не украли.
Жук. Что-о? Кого?
Жучиха. Наш катышек. Нашу отраду. Наше… все!
Жук. Наш ка… катышек? Ради бога, не пугай меня!
Жучиха. Ведь… ведь… не сможем же мы повсюду таскать его за собой, когда будем собирать новый.
Жук. А мы его положим, поняла? Спря-чем! Зароем как полагается. Куда-нибудь в яму, в ямочку, в надежное место. Свои сбережения нужно откладывать.
Жучиха. Только бы его не нашел кто-нибудь.
Жук. Нет, нет, только не это. Не говори таких ужасов. Да как же можно, чтобы у нас его украли! Наш катышек, наше золото, наш кругленький капиталец!
Жучиха. Наше драгоценное дерьмецо! Нашу жизнь! Предмет всех наших помышлений!
Жук. Вот что, ты останься тут с шариком и стереги его, гляди во все глаза!
Жучиха. Куда ты опять торопишься?
Жук. Искать ямку… ямочку… глубокую яму. Чтобы закопать наш шарик… нашего любимчика… наше золотце. В надежное место!
Жучиха. Жучок! Муженек, поди сюда! Постой-ка! Вон там как раз… Жучок! Уже не слышит! А вот там как раз хорошая ямка… Муженек! Ушел! Такая отличная ямка. Вот растяпа! Дурной! Осел! Пойти, что ли, осмотреть эту ямочку… Нет, нет, катышек, я от тебя никуда не уйду. А впрочем… Только поглядеть! Катышек, мой миленький, подожди меня одно мгновеньице, я сейчас, я тотчас вернусь, только взгляну…
Куколка. Родиться! Родить Новый мир!
Бродяга
Чужой жук. Ушли! Мой час настал!
Бродяга. Только не задавите меня.
Чужой жук. С дороги, гражданин!
Бродяга. Что это вы катите?
Чужой жук. Га-га, навозный шарик. Капитал! Золото!
Бродяга
Чужой жук. Золото не пахнет. Пошевеливайся, шарик, катись. Катись, капиталец, оборачивайся! Счастлив, кто богат! Ха-ха-ха, приятель!
Бродяга. Чему вы радуетесь?
Чужой жук. Знаете, так приятно иметь свое добро.
Бродяга. Собственность? Что ж, почему бы и нет? Каждому хочется иметь свой катышек.
Жучиха
Бродяга. Только что…
Жучиха
Бродяга. Я же говорю: только что…
Жучиха. Отдай, злодей, отдай!
Бродяга. Только что его укатил какой-то господин…
Жучиха. Какой такой господин? Кто он?
Бродяга. Этакий толстопузый, зажиревший тип…
Жучиха. Это мой муж!
Бродяга. Кривоногий, жадюга, грубиян…
Жучиха. Это мой муж!
Бродяга. Он сказал, что приятно иметь свое добро и упрятать его в укромное местечко…
Жучиха. Он, точно он! Видно, нашел какую-то ямку…
Бродяга. Да вот в ту сторону покатил.
Жучиха. Вот олух! Не мог меня позвать?
Бродяга
Куколка (кричит)
Бродяга
Куколка. Я рождаюсь на свет!
Бродяга. Это хорошо. А что из тебя, собственно, выйдет?
Куколка. Не знаю, не знаю. Нечто великое.
Бродяга. Ага.
Куколка. Я совершу небывалое.
Бродяга. Что именно?
Куколка. Появлюсь на свет.
Бродяга
Куколка
Бродяга. Ну что?
Куколка. Ничего. Я еще не знаю. Хочется совершить что-нибудь великое.
Бродяга
Куколка
Бродяга
Куколка
Бродяга
Жук-наездник. Агу, моя личиночка! Папочка несет тебе что-то вкусненькое.
Куколка
Бродяга. Родись же!
Куколка
Бродяга. Родись же!
Жук-наездник
Личинка
Жук-наездник. Ха-ха, ну не прелесть ли она, не правда ли? Дай я тебя поцелую, малюточка. Папенька принесет тебе что-нибудь еще по-нежней. Что ты хочешь? Сверчка? Ха-ха-ха, у тебя губа не дура!
Личинка. Я хочу… не знаю чего!..
Жук-наездник. Господи, какая ты у меня умница! Я тебе за это принесу подарочек. Ну, пока, деточка, папеньке надо идти на работу, заботиться о своей доченьке, о своем чудесном червячке. Иди, иди домой, маленькая. Кушай вволю.
Личинка
Бродяга
Жук-наездник. Съедобный?
Бродяга. Кажется, нет.
Жук-наездник
Бродяга. Бродяга.
Жук-наездник
Бродяга. Нет. По-моему, нет.
Жук-наездник. Ага. А вы видели ее?
Бродяга. Кого?
Жук-наездник. Мою личиночку. Хороша, а? Такая смышленая девочка. А как растет! Какой у нее аппетит! Ха-ха-ха! Дети — большая радость, а?!
Бродяга. Все так говорят.
Жук-наездник. Правда? Ну конечно, по крайней мере, знаешь, для кого живешь. Раз у тебя ребенок, значит, хлопочи, трудись, пробивайся вперед. Вот она, реальная жизнь, а? Дитя растет, оно хочет кушать, лакомиться, забавляться. Верно, а?
Бродяга. Ребенку многое нужно.
Жук-наездник. Вы не поверите: каждый день я приношу ей двух-трех сверчков.
Бродяга. Кому?
Жук-наездник. Моей доченьке. Хороша, а? А какая умница! Вы думаете, она глотает целого сверчка? Как бы не так! Выбирает самые мягкие части и обязательно ест его почти живым. Ха-ха! Образцовый ребенок, а?
Бродяга. Ничего не скажешь.
Жук-наездник. Я горжусь ею. Честное слово, горжусь. Вся в меня, моя кровь, сударь. Мда-с! Однако ж я тут заболтался, вместо того чтобы заниматься делом. Ах, сколько хлопот, сколько беготни! Не беда, было бы для кого стараться, не правда ли?
Бродяга. Говорят.
Жук-наездник. Жалко, что вы несъедобный. Очень жалко. Надо же что-то принести ей, не так ли?
Куколка
Жук-наездник. Еще незрелая. Никуда не годится.
Куколка. Я создам нечто невиданное!
Жук-наездник. Такая это забота — воспитывать детей. Большая забота, не так ли? Серьезная ответственность, сударь. Подумайте только: содержать семью, заботиться о малышах, выкормить их, обеспечить им будущность. Это не пустяки, а? Ну, мне пора. Мое почтение, будьте здоровы. Слуга покорный.
Бродяга
Что ж это получается?!
Личинка
Бродяга. Так ты и есть личинка? Ишь ты!
Куколка. Вы противный!
Бродяга. Почему?
Куколка. Не знаю. О-о, как мне скучно. Я хочу… хочу…
Бродяга. Чего?
Куколка. Не знаю… Разорвать на куски что-нибудь живое. Ах, я бы замирала в упоении.
Бродяга. Да что с тобой?
Личинка. Противный, противный, противный!
Бродяга
Навозный жук. Пошли, старая, я нашел ямку. Где же ты? Где мой катышек? И где моя жена?
Бродяга. Ваша супруга? Этакая старая карга? Толстая, уродливая, болтливая?
Навозный жук. Это она! А где мой катышек?
Бродяга. Злющая, грязная растрепа?
Навозный жук. Она, она! У нее был мой катышек. Куда она дела мой драгоценный катышек?
Бродяга. Ваша половина пошла искать вас.
Навозный жук. А где мой катышек?
Бродяга. Большой вонючий шарик?
Навозный жук. Да, да, мое золото, мое состояние, мое все! Где этот прекрасный катышек? Я оставил при нем мою жену. Где же моя драгоценность?
Бродяга. Какой-то господин уволок ее. Сделал вид, будто это его собственность.
Навозный жук. Пусть делает с моей женой, что хочет, но где катышек?
Бродяга. Я вам говорю, его уволок какой-то господин. А вашей супруги в то время тут не было.
Навозный жук. Где же она была? Где она сейчас?
Бродяга. Она пошла за ним, думала, что это вы. Звала вас.
Навозный жук. Кто звал? Моя драгоценность? Мой катышек?
Бродяга. Нет, ваша жена.
Навозный жук. Да не в ней дело! А где же катышек?
Бродяга. Его уволок тот господин.
Навозный жук. Ка-ак уволок? Мой катышек? Всемогущий боже! Ловите же его, хватайте! Воры! Убийцы!
Бродяга
Голос за сценой. Осторожно, женушка, тихонько, смотри не оступись. Вот мы и пришли, вот мы и пришли, вот она, наша квартирка, наш новый домик. Тихонько! Не ушиблась?
Женский голос. Нет, Сверчок. Какой ты смешной.
Мужской голос. Тебе нужно беречься, милочка. Ведь ты ждешь маленького…
Сверчок. Ну, теперь гляди во все глаза. Вот он… Нравится?
Сверчиха. Ах, Сверчок, я так устала.
Сверчок. Сядь, скорее сядь, душечка. Погоди, не торопись, потихоньку, вот так, отдохни, пойдем потихонечку. Вот так.
Сверчиха
Сверчок. Хи-хи-хи, маменька, ку-ку! Мама! Мамулечка! Маменька!
Сверчиха. Да не дури ты, смотреть противно!
Сверчок. Хи-хи, я молчу, я только так. И я не говорю даже, что госпожа Сверчиха в интересном положении. Ничего подобного. Фу, как вы могли подумать!
Сверчиха
Сверчок. Ах, милочка, да ведь я от радости. Ты только подумай, у нас будут маленькие. Сколько будет писку, крику! Хи-хи-хи! Женушка, я просто с ума сойду от радости.
Сверчиха. Ты… Глупый ты, папка! Хи-хи!
Сверчок. Хи-хи-хи! А как тебе тут нравится?
Сверчиха. Очень красиво. Это наш новый дом?
Сверчок. Наше гнездышко, наш особнячок, наша лавочка, наша — хи-хи-хи — резиденция.
Сверчиха. А тут не сыро? Кто его строил?
Сверчок. Господи, да тут, матушка, жил другой сверчок.
Сверчиха. Да? Почему же он выехал?
Сверчок. Хи-хи-хи! Уж так выехал, никому не дай бог. Знаешь куда? Угадай, угадай, угадай-ка!
Сверчиха. Не знаю. О, боже, всегда ты меня мучаешь, прежде чем сказать. Да говори же. Скорей, Сверчок!
Сверчок. Так вот: вчера сорокопут насадил его на колючку. Честное слово, дорогуша. Проткнул его насквозь, ты только подумай. Торчит там и дрыгает ножками. Вот так, видишь? Хи-хи! Все еще жив. Ну, а я сразу смекнул: квартирка-то его, стало быть, пустая. Нам она сгодится. Вот это удача, а? Что скажешь, а?
Сверчиха. Ты говоришь, он еще жив? Какой ужас!
Сверчок. Представляешь, как нам повезло? Тру-ля-ля, тра-тра-тру-ля-ля, тра-ля-ля-тра. Погоди-ка, надо повесить тут мою вывеску.
Сверчиха. Чуточку повыше… Так, говоришь, он еще дрыгает ножками?
Сверчок
Сверчиха. Бр-р-р-р! А где он торчит?
Сверчок. Ты хочешь поглядеть?
Сверчиха. Хочу… Нет, не хочу. Это очень страшно?
Сверчок. Хи-хи-хи. Да уж конечно. Ну как, ровно висит?
Сверчиха. Ровно. Сверчок, мне как-то не по себе…
Сверчок
Сверчиха. А ну тебя, ой-ой, я так этого боюсь!
Сверчок. Есть чего бояться! Что ты, мамочка! Хи-хи-хи. Все женщины с этим справляются.
Сверчиха. Как ты можешь так говорить!
Сверчок. Конечно, моя душечка. Ну, не плачь! Не надо, мамочка.
Сверчиха
Сверчок. Вот так.
Сверчиха. Хи-хи. Это, наверное, забавно.
Сверчок. Ну, ну, вот и высохли слезки.
Сверчиха. Занавесочки?
Сверчок. И занавесочки тоже. Хи-хи-хи. Ты у меня умница. Дай я тебя расцелую.
Сверчиха. А ну тебя, отстань, ничего ты не понимаешь!
Сверчок. А вот и понимаю!
Сверчиха. Занавески!
Сверчок. Нет, кое-что поменьше.
Сверчиха. Скорей покажи, покажи!
Сверчок
Сверчиха. Какая прелесть! Дай-ка их сюда, Сверчок.
Сверчок
Сверчиха. Дай сюда. Скорее! Ах, папочка, уж как я жду!
Сверчок. Так вот что, старушка…
Сверчиха
Сверчок. А теперь мне надо пройтись, постучаться к одним, к другим…
Сверчиха
Сверчок. Представиться, завязать знакомства, оглядеться. Дай-ка мне одну погремушку, я буду трещать по дороге.
Сверчиха. А мне что пока делать?
Сверчок. А ты тоже потряси погремушкой. Может быть, зайдет кто-нибудь из соседей. Поговоришь о том, о сем, спросишь, есть ли у них дети… или еще о чем-нибудь. А… а рожать погоди, ладно? Дождись меня.
Сверчиха. Ты бяка!
Сверчок. Хи-хи-хи! Всего, душенька! Будь осторожна. Я скоро вернусь, скоренько.
Сверчиха
Бродяга
Сверчиха. Кто тут? Гм… жук. Ты не кусаешься?
Бродяга. Нет.
Сверчиха. Как поживают твои детки?
Бродяга
Сверчиха. Ах, у тебя нет детей? Жаль.
Бродяга
Сверчиха. Ох уж эти мужчины.
Куколка
Бродяга
Куколка. Я совершу нечто великое!
Жучиха
Сверчиха. Это что же, сударыня, игрушка? Покажите!
Куколка. Никакая не игрушка. Это наше будущее, наше имущество, наше все. Мой муж куда-то запропастился вместе с катышком, балбес этакий!
Сверчиха. Ах боже, не сбежал ли он от вас?
Куколка. А ваш где?
Сверчиха. Пошел по делам.
Куколка. Как это он оставил вас одну? Ведь вы, бедняжка, в положении.
Сверчиха. Угу!
Куколка. Такая молоденькая. А вы разве не делаете катышки?
Сверчиха. Для чего?
Куколка. Для семьи. Катышек — это будущее. Это вся жизнь.
Сверчиха. О нет, жизнь — это собственный домик, свое гнездышко, своя лавочка. И занавески. И детки. И — собственный муж… И домашнее хозяйство. Больше ничего и не нужно.
Куколка. Как, вы можете жить без катышка?
Сверчиха. А что с ним делать?
Куколка. Катали бы его всюду перед собой. Говорю вам, милочка, вы ничем так не привяжете мужа, как катышком.
Сверчиха. Ах нет, домиком!
Куколка. Катышком!
Сверчиха. Домиком!
Жучиха. Я бы охотно поболтала с вами еще… Вы такая милая…
Сверчиха. А как поживают ваши деточки?
Жучиха. Только бы отыскать мой катышек.
Сверчиха. Ну и неряха. А муж-то от нее сбежал!
Жук-наездник
Бродяга
Жук-наездник
Бродяга. Убил одним ударом! А я… я тут стоял, как столб. Боже мой! Она даже не пикнула. И никто не закричал от ужаса, никто не кинулся на помощь!..
Паразит
Бродяга. Погибла! Такая беззащитная!
Паразит. Вот именно. Я уж давно наблюдаю за всем этим. Но я бы так не поступил. О нет, я на это не способен! Каждому хочется жить, ведь верно?
Бродяга. А вы кто такой?
Паразит. Я-то? Да, собственно, никто. Так, неимущий сиротка. Зовут меня Паразит.
Бродяга. Слушайте, можно ли терпеть такие злодеяния?
Паразит. Вот и я говорю. Вы думаете, Наезднику так уж это нужно? Думаете, он голодает, как я? Куда там. Просто запасается впрок. Скопидом! Безобразие, не правда ли? Где же справедливость! Почему он собирает запасы, а у других брюхо подвело? Потому что у него кинжал, а у меня только вот эти голые руки? Разве я неверно говорю?
Бродяга. Похоже, что так.
Паразит. Вот видите. Где же равенство? Вот, например, я. Я никого не убиваю… У меня для этого слишком слабые челюсти… я хочу сказать, слишком чувствительная совесть. У меня, стало быть, нет этих, как бишь их… проза… производство… средств… производства. У меня есть только голод. Разве это справедливо?
Бродяга. Нет, нет, убивать нельзя.
Паразит. Вот и я так говорю, приятель. Или, по крайней мере, нельзя создавать запасов. Нажрись, и точка. А копить — это значит грабить тех, кто копить не может. Нажраться досыта, и баста. Вот тогда бы хватало на всех. Верно, а?
Бродяга. Не знаю.
Паразит. Вот и я так говорю.
Жук-наездник
Паразит. Почет и уваженьице, ваша милость.
Жук-наездник. Привет. Приветик. Съедобный?
Паразит. Хе-хе. Шутить изволите, ваша милость. Какой там съедобный!
Жук-наездник. Тогда проваливай, гнусь! Шаромыжник! Чего тебе тут надо? Катись!
Паразит. Хе-хе, вот и я так говорю, ваша милость…
Жук-наездник
Бродяга. Видел.
Жук-наездник. Здорово сработано, а? Ха-ха, так не всякий сумеет! Для этого нужно
Паразит
Жук-наездник. Кто хочет жить, тому надобно пошевелиться. От этого зависит будущность. От этого зависит благополучие семьи. Да и честолюбие играет известную роль: сильная личность должна себя проявлять, не правда ли?
Паразит. И я так говорю, ваша милость.
Жук-наездник. Вот именно, вот именно. Честно делать свое дело, воспитывать новых жуков-наездников, целиком использовать свои врожденные способности — вот это я называю прожить жизнь с толком, а?
Паразит. Совершенно верно, ваше благородие.
Жук-наездник. Заткнись, гнуснец, не с тобой разговор.
Паразит. Вот и я так говорю, сударь.
Жук-наездник. Как отрадно сознавать, что выполняешь свое жизненное призвание! Трудишься, как тебе положено, живешь не зря. Это вдохновляет, а?.. Ну ладно, привет, мне пора. Почтеньице!
Паразит. Ах, старый кровопийца! Поверите ли, я с трудом сдерживался, чтобы не вцепиться ему в глотку. Ведь и я бы трудился, кабы это имело смысл. Но с какой стати трудиться, ежели у других больше жратвы, чем они могут съесть? У меня тоже есть инициатива, ха-ха, она у меня вот тут сидит. (Хлопает себя по животу.) Жрать хочется, понимаете, жрать? Эх, что за жизнь!
Бродяга. Все ради куска мяса?
Паразит. Вот и я так говорю. Все только ради куска мяса, а бедняку нечего жрать. Это же против законов природы, правда? Каждому хочется поесть.
Бродяга
Паразит. Вот и я говорю: каждому хочется жить.
Сверчок
Жук-наездник
Бродяга. Берегись, эй, берегись!
Паразит
Сверчок. Мамочка, где же ты?
Жук-наездник
Бродяга (
Паразит. Ну, прямо мои слова. Этот кровопийца зарезал уже третьего сверчка, а я ни одного. Можно ли спокойно глядеть на это?
Жук-наездник
Паразит. Во мне прямо-таки все кипит. Ах, старый разбойник!
Бродяга
Куколка
Бродяга. А что значит — великое?
Куколка. Родиться и жить!
Бродяга. Куколка, куколка, мне надоело тебя слушать.
Паразит
Бродяга. А личинка?
Паразит. Ха-ха-ха, ик, я, ха-ха, ее, ик, я и ее сглотнул. Стол природы накрыт для всех. И-и… ик! и-и…ик!
Бродяга
Куколка
Бродяга
Куколка
Бродяга
Куколка
Бродяга
Куколка
Бродяга. Как же мне, однако, выйти к ближайшей деревне? Ой, кто-то меня укусил. Ах, это ты, муравьишка! А вот и другой… и третий. Батюшки, никак, я сел на муравейник?
Слепец
Бродяга. Что это тут делается? Зачем вы считаете, папаша?
Слепец. Один два три четыре…
Бродяга. Что тут такое? Похоже на склад или фабрику. Что здесь делают?
Слепец. Один два три четыре…
Бродяга. Господи, что же это за фабрика? И зачем он считает, этот слепой? Ага, задает темп, понимаю. Он считает, а они двигаются в такт счету. Один два три четыре. Как машины. Фу, даже голова идет кругом.
Слепец. Один два три четыре…
Первый инженер
Слепец
Все
Бродяга. Да что же это такое? Скажите, господин, для чего эта фабрика?
Первый инженер. Кто здесь?
Бродяга. Я.
Первый инженер. Из какого муравейника?
Бродяга. Из людского.
Первый инженер. Вы в Муравении. Что вам тут нужно?
Бродяга. Да гляжу вот.
Первый инженер. Работу ищете?
Бродяга. И работа нужна.
Второй инженер
Первый инженер. Какое?
Второй инженер. Новое ускорение темпа. Надо считать не «один два три четыре», а «раз два три четыре». Раз два три четыре. Это короче. Эк-ко-номия времени. Р-раз два три четыре… Эй, с-слепой!
Слепец. Один два три четыре…
Второй инженер. Плохо! Раз два три четыре!
Слепец. Раз два три четыре. Раз два три четыре.
Все
Бродяга. Не так быстро! У меня уже рябит в глазах.
Второй инженер. Кто это?
Бродяга. Чужеземец.
Второй инженер. Откуда?
Первый инженер. Из людского муравейника. А где он находится?
Бродяга. Кто он?
Первый инженер. Где человеческий муравейник?
Бродяга. А, вот оно что. Он там. И там тоже. Всюду.
Второй инженер
Первый инженер. А многочисленны люди?
Бродяга. Очень. Их называют хозяевами земли.
Второй инженер. Ха-ха! Хозяева з-земли!
Первый инженер. Хозяева земли — это мы.
Второй инженер. Наша Муравения.
Первый инженер. Величайшее государство муравьев!
Второй инженер. Великая держава.
Первый инженер. Величайшая демократия!
Бродяга. Это как же понимать?
Первый инженер. Все должны повиноваться.
Второй инженер. И работать. Все — для него.
Первый инженер. Только его воля — закон.
Бродяга. Кто же это?
Первый инженер. Общество. Государство. Нация.
Бродяга. Видали, прямо как у нас. У нас, к примеру, есть депутаты. Депутаты — это демократия. У вас они тоже есть?
Первый инженер. Нет. У нас есть целое.
Бродяга. А кто выражает его волю?
Второй инженер
Первый инженер. Тот, кто приказывает. От лица нации можно только приказывать.
Второй инженер. Нация олицетворена в законах, вне их она не существует.
Бродяга. А кто правит вами?
Первый инженер. Разум.
Второй инженер. Закон.
Первый инженер. Интересы государства.
Второй инженер. Вот именно!
Бродяга. Это мне нравится. Так сказать, целое превыше всего!
Первый инженер. Все для его величия.
Второй инженер. И на погибель его врагам. Бродяга. А кто же враги?
Первый инженер. Все!
Второй инженер. М-м-мы окружены врагами! Первый инженер. Мы разгромили Черных муравьев.
Второй инженер. И истребили Рыжих.
Первый инженер. И покорили Серых. Остаются только Желтые. Надо истребить Желтых.
Второй инженер. Надо истребить всех.
Бродяга. Зачем?
Первый инженер. В интересах нации.
Второй инженер. У н…н-нации высшие интересы!
Первый инженер. Расовые…
Второй инженер. П-п-промышленные…
Первый инженер. Колониальные…
Второй инженер. М-международные…
Первый инженер. Общественные!
Второй инженер. Да, да, это так!
Первый инженер. У нации множество интересов!
Второй инженер. Ни у кого не может быть столько!
Первый инженер. Интересы поддерживают целостность нации.
Второй инженер. А войны укрепляют ее!
Бродяга. Ах, вот оно что, стало быть, вы — воинственные муравьи?
Второй инженер. П-хе, он ничего не знает о нас!
Первый инженер. Муравения — самое миролюбивое государство на свете.
Второй инженер. Мирная нация.
Первый инженер. Государство труда.
Второй инженер. Мы только хотим м-мирового господства…
Первый инженер.…исключительно в интересах всеобщего мира…
Второй инженер. И с-своего мирного труда…
Первый инженер. В интересах прогресса…
Второй инженер. В интересах наших интересов! Когда мы покорим весь м-мир…
Первый инженер. Мы начнем покорять время! Мы хотим властвовать над временем.
Бродяга. Над чем?
Первый инженер. Над временем! Время больше пространства.
Второй инженер. У времени еще н-нет в-власте-лина!
Первый инженер. Властелин времени будет властелином всего.
Бродяга. Не так быстро, ради бога, не так быстро, дайте мне сообразить. Властвовать над временем? Стать господами времени? Только вечность — властелин времени.
Первый инженер. Быстрота — властелин времени!
Второй инженер. Покорение времени!
Первый инженер. Кто определяет скорость, владеет временем.
Второй инженер. Р-раз два три четыре! Р-раз два три четыре!
Слепец
Муравьи
Первый инженер. Надо повысить темп.
Второй инженер. Темп производства.
Первый инженер. Темп жизни.
Второй инженер. Ус-с-корить все движения…
Первый инженер. Сократить…
Второй инженер. Рассчитать…
Первый инженер. С точностью до секунды!
Второй инженер. До с-сотой доли секунды!
Первый инженер. Беречь время!
Второй инженер. Чтобы увеличить производство!
Первый инженер. До сих пор у нас работали слишком медленно. Неповоротливо. Муравьи гибли от усталости…
Второй инженер. А эт-то нерасчетливо.
Первый инженер. И негуманно. Теперь они умирают только от быстроты
Бродяга. А зачем так спешить?
Первый инженер. В интересах нации.
Второй инженер. Проблема производства — проблема силы.
Первый инженер. Сейчас мир. А мир — это состязание.
Второй инженер. Мы ведем мирную битву.
Слепец. Раз два три четыре.
Бродяга
Слепец
Первый инженер. Быстрей, быстрей!
Один муравей
Второй инженер. Это что так-кое? Вс-с-стать!
Другой муравей
Первый инженер. Первый и второй муравьи! Унести! Быстро!
Два муравья
Второй инженер. Какая чес-сть! Пал на поле битвы за скорость.
Первый инженер. Как вы его поднимаете! Копаетесь! Тратите лишнее время. Отставить!
Муравьи
Надо брать сразу за ноги и за голову. Раз два три! Плохо, отставить!
Муравьи
За голову и за ноги, р-раз два три четыре… Унести, шагом марш! Раз два, раз два! Раз…
Второй инженер.…два три четыре! Быстрее!
Бродяга. Хорошо хоть, что умер.
Первый инженер. За работу, за работу! Кто больше имеет, тот должен больше трудиться.
Второй инженер. У него возрастают потребности…
Первый инженер. Ему приходится большее защищать…
Второй инженер. И большее завоевывать!
Первый инженер. Мы мирная нация. А мир — это труд!
Второй инженер. А труд дает с-силу…
Первый инженер. А сила ведет к войне!
Второй инженер. Так, так!
Голоса. Берегитесь, дорогу ему, дорогу!
Первый инженер. Хэлло, наш изобретатель.
Изобретатель. Осторожно, осторожно, не натолкнитесь на мою голову, она хрупкая, она из стекла. Она больше меня самого. Посторонитесь! Иначе моя голова разобьется. Бах! Берегитесь, я несу голову. Не толкните меня. С дороги!
Второй инженер. Хэлло, как дела?
Изобретатель. Болит голова, прямо разламывается.
Дзинь! Нет, нет, мне никак не охватить ее даже обеими руками. Нет, нет, нет сил нести! Берегитесь! Слышите? Уф, уф, уф!
Первый инженер. Что это?
Изобретатель. Машина. Новая машина у меня в мозгу! Слышите, как она работает? Она разнесет мне голову. Ox… Ox… Ox-ox-ox… Ox… какая громадная машина! С дороги! С дороги! Я несу машину!
Первый инженер. Какую машину?
Изобретатель. Военную. Еще небывалая, стремительнейшая, эффективнейшая машина истребления всего живого. Венец прогресса! Высшее достижение науки! Уф, уф, уф, слышите ее ход? Десять тысяч, сто тысяч трупов! Уф, уф, она работает без остановки. Двести тысяч мертвых! Уф! Уф! Уф! Уф!
Первый инженер. Гений, а?
Изобретатель. О-хо-хо, какая боль! Голова лопается. С дороги, с дороги! Осторожно, не столкнитесь со мной. Уф, уф, уф.
Первый инженер. Выдающийся ум. Великий ученый.
Второй инженер. Н-ничто так не с-служит г-го-сударству, к-как наука.
Первый инженер. Наука — великая сила. Быть войне.
Бродяга. Почему?
Первый инженер. Потому что у нас скоро будет новая военная машина.
Второй инженер. П-потому, что ч-часть м-мира еще не завоевана…
Первый инженер. Часть мира от сосны до березы…
Второй инженер. И дорога между двумя с-стеб-лями травы…
Первый инженер. Единственный путь на юг.
Второй инженер. Это вопрос прес-стижа…
Первый инженер. И торговли…
Второй инженер. Это наша величайшая национальная идея!
Первый инженер. Или мы — или Желтые!
Второй инженер. Никогда еще не было более п-праведной и необходимой войны…
Первый инженер.…чем та, которую мы вынуждены будем начать.
Второй инженер. М-мы готовы!
Первый инженер. Нужен только повод
Слепец. Раз два три четыре…
Первый инженер. В чем дело?
Голоса. Гонец, гонец!
Гонец
Гонец. Разрешите доложить. Дозорный Южной армии.
Первый инженер. Докладывайте.
Гонец. Согласно приказу мы перешли границу Желтых.
Первый инженер. Дальше!
Гонец. Желтые захватили меня в плен и привели к своему командующему.
Первый инженер. Дальше.
Гонец. Вот письмо от него.
Первый инженер. Подай сюда.
Второй инженер. С-слушайте, с-слушайте!
Первый инженер. «Наши священные права на эту территорию исторически неоспоримы. Она нам жизненно необходима для обеспечения наших экономических и стратегических интересов…»
Второй инженер. Оскорбление Муравении. Мы не п-потерпим!
Первый инженер. «Одновременно мы отдаем нашим войскам приказ о наступлении».
Второй инженер. Наконец-то война… навязанная нам!
Первый инженер. К оружию!
Новый гонец
Первый инженер
Второй инженер
Оба гонца
Слепец. Раз два три четыре! Раз два три четыре!
Бродяга
Куколка
Бродяга
Первый инженер
Второй инженер. С-слава диктатору! Ребята, кричите славу, не то…
Солдаты. Слава диктатору!
Первый инженер-диктатор
Второй инженер — начальник генштаба. И в-величие нашей д-державы…
Диктатор. И величие державы. Будем же биться за цивилизацию и воинскую честь. Я с вами, солдаты, до последней капли крови!
Начальник генштаба. Да здравствует наш обожаемый полководец!
Солдаты. Слава!
Диктатор
Солдаты. Ура-а! Ура-а!
Диктатор
Начальник генштаба
Диктатор. Помоги нам, боже. Солдаты, напра-во, марш!
Начальник генштаба. Направо кругом, марш! Раз два, р-раз два, ррраз два!
Диктатор. Рраз два, нам навязали войну! Раз два, раз два, за правое дело! Не щадить никого! За родные очаги! Раз два! Раз два! Мы только защищаемся! Война за мировое господство! За расширение наших пределов. Раз два! Исконние враги! Воля нации! В бой, руби, коли! Наши требования освящены историей! Мои солдаты рвутся в бой! Раз два! Раз два!
Здорово, ребята! Позже я присоединюсь к вам. Слава пятому полку, победителю под шишкой! Великая эпоха! Вперед, к победе! Завоюем мир! Небывалый подъем духа! Раз два! Раз два! Седьмой полк, ура! Сражайтесь доблестно, мои солдаты. Желтые — трусы! Рубите их и колите, герои!
Гонец
Диктатор. Все идет по плану. Быстрей быстрей солдаты! Раз два! Войну нам навязали за честь и славу отечество зовет никого не щадить идеалы справедливости будьте стойки солдаты победа за нами исторический момент марш марш марш!
Битва началась. Призвать еще один возраст.
Слепец. Раз два три четыре. Раз два…
Куколка
Диктатор. Призвать второй возраст! Третий возраст! К оружию, к оружию!
Квартирмейстер
Диктатор. Левое плечо вперед! Марш! Раз два. Раз два! Шире шаг, ребята!
Гонец
Диктатор. Все идет по плану! Шестой — занять его место!
Гонец
Бродяга
Раненый
Офицер. «Пятый полк уничтожен. Ждем приказаний».
Диктатор. Шестой на его место.
Квартирмейстер
Диктатор. Отлично сформулировано. Награждаю вас большим крестом ордена «Виртути».[37]
Квартирмейстер. Благодарю. Выполню свой долг.
Хромой журналист
Диктатор. Да. Наши операции проходят успешно благодаря заблаговременно подготовленному стратегическому плану. В войсках невиданный подъем. Безудержное наступление. Противник деморализован.
Хромой журналист. Оп-оп-оп-оп-оп… Оп… Оп-оп, оп… Оп-оп…
Диктатор. Что такое?
Журналист. Опубликуем все слово в слово!
Диктатор. Хорошо. Рассчитываю на содействие прессы. Не забудьте о невиданном подъеме.
Журналист. Пресса вы-вы-вы… в-в-в-выполнит свой до-до-до… долг.
Сборщик пожертвований
Диктатор
Сборщик. Жертвуйте на наших героев. Помогите нашим братьям. В пользу раненых!
Бродяга. Все для раненых. Война тоже для раненых! Все — во имя их ран!
Сборщик. В пользу раненых! Жертвуйте на раненых!
Бродяга
Раненый
Сборщик
Телеграфист. Правый фланг Желтых отступает…
Диктатор. Преследовать их! Добивать! Пленных не брать!
Квартирмейстер
Диктатор. Призвать четвертый возраст!
Квартирмейстер
Телеграфист. Шестой полк уничтожен до последнего человека.
Диктатор. Все предусмотрено. Девятый на его место. Призвать запасных четвертой очереди!
Бегом марш!
Муравьи
Телеграфист. Четвертая дивизия обогнула сосну и с тыла вторглась в муравейник Желтых. Гарнизон уничтожен.
Диктатор. Сровнять с землей. Истребить самок и личинки!
Телеграфист. Неприятельский фронт на центральном участке поколеблен. Противник оставил подножье хвоща.
Диктатор. Мы победим.
Бродяга
Диктатор. Кто это?
Бродяга. Сейчас я только голос. Вчера я, быть может был солдатом в другом муравейнике… Что ты ощущаешь, завоеватель мира? Хватает тебе величия? Не кажется ли тебе слишком маленькой эта грудка трупов, на которой зиждется твоя слава, презренный?
Диктатор
Телеграфист. Вторая дивизия просит подкрепления. Солдаты изнурены боем.
Диктатор. Что-о? Приказываю держаться. Примите крутые меры.
Телеграфист. Третья дивизия в панике.
Mуравей-солдат
Диктатор. Пятую очередь! Тотальная мобилизация!
Крики
Пронзительный возглас. Спасайся кто может!
Диктатор. Пятая очередь! Инвалидов на фронт. Всех на фронт!
Солдат
Два солдата
Солдат
Солдат
Диктатор
Толпа
Толпа
Толпа
Толпа
Диктатор
Один из солдат. Заткнись!
Начальник генштаба
Желтые муравьи
Голос начальника генштаба. В бой… О-о-ох!..
Голос военачальника Желтых. Вперед, в коридоры! Преследовать противника. Не щадить никого! Убивать всех мужчин!
Слепец. Раз два! Раз два! Раз два!
Военачальник Желтых. Истребить самок и личинки.
В погоню! Не щадить никого!
Слепец. Раз два! Раз два! Раз… а-аах!
Военачальник Желтых. Дайте свет!
Молодцы, Желтые. Убивай всех!
Бродяга
Военачальник Желтых. Мы, Желтые, победили! Во славу справедливости и прогресса. Дорога между двумя стеблями наша! Желтые — властелины мира! Провозглашаю себя владыкой вселенной!
Куколка
Военачальник Желтых
Бродяга
Бродяга
Голос в темноте. Да ведь светло. Света достаточно.
Бродяга
Другой голос. Есть хочу! Пить хочу!
Третий голос. Зову тебя, приди! Ищу тебя, приди!
Голосок. Пить, пить, пить!
Бродяга. О, господи, хоть бы проблеск света! Что это, где я?
Голос Навозного жука
Бродяга. Света!
Голос. Пить хочу, есть хочу!
Замирающий голос. Добейте меня! Добейте!
Другой голос. Будь моей!
Третий голос. Аг-га, аг-га, попался!
Бродяга. Света! Что это? Ах, камни!
Голос. Пить хочется, пить!
Другой голос. Сжальтесь!
Бродяга. Хоть бы искорку высечь! (Ударяет камнем о камень.) Одну-единственную искру. Последнюю!
Голоса
Бродяга. А-ах! До чего красиво!
Голоса
Куколка. Кто меня звал?
Бродяга. Слава богу, свет!
Куколка
На колени! Все на колени!
Я… я… я сподобилась высшего благоволения,
я рождаюсь на свет!
Голоса
Куколка
Бродяга. Откуда вы, прозрачные букашки?
Первая однодневка
Хор однодневок
Первая однодневка
Вторая однодневка
Бродяга
Вторая однодневка
Хор однодневок
Бродяга
Хор однодневок
Вторая однодневка
Бродяга. Глядите-ка, она мертва!
Третья однодневка
Бродяга
Хор однодневок
Бродяга. Ты нас околдовала, жизнь! И даже я, усталый, старый жук, кружусь, крича: «О жизнь!»
Хор однодневок
Бродяга. Будь с нами, жизнь, со всеми нами! Смотри, каждому хочется жить. Каждый защищается, каждый борется сам за себя. А если бы попробовать всем сообща! Если бы ты сама повела нас против гибели, против смерти.
Хор однодневок
Бродяга. Мы все пошли бы за тобой! Все мушки и все люди, все идеи и творения, водяные жуки и муравьи, даже трава — все присоединилось бы к тебе! Но прежде надо объединиться нам всем, всему живому, стать одним воинством. И ты поведешь нас, всемогущая жизнь!
Хор однодневок
Куколка
Бродяга
Куколка-однодневка
Бродяга
Куколка-однодневка
Несколько последних однодневок
Куколка-однодневка
Бродяга
Кто это? Ох-ох. Отойди, меня бро… бросает в дрожь! Кто ты?
Первый слизняк. Поштой-ка, тут кто-то ешть.
Второй слизняк. Ну так обойди его, дурень.
Бродяга
Первый слизняк. Эй, шлижняк!
Второй слизняк. Што?
Первый слизняк. Он боретшя шо шмертью.
Второй слизняк. Поглядим, а?
Бродяга
Первый слизняк. Потеха, а?
Второй слизняк. Шлушай-ка, шлижнячок.
Первый слизняк. Што?
Второй слизняк. Он уже подох.
Бродяга
Первый слизняк
Второй слизняк. О, боже, боже, какая утрата! Ах, какое горе! На кого ты наш покинул!
Первый слизняк. Што это ты рашчувштвовалшя? Нам-то какое дело?
Второй слизняк. Видишь ли, так принято говорить, когда кто-нибудь помер.
Первый слизняк. Ах, вот оно што! Ну ладно, полжем дальше.
Второй слизняк. М-да, такой уж порядок…
Первый слизняк. Главное: штобы было поменьше шлижняков и побольше капушты.
Второй слизняк. Эй, шлижнячок, погляди-ка!
Первый слизняк. Што?
Второй слизняк. Школько тут мертвых однодневок!
Первый слизняк. Кабы их можно было жрать!
Второй слизняк. М-да, так полжем дальше, што ли?
Первый слизняк. Лишь бы мы были живы.
Второй слизняк. Ну яшно. Шлушай-ка, приятель.
Первый слизняк. Што?
Второй слизняк. А ведь жизнь прекрашна[38]!
Первый слизняк. Во-во! Да ждравштвует жизнь[39], верно?
Второй слизняк. Ну, пополжли дальше.
Первый слизняк. Хороша была потеха, а?
Второй слизняк. Факт! Главное, што мы живы.
Дровосек
Тетка
Дровосек. Доброе утречко, тетка. Вот, помер бездомный человек.
Тетка. Бедняга!
Дровосек. А вы куда, тетка? Крестить?.. Крестить?
Тетка. У сестры родился мальчишка.
Дровосек. Кому рождаться, кому умирать.
Тетка. А людей все хватает.
Дровосек
Тетка. А что, земляк, ему небось будет житься лучше, чем нам?
Дровосек. А нам-то чем худо? Лишь бы всегда было к чему приложить руки.
Школьница
Дровосек. Во веки веков!
Тетка. Во веки веков!
Школьница
Дровосек. До чего кругом хорошо, а, тетя? Словами не опишешь!
Голос школьницы
Мужской голос. Во веки веков!
Тетка. Погожий будет денек.
Путник
Тетка. Добрый день!
Дровосек. Счастливый, добрый день!
Бродяга
Ну, и дурной сон мне приснился!
Первый голос. Ах, боже!
Второй голос. Да все ничего, быть бы только живу!
Бродяга
Первый голос. Ох, и уморился я.
Второй голос. Помалкивай, было бы чем занять руки.
Бродяга
Первый дровосек. Доброе утро, папаша!
Второй дровосек. Работа нужна?
Бродяга. Что?
Первый дровосек. Ну, ищете работу?
Бродяга
Первый дровосек. Хотите нам подсобить? Бродяга. Что?
Второй дровосек. Ну, помочь нам рубить лес. Бродяга. Помочь?
Первый дровосек. Так ведь если б люди не помогали друг другу…
Бродяга
Второй дровосек. Так что, пошли с нами?
Бродяга. Пошли!
Путник. Доброе утро. На работу, что ли?
Первый дровосек. Да, на работу.
Второй дровосек. Как и каждый день.
Путник. А до чего хорошо сегодня!
Бродяга. Да, погожий будет денек.
Путник. Ну, так счастливо! Добрый день!
Первый дровосек. Добрый день!
Бродяга. Добрый день.
Весь мир. Счастливый добрый день! Счастливый… добрый день!
Замысел этой комедии возник у меня года три-четыре назад, еще до «RUR'a». Тогда она, впрочем, мыслилась мне как роман. Таким образом, я пишу ее как бы с запозданием; есть у меня еще один старый замысел, который тоже надо реализовать. Толчок к ней дала мне теория, кажется, профессора Мечникова, о том, что старение есть самоинтоксикация организма.
Эти два обстоятельства я отмечаю потому, что нынешней зимой вышло новое произведение Бернарда Шоу «Назад к Мафусаилу»[41], — пока оно знакомо мне только по аннотации, — которое, по-видимому, ставит проблему долголетия гораздо шире. Здесь налицо совершенно случайное и чисто внешнее совпадение темы, так как Бернард Шоу приходит к прямо противоположным выводам. Насколько я понимаю, в возможности жить несколько сот лет г-н Шоу видит идеальное состояние человечества, нечто вроде будущего рая на земле. Читатель увидит, что в моем произведении долголетие выглядит совсем иначе: как состояние не только не идеальное, но даже отнюдь не желательное. Трудно сказать, кто из нас прав: у обеих сторон, к сожалению, нет на этот счет собственного опыта. Однако есть основание предполагать, что позиция Бернарда Шоу будет считаться классическим образцом оптимизма, а моя пьеса — порождением бесперспективного пессимизма. В конце концов я не стану ни счастливей, ни несчастней от того, что меня назовут пессимистом или оптимистом. Однако «пребывание в пессимистах», по-видимому, влечет за собой известную ответственность перед обществом, нечто вроде сдержанного упрека за дурное отношение к миру и людям. Поэтому объявляю во всеуслышание, что в этом я не повинен: я не допускал пессимизма, а если и допустил, то бессознательно и сам об этом жалею. В этой комедии мне, наоборот, хотелось сказать людям нечто утешительное, оптимистическое. В самом деле: почему оптимистично утверждать, что жить шестьдесят лет — плохо, а триста лет — хорошо? Мне думается, что считать, скажем, шестидесятилетний срок жизни неплохим и достаточно продолжительным — не такой уж злостный пессимизм. Если мы, например, говорим, что настанет время, когда не будет болезней, нужды и тяжелого грязного труда, — это, конечно, оптимизм. Но разве сказать, что и в нынешней жизни, с ее болезнями, нуждой и тяжелым трудом, заключается безмерная ценность, — это пессимизм? Думаю, что нет. По-моему, оптимизм бывает двух родов: один, отворачиваясь от дурного и мрачного, устремляется к идеальному, хоть и призрачному; другой даже в плохом ищет крохи добра хотя бы и призрачного. Первый жаждет подлинного рая — и нет прекрасней этого порыва человеческой души. Второй ищет повсюду хотя бы частицы относительного добра. Может быть, и такого рода усилия не лишены ценности? Если это не оптимизм, назовите его иначе.
Я заступаюсь сейчас не столько за «Средство Макропулоса», к которому мне даже не хочется особенно привлекать внимание; это пьеса без претензий, и я написал ее только так, для порядка. Говоря о пессимизме, я имею в виду «Жизнь насекомых», сатиру, которая обеспечила мне и моему соавтору каинову печать пессимистов. Спору нет, весьма пессимистично — уподоблять человеческое общество насекомым. Но нисколько не пессимистично представлять человеческую личность в образе Бродяги. Те, кто упрекал авторов за аллегорию о насекомых, которая чернит якобы все человечество, забыли, что под Бродягой авторы подразумевают человека и обращаются к человеку. Поверьте, что настоящий пессимист — только тот, кто сидит сложа руки; это своего рода моральное пораженчество. А человек, который работает, ищет и претворяет свои стремления в жизнь, не пессимист и не может быть пессимистом. Всякая созидательная деятельность предполагает доверие, пускай даже не выраженное словами. Кассандра[42] была пессимисткой, потому что ничего не делала. Она не была бы ею, если бы сражалась за Трою.
Кроме того, существует настоящая пессимистическая литература: та, в которой жизнь выглядит безнадежно неинтересной, а человек и общество запутанными, нуднопроблемными. Но к этому убийственному пессимизму относятся терпимо.
Эмилия Марти.
Ярослав Прус.
Янек — его сын.
Альберт Грегор.
Гаук-Шендорф.
Адвокат Коленатый.
Архивариус Витек.
Кристина — его дочь.
Горничная.
Доктор.
Театральный машинист.
Уборщица.
Витек (убирает папки в регистратуру). Боже мой, уже час. Старик, видно, уж не придет… Дело Грегор — Прус. «Г», «Гр», сюда.
Грегор
Витек. Это не Марат, а Даyтон. Речь от двадцать третьего октября тысяча семьсот девяносто второго года. Покорнейше прошу прощения, сударь.
Грегор. Самого нет?
Витек (слезает с лестницы). Еще не возвращался, сударь.
Грегор. А решение суда?
Витек. Ничего не знаю, господин Грегор, но…
Грегор. Дела плохи?
Витек. Не могу знать. Но жаль хорошего процесса, сударь.
Грегор. Я проиграл?
Витек. Не знаю. Принципал с утра в суде. Но я бы не…
Грегор
Витек
Грегор. Почему?
Витек. Потому что… Алло. Два, два, тридцать пять. Да, тридцать пять.
Грегор. Конец чего?
Витек. Конец процесса. Конец дела Грегора. А ведь это был даже не процесс, сударь. Это исторический памятник. Когда дело тянется девяносто лет…
Грегор. А решение суда?
Витек. Не могу знать, сударь. По мне, хоть бы его вовсе не было. Я… я расстроен, господин Грегор. Подумать только: сегодня последний день дела Грегора. Я вел по нему переписку тридцать два года! Сюда ходил еще ваш покойный батюшка, царство ему небесное! Он и покойный доктор Коленатый, отец этого, могучие были люди, сударь.
Грегор. Благодарю вас.
Витек. Великие законники, сударь… Кассация, апелляция, всякие такие штуки. Тридцать лет тянули процесс. А вы — бах — сразу в Верховный суд, скорей к концу. Жалко славного процесса. Эдак загубить столетнюю тяжбу!
Грегор. Не болтайте чепухи, Витек. Я хочу наконец выиграть дело.
Витек. Или окончательно проиграть его, да?
Грегор. Лучше проиграть, чем… чем… Слушайте, Витек, ведь от этого можно с ума сойти: все время видеть перед носом сто пятьдесят миллионов… Чуть не в руках держать… С детских лет только о них и слышать…
Витек. Не знаю, господин Грегор. Случай очень спорный.
Грегор. Ладно, если проиграю, то…
Витек.…то застрелитесь, сударь? Так говорил и ваш покойный батюшка.
Грегор. Он и застрелился.
Витек. Но не из-за тяжбы, а из-за долгов. Когда живешь так… в расчете на наследство…
Грегор
Витек. Да, у вас нервы слабы для великого процесса. А ведь какой великолепный материал!
Грегор. Вы сумасброд.
Витек
Криста
Витек. Погоди, скоро пойду, скоро. Вот только вернется шеф.
Грегор
Витек. Да. Ступай, ступай, Криста. Подожди в коридоре.
Грегор. Боже упаси, зачем же, мадемуазель? Может быть, я не помешаю. Вы из школы?
Криста. С репетиции.
Витек. Моя дочь поет в театре. Ну, ступай, ступай. Нечего тебе тут делать.
Криста. Ах, папа, эта Марти… ну просто изумительна!
Грегор. Кто, мадемуазель?
Криста. Ну, Марти, Эмилия Марти.
Грегор. А кто она такая?
Криста. Неужели вы не знаете? Величайшая певица в мире! Сегодня вечером она выступает. А утром с нами репетировала. Папа!
Витек. Ну, что?
Криста. Папа, я… я… брошу театр! Не буду больше петь! Ни за что! Ни за что!
Витек
Криста. Потому что… я… ничего не умею! Папа, эта Марти… Я… Если бы ты слышал… Нет, никогда больше не буду петь!
Витек. Вот те на! А у девчонки есть голос. Перестань, глупая! Успокойся.
Грегор. Кто знает, мадемуазель, может быть, эта знаменитая Марти еще позавидует вам.
Криста. Мне?
Грегор. Вашей молодости.
Витек. Вот, вот. Видишь, Криста! Это господин Грегор! Погоди, когда будешь в ее возрасте… Сколько ей, этой Марти?
Криста. Не знаю. Никто… не знает. Лет тридцать.
Витек. Вот видишь, девочка, — тридцать. Уже не первой молодости.
Криста. А какая красавица! Боже, какая красавица!
Витек. Так ведь тридцать лет. Это уже порядочно. Погоди, когда тебе стукнет…
Грегор. Сегодня вечером я пойду в театр, мадемуазель. Смотреть… Только не Марти, а вас.
Криста. Надо быть ослом, чтобы не смотреть на Марти. И слепым к тому же.
Грегор. Благодарю. С меня довольно.
Витек. О, язычек у нее острый.
Криста. Зачем говорить о Марти, не увидев ее. По ней все с ума сходят. Все!
Коленатый. Кого я вижу! Кристинка! Здравствуй, здравствуй. Ага, и господин клиент здесь. Как себя чувствуете?
Грегор. Чем кончилось? Что решил суд?
Коленатый. Пока решения нет. Коллегия Верховного суда как раз удалилась…
Грегор.…на совещание?
Коленатый. Нет, на обед.
Грегор. А решение?
Коленатый. После обеда, мой друг. Главное — терпение. Вы уже обедали?
Витек. Ах, господи, господи!
Коленатый. В чем дело?
Витек. Жалко такого замечательного процесса.
Грегор
Криста
Коленатый. Как поживаешь, Кристинка? Я очень рад тебя видеть.
Грегор. Доктор Коленатый, скажите откровенно: какие у нас шансы?
Коленатый. Тру-ля-ля!
Грегор. Плохо?
Коленатый. Скажите, мой друг, я вас когда-нибудь обнадеживал?
Грегор. Зачем же тогда… зачем?
Коленатый. Зачем я веду ваше дело? Только потому, друг мой, что я унаследовал его от отца. Вас, Витека и вон то бюро. Что вы хотите? Дело Грегора передается по наследству, как болезнь. А вам оно все равно ничего не стоит: я ведь не беру с вас гонорара.
Грегор. Получите все сполна, как только я выиграю.
Коленатый. Признаться, я мало на это рассчитываю.
Грегор. Значит, вы полагаете…
Коленатый. Если хотите знать, — да.
Грегор.…что, мы проиграем?
Коленатый. Разумеется.
Грегор
Коленатый. Но стреляться еще погодите.
Криста. Папа, он хочет застрелиться?
Грегор
Криста. Нет, не меня.
Витек. Кто еще там? Скажу, что вас нет.
Коленатый. Господи, как ты выросла, Кристинка. Скоро женщиной станешь.
Криста. Посмотрите на этого господина.
Коленатый. А что?
Криста. Как он… вдруг побледнел.
Грегор. Я? Простите, мадемуазель. Мне немного нездоровится. Простудился.
Витек
Криста. Господи, это Марти!
Эмилия
Коленатый. Так точно. Чем могу служить?
Эмилия. Я — Марти. Пришла к вам в связи с делом…
Коленатый
Эмилия.…в связи с делом Грегора.
Грегор. Что?! Мадам…
Эмилия. Я не замужем.
Коленатый. Мадемуазель Марти, вот господин Грегор, мой доверитель.
Эмилия. Этот?
Витек
Эмилия. Эту девочку я где-то видела.
Коленатый
Эмилия. О, пожалуйста. Значит, вы — адвокат…
Коленатый
Эмилия.…который ведет дело вот этого Грегора…
Грегор. То есть мое.
Эмилия.…о наследстве Пепи Пруса?
Коленатый. То есть барона Иозефа Фердинанда Пруса, скончавшегося в тысяча восемьсот двадцать седьмом году.
Эмилия. Как, он уже умер?
Коленатый. К сожалению. И даже без малого сто лет назад.
Эмилия. Бедненький! А я и не знала.
Коленатый. Вот как. Чем могу быть еще полезен?
Эмилия
Коленатый
Эмилия. Да.
Коленатый
Эмилия. Может быть.
Коленатый. Но ведь вы иностранка?
Эмилия. Да. О вашем… о процессе этого господина я узнала только сегодня утром. Совершенно случайно.
Коленатый. Вот как?
Эмилия. Прямо из газет. Понимаете, смотрю, что там пишут обо мне, и вдруг вижу: «Последний день процесса Грегор — Прус». Чистая случайность, а?
Коленатый. Да, да, о процессе было во всех газетах.
Эмилия. И так как я… так как я случайно кое-что вспомнила… Одним словом, можете вы мне рассказать об этом процессе?
Коленатый. Спрашивайте, что хотите. Пожалуйста.
Эмилия. Но я вообще ничего не знаю.
Коленатый. Совсем ничего?
Эмилия. Я впервые слышу о нем.
Коленатый. Но тогда… простите… непонятно… почему он вас интересует…
Грегор. Расскажите, расскажите ей, доктор.
Коленатый. Эдакий заплесневелый процесс, мадемуазель…
Эмилия. Но законный наследник — Грегор? Да?
Коленатый. Да. Только это ему не поможет.
Грегор. Рассказывайте.
Эмилия. Хотя бы в общих чертах.
Коленатый. Ну, если вам угодно…
Эмилия. Пепи был слабоумным? О нет!
Коленатый. Ну, человеком со странностями.
Эмилия. Скажите лучше — несчастным человеком.
Коленатый. Простите, этого вы не можете знать.
Эмилия. Вы не можете, а я знаю.
Коленатый. Ну, не буду спорить. Итак — Иозеф Фердинанд Прус, который в тысяча восемьсот двадцать седьмом году скончался холостым, бездетным и не оставив завещания.
Эмилия. От чего он умер?
Коленатый. Воспаление мозга или что-то вроде. Наследником оказался его двоюродный брат, польский барон Эммерих Прус — Забржепинский. Против него с иском о всем наследстве выступил некий граф Стефан де Маросвар, племянник матери покойного, который в дальнейшем не будет иметь отношения к делу. А иск на имение Лоуков предъявил некто Фердинанд Карел Грегор, прадед моего клиента.
Эмилия. Когда это было?
Коленатый. Тотчас после смерти Пруса, в тысяча восемьсот двадцать седьмом году.
Эмилия. Постойте, Ферди тогда должен был быть еще мальчиком.
Коленатый. Совершенно верно. Он был тогда воспитанником Терезианской академии, и его интересы представлял адвокат из Вены. Иск на имение Лоуков был мотивирован следующим образом. Прежде всего, покойный за год до смерти лично, «höchstpersõnlich», явился к директору Терезианской академии[43] и заявил, что выделяет «das oben genannte Gut samt Schoß, Höfen, Meierhöfen und Inventar», то есть все вышепоименованное движимое и недвижимое имущество, на содержание «des genannten Minderjährigen», то есть малолетнего Грегора, каковой «falls und sobald er majorenn wird», то есть по достижении им совершеннолетия, должен быть введен «in Besitz und Eigentum», в полноправное владение упомянутым имуществом. Дополнительный факт: упомянутый малолетний Грегор, при жизни покойного и по его указанию, получал доходы от означенного имения и отчеты о них с пометкой «владельцу и собственнику имения Лоуков», что является доказательством так называемого натурального владения.
Эмилия. Значит, все было ясно? Да?
Коленатый. Виноват. Барон Эммерих Прус возражал на это, что у Грегора нет дарственной грамоты и что перевод имения на него не занесен в книгу земельных владений. Далее, что покойный не оставил письменного завещания, а наоборот — «hingegen» — на смертном одре сделал устное распоряжение в пользу другого лица…
Эмилия. Не может быть! Какого лица?
Коленатый. В том-то и заковыка, мадемуазель. Подождите, я вам прочту.
Эмилия. Но это недоразумение! Пепи, безусловно, имел в виду Грегора, Ферди Грегора.
Коленатый. Конечно, мадемуазель. Но написанного пером не вырубишь топором. Грегор, правда, возражал, что слово «Мах» попало в устное завещание по ошибке или в результате описки, что «Грегор» должно быть фамилией, а не именем и так далее. Но, litera scripta valet[44] — и Эммерих Прус получил все наследство, в том числе и Лоуков.
Эмилия. А Грегор?
Коленатый. А Грегор — ничего. Вскоре двоюродный брат Стефан — судя по всему, великий пройдоха — выкопал где-то субъекта, именовавшегося Грегор Мах. Этот Мах заявил на суде, что покойный имел по отношению к нему тайные обязательства, очевидно, деликатного свойства…
Эмилия. Ложь!
Коленатый. Несомненно… И что он претендует на имение Лоуков. Затем Грегор Мах канул в Лету, оставив — за какую сумму, об этом история умалчивает, — господину Стефану нотариальную доверенность на свои права на Лоуков. Сей кавалер Стефан судился от его имени и, представьте себе, выиграл тяжбу: Лоуков был передан ему.
Эмилия. Черт знает что!
Коленатый. Скандал, а? Тогда Грегор начал тяжбу против Стефана, заявив, что Грегор Мах не является де-юре наследником Пруса, что покойный делал устное распоряжение в бреду и так далее. После долгой волокиты он выиграл дело: предыдущее решение было отменено. Но Лоуков возвратили не Грегору, а опять Эммериху Прусу. Представляете себе?
Грегор. Это называется справедливостью, мадемуазель!
Эмилия. Почему же не Грегору?
Коленатый. Ах, многоуважаемая, по разным тонким юридическим основаниям и учитывая, что ни Грегор Мах, ни Фердинанд Карел Грегор не являлись родственниками покойного…
Эмилия. Постойте! Ведь он его сын.
Коленатый. Кто? Чей сын?
Эмилия. Грегор. Ферди был сын Пепи.
Грегор
Коленатый
Эмилия. Мать была… Ее звали Эллен Мак-Грегор. Она была певицей Венской императорской оперы.
Грегор. Как? Как фамилия?
Эмилия. Мак-Грегор. Шотландская фамилия.
Грегор. Слышите, доктор? Мак-Грегор! Мак! Мак! А вовсе не Мах! Понимаете, в чем дело?
Коленатый
Эмилия. Из-за матери… Он вообще не знал ее.
Коленатый. Вот как. А есть у вас какие-нибудь доказательства, мадемуазель?
Эмилия. Не знаю. Продолжайте.
Коленатый. Продолжаю. С тех пор вот уже почти сто лет спор между Прусами, Грегорами и Стефанами об имении Лоуков тянется из поколения в поколение с небольшими перерывами до наших дней, при компетентном участии нескольких поколений адвокатов Коленатых. С их помощью сегодня после обеда последний Грегор окончательно проиграет дело. Вот и все.
Эмилия. А стоит Лоуков всей этой кутерьмы?
Грегор. Я думаю!
Коленатый. Видите ли, в шестидесятых годах прошлого столетия на угодьях Лоуков были обнаружены залежи угля. Стоимость их не поддается даже приблизительному подсчету. По-видимому, миллионов сто пятьдесят.
Эмилия. И больше ничего?
Грегор. Ничего! Мне бы хватило и этого.
Коленатый. Есть у вас еще вопросы, мадемуазель?
Эмилия. Да. Что вам нужно, чтобы выиграть процесс?
Коленатый. Лучше всего было бы формальное письменное завещание.
Эмилия. Вам что-нибудь известно о таком завещании?
Коленатый. Его не существует.
Эмилия. Как глупо!
Коленатый. Бесспорно.
Эмилия. Да. Кому принадлежит старый дом Пруса?
Грегор. Моему противнику Ярославу Прусу.
Эмилия. А как называется такой шкаф, куда прячут старые бумаги?
Грегор. Архив.
Коленатый. Регистратура.
Эмилия. Так вот, в доме Пруса был такой шкаф. На каждом ящичке — дата. Пепи складывал туда старые отчеты, счета и другие бумаги. Понимаете?
Коленатый. Да, да.
Эмилия. На одном ящичке была дата — «тысяча восемьсот шестнадцатый год». Как раз когда Пепи познакомился с этой самой Эллен Мак-Грегор. На Венском конгрессе или где-то еще…
Коленатый. Так, так!
Эмилия. И в этом ящичке он хранил все письма Эллен.
Коленатый
Эмилия. Не спрашивайте.
Коленатый. Извините. Как вам угодно.
Эмилия. Кроме того, там были письма от управляющих и другая деловая переписка. Короче говоря, пропасть всяких старых бумаг.
Коленатый. Понимаю.
Эмилия. Как вы думаете: кто-нибудь сжег все это?
Коленатый. Может быть. Очень возможно. Впрочем — увидим.
Эмилия. Вы посмотрите?
Коленатый. Обязательно. Конечно, если позволит господин Прус.
Эмилия. А если нет?
Коленатый. Тогда ничего не поделаешь.
Эмилия. В таком случае вы должны достать этот ящик другим способом, понимаете?
Коленатый. Да. В полночь, при помощи веревочной лестницы, отмычек и тому подобного. Ах, мадемуазель, хорошенькое у вас мнение об адвокатах!
Эмилия. Но вы должны достать эти бумаги!
Коленатый. Увидим. Что дальше?
Эмилия. Так вот… если там есть еще эти письма… то между ними лежит… большой желтый конверт…
Коленатый. И в нем?
Эмилия. Завещание Пруса. Собственноручное и запечатанное.
Коленатый
Грегор
Коленатый. Скажите, пожалуйста, что же в этом завещании? Каково его содержание?
Эмилия. В нем Пепи отказывает… поместье Лоуков… своему внебрачному сыну Фердинанду… рожденному в Лоукове… такого-то числа, не помню точно.
Коленатый. Так все и сказано?
Эмилия. Так.
Коленатый. И конверт запечатан?
Эмилия. Да.
Коленатый. Личной печатью Иозефа Пруса?
Эмилия. Да.
Коленатый. Благодарю вас.
Эмилия. Дурачить? Значит, вы мне не верите?
Коленатый. Конечно, нет. Ни одному слову.
Грегор. А я ей верю. Как вы смеете…
Коленатый. Да имейте же голову на плечах! Если конверт запечатан, как может кто-нибудь знать, что в нем? Ну, скажите!
Грегор. Но…
Коленатый. В конверте, запечатанном сто лет тому назад!
Грегор. И все-таки…
Коленатый. Да еще в чужом доме. Не будьте ребенком, Грегор.
Грегор. Я верю, и все тут.
Коленатый. Ну, как хотите. Дорогая мадемуазель Марти, у вас особый дар… рассказывать сказки. Поистине своеобразная слабость. Часто это с вами бывает?
Грегор. О, помолчите.
Коленатый. Ну да, буду молчать как могила. Абсолютная тайна, мадемуазель.
Грегор. Имейте в виду, доктор: я верю всему, что сказала мадемуазель. Каждому слову.
Эмилия. Вы настоящий джентльмен.
Грегор. Поэтому — или вы сейчас же отправитесь к Прусу и попросите выдать вам бумаги, датированные тысяча восемьсот шестнадцатым годом…
Коленатый. Этого я, очевидно, не сделаю. Или?
Грегор. Или я поручу это первому попавшемуся адвокату, выбрав его наугад по телефонной книге. И ему же передам ведение моего процесса.
Коленатый. Сделайте одолжение.
Грегор. Ладно.
Коленатый
Грегор. Адвокат Абелес Альфред, двадцать семь шестьдесят один.
Коленатый. О, господи, только не этого! Это же третьесортный адвокатишко. Он погубит все дело…
Грегор
Эмилия. Отлично, Грегор!
Коленатый. Не срамитесь! Неужели вы доверите наш наследственный процесс такому…
Грегор. Доктор Абелес? Говорит Грегор из конторы…
Коленатый
Грегор. К Прусу?
Коленатый. Хоть к черту на рога. Но вы отсюда ни ногой!
Грегор. Если не вернетесь через час, я позвоню…
Коленатый. Перестаньте! Прошу прощения, мадемуазель. И, пожалуйста, не задурите ему голову окончательно.
Грегор. Наконец-то!
Эмилия. Он на самом деле так глуп?
Грегор. Нет. Но он практик и не учитывает возможность чудес. А я всегда ждал чуда. И вот явились вы. Позвольте поблагодарить вас.
Эмилия. О, не стоит благодарности.
Грегор. Слушайте… я почти уверен, что завещание действительно окажется там. Не знаю, почему я так безгранично вам верю. Наверно, потому, что вы красивы.
Эмилия. Сколько вам лет?
Грегор. Тридцать четыре. Мадемуазель Марта, я с малых лет жил мыслью получить эти миллионы. Вы себе представить не можете мое положение. Я жил как в чаду… Иначе я не мог… Если бы не явились вы…
Эмилия. Долги?
Грегор. Да. Сегодня ночью мне, наверное, пришлось бы застрелиться.
Эмилия. Вздор!
Грегор. Я ничего не таю от вас, мадемуазель. Положение мое было безнадежно. И вдруг являетесь вы, неведомо откуда, знаменитая, великолепная, полная тайны… и спасаете меня. Почему вы смеетесь? Почему вы смеетесь надо мной?
Эмилия. Глупости. Просто так.
Грегор. Хорошо, больше не буду о себе. Мы здесь одни. Умоляю вас, говорите. Объясните мне все!
Эмилия. Что же еще? Я сказала достаточно.
Грегор. Затронуты семейные дела. Даже некоторые… семейные тайны. Каким-то необычайным образом вы посвящены в них. Ради бога, скажите мне все!
Эмилия
Не можете?
Эмилия. Не хочу.
Грегор. Откуда вы знаете о письмах? Откуда знаете о завещании? Откуда? С каких пор? Кто рассказал вам? С кем вы связаны? Поймите… я должен знать, что за всем этим кроется. Кто вы? Что все это значит?
Эмилия. Чудо.
Грегор. Да, чудо. Но каждое чудо должно быть объяснено. Иначе оно невыносимо. Зачем вы пришли сюда?
Эмилия. Чтобы помочь вам, как видите.
Грегор. Почему вам вздумалось помогать мне? Почему именно мне? Какой вам от этого прок?
Эмилия. Это мое дело.
Грегор. И мое тоже, мадемуазель Марти. Я буду вам обязан всем: своим состоянием, самой жизнью. Скажите, что должен я положить к вашим ногам?
Эмилия. Что вы имеете в виду?
Грегор. Что я могу предложить вам взамен, мадемуазель Марти?
Эмилия. Ах, так. Вы хотите дать мне… как это называется? Куртаж?
Грегор. Ради бога, не называйте это так. Назовите просто благодарностью. Что тут для вас обидного, если…
Эмилия. Мне не нужно денег.
Грегор. Простите, денег не нужно только бедняку — богатому они всегда нужны.
Эмилия
Грегор
Эмилия. Он уж хочет раздавать, мальчишка!
Грегор. Почему вы говорите со мной, как с ребенком? Я отдал бы половину наследства за то… Мадемуазель Марти!
Эмилия. Ну?
Грегор. Возле вас я чувствую себя таким маленьким, — просто невыносимо.
Эмилия
Грегор. Что?
Эмилия. Как тебя зовут?
Грегор. Грегор.
Эмилия. Как?
Грегор. Мак-Грегор.
Эмилия. Имя как твое, дурачок?
Грегор. Альберт.
Эмилия. Мать звала тебя Бертик, да?
Грегор. Да, но она уже умерла.
Эмилия. Э, все только и делают, что умирают.
Грегор. Какова… какова собой была Эллен Мак-Грегор?
Эмилия. Наконец-то! Почему тебе вздумалось спросить об этом?
Грегор. Знаете вы о ней что-нибудь? Кем она была?
Эмилия. Великой певицей.
Грегор. Красивая?
Эмилия. Да.
Грегор. Любила она моего… прапрадеда?
Эмилия. Да. Наверно. По-своему.
Грегор. Когда она умерла?
Эмилия. Не знаю. Довольно, Бертик. Как-нибудь в другой раз.
Грегор
Эмилия. Для тебя я не Эмилия.
Грегор. А я что для вас? Ради бога, не дразните меня. Не унижайте! Представьте на минуту, что я вам ничем не обязан, что вы только прекрасная женщина, обворожившая меня. Послушайте… Я вас вижу впервые… Нет, не смейтесь надо мной… Вы удивительны, необычайны.
Эмилия. Я не смеюсь, Бертик. Не сходи с ума.
Грегор. Да, я схожу с ума. Я никогда не был таким сумасшедшим, как сейчас… Вы… вы страшно волнуете. Как боевая тревога. Видели вы когда-нибудь кровопролитие? Оно заставляет человека терять голову. А в вас — я чувствую с первого взгляда — есть что-то головокружительное. Вы вели бурную жизнь? Послушайте, я не понимаю: как это вас до сих пор никто не убил?
Эмилия. Перестань.
Грегор. Нет, теперь дайте мне сказать. Вы были грубы со мной, а это выводит из равновесия. Как только вы вошли, на меня словно пахнуло… горячим дыханием горна. Что это такое? Человек сразу чувствует это и становится на дыбы, как зверь. Вы пробуждаете страшные инстинкты. Вам кто-нибудь говорил это? Если бы вы знали, Эмилия, как вы прекрасны!
Эмилия
Грегор. О, боже, что с вашим лицом?! Что с ним?!
Эмилия
Грегор. Простите, я… сам не знаю, что делаю.
Эмилия. Я выгляжу очень старой, Бертик?
Грегор
Эмилия. Знаешь, что ты мог бы мне дать?
Грегор
Эмилия. Ты ведь сам предлагал мне награду… Знаешь, что я хотела бы получить от тебя?
Грегор. Все, что мне принадлежит, — ваше.
Эмилия. Слушай, Бертик, ты знаешь греческий?
Грегор. Нет.
Эмилия. Ну вот. Значит, это тебе не нужно. Дай мне греческую рукопись.
Грегор. Какую?
Эмилия. Ту, что Ферди… твой прадед получил от Пепи Пруса. Это всего лишь сувенир. Дашь?
Грегор. У меня нет никакой рукописи.
Эмилия. Вздор, она должна быть у тебя. Ведь Пепи обещал, что отдаст ее сыну. Ради бога, Альберт, скажи, что она у тебя.
Грегор. Нет.
Эмилия
Грегор
Эмилия. Глупый. Она мне нужна. Я должна ее получить, понимаешь? Найди ее!
Грегор. Где же она?
Эмилия. Откуда я знаю. Ищи. Принеси. Ведь я ради этого приехала сюда. Бертик!
Грегор. Да.
Эмилия. Где она? Ради бога, подумай, вспомни.
Грегор. Может быть, у Пруса?
Эмилия. Возьми у него. Помоги мне… помоги!
Грегор. Одну минуту.
Эмилия
Грегор
Эмилия. Что?
Грегор. Процесс Грегора — Пруса. Верховный суд только что вынес решение. Пока о нем сообщают неофициально.
Эмилия. Ну?
Грегор. Я проиграл…
Пауза.
Эмилия. Неужели твой дурак адвокат не мог хоть немного оттянуть дело?
Грегор
Но ты еще можешь обжаловать? Да?
Грегор. Не знаю. Думаю, что нет.
Эмилия. Как глупо.
Грегор. Что вам до меня! Я не хочу, не надо.
Эмилия. Молчи! Заплачу, и все тут! А ты поможешь мне найти ту рукопись.
Грегор. Эмилия…
Эмилия. Вызови мне машину.
Коленатый. Нашли! Нашли конверт!
Прус
Грегор. Не с чем… Суд только что вынес решение в вашу пользу.
Прус. Но ведь вы обжалуете?
Грегор. Как?
Коленатый
Эмилия. Нашли, что нужно?
Коленатый. А как же. Завещание, письма и еще кое-что…
Прус. Пожалуйста, представьте меня…
Коленатый. Ах, виноват. Мадемуазель Марти, это наш заклятый враг — господин Прус.
Эмилия. Очень приятно. А где письма?
Коленатый. Какие?
Эмилия. От Эллен.
Прус. У меня. Господин Грегор может о них не беспокоиться.
Эмилия. Вы отдадите письма ему?
Прус. Если он получит наследство, конечно. Как память о… мадемуазель прабабушке.
Эмилия. Слушай, Бертик…
Прус. Ага, вы хорошо знаете друг друга. Я так и думал.
Грегор. Простите, я познакомился с мадемуазель Марти только…
Эмилия. Молчи. Бертик, ты мне вернешь эти письма. Слышишь!
Прус. Вернешь? Разве они ваши?
Эмилия. О нет. Но Бертик отдаст их мне.
Прус. Я вам бесконечно признателен, мадемуазель. Наконец-то узнаешь обо всем, что есть у тебя в доме. Я охотно преподнес бы вам за это большой букет.
Эмилия. Вы не очень щедры. Бертик предлагал мне больше.
Прус. Целый воз цветов, да?
Эмилия. Нет, деньги. Бог весть сколько миллионов.
Прус. И вы приняли?
Эмилия. Боже упаси.
Прус. Правильно поступили. Не надо делить шкуру неубитого медведя.
Эмилия. А чего еще не хватает, чтобы Грегор получил наследство?
Прус. Да, в общем, пустяка. Например, доказательства, что Фердинанд Грегор действительно тот самый Фердинанд, сын Пруса. Юристы — они, знаете, народ придирчивый.
Эмилия. Нужно письменное доказательство?
Прус. Хотя бы.
Эмилия. Ладно. Завтра утром я вам пришлю такой документ, доктор.
Коленатый. Как, вы возите его с собой? О, господи!
Эмилия
Коленатый. Я уже ничему не удивляюсь. Грегор, позвоните куда-нибудь: например, по номеру двадцать семь шестьдесят один.
Грегор. Адвокату Абелесу? Зачем?
Коленатый. Потому что, друг мой, мне кажется, что… что… Ну, увидим.
Прус. Мадемуазель Марти, отдайте предпочтение моему букету.
Эмилия. Почему?
Прус. Получить его — гораздо больше шансов.
Уборщица. О, господи, вот так успех! Вы видели букеты?
Машинист сцены. Нет, не видал.
Уборщица. Ни разу в жизни не видывала такого успеха. Сплошной рев стоял. Я думала, весь театр разнесут. Эта самая Марти выходила кланяться раз пятьдесят, не меньше, а они все никак не уймутся. Просто очумели.
Машинист сцены. Послушайте, вот у кого, наверно, деньжищ-то!
Уборщица. И-и, милый! Еще бы! Одни букеты сколько стоят! Гляньте: их там еще целая куча осталась. Даже не увезла все.
Машинист сцены. Я сам на минутку вышел сюда за кулисы — послушать. Просто в душе все переворачивается, когда она поет.
Уборщица. Сказать по правде, я даже всплакнула. Слушаю, а у самой слезы так и текут по щекам.
Вам кого, сударь?
Прус. Мадемуазель Марти здесь? В отеле мне сказали, что она поехала в театр.
Уборщица. Она сейчас у господина директора, но потом зайдет сюда. Взять кой-чего из гардероба.
Прус. Хорошо, я подожду.
Уборщица. Это уж пятый. Так и гоняются за ней.
Машинист. Вот не могу себе представить: неужели у такой женщины есть любовник?
Уборщица. А как же? Это уж — будьте покойны.
Машинист. Черт побери!
Уборщица. Что такое? Чего это вы?
Машинист. Никак в толк не возьму.
Уборщица. Да, это не для таких, как ты.
Кристина. Янек, иди сюда! Здесь никого нет, Янек!
Янек Прус
Кристина. Сегодня нет репетиции. Ах, боже мой, Янек, я так несчастна.
Янек. Почему?
Кристина. Нет, Янек. Не целоваться! С этим покончено. У меня… теперь не то на уме. Я не должна о тебе думать.
Янек. Что ты, Криста!
Кристина. Будь благоразумен, Янек. Раз я хочу чего-то добиться… так я должна стать совсем другой. Серьезно. Янек, если человек только об одном думает, только об одном и ни о чем больше, у него ведь должно получиться, а?
Янек. Конечно.
Кристина. Ну вот. Значит, я должна думать только об искусстве. Ведь Марти изумительна, да?
Янек. Да, но…
Кристина. Ты этого не понимаешь. У нее исключительная техника. Я не спала всю ночь, все мучилась, думала — уходить из театра или нет. Если бы мне хоть крошечку ее уменья…
Янек. Но ведь ты хорошо поешь.
Кристина. Ты думаешь? Значит, по-твоему, продолжать?! Но тогда конец всему остальному, понимаешь? Я должна целиком посвятить себя театру.
Янек. Но, Кристина! Минутку-другую… со мной.
Кристина
Янек. А я? Если бы ты знала, Криста… Я совсем разучился думать о чем-нибудь, кроме тебя.
Кристина. Тебе-то что! Ты не поешь… И вообще. Так вот — слушай, Янек: я решила. Только но возражай и не спорь…
Янек. Нет, нет, я не согласен! Я…
Кристина. Прошу тебя, Янек, не осложняй мне жизнь. Подумай, милый: мне пора всерьез заняться делом. Я не хочу быть бедной и безвестной девчонкой… уже ради тебя. И потом — у меня теперь как раз формируется голос, мне нельзя много разговаривать.
Янек. Я буду говорить, я!
Кристина. Нет, постой. Я уже решила. Между нами все кончено, Янек. Бесповоротно. Мы будем видеться только один раз в день.
Янек. Но…
Кристина. А в остальное время будем чужими. Весь день. Я буду страшно много работать, Янек. Буду петь, размышлять, учиться… Знаешь, я хотела бы стать такой, как она. Пойди сядь сюда, глупый, тут есть еще место рядом со мной. Ведь мы одни. Как ты думаешь, любит она кого-нибудь?
Янек
Кристина. Она, Марти!
Янек. Марти! Ну конечно.
Кристина. Серьезно? Я этого не понимаю: она такая великая, прославленная. Как она может кого-нибудь любить?.. Ты не знаешь, что такое, когда женщина любит. Это так унизительно…
Янек. Ни капельки!
Кристина. Нет, серьезно, вы, мужчины, не понимаете… Тут уж не думаешь о себе, а идешь за ним, как рабыня… такая не своя, такая его… Иногда мне хочется избить себя за это.
Янек. Но…
Кристина. И потом — все сходят с ума по Марти. Все, на кого она ни посмотрит. Так что для нее все это — ерунда. Ей-богу!
Янек. Неправда!
Кристина. Я даже за тебя боюсь…
Янек. Кристинка!
Кристина
Прус
Янек
Прус. Можешь не удирать.
Кристина
Прус. Какой господин Прус?
Кристина. Вот он… господин Прус…
Прус. Просто Янек, мадемуазель. Давно он за вами увивается?
Кристина. Уже год.
Прус. Так, так. Ишь ты! Но вы не принимайте этого шалопая всерьез. Я его знаю. А ты, молодой человек… Ну, ладно, не буду вам мешать. Но место здесь немножко неудобное, а?
Янек. Папа, если ты думаешь, что тебе удастся меня смутить, то ошибаешься.
Прус. Это хорошо. Мужчина никогда не должен теряться.
Янек. Не ожидал я, что ты будешь меня выслеживать…
Прус. Отлично, Янек. Не давай себя в обиду!
Янек. Я говорю серьезно. Есть вещи, которые я не позволю… о которых… которыми…
Прус. Превосходно, мой друг. Вашу руку!
Янек
Прус
Янек
Прус (
Янек
Прус
Кристина
Прус
Витек. Криста, Кристинка! А, вот ты где?
Прус. Не буду мешать.
Кристина. В чем дело, папа?
Витек. О тебе пишут в газетах, Кристинка! В газетах! Да еще в рецензии о Марти. Подумай только — рядом с Марти!
Кристина. Покажи.
Витек
Кристина. А это что?
Витек. Это другие газеты. Там ничего нет. Только статьи о Марти. Все полно ею, точно, кроме Марти, ничего на свете нет.
Кристина
Витек. Кто это, Криста?
Кристина. Господин Прус.
Янек. Янек.
Витек. Откуда ты его знаешь?
Янек. Мадемуазель была так добра, что…
Витек. Дочь мне сама объяснит. Пойдем, Криста.
Эмилия
Прус. О нет, мадемуазель Марти, я не с поздравлениями. У меня к вам другое дело.
Эмилия. Но в театре вы вчера были?
Прус. Конечно.
Эмилия. То-то.
Прус. Да. Подойди поближе, Янек.
Эмилия. Подойдите, Янек, я хочу посмотреть на вас. Вы были вчера в театре?
Янек. Да.
Эмилия. Понравилась я вам?
Янек. Да.
Эмилия. Вы умеете говорить что-нибудь, кроме «да»?
Янек. Да.
Эмилия. Какой у вас глупый сын.
Прус. Мне стыдно за него.
Эмилия. А, Бертик! Давай букет.
Грегор. За вчерашний вечер.
Эмилия. Ну-ка покажи.
Грегор. Нет. Ваше пение подавляет, оно слишком совершенно. Кроме того…
Эмилия. Ну?
Грегор. Когда вы поете, вам скучно. Мастерство потрясающее, сверхчеловеческое, но сами вы… скучаете смертельно. Вам как будто холодно.
Эмилия. Ты почувствовал это? Что ж, может, ты и прав. Слушай: тот документ, насчет Эллен, я уже послала твоему глупому адвокату. Как процесс?
Грегор. Не знаю. Мне все равно.
Эмилия. Ну еще бы! Уже покупаешь всякие побрякушки в футлярах, дурень. Сейчас же вернешь ювелиру. Сколько ты заплатил?
Грегор. Какое вам дело?
Эмилия. Занял небось? Бегал все утро по ростовщикам?
Грегор
Эмилия. Бери, говорю, а то за уши выдеру.
Грегор
Эмилия. Смотрите пожалуйста: указывать мне вздумал. Бертик, не зли меня. Я отучу тебя залезать в долги. Ну, возьмешь?
Прус
Грегор
Витек. Слушаю.
Эмилия. Эй, вы. Это для него. Понятно?
Витек. Слушаю.
Эмилия. Вы были в театре? Понравилась я вам?
Витек. Еще бы! Настоящая Страда.
Эмилия. А вы слышали Страду? Вот что я вам скажу: Страда пищала. У нее не было никакого голоса.
Витек. Но ведь она умерла больше ста лет назад.
Эмилия. Тем хуже. Послушали бы, тогда и говорили. Страда! И почему это вечно вспоминают Страду?
Витек. Простите, сам я не слышал… Но история свидетельствует…
Эмилия. История врет. Вот что я вам скажу: Страда пищала, у Корроны был зоб, Агуяри была глупа как пробка, а Фаустина пыхтела, словно кузнечный мех. Вот она, ваша история.
Витек. Прошу прощения… я не специалист… все, что касается музыки…
Прус
Эмилия. О чем?
Прус. О французской революции. Это его конек.
Эмилия. Почему?
Прус. Не знаю. Но попробуйте спросите его о гражданине Марате.
Витек. Пожалуйста, не надо. Ну к чему это?
Эмилия. Марат? Это тот депутат с вечно потными руками?
Витек. Потными руками? Неправда!
Эмилия. Помню, помню. У него были руки, как лягушки. Брр…
Витек. Нет, нет, это недоразумение. Простите, этого о нем нигде не сказано!
Эмилия. Да я-то знаю. А как звали того, высокого, с лицом в оспинах?
Витек. Кто же это такой?
Эмилия. Ну, которому отрубили голову…
Витек. Дантон?
Эмилия. Да, да. Он был еще хуже.
Витек. Чем же?
Эмилия. Да у него все зубы были гнилые. Пренеприятный человек.
Витек
Эмилия. Как не в этом? Да ведь с ним было противно разговаривать.
Витек. Простите, я не могу с вами согласиться. Дантон… и вдруг такие слова! Этак в истории не останется ничего великого.
Эмилия. Ничего великого и не было.
Витек. Что?
Эмилия. Ровно ничего великого. Я-то знаю.
Витек. Но Дантон…
Эмилия. Не угодно ли? Этот человек вздумал со мной спорить!
Прус. Это с его стороны невежливо.
Эмилия. Нет, глупо.
Грегор. Может, позвать еще нескольких человек, чтобы вы им тоже наговорили грубостей?
Эмилия. Не надо, сами придут. Прибегут на четвереньках.
Кристина. Уйдем отсюда, Янек.
Эмилия
Витек. Виноват?
Эмилия. Ну, обладали они уже друг другом?
Витек. О, господи! Что вы!
Эмилия. Да что ж тут особенного? Разве вы им этого не желаете?
Витек. Криста, ведь этого не было?
Кристина. Папа! Как ты можешь…
Эмилия. Молчи, глупая. Чего еще не было, то будет. И нестоящее это дело, слышишь?
Прус. А что — стоящее дело?
Эмилия. Ничего. Вообще ничего.
Гаук. Разрешите, разрешите, пожалуйста…
Эмилия. Кто там еще?
Гаук. Мадемуазель, дорогая мадемуазель, позвольте мне…
Эмилия. Что с ним?
Гаук. Вы… вы… так на нее похожи!
Эмилия. На кого?
Гаук. На Евгению… Евгению Монтес.
Эмилия
Гаук. На Евгению… Я ее… знал… Боже мой, прошло уже пятьдесят лет…
Эмилия. Кто этот старичок?
Прус. Гаук-Шендорф, мадемуазель.
Эмилия. Макс?
Гаук
Эмилия. Называйте как хотите. Я очень похожа на нее?
Гаук. Похожа? Да я… вчера… вчера в театре… думал, что вы… что вы — это она. Она, Евгения! Если б вы знали! Ее голос… Глаза… Как она была хороша… Господи, а лоб!
Эмилия. Выше? А может быть, нет?
Гаук. Немножко выше. Разрешите сравнить… Евгения была мне вот до сих пор. Я мог поцеловать ее в лоб.
Эмилия. Только в лоб?
Гаук. Как? Как вы сказали? Ну, совершенная Евгения! Милостивая государыня, разрешите поднести вам букетик.
Эмилия
Гаук. Насмотреться на вас не могу.
Эмилия. Да вы садитесь, мой милый. Бертик, кресло!
Янек. Разрешите, я сбегаю.
Кристина. Не туда!
Прус
Гаук. Боже мой, это вы, Прус? Я вас не заметил, простите великодушно. Очень, очень рад. Как поживаете?
Прус. А вы?
Гаук. Как ваша тяжба? Развязались вы с тем субъектом.
Прус. Где там! Грегор, позвольте вас представить…
Гаук. Ах, господин Грегор? Очень, очень рад. Как поживаете?
Грегор. Спасибо.
Янек
Эмилия. Эй вы, зачем ссоритесь?
Янек. Мы ничего, просто так…
Эмилия. Садитесь, Макс.
Гаук. Покорно благодарю.
Эмилия. Вы там садитесь. Бертик может сесть ко мне на колени.
Грегор. Вы слишком любезны.
Эмилия. Не хочешь — стой.
Гаук. Прекрасная, божественная, на коленях прошу у вас прощения.
Эмилия. За что?
Гаук. Я — старый дурак. Какое вам дело до какой-то давно умершей Евгении Монтес.
Эмилия. Она умерла?
Гаук. Да.
Эмилия. Это глупо.
Гаук. Умерла пятьдесят лет тому назад. Я любил ее. С тех пор прошло пятьдесят лет.
Эмилия. Да.
Гаук. Ее называли гитаной, цыганкой. Она и была цыганка. Называли: la chula negra.[46] Это было на юге, в Андалузии. Я тогда служил в посольстве, в Мадриде. Представляете себе? Пятьдесят лет тому назад. В тысяча восемьсот семидесятом…
Эмилия. Да.
Гаук. Она пела и плясала на базарах, понимаете? Боже мой, все сходили по ней с ума! Ай да гитана! Как щелкнет кастаньетами! Я, знаете ли, был тогда молод… а она, она была…
Эмилия. Цыганка.
Гаук. Совершенно верно. Цыганка. Вся — огонь. Нет, этого не забыть, никогда не забыть… Поверите ли, после этого я уже не мог опомниться. На всю жизнь остался каким-то пришибленным…
Эмилия. О!
Гаук. Я идиот, мадемуазель. Идиот Гаук. Я… как это называется?
Грегор. Слабоумный.
Гаук. Вот, вот, слабоумный. Все, что имел, оставил у ее ног, понимаете? Потом была уже не жизнь, а так — спячка… Vaya, querida! Salero! Mi Dios,[47] как вы на нее похожи! Евгения, Евгения!
Прус. Гаук, возьмите себя в руки!
Гаук. Да, да… Простите великодушно… Мне пора уходить, а?
Эмилия. До свидания, Макс.
Гаук. Совершенно верно. Я… я еще приду, а?
Эмилия
Гаук. Простите? Как вы сказали?
Эмилия. Bésame, bobo, bobazó!
Гаук. Jesus, mil veces, Euqénia!
Эмилия. Animal, un besito!
Гаук
Эмилия. Chite, tonto! Quieta! Fuera!
Гаук. Es ella, es ella! Gitana endiablada, ven conmigo, pronto!
Эмилия. Yo no lo soy, loco! Ahora callate! Vaya! Hasta mañana, entiendes?
Гаук. Vendré, vendré, mis amores!
Эмилия. Vaya!
Гаук
Эмилия. Caramba, vaya! Fuera!
Гаук
Эмилия. Следующий! Кому я еще нужна?
Витек. Прошу прощения. Не соблаговолите ли надписать на память мне… и Кристинке… вашу фотографию?
Эмилия. Глупости. Но Кристинке не откажу. Перо!
Витек
Эмилия. Следующий? Больше никого?
Грегор. Мне вы нужны с глазу на глаз.
Эмилия. В другой раз как-нибудь. Значит, никого? Ну, я ухожу.
Прус. Простите, еще минутку.
Эмилия. Вы хотите что-то сказать?
Прус. Непременно.
Эмилия
Прус. Я хотел только спросить… Вам ведь кое-что известно о Иозефе Прусе и прочем, не так ли?
Эмилия. Может быть.
Прус. Так случайно не знакомо ли вам одно имя?
Эмилия. Какое?
Прус. Ну, скажем, Макропулос?
Эмилия
Прус
Эмилия
Прус
Эмилия. Нет, нет! Вы подождите. А Янек что? Заснул, что ли? Пусть уходит!
Янек
Грегор. Поговорить с вами.
Эмилия. Сейчас мне не до тебя.
Грегор. А мне нужно с вами поговорить.
Эмилия. Пожалуйста, Бертик, оставь меня. Уйди, милый. Сейчас уйди. Можешь прийти через несколько минут.
Грегор. Я приду.
Эмилия. Наконец!
Прус. Извините, мадемуазель, я не предполагал, что это имя так взволнует вас.
Эмилия. Что вы знаете о Макропулосе?
Прус. Я вас об этом спрашиваю.
Эмилия. Что вы знаете о Макропулосе?
Прус. Сядьте, прошу вас. Очевидно, разговор немного затянется.
Оба
Прежде всего, мадемуазель, разрешите нескромный вопрос. Может быть, даже слишком нескромный.
Эмилия
Есть у вас… какой-нибудь особый интерес к особе господина Грегора?
Эмилия. Нет.
Прус. Вам очень важно, чтобы он выиграл тяжбу?
Эмилия. Нет.
Прус. Благодарю вас. Не буду расспрашивать, мадемуазель, откуда вам известно содержимое запертых столов у меня в доме. Это, видимо, ваша тайна.
Эмилия. Да.
Прус. Прекрасно. Вы знали, что там письма. Знали, что там завещание Пруса… да еще запечатанное. А знали вы, что там было… еще кое-что?
Эмилия
Прус. Не знаю. Для меня самого — загадка.
Эмилия. Вы не знаете, что это?
Прус. А вы знаете?
Эмилия. Вы мне об этом ничего не сказали…
Прус. Я думал, вам известно от Коленатого… или от Грегора.
Эмилия. Никто из них не говорил мне ни слова.
Прус. Это просто запечатанный конверт с надписью рукой Иозефа Пруса: «Сыну моему Фердинанду». Вот и все. Конверт лежал вместе с завещанием.
Эмилия. И вы его не вскрыли?
Прус. Нет. Он адресован не мне.
Эмилия. Так давайте его сюда.
Прус
Эмилия. Потому что я так хочу. Потому что… потому что…
Прус. Ну?
Эмилия. Потому что я имею на это право.
Прус. Позвольте узнать: какое?
Эмилия. Не скажу.
Прус. Гм…
Эмилия. Разумеется. Так вы дадите?
Прус. Нет!
Эмилия. Что ж, хорошо. Мне даст его Бертик. Конверт принадлежит ему.
Прус. Посмотрим. Можете вы сказать мне, что в этом конверте?
Эмилия. Нет.
Прус. Pardon, а что вам известно о той, которую вы называете Эллен Мак-Грегор?
Эмилия. У вас ведь есть ее письма.
Прус. Вам, наверно, известны подробности. Что вы знаете об этой… потаскушке?
Эмилия
Прус
Эмилия. Как вы смеете, как вы смеете говорить такие вещи!
Прус. Да вам-то что? Какое вам дело до этой сомнительной особы… жившей сто лет тому назад?
Эмилия. Да. Никакого.
Прус. Видите ли, я читал ее письма. Чрезвычайно чувственная особа.
Эмилия. О, вам не следовало их читать.
Прус. Там упоминаются такие… интимные подробности. Я не мальчик, мадемуазель, но признаюсь, что у самой искушенной распутницы нет такого опыта… в некоторых делах, как у этой светской девицы.
Эмилия. Вы хотели сказать — девки?
Прус. Это было бы слишком мягко, мадемуазель.
Эмилия. Знаете что? Дайте мне ее письма.
Прус. Может быть, вас интересуют именно эти… интимные подробности?
Эмилия. Возможно.
Прус. Знаете, что я хотел бы знать?
Эмилия. Ну?
Прус. Какова вы в любви.
Эмилия. Ага, теперь уже вы думаете об… интимных подробностях!
Прус. Возможно.
Эмилия. Может быть, я напоминаю вам эту Эллен?
Прус. Боже упаси!
Пауза.
Эмилия. Да, она была авантюристка, распутница. Может, добавите еще что-нибудь похуже?
Прус. Как ее звали на самом деле?
Эмилия. Эллен Мак-Грегор. Ведь письма ее подписаны.
Прус. Pardon, там стоят инициалы Э. М. и только.
Эмилия. Ясно, что они означают Эллен Мак-Грегор.
Прус. Ясно, что они могут означать что угодно. Например, Эмилия Марти, Евгения Монтес и тысячу других имен.
Эмилия. А они означают Эллен Мак-Грегор, шотландку по национальности.
Прус. Или, вернее… Элину Макропулос, гречанку с Крита.
Эмилия. Проклятье!
Прус. Значит, правильно?
Эмилия
Прус. Да очень просто. В завещании идет речь о каком-то Фердинанде, родившемся двадцатого ноября тысяча восемьсот шестнадцатого года в Лоукове. Завещание мы прочли вчера вечером, а сегодня, в три часа утра, лоуковский священник, с фонарем в руке, в ночной рубашке, бедняга, ввел меня в хранилище метрических книг. Там я нашел то, что искал.
Эмилия. Что же именно?
Прус. Метрическую запись. Вот какую.
Эмилия. Больше вы ничего не знаете?
Прус. Ничего. Но и этого достаточно.
Эмилия. Бедняжка Грегор! Теперь Лоуков останется у вас, а?
Прус. По крайней мере, до тех пор, пока не объявится какой-то Макропулос.
Эмилия. А запечатанный конверт?
Прус. О, конверт будет тщательно храниться до его прихода.
Эмилия. А если никакой Макропулос не явится?
Прус. Тогда конверт не будет вскрыт. И не достанется никому.
Эмилия. Так вот: он явится, — понятно? И вы распрощаетесь с Лоуковом.
Прус. Что ж, воля божья.
Эмилия. Как можно вести себя так глупо!
Прус. Жалею, что вы продолжаете этот разговор.
Эмилия. В таком случае за ним придет сам Макропулос.
Прус. Гм, кто же этот Макропулос? Где он? У вас в кармане?
Эмилия. Вы хотите знать? Это Бертик Грегор.
Прус. Неужели, опять он?
Эмилия. Да, Элина Макропулос и Эллен Мак-Грегор — одно и то же лицо. Фамилия Мак-Грегор была ее сценическим псевдонимом, понятно?
Прус. Абсолютно понятно. А Фердинанд Грегор — это ее сын, не так ли?
Эмилия. Вот именно.
Прус. Почему же его фамилия была не Макропулос?
Эмилия. Потому что… потому что Эллен хотела, чтобы это имя кануло в Лету.
Прус. Ну вот что, мадемуазель, оставим эту тему.
Эмилия. Вы мне не верите?
Прус. Я этого не говорю. И даже не спрашиваю, откуда вам все это известно.
Эмилия. О, господи, к чему дальше скрывать… Я вам все расскажу, Прус, по сохраните мою тайну. Эллен… Элина Макропулос была… моя тетя.
Прус. Ваша тетя?
Эмилия. Да, сестра моей матери. Теперь вы все знаете.
Прус. В самом деле, как все, оказывается, просто.
Эмилия. Вот видите.
Прус
Эмилия. Вы ходите сказать — я лгу?
Прус. К сожалению. Если б вы сказали, что Элина Макропулос была прабабушкой вашей тети, это, по крайней мере, было бы правдоподобно.
Эмилия. Да, вы правы.
Прус
Эмилия. Пожалуйста.
Прус
Постойте! За сколько бы вы продали мне этот конверт?
Прус (оборачивается). Простите, что вы сказали?
Эмилия. Я куплю его. Куплю эти письма. Заплачу, сколько вы потребуете.
Прус
Эмилия. Зачем?
Прус. Чтобы я мог спустить его с лестницы.
Эмилия
Грегор. Почему вы закрыли глаза? У вас измученный вид. Что с вами?
Эмилия. Я устала. Говори тихо.
Грегор
Эмилия. Как холодно, Бертик!.. Я вся дрожу. Смотри, не простудись.
Грегор. Я люблю вас. Берегитесь, Эмилия! Вы грубы со мной, но даже это доставляет мне наслаждение. Я вас боюсь, но и в этом есть что-то притягательное. Когда вы меня оскорбляете, мне хочется вас задушить. Мне хочется… Я безумец, Эмилия, я, наверно, убью вас. В вас есть что-то отвратительное, и в этом наслажденье. Вы злая, низкая, ужасная… Бесчувственное животное!
Эмилия. Неправда, Бертик!
Грегор. Правда. Вам все безразлично. Вы холодны, как нож. Точно встали из могилы. Любить вас — извращение. Но я вас люблю. Люблю безумно! Мне хочется кусать самого себя…
Эмилия. Тебе нравится фамилия Макропулос? Скажи!
Грегор. Перестаньте! Не дразните меня. Я жизнь готов отдать за то, чтоб владеть вами. Готов быть игрушкой в ваших руках. Пойду на все, чего бы вы ни потребовали, на самые неслыханные вещи. Я люблю вас… Я погибший человек, Эмилия.
Эмилия. Слушай, вот что! Беги сейчас же к своему адвокату. Пускай он вернет тебе документ, который я ему послала.
Грегор. Он поддельный?
Эмилия. Нет, Альберт, клянусь, нет, Но понимаешь, нам нужен другой, на имя Макропулоса. Постой, я тебе объясню! Эллен…
Грегор. Не нужно. Мне надоели все эти фокусы.
Эмилия. Нет, подожди. Ты должен стать богатым, Бертик. Я хочу, чтобы ты был страшно богат.
Грегор. Тогда вы меня полюбите?
Эмилия. Перестань! Бертик, ты обещал мне достать эту греческую рукопись. Она у Пруса, слышишь? И ты должен добиться наследства, чтобы получить и рукопись!
Грегор. Тогда вы меня полюбите?
Эмилия. Никогда! Понимаешь? Никогда!
Грегор
Эмилия. Вздор. Стоит мне сказать тебе три слова, и все пройдет, все пройдет. Подумаешь — он хочет меня убить! Ты видишь этот шрам на шее? Один такой вот тоже хотел убить меня. А если бы я встала перед тобой нагая, ты увидел бы, сколько у меня шрамов на память о вас. Создана я так, что ли, что всем хочется убить меня!
Грегор. Я люблю вас.
Эмилия. Отстань, глупец. С меня довольно! Я сыта по горло вашей любовью. О, если бы ты знал… Если б ты знал, как смешны вы, люди. Если бы знал, как я устала! Как мне все опостылело. О, если б ты знал…
Грегор. Что с вами?
Эмилия
Грегор
Эмилия
Уборщица
Уборщица
Эмилия. Это ты, Бертик?
Янек. Нет. Простите, это только я — Янек.
Эмилия
Янек. О да.
Эмилия. Сделаете все, о чем я ни попрошу?
Янек. Да.
Эмилия. Нечто необычное, Янек. Отважный поступок.
Янек. Да.
Эмилия. И… чего вы за это потребуете?
Янек. О-о, ничего, ничего.
Эмилия. Подойдите поближе. Это очень мило с вашей стороны. Слушайте: у вашего отца дома — запечатанный конверт, на котором написано: «Сыну моему Фердинанду». Конверт лежит в столе, в сейфе или еще где-нибудь. Compris?[49]
Янек. Да, да.
Эмилия. Принесите этот конверт.
Янек. А папа даст его мне?
Эмилия. Нет. Вы должны взять сами.
Янек. Я не могу.
Эмилия. Ах, так! Мальчик боится папы?
Янек. Я не боюсь, но…
Эмилия. Но? Янек, милый, честное слово, он дорог мне как память и не имеет никакой цены… А как бы хотелось!
Янек. Я… я попробую.
Эмилия. Правда?
Прус
Янек. Папа!
Прус. Иди!
Эмилия. А вы почему торчите в театре?
Прус. Я ждал… вас.
Эмилия
Прус. Это не моя собственность.
Эмилия. Принесите его мне.
Прус. А-а! Когда?
Эмилия. Сегодня ночью.
Прус. Идет!
Эмилия
Прус
Прус
Эмилия. Вы получили… все, что хотели.
Прус. Обманули… Вы были холодны как лед. Я словно обнимал мертвую.
Эмилия. Вам жаль конверта?
Прус. Мне жаль, что я узнал вас. Я не должен был отдавать конверт. Получается, что я вор. Гадость, гадость!
Эмилия. Завтракать будете?
Прус. Не хочу.
Эмилия. Вы хотите плюнуть мне в лицо?
Прус. Нет, себе.
Эмилия. О, пожалуйста, не стесняйтесь.
Горничная
Эмилия. Входи.
Горничная
Прус
Горничная. Пришел слуга господина Пруса. Говорит, ему нужно видеть барина. Что-то важное принес…
Прус. Откуда он знает, черт побери?.. Скажите, пусть подождет. Нет, погодите.
Эмилия. Причеши меня.
Горничная
Эмилия. Осторожно! Не дергай!
Горничная. А сам бледный как мел слуга-то. Так я перепугалась…
Прус
Горничная
Эмилия. Потом сваришь мне яйца.
Горничная. А в руке у него было какое-то письмо. Может, пойти послушать, о чем они говорят?
Эмилия
Горничная. Восемь.
Эмилия. Погаси свет и не трещи.
Горничная. А губы у него совсем синие, у слуги-то…
Эмилия. Ты мне дергаешь волосы, дура! Дай сюда гребень. Смотри, сколько выдрала!
Горничная. У меня руки трясутся. Что-нибудь случилось, как пить дать.
Эмилия. Если и так, не смей выдирать мне волосы. Чеши!
Быстро вернулись!
Прус
Что вы хотите к завтраку?
Прус
Эмилия
Горничная
Прус. Янек… застрелился.
Эмилия. Не может быть!
Прус. Череп себе размозжил… Узнать нельзя… Скончался…
Эмилия. Бедняжка. А от кого письмо?
Прус. Слуга рассказал… А это… письмо от Янека. Нашли рядом с ним. Вот кровь…
Эмилия. Что ж он пишет?
Прус. Не хватает духу распечатать… Откуда он знал, что я у вас? Почему послал мне это письмо сюда? Неужели он…
Эмилия.…видел вас? Наверно.
Прус. Зачем он сделал это? Зачем покончил с собой?
Эмилия. Прочтите письмо.
Прус. Может быть, вы прочтете первая?
Эмилия. Нет.
Прус. Наверно… оно и вас касается… Распечатайте…
Эмилия. Не хочу.
Прус. Я должен пойти к нему… должен… Открыть письмо?
Эмилия. Ну конечно.
Прус. Пусть будет так.
Эмилия
Эмилия. Сколько ему было лет?
Прус. Так вот, так вот почему!
Эмилия. Бедный Янек.
Прус. Он любил вас…
Эмилия. Да?
Прус
Эмилия. Вы этого не знали?
Прус. О, боже, если бы он был сейчас жив! Так глупо, так бессмысленно влюбиться… Он видел, что я вошел к вам, ждал два часа у ворот… потом пришел домой и…
Эмилия
Прус. Восемнадцать лет! Мой Янек, мой сын… Мертв, неузнаваем… И пишет детским почерком: «Папа, я узнал жизнь, папа, будь счастлив, а я…»
Эмилия
Прус. Вы, видно, не поняли? Янек любил вас, он застрелился из-за вас.
Эмилия. Ах, столько народу стреляется.
Прус. И вы можете причесываться?
Эмилия. Что ж, мне бегать из-за этого растрепанной?
Прус. Он застрелился из-за вас, понимаете?
Эмилия. Что же я могу поделать? Ведь из-за вас тоже. Рвать мне на себе волосы, что ли? Мне их достаточно повыдергала горничная.
Прус. Замолчите или…
Эмилия. Войдите.
Горничная
Эмилия. Проси.
Горничная
Прус. Вы… вы примете его сейчас… при мне?
Эмилия. Идите пока в соседнюю комнату.
Прус (поднимает портьеру). Canaille![50] (Выходит.)
Эмилия. Buenos dias[51], Макси. Что так рано?
Гаук. Ш-ш-ш!
Эмилия. Куда?
Гаук. Домой. В Испанию. Хи-хи! Моя жена ничего не знает. Вы понимаете? Я уже к ней не вернусь. Por dios[52], Евгения, торопитесь!
Эмилия. Вы с ума сошли?
Гаук. Совершенно верно. Понимаете, я под опекой, как слабоумный. Меня могут задержать и отправить обратно, це-це-це, как посылку по почте. Но я хочу от них удрать. Вы меня увезете.
Эмилия. В Испанию? А что я буду там делать?
Гаук. Ого! Плясать, конечно! Mi dios, hija[53], как я всегда ревновал вас! Будете плясать, да? А я буду хлопать в ладоши.
Эмилия. Э-э, никто.
Гаук. Це-це-це. Как будто кто-то плакал. Мужской голос. Chite, escusha…[55]
Эмилия. Ах да, это сосед за стеной. У него, кажется, умер сын.
Гаук. Умер? Как прискорбно! Vamos[56], гитана. Знаете, что я с собой везу? Драгоценности. Матильдины. Матильда — это моя жена. Старая ведьма, вы понимаете? Так скверно быть старым. Скверно! Я тоже был стар, пока не вернулись вы… Chiquirritina[57], мне теперь двадцать лет! Вы не верите?
Эмилия. Si, si, señor![58]
Гаук. Вы тоже не постарели. Человек не должен стареть. Ведь у дураков долгий век. О, я буду жить долго. И пока человек жаждет любви…
Эмилия. Да.
Гаук. К новой жизни, а? Начнем снова с двадцати лет, niña[59]! О, наслаждение! Ты помнишь? А все остальное трын-трава. Nada.[60] Поедем?
Эмилия. Si. Ven aqui, chucho![61]
Войдите.
Горничная
Эмилия. Пусть войдет.
Гаук. Что ему нужно? Бежим.
Эмилия. Подождите.
Здравствуй, Бертик. Кого это ты привел, скажи, пожалуйста?
Грегор. Вы не одна?
Гаук. А, господин Грегор! Как я рад!
Грегор
Эмилия. Янек.
Грегор. А знаете, почему?
Эмилия. Э, вздор!
Грегор. Смерть этого юноши — на вашей совести, понимаете?
Эмилия. Потому ты и притащил сюда столько народу, да еще адвоката?
Грегор. Не только потому. И прошу вас не обращаться ко мне на ты.
Эмилия
Грегор. Сейчас узнаете.
Эмилия. Ты меня допрашиваешь?
Коленатый. Что вы, мадемуазель. Просто дружеская беседа.
Грегор. Дайте фотографию, Витек.
Эмилия. Моя.
Коленатый. Отлично. А теперь разрешите спросить: вы послали мне вчера вот этот документ — собственноручное письменное заявление некоей Эллен Мак-Грегор о том, что она является матерью Фердинанда Грегора, датированное тысяча восемьсот тридцать шестым годом? Это не подделка?
Эмилия. Нет.
Грегор. Но оно написано ализариновыми чернилами. Вы понимаете, что это значит? А? Что это фальшивка, почтеннейшая!
Эмилия. Откуда это видно?
Грегор. Чернила еще совсем свежие. Обратите внимание, господа.
Эмилия. Ничего.
Грегор. Это написано вчера, понятно? И той же рукой, которая надписала фотографию. Исключительно своеобразный почерк.
Коленатый. Буквы похожи на греческие, честное слово! Например, вот альфа…
Грегор. Вы написали это заявление сами или нет?
Эмилия. Тебе я не стану отвечать.
Гаук. Но позвольте, господа, позвольте…
Коленатый. Погодите, сударь. Тут творятся любопытные дела. Мадемуазель, можете вы сообщить нам хотя бы, откуда вы достали этот документ?
Эмилия. Клянусь, его написала Эллен Мак-Грегор.
Коленатый. Когда? Вчера утром?
Эмилия. Это неважно.
Коленатый. Очень важно, милостивая государыня. Когда умерла Элен Мак-Грегор?
Эмилия. Уходите, уходите. Больше я вам ни слова не скажу.
Прус
Коленатый
Грегор. Вы здесь? Эмилия, что это значит?
Гаук. О, боже, господни Прус! Очень рад вас видеть. Как дела?
Грегор. Знаете вы, что ваш сын…
Прус
Коленатый
Благодарю вас.
Грегор
Эмилия
Грегор. По праву того, кто сходит с ума.
Прус
Коленатый. Что за чертовщина! Так это писала Эллен Мак-Грегор?
Прус. Нет, гречанка Элина Макропулос. Тот же почерк, что в моих письмах. Тут не может быть никакого сомнения.
Коленатый. Но ведь письма писала…
Прус. Элина Макропулос. Никакой Эллен Мак-Грегор не существовало, господа. Это заблуждение.
Коленатый. С ума сойти! А надпись на фотографии?
Прус
Коленатый. Вот как! Но ведь это собственноручная подпись Эмилии Марти. Правда, Кристинка?
Кристина. Оставьте ее в покое.
Прус
Коленатый. А теперь пусть кто-нибудь с божьей помощью разберется во всей этой путанице.
Витек. Простите, может быть, здесь чистая случайность, просто почерк мадемуазель Марти… очень похож на…
Коленатый. Ну конечно, случайность, Витек. И приезд Марти — случайность, и эта фальшивка — тоже случайность… И… знаете что, Витек? Идите-ка вы к черту со всеми этими случайностями.
Эмилия. Довожу до вашего сведения, господа, что я сегодня же уезжаю.
Гаук. О, прошу вас, не надо. Но я уверен, что господин Прус…
Грегор. Разрешите узнать, куда?
Эмилия. За границу.
Коленатый. Ради бога, не делайте этого, мадемуазель. Знаете что? Останьтесь добром, чтобы нам не пришлось обращаться… чтобы мы не были вынуждены вызвать…
Эмилия. Вы хотите потребовать моего ареста?
Грегор. Пока нет. У нас еще есть выход.
Коленатый. Войдите!
Горничная
Гаук. Простите, кого? Меня? Не пойду! Я… ради бога… прошу вас… Устройте как-нибудь…
Витек. Я поговорю с ними.
Коленатый
Гаук. Ого, какая хорошенькая! Дайте-ка посмотреть. Не извольте плакать, мадемуазель!
Грегор
Эмилия. Ха-ха, ты на это рассчитывал?
Грегор. Или я, или полиция. Поедешь?
Эмилия. Нет.
Витек
Гаук. Видели? Хи-хи. Вот я и попался. Будьте добры, попросите их немного подождать.
Витек. Да я уже просил.
Грегор. Господа! Ввиду того, что мадемуазель Марти не намерена дать нам объяснения, будем действовать решительно: сами осмотрим ее стол и чемоданы.
Коленатый. Ого! Мы не имеем права, Грегор. Посягательство на частную собственность и всякое такое…
Грегор. Что ж, вызвать полицию?
Коленатый. Я умываю руки.
Гаук. Но позвольте, господин Грегор. Я, как джентльмен…
Грегор. Сударь, вас за дверями ждут доктор и сыщик. Позвать их?
Прус. Делайте… с этой женщиной… что хотите.
Грегор. Ладно. Начнем.
Эмилия. Назад!
Коленатый
Грегор
Коленатый. Да, он заряжен. Оставим это, Грегор. Я вызову полицию, ладно?
Грегор. Не надо. Сами разберемся.
Эмилия
Гаук. Cielo de mi.[63] Что же я могу сделать?
Эмилия
Коленатый. Крайне сожалею, мадемуазель, но вы заблуждаетесь. Я карманник и международный вор. Собственно говоря, я… Арсен Люпен[64].
Эмилия
Прус. Попрошу вас не говорить со мною.
Кристина
Коленатый. Я то же самое говорю, девочка. Мы действуем нагло. На редкость нагло.
Грегор
Коленатый. Будто специально для вас, Витек. Прямо деликатесы, а не документы. Может быть, рассортируете по годам?
Эмилия. Посмейте только читать их!
Коленатый. Милостивая государыня, убедительно прошу вас оставаться на месте. В противном случае я буду вынужден применить насилие, в нарушение параграфа девяносто первого уголовного уложения.
Эмилия. И это говорите вы, адвокат?!
Коленатый. Видите ли, я вошел во вкус. Очевидно, у меня врожденная склонность к преступлениям. Подлинное призвание иногда познается лишь к старости.
Витек. Разрешите осведомиться, мадемуазель Mapти: куда вы поедете гастролировать?
Гаук. Mon dien, je suis desolée… desolée.[65]
Витек. А… читали вы рецензии о себе?
Эмилия. Нет.
Витек
Кристина. Так оно и есть.
Грегор
Коленатый. С удовольствием.
Грегор. Кроме того, нашлась печать с инициалами Э. М., оттиск которой есть на заявление Эллен Мак-Грегор.
Прус
Коленатый
Прус
Коленатый. Чего-чего только нет…
Гаук. Ох, боже мой…
Грегор. Вам не знаком этот медальон, господин Гаук? По-моему, на нем ваш достопочтенный бывший герб.
Гаук
Грегор. Когда?
Гаук. Ну, тогда… в Испании… пятьдесят лет назад.
Грегор. Кому?
Гаук. Ей, лично ей, Евгении Монтес… понимаете?
Коленатый
Гаук. О, конечно. Позвольте-ка. Хи-хи, Евгения, это из Мадрида.
Коленатый. Что это такое?
Гаук. Полицейское предписание о немедленном выезде… за нарушение общественного порядка… Ramera Gitana que se llama Eugenia Montez.[66] Хи-хи! Я знаю: это из-за той драки, а?
Коленатый. Виноват.
Витек. Екатерина Мышкина была русская певица, в сороковых годах.
Коленатый. Вы все знаете, дорогой мой.
Грегор. Любопытно, что инициалы всегда «Э. М».
Коленатый. Мадемуазель, видимо, коллекционирует документы с этими инициалами. Особое пристрастие, а? Ого, «твой Пепи»! Это, безусловно, ваш предок, Прус. Прочитать? «Meine liebste, liebste Ellian».[67]
Прус. Может быть, Элина, а?
Коленатый. Нет, нет, Эллен. И на конверте — Эллен Мак-Грегор. Вена, Императорская опера. Погодите, Грегор, Эллен еще придет к финишу первой. «Meine liebste, liebste Ellian»…
Эмилия
Коленатый. Что ж поделаешь, если они оказались такими интересными и для нас.
Эмилия. Не читайте. Я расскажу все сама. Все, о чем вы спросите.
Коленатый. Правда?
Эмилия. Клянусь!
Коленатый
Эмилия. Вы будете судить меня?
Коленатый. Боже упаси. Вполне дружеский разговор.
Эмилия. Но я хочу, чтобы вы меня судили.
Коленатый. Ах, так? Постараемся, в пределах наших возможностей. Итак — пожалуйста.
Эмилия. Нет, все должно быть, как в суде. Крест и все прочее.
Коленатый. А, вы правы. Еще что?
Эмилия. Но сперва пустите меня поесть и привести себя в порядок. Не могу же я предстать перед судом в неглиже.
Коленатый. Совершенно верно. Все должно иметь надлежащий, солидный вид.
Грегор. Комедия!
Коленатый. Тс-с-с! Не дискредитируйте акт правосудия. Обвиняемая, вам предоставляется десять минут на одевание. Довольно этого?
Эмилия. Да вы в своем уме? Дайте хоть час.
Коленатый. Полчаса на подготовку и обдумывание, после чего вы предстанете перед судом. Ступайте. Мы пришлем вам горничную.
Эмилия. Спасибо.
Прус. Пойду к Янеку.
Коленатый. Только возвращайтесь через полчаса.
Грегор. Не могли бы вы хоть сейчас быть немного серьезней, доктор?
Коленатый. Тс-с-с, я страшно серьезен, Грегор. Я знаю, как на нее воздействовать. Это истеричка. Витек!
Витек. Что угодно?
Коленатый. Сбегайте в ближайшее похоронное бюро. Пусть пришлют сюда распятие, свечи и черное покрывало. Потом — Библию и прочую бутафорию. Скорей!
Витек. Слушаюсь.
Коленатый. И раздобудьте где-нибудь череп.
Витек. Человеческий?
Коленатый. Человеческий или коровий — это все равно. Лишь бы у нас был символ смерти.
Коленатый. Ей пора уже явиться.
Витек. Не приняла ли она, не дай бог, какой-нибудь яд?
Грегор. Вздор! Она слишком любит себя.
Коленатый. Введите подсудимую.
Витек
Прус. Не могли бы вы избавить меня от этого фарса, доктор?
Коленатый. Нет, вы должны быть присяжным.
Кристина
Коленатый. Не плакать, девочка. Мир мертвым.
Витек
Отведите подсудимую на ее место.
Витек. Позвольте сообщить: подсудимая пила виски.
Коленатый. Она пьяна?
Витек. Очень.
Эмилия
Коленатый. Отнимите у нее бутылку.
Эмилия
Коленатый
Эмилия
Коленатый. Отвечайте только на вопросы суда. Ваше место вон там. Можете сесть. Прошу прокурора огласить обвинительное заключение.
Эмилия
Коленатый. Обвиняемые не приносят присяги.
Грегор. Подсудимая Эмилия Марта, певица, обвиняется перед богом и людьми в том, что с корыстной целью совершила мошенничество и подделку документов, обманула доверие и попрала всякую порядочность. Виновна перед самой жизнью, извергнута из рядов человеческих и предана высшему суду.
Коленатый. У кого есть замечания? Ни у кого? Приступаем к допросу. Обвиняемая, встаньте. Ваше имя?
Эмилия
Коленатый. Ну конечно, ваше, ваше! Как вас зовут?
Эмилия. Элина Макропулос.
Коленатый
Эмилия. Элина Макропулос.
Коленатый. Где родились?
Эмилия. На Крите.
Коленатый. Когда?
Эмилия. Когда?
Коленатый. Сколько вам лет?
Эмилия. А как вы думаете?
Коленатый. Лет тридцать, а?
Витек. Нет, больше.
Кристина. За сорок!
Эмилия
Коленатый. Ведите себя пристойно, обвиняемая.
Эмилия. Разве я выгляжу такой старухой?
Коленатый. Боже упаси. Итак, год рождения?
Эмилия. Тысяча пятьсот восемьдесят пятый.
Коленатый
Эмилия. Тысяча пятьсот восемьдесят пятый.
Коленатый
Эмилия. Триста тридцать семь.
Коленатый. Настоятельно предлагаю вам отвечать серьезно. Назовите ваш возраст.
Эмилия. Триста тридцать семь лет.
Коленатый. Это переходит все границы! А кто был ваш отец?
Эмилия. Иеронимус Макропулос, лейб-медик императора Рудольфа Второго[69].
Коленатый. Тысяча чертей! Я с ней больше не разговариваю.
Прус. Как ваше настоящее имя?
Эмилия. Элина Макропулос.
Прус. Любовница Иозефа Пруса Элина Макропулос — из вашего рода?
Эмилия. Это я сама.
Прус. То есть как?
Эмилия. Я жила с Пепи Прусом. От него у меня — тот Грегор.
Грегор. А Эллен Мак-Грегор?
Эмилия. Это я.
Грегор. Вы в своем уме?
Эмилия. Я твоя прапрабабушка; Ферди был моим сыном, понимаешь?
Грегор. Какой Ферди?
Эмилия. Да Фердинанд Грегор. В метрике он записан, как Фердинанд Макропулос, потому что… там мне пришлось назвать свое настоящее имя.
Коленатый. Безусловно. Так когда же вы родились?
Эмилия. В тысяча пятьсот восемьдесят пятом году. Christos Soter,[70] отвяжитесь наконец от меня с этим вопросом.
Гаук. Но… прошу прощения… ведь вы Евгения Монтес?
Эмилия. Я была ею, Макс, была. Но в то время мне было только двести девяносто лет. Была я и Екатериной Мышкиной, и Эльзой Мюллер, и еще бог весть кем. Вы поймите, не может же один человек жить триста лет!
Коленатый. Особенно певица.
Эмилия. Я думаю!
Витек. Значит, вы жили также в восемнадцатом веке?
Эмилия. Ну конечно.
Витек. И лично знали… Дантона?
Эмилия. Знала. Отвратительный субъект.
Прус. А откуда вам известно содержание запечатанного завещания?
Эмилия. Пепи показал мне его, прежде чем запечатать. Он хотел, чтобы я потом рассказала о завещании этому дурачку Ферди Грегору.
Грегор. Почему же вы не сказали?
Эмилия. На кой черт мне было заботиться о своих детях.
Гаук. Ай, ай, что вы говорите!
Эмилия. Я, голубчик, давно уже не дама.
Витек. Много у вас было детей?
Эмилия. Человек двадцать. Иной раз, знаете, не убережешься… Никто не хочет выпить? Матерь божия, до чего горло пересохло! Умираю от жажды.
Прус. Стало быть, письма за подписью «Э. М.» писали вы?
Эмилия. Я… Знаешь что? Отдай их мне. Я люблю их иногда перечитывать. Похабство, да?
Прус. Вы писали их, как Элина Макропулос или как Эллен Мак-Грегор?
Эмилия. Это все равно. Пепи знал, кто я. Ему я все рассказала, его я любила.
Гаук
Эмилия. Молчи, Макс: тебя тоже. С тобой хорошо жилось, сорвиголова! Но Пепи…
Прус. Что вы ему дали?
Эмилия. Средство Макропулоса.
Прус. Это что такое?
Эмилия. Тот рецепт в запечатанном конверте, который сегодня я получила от вас. Пепи хотел его испробовать и вернуть мне… и положил рядом с завещанием. Наверно, чтоб я когда-нибудь явилась за ним. И вот я пришла только теперь. Как умирал Пепи?
Прус. В горячке… и ужасных судорогах.
Эмилия. Это из-за… средства… из-за него! Aia Maria. Я говорила ему!
Грегор. Так вы приехали сюда только ради рецепта?
Эмилия. Да, и я не отдам вам его! Он теперь мой. Не воображай, Бертик, что меня интересовал твой дурацкий процесс. Мне наплевать, что ты — мой потомок. Я сама не знаю, сколько моих пащенков бегает по свету. Мне нужен был рецепт… Он мне необходим, потому что…
Грегор. Потому что?
Эмилия. Потому что я старею. Потому что моя жизнь кончается. Потому что я хочу опять начать все сначала. Потрогай, Бертик, как я холодею.
Гаук. Что же такое — средство Макропулоса?
Эмилия. Там написано, как оно делается.
Гаук. Что делается?
Эмилия. Средство, чтобы прожить триста лет; чтобы триста лет не стареть. Мой отец составил этот рецепт для императора Рудольфа… Но вы ведь его не знаете, а?
Витек. Только из истории.
Эмилия. Что можно узнать из истории? История — ерунда. Panaia,[71] что я хотела сказать? (Нюхает из коробочки.) Никто не хочет понюхать?
Грегор. Что это такое?
Эмилия. Так, ничего. Кокаин или что-то в этом роде. О чем бишь я?
Витек. Об императоре Рудольфе.
Эмилия. Да, да. Вот был развратник! Постойте, я вам такое о нем расскажу…
Коленатый. Не отклоняйтесь от темы.
Эмилия. Да, так вот, когда он начал стареть, то все искал эликсир жизни. Чтобы снова помолодеть, понимаете? Тут к нему пришел мой отец и написал ему этот рецепт… средство не стареть триста лет. Но император боялся отравиться и велел отцу сперва испытать его на мне. Мне тогда было шестнадцать лет. Отец так и сделал. Тогда это называли колдовством, но дело тут совсем не в колдовстве.
Гаук. А в чем?
Эмилия
Витек. А император?
Эмилия. Страшно разгневался. Ну, как он мог знать, что я проживу триста лет? Отца велел бросить в темницу, как обманщика, а я бежала с рецептом не то в Венгрию, не то в Турцию, уж не помню.
Коленатый. Давали вы кому-нибудь средство Макропулоса?
Эмилия. Давала. В тысяча шестьсот шестидесятом году его испробовал один тирольский патер. Наверно, он еще жив, но где теперь — не знаю. Одно время он был папой под именем не то Александра, не то Пия, не то под каким-то другим. Потом один итальянский офицер, Уго; вот был красавец! Но его убили. Потом еще Андрей Нэгели, потом бездельник Бомбито. И Пепи Прус, который от него умер. Пепи был последним; рецепт остался у него… Больше я ничего не знаю. Спросите Бомбито. Он жив; не знаю только, как его теперь зовут. По профессии он… как это называется?.. Брачный аферист, что ли?
Коленатый. Простите, так вам, значит, двести сорок семь лет?
Эмилия. Нет, триста тридцать семь.
Коленатый. Вы пьяны. С тысяча пятьсот восемьдесят пятого года до сегодняшнего дня прошло двести сорок семь лет. Понимаете?
Эмилия. Вы меня не сбивайте. Мне триста тридцать семь лет.
Коленатый. Зачем вы подделали заявление Эллен Мак-Грегор?
Эмилия. Да ведь я сама и есть Эллен Мак-Грегор.
Коленатый. Не лгите! Вы Эмилия Марти. Понятно?
Эмилия. Да, но только последние двенадцать лет!
Коленатый. Вы признаетесь в краже медальона Евгении Монтес?
Эмилия. Пресвятая дева, это неправда! Евгения Монтес…
Коленатый. Так записано в протоколе. Вы сами сознались.
Эмилия. Неправда!
Коленатый. Назовите вашего сообщника.
Эмилия. У меня нет сообщников.
Коленатый. Не отпирайтесь! Нам все известно. В каком году вы родились?
Эмилия
Коленатый. А теперь выпейте полный стакан.
Эмилия. Не хочу! Оставьте меня!
Коленатый. Вы должны! Полный! Немедленно!
Эмилия
Коленатый
Эмилия. Мне дурно.
Коленатый
Эмилия. Элина… Макро…
Коленатый. Не лгите! Вы знаете, кто я? Я священник. Вы мне исповедуетесь.
Эмилия. Pater… hemon… hos… eis… en uranois.[72]
Коленатый. Как ваше имя?
Эмилия. Элина… пулос.
Коленатый. Череп!.. Господи, прими душу грешной рабы твоей Эмилии Марти… м-м-м-м in saeculorum, amen…[73] Кончено.
Эмилия. Элина.
Коленатый
Грегор. В чем дело?
Коленатый. Она не лжет. Снимите эти тряпки. Скорей!
Кристина. Вы отравили ее алкоголем.
Коленатый. Немножко.
Грегор
Доктор. Господин Гаук, мы ждем вас уже битый час. Собирайтесь домой.
Коленатый. Постойте; помогите сначала ей, доктор.
Доктор
Коленатый. Отравление.
Доктор. Чем? (Став на колени, нюхает.) Ага.
Коленатый. Отнесите ее в спальню, Грегор. Вы ведь ближайший родственник.
Доктор. Есть там теплая вода?
Прус. Есть.
Доктор. Отлично. Одну минуту.
Коленатый. Итак, господа…
Горничная. Мадемуазель звонила?
Коленатый. Ну конечно. Она хочет черного кофе. Крепкого-крепкого черного кофе, поняла, Лойзичка?
Горничная. Хи-хи, откуда вы знаете?
Коленатый. Ну вот. А с этим сбегай в аптеку. Живо.
Горничная
Прус. Да уж сразу видно. Поэтому не надо было ее спаивать.
Гаук. Я… я… не смейтесь, но я ей безусловно верю.
Коленатый. И вы, Прус?
Прус. Вполне.
Коленатый. Я тоже. А что из этого следует?
Прус. Что Грегор получит Лоуков.
Коленатый. Гм, и это вам очень не нравится?
Прус. У меня уже нет наследника.
Грегор
Гаук. Как она себя чувствует?
Грегор. Немножко лучше. Укусила меня, ведьма. Знаете, я ей верю!
Коленатый. К сожалению, мы тоже.
Гаук. Боже мой, триста лет! Три-ста лет!
Коленатый. Господа, полнейшая тайна, понятно? Кристинка!
Кристина
Горничная
Коленатый
Кристина
Грегор. С чем?
Коленатый. Со средством Макропулоса. Существует рецепт на триста лет жизни. И он может быть в наших руках.
Прус. Он у нее за корсажем.
Коленатый. Можно извлечь его оттуда. Господа, это дело сулит… невообразимые возможности. Что мы сделаем с этим рецептом?
Грегор. Ничего. Рецепт принадлежит мне. Я ее наследник.
Коленатый. Успокойтесь. Пока она жива, вы вовсе не наследник. А она может прожить еще триста лет, если захочет. Но мы можем заполучить этот рецепт, понимаете?
Грегор. Обманным путем?
Коленатый. Хотя бы. Это так важно… для нас и для всего общества, что… гм… Вы меня понимаете, господа? Неужели оставить рецепт ей? Чтобы всю пользу извлекала она одна, да еще какой-то проходимец Бомбито? Кому достанется рецепт?
Грегор. Прежде всего — ее потомкам.
Коленатый. Такими потомками хоть пруд пруди. Вы на это особенно не напирайте. Ну вот, скажем, вы, Прус. Если б рецепт был ваш, одолжили бы вы его мне? Чтобы я жил триста лет?..
Прус. Нет.
Коленатый. Вот видите, господа. Значит, нам надо как-то между собой договориться. Что делать с рецептом?
Витек
Коленатый. Нет, так, пожалуй, не стоит делать!
Витек. Отдадим его в общее пользование. Всему человечеству! Все люди имеют одинаковое право на жизнь. А живем мы так мало! Боже мой, как коротка человеческая жизнь!
Коленатый. Так что же из этого?
Витек. Это так грустно, господа. Посудите сами: человеческая душа, жажда познания, мысль, труд, любовь, творчество, все, все… И на все — шестьдесят лет! Ну что успевает человек за шестьдесят лет?! Чем насладится? Чему научится? Не дождешься плодов с дерева, которое посадил. Не научишься всему, что человечество узнало до тебя. Не завершишь своего дела, не покажешь примера… Умрешь, будто не жил! Господа, до чего коротка жизнь!
Коленатый. Ради всех святых, Витек…
Витек. Не успел ни порадоваться, ни поразмыслить, ничего, ничего не успел, кроме погони за хлебом насущным. Ничего не видел, ничего не узнал, ничего не закончил, даже самого себя — так и остался недоделкой. Зачем жил? И стоило ли так жить?
Коленатый. Вы хотите довести меня до слез, Витек?
Витек. Умираем, как животные… Что такое идея загробной жизни и бессмертия души, как не страшный протест против быстротечности жизни? Никогда человечество не мирилось с этой звериной долей. С ней нельзя мириться, она слишком несправедлива! Человек не черепаха и не ворон, ему нужно больше времени. Шестьдесят лет — это рабство! Это слабость, скотоподобие, невежество!
Гаук. Эх-хе-хе, а мне уж семьдесят шесть…
Витек. Наделим всех людей трехсотлетней жизнью. Это будет величайшим событием в мировой истории, освобождением, новым и окончательным сотворением человека. Господи, чего только не успеет добиться человек за триста лет! Пятьдесят лет быть ребенком и школьником. Пятьдесят — самому познавать мир и увидеть все, что в нем есть. Сто лет с пользой трудиться на общее благо. И еще сто, все познав, жить мудро, править, учить, показывать пример. О, как была бы ценна человеческая жизнь, если б она длилась триста лет! Не было бы войн. Не было бы отвратительной борьбы за существование. Не было бы страха и эгоизма. Каждый человек стал бы благородным, независимым, совершенным — подлинным сыном божьим, а не ублюдком. Дайте людям жизнь, настоящую человеческую жизнь!
Коленатый. Все это очень хорошо, очень хорошо, но…
Грегор. Благодарю покорно. Триста лет быть чиновником или вязать чулки.
Витек. Но…
Грегор. Быть независимым и всезнающим… но ведь… Друг мой, большинство полезных профессий основано на несовершенстве знаний отдельного человека.
Коленатый. Вы увлекаетесь, Витек. Юридически и экономически это абсурд. Вся наша общественная система зиждется на краткосрочности жизни. Возьмите, например, договора, пенсии, страхование, наследственное право… да мало ли что еще! А брак? Голубчик, никто не захочет жениться на триста лет. Никто не заключит договора на триста лет. Вы анархист, милый мой. Вы хотите разрушить весь установившийся общественный строй.
Гаук. А потом… простите… по истечении трехсот лет каждый захотел бы снова омолодиться…
Коленатый. И фактически жил бы вечно. Этак не выйдет!
Витек. Но вечную жизнь можно было бы запретить. Прожив триста лет, все должны будут умирать.
Коленатый. Вот видите! Из соображений гуманности вы бы запрещали людям жить.
Гаук. Прошу прощения… но мне думается, что это средство можно… было бы выдавать порциями?
Коленатый. Как так?
Гаук. Ну, понимаете: на определенное количество лет. Порция — десять лет жизни. Триста лет многовато, иной, пожалуй бы, столько и не захотел. А вот десять лет каждый купит, а?
Коленатый. И мы открыли бы оптовую торговлю жизнью. Это идея! Представляю себе письма заказчиков: «Вышлите обратной почтой тысячу двести лет жизни в дешевом оформлении. Кон и компания». Или: «Срочно шлите два миллиона лет, прима А, в роскошной упаковке. Филиал Вена». Недурно, Гаук?
Гаук. Видите ли… я не коммерсант. Но когда человек стареет, он охотно… прикупил бы себе несколько лет жизни. Но триста лет — это слишком много, а?
Витек. Для познания — нет.
Гаук. Познания, простите, никто не может купить. А десять лет наслаждений… я… це-це-це — охотно купил бы.
Горничная. Вот, пожалуйте. Это из аптеки.
Коленатый. Спасибо, цыпочка. Скажи, сколько лет ты бы хотела прожить?
Горничная. Хи-хи, да еще лет тридцать.
Коленатый. Не больше?
Горничная. Нет. Зачем мне?
Коленатый. Вот видите, Витек.
Горничная
Доктор
Гаук. Скажите, пожалуйста, как чувствует себя мадемуазель?
Доктор. Плохо.
Гаук. Ах, ах, бедняжка!
Прус
Витек. Вот и я говорю: надо продлить жизнь всех людей.
Прус. Нет, только сильных, только самых жизнеспособных. Для обычной человеческой мрази довольно и жизни однодневки.
Витек. Ого! Разрешите…
Прус. Я не хочу спорить. Но дайте мне высказаться. Заурядный маленький глупый человек вообще не умирает. Маленький человек вечен и без вашей помощи. Ничтожные плодятся без передышки, как мухи или мыши. Умирают только великие. Умирает сила и дарование, которых не возместишь. Но мы, может быть, в силах удержать их. Основать аристократию долговечности.
Витек. Аристократию? Слышите: привилегия на жизнь!
Прус. Вот именно. Жизнь нуждается только в лучших. Только в вожаках, производителях потомства, людях действия. О женщинах не может быть и речи. В мире есть десять, либо двадцать, либо тысяча незаменимых. Мы можем сохранить их, можем открыть им путь к сверхчеловеческому разуму и сверхъестественной силе. Можем вырастить десять, сто, тысячу сверхчеловеческих властителей и творцов.
Витек. Разведение магнатов жизни!
Прус. Да. Отбор тех, кто имеет право на безграничную жизнь.
Коленатый. Скажите, пожалуйста, а кто будет их отбирать? Правительства? Всенародное голосование? Шведская академия?
Прус. Никаких дурацких голосований! Сильнейшие передавали бы жизнь сильнейшим. Из рук в руки. Властители материи — властителям духа. Изобретатели — воинам. Предприниматели — диктаторам. Это была бы династия хозяев жизни. Династия, независимая от цивилизованного сброда.
Витек. А если б этот сброд в один прекрасный день пришел взять свое право на жизнь?
Прус. Нет, отнять чужое право на нее, право сильных. Ну что ж, один-другой деспот пал бы от рук возмутившихся рабов. Пусть! Революция — право рабов. Но единственный возможный прогресс в мире — это замена малых и слабых деспотов сильными и великими. Привилегия долголетия будет принадлежать деспотии избранных. Это… власть разума. Сверхчеловеческий авторитет знания и творческой мощи. Власть над людьми. Долговечные станут властителями человечества. Такая возможность в ваших руках, господа. Можете использовать или упустить ее. Я кончил.
Коленатый. Гм… Принадлежу я или, например, Грегор к этим наилучшим, избранным?
Прус. Нет.
Грегор. Но вы, конечно, принадлежите?
Прус. Теперь уже нет.
Грегор. Господа, оставим пустые разговоры. Тайна долголетия — собственность семьи Макропулос. Предоставьте этой семье поступать с рецептом, как ей вздумается.
Витек. Простите, то есть как?
Грегор. Рецептом будут пользоваться только члены этой семьи. Только потомки Элины Макропулос, кто бы они ни были.
Коленатый. И они будут жить вечно только потому, что произошли от какого-то бродяги или барона и шальной распутной истерички? Славная штука эта семейная собственность!
Грегор. Все равно!..
Коленатый. Мы имеем честь знать одного из членов этой семьи. Это… прошу прощенья… черт бы его взял — просто дегенерат какой-то. Милая семейка, нечего сказать!
Грегор. Как вам угодно. Пусть будут хоть кретинами или павианами. Пусть будут развратниками, вырожденцами, уродами, идиотами, чем хотите! Пусть будут воплощением зла. Это ничего не меняет: рецепт будет принадлежать им.
Коленатый. За-ме-чательно!
Доктор
Гаук. Так, так, полежать. Очень хорошо.
Доктор. Пойдемте домой, господин Гаук, я провожу вас.
Гаук. Ах, у нас тут такой важный разговор. Пожалуйста, оставьте меня еще немножко. Я… я… обязательно…
Доктор. Вас там ждут в коридоре. Не дурите, старина, а то…
Гаук. Нет, нет. Я… я… сейчас приду.
Доктор. Честь имею кланяться, господа.
Коленатый. Вы говорили серьезно, Грегор?
Грегор. Совершенно серьезно.
Кристина
Коленатый. Поди сюда, Кристинка. Хотелось бы тебе прожить триста лет?
Кристина. О нет!
Коленатый. А если б у тебя в руках было средство для такой долгой жизни, что бы ты с ним сделала?
Кристина. Не знаю.
Витек. Дала бы его всем людям?
Кристина. Не знаю. А разве они стали бы от этого счастливее?
Коленатый. Но разве жить — это не великое счастье, девочка?
Кристина. Не знаю. Не спрашивайте меня.
Гаук. Ах, мадемуазель, человек так жаждет жить!
Кристина
Пауза.
Прус
Кристина. Почему?
Прус. Потому что вы сейчас вспомнили о нем.
Кристина. Вспомнила? Точно я вообще могу думать о чем-нибудь другом!
Коленатый. А мы здесь спорим о вечной жизни.
Эмилия. Извините, что я… на минутку вас оставила.
Грегор. Как вы себя чувствуете?
Эмилия. Голова болит… Гнусно… противно…
Гаук. Ну, ну, пройдет.
Эмилия. Не пройдет, никогда не пройдет. Это у меня уже двести лет.
Коленатый. Что «это»?
Эмилия. Скука. Нет, даже не скука. Это… это… О, у вас, людей, для этого просто нет названия. Ни на одном человеческом языке. Бомбито говорил то же самое… Это так мерзко.
Грегор. Но что же это такое?
Эмилия. Не знаю. Все кругом так глупо, ненужно, бесцельно!.. Вот вы все здесь… а будто вас и нет. Словно вы вещи или тени. Что мне с вами делать?
Коленатый. Может быть, нам уйти?
Эмилия. Нет, все равно. Умереть или выйти за дверь — это одно и то же. Мне безразлично, есть что-нибудь или нет… А вы так возитесь с каждой дурацкой смертью. Какие вы странные! Ах…
Витек. Что с вами?
Эмилия. Нельзя, не надо человеку жить так долго!
Коленатый. Почему?
Эмилия. Это невыносимо. До ста, до ста тридцати лет еще можно выдержать, но потом, потом… начинаешь понимать, что… потом душа умирает.
Витек. Что начинаешь понимать?
Эмилия. Боже мой, этого не выразить словами! Потом уже невозможно ни во что верить. Ни во что! И от этого так скучно. Вот ты, Бертик, говорил, что, когда я пою, мне как будто холодно. Видишь ли, искусство имеет смысл, пока им не овладел. А как овладеешь, так видишь, что все это зря. Все это зря, Кристинка. Что петь, что молчать, что хрипеть — все равно. Никакой разницы.
Витек. Неправда! Когда вы поете… человек становится лучше, значительнее.
Эмилия. Люди никогда не становятся лучше. Ничто не может их изменить. Ничто, ничто, ничто не происходит. Если сейчас начнется стрельба, землетрясение, светопреставление или еще бог весть что, все равно ничего не произойдет. И со мною ничего не произойдет. Вот вы здесь, а я где-то далеко, далеко… За триста лет… Ах, боже мой, если б вы знали, как вам легко живется!
Коленатый. Почему?
Эмилия. Вы так близки ко всему. Для вас все имеет свой смысл. Для вас все имеет определенную цену, потому что за ваш короткий век вы всем этим не успели насладиться… О, боже мой, если бы снова еще раз…
Витек
Эмилия. Это только для вас. Как вам объяснить? Любовь, может быть, и существует, но — только в вас самих. Если ее нет в ваших сердцах, ее нет вообще… Нигде в мире… Но невозможно любить триста лет. Невозможно надеяться, творить или просто глазеть вокруг триста лет подряд. Этого никто не выдержит. Все опостылеет. Опостылеет быть хорошим и быть дурным. Опостылеет небо и земля. И тогда ты начнешь понимать, что, собственно, нет ничего. Ровно ничего. Ни греха, ни страданий, ни привязанностей, вообще ничего. Существует только то, что сейчас кому-то дорого. А для вас дорого все. О, боже, и я была, как вы! Была девушкой, женщиной… была счастлива, была человеком!
Гаук. Господи, что с вами?
Эмилия. Если б вы знали, что мне говорил Бомбито! Мы… мы, старики, знаем слишком много. Но вы, глупцы, знаете больше нас. Бесконечно больше. Любовь, стремления, идеалы, все, что можно себе представить. У вас все есть. Вам больше нечего желать, ведь вы живете! А в нас жизнь остановилась… о, господи боже! Остановилась… и ни с места… Боже, как ужасно одиночество!
Прус. Так почему же вы приехали за средством Макропулоса? Зачем хотите жить еще раз?
Эмилия. Потому что страшно боюсь смерти…
Прус. Господи, значит, от этого не избавлены и бессмертные?
Эмилия. Нет.
Прус. Мадемуазель Макропулос, мы были жестоки с вами.
Эмилия. Ничего. Вы были правы. Недостойно быть такой старой. Вы знаете: меня боятся дети. Кристинка, я тебе не противна?
Кристинка. Нет! Мне вас ужасно жалко.
Эмилия. Жалко? Вот как ко мне относятся… Ты мне даже не завидуешь?
Грегор. Спасибо. Мне тоже не нужен.
Эмилия. Нет? Тогда ты, Макс. Тебе так хочется жить. Ты сможешь еще любить, слышишь? Возьми.
Гаук. Скажите… а от этого можно умереть? А? И будет больно, когда примешь?
Эмилия. Больно. Ты боишься?
Гаук. Да.
Эмилия. Но зато ты будешь жить триста лет.
Гаук. Если бы… если бы не было больно… Хи-хи, нет, не хочу!
Эмилия. Доктор, вы умный человек. Вы разберетесь, пригодно это к чему-нибудь или нет. Хотите?
Коленатый. Вы очень любезны. Но я не хочу иметь с этим ничего общего.
Эмилия. Вы такой чудак, Витек. Я отдам рецепт вам. Кто знает? Может, вы осчастливите им все человечество.
Витек
Эмилия. Прус, вы сильный человек. Но и вы боитесь жить триста лет?
Прус. Да.
Эмилия. Господи, никто не хочет? Никто не претендует на рецепт?.. Ты здесь, Кристинка? Даже не отозвалась. Слушай, девочка, я отняла у тебя любимого. Возьми себе это. Проживешь триста лет, будешь петь, как Эмилия Марти. Прославишься. Подумай: через несколько лет ты уже начнешь стареть. Пожалеешь тогда, что не воспользовалась… Бери, милая.
Кристина
Витек. Что ты с ним сделаешь, Криста?
Кристина
Грегор. Испробуете средство?
Коленатый. Ты не боишься? Лучше отдай назад.
Витек. Верни.
Эмилия. Оставьте ее в покое.
Витек. Не жги. Это исторический памятник!
Коленатый. Погоди, не надо!
Гаук. О, господи!
Грегор. Отнимите у нее!
Прус
Гаук. Смотрите, смотрите: не горит.
Грегор. Это пергамент.
Коленатый. Тлеет понемногу. Кристинка, не обожгись!
Гаук. Оставьте мне кусочек. Хоть кусочек!
Витек. Продление жизни! Человечество вечно будет его добиваться, а оно было в наших руках…
Коленатый. И мы могли бы жить вечно… Нет, благодарю покорно.
Прус. Продление жизни… У вас есть дети?
Коленатый. Есть.
Прус. Ну вот вам и вечная жизнь. Давайте думать о рождении, а не о смерти. Жизнь вовсе не коротка, если мы сами можем быть источником жизни…
Грегор. Догорело!.. А ведь это была… просто дикая идея — жить вечно. Господи, мне и грустно, и как-то легче стало от того, что такая возможность исчезла.
Коленатый. Мы уже не молоды. Только молодость могла так смело пренебречь… страхом смерти… Ты правильно поступила, девочка!
Гаук. Прошу прощения… здесь такой странный запах…
Витек
Эмилия. Ха-ха-ха, конец бессмертию!
Глас Божий.
Адам.
Альтер Эго.
Сверхчеловек Милес.
Ева.
Лилит.
Жена Альтер Эго.
Ритор, Пиит, Ученый Романтик, Гедонист, Философ — люди Адама.
1-й АЭ, 2-й АЭ, 3-й АЭ, 4-й АЭ, 5-й АЭ, 6-й АЭ — люди Альтер Эго.
Поскребыш.
Пророк.
Пьяница.
Первосвященник.
Послушник.
Архитектор.
Полицейский.
Прочие лица, толпы и хоры за сценой.
Адам. До полудня — шесть минут; я по всему городу объявил об этом в плакатах и листовках, а видали — ни души. Ладно; сделается без вас.
Полицейский
Адам
Полицейский. Не кричите так, не то я вас арестую.
Адам. Простите, — я свободный человек и могу говорить, что хочу. Впрочем, я уже тысячу раз проповедовал это устно и письменно. И все без толку… Нет смысла повторяться!
Полицейский. Говорить можете, но не орите. Что это у вас?
Адам. Пушка отрицания.
Полицейский. А разрешение есть?
Адам. На что? На отрицание?
Полицейский. Нет, — чтоб поставить ее на этом земельном участке.
Адам. Плевал я на все разрешения!
Полицейский. В таком случае забирайте эту штуковину и — марш отсюда! Не то заплатите штраф. Чтоб через час здесь ничего не было!
Адам. Через час? Скажите, — через минуту! Через минуту все полетит к чертям, господин блюститель всемирного порядка!.. Вы даже не спросите, что я имею в виду?
Полицейский. Ступайте-ка лучше домой, сударь!
Адам. Последнее мгновенье мира, и так все опошлить!.. Тьфу! Добро бы изрек что-нибудь великое!.. Все плохо! Плохо! Плохо! Все отрицаю!
Полдень! Бим-бам… Вот и конец! Сейчас громыхнет… Раз, два… Теперь нажать… Бим… Еще секунду… Вам…
Ура! Мир, жалкий мир, пробил твой час! Бим-бам… Ну же!
О, боже, я мертв!.. Помогите!
Как, я не мертв?! Стало быть, это не конец света?
Глас Божий. Адам, что ты сделал?
Адам. Что?! Кто это говорит? Есть здесь кто-нибудь?
Глас Божий. Что ты сделал?
Адам
Глас Божий. Что ты сделал, Адам?
Адам
Глас Божий. Зачем ты это сделал?
Адам. Я… Я думал…
Глас Божий. Адам, зачем ты это сделал?
Адам. Затем, что мир был устроен скверно и несправедливо! Например…
Глас Божий. Сотворишь его заново сам!
Адам. Я!? Как же так?! Почему?!
Глас Божий. Покажи, на что ты способен!
Адам. Зачем это творить?!
Глас Божий. В наказание.
Адам. Творить? Но как?! Из чего?!
Глас Божий. Из глины, что под твоими коленями.
Адам. Мне страшно…
Глас Божий. Творить всегда страшно. Встань!
Адам. Боже, смилуйся надо мной!
Глас Божий. Твори, Адам!
Адам. Что?!
Этак всякий сумеет, — прийти да приказать: мол, сделай новый мир! И скрыться на английский манер. Разве это мое дело — творить?! Мое дело, простите, судить мир и отрицать. Это мое право, на то мне и разум дан, не так ли?! А творить — совсем другое дело: разве что спятивши… Слов нет, я создал бы совсем иной, лучший мир! Я растолковал бы господу богу по пунктам, каким должен быть мир! Не хотел выслушать, ладно… Меня вполне устраивает, что нет ничего…
Чары-мары-фук!
Думай, Адам… Твое творение должно быть получше прежнего хлама! Покажи, каким бы следовало быть миру!
Нет, нет, людей не хочу! Это решено. Я их отверг — и точка! Люди — дело прошлое… Что-нибудь высшее! Новое! Например, пусть будет… Нет! Представим себе нечто непохожее на человека. Дадим волю вдохновению. Зажмурим глаза и силою безграничного творческого воображения вызовем образ существа, которое не было бы жалким человеком. Вот так…
Вот идиотизм! Все мне лезет в голову кенгуру… Кенгуру за книгой. Кенгуру на мотоцикле. Тьфу! Прямо будто цирк, гвоздь программы. Творец мира со своими дрессированными кенгуру. Нет, это не годится! Начнем снова. Внимание!
В конце концов, это всего лишь эксперимент, не так ли?! По крайней мере, увидим, что можно сделать.
Ева
Адам
Ева
Адам. Я, творец… Коленопреклоненный, приветствую тебя, божественное создание!
Ева. Вот так, на коленях, и стойте!..
Адам. Стою в изумлении… Как ты прекрасна!
Ева. Кто вы? Вы весь в земной грязи…
Адам. Это — Глина созидания! Я — Адам, отец жизни. О, незабываемое мгновенье! Ева, дай мне руку!..
Ева. Сперва умойся!.. Отойди!
Адам
Ева
Адам. Ну и что?
Ева. Оно высоко…
Адам. Это я давно знаю!..
Ева. Ты не достоин поднять на нас глаза!
Адам. На кого это — вас, простите?!
Ева. На меня и на солнце, жалкий уродец!
Адам. Жалкий уро… Ева! Знаешь ли ты, кто я?
Ева. Какое-то нечистое существо… У тебя кривые ноги и грязные руки. Верно, ты из рабов…
Адам. А что такое, скажи, пожалуйста, ты?
Ева. Я — чудо жизни!
Адам. Кто это тебе внушил?
Ева. Внутренний голос. Я — богиня.
Адам. А ведь ее внутренний голос тоже — от меня!
Ева. У тебя голос противный. Во мне же поет высший голос.
Адам. Что же он поет?
Ева. Этого тебе не понять, низкий раб! Он поет, что я белокура, как львица, как спелые хлеба…
Адам. Да ну?
Ева. Что я без оков и без слабостей, без изъянов и недостатков.
Адам. Скажи пожалуйста!..
Ева. Что я не буду рожать ублюдков, не погрязну в грязной посуде, что панцирь гнилых предрассудков пробью беломраморной грудью…
Адам. Да, такой я желал тебя! Ева, будь моей!
Ева. Поди прочь! Я не про тебя…
Адам. То есть как?
Ева. Я буду хозяйкой положенья. Не в ярме услуженья, а почитаемая мужем!..
Адам. Послушай, кто тебе все это напел?
Ева. Внутренний голос…
Адам. Так-то оно так, но не следует понимать это буквально… Я создал Еву для себя… Ты будешь моей женой, Ева!
Ева. Я не стану обхаживать идола похоти…
Адам. Да какой там идол, глупая! Вот увидишь, — я буду носить тебя на руках!
Ева. Я — не марионетка секса и моды!..
Адам. Нет, нет, конечно, я знаю!.. Ева, мы с тобой одни в целом мире… А одиночество страшно… Будь же со мной добрей! Ну! Что тебе стоит?!
Ева. Я не ведаю ни слабости, ни сострадания…
Адам. Я тоже.
Ева. Я — женщина нового склада!
Адам. Да хватит тебе об этом! Скажи, чего ты хочешь? Что мне для тебя сделать?
Ева. Можешь поклоняться мне, раб!
Адам. Ладно, ладно. А ты что будешь делать?
Ева. Стань на колени, я удаляюсь в горы!
Адам. В горы? Зачем? Что тебе нужно в горах?
Ева. Вольность и выси, обитатель низин!
Адам. Нет, останься, прошу тебя! Мне сейчас нельзя в горы; я должен, видишь, творить из этой глины! Сядь рядышком и смотри; я могу создать все, что угодно, — блох, и богов, и героев, — что угодно. А ты будешь меня вдохновлять — в этом величайшее назначение женщины! Что же тебе создать! Приказывай!
Ева. Мне вовсе не интересно смотреть, как ты возишься в грязи!
Адам. Вожусь в грязи? Да есть ли что-нибудь более возвышенное, чем творчество?!
Ева. Свобода.
Адам. Эй, постой! Куда же ты?!
Ева. На вершины…
Адам. К черту вершины! Останься со мной, слышишь?! Не бросай меня тут! Погоди, я ведь должен сотворить мир! Ева!.. Черт!.. Уходит — бросила меня валандаться с этой проклятой глиной!.. До чего человек одинок, когда он творит… Да подожди же меня, Ева! Я с тобой!..
Ева
Адам. Куда захочешь… Подожди меня! Ева! Бегу!
Адам
Сотворенный человек
Адам. Гром меня разрази, вот это удача! Ну-ка поворотись, голубчик! Вылитый античный воин! По-гречески — милес… Даю тебе это имя!
Милес
Адам. Не бойся меня, мальчик. Я тебя сделал.
Милес. Хочешь сразиться со мной?
Адам. Я?! С какой стати?!
Милес. Чтоб выяснить, кто из нас сильнее. Или побежим наперегонки!
Адам. Да что за блажь такая?!
Милес. Презренный трус!..
Адам
Милес. Старый косматый варвар!
Адам. Полегче, парень! Я — отец твоей жизни. Я — творец!
Милес. Да ты — жалкий трус. Не бойся, я не причиню тебе зла. Ты будешь мне служить!
Адам. Я — тебе?! С какой стати?!
Милес. Потому что я так хочу! Когда я стою, вскинув голову, то чувствую себя повелителем!..
Адам. Чем же ты повелеваешь?
Милес. Всем. Вот я стою, и ветер разбивается о мою грудь!..
Адам. И это все, на что ты способен?
Милес. Это мое назначение. Я силен и молод.
Адам. Думаешь, этого достаточно?
Милес. Мне незачем думать, варвар!
Адам. Почему?
Милес. Потому что я — стою. Где я стою — там вершина!
Ева. Я была на горных вершинах, но не нашла никого равного себе. Кто этот белокурый муж?
Милес. Кто эта белокурая львица?
Ева. Откуда ты взялся, светлый герой?
Милес. Я пришел завоевывать. Здесь я стою, — и земля у моих ног.
Ева. Кто этот юный триумфатор и освободитель?
Адам. Да это просто такая глиняная кукла, Ева! К тому же не очень удачная…
Ева. Не обращай на него внимания, юный герой; это всего лишь старый грязный раб…
Милес. Да, он трусливый оборванец.
Ева. Ты прав. Он копается в глине!..
Милес. И даже не вооружен…
Адам. Молчать! Я — ваш создатель!
Ева. Голос у него грубый и противный…
Милес. Хочешь — сразимся, волосатый калека?
Ева. Не разговаривай с ним, он нам не ровня…
Милес. Ты права, он нам не ровня.
Ева. Как много у нас общего!
Адам. Черт бы вас побрал!.. Я…
Милес
Ева. Ты прав, богатырь! Ты нагой и сильный…
Милес. Да, в этом мое назначение.
Ева. Понимаю… Сколь многое нас роднит!..
Милес. Нас с тобой!..
Ева. Как мы его презираем!..
Адам. По какому праву?!
Ева. Потому, что ты безобразен!
Милес. Потому, что ты другой расы!
Ева. Потому, что ты стар.
Милес. Потому, что ты не герой.
Адам. Хватит! Я отниму жизнь, которую вдохнул в тебя! Пади и умри, глиняный истукан!
Милес. Хочешь со мной сразиться?
Адам. Я отменяю акт творения! Ну же! — Как? Ничего. Неужели нельзя аннулировать то, что сам же создал?! Отойди от него, Ева! Тебе не стыдно?! Я запрещаю тебе с ним разговаривать!
Ева. Кто смеет мне приказывать?!
Адам. Я, творец!
Милес. Давай подеремся за нее, трусливый творец!
Ева. Дерись! Я буду смотреть.
Адам. Что я — рехнулся?! Не стоишь ты того, если хочешь знать!
Ева
Милес. Это мой первый подвиг!..
Ева. Твой первый подвиг — это я! Идем!
Милес. Иду с тобой…
Ева. К вершинам!..
Милес. И еще выше!.. Идем! Э-гой!
Ева. Эйа-эй!
Адам. Куда они полезли? Ева, не ходи с ним!
Ева
Милес. Насколько он ниже нас… Эйа-эй!
Ева. Эгей! Го-го-го-го!..
Адам. Ева, останься!.. А ну их к черту! И болван же этот Милес! Если б не Ева — бабахнул бы в него из Пушки отрицания. Ева, как ты могла уйти с этим истуканом?! Что ты в нем нашла?! Лезут все выше и выше… Дураки! Лодыри! Аристократы! Тебе бы швабру в руки да пару зареванных ребятишек, спесивая богиня! Я для них, видите ли, недостаточно красив и молод!.. А разве я виноват? Себя-то ведь не я сотворил! Все может создать человек — только себя ему не переделать. Меня никто никогда не любил, разве что мамочка… Как же после этого не отрицать мир!.. Один — опять один. Был бы хоть кто-нибудь, кто немножко любил бы меня. Как бы я тогда творил! Человеку так необходим хоть кусочек счастья. И спокойствия, разумеется… Чтоб было для кого творить. И чтоб кто-то был рядом… Ева! Ева, вернись!.. Уже не слышит… Ну и не стану упрашивать. И вовсе не надо никакой богини, а простенькую, преданную подружку…
Лилит
Адам
Лилит
Адам. Адам. Приветствую тебя, жена моя!
Лилит. A-дам… Чудное имя. Адам. Вот еще, лучше бы тебя звали как-нибудь иначе! Погоди, я тебя причешу!.. У тебя есть гребешок? Ой, что-то меня кольнуло…
Адам. Это всего-навсего блоха, Лилиточка!..
Лилит. Гляди, как она прыгает! А ты так умеешь?
Адам. Моя дорогая, творцу не подобает прыгать…
Лилит. Ну тебя!.. Ты меня не любишь…
Адам. Да вовсе я не напустился, дорогая!..
Лилит
Адам. Неправда, я не кричу…
Лилит. Кричишь…
Адам. Не кри-чу!..
Лилит. Вот видишь, — кричишь!..
Адам. Прости, родная! Верно, я немного переутомился…
Лилит. А что же ты такого сделал, что переутомился?
Адам. Я создал нечто прекрасное, совершенное, бесценное!..
Лилит. Что же это?
Адам. Это — Лилиточка!..
Лилит. Пусти!.. Мне не нравится такое платье!.. А что ты еще создал?
Адам. Да ничего… Еву какую-то…
Лилит. А какая она? Красивее меня? Какое у нее платье? Я знаю, это — та, у которой обесцвеченные волосы… Ну, как солома!
Адам. Это неверно, Лилиточка… Ведь ты ее даже не видела…
Лилит. Все равно! Нечего ее защищать!.. И тощая она, как жердь!..
Адам. Нет, дорогая, она не тощая…
Лилит. Тощая! И все у нее фальшивое! А ты еще говоришь, что она красивее меня! Ну, и шел бы к ней!..
Адам. Но я же не говорил, что она красивее!
Лилит. Говорил! Ты сказал, что она не тощая…
Адам. Хорошо, хорошо, дорогая, пускай тощая; тощая, как драная кошка!
Лилит. И волосы обесцвеченные.
Адам. Да, и зубы искусственные, все как ты хочешь.
Лилит. Ты любишь Лилиточку? Покажи, как ты меня любишь.
Адам. Покажу, покажу… Сотворю для тебя что-нибудь красивое — хочешь?..
Лилит. Пожалуй… А я буду глядеть — можно?
Адам. Конечно, творить — это так интересно, Лилиточка! И никто этого не умеет, кроме меня, понимаешь?! Куда там Милесу!
Лилит. Милес? Это кто?
Адам. Да никто… Теперь, лапочка, повесь на ротик замочек. Когда творят — разговаривать нельзя! Итак, я начинаю. Внимание!
Лилит. Пусик!..
Адам. Что?..
Лилит. Ничего… Я только хотела сказать, что молчу…
Адам. Ты у меня паинька…
Лилит. А что это будет?
Адам. Сюрприз…
Лилит. Ага…
Адам. Лилиточка, если ты хочешь, чтоб я что-нибудь сделал, посиди минутку тихонько!
Лилит. Я же ничего не говорю…
Лилит. Адам! Ты даже не взглянешь на меня?..
Адам. Но ты же видишь, я для тебя творю!..
Лилит. А Лилиточки даже не замечаешь… Ты меня больше не любишь!..
Адам. Тьфу ты, чер… гм. Люблю, люблю!..
Лилит. Тогда сядь со мной рядышком! И ты все время будешь творить?
Адам. Все время! Видишь ли, золотко, я должен создать новый мир. Хочешь, я тебе кое-что расскажу? Вообрази: когда-то существовал огромный старый мир…
Лилит. Погляди, какие у меня ноги!.. У тебя тоже на ногах пальцы?
Адам. Конечно. Но этот мир, Лилиточка, был плох, и я его отверг…
Лилит. Да ну?! А почему ты его отверг?
Адам. Я же говорю: потому что он был плох, понимаешь?
Лилит. Нет.
Адам. Ну, потому что там не было Лилиточки.
Лилит. А!.. Рассказывай дальше!
Адам. Словом, я этот старый мир отверг, и — трах! — его не стало, он исчез. Вот какая во мне сила. А теперь я сделаю новый, лучший мир; в нем будут новые, совершенные, умные люди.
Лилит. И Лилиточка там будет?
Адам. Разумеется, дорогая! Лилиточка уже у меня есть.
Лилит. Зачем же тебе другие люди, раз у тебя есть Лилиточка?
Адам. Детка, в мире должно быть много людей!..
Лилит. Ага, значит, одной Лилиточки тебе мало!..
Адам. Да нет же, глупышка! Только, ради бога, не плачь! Мужчина должен творить, понимаешь? Это его долг. Знала бы ты, какое это наслаждение — творчество…
Лилит. Творчество? А что это такое?
Адам. Это невыразимое блаженство, Лилиточка…
Лилит. А когда ты меня целуешь — это не блаженство?
Адам. Конечно, женушка, конечно! Как же иначе!
Лилит. Зачем же тогда еще и творить?!
Адам. Чтоб ты знала, на что я способен. Вот увидишь, как ты еще будешь меня уважать!
Лилит. Не хочу я уважать! Ты просто мой. Поцелуй меня!
Адам. Ах ты, моя милая! Золотко мое…
Лилит. Ой, платье изомнешь!..
Адам. Это от радости, что ты у меня есть! Ненаглядная моя!.. Как я счастлив! Погоди-ка…
Лилит. Что это у тебя?
Адам. Да ничего, просто хочу записать для памяти… Ничто так не вдохновляет, как любовь!
Лилит. Ой, какие у тебя странные волоски на руках! Адам, почему у тебя на руках волоски?
Адам
Лилит. Адам…
Адам. Что, милая?
Лилит. А что ты мне хотел сделать из глины?
Адам. Ничего, — не помню… Кого-нибудь, кто служил бы тебе, негра, что ли… Прошу тебя, посиди минуточку тихо!.. Мне пришел в голову грандиозный творческий замысел!..
Лилит. Послушай, Адам…
Адам. А чер!.. Минуты нельзя потрудиться над созданием будущего поколения!..
Лилит. Ты не обращаешь на меня внимания…
Адам. Отстань! Я творю грядущий Золотой век!..
Лилит. А мне что делать?
Адам. Не знаю, делай что хочешь!..
Лилит. Взгляни, — так не лучше? Ну, посмотри же!
Адам
Лилит
Адам. Нравишься, Лилиточка… Отдай блокнот!..
Лилит. А когда я тебе нравлюсь больше: когда ты пишешь или когда целуешь меня?
Адам. Когда… когда целую тебя, Лилиточка…
Лилит. Любишь Лилиточку?
Адам. Чего?.. А, да, безумно. Но когда я думаю о грядущем…
Лилит. Ты счастлив, муженек?
Адам. Да, да, еще бы! Бесконечно счастлив! С ума сойти!
Адам
Вот здесь стояла Пушка отрицания, мой «Канон»… Я его хорошенько припрятал. Закопал. Лилиточка хоть и прелесть, а могла бы — из игривости или из любопытства — попробовать… Только этого не хватало! Или сам я мог бы пальнуть, хоть и счастлив сверх меры… Ей-богу. Может, потому и пальнул бы, что так счастлив. Теперь Пушка погребена навечно. Рай у нас.
Лилиточка-бедняжка еще спит. Спит, как малое дитя. Взгляну-ка пока на свои «Основы Золотого века», который мне предстоит создать.
Жаль, Лилиточку это не интересует… Нет, пусть себе спит, а мы продолжим работу. «Золотой век не будет регламентирован…»
Альтер Эго
Адам. Приветствую тебя, сородич! Я создал тебя по образу и подобию своему!
Альтер Эго. Тьф-тьф-тьф! Тьфу! Весь рот забит глиной!.. Фи, что за мысль, напихать человеку глины в рот!.. Это негигиенично!
Адам. Помилуй, из чего мне было создавать тебя, как не из глины?!
Альтер Эго. А руки ты перед этим мыл? Глина дезинфицирована? Нет?! Здрасте! Творить — это не конюшню чистить!
Адам. Позволь, уж я-то знаю, как надо творить!..
Альтер Эго. Я тоже, голубчик, я тоже!.. Творить надо по-современному; асептика, резиновые перчатки… А так — это кустарщина, а не творчество! Тьфу!
Адам. Я только начал, приятель. Мир еще не готов.
Альтер Эго. Ах, не готов!.. Что же мне, ждать тысячу лет, пока тут станет лучше? Нет, любезный, меня вокруг пальца не обведешь! Что есть, то и есть, в нечего зубы заговаривать! Ах, леший, что это кусается?!
Адам. Полагаю, блоха…
Альтер Эго. Блоха? Откуда тут взялись блохи?!
Адам. Ну, известное дело… Блохи заводятся от пыли…
Альтер Эго. Глупости! Бабьи толки. Блохи заводятся не от пыли. Обновленный мир — и вдруг блохи!.. Скандал! Какой идиот их развел?
Адам. Это был маленький опыт, этакая шалость ученого; только и всего.
Альтер Эго. Ах, вот как, — опыт! Другого опыта ты не мог поставить? Создать, например, политехнический институт! Или институт переливания крови! А он вместо этого начал с блох!
Адам. Постой, ты ничего не понимаешь. Создавать мир нужно с начала!..
Альтер Эго. С начала! Выходит, сперва — блохи, а уже потом — доценты?! Нет, старина, если б мне предстояло творить мир, я бы в первую очередь создал Научно-исследовательский институт по созданию мира. Вот что я бы сделал.
Адам. А вот это и есть старая цивилизация! Давно пройденный этап! Теперь зачинается совершенно новый мир на абсолютно новых, простых и естественных основах. Вот так. Золотой век, понятно?
Альтер Эго. Где же эти твои новые основы?
Адам. В блокноте. Погоди, сейчас прочитаю.
Альтер Эго. Ха! Теория, планы! На что они годны… Ты мне покажи новый мир на практике! Что ты создал? Блох!
Адам. Неправда; я уже создал гораздо больше.
Альтер Эго. Что, например?
Адам. Например… Например, свою жену Лилит…
Альтер Эго. Ты создал женщину? Видали! И это, по-твоему, небывалое новшество?
Адам. Ты ее не видел; она премиленькая…
Альтер Эго. И это не ново.
Адам. Я с нею бесконечно счастлив.
Альтер Эго. Не ново это! Где она? Пойду взгляну.
Адам. Не надо; она еще спит…
Альтер Эго. Тебе-то что?! У меня на нее такое же право, как и у тебя!
Адам. Я попрошу!.. Моя это жена или твоя?
Альтер Эго. На новом этапе брак упразднен как таковой.
Адам. Не путай, пожалуйста, разные вещи! Мой брак остается в силе…
Альтер Эго. И это называется — новый мир! Хорошенькое дело: у него, видите ли, есть право, а у меня — нет?..
Адам. Не кричи! Разбудишь ее!
Альтер Эго. Интересно, почему бы мне не кричать? Думаешь, я позволю командовать собой?! А вот нарочно буду кричать! Позор! Долой! Тьфу!
Голос Лилит. Адам!.. А-дам!..
Адам. Видишь, — разбудил!.. Я здесь, дорогая!..
Альтер Эго
Адам. Опять не слава богу! Ты выглядишь точно так же, как я!
Альтер Эго. То-то и оно!.. Сам бы я создал себя совсем не таким, а гораздо лучше…
Лилит
Адам. Я? Что ты, дорогая… да, взгляни, Лилиточка, — у нас гость! Как он тебе нравится?
Альтер Эго. Целую ручку…
Лилит. Ой, какой некрасивый! Что ему тут надо?
Альтер Эго. Это он сделал меня таким уродом! Я протестую!
Адам. Но ты такой же, как я! Правда, Лилиточка, мы с ним как две капли воды?
Лилит. Нет, ты — мой Адам, а он — образина. Любишь меня? Поцелуй в губки!
Адам. Лилиточка, при посторонних…
Лилит. Как его зовут?
Адам. Альтер Эго.
Лилит. Как? Альтерэго? Поди, Альтерка, возьми ведра и наноси воды!
Альтер Эго
Адам. Должен тебя, Лилиточка, предупредить: мы… гм… мы не можем отдавать ему такие приказы…
Лилит. Но ведь он послушался?
Адам. Да, но мог бы и не послушаться. Он свободный человек, как я, Лилиточка!
Лилит. Но ты ведь тоже ходишь по воду и слушаешься Лилиточку!..
Адам. Это принципиально разные вещи, дорогая! Я могу слушаться, потому что я здесь хозяин, понимаешь? А он всего лишь… Словом, с ним надо обходиться деликатнее…
Лилит. Вот еще, ведь он всего-навсего негр!
Адам. Как негр?!
Лилит. Ты сам говорил, что сделаешь мне для услуг негра!
Адам. Он не негр, Лилиточка. Он… гм… как бы это сказать… Он вроде моего друга, понимаешь?..
Альтер Эго
Лилит. Только зачем ты так кричишь, Альтерка?
Адам. Затем, что он говорит принципиально. Дорогой друг!..
Альтер Эго. Прошу прощенья! Никакой я вам не друг! Для вас, госпожа Лилит, я сделаю все, но не для него. Вам я наношу воды, сколько хотите. Принесу все, что вам угодно.
Адам. Пожалуйста, не вмешивайся в мои домашние дела.
Альтер Эго. Ни во что я не вмешиваюсь. Я только принципиально протестую. Госпожа Лилит, почему он не создал для вас водопровод с горячей и холодной водой? Почему у вас нет газовой плиты? И это — новый мир?! Надрываетесь, как рабыня…
Лилит. Ты прав, Альтерка.
Адам. Чепуха. Скажи, Лилиточка, тебе чего-нибудь недостает? Разве ты не счастлива?
Альтер Эго. Я говорю не о счастье, а о принципе! К чертям счастье, был бы прогресс! Будь моя воля, госпожа Лилит, все тут выглядело бы иначе. Как подумаю, какое положение могли бы занимать вы…
Адам. Внушай это своей жене, а мою оставь в покое!
Альтер Эго. Как будто у меня есть жена. У одного и жена, и дом, и все, что душе угодно, а у другого — ничего. Где же тут равенство? Я принципиально отрицаю право Адама сотворить меня! Так-то.
Адам. Да погоди…
Альтер Эго. Правда не ждет! Правду не заглушишь.
Адам. Я тебе объясню…
Альтер Эго. Без тебя все знаю! Есть у меня глаза и рассудок, верно? И затыкать себе рот я не позволю. Выражать свое мнение — священнейшее право каждого человека, сударь!
Голос Евы в горах. Эйа-эйа-эй!
Голос Милеса. Эйа-эйа-эй!
Лилит. Кто это, Адам?
Адам. Гм… э-э… да никто. Просто эхо.
Альтер Эго. Кто эти двое?
Адам. Я же говорю, — никто. Всего-навсего эксперимент. В общем, они не удались. И…
Альтер Эго. И кем они должны были стать?
Адам. Ну, как бы суперлюдьми…
Альтер Эго. Суперлюдьми? Зачем и кто их сотворил?
Адам. Я.
Альтер Эго. Ну, это переходит всякие границы! Я принципиально против сверхчеловека! Против привилегированных каст! Реакционная идея.
Ева. Эйа-эйа-эй!
Лилит. Взгляни, Альтерка, высокая какая! Правда, это ее портит?..
Альтер Эго. Высокая… И не мудрено! Ей не приходится надрываться на домашней работе да орудовать половой тряпкой, как вам, Лилит! Еще бы — сверхчеловек! Скандал!
Милес. Эйа-эйа-эй!..
Лилит. Нет, какой красивый!
Адам. Проклятый бесстыдник!
Лилит. Адам, почему ты не похож на него?!
Альтер Эго. А почему я не похож на него? Не потому ли, что он сверхчеловек, а я — простой бедняга? Знаете, госпожа Лилит, это он сделал из ревности, чтобы я не был красивее, чем он сам. Вам ли удовольствоваться его щетинистой рожей? Не мог он найти для вас кого-нибудь получше и помоложе себя? Как жаль, сударыня, что вам пришлось выйти за него замуж.
Лилит. Он иногда такой странный, Альтерка!..
Адам. Ну, хватит с меня! Я запрещаю тебе вторгаться в мою семейную жизнь!
Альтер Эго. Что? Ты собираешься мне указывать?!
Адам. Нет, нет, приятель, что ты, но я создам тебе жену. Устраивайся с ней как знаешь и будь счастлив. Я дам тебе подругу, Альтер Эго, — теперь ты наконец доволен?
Альтер Эго. Что значит — доволен? Это просто мое право — иметь подругу. Посмотрел бы я, как бы ты отказал мне в этом праве! Чем тут быть довольным, если я получу только то, что мне полагается! Нет, любезный, этого мало, чтоб я был доволен. Ну-ка, скорей за работу!
Адам. Как ты думаешь, Лилиточка, сделать ему жену?
Лилит. Не знаю. Мне хочется быть такой же высокой, как та, на вершине…
Альтер Эго. Правильно, сделай мне жену побольше, а еще лучше очень высокую. Ну, начинай!
Адам. Дай только вымою руки.
Альтер Эго. Не обязательно — она может быть и брюнеткой. Только скорей! Да послушай — не хочу я этакой домашней наседки. Она должна быть интересной женщиной, высокой и стройной.
Адам
Альтер Эго. Только не это! Ни в коем случае. Гувернантка мне не нужна.
Лилит. А какое у нее будет платье? Лиловое?
Альтер Эго. Пусть будет темпераментна! Франтиха! Красавица!
Лилит. Или — терракотовое? Нет, лучше — в клеточку! Альтерка, скажи, чтобы — в клеточку!
Адам. Будь сильной! Серьезной!
Альтер Эго. Не хочу, чтоб она была синим чулком! Пусть будет такая — бледная, с огромными глазами…
Лилит. Тогда ей нужно черное платье. С узким вырезом, понимаешь?..
Альтер Эго. Ну да — глубокий вырез; а кожа матовая, точно слоновая кость…
Лилит. И пусть не будет дурой, не сидит, как я, дома!
Адам. Лилиточка, не вмешивайся не в свое дело!
Альтер Эго. Это ты не вмешивайся! Пусть будет худощавой.
Адам. Послушай, кто ее делает, ты или я?
Альтер Эго. А чьей она будет женой — твоей или моей?! Мне нужна женщина с бездонной душой!..
Лилит. Дура будет, если станет такой же рабыней, как я! Ничего-то я не вижу, никуда не хожу…
Альтер Эго. Да чтоб не скучная! И пальцы чтоб тонкие, старина!
Адам. Не будь упрямой!
Альтер Эго. Да не встревай ты все время! Хочу, чтоб у нее был альт, богатый интеллект и лебединая шея.
Адам. Будь порядочной!
Лилит. Вот дура-то будет! Какой ей от этого прок?!
Адам. Будь послушной!
Альтер Эго. Не желаю! Пусть будет такой, какой сама захочет!
Адам. Ну и наговорил ты! Теперь неизвестно, какой она выйдет…
Альтер Эго. Неважно. Я свою жену ни в чем не ограничиваю: пусть будет такая, как ей нравится.
Адам. Ну нет, приятель! Творец должен создавать людей такими, какими им следует быть, а не по их желанию. Иначе на что это будет похоже?!
Альтер Эго. Хороша свобода — предписывать человеку, каким ему быть! А я вот хочу, чтоб она стала такой, какой сама пожелает! Вообще, что ты вмешиваешься в мои семейные дела?
Адам. Позволь, я вправе, надеюсь, знать, что создаю!..
Альтер Эго. Как бы не так! Если б творец ведал, что творит, то давно бы бросил это занятие. Так что не суйся не в свое дело, знай твори!
Адам. А если я создам… если из моих рук выйдет что-нибудь страшное?
Альтер Эго. Тогда мое дело будет упрекать тебя. Творцу ведь ничего другого не остается, кроме как терпеть. Ну, живее! Что это за работа!
Адам. Я с тобой препираться не стану. Получай, что хотел!
Альтер Эго. Интересно, что же получилось…
Женщина. Зачем вы меня разбудили? Я видела такой чудесный пурпурный сон!..
Адам. Мы пробудили тебя к жизни… Да, мы забыли дать ей имя; как мы ее назовем?..
Женщина. Называй меня Загадкой…
Альтер Эго
Адам. Это — Альтер Эго, Загадка!..
Женщина. Не называй меня Загадкой. Я — Химера! Странно — кто на меня ни взглянет, чувствует во мне некую тайну… Мне это все говорят.
Лилит
Женщина. Вы — милая. Но почему у вас такое ужасное платье?! Мы должны подружиться, правда? Вы презираете мужчин?
Лилит. Я? Нет, а почему я их должна презирать?
Женщина. Потому что вы — женщина, душенька! Я вам столько скажу, когда мы будем одни!
Лилит. Но я люблю Адама!
Женщина. Как вы наивны! Дайте я вас поцелую!
Лилит. Нет, я вас боюсь! Адам, идем домой!
Женщина. Я его у вас не отниму, деточка. Странно, какая у меня власть над мужчинами. Как много я уже пережила…
Лилит. Но вы ведь только что родились!..
Женщина. Я так устала!.. Уехать куда-нибудь, далеко, в новые страны, ради новых ощущений… Нет ли тут зеркала? Обожаю простую жизнь. Какая здесь очаровательная пустынность… Я могла бы целыми днями созерцать былинку…
Альтер Эго. Потрясающая женщина!
Лилит. Адам, идем домой!
Адам. Да, да, Лилиточка, ты иди.
Женщина. Вы верите в рок? Верите, что некоторые люди предназначены друг для друга? Их влечет друг к другу… С первого взгляда… Странно, кто любит меня — умирает…
Лилит. Почему?
Женщина. Не знаю… Есть во мне что-то роковое… это страшно действует на всех. А здесь жутко скучно, вам не кажется?.. Закружиться бы в бешеном танце! Так хочется чего-то!
Альтер Эго. Чего же?
Женщина. Не знаю, чего-нибудь великого. Во мне есть что-то неутоленное. Кто меня поймет?..
Альтер Эго. Я!
Женщина. Кто подчинит себе Эльзу? Кто меня постигнет?
Альтер Эго. Я!
Адам. Неправда!
Лилит. Идем домой, Адам, ну их!..
Адам. Пусти!.. Я говорю, — не постигнет он ее!
Альтер Эго. А ты — да? Думаешь, ты ее поймешь?..
Адам. Кто ее создал — я или ты?!
Альтер Эго. Я! Я сказал: пусть будет такой, какой ей хочется!
Адам. В этом нет никакого творчества!..
Альтер Эго. А вот и есть! Это — сотворение новой женщины.
Лилит. Адам, идем!
Адам. Ах ты, дья… Да не плачь, Лилиточка! Нет, это невыносимо!..
Лилит. Отведи меня дом-о-о-ой!..
Адам. Иду, черт возьми!.. А с вами мы еще поговорим, сударь!
Женщина. Это его жена? Зачем он на ней женился?
Альтер Эго. Не знаю. Я…
Женщина. Но сам он ужасно интересный человек, правда? Есть у него в глазах что-то особенное, зеленое, неотразимое.
Альтер Эго. Не замечал: но я…
Женщина. Ты видел? Он безумно влюблен в меня. Заметил, как ревнует Лилит?
Альтер Эго. Конечно, но я…
Женщина. Я, я!.. Вам, мужчинам, все бы только о себе говорить.
Альтер Эго. Я люблю тебя, Эльза!..
Женщина. Я не Эльза, я — Лаура… И любить я могу только поэта… А это все — его?
Альтер Эго. Чье?
Женщина. Адама. Он ведь тут хозяин, да? Потому-то он так и холоден. Мне безумно импонируют холодные мужчины!.. Ты заметил, какие у него руки? У него царственные руки.
Альтер Эго. Лаура, я люблю тебя!..
Женщина. Я могу любить только сильного мужчину. Мужчину, который сложил бы к моим ногам все сокровища мира и сказал: «Все это твое, Марцелла, госпожа моя…»
Альтер Эго. Боготворю тебя, Марцелла, госпожа моя!..
Женщина. Молчи! Любил бы — не потерпел бы, чтобы какая-то Лилит значила больше, чем я, Изольда!..
Альтер Эго. Ты в тысячу раз превосходишь ее, Изольда!
Женщина. Разве ты не заметил, как она на меня посмотрела. Свысока, будто хотела сказать: «Эй ты, нищенка, здесь все мое!»
Альтер Эго. Разве она так сказала?
Женщина. А ты не слышал? Да, сказала! И еще добавила: «Адам здесь господин надо всем, а твой кавалер — ничто, ничто, ничто!» Ненавижу ее!..
Альтер Эго. Как?! Лилит это сказала?!
Женщина. А он подхватил: «Все здесь принадлежит мне. Захочу, и Заира будет моей!» Заира — это я. И посмотрел на меня таким властным, огненным взором. Сразу видно прирожденного повелителя!
Альтер Эго
Адам
Адам. Чего тебе?
Альтер Эго. Скажи, кому принадлежит все вокруг?
Адам. Никому. Земля принадлежит всем, кто грядет. Это — Золотой век.
Альтер Эго. А сейчас кому она принадлежит?
Адам. Сейчас она принадлежит тем, кто есть.
Альтер Эго. В равной мере?
Адам. В равной мере.
Альтер Эго. Тогда покажи, где моя часть!
Адам. Твоя часть везде. Погоди, я тебе прочитаю.
Альтер Эго. Оставь свой блокнот! Отдай мне нашу часть, а после читай себе, что хочешь. И я буду делать, что хочу, — верно, Заира?
Адам. Ты меня не понял! Все будет общее. Основной принцип гласит…
Альтер Эго. У тебя свои принципы, у меня — свои. Я ведь не лезу к твоей Лилиточке.
Адам. Постой, давай сперва договоримся!..
Альтер Эго. Не желаю договариваться! Желаю получить свою половину мира, а тогда договоримся через забор.
Женщина. Только половину? Так мало?!
Адам. Нужно договориться, как устроить Золотой век… Если твой план лучше — хорошо, уступлю. Но это невозможно, потому что правда — на моей стороне.
Альтер Эго. Какая еще правда? Я ее просто отрицаю, и все тут.
Адам. Как ты можешь ее отрицать, не зная?
Альтер Эго. Я отрицаю в принципе. Nego a limine. Ишь чего захотел — чтоб ты был прав, а я нет… Верно я говорю, Заира?
Адам. Постой, не кричи! В нашем Золотом веке не будет…
Альтер Эго. Нужен он мне, твой Золотой век. Я устрою свой, да получше. Давай дели, не разговаривай!
Женщина. Я хочу вон то и вон то! Это — наше!
Альтер Эго. И груда глины — тоже!
Адам. Глина созидания — моя!
Женщина. Не хочу глины. Хочу цветы. Хочу облака.
Альтер Эго. Вот до этого места, где я стою, — все наше. Здесь наша граница.
Адам. Не позволю раздирать на части мир!
Женщина. Я хочу то, что за горизонтом! Там, где поголубее…
Альтер Эго. Да, госпожа моя, это все твое! Ты довольна?
Женщина. У меня так болят ноги…
Альтер Эго. Я принесу тебе стул.
Адам. Не входи! Что тебе там нужно?
Женщина
Адам. Что тебе?
Женщина. Почему ты меня не понял?.. Едва я тебя увидала, сразу почувствовала: это — судьба… Альтер Эго безумно меня любит. Ты заметил, как он ревнует?
Адам. Да, вроде бы… Погоди, мне нужно домой!..
Женщина. Меня так возбуждает, когда ревнуют. Ужасно люблю героизм.
Адам. Что он делает в моем доме?
Женщина. Не думай об этом. Жизнь так упоительна! Любить, несмотря ни на что… Давай убежим!
Адам. Оставь, я… У меня тут глина… и Лилиточка… и Пушка… Не могу я бежать. Оставь!
Женщина. Боишься, как бы он чего не взял?! Какой же ты мелочный!
Адам. Мелочный? Женщина, какая великая это была идея! Все общее… Все принадлежит всем…
Лилит
Адам. Не смей брать стул!
Женщина. А я хочу этот стул! Хочу!
Адам. Грабитель! Это наш стул! Наш! Наш!
Адам. Гм!.. Славно получается.
Альтер Эго. Плохо!
Адам. Ты не записываешь свои мысли?
Альтер Эго. Нет!
Адам. А ты все-таки запиши, легче станет!
Альтер Эго. Зачем мне искать облегчения? Попрошу без намеков!
Адам. Бог с тобой, разве я на что намекал?
Альтер Эго. Намекал. Злорадно и неуместно. Это бабьи сплетни, будто от меня сбежала жена. Просто она ушла. Ушла с моего согласия, если хочешь знать…
Адам. Не надо было давать согласия, приятель!
Альтер Эго. Легко сказать — не надо! Попробуй-ка, удержи! И, между прочим, это твоя вина. Зачем ты создал этого Сверхчеловека? Вот что я хотел бы знать! А потом ехидно намекаешь, что моя жена убежала к нему!..
Адам. Ушла…
Альтер Эго. Подумаешь! Мне одному-то лучше. Все равно семья — пережиток. Прогресс не остановится на такой обезьяньей затее, как брак. Да и вообще все тут выглядит так…
Адам. Послушай, если тебе что-нибудь нужно… Заштопать там или еще что… Лилиточка сделает…
Альтер Эго. Нет, спасибо… Хотя… Нет, не нужно… Что поделывает госпожа Лилит?
Адам. Даже не знаю. У меня ведь столько работы…
Альтер Эго. Это ты называешь работой? Тоже мне работа — все время ходишь сюда, караулишь! Не понимаю, что ты от меня прячешь.
Адам. Ничего! Ровным счетом — ничего! Что мне от тебя прятать? Я прихожу сюда писать. Сам знаешь, — дома ни минуты покоя!..
Альтер Эго. Зачем ты ее, собственно, сотворил?
Адам. Кого? Лилиточку?
Альтер Эго. Нет, ту, другую.
Адам. Твою жену? Но ведь ты сам хотел!
Альтер Эго. Я!! Хотел?! Такую?! Нет, творец, я представлял ее совершенно иначе!
Адам. Я тоже, старина, я тоже!.. Я ее не понимаю. Она похожа на одну мою знакомую… Еще по старому миру… Интересный тип.
Альтер Эго. И тоже сбежала с кем-нибудь?..
Адам. По-моему, да.
Альтер Эго. А, значит, ты создал мою жену по образу и подобию своей давней знакомой? И ты, знавший старый мир, хочешь творить новый? Все, что ты создашь, будет сделано по образцу того, что уже было. Творец не должен ничего знать, старина! Кто хочет создать новое, не должен оглядываться назад!
Адам. Тут ты крепко ошибаешься. Чтобы творить, надо обладать большими знаниями.
Альтер Эго. Чепуха. Чтобы творить, достаточно ясно и научно мыслить.
Адам. Но чтобы мыслить, необходим колоссальный опыт…
Альтер Эго. Ерунда! Опыт — негодный хлам! Опыт только обременяет, напоминая о том, что уже было. Ты — человек старой закваски, Адам; ты не способен создать ничего нового. Тут необходим ум совершенно нового склада.
Адам. Вроде твоего, что ли?
Альтер Эго. Конечно! Почему бы и нет? Я бы такое сделал — рот разинешь. Почему ты ничего больше не создаешь? Потому что боишься! Потому что не знаешь, по какому пути идти! Бездельничаешь да стережешь свою глину, как бы кто не украл горсточку. Боишься, как бы не начал творить кто-нибудь другой, так ведь?
Адам. Неправда! Думаешь, творить — развлечение? Творить — это мука, старина; это потяжелее, чем дробить камни!
Альтер Эго. Так брось.
Адам. Не могу, Альтер Эго, — это мой долг.
Альтер Эго. Кто его возложил на тебя?
Адам. Высший голос.
Альтер Эго. А свидетели у тебя есть? Ага, нет!.. Просто ты не желаешь никого подпускать к работе! Боишься новых идей, вот и все!
Адам. Я? Боюсь? Ну-ка, открой мне свои новые идеи!
Альтер Эго. Не хочу болтать; хочу делать. Каждый имеет право на творчество, согласен?
Адам. Как бы не так! Творить — это, брат, не опыты ставить. Заклинаю тебя, друг, не помышляй о творчестве; хочешь творить — пиши, пиши, но не стремись воплотить свои идеи. Можно ведь так красиво написать; можно написать все, что угодно, — но едва начнешь осуществлять…
Альтер Эго. Ты только допусти меня и увидишь!
Адам. Да погоди же! Едва начнешь творить — все получается совсем не так, как ты себе представлял. Уверяю тебя — лучше всего придумывать и писать о том, каким бы должно быть новому миру. Я уже составил пять разных проектов мира, и каждый превосходен, только теперь не знаю, который лучше, по которому начать строить.
Альтер Эго. Вот это и есть глупость — пять идей одновременно! Если хочешь что-то сделать — ограничь себя одной.
Адам. Но вот какой именно?
Альтер Эго. Своей собственной. Позволь мне, Адам, хоть разок творить! Адам, дай мне глины!
Адам. Ты хочешь работать? Ты мучаешься, друг? Ах, как часто человек творит для того только, чтоб заглушить свою боль! Альтер Эго, боль пройдет; ты забудешь ту, что ушла…
Альтер Эго. Какое тебе до нее дело!.. Дай мне глины, или…
Адам. Или что?..
Альтер Эго. Или я разрушу этот твой старый мир! Так и знай.
Адам
Альтер Эго. Знаю. Пусти же, творец! Дашь мне творить?
Адам. Да, да! Лучше творить, чем разрушать!
Альтер Эго. Вот и ладно.
Адам. Просто вылепи из глины фигуру и вдохни в нее жизнь…
Альтер Эго. Ага. Это я и сам знаю. А начинать с головы или с ног?
Адам. Начинай с чего хочешь, только…
Альтер Эго. Благодарю, я не нуждаюсь в подсказке. Отойди подальше, творец! Не встревай!
Адам. Альтер Эго, что это будет?
Альтер Эго. Только ахнешь.
Адам. И с двумя ногами?
Альтер Эго. Тебе-то что за дело?
Адам. Слушай — неужто опять женщина?!
Альтер Эго. Пожалуйста, не стой над душой!
Адам. Хорошо, не буду мешать.
Альтер Эго. Слава богу, ушел. Теперь за работу!..
Худо мужчине без женщины!.. Ох, до чего же худо…
Жена Альтер Эго
Альтер Эго
Жена. Это я, Мария Магдалина…
Альтер Эго. Что?!
Жена. Я вернулась…
Альтер Эго. Убирайся! Тебе здесь не место!
Жена. Альтер Эго, что же со мной будет?..
Альтер Эго. Ступай к своему Сверхчеловеку!
Жена. Я его видеть больше не хочу!.. Он меня не понял…
Альтер Эго. Ах, вот оно что!.. Зачем же ты к нему убежала?
Жена. Он так божественно на меня посмотрел!.. Если б ты знал, какой у него стальной взгляд! А эти могучие руки. Альтер Эго, я так несчастна!
Альтер Эго. Ничем не могу помочь!.. Зачем ты, собственно, вернулась?
Жена
Альтер Эго. Я?! Что за выдумки?!
Жена. Я знала, что ты меня убьешь… Я для того только и сбежала от тебя, чтобы узнать, как ты любишь… Убей меня!
Альтер Эго. Еще чего — отстань! Мне некогда… Да поднимись же, что стоишь на коленях?
Жена. Преклоняюсь перед тобой! Ты так добр и велик! Я знала, ты меня простишь; клянусь, я сделала это только для того, чтобы ты мог показать свою доброту!
Альтер Эго. Доброту? Да тебя высечь мало!..
Жена. Ты так прекрасен в гневе!.. Побей меня!..
Альтер Эго. Слушай, довольно ломать комедию!
Жена. Вот видишь, — ты единственный, кто меня понял!.. Дай же руку своей грешной Анне, она хочет с тобой проститься.
Альтер Эго. Куда ты собралась?
Жена. Не спрашивай. Я знаю, где вода глубока и быстра. Там, за горами, в черном ущелье…
Альтер Эго. Гм… Ступай-ка лучше домой!..
Жена. Я так устала! А знаешь, Ева была женой Адама! И представь — сбежала с этим Сверхчеловеком!..
Альтер Эго. Не может быть!
Жена. Сбежала; и видишь — не вернулась. Могу поспорить, Лилит об этом не знает; но я ей скажу. Признайся, ты скучал без своей заблудшей Луизы?
Альтер Эго. Да нет… то есть да. Некогда мне было.
Жена. Я так рада, что снова дома! Это так прекрасно — возвратиться домой. Я не выгляжу старой?
Альтер Эго. Да нет. Встань наконец!
Жена. У меня так болят ноги! И все — из-за любви к тебе.
Альтер Эго. Ко мне?
Жена. К тебе. Они разболелись уже на обратном пути.
Альтер Эго. Идем же скорее! У меня тут начата работа…
Жена
Альтер Эго. Идем, идем!..
Адам. Ну что, готов? А, бросил!.. То-то, приятель, творить — дело не шуточное. Сказать легко — создам-де нечто новое!..
Альтер Эго
Адам. Ничего. Я творю…
Альтер Эго. Нечего тебе тут творить. Пусти! Теперь мой черед!
Адам. При чем тут черед? Ты же только что творил. Покажи, что у тебя вышло?
Альтер Эго. Я ненадолго отлучился; я вправе творить, когда хочу, — так? Пусти, я тороплюсь!
Адам. Торопишься сделать еще одну женщину?..
Альтер Эго. Во-первых, это не твое дело, а во-вторых — ни к чему мне делать каких-то женщин…
Адам. Да ну — жена вернулась? Удивляюсь!
Альтер Эго. Пришла. Почему бы ей и не прийти? Что тут удивительного, хотел бы я знать.
Адам. Ничего… И что ты ей сказал?
Альтер Эго. Что сказал?.. Я сказал: «Добро пожаловать. Можешь приходить и уходить когда угодно; ты свободный человек».
Адам. Иди ты, неужто так и сказал?
Альтер Эго. Ну да. Теперь отношения между мужчиной и женщиной совсем другие. Ты, творец, уже не понимаешь новой жизни.
Адам. Позволь, что же нового в том, что у кого-то сбегает мадам?
Альтер Эго. Тут принципиальное различие! Новая женщина не сбегает. Новая женщина уходит, куда ей хочется. Ну, пусти же, теперь я буду творить.
Адам. Что ты хочешь создать?
Альтер Эго. Побольше твоего!
Адам. Человека?
Альтер Эго. Больше, чем человека!
Адам. Бога?
Альтер Эго. Никаких богов. Нечто большее! Нечто новое!
Адам. Что может быть нового под луной?
Альтер Эго. А пустишь, если скажу?
Адам. Пущу, но сперва скажи.
Альтер Эго. Слава богу!
Адам. Толп людей?
Альтер Эго. И вовсе не людей! Люди — пройденный этап. Наступило время толп.
Адам. Каких толп? Ведь толпы состоят из людей!
Альтер Эго. Чепуха! Людей никогда не превратишь в толпу. С дороги, Адам!
Адам. Помилуй, так из чего же ты собираешься их делать?
Альтер Эго. Вопрос! Из глины, разумеется. Если хочешь знать, я открыл совершенно новый метод творчества. Твое место на печке, старый бракодел! А не то давай на пари: кто больше. Попробуй.
Адам. Кто проявит больше умения?
Альтер Эго. Кто больше натворит.
Адам. От такого пари отказываюсь.
Альтер Эго. Ага, трусишь!
Адам. Ха!..
Альтер Эго. Ну, как? Хочешь соревноваться?
Адам. Ладно!
Альтер Эго. Ладно!
Адам. По рукам!
Альтер Эго. Поехали!..
Адам. Что это у тебя? Господи, откуда ты это взял?!
Альтер Эго. Да нашел вон там, в кустах…
Адам
Альтер Эго. Чтоб ты не подсматривал!.. Еще одно мое изобретение — здоровая конкуренция!
Адам
Альтер Эго. А что? Доска как доска.
Адам. Надпись не подходит.
Альтер Эго. Подходит. Как раз нужный размер. Так, готово!
Адам
Альтер Эго. Не беспокойся. Ну, начнем?
Адам. Еще нет! Я должен приготовиться. Иди на свое место и жди, когда я скажу: «Теперь!»
Альтер Эго. Ладно, только не тяни.
Адам. А теперь я ему покажу! Слушай, так дело не пойдет! Хлопай в ладоши, чтоб я знал, что ты еще не начал!
Альтер Эго. Хорошо! Только поторопись!
Адам
Альтер Эго. Что же, начнем?
Адам. Сейчас, сейчас! Я должен сосредоточиться… Да не отвлекай ты меня без конца этими дурацкими хлопками!
Альтер Эго. Ты же сам просил, чтоб я хлопал!..
Адам. Да, да, хлопай!.. Живее!.. Что-нибудь грандиозное. Ведь уже было столько великих идей!.. Почему мне ничего не приходит в голову. Что-нибудь необходимое…
Альтер Эго. Ну, что?
Адам. Еще минутку! Черт, что же теперь?
Альтер Эго. Слава богу!
Адам. Что такое?
Альтер Эго. Наконец-то ты сказал: «Теперь».
Адам. Не говорил я «теперь». Это не считается. Что ты там делаешь?
Альтер Эго. Творю!
Адам. Так не годится! Я еще не начал!
Альтер Эго. Так начни и не болтай!
Адам
Альтер Эго. Чтоб веселее работалось!
Адам. Как ты можешь свистеть, когда творишь?
Альтер Эго. А почему бы и не свистеть? Свисти тоже.
Адам. Послушай, творить — да это священнодействие! А ты насвистываешь, как сапожник. Не могу я творить, когда ты свистишь над самым ухом!
Альтер Эго. Ты не ворчи, а твори, старый индюк!
Адам. Кто я?
Альтер Эго. Старый облезлый индюк!
Адам. Я попрошу!..
Альтер Эго. Ты кончил?
Адам. Нет…
Альтер Эго. Какое там!..
Адам. Ага, у него не клеится!.. Но зачем Эйнштейна? Одним Эйнштейном мира не исправишь. Почему он смеялся над тем, что я делаю только людей? Он, мол, создает какой-то общественный строй! Да у меня же есть записи… Пять проектов будущего миропорядка! Скорей!
Альтер Эго. А почему бы и не свистеть, коли умею?!
Адам. Перемени хотя бы пластинку!
Альтер Эго. С какой стати?.. У каждого своя песенка…
Адам. Слушай, Альтер Эго: помни — от того, что ты создаешь, зависит судьба мира; любая ошибка, которую ты сейчас допустишь, любая идея… Эй, ты слушаешь?
Альтер Эго. Говори, говори, мне это не мешает!
Адам. Хорошенько обдумай, что ты делаешь, — можешь ли ты поручиться за то, что выйдет? Если есть у тебя хоть тень сомнения, заклинаю: брось! Оставь! Слышишь, только дурак не сомневается. Думай и сомневайся!
Альтер Эго. Я еще не настолько глуп. У кого есть идея, тому не надо думать.
Адам. Обращаюсь к твоей совести!
Альтер Эго. У кого есть идея, тому совесть не нужна.
Адам. Знать бы только, что он там делает! Я бы тогда создал нечто диаметрально противоположное; всегда хорошо — из принципа делать прямо противоположное. Скорее… Так что же творить-то? И вообще — зачем творить? Голова раскалывается!
Альтер Эго. Ай да я! Дело удалось на славу!
Адам. Что там у него?!
Альтер Эго. Готово!
Адам
Альтер Эго. Эпоха не ждет!
Адам. Что же ты создал?
Альтер Эго. Вот это, милейший!..
Адам. Что это?
Альтер Эго. Полая форма. Новый метод творчества. Массовое созидание. Адам, Адам, я тебя превзошел!
Адам. На что эта штука? Что все это значит?
Альтер Эго. Мой патент! Набьешь сюда глину, дунешь — и готово! Опять набьешь, дунешь — готово! Серийное производство! Дюжина за пять минут! Вот как это делается, гляди, творец!
Адам. Боже! Что ты наделал?!
Альтер Эго. Адам, перед тобой — Масса!
Адам. Почему они такие одинаковые? Почему их дюжина?
Альтер Эго. Это и есть великое, творец. Сверхчеловеческое. Я создал Толпу!
Адам. И это — люди!
Альтер Эго. Отнюдь. Толпа. Здорово, а? Один к одному! И у всех одна и та же мысль.
Адам. Какая?
Альтер Эго. Потом узнаем. Неважно какая, лишь бы — одна и та же. Идея толпы — в этом есть величие.
Видал?! Что я тебе говорил?! Толпа пробуждается!
Адам. Но почему они тут так стоят? Почему молчат?
Альтер Эго. Тише, тише — в них зарождается мысль. Масса приходит в сознание. В них вселяется Душа толпы. Смотри, смотри, — подымают голову! Сейчас откроют рот… Слушай!
Толпа
Адам. Что они насвистывают?
Альтер Эго
Адам. Что ты так кричишь?
Альтер Эго. Потому что быть Вождем, дурень, это в тысячу раз больше, чем быть Творцом!
Тот же пейзаж. Только вместо двух хижин слева вдали виден огромный город Альтер Эго, напоминающий Манхэттен, справа — романтические башни города Адама. А там, где прежде была Глина созидания, теперь глубокая яма. Портал сцены украшен фестонами и гирляндами.
Адам
Альтер Эго. Эй, старик, что ищешь? Вчерашний день? Или какую-нибудь работу? Или счастливый четырехлистник? Делать тебе, поди, больше нечего? Уже готов, так ведь!
Адам. Как и ты, дружище, как и ты. Наш труд завершен.
Альтер Эго. Вот еще! Я только начинаю.
Адам. Творить?
Альтер Эго. Организовывать. Творить — значит организовывать. Создавать все более высокие типы организации. Ты-то, конечно, уже готов. Наплодил людей, а с этой братией уже ничего не поделаешь, ровным счетом ничего. Это, знаешь, вроде зоологического сада; ну ничего, лишь бы тебе нравилось. А у меня, извини, дел по горло.
Адам. Прости, мне некогда тебя слушать.
Альтер Эго. Пардон, не хочу тебя задерживать.
Адам. Напрасно бы и старался.
Альтер Эго (
Голоса за сценой
Голоса за сценой
Голоса за сценой
Голоса за сценой
Голоса за сценой
Голоса за сценой
А ну, взяли! Да не туда! Расколете!
Первый АЭ. Эй, вы, что тащите?
Первый из людей Адама
Второй АЭ. Что вам тут надо?
Второй из людей Адама
Третий из людей Адама
Четвертый из людей Адама
Все АЭ
Пятый из людей Адама
Шестой из людей Адама
Ритор. Именем Адамова племени…
Романтик. Чего тут толковать! Вышвырнуть их!
Ученый. Прошу слова…
Пиит. У нас тут предполагается торжественная церемония!
Гедонист. Дрожайшие…
Романтик. Вы пришли провоцировать нас!
Люди Адама
Ритор. Представители соседней державы, поелику мы собрались на торжественное открытие мемориальной плиты…
Пиит.…с декламацией…
Философ.… и лекцией…
Ритор.…то и просим вас удалиться!
Романтик. Гоните их!
Первый АЭ. Господа!
АЭ-массы явились на АЭ-манифестацию.
Ритор. Смотрите-ка! На какую же?
Первый АЭ. АЭ-народ намерен водрузить здесь мемориальную доску.
Все АЭ
Ученый. Но позвольте, ведь вас-то сотворил не Адам.
Второй АЭ. Нет. Нас сотворил Альтер Эго.
Все АЭ
Философ. Сотворил? Это вас-то сотворили?
Романтик. Они воображают, будто их кто-то сотворил!
Гедонист. Почем дюжина?
Ритор. Но, господа, это ошибка! Вы — не сотворены!
Пиит. Вы — серийный продукт!
Романтик. Вы — не оригинальные творения!
Гедонист. Всего лишь порядковые номера!
Ученый. Мы вообще не намерены вступать с вами в дебаты!
Романтик. Вы — стадо!
Пиит. Глиняные горшки!
Философ. Подделки!
Первый АЭ. Хватит! А вы — кто?
Ритор. Мы настоящие люди.
Романтик. Личности.
Философ. Души.
Пиит. Образ божий.
Первый АЭ. Вы — жалкий пережиток.
Ритор. Что?
Первый АЭ. Ряженые.
Все АЭ
Первый АЭ. Старая рухлядь.
Все АЭ
Первый АЭ. Мы — Новый свет.
Все АЭ
Первый АЭ. Мы — это переворот в творчестве.
Все АЭ
Первый АЭ. Адам посрамлен.
Все АЭ
Люди Адама
Ритор
Пиит
Ученый. Да здравствует Адам!
Все АЭ
Романтик. Режь их! Бей их!
Ритор. Господа, спокойно! Мы пришли сюда водрузить нашу мемориальную плиту…
Второй АЭ. Здесь будет наша плита…
Все АЭ
Ученый. Нет, плита Адама!
Философ. И никакая другая!
Гедонист
Все АЭ
Романтик. Адаму — ура!
Все АЭ
Сверхчеловек Милес
Люди Адама
Оба стана кидаются друг на друга. АЭ поначалу идут сомкнутым строем, насвистывая песенку Альтер Эго; люди Адама устремляются вперед с торжествующим ревом. Противники сходятся один на один. Всеобщая потасовка, упавшие катаются по земле, с оглушительными криками душат друг друга.
Сверхчеловек
Первый АЭ. Кто это?
Ритор. Что это значит?
Сверхчеловек
Романтик. А вам-то какое дело?
Сверхчеловек. Извольте заткнуть глотку. Встаньте в строй! Равняйсь! Вы не знаете, что такое «равняйсь»? А еще хотите воевать под знаменами родины?
Пиит. Мы не солдаты!
Сверхчеловек. Потому что не вооружены как следует. Вы должны надеть форму и вооружиться.
Ученый. Да мы только хотим поставить мемориальную доску!
Сверхчеловек. Вы поставите здесь другой памятник. Монумент победы. Памятник павшим. «Они с честью погибли в бою» или что-нибудь в этом роде. Так это делается.
Романтик. Он прав! Пошли вооружаться!
Пиит. К оружию! Ура!
Люди Адама
Сверхчеловек
Все АЭ
Сверхчеловек. Кру-гом! Ша-гом марш! Левой, левой, левой!
Все АЭ
Фу, как от них воняет.
Адам
Сверхчеловек. Здесь была сотворена смертельная вражда.
Адам. Что ты сказал?
Сверхчеловек. Вторая плита не в твою честь.
Адам. А в чью же?
Сверхчеловек. Ее принесли те, другие.
Адам. Другие? Чепуха. Не станут они водружать мемориальную доску в мою честь!
Сверхчеловек. В твою — нет, в честь другого — да!
Адам. Другого? В честь Альтер Эго? Враки! Альтер Эго ничего не создал! Ты кто? Почему тут валяются растоптанные венки? Что случилось?
Сверхчеловек. В тот самый день, когда было завершено сотворение мира, вспыхнула война. Я стоял на пороге истории. Она родилась под моим личным надзором.
Адам. Что это значит?
Сверхчеловек. Начало. Твои люди сражались плохо; никакой выучки, никакой дисциплины и до сих пор ни одного убитого.
Адам. Что? Мои люди схватились с… теми, другими? Произошло сражение? Кто зачинщик? Кто прав, кто виноват?
Сверхчеловек. Прав тот, кто победит. Впрочем, на стороне тех, других, было незначительное превосходство; этот материал получше.
Адам. Врешь! Мои люди лучше! Они способнее! Совершеннее!
Сверхчеловек. Никакого строя. Стоят как попало, и у каждого свое мнение.
Адам. Потому что каждый из них — личность!
Сверхчеловек. Это поправимо. Надо только напялить на них форму! Дать им единую идею! Сунуть в руки знамя! Они получат оружие и девиз! И готово. Вот так делается история, творец!
Адам. И это ты называешь творчеством?
Сверхчеловек. В моем лексиконе для этого существует слово abrichtung[76]. Надо создать нацию. Надо создать империю. Таков смысл войны!
Адам. Какой войны? Да кто ты, собственно, есть?
Сверхчеловек. Я провозвестник силы.
Адам. Ага… ты… как тебя?.. Вспомнил — Милес.
Сверхчеловек. Мюллер. Мое имя — Сверхчеловек Мюллер. Человек действия. Инструктор героизма.
Адам. Знаю, знаю. А что поделывает Ева?
Сверхчеловек. Занимается физической культурой. Гимнастикой. Ритмикой.
Адам. И эти фанатики напали на моих людей? Понимаю, их натравил этот Каин — Альтер Эго. Ну, я им покажу!
Сверхчеловек
Адам. Тогда я пошлю против них своих людей!
Сверхчеловек. Это и есть война!
Адам. Нет, это — оборона! Я не хочу войны!
Сверхчеловек. Война — началась, ступай, откуда пришел, творец!
Адам. И ты полагаешь, я это допущу?
Сверхчеловек. Не тебе здесь командовать, творец. Тебя никто не спрашивает.
Адам. Кто же тогда тут будет командовать?
Сверхчеловек. Тот, кто будет у власти. Тот, кто победит. Сотворить мир — это пустяк. Мир нужно завоевать. Кто — кого! Вот и покажи, на что ты способен!
Адам. На что я способен?
Сверхчеловек. Ни на что. Быть творцом — пассивная, отыгранная роль. Тебе крышка, старое ископаемое! Отправляйся в каменный век, творец: сейчас началась История.
Адам
Голос Адама
Адам (
Раскаты грома.
Молния и гром.
Грохочет гром.
Альтер Эго
Адам
Альтер Эго. Ложь! Это Мои люди пришли сюда с мемориальной плитой, а твоя орда набросилась на них…
Адам. Ложь! Ты натравил на нас своих мамелюков…
Альтер Эго. Старый негодяй!
Адам
Альтер Эго. Мы вас разобьем в пух и прах!
Адам. Мы вас передушим, как котят!
Альтер Эго. Мы объявляем вам войну!
Адам. Мы тоже! Гром вас разрази!
Альтер Эго. Адам, с этого момента я прерываю с тобой всякие отношения!
Адам. Я тоже. Но мокнуть из-за тебя не собираюсь.
Альтер Эго
Адам
Альтер Эго. Вылезай! Я хочу спрятаться!
Адам. А мне-то что? Прячься!
Альтер Эго. Раз тут только одна дыра, кому-то из нас придется вылезти.
Адам. Раз тут только одна дыра, мы можем укрыться в ней оба.
Альтер Эго. Оба? Как это?
Адам. Места хватит.
Альтер Эго
Адам. Вот так гроза!
Альтер Эго. Ага.
Адам. Такой еще не бывало.
Альтер Эго. Давно собиралась.
Адам. Садись сюда — здесь суше.
Альтер Эго. Но ведь это на твоей половине.
Адам. Все равно, садись.
Альтер Эго
Альтер Эго. Льет как из ведра!
Адам. Да. Хлебам это на пользу.
Альтер Эго. Чепуха. Для хлебов влага и так хватит, а вот свекле нужен дождь.
Адам. Тоже скажешь — свекле. Картофелю.
Альтер Эго. И картофелю.
Адам. Свекле тоже.
Гм. Ну как у вас делишки?
Альтер Эго. Спасибо. Помаленьку.
Адам. Только бы града не было.
Альтер Эго. И я как раз об этом подумал. Дождь перестает.
Адам. Хорошо как, прохладно.
Альтер Эго. А то было слишком душно.
Адам. Духота действует на нервы. Потому ты и был так раздражен.
Альтер Эго. Это я-то раздражен? Ты ведь первый начал!
Адам. Брось! Я против тебя ничего не имею.
Альтер Эго. Рад слышать; видишь ли, я думал… Смотри, солнце вышло.
Адам. Выйдем на свежий воздух?
Альтер Эго
Адам
Альтер Эго
Адам (
Альтер Эго. По-моему, из гранита. Но в твоей больше вкуса, настоящее произведение искусства.
Адам. Зато твоя долговечнее. Вот это вещь! Можешь гордиться своими людьми, Альтер Эго.
Альтер Эго. Мне, право же, приятно слышать твою похвалу, Адам. В устах такого специалиста, как ты…
Адам. Знаешь, я часто говорю себе, но так уж плохо — делать всех людей на одну колодку. Когда видишь их сразу много — выгода еще наглядней. И потом, работа идет быстрее. В этом что-то есть.
Альтер Эго. Есть, но лепить каждого на иной манер тоже неплохо. Тут столько разнообразия, столько блестящих идей! Ты художественная натура, Адам, — вот в чем соль. Славно у тебя получилось.
Адам. Пустяки; в стандартизации тоже есть своя красота. Некая упорядоченность, практичность, к тому же это современно. Словом, ты пользовался подлинно научным методом. Что ж, это прогресс.
Альтер Эго. Зато твой идеал такой гуманный, просвещенный. Я бы назвал его — античным. Собственно говоря, ты осуществил извечную мечту человечества. Я рад, что тебе это удалось.
Адам. Мой дорогой Альтер Эго!
Альтер Эго. Мой дорогой Адам!
Адам. Постой, я тебе что-то скажу.
Альтер Эго. Нет, это я тебе скажу. Нам надо было объединиться.
Адам. Вот именно, нужно было творить сообща.
Альтер Эго. Ты — художник, поэт, ваятель, истинный творец…
Адам. И ты — научный ум, организатор! Представь, что мы могли бы сотворить…
Альтер Эго.…если б советовались друг с другом!
Адам. Естественно. Дискуссия — основа всего.
Альтер Эго. Да нет; главное — взаимный контроль.
Адам. Но прежде всего должна быть общая программа.
Альтер Эго. Чепуха. Перво-наперво нужно заключить контракт, и точка.
Адам. Послушай, мы что — ругаемся или мы заодно? Я говорю — нам следовало творить вместе, дружно и в согласии.
Альтер Эго. Именно это же говорю и я. Ты бы творил…
Адам.…а ты организовывал…
Альтер Эго.… наш общий мир.
Адам. Мой добрый Альтер Эго!
Альтер Эго. Мой добрый Адам!
Послушай, а что, если попробовать?
Адам. Творить сообща? Отчего же… Только у меня больше нет глины.
Альтер Эго. У меня тоже. Ни горстки.
Адам. Жалко.
Альтер Эго. Эх, если б можно было создать сообща хоть одного человека!
Адам. На равных началах.
Альтер Эго. Вот именно. Чтоб было в нем что-то от тебя и что-то от меня.
Адам. И он стал бы посредником между твоим миром и моим.
Альтер Эго. И чувствовал бы себя дома у нас обоих. Я хотел бы, чтоб у него были твои глаза.
Адам. А я — чтоб он напевал твою песенку.
Альтер Эго. Адам, добрейшая душа!
Это был бы ангел любви, правда?
Адам. И провозвестник мира, прекрасный, как Ариэль…
Альтер Эго. Но ведь у нас нет глины! У тебя, действительно, ничего нет?
Адам. То-то и оно… Разве что самая малость в яме. Помнишь, ты еще сидел на этой кучке.
Альтер Эго. Может, хватит на небольшого человечка?
Адам. Что ты! Не наскрести и на карлика… Пойдем, поглядим.
Альтер Эго. Ты прав, из этой кучки даже щенка не слепишь.
Кучка глины
Альтер Эго (
Адам
Поскребыш
Альтер Эго. Кто ты?
Поскребыш. Я хочу есть.
Адам. Откуда ты взялся? Кто тебя сотворил?
Поскребыш. Никто, ваше благородие. Прошу прощения, я сотворился сам.
Адам. Экая наглость! Никто не может сотвориться сам по себе!
Поскребыш. Я не виноват, ваша милость. Этот господин так больно пнул меня ногой.
Альтер Эго. Откуда в нем дыхание жизни?
Поскребыш. Отсюда, ваша милость!
Адам. Жалкий Поскребыш! Забирай его себе, Альтер Эго, он твой!
Альтер Эго. Благодарю покорно, оставь его себе: ведь он вылупился из твоей глины!
Адам. Да; но сидел-то на ней ты. Выходит, ты его и сотворил.
Альтер Эго. Попрошу — без намеков! Я не создаю блох и неповторимых личностей, как некоторые! Поскребыш, пойдешь с этим господином, понятно?
Поскребыш. Как прикажете, ваша милость.
Адам. Только посмей! Ступай с ним! Он твой хозяин, он первый пнул тебя.
Поскребыш. Прямо в поддыхало, ваше благородие!
Альтер Эго. Получишь еще раз, если не пойдешь, с кем велено. Не желаю иметь с ним дело. А за прочие оскорбления, Адам, я с тобой расквитаюсь позже.
Адам. К вашим услугам, сударь! Мы уж отплатим вам за ваше бесстыдство!
Поскребыш
Альтер Эго
Адам
Альтер Эго. Эй, кто тут?
Адам. Стой! Кто идет!
Альтер Эго. Уж не ты ли это, Адам?
Адам. Альтер Эго! Что ты тут делаешь в такую рань?
Альтер Эго. Гм… Да так, ничего. Дышу свежим воздухом. А ты?
Адам. Мне что-то не спится. Решил немного побродить…
Альтер Эго
Адам
Альтер Эго
Адам. Да нет. Все в порядке…
Альтер Эго. Слыхал. Искренне тебе соболезную, Адам. Что у нее было?
Адам. Да в общем-то ничего. Хотела только похудеть… Все думала, что я сотворил ее слишком толстой. Ну, скажи: толстая она была?
Альтер Эго. Не очень. Скорее наоборот.
Адам. Вот видишь, а она ничего не слушала. Худела, худела, пока не угасла.
Альтер Эго
Адам. Умерла?
Альтер Эго. Нет, жива.
Адам. Знаешь, быть может, это наш удел. В конце концов, творца ждет одиночество.
Альтер Эго. Верно, Адам. Одиночество. Неблагодарная профессия.
Адам. Ты прав. Люди неблагодарны.
Альтер Эго. И непостоянны. То им подай одно, то прямо противоположное…
Адам
Альтер Эго. Я тоже, Адам. Наоборот.
Адам. Я страшно популярен среди своих людей. Поверишь ли, в огонь за меня пойдут. Сам знаешь, сколько они воевали с твоим народом… и с таким воодушевлением…
Альтер Эго. Правда, в последний раз победили мы.
Адам. Это неважно. Перед тем победили мы, а еще раньше — вы; так что баш на баш. В конечном счете выходит — никто не выиграл и не проиграл; просто люди за что-то сражались.
Альтер Эго. И всякий раз за что-нибудь возвышенное: за честь, за веру, за тебя, за отечество.
Адам. Пока люди сражаются, они верят в возвышенное. Вот в чем дело, Альтер Эго; поэтому я и не мешал им, когда они трубили к бою…
Альтер Эго. Да, это была великая эпоха.
Адам
Альтер Эго. А знаешь, собственно, в этом и заключается прогресс: сперва народы дерутся, а потом хотят брататься. Но какого чорта они делают это за нашей спиной?
Адам. Вот именно. Неужели мы стали бы им мешать. Ведь наша старая идея — объединиться! Помнишь? Как раз здесь мы говорили об этом…
Альтер Эго. Как не помнить, мой добрый Адам!
Адам. А теперь они заявятся сюда с таким видом, точно невесть какой переворот совершили! Кстати, до меня дошли слухи, будто заодно они хотят сместить тебя.
Альтер Эго. Право, не знаю, хорошо ли ты информирован. Я слышал — речь идет о тебе.
Адам. Ты ошибаешься, я уже давно держусь в стороне… Конечно, по доброй воле. Как творец, я им решительно ни в чем не препятствую.
Альтер Эго. Точно как я. И потом, мне важен принцип. Даже если бы меня умоляли остаться, я ответил бы: нет. Управляйтесь сами. Я свое сделал.
Адам. Совершенно верно. Боюсь только, как бы не рухнули все авторитеты, когда нас не будет. Что-то должно остаться.
Альтер Эго. Вот именно. Такое, что связывало бы людей.
Адам. Что по-прежнему оставалось бы для них предметом почитания.
Альтер Эго. Ты не скажешь им речь, когда они соберутся?
Адам. Нет. Я хочу явиться…
Альтер Эго. Как кандидат на выборах?
Адам. Нет, всего лишь как творец. Представляешь? Здесь, в этой пещере, на священной Глине созидания!
Альтер Эго. Если хочешь знать, я тоже приготовился к этому. И захватил с собой…
Адам. Текст речи?
Альтер Эго. Нет, костюм. Облачение. Хочу явиться им в одеждах Творца. Я еще ни разу их не надевал.
Адам. Какой материал ты выбрал?
Альтер Эго. Синий шелк. Просто и достойно… По синему кое-где серебряные звезды. А ты?
Адам. Алую парчу. Пурпур с золотом — это так торжественно. И потом, это как бы цвета жизни.
Альтер Эго. Неплохо. Пожалуй, синее с серебром навевает грусть.
Адам. Зато в этом есть нечто неземное. Ты явишься первым?
Альтер Эго. Не знаю, я бы лучше обождал…
Адам. Послушай, явимся одновременно, а? Объединившиеся творцы — объединенному миру!
Альтер Эго. Держась за руки.
Адам. И я скажу: «Мир вам!»
Альтер Эго. А я: «Мы несем вам вечное благоденствие!»
Адам. Это последний акт творенья. Да будет мир един!
Альтер Эго. Да будет завершено его созидание! Человечество да искупит грехи свои!
Адам. Аминь! Альтер Эго, это будет величественно. Пожалуй, потом мы можем… и даже просто обязаны воздвигнуть здесь храм.
Альтер Эго. Храм сотворения.
Адам. И в нем мы на покое будем доживать свои дни…
Альтер Эго.…и порой являться людям…
Адам.…но только издали, понимаешь? Вблизи это не так… не знаю, как выразиться…
Альтер Эго. Вот-вот. Чем ты от них дальше, тем величественнее выглядишь.
Адам. А место сие должно стать святым и заповедным. Приближаться к нему будет дозволено лишь посвященным…
Альтер Эго.…и с надлежащим ритуалом.
Адам. Я не имею в виду священников. Не люблю попов.
Альтер Эго. Я тоже… Но кого-то в этом роде.
Адам. А мы станем чем-то наподобие высших неземных существ. Конечно, я не имею в виду богов.
Альтер Эго. Разумеется… Но кого-то в этом роде.
Адам. Вот-вот!.. Поверь, я хочу этого вовсе не из личного тщеславия.
Альтер Эго. Я тоже. Просто это в интересах человечества.
Адам. Так оно и есть. Чтобы людям было кому молиться.
Альтер Эго. И чтоб они ощущали себя детьми божьими. Скоро они придут сюда — пора переодеваться.
Адам. Можно прямо тут, в яме. А потом выйдем из нее…
Альтер Эго.…рука об руку. Пошли, я помогу тебе. Адам. А я тебе.
Альтер Эго. Слушай, здесь как-то странно пахнет.
Адам
Альтер Эго
Адам
Оба выбегают из ямы в явном испуге.
Альтер Эго. Я видел какое-то чудовище. Раз в семь больше человека.
Адам. Оно копошилось у костра. Я разглядел семь голов. Жуть берет!
Альтер Эго. Ты заметил, как у него сверкают глаза?
Адам
Альтер Эго. Вылезай, подземная тварь! Выходи, чудовище!
Адам. Тихо. Слышишь? Там что-то шевелится!
Альтер Эго. Выползает. Выйди на свет, дракон!
Адам. Это вовсе не то, что я видел. Кто ты?
Альтер Эго. Говорить не умеешь? Как тебя зовут?
Адам. А это еще что такое?
Альтер Эго. Еще один?!
Адам. Не хватит ли?
Альтер Эго. Ну, это уж слишком!
Адам. Эй, есть там еще кто?
Голос. Я, ваша милость.
Адам. Что еще за «я»?
Голос. Я, Поскребыш.
Адам. Это ты, Поскребыш? Жив курилка? Что ты тут делаешь?
Поскребыш. Э, что мне делать, вашбродь? Кормлюсь помаленьку.
Альтер Эго. А это кто такие?
Поскребыш. Пострелята, сударь.
Адам. Откуда ты взял такую ораву? И где твоя жена?
Поскребыш. Прошу прощения. Так уж оно повелось, у бедняков всегда мелюзги хватает.
Адам. Но ведь мы не сотворили для тебя никакой женщины!
Поскребыш. Бедняков-то, ваша милость, никто не сотворил, где там! Наш брат сам по себе…
Альтер Эго. Да где ты нашел жену? Ведь детишек нужно же было с кем-то прижить!
Поскребыш. Как прожить? А просто… То дети чего раздобудут, то — я.
Альтер Эго. Бедняга — да он идиот.
Поскребыш. Идет, ваша милость, идет. Я мигом. Только вот налажу своих поскребышей.
Адам. Откуда у тебя их столько, Поскребыш?
Поскребыш. Сам не знаю, ваша милость, там у нас темно.
Альтер Эго. Где? В этой дыре? Неужели вы в ней живете?
Поскребыш. Коли не хотят нас ни там, ни там.
Адам. Чем же ты кормишься?
Поскребыш. Чем придется, вашбродь. Поскребыш все может. Привезти навозу? Наколоть дров? Зарыть дохлую собаку? Только прикажите!
Адам. Нет, нам ничего не надо. Хотя постой, тут соберутся люди из обоих городов, понимаешь? Прибери-ка немного.
Поскребыш. Ага. Замету.
Альтер Эго. Мы пока удалимся в пещеру…
Адам.…а потом выйдем на порог…
Альтер Эго. И в ту самую минуту ты, Поскребыш, подожжешь перед нами горсть порошка. Не бойся, это всего-навсего бенгальский огонь.
Поскребыш. До чего же красиво будет, ваша милость.
Альтер Эго. Вот-вот! Отнеси наши вещи в пещеру.
Поскребыш. Ага.
Адам. Ужасно! И для чего живет на свете этакая голь?
Альтер Эго. Ни для чего. Планом творения она не предусмотрена.
Поскребыш
Альтер Эго. Хорошо. Когда придут, люди, скройся с глаз в пещеру, понял? Пошли, Адам!
Поскребыш
Первый человек
Второй человек
Первый АЭ. Пора!
Второй АЭ. Мы здесь.
Люди Адама. Привет, друзья!
Все АЭ
Ритор. Ваши в сборе?
Первый АЭ. Да. Начнем.
Ритор. Хорошо.
Все. Привет!
Ритор. Друзья! Делегаты! Спрашиваю вас, начинать ли это историческое собрание с обычных формальностей — проверки полномочий, избрания президиума и так далее?
Люди Адама. Не надо!
Все АЭ
Ритор. Согласен. Друзья, мы пришли не дискутировать. Мы явились сюда, чтобы сотворить новый мир. Все оговорено, остается действовать.
Первый АЭ. Вношу предложение: границы — отменить. Чтобы оба наших освобожденных народа объединились, чтоб смести с лица земли все, что их разделяет.
Все. Принято.
Второй человек
Все. Принято.
Второй АЭ. Вношу следующее предложение: сместить Альтер Эго, выдающего себя за творца. Лишить его всех званий и прав. Изгнать за наши границы.
Ритор. Замечание по существу: поскольку все границы только что были упразднены, нельзя никого изгнать за границу. Пусть уважаемый делегат внесет другое предложение.
Первый АЭ. Арестовать!
Третий АЭ. Повесить!
Второй АЭ. Лишить права свободного перемещения!
Ритор. Внесено предложение: бывших творцов лишить права свободного перемещения.
Все. Принято.
Ритор. С этого момента старый режим перестал существовать. Установите мемориальную доску!
Это временная доска. Позднее мы установим вечную.
Ученый
Третий человек
Все. Принято.
Ритор. Клянетесь?
Все. Клянемся!
Голос из пещеры. Поскребыш, зажигай!
Ритор. Что вам тут надо? Вас не вызывали!
Адам. Мир вам.
Первый АЭ. Извольте не мешать. Удалитесь!
Ученый. Здесь вам нечего делать!
Альтер Эго. Мы несем вам вечное благоденствие!
Второй АЭ. Вышвырнуть их! Долой!
Ритор. Гражданин Адам и гражданин Альтер Эго, сообщаю вам, что Исполнительный Центр Делегатов Обеих Частей Света низложил вас, объявил несуществующими, а также провозгласил аннулированным и недействительным ваш акт творения, равно как и все ваши притязания, титулы и должности. У вас есть какие-нибудь возражения?
Адам
Ученый. Это предрассудок!
Первый АЭ. Мы проголосовали против вас!
Адам. Истину нельзя установить путем голосования!
Второй АЭ. Лжешь! Истина есть то, за что проголосовано! Достаточно простого большинства, чтобы любое утверждение стало истиной.
Альтер Эго
Философ. Ложь!
Альтер Эго. Кто же тогда тебя создал?
Философ. Никто. Я произошел от обезьяны.
Все. Мы тоже! Мы тоже!
Ритор. Тише! Гражданин Адам, вы настаиваете на том, что мир сотворили вы?
Адам. Я сотворил всех вас!
Ритор. Ловлю вас на слове, Зачем вы это сделали? Кто вас просил? Если вы сотворили мир, мы будем вынуждены призвать вас к ответу. Повторяю вопрос: вы творец мира?
Адам. Да, я.
Ритор. В таком случае я обвиняю вас перед делегатами всего света в преступной халатности. Почему вы не творили лучше? Почему не дали нам четыре ноги, не покрыли нас шерстью, почему у нас нет ни крыльев, ни ласт? Почему мы смертны? Почему должны трудиться? Чем вы оправдаете такое позорное и неслыханное головотяпство? Гражданин Адам, спрашиваю в третий и последний раз: признаете вы, что сотворили мир?
Адам. Нет! Нет! Нет!
Ритор. Вопрос исчерпан. Можете идти.
Адам
Гражданин Альтер Эго, я спрашиваю вас: вы сотворили мир?
Альтер Эго. Да. Частично.
Первый АЭ. Почему вы не сотворили нас лучше? Почему мы не из металла? Почему мы не так совершенны, как машины?
Альтер Эго. Для человека и это слишком хорошо.
Ритор. Вы можете привести смягчающие обстоятельства?
Альтер Эго. Да. Я жалею, что сотворил вас.
Ритор. Хорошо. Пока вы свободны.
Альтер Эго. Ухожу с глубочайшим отвращением!
Оба
Ритор. За это вы ответите позднее. Какие еще будут предложения?
Четвертый человек
Все. Принято.
Четвертый АЭ. Пускай все вопросы творчества впредь решает выборный парламент с местопребыванием в будущей столице мира.
Все. Принято.
Пиит. Разумеется, с оговоркой, что столицей станет наш город.
Четвертый АЭ. Напротив! С оговоркой, что ею станет наш город!
Философ. Слушайте!
Люди Адама
Прошу слова!
Третий АЭ. Прошу слова!
Ученый. Прошу слова!
Все
Пиит. Тихо! Или столицей будет наш город, или из всей этой затеи ничего не выйдет!
Третий АЭ. Вы хотите сорвать переговоры! Всеобщий галдеж.
Адам
Ритор. Не суйтесь, когда не просят!
Первый АЭ. Мы с вами не разговариваем.
Пиит. Ого! Тогда и мы с вами не разговариваем!
Второй АЭ. А мы с вами! Убирайтесь восвояси!
Ритор. Требую тишины!
Внесены два предложения. Прежде чем я поставлю их на голосование…
Глашатай в багряном плаще. Всем гражданам — революционный привет!
Ритор. Гражданин, не мешайте собранию!
Глашатай в багряном плаще. Молчать! Граждане, Исполнительный Центр Делегатов Обеих Частей Света постановил: Первое…
Ритор. Что тебе тут надо? Мы сами Исполнительный Центр!
Глашатай в багряном плаще. Заткнись! Исполнительный Центр — мы!
Ритор. Нас избрал народ.
Глашатай в багряном плаще. А нам — начхать! Мы сами себя избрали.
Ритор. Вы не можете считаться законными представителями!
Глашатай в багряном плаще. Зато мы представители перманентного мятежа. Мы делегаты нашей политической группы.
Пиит. Вышвырнуть его!
Первый АЭ. Арестовать!
Глашатай в багряном плаще
Ученый. Неправда! Нами!
Второй АЭ. Нет, нами.
Глашатай в багряном плаще. Хватит! Мы принимаем на себя всю ответственность за дальнейшее созидание. Старый мир должен погибнуть. Именем меньшинства Исполнительный Центр присваивает все творческие права. Да здравствует мятеж!
Глашатай в черном плаще. Мятеж! Мятеж!
Ритор. Какой еще мятеж? Кто ты такой?
Глашатай в черном плаще
Ритор. Мы — Исполнительный Центр!
Глашатай в багряном плаще. Исполнительный Центр — мы!
Глашатай в черном плаще. А мы вас поставим к стенке.
Адам. Кровавый пес! Убийца!
Глашатай в черном плаще
Голос из толпы. Дьявольское творение этот мир! Бог проклял его! Бог обратит его в пепел и пустыню!
Глашатай в багряном плаще. Чепуха! Мы превратим его в пустыню!
Пиит
Первый АЭ. Нет, это мы разрушим ваш мир!
Глашатай в черном плаще. Тихо! Господа, есть ли среди вас противники разрушения мира?
Глашатай в багряном плаще. Мы хотим спасти мир!
Глашатай в черном плаще. Это одно и то же. Вы все хотите спасти мир. Вы все хотите его разрушить. Ваши крики мне надоели. Если еще кто вякнет, уложу на месте.
Ах, до чего благотворно действует на мои нервы безмолвие! Вы, орущие, скачущие обезьяны, как прекрасен был бы мир без вас! Звезды одни звенели бы над пустынями, шумело бы море, и так далее. Вы сопите, как скот. Запрещаю вам дышать! Никто не смеет дышать в присутствии Диктатора!
Слышите? Меня приветствуют залпами и колокольным звоном! Ave, Caesar![77]
Несколько голосов. Да здравствует Диктатор!
Голоса за сценой. Хи-хи-хи! Ха-ха-ха! Хо-хо-хо!
Пьяный АЭ. Вот потеха! А? Ик! Я и говорю, почему бы нам не ползать на четвереньках? Каждый вправе делать, что хочет, верно? А он в ответ: «Добей меня!»
Гедонист. Ха-ха, как это прекрасно!
Пьяный. Люди добрые, ну и заваруха! А я им говорю: лупи его! Отрежь ему нос! Здорово, ребята! И там пожар, и там тоже…
Гедонист. Хи-хи, как славно полыхает!
Ритор. Что? Где горит?
Люди Адама. Наш город в огне!
Все АЭ
Глашатай в багряном плаще. Это наши! Там мятеж!
Кто-то из толпы. Конец света!
Голоса. Пожар! Пошли гасить! Айда грабить! Спасайся, кто может!
Гедонист. Прекрасно! Все так прекрасно!
Пьяный. Хо-хо-хо! Ха-ха-ха! Пошли туда, вот будет смеху!
Глашатай в черном плаще. По-моему, на фоне зарева я великолепен. Это мне идет, а?
Альтер Эго. Кто ты, безумец?
Глашатай в черном плаще
Адам. Проклятый, чего ты добиваешься?
Сверхчеловек. Я? Я желаю лишь одного, но игра стоит свеч.
Адам
Альтер Эго.
Адам
Альтер Эго
Адам
Альтер Эго
Адам
Альтер Эго
Адам
Альтер Эго
Адам
Альтер Эго
Адам
Альтер Эго
Адам
Альтер Эго
Адам
Альтер Эго
Адам
Альтер Эго
Адам
Альтер Эго
Адам
Альтер Эго
Адам. Горе! Несчастные люди, как я вас любил! Что ж, я сделаю для вас последнее: из милосердия нанесу смертельный удар!
Поскребыш
Альтер Эго
Адам. Пусти, я сделаю это с большей болью в сердце!
Поскребыш. Помочь, ваша милость? Я мигом.
Альтер Эго. Проваливай, Поскребыш!
Адам. Пусти меня! Я должен сделать это сам.
Альтер Эго. Нет, я! Я!
Поскребыш. А я пособлю.
Адам. Это не для тебя.
Альтер Эго
Адам. Следовательно, мир будет уничтожен.
Альтер Эго. Мир необходимо уничтожить.
Адам. И тем самым завершить акт творения.
Альтер Эго. Быть по сему.
Адам. Погоди еще. Страшная это вещь, Альтер Эго, — разрушать мир! Как только загремит Пушка отрицания, погаснет солнце и небо почернеет; все живое обратится в пепел, погибнут даже травы, листва обуглится…
Альтер Эго. Вот и хорошо; кончай проповедь и займись делом.
Адам. Обожди, я только хочу предупредить тебя о всех последствиях. Настанет тьма, и все, что росло и дышало, сгинет.
Поскребыш. Моя коза тоже?
Адам. Да, Поскребыш, твоя коза тоже. Ничего не останется.
Поскребыш. Даже картошки?
Адам. Даже картошки.
Поскребыш. А мои пацаны?
Альтер Эго. Их не станет.
Поскребыш. А я?
Адам. Не бойся, ты испустишь дух без всякой боли и не будешь больше страдать от голода и унижений.
Поскребыш. Я не хочу.
Альтер Эго. Чего не хочешь?
Поскребыш. Испускать дух. Мне пожить охота.
Адам. Бедняга, ради чего тебе жить?
Поскребыш. А за-ради того, чтобы лучше жилось. Мне пожить охота — и подольше.
Альтер Эго. Нам с тобой некогда разговаривать! Взялись, Адам!
Поскребыш. Стой! Кто только тронет — раскрою башку вот этим котелком.
Альтер Эго. Что-о, негодяй? Да я тебя отколочу!
Поскребыш. Колотите, сколько хотите, а мир я в обиду не дам!
Альтер Эго. Прогони его, Адам.
Адам. Да, но… пока у него в руках котелок, он сильнее нас.
Поскребыш. Потому как в этом котелке — все пропитание наше. Ко мне, ребятня!
Вот мы и все туточки. Бедняцкий котелок многих прокормит.
Альтер Эго. Кому ты это говоришь, оборванец?
Поскребыш. Да тем двум, которых никто нигде не хочет. Так что перебирайтесь-ка лучше к нам.
Адам. Кто? Мы? Куда?
Поскребыш. Вы оба. Малость потеснимся, тогда и в этой дыре всем места хватит.
Адам. Поскребыш!.. Ты нас приглашаешь?
Поскребыш. А куда вам податься? Коли я худо-бедно кормлю, если считать с козой, осьмерых, то и для двух богов у бедняка корка хлеба найдется.
Послушник. И все же древнейшие свидетельства противоречивы.
Первосвященник. Все свидетельства противоречивы. Именно посему истина устанавливается и диктуется свыше. Согласно догматам веры, оба были безусы, безбороды, сияли нездешней красотой и вознеслись в небеса на том же месте, где и сотворили мир. Некогда существовала секта, последователи коей утверждали, будто ланиты творцов наших покрывала буйная растительность. Однако же, сын мой, учение сие было отвергнуто и предано анафеме.
Послушник. И искоренено огнем и мечом.
Первосвященник. По праву, сын мой. То было тяжкое заблуждение, и родилась сия ересь в кровавые времена. Ежели творцы воистину существовали, примем со смиренностью учение о божественной чистоте их ликов.
Послушник. Ежели они воистину существовали?
Первосвященник. Да. Некоторые теологи полагают, что явление их следует понимать в образном смысле. Утверждается, будто они ранее вовсе и не существовали в земном обличии, а бренную оболочку обрели временно и чудодейственным способом.
Послушник. Но мы учим народ, что они жили подобно всем смертным и явились людям на этом самом месте!
Первосвященник. Воистину так. Толкование текстов допускает и то и другое. Тем строже должны мы исполнять священные обряды в честь обоих творцов — Альтера и Адамэго. Взгляни на строящийся храм! Сказано, что только с возведением его будет завершен акт творения. Не будем вопрошать, воистину ли существовали боги; главное, что в честь их возводится храм, коим будет увенчан божественный уклад мира. О, сколь прекрасен сей вечер!
Послушник. Канун Дня Создателей.
Первосвященник. Да, ныне в первый раз зазвучит колокол, отлитый во славу их. На том месте, где я стою, была выкопана из-под земли чугунная труба, или жерло, из коего и отлили колокол. Назвали его Канон, сиречь Закон.
Послушник. Правда ли, что эта пушка упала с неба?
Первосвященник. Глаголят, сын мой. Канон сей столь глубоко вошел в землю, что всенепременно должен был упасть с великой высоты. У этого колокола будет неземной звон. Эй, сторож!
Сторож
Первосвященник. Сторож, ночи нынче стали холодные. Смотрите, как бы кто не проник в святую пещеру.
Сторож. Не извольте беспокоиться.
Первосвященник. Ведомо мне, зимой сюда зачастили на ночь всякие старцы да бродяги. Жаль их. И все же допускать того не следует. Только сим и могу объяснить, что на столь священном месте… совестно сказать: полно блох.
Послушник. Отче, неужто и блохи — творение Создателей?
Первосвященник. Воистину и сии твари суть порождения неисповедимой мудрости творцов; однако негоже, чтобы нищие напускали их сюда. Следите за этим, сторож.
Сторож. Я прогоню их взашей, ваше преосвященство.
Первосвященник. Вот и хорошо. Храм Творцов — не притон для бродяг. Идем помолимся, сын мой.
Сторож
Поскребыш. Вот мы и опять дома к зиме. Ой-ой, что это тут строят?
Сторож. Это ты, Поскребыш? И старички твои с тобой? А где ж пацаны?
Поскребыш. Разбрелись по белу свету — сами себя кормят. Господин сторож, что тут строят?
Сторож. Храм.
Адам. Какой храм?
Сторож. Говорят, храм Создателей.
Адам. Храм Создателей?
Сторож. Ага. Только хотел бы я знать, на кой ляд Создателям храм?
Адам. Храм Создателей! Слышишь, Альтер Эго? Про нас вспомнили!
Альтер Эго. Поверить не могу…Смотри, Адам, какое грандиозное сооружение!
Адам. Я этого ждал! Я знал — люди нас отблагодарят! Вот видишь, дорогой Альтер Эго!
Альтер Эго. Мой добрый Адам!
Поскребыш. А что же будет с нами, господин сторож?
Сторож. Приказано, вишь, чтоб и духу вашего тут не было. Шляется, мол, всякий сброд!
Поскребыш. Так я и знал. А жаль, хорошая была дыра!
Сторож. Отчаливайте, да поживей!
Адам. Тут какое-то недоразумение, сторож. Разве это — не храм Создателей!
Сторож. Это храм для их статуй и для попов. А вы проваливайте подобру-поздорову.
Адам. Сторож, знай: мы — Адам и Альтер Эго.
Альтер Эго. Мы Создатели!
Адам. Прочь с дороги! Идем с нами, Поскребыш!
Сторож. Куда?
Адам. В наш храм!
Сторож. Послушай, старик, хоть и жаль мне вас, но гляди — возьму палку. Отправляйтесь на ночь в какой-нибудь хлев.
Поскребыш. Да, теперь каюк. А как хорошо нам было в пещере…
Альтер Эго. Каюк! Что скажешь, Адам?
Адам. Я этого ждал! Я же знал, что… что…
Альтер Эго. Адам, у тебя есть еще Пушка отрицания. Она под тобой, только руку протянуть. Протянуть руку — и кара, протянуть руку — и искупление. Адам, как ты поступишь?
Адам. Оставь меня! Ради бога, оставь!
Альтер Эго. Разве ты не дошел до предела страданий и боли? Адам, неужели ты это так оставишь?
Сторож
Сторож. Я же еще и скобы выпрямляй! Проклятая жисть!
Поскребыш. Собачий холод.
Сторож. Чертова работа.
Альтер Эго. Отойди, Адам!
Сторож. Пропади он пропадом — весь этот мир!
Поскребыш. Провались он в преисподнюю!
Сторож. Разрази его гром!
Альтер Эго
Сторож. Ага, — новый колокол.
Адам
Альтер Эго. Пушка отрицания!
Адам. Узнаю ее по голосу! Моя Пушка! Слышишь, как гудит?
Поскребыш. Отбивает: бим-бам, бим-бам!
Альтер Эго. Отбивает: нет! нет!
Адам. Отбивает: да! да! да!
Альтер Эго. Нет! Нет! Нет! Нет!
Адам. Да! Да! Да! Да!
Поскребыш
Сторож
Поскребыш. Это мой котелок так звенит!
Сторож. Это звенит мой молоток!
Альтер Эго. Это гром моего отрицания!
Глас Божий. Это я звоню во все колокола мира!
Поскребыш. Бим-бам!
Адам. Да! Да!
Альтер Эго. Нет! Нет!
Адам. Боже, что это — «да» или «нет»?
Альтер Эго. Эй — «да» или «нет»?
Глас Божий. Слушай!
Слушай!
Глас Божий
Хоры за сценой. Осанна, осанна! Слава творцам!
Сторож
Глас Божий. Адам-творец!
Адам. Я тут.
Глас Божий. Ты оставишь все, как есть?
Адам. Да! Да! Да!
Глас Божий. Я тоже.
Несколько лет назад мой друг доктор Иржи Фоустка предложил мне такой сюжет: врач, открывший лучи, уничтожающие злокачественные опухоли, обнаруживает, что лучи эти одновременно являются «лучами смерти». С их помощью он становится властелином мира и непрошеным спасителем человечества. От этого сюжета у меня сохранился в памяти образ врача, который каким-то образом держит в руках судьбу людей всего мира. Но в наше время столько деятелей решают или стремятся решить судьбу народов и человечества, что я никогда не прельстился бы возможностью прибавить к ним еще одного, если бы меня не побуждала к этому настоятельно сама наша эпоха.
Один из характерных признаков послевоенного времени — отход от того, что кое-где почти презрительно называют «гуманизмом». Это слово означает благоговейное уважение к жизни и правам человека, любовь к свободе и миру, стремление к правде и справедливости и другие нравственные постулаты, которые, в духе европейских традиций, считались доселе смыслом человеческого прогресса. Как известно, в некоторых странах и у некоторых народов воцарился совсем иной дух: не человек, а классы, государство, нация или раса считаются там носителем всех прав и единственным предметом уважения, но уважения уже чрезмерного: нет ничего выше их, ничто морально не ограничивает их волю и права. Государство, нация, режим наделены всемогущим авторитетом. Личность, ее свобода духа и совести, право на жизнь и независимость фактически и морально целиком подчинены так называемому коллективному, но, по сути, чисто автократическому, на насилии основанному строю. Проще говоря, положение в мире таково: дух политического авторитаризма воинственно противостоит европейской морали и демократическому гуманизму. Из года в год этот конфликт все грознее обостряется на международной арене, но одновременно он — внутренняя проблема каждого народа. Внешне он всего отчетливее проявляется хронической военной напряженностью в нынешней Европе и растущей склонностью решать политические вопросы средствами насилия и убийства.
Правда, нынешнему мировому конфликту можно дать также экономическое и социальное истолкование, можно рассматривать его в биологическом плане — как борьбу за существование. Но самый драматический его аспект заключается в столкновении двух великих антагонистических идеалов: на одной стороне нравственный идеал общечеловеческой гуманности, демократической свободы, всеобщего мира и уважения к жизни и правам каждого человека; на другой стороне — динамический антигуманный идеал власти, абсолютного господства и национальной или иной экспансии, для которой насилие — желанное средство, а человек и его жизнь — только орудие. Пользуясь принятыми ныне терминами, можно сказать, что это конфликт между идеалами демократии и идеалами неограниченной, честолюбивой диктатуры. Именно этот конфликт во всей его трагической актуальности и побудил меня написать «Белую болезнь».
Вместо выдуманной «белой болезни» можно было взять рак или какое-нибудь другое заболевание; но автор стремился, по мере возможности, перенести движущие мотивы и место действия своей пьесы в вымышленную обстановку, чтобы читателю не приходилось думать ни о подлинной болезни, ни о подлинных государствах или режимах. Кроме того, он видит в этой проказе нечто в известной мере символическое — признак глубокого упадка белой расы, — ведь современному человеку такая эпидемия представляется возвратом к чумным бедствиям средневековья. Автор умышленно сосредоточил нарастание драматического конфликта вокруг смертоносной эпидемии. Ведь именно больной, страдающий человек является естественным объектом человеколюбивой заботы, для него особенно важен общественный строй с гуманными нравственными устоями. Два великих мировоззрения сталкиваются, так сказать, над одром больного, и в конфликте их решается вопрос о жизни и смерти прокаженного человечества. Ужасы человеческих страданий, сочувствие к ним не останавливают властолюбца на его пути. А тот, кто восстает против него во имя гуманности и уважения к человеческой жизни, отказывает страдающим в помощи, так как сам неизбежно принимает роковую логику борьбы. И если этот спор придется решать силой оружия, то и во имя мира и гуманности будут неизбежны гекатомбы убийств и смертей. В мире войн сам Мир должен быть суровым и беспощадным воителем. И, наоборот, носитель власти и силы становится одним из тех, кто молит о человеколюбивой помощи, но его сметает неудержимая машина военщины, которую он сам пустил в ход. Именно в этом автор видит безнадежную тяжесть мирового конфликта, который мы переживаем. Это не просто борьба «черного» с «белым», добра со злом, произвола с законностью. В обоих лагерях мы видим великие ценности, безмерную твердость и непримиримость. Но в этой борьбе поставлено под угрозу все доброе и справедливое, вся жизнь человека. В конечном счете низменная и жестокосердная толпа равнодушно давит обоих носителей противоположных начал. Вот оно, человечество, которое гуманист хотел спасти, вот они, массы, которые властолюбец хотел вести к величию и славе! Вот они, твои «все люди», доктор Гален, вот она, ваша нация, Маршал! А мы — мы видим здесь свои исторические конфликты, исход которых неясен, но ясно одно: за них тяжелыми страданиями заплатит Человек. Как бы ни кончилась война, вспыхнувшая в финале пьесы, ясно, что страдающий Человек так и остался неспасенным.
Автор понимает, что этот неизбежный трагический финал — не решение вопроса. Но если говорить о подлинной борьбе, которая разыгрывается в наше время и в нашем мире между подлинными силами человечества, то ведь ее не решить словами; предоставим это решение истории. Быть может, заслуживают доверия будущие поколения, такие люди, как та честная и разумная молодая пара, с которой мы встречаемся в конце пьесы. Но окончательное решение остается за политической и духовной историей, а по отношению к ней мы не только зрители, но участники, которые должны знать, в каком лагере этого напряженного всемирного конфликта обеспечены все права и самая жизнь маленького народа.
Действие первое. Надворный советник
Надворный советник профессор Сигелиус.
Доктор Гален.
1-й ассистент клиники.
2-й ассистент клиники.
1-й, 2-й, 3-й, 4-й — профессора.
Маршал.
Адъютант.
Генерал. Министр здравоохранения.
Один из свиты Маршала.
Комиссар.
Медицинская сестра.
Репортер.
Журналист.
Врачи, санитары, журналисты, свита.
1-й, 2-й, 3-й — больные.
Отец.
Мать.
Дочь.
Сын.
Действие второе. Барон Крюг
Надворный советник Сигелиус.
Барон Крюг.
Доктор Гален.
Маршал.
1-й, 2-й — больные.
Отец.
Мать.
Адъютант.
Действие третье. Маршал
Маршал.
Его дочь.
Крюг-младший.
Министр пропаганды.
Адъютант.
Доктор Гален.
Сын.
Один из толпы.
Толпа.
Трое больных
1-й больной. Это мор, да, да, мор! На нашей улице в каждом доме по нескольку больных. Я говорю соседу: «У вас вон тоже на подбородке белое пятно». Он отвечает: «Пустяки, я ничего не чувствую». А нынче у него уже куски мяса отваливаются, как и у меня. Это мор!
2-й больной. Никакой не мор. Проказа это. Называют белой болезнью, а надо бы звать карой божьей… Такая беда не приходит без причин. Бог нас карает.
3-й больной. О господи Иисусе, господи Иисусе, господи Иисусе.
1-й больной. Божья кара! Хотел бы я знать, за что меня карать! Что я в жизни видел? Одну нужду! Хорош бог, который наказывает бедняков!
2-й больной. Погоди, увидишь. Сперва только пятнышко на коже, а вот как начнет болезнь жрать тебя изнутри, тогда скажешь: «Не может быть, чтобы это было ни за что ни про что. Наверно, кара божья!»
3-й больной. Господи Иисусе, господи Иисусе!
1-й больной. А причина одна: слишком много людей расплодилось на свете, половина должна передохнуть и дать место другим. Вот оно что. К примеру, ты, пекарь, уступи место другому пекарю. А я, бедняк, уступлю место другому бедняку: пускай вместо меня терпит нужду и голодает. Вот для чего напал на людей этот мор.
2-й больной. Никакой не мор, а проказа. Был мор, так люди чернели, а от этой проказы становятся белые, как… ну, как мел.
1-й больной. Белеть ли, чернеть ли — все равно. Только бы не эта вонь!
3-й больной. Господи Иисусе, господи Иисусе, господи Иисусе, смилуйся над нами!
2-й больной. Тебе-то что? Ты одинокий. А вот когда становишься противен собственной жене и детям… Бедняжки, как только они выдерживают такое зловоние!.. А у жены белое пятнышко на груди появилось… Около нас живет обойщик; заболел и все плачет — день и ночь, день и ночь.
3-й больной. О господи, господи, господи!..
1-й больной. Да замолчи ты! Заладил одно… Прокаженный!
Сигелиус. Прошу вас, господин журналист. В моем распоряжении всего три минуты. Вы понимаете, — пациенты. Итак, что вас интересует?
Репортер. Господин советник, наша газета, желая информировать публику, хотела бы услышать из самых авторитетных уст…
Сигелиус.…о так называемой белой болезни, или пекинской проказе? Я понимаю. К сожалению, о ней пишут слишком много. И слишком по-дилетантски, сударь. По моему мнению, болезнями должны заниматься только медики. Ибо стоит написать о болезни в газете, как большинство читателей тотчас начинает искать у себя симптомы. Не так ли?
Репортер. Да, но наша газета как раз хотела бы успокоить публику.
Сигелиус. Успокоить? А чем ее успокоить? Болезнь, видите ли, очень тяжелая и ширится, как лавина… Правда, все клиники мира лихорадочно ищут средство, но…
Репортер. А врач?
Сигелиус. Врач пропишет мазь. Бедным — марганцовую, богатым — перуанский бальзам…
Репортер. И это помогает?
Сигелиус. Да… против дурного запаха, когда откроются язвы. Это вторая стадия болезни.
Репортер. А третья?
Сигелиус. А в третьей помогает морфий, молодой человек. Только морфий. И довольно об этом, а? Гнусная болезнь.
Репортер. И она… очень заразительна?
Сигелиус
Сестра
Сигелиус. Подберите для господина журналиста печатные труды нашей клиники.
Сестра. Слушаю.
Сигелиус. Можете упомянуть о них в своей статье, мой юный друг. На публику успокоительно подействует сообщение о том, что мы усиленно боремся с так называемой пекинской проказой. Мы, разумеется, не называем ее проказой. Проказа, или лепра, — кожное заболевание, тогда как наша болезнь — чисто внутренняя. Коллеги из кожной клиники претендуют, правда, на монопольное право объяснять эту болезнь… ну не будем об этом. Наша болезнь, сударь, это не какая-нибудь чесотка. Можете успокоить публику — о проказе здесь нет и речи. Куда там проказе против нашей болезни!
Репортер. Это… опаснее, чем проказа?
Сигелиус. Разумеется. Гораздо опаснее и интереснее. Только первые ее признаки напоминают обычную проказу. Где-нибудь на коже появляется маленькое белое пятнышко — холодное, как мрамор, и абсолютно нечувствительное. Так называемая «macula marmorea». Отсюда и название — белая болезнь. Но дальнейшее ее течение совершенно своеобразно и отличается от обычной «leprosis maculosa». Мы называем ее ченгова болезнь, или morbus Tshengi. Доктор Ченг, ученик Шарко и, конечно, терапевт, первый описал эту болезнь, несколько случаев которой он наблюдал в пекинском госпитале. Великолепная научная работа, сударь. Я сделал о ней сообщение еще в двадцать третьем году, когда никто и не думал о том, что ченгова болезнь когда-нибудь станет пандемией.
Репортер. Простите, чем?
Сигелиус. Пандемией. Заболеванием, которое распространяется лавиной по всему земному шару. В Китае, сударь, почти каждый год появляется новая интересная болезнь, порожденная нищетой. Но ни одна из них еще не истребляла столько народу. Это поистине мор наших дней. Она уже скосила добрых пять миллионов человек. Миллионов двенадцать больны ею в активной форме и, по крайней мере, втрое больше ходит, не зная, что у них на теле где-то есть нечувствительное бело-мраморное пятнышко величиной с чечевицу… Около трех лет назад эта болезнь появилась в нашей стране. Можете написать, что первый случай в Европе был отмечен как раз у меня в клинике. Мы вправе гордиться этим, мой друг. Один из признаков ченговой болезни даже получил название симптома Сигелиуса.
Репортер
Сигелиус. Да, симптом Сигелиуса. Как видите, мы работаем не покладая рук. Пока что удалось с несомненностью установить, что ченгова болезнь поражает только лиц в возрасте сорока пяти лет и старше. Очевидно, для нее создают благоприятную почву те естественные изменения в человеческом организме, которые мы называем старением…
Репортер. Это чрезвычайно интересно.
Сигелиус. Вы думаете?.. А сколько вам лет?
Репортер. Тридцать.
Сигелиус. Вот то-то и оно. Будь вы постарше, это не казалось бы вам… таким интересным… Далее, нам известно, что после первого же признака болезни прогноз совершенно точен: смерть наступает через три — пять месяцев, обычно от общего заражения крови. По мнению моему и моей школы, которая поныне гордится тем, что является клиникой великого Лилиенталя, моего покойного тестя… можете записать это… Итак, по мнению классической школы Лилиенталя, morbus Tshengi — инфекционное заболевание, вызываемое доселе неизвестным возбудителем. Предрасположение к ней появляется с первыми признаками физической старости. Признаки и ход болезни… ну, об этом, пожалуй, лучше не распространяться. Мало приятные подробности. Что касается лечения, то «sedativa tantum praescribere opportet»[79].
Репортер. Простите, как?
Сигелиус. Не записывайте этого, молодой человек, это только для врачей. Классический рецепт великого Лилиенталя. Вот это был врач, друг мой! Ах, если б он сейчас был с нами… Есть у вас еще вопросы? В моем распоряжении всего три минуты…
Репортер. Если господин советник разрешит… Наших читателей, конечно, больше всего интересует, как уберечься от этой болезни.
Сигелиус. Что-о-о? Уберечься? Никак! Абсолютно невозможно!
Репортер. Господин советник, может быть, в заключение вы скажете несколько ободряющих слов?
Сигелиус. Да… Напишите у себя в газете, что… с этим нужно примириться.
Репортер. Извините, господин советник, что я отнял у вас драгоценное время…
Сигелиус. Не беда, не беда, друг мой. Наука и гласность должны идти рука об руку. Если я вам еще понадоблюсь, приходите без церемонии.
Репортер. Честь имею кланяться, господин советник!
Сигелиус. Всего хорошего.
Доктор Гален
Гален
Сигелиус
Гален. Я… я работаю врачом страхкассы, господин советник… практикую… лечу, можно сказать, самую бедноту… и, таким образом, имею возможность наблюдать множество разных заболеваний… потому что… среди бедняков… свирепствует столько болезней…
Сигелиус. Как вы сказали? Свирепствует?
Гален. Да, свирепствует… ширится.
Сигелиус. Ах, вот что. Врач не должен говорить цветисто, коллега.
Гален. Да, правильно… А в последнее время, когда так распространилась белая болезнь…
Сигелиус. Morbus Tshengi, коллега. Человек науки должен выражаться кратко и точно.
Гален. Когда видишь все эти ужасы… видишь, как человек заживо разлагается… на глазах своей семьи… И это ужасное зловоние…
Сигелиус. Надо пользоваться дезодораторами, коллега.
Гален. Да, но так хочется спасти этих людей. У меня были сотни случаев… страшных случаев, господин советник… И стоишь, бывало, над ними с пустыми руками… в полном отчаянии…
Сигелиус. Неправильно, коллега! Врач никогда не должен отчаиваться.
Гален. Но это так ужасно, господин советник! И я сказал себе: надо что-то сделать… что-то испробовать, а не стоять так зря… Я, правда, прочитал всю литературу по этой болезни, но… извините, господин советник… там нет… там нет этого…
Сигелиус. Чего там нет?
Гален. Правильного метода лечения, господин советник.
Сигелиус
Гален. Да, думаю, что знаю.
Сигелиус. Ах, вы думаете! У вас, наверно, есть собственная теория ченговой болезни, не так ли?
Гален. Да. Есть собственная теория.
Сигелиус. Довольно, господин Гален. Когда против болезни не удается найти средства, для нее придумывают хотя бы теорию. Это обычное явление. Но, на мой взгляд, практикующий врач должен придерживаться проверенных методов. Что скажут ваши пациенты, если вы станете испытывать на них ваши сомнительные теории? Для экспериментирования существуют клиники, коллега.
Гален. Вот потому-то…
Сигелиус. Я еще не кончил, доктор Гален. Как я уже сказал, в моем распоряжении, к сожалению, всего три минуты. Что касается ченговой болезни, рекомендую вам применять дезодораторы… и потом морфий, коллега, самое главное морфий. В конце концов, мы существуем для того, чтобы облегчить страдания больных… по крайней мере, платежеспособных. Больше ничего не могу сказать вам, коллега. Очень приятно было познакомиться.
Гален. Но… господин советник… я…
Сигелиус. Что вам еще угодно?
Гален. Видите ли, я умею лечить белую болезнь.
Сигелиус
Гален. Но я проверил свой метод… на нескольких сотнях больных. И он дает положительные результаты…
Сигелиус. Какой процент выздоровевших?
Гален. Около шестидесяти. И еще двадцать под вопросом.
Сигелиус
Гален. Я хотел бы испытать свой метод в вашей клинике, господин советник.
Сигелиус. В моей клинике? Какая наивность! Вы ведь иностранного происхождения?
Гален. Да, верно. Я — уроженец Пергама в Греции.
Сигелиус. Вот видите. Как же я могу допустить иностранца в государственную клинику имени Лилиенталя?!
Гален. Но ведь у меня здешнее гражданство. Я уже с детства…
Сигелиус. Но происхождение, коллега, происхождение!
Гален. Лилиенталь тоже был… иностранного происхождения, не так ли?
Сигелиус. Напоминаю вам, сударь, что надворный советник ординарный профессор и доктор медицины Лилиенталь был моим тестем. К тому же нынче другие времена. Вы и сами, я думаю, понимаете. Кроме того, господин Гален, я сильно сомневаюсь, чтобы великий Лилиенталь допустил в свой храм науки… простите меня, врача какой-то страхкассы…
Гален.
Сигелиус
Гален
Сигелиус. О господи, так это вы — Детина![80] «Он мой лучший ученик», — так говорил о вас Лилиенталь. И жалел, что вы покинули клинику. Почему же вы у него не остались, голубчик?
Гален. Разные были причины, господин советник… Главное — то, что я собирался жениться… а на жалованье ассистента семьи не прокормишь…
Сигелиус. Вы совершили ошибку! Я всегда говорю своим ученикам: хотите заниматься наукой, не женитесь! А уж если женитесь, то выбирайте богатую невесту. Надо жертвовать личной жизнью ради науки. Вы курите, Гален?
Гален. Нет, благодарю вас… У меня, видите ли, angina pectoris[81].
Сигелиус. Ну, ну, это не так страшно… Дайте-ка я вас послушаю.
Гален. Спасибо, господин советник, но… сейчас мне не до этого. Я прошу вас разрешить мне проверить в вашей клинике мой метод лечения… на нескольких больных, которых вы считаете безнадежными…
Сигелиус. Они все безнадежны, Гален… Но исполнить вашу просьбу не так-то легко, черт возьми! Получится не совсем удобно. Однако, поскольку вы любимый ученик моего тестя, я вам вот что скажу: изложите мне сейчас ваш метод, мы уделим ему должное внимание и при случае проверим клинически. Одну минуту; я только распоряжусь, чтобы нам никто не помешал…
Гален. Извините, господин советник, но я… Пока мой метод не будет клинически испытан, я никому его не открою. Право, не могу.
Сигелиус. Даже мне?
Гален. Простите. Никому. Никоим образом.
Сигелиус. Вы всерьез?
Гален. Совершенно серьезно, господин советник.
Сигелиус. Тогда ничего не поделаешь. Извините, Гален, но это против правил нашей клиники и против… как бы вам сказать…
Гален. Против вашей научной совести? Я понимаю. Но у меня, видите ли, есть свои причины.
Сигелиус. Какие?
Гален. Я страшно сожалею, господин советник, но сейчас я не могу их сообщить.
Сигелиус. Ну, как хотите. Что ж, поскольку обстоятельства складываются таким образом, мы поставим на этом точку. Все же я был очень рад познакомиться с вами, доктор Дитя.
Гален. Послушайте, не надо так. Вы должны допустить меня в свою клинику, господин советник. Должны это сделать!
Сигелиус. Почему?
Гален. Я ручаюсь за свой метод, господин советник. Честное слово! Послушайте, у меня не было ни одного рецидива. Вот письма коллег со всего района: они посылали ко мне своих больных. Это такая глухая окраина, и живут там такие бедняки, что о результатах даже не написали в газетах. Вот взгляните, пожалуйста, на письма, господин советник.
Сигелиус. Они меня не интересуют.
Гален. Боже, какая жалость!.. Так мне уходить?
Сигелиус
Гален
Сигелиус. Что-о?
Гален. Ничего, я так… Может быть, господину советнику самому когда-нибудь понадобится мое лекарство.
Сигелиус. Зачем вы это говорите, Гален?
Гален. Господин советник мог бы в этом случае воспользоваться дезодораторами…
Сигелиус. Благодарю вас!.. Ну… покажите письма.
Гален. Пожалуйста, господин советник.
Сигелиус
Гален. Да, господин советник. Очень долговязый.
Сигелиус
Гален. Не могу, но… Я знаю, что это для меня громадная честь, но…
Сигелиус. Но вы намерены и в дальнейшем лечить своим методом только сами, так?
Гален. Так, господин советник. Я хотел бы… и в клинике… проводить его сам.
Сигелиус. А потом вы опубликуете ваш метод?
Гален. Да… то есть на определенных условиях.
Сигелиус. На каких же?
Гален. Я предпочел бы говорить о них позже, господин советник.
Сигелиус
Гален. Да, господин советник. Вернее…
Сигелиус. Погодите. Это безграничная наглость требовать нечто подобное от клиники Лилиенталя, доктор Гален. У меня руки чешутся спустить вас с лестницы. Я понимаю: каждый врач хочет получить доход от своих знаний. Но превращать лечение в коммерческую тайну — недостойно врача. Так ведут себя знахари, шарлатаны и спекулянты. Это, во-первых, не гуманно по отношению к страдающему человечеству и, во-вторых…
Гален. Но ведь я, господин советник…
Сигелиус. Одну минуту! Во-вторых, это не коллегиально по отношению к другим врачам. Они тоже хотят лечить своих пациентов, коллега: ведь они живут этим. Вот так-то. Вы смотрите на свой метод только как на источник дохода. Я должен, к сожалению, подходить к нему как ученый и врач, сознающий свой долг перед человечеством. Наши точки зрения в корне отличны. Одну минуту.
Войдите!
1-й ассистент
Сигелиус. Подите сюда. В каких палатах у нас morbus Tshengi?
1-й ассистент. Почти во всех, господин советник. Во второй, четвертой, пятой…
Сигелиус. А бесплатные пациенты?
1-й ассистент. Для бедняков у нас отведена тринадцатая палата.
Сигелиус. Кто ведет эту палату?
1-й ассистент. Второй ассистент.
Сигелиус. Хорошо. Передайте от моего имени второму ассистенту, что с сегодняшнего дня все врачебное наблюдение в палате номер тринадцать и лечение там проводит вот этот коллега — доктор Гален. Это будет его палата.
1-й ассистент. Слушаю, господин советник, но…
Сигелиус. Что вы хотите сказать?
1-й ассистент. Ничего, господин советник.
Сигелиус. То-то. А то мне показалось, что у вас есть возражения. Далее, передайте второму ассистенту, что ему не должно быть никакого дела до того, как и чем доктор Гален будет лечить своих больных. Прошу соблюдать это в точности.
1-й ассистент. Слушаю, господин советник.
Сигелиус. Можете идти.
Ассистент
Гален. Не знаю, как благодарить вас, господин советник.
Сигелиус. Не за что. Я действую исключительно в интересах медицины, коллега. Ради нее надо поступаться всем, даже крайним отвращением. Если хотите, можете сейчас же посмотреть на своих больных.
Гален. Шести недель будет достаточно.
Сигелиус. Вот как? Да вы, видно, собираетесь творить чудеса, доктор Гален. Честь имею кланяться.
Гален
Сигелиус. Желаю удачи.
Гален
Отец
Мать. С той соседкой на третьем этаже совсем плохо. К ней уже и зайти никто не решается… Ты заметил, какой запах на лестнице?
Отец. Нет. Ага, вот интервью с надворным советником Сигелиусом. Это мировая величина, мамочка; ему можно верить. Вот увидишь, он подтвердит мое мнение…
Мать. Какое?
Отец. Что все эти страхи насчет белой болезни — ерунда. Где-нибудь обнаружился случай проказы, а газеты тотчас создают сенсацию. Известно, каковы люди: стоит кому-нибудь слечь с гриппом, все кричат, что у него белая болезнь.
Мать. Сестра пишет, что у них тоже полно этих больных.
Отец. Вздор. Это все паника. Вот интересно, что Сигелиус заявил: эта болезнь пришла из Китая. Видишь, я всегда говорил: надо превратить Китай в европейскую колонию, навести там порядок — и дело с концом. Зря мы даем существовать таким отсталым странам. Голод, нужда, гигиены никакой — и вот извольте, белая болезнь! Сигелиус говорит, что она все-таки заразна. Надо бы принять меры.
Мать. Какие?
Отец. Запереть всех этих больных, изолировать их от здоровых. У кого появилось белое пятно, того сразу вон! Как это ужасно, мамочка, что у нас в доме оставляют умирать эту бабу! Стало страшно домой приходить. Такое зловоние на лестнице…
Мать. Я бы ей хоть супу отнесла. Ведь она совсем одна.
Отец. И не думай. Там зараза! Ты со своим добросердечием занесешь нам сюда болезнь… Этого еще не хватало! Надо бы наш коридор продезинфицировать.
Мать. Чем?
Отец. Постой-ка… ах, какой осел!
Мать. Кто?
Отец. Да этот газетчик. Пишет, что… Удивительно, как цензура пропустила. Разрешать такой вздор! Я вот напишу в редакцию, они не обрадуются. Ах, идиот!
Мать. Да что там такое сказано?
Отец. Он пишет, что от этой болезни невозможно уберечься… что она угрожает всем, кому под пятьдесят лет…
Мать. Покажи!
Отец
Мать
Отец. Вздор! Не может этого быть при нынешнем уровне науки и цивилизации. В средние века мы живем, что ли, чтобы нас губил мор?! Да разве пятьдесят лет — много? А у нас один сослуживец заболел, ему всего-навсего сорок пять. Где же справедливость, если болеть этой штукой должны только те, кому под пятьдесят?! Почему, спрашиваю я, почему?
Дочь
Отец. Вон оно что! Очень мило! Ты слышишь, мать? Выходит, родители вас кормят, родители для вас трудятся не покладая рук и они же мешают? Ходу вам не дают, видите ли! Пускай вымрут от проказы, лишь бы для вас освободились места! Так? Хорошенькие взгляды!
Мать. Она не это имела в виду, отец!
Отец. Не имела, а сказала именно так. Значит, доченька, было бы правильно, чтобы твой отец с матерью в пятьдесят лет отправились на тот свет, а?
Дочь. Ты уж сразу на личности…
Отец. А как же иначе, когда ты заявляешь, что людям под пятьдесят пора подыхать! Как же иначе понимать такие разговоры?
Дочь. Я говорила вообще, папа. В наше время молодым людям страшно трудно найти работу. На свете просто не хватает для всех места… Нужны какие-то перемены, чтоб и молодые могли, наконец, жить самостоятельно и создавать семьи.
Мать. Насчет этого она права, отец.
Отец. Ишь ты, она права! Значит, ради вас мы должны помирать во цвете лет?
Сын. О чем спор?
Мать. Ни о чем. Отец немного разволновался… прочитал в газете об этой болезни…
Сын. Ну, так что же? Чем он взволнован?
Дочь. Я только сказала, что нужны какие-то перемены, чтобы дать дорогу новому поколению.
Сын. И папа рассердился? Удивляюсь. Ведь так теперь все говорят.
Отец. Все молодые, не сомневаюсь. Вас это устраивает!
Сын. Ну конечно, папа. Если бы не белая болезнь, не знаю, что бы мы стали делать. Сестре даже замуж никак не выйти, а я… Ну, а теперь я постараюсь скорей сдать выпускные экзамены.
Отец. Давно пора, голубчик. Время слишком серьезное, чтобы болтаться без дела.
Сын. Раньше и после экзаменов некуда было устроиться. Теперь, наверное, станет легче.
Отец. Как только передохнут все пятидесятилетние, а?
Сын. Вот именно. Только бы не прекратился этот мор!
Сигелиус
1-й ассистент. Старик прямо спятил — только и слышно: Гален да Гален; а теперь водит сюда светил из всех стран смотреть на наши чудеса. А как начнутся рецидивы, то-то будет скандал, коллега! Голову даю на отсечение, что у этих исцеленных снова появятся пятна…
2-й ассистент. Почему ты так думаешь?
1-й ассистент. Ну, я ведь не простачок, коллега, знаю, что медицина не всесильна. У старика, видно, размягчение мозга, если он поверил, что можно кого-нибудь вылечить от белой болезни. Я работаю тут уже восьмой год, дружище, а теперь вот снял себе отличный кабинет и займусь частной практикой. Сейчас для этого сказочная возможность. Буду лечить ченгову болезнь.
2-й ассистент. Методом Галена?
1-й ассистент. Методом клиники Лилиенталя. Не зря же я… торчал тут восемь лет. Теперь повсюду раструбят, что нам удалось добиться некоторых успехов…
2-й ассистент. Но ведь Гален так скрывает свой метод, что…
1-й ассистент. Пропади он пропадом, этот Гален. Я с ним даже не разговариваю. Сестра из тринадцатой палаты мне сказала, что он делает своим больным инъекции. Впрыскивает какую-то жидкость горчично-желтого цвета. Ну вот, я составил препарат из разных укрепляющих и анестезирующих средств; придал ему желтую окраску… Отлично получилось, коллега. Я испробовал на себе — ничего, никаких неприятных реакций. Пациентам на некоторое время даже становится легче. С этого я и начну.
2-й ассистент. И тогда все устремятся к нему…
1-й ассистент. Я, знаешь, этого не боюсь. Гален дал старику честное слово, что не станет применять свой метод в частной практике, пока окончательно не проверит его здесь, в клинике. А я тем временем буду практиковать вовсю.
2-й ассистент. И этот Гален держит свое слово, как…
1-й ассистент
2-й ассистент. У моей матери… появилось белое пятно, вот тут на шее. Я попросил Галена осмотреть ее, а он говорит: «Не могу, я дал Сигелиусу честное слово…»
1-й ассистент. Наглец! Это на него похоже. Такое нетоварищеское отношение.
2-й ассистент. Тогда я пошел к старику — просить, чтобы он разрешил сделать одно-единственное исключение… Ведь от этого зависит жизнь моей матери.
1-й ассистент. А тот что?
2-й ассистент. Он мне ответил: «Господин ассистент, у себя в клинике я не допускаю никаких исключений. Ступайте».
1-й ассистент. Похоже на него. Старик — кремень. Но Гален мог бы все-таки сделать это для тебя. Какое там честное слово, когда речь идет о коллеге, верно? Отвратительный субъект!
2-й ассистент. Ведь не кто-нибудь, а моя мать! Как она отказывала себе во всем, бедняжка, для того чтоб я мог учиться и стать врачом! И я уверен, ты знаешь, уверен, что он может спасти ее!
1-й ассистент. Кто, Гален? С чего ты взял?
2-й ассистент. Коллега, его лечение дает чудесные результаты!
1-й профессор. I congratulate, you, professor! Splendid! Splendid![83]
2-й профессор. Wirklich uberraschend! Ja, es ist un miracle![84]
3-й профессор. Mes felicitations, mon ami! C'est un miracle![85]
4-й профессор. Одну минуту, коллега. Поздравляю вас с блестящим успехом.
Сигелиус. Нет, коллега, нет, нет. Это успех клиники Лилиенталя.
4-й профессор. Скажите, а кто этот человечек…
Сигелиус. Там, в тринадцатой палате? Один врач; как бишь его… кажется, Гален.
4-й профессор. Ваш ассистент?
Сигелиус. Нет, боже упаси. Просто так, медик. Ходит сюда, интересуется ченговой болезнью. Тоже из учеников Лилиенталя.
4-й профессор. Поистине потрясающий успех! Знаете, мне пришла в голову мысль… У меня есть один пациент… У него белая болезнь… Очень видное лицо… Это…
Сигелиус
4-й профессор. Можно послать его к вам?
Сигелиус. Ну конечно, коллега, ну конечно. Передайте вашему уважаемому пациенту, чтобы он посетил меня. Мы, правда, до сих пор не применяли своего метода вне клиники…
4-й профессор. И правильно поступали, коллега. Но…
Сигелиус. Но если я могу оказать вам услугу…
4-й профессор. И если речь идет о таком видном пациенте… Да?
Сигелиус. Буду очень рад, коллега. С большим удовольствием.
1-й ассистент. Слыхал? Ну и гонорар же загребет!
2-й ассистент. А для моей матери — «не допускаю никаких исключений»!
1-й ассистент. Ну, милый мой, здесь другое дело: деньги и связи… Вот бы мне заполучить такого пациента, черт возьми!
Гален
Гален. Ушли?
2-й ассистент. Вам что-нибудь нужно, коллега?
Гален. Нет, нет, благодарю вас, коллега… благодарю покорно…
1-й ассистент. Пойдем отсюда. Доктор Гален предпочитает быть один.
Оба
Сигелиус. Хорошо, что я вас встретил, Гален. От души поздравляю. Мы добились больших успехов, коллега, грандиозных успехов!
Гален
Сигелиус. Разумеется, доктор Детина, разумеется. Тем не менее результаты просто поразительны… Да, чтобы не забыть, у вас будет один частный пациент.
Гален. Но я… я не занимаюсь частной практикой.
Сигелиус. Знаю, коллега, знаю и хвалю вас за это. Целиком отдаться научной работе — правильно. Но этого пациента я специально выбрал для вас. Важная особа, дорогой Гален.
Гален. Я дал вам честное слово, господин профессор… что не буду пользоваться моим методом… нигде, кроме тринадцатой палаты…
Сигелиус. Правильно. Но в данном случае я освобождаю вас от честного слова.
Гален. Но я… я не хочу его нарушать, господин профессор.
Сигелиус. Что вы этим хотите сказать, коллега?
Гален. Что никого не буду лечить, пока не закончу клиническую работу.
Сигелиус. Должен вам сказать, Гален, что я уже дал обещание.
Гален. Мне очень жаль, но…
Сигелиус. Полагаю, коллега, что у себя в клинике хозяин я. Здесь я распоряжаюсь.
Гален. Если бы господин профессор положил своего пациента в тринадцатую палату, тогда, конечно…
Сигелиус. Ку-уда? Как вы сказали?
Гален. В тринадцатую палату… Но придется на пол, там уже нет свободных коек.
Сигелиус. Это исключено, Гален! Такого пациента мы не можем сунуть куда-то в палату. Он предпочтет лучше умереть, чем лежать там, среди этих… Он очень богат, друг мой. О клинике не может быть и речи. Так что прошу вас, доктор Дитя, не делайте глупостей.
Гален. Я буду лечить только в тринадцатой палате, господин профессор. Я дал слово и… Разрешите идти, господин профессор? Эти господа и так меня задержали… Можно мне идти к моим больным?
Сигелиус. Можете идти ко всем чертям, вы… вы…
Гален. Весьма признателен.
Сигелиус. Проклятый идиот! Так меня осрамить!
1-й ассистент
1-й ассистент
Сигелиус. И что же?
1-й ассистент. Можно воспользоваться им вместо подлинного препарата доктора Галена. Мой препарат абсолютно безвреден.
Сигелиус. А лечебный эффект?
1-й ассистент. Препарат содержит тонизирующие средства, которые вы сами рекомендуете. Больному на некоторое время становится легче…
Сигелиус. Но болезнь продолжает прогрессировать? Так?
1-й ассистент. Инъекции доктора Галена в некоторых случаях тоже не дали эффекта, господин профессор…
Сигелиус. Да, вы правы, молодой человек. Но профессор Сигелиус не занимается такими делами.
1-й ассистент. Простите, я знаю, но… господину профессору, наверно, не хочется отказывать некоторым пациентам, в которых он заинтересован.
Сигелиус. И тут вы правы.
1-й ассистент. Я как раз собирался…
Сигелиус. Я вам тоже советую.
1-й ассистент
Сигелиус. Желаю успеха.
1-й ассистент
2-й ассистент
Комиссар. Итак, еще раз: все комнаты с больными… 2-й ассистент…заперты с девяти утра. Весь персонал собран внизу в вестибюле. Министр здравоохранения уже здесь. Я побегу.
Комиссар. Смирно!
Люди
Итак, в последний раз: не пропускать никого, кроме лиц, сопровождающих его превосходительство. Вольно!
Приехали. Смирно!
Два человека в штатском
Сигелиус. Вот эта палата помер двенадцать у нас контрольная: здесь помещены пациенты, страдающие ченговой болезнью, которых мы не лечим нашим новым методом, чтобы иметь возможность сопоставлять результаты.
Маршал. Понимаю. Давайте посмотрим на них.
Сигелиус. Разрешите предостеречь вас, ваше превосходительство. Болезнь заразительна. Кроме того, вид больных ужасен… И, несмотря на все меры, нестерпимое зловоние.
Маршал. Мы, солдаты, и вы, врачи, должны вы носить все. Идем!
Генерал
Министр здравоохранения. Кошмар! Откройте окно!
Адъютант
Один из свиты. О, господи боже, господи боже!
Генерал. И как только маршал выдерживает!
Министр. Господа, я чуть не потерял сознания.
Адъютант. Как они смели пригласить сюда маршала! Идиоты! Я им покажу!
Один из свиты. Вы видели… вы видели… вы видели?..
Генерал. Довольно об этом, господа. Бр-р-р, всю жизнь не забуду. А ведь я солдат и видел немало на своем веку.
2-й ассистент. Я сбегаю за одеколоном.
Министр. Надо было иметь его наготове, молодой человек.
2-й ассистент
Адъютант. Дорогу!
Все
Маршал
Сигелиус. В тринадцатой палате картина, разумеется, совсем иная. Там мы применяем наш новый метод. Ваше превосходительство сможет убедиться…
Маршал
Голос за сценой. Стой!
Другой голос. Пустите, мне нужно туда.
Комиссар
Два человека
Комиссар. Кто впустил его сюда? Что вам тут нужно?
Гален. Пустите меня к моим больным!
2-й ассистент
Комиссар. Вы знаете этого человека?
2-й ассистент. Это доктор Гален, господин комиссар.
Комиссар. Он имеет отношение к клинике?
2-й ассистент. Да… то есть… В общем, да. Он работает в палате номер тринадцать.
Комиссар. В таком случае, извините, доктор Гален. Отпустить его!.. Но почему же вы не пришли к девяти, как другие врачи?
Гален
2-й ассистент
Комиссар. Ах, так. Вам придется побыть тут со мной, доктор, пока его превосходительство не выйдет из палаты.
Гален. Но я…
Комиссар. Прошу следовать за мной.
Маршал. Поздравляю, милый Сигелиус. Это просто чудеса.
Министр здравоохранения
Маршал. Благодарю вас, господин министр.
Сигелиус. Ваше превосходительство, у меня не хватает слов… Нам… клинике Лилиенталя, выпало счастье получить ваше высокое одобрение… Мы, люди науки, понимаем, однако, сколь незначительны наши заслуги в сравнении с заслугами того, кто избавил наш национальный организм от более грозных болезней — от язвы анархии, от эпидемии варварской свободы, от проказы продажности и гангрены социального разложения, грозившей гибелью всему нашему народу…
Я пользуюсь случаем, чтобы, как простой врач, склониться перед великим врачом, который излечил всех нас от политической проказы, склониться перед тем, кто с твердостью применял подчас связанную с хирургическим вмешательством, но неизменно целительную терапию!
Маршал
Сигелиус. Величайшее спасибо вам, ваше превосходительство!
Маршал
Комиссар
Люди в белых халатах
Гален. Можно мне идти в палату?
Комиссар. Одну минутку, доктор. Маршал еще не отбыл.
Гален. Что?.. Ах да, конечно!
Комиссар. Да, да доктор, он великий человек. Герой!
Гален. Кто?
Комиссар. Наш маршал. Он пробыл там целых две минуты. Я следил по часам.
Уехал. Можете идти к себе. Извините, что мы вас задержали, доктор.
Гален. Пустяки, очень приятно…
2-й ассистент. Скорее! Где же журналисты?
Комиссар
Голос 2-го ассистента. Сюда, господа, сюда. Профессор сейчас придет.
2-й ассистент. Вот тут, в палате номер двенадцать, вы, господа, можете видеть, как выглядит так называемая белая болезнь, когда ее не лечат нашим методом. Однако не советую вам заходить туда, господа…
Журналисты
1-й журналист. Они… они, конечно, обречены?
2-й ассистент. Да, безусловно. А в тринадцатой палате господа журналисты увидят результаты, полученные после нескольких недель нашего лечения. Заходите, господа; там не страшно.
Журналисты
Господин профессор, представители печати как раз вошли в тринадцатую палату.
Сигелиус. Ах, мне не до них… Я так глубоко тронут!.. Ну, скорее, где они у вас там?
2-й ассистент
Журналисты
Прошу вас стать вот тут, господа. Господин советник даст вам интервью.
Сигелиус. Извините меня, господа, я так взволнован, так глубоко растроган… Если бы вы видели, с каким сочувствием, с каким мужеством склонялся наш маршал над койками самых безнадежных больных… Это был незабываемый момент, господа!
Один из журналистов. А что он сказал?
Сигелиус. Н-ну, он слишком высоко оценил наши скромные заслуги…
2-й ассистент. Если господин советник позволит, я повторю слова его превосходительства. Маршал сказал: «Поздравляю вас, дорогой Сигелиус. Это чудо. Вы совершили великое дело, господин советник».
Сигелиус. Ну да, маршал сильно переоценил мою заслугу. Ныне, когда найдено надежное средство против так называемой белой болезни, вы можете написать, господа, что эта болезнь — ужаснейшее заболевание, какое только знала история человечества, более губительное, чем средневековая чума… Теперь уже нет надобности замалчивать масштабы бедствия. Я горд, господа, тем, что пальма первенства в победе над ним принадлежит нашей нации… что успех достигнут в клинике моего учителя и предшественника, великого Лилиенталя.
Гален
Подойдите сюда, Гален. Господа, перед вами один из наших заслуженных соратников. Для медицины не существует личных успехов, все мы работаем на благо человечества… Не стесняйтесь, милый Дитя. Все мы выполняли свой долг… все до последней санитарки. Я рад, что в этот великий день могу сердечно поблагодарить всех моих самоотверженных сотрудников…
Один из журналистов. Не можете ли вы сказать нам, господин советник, в чем суть вашего метода лечения?
Сигелиус. Не моего, господа, не моего! Это метод клиники Лилиенталя! В чем он заключается, я сообщу медикам. Лекарства должны находиться только в руках специалистов. Вы же поведайте общественности обо всем, что видели здесь. Напишите просто: найдено лекарство от самой смертоносной в мире болезни! Вот и все. Если же хотите увековечить этот великий день, пишите господа, о великом полководце… о главе нашего государства… о бесстрашном герое, который вступил в палату, полную больных, не содрогаясь и не страшась заразы! У него сверхчеловеческая выдержка, господа! Право, я не нахожу слов… Но, простите, меня ждут больные. Честь имею кланяться, господа. Если я вам когда-нибудь понадоблюсь, я всегда к вашим услугам.
Журналист
Гален
Журналист. Кому передать?
Гален. Кому? Всем королям и правительствам мира… Напишите им, что я прошу их… Видите ли, господа, я был на войне, служил там врачом… и я хотел бы, чтобы больше не было войн, а? Пожалуйста, напишите им об этом.
Журналист. Вы думаете, они вас послушаются?
Гален. Да, потому что… Скажите им, что иначе они погибнут от белой болезни. Лекарство от ченговой болезни — это мой секрет, понимаете? А я не открою его, пока не получу обещания, что больше не будет войн! Пожалуйста, господа, передайте им, что это мое безоговорочное условие… Я серьезно говорю… Никто, кроме меня, не знает этого рецепта, спросите хоть тут, в клинике. Только я могу лечить белую болезнь… Скажите им, что они уже стары… все, кто властвует в мире. Скажите, что они будут разлагаться заживо… как вон те, в двенадцатой палате. Скажите им, что такая участь ждет всех людей, все человечество…
Журналист. И вы допустите, чтобы люди умирали?
Гален. А вы готовы допустить, чтобы их убивали? Зачем же, скажите, пожалуйста?.. Если люди могут убивать друг друга свинцом и газом, зачем нам, докторам, спасать их от смерти? Если бы вы знали, какого труда стоит, например… спасти больного ребенка… или вылечить костный туберкулез… А тут война! Как врач, я не могу не быть против огнестрельного оружия, против иприта. Я видел, во что они превращают людей! Поймите, я говорю просто как врач… Я не политик, господа, но, как врач, я обязан… бороться за каждую человеческую жизнь. Прямой долг врача — предотвратить войну.
Журналист. Каким же образом?
Гален. Очень просто. Пусть мир откажется от войны и насилия — и за это я дам ему свое лекарство от белой болезни. А?
2-й ассистент
Журналист. Уж не думаете ли вы, что правительства всего мира…
Гален. Да, да, вот в этом-то и загвоздка. Я знаю, что они не станут со мной разговаривать. Но если вы напишете в газетах… Напишете, что ни один народ не получит моего лекарства, пока… не примет обязательства никогда больше не воевать. Понятно?
Журналист. А для обороны?
Гален. Для обороны… Ну, самооборону я признаю. Если на нас нападут… я тоже буду стрелять, да, да… Но почему бы не уничтожить оружие, служащее для нападения? Почему бы всем странам не сократить вооружения?
Журналист. Это исключено. На это сейчас не пойдет ни одно государство.
Гален. Не пойдет? И, значит, допустит, чтобы его население вымирало от такой ужасной эпидемии? Как? Столько народа должно страдать напрасно? И… и… люди примирятся с этим, а? Вы думаете, они не восстанут? Да и сами властители начнут разлагаться заживо. Говорю вам, друг мой, они испугаются… все испугаются!
Журналист. В этом есть доля истины. С общественным мнением нельзя не считаться…
Гален. Да. А вы скажете людям: не бойтесь, от белой болезни есть лекарство. Заставьте только своих правителей дать обет вечного мира… заключить навеки договор о мире между всеми народами… И белой болезни придет конец, а?
Журналист. А если ни одно государство не согласится?
Гален. Это будет очень печально… Но в таком случае я не смогу дать свое лекарство. Нет, не смогу!
Журналист. И что же вы с ним будете делать?
Гален. Что? Я врач и обязан лечить людей, верно? Буду лечить своих бедняков…
Журналист. Почему же только бедняков?..
Гален. Потому что их много. У меня будет огромная практика. И, во всяком случае, я сумею на массе примеров доказать, что белая болезнь излечима.
Журналист. А богатым вы откажете в лечении?
Гален. Мне очень жаль, но это так. Я не стану лечить их. У богатых… больше влияния. Если сильные и богатые действительно захотят мира, они смогут… С ними больше считаются, не так ли?
Журналист. Не кажется ли вам, что вы немного несправедливы к богатым?
Гален. Да, сударь. Я знаю. Но не кажется ли вам, что по отношению к бедным несколько несправедливо… что они бедные? Подумайте: всегда умирало гораздо больше бедняков, чем богачей, а ведь этого не должно быть, нет, не должно! Каждый имеет право на жизнь, не правда ли? Если бы на больницы тратилось столько же, сколько на дредноуты…
Сигелиус. Прощу господ журналистов покинуть клинику. У доктора Галена нервное расстройство.
Журналист. Но мы хотели бы еще узнать…
Сигелиус. Господа, здесь рядом заразные больные. В ваших же интересах вам следует удалиться. Господин ассистент, проводите журналистов к выходу.
Журналисты
Гален, вы с ума сошли?! В стенах моей клиники я не потерплю таких вздорных и вредных речей… да еще в такой день! Мне следовало бы тут же на месте передать вас властям за подстрекательство, понятно? Но я как врач извиняю вас, так как знаю, что вы переутомлены. Пойдемте ко мне, доктор Детина!
Гален. Зачем?
Сигелиус. Вы сообщите мне химическую формулу и точный режим применения вашего лекарства, а потом пойдете отдохнуть. Вам необходим отдых.
Гален. Я ведь выдвинул свои условия, господин советник, не так ли?.. Без них…
Сигелиус. Что без них?
Гален. Простите, но без них… я не могу передать вам свой рецепт, господин советник.
Сигелиус. Вы или безумец, или государственный преступник, Гален! Категорически предлагаю вам: ведите себя как врач. Ваш долг — помогать больным, до остального вам нет дела.
Гален. Но я как врач не хочу, чтобы люди убивали друг друга.
Сигелиус. А я в стенах моей клиники запрещаю подобные речи! Мы служим не какой-то гуманности, а науке и… своей нации, коллега. Не забывайте, что здесь государственная клиника!
Гален. Послушайте, но почему же… Почему наше государство не может заключить договор о вечном мире?..
Сигелиус. Потому что не может и не должно. Вы, Гален, иностранного происхождения, и, очевидно, поэтому у вас нет ясного понимания того, какова историческая миссия и будущее нашей нации. Но довольно глупостей. В последний раз предлагаю вам, доктор Гален, сообщить мне, как главе клиники, формулу вашего лекарства.
Гален. Мне очень жаль, господин советник, но… я не могу этого сделать.
Сигелиус. Уходите! И чтобы ноги вашей не было у меня в клинике!
Гален. Хорошо, господин советник. Но мне, право, очень жаль…
Сигелиус. Мне тоже, сударь. Вы думаете, мне не жаль больных, которые будут умирать от ченговой болезни? Вы понимаете, что мне… бывает очень не по себе, когда я подхожу к зеркалу? А в каком я оказался положении? Только было торжественно провозгласил, что в моем распоряжении средство от белой болезни, и вот всему конец… А я… Погибла моя научная репутация, доктор Детина! Я хорошо знаю, что значит такой провал. Но лучше провал, чем допустить… ваши утопии и шантаж. Слышите, Гален? Пускай лучше все человечество вымрет от белой болезни, чем я потерплю хоть минуту… вашу пацифистскую заразу!
Гален. Послушайте: вам как врачу не следовало бы так говорить…
Сигелиус. Я не только врач, сударь. Благодарение богу, я еще слуга государства… Вон!
Отец
Мать. Слава богу!
Отец. Ну конечно. Вот видишь, я же говорил. При нынешних успехах цивилизации невозможно, чтобы гибло столько людей. Разве пятьдесят лет так много, что человеку уже пора на тот свет? Откровенно говоря, я чувствую себя так, будто снова родился. Все-таки было страшновато. У нас на службе белая болезнь свела в могилу больше тридцати человек, — всем под пятьдесят…
Мать. Бедняги.
Отец. Так вот, да будет тебе известно: сегодня утром меня вызвал сам барон Крюг и говорит: «В связи со смертью главного бухгалтера вы, коллега, примете руководство всей бухгалтерией, а через две недели будете утверждены в этой должности…» Я хотел было сделать тебе сюрприз и не говорить об этом, пока не буду утвержден окончательно, но раз уж сегодня такой счастливый день… Ну, каково, а?
Мать. Я очень рада за тебя.
Отец. А за себя нет? Ты одно жалованье прикинь: ведь это лишних двенадцать тысяч в год. Знаешь что… цела у тебя еще та бутылка, что я подарил тебе на рождение?..
Мать
Отец. А, чего их ждать? Девчонка где-то шляется с женихом, а у парня завтра экзамены… Неси-ка скорей.
Мать. Как хочешь.
Отец
Мать
Почему один стакан? Ты разве не выпьешь со мной?
Мать. Нет, пей один.
Отец. Ну, так за твое здоровье, мамочка.
Мать. Нет, нет; пожалуйста, оставь меня в покое.
Отец
Мать. Что?
Отец. Ничего… просто так, мне кое-что пришло в голову. Ведь если учесть, что и дочка у нас выходит замуж, потому что жених все-таки нашел место… и сын поступит на службу, как только сдаст экзамены, то… Знаешь что, я откровенно скажу тебе, мать: слава богу, что появилась эта белая болезнь!
Мать. О, господи, как ты можешь это говорить?!
Отец. Да ведь это правда! Подумай только: она помогла и нам, и многим другим. Надо благодарить судьбу, мамочка. Не будь белой болезни… не знаю, жилось бы нам так хорошо, как сейчас, или нет. Вот что. А теперь от нее есть лекарство, так что нам-то она уже не страшна… Но я еще не дочитал.
Мать. А… война будет?
Отец. Сама понимаешь: будет. Было бы грешно не воевать, когда у нас такой блестящий военачальник. На заводах Крюга сейчас работают в три смены, выполняют военные заказы… Не вздумай сболтнуть кому-нибудь, но скажу тебе, что теперь у нас начали делать новый отравляющий газ… Говорят, прямо замечательный! Барон строит шесть новых фабрик. Быть сейчас главным бухгалтером у Крюга — это высокое доверие. Говорю тебе, я бы и не взялся за это дело, если бы не сознавал своего гражданского долга. Вот что.
Мать. Только бы… только бы нашему сыну не пришлось идти на войну.
Отец. Пусть выполнит свой долг, как и все.
Пауза.
Ах, сволочь! Как это только терпят!.. Да еще пишут о нем в газетах! Я бы безо всяких разговоров велел этого типа пристрелить. Это же изменник!
Мать. Кто, отец?
Отец. Да вот тут сказано, что лекарство изобрел какой-то доктор Гален. И он, мол, не откроет своего секрета ни одному государству, пока оно не предложит другим державам заключить вечный мир!..
Мать. А что ж в этом плохого?
Отец. Послушай, как можно задавать такие глупые вопросы? На это не пойдет сейчас ни одна страна в мире. Зря, что ли, мы потратили столько миллиардов на вооружение? Вечный мир! Да это же просто преступление! Что ж, по-твоему, закрыть предприятия Крюга? Двести тысяч человек выбросить на улицу? А ты еще спрашиваешь, что в этом плохого! В тюрьму нужно этого типа! Говорить сейчас о мире — да это подстрекательство к бунту! На каком основании этот бродяга требует, чтобы весь мир разоружался по его указке?
Мать. Но если он открыл лекарство…
Отец. Это еще вопрос. А по-моему, этот мерзавец вовсе даже не врач, а тайный агент и подстрекатель, подкупленный какой-нибудь иностранной державой. За него надо взяться как следует! Посадить безо всяких разговоров — и баста. Ну-ка, субчик, признавайся во всем! Вот как это делается!
Мать. Слушай, а если это лекарство и вправду действует?
Отец. Тем хуже! Тогда я зажал бы ему пальцы в тиски… Заговорил бы! Нынче, голубушка, есть средства заставить людей говорить. Скажи, пожалуйста, неужто позволить, чтобы этот мерзавец морил нас белой болезнью из-за такой дурацкой утопии, как мир? Хороша гуманность!
Мать
Отец. Негодяй! А слава нации для него ничто? А… а… если нашему государству нужно жизненное пространство? Разве нам уступят его по доброй воле? Кто против убийств, тот против наших коренных интересов, понятно?
Мать. Нет, отец, непонятно. Я бы хотела, чтоб был мир… для всех нас.
Отец. Не стану с тобой спорить, мать, но… скажу прямо: если бы мне пришлось выбирать… между белой болезнью и вечным миром, я выбрал бы белую болезнь. Так и знай!
Мать. Тебе видней, отец!
Отец. Слушай, что с тобой сегодня? Какая-то ты… Почему у тебя шея завязана платком? Тебе холодно?
Мать. Нет.
Отец. Так сними, а то простудишься. Дай сюда!
Мать
О, господи! Мать, у тебя на шее белое пятно!
1-й больной из первого акта. Гляди, вот тут на шее…
2-й больной из первого акта. Ну, оно у тебя совсем заживает.
1-й больной. Еще как! Доктор сам говорит, что дело идет отлично.
2-й больной. И мне он в последний раз сказал, что мое дело в шляпе, болезнь пошла на убыль.
1-й больной. Вот видишь, дурень!
2-й больной. А ведь сперва не хотел меня лечить! Вы, говорит, пекарь, стало быть, не бедняк. А я ему на это: ежели пекарь болеет проказой, так у него никто не купит ни одной булки и ему придется хуже, чем любому нищему. Тогда он меня все-таки принял…
Отец
Мать. Боже мой, мне так страшно…
Отец. Я стану перед ним на колени и скажу: «Господин доктор, сжальтесь, у нас дети без средств…» Разве это грех, что я честным трудом дослужился до солидного положения? Всю жизнь мы себя ограничивали! Нет, этот врач не может быть таким жестоким!
Мать. Говорят, он лечит только самых бедных.
Отец. Посмотрю я, как он посмеет не принять тебя! Я ему скажу…
Мать. Только, пожалуйста, не будь с ним резок.
Отец. Нет, я просто объясню ему, в чем его человеческий долг. Доктор, скажу я ему, вылечите мою жену, сколько бы это ни стоило.
Гален. Что… что вам угодно?
Отец. Доктор… будьте так добры… вот моя жена…
Гален. Чем вы занимаетесь?
Отец. Я… я главный бухгалтер… концерна Крюга.
Гален. Концерна Крюга? Простите, я не могу вас принять. Мне очень жаль, но не могу. Я лечу только бедных.
Отец. Доктор, сжальтесь! Мы будем всю жизнь благодарить вас…
Гален. Нет… нет… простите, нет… Видите ли… Право, я могу лечить только бедных… Бедняки ничего не в силах сделать, а другие могут…
Отец. Я согласен на любые расходы… сколько бы это ни стоило…
Гален. Послушайте, богатые могут добиться, чтобы не было войны. С ними больше считаются, сударь, у них больше влияния… скажите им, чтобы они использовали это влияние…
Отец. Господин доктор, я бы сделал это охотно, но я не в силах.
Гален. Да, да, так, понимаете ли, говорит каждый… А вы посоветовали бы барону Крюгу, чтобы он перестал выпускать пушки и снаряды… Если бы вы уговорили барона Крюга…
Отец. Но это невозможно, господин доктор… Разве я осмелюсь… Об этом не может быть и речи…
Гален. Вот видите, а как же я?.. Ну, что поделаешь. Мне очень жаль, но…
Отец. Доктор, прошу вас, хоть во имя человечности…
Гален. Вот именно. Я как раз и действую во имя человечности. И это страшно трудно… Слушайте: а что, если вы откажетесь от службы у барона Крюга… если скажете ему, что не хотите работать у того, кто делает оружие…
Отец. А на что мы тогда будем жить?
Гален. Вот видите: значит — и вы кормитесь благодаря… войне.
Отец. Если бы я мог получить должность главного бухгалтера в какой-нибудь другой фирме… Я ведь только к старости добился этого места. А вы требуете, чтобы я отказался от него!
Гален. Вот видите. Ни от кого ничего нельзя потребовать. Что делать, что делать… Всего хорошего, сударь. Мне очень жаль…
Мать. Вот видишь, вот видишь!
Отец. Уйдем отсюда. Бездушный негодяй. Хочет лишить меня такого места!
Сигелиус
Барон Крюг
Сигелиус. Охотно верю. Такое время!.. Садитесь, пожалуйста… В эти дни вы очень заняты, не так ли?
Барон Крюг. Да, вы правы, очень занят.
Сигелиус. Но это великие дни.
Барон Крюг. Что? Ах, вы с политической точки зрения? Да, великие дни. Великие и трудные.
Сигелиус. Для вас, безусловно, трудные, барон.
Барон Крюг. Почему вы так думаете?
Сигелиус. Мне кажется… Ведь идет подготовка к войне, и война, слава богу, видимо, уже неизбежна… Управлять в такие дни предприятиями Крюга — это не пустяк.
Барон Крюг. Верно… Послушайте, дорогой Сигелиус, я думаю, что мог бы пожертвовать известную сумму… на борьбу с белой болезнью.
Сигелиус. Узнаю нашего барона Крюга! В такое великое и напряженное время думать об успехах науки! Вы все также великодушны и отзывчивы! Мы с радостью примем ваш дар, барон, и по мере наших сил используем его для новых исследований…
Барон Крюг. Благодарю.
Сигелиус. Написать вам расписку?
Барон Крюг. Не нужно… А как идут дела, дорогой Сигелиус?
Сигелиус. С ченговой болезнью? Увы, эпидемия ширится… К счастью, народ больше думает о предстоящей войне, чем о белой болезни. Настроение самое бодрое, барон. Полнейшая уверенность!
Барон Крюг. В том, что удастся справиться с болезнью?
Сигелиус. Нет, в том, что мы выиграем войну. Вся нация верит в маршала, в вас и в нашу великолепную армию. Никогда еще не было столь благоприятного момента…
Барон Крюг. А… лекарство от белой болезни все еще не найдено?
Сигелиус. Пока нет… кроме того, которое есть у Галена. Мы усиленно продолжаем поиски…
Барон Крюг. А этот ваш бывший ассистент?.. Говорят, к нему прямо ломятся больные. Он якобы лечит белую болезнь методом клиники Лилиенталя…
Сигелиус. Обыкновеннейшее шарлатанство, барон. Я рад, что избавился от этого субъекта.
Барон Крюг. Ну, как будто все. Кстати… что делает доктор Гален?
Сигелиус. Лечит своих бедняков. Это, конечно, демагогический жест… но метод этого сумасброда дает результаты.
Барон Крюг. Надежные?
Сигелиус. К сожалению, успешные почти на сто процентов. Хорошо еще, что наша публика так благоразумна… Этот безумец Гален думал, что путем шантажа сможет навязать нам… свою бессмысленную утопию. И вот видите, у него совсем нет сторонников… в высших слоях общества. Между нами говоря, полиция незаметно наблюдает за теми, кто к нему ходит… Итак, еще раз подтвердился патриотизм нашей общественности… Она, можно сказать, бойкотирует Галена с его чудодейственным средством. Замечательно, а?
Барон Крюг. Да, поистине. И доктор Гален, разумеется, принципиально не лечит… богатых?
Сигелиус. Да. Вы подумайте, какой фанатик! Счастье еще, что есть этот молодой врач, который был у меня ассистентом. Все пациенты из высших кругов идут к нему… Прошел слух, будто, работая у нас, он выведал секрет Галена. Результатов его лечение, правда, не дает никаких, но практика у него блестящая. А о Галене почти никто не знает: он затерялся где-то среди своих бедняков и продолжает грезить о вечном мире. Как врач могу сказать, что его следовало бы поместить в психиатрическую лечебницу.
Барон Крюг. Так, значит, при нынешних обстоятельствах против белой болезни ничего нельзя предпринять?
Сигелиус. Можно, барон, слава богу, можно. Как раз в последние дни мне посчастливилось добиться просто блестящего успеха… Теперь уже можно надеяться, что нам скоро удастся воспрепятствовать дальнейшему распространению ченговой болезни…
Барон Крюг. Рад это слышать, дорогой Сигелиус, очень рад. Скажите, каким же путем…
Сигелиус. Пока это еще строгий секрет, но, разумеется, не от вас… В ближайшее время выйдет закон о принудительной изоляции зараженных белой болезнью. Моя идея, барон. Сам маршал обещал мне помочь. Это будет величайший успех в борьбе с ченговой болезнью.
Барон Крюг. Да, действительно… замечательный успех. А как вы себе представляете эту изоляцию?
Сигелиус. В лагерях, барон. Каждый больной, каждый, у кого будет обнаружено белое пятно, подлежит отправке в охраняемый лагерь.
Барон Крюг. Ага, и там все они постепенно вымрут?
Сигелиус. Да, но под врачебным надзором. Ченгова болезнь заразительна, и каждый больной разносит инфекцию. Надо уберечь от нее остальных… всех нас, милый барон. Всякая сентиментальность в этом деле преступна. Больных, которые попытаются бежать из лагеря, будут расстреливать. Каждый гражданин старше сорока лет подлежит ежемесячному медицинскому осмотру. Распространению ченговой болезни нужно воспрепятствовать насильственными мерами, иного пути нет.
Барон Крюг. Вы правы, дорогой Сигелиус. Жаль, что вам не удалось ввести эту меру раньше.
Сигелиус. Да, жаль. Мы потеряли время из-за глупой возни с методом Галена, а болезнь пока что ширилась… Давно пора убрать этих больных за колючую проволоку… не допуская никаких исключений.
Барон Крюг
Сигелиус
Барон Крюг
Сигелиус. Покажите, ради бога!
Барон Крюг. Это… она?
Сигелиус. Пока трудно сказать… Всего лишь белое пятно; видимо, просто поражение кожного покрова.
Барон Крюг. Что вы мне посоветуете?
Сигелиус
Барон Крюг. Благодарю вас, Сигелиус. Подавать вам руку… я не должен?
Сигелиус. Никому, барон Крюг, никому больше не подавайте руки.
Барон Крюг
Гален. Лечение идет успешно. Можете одеваться…
Больной из первого акта. Когда прийти к вам опять, доктор?
Гален. Приходите через две недели; я посмотрю вас. А потом можете больше не ходить.
Что с вами, голубчик?
Барон Крюг. Доктор, у меня эта самая белая болезнь…
Гален. Разденьтесь… А вы что не уходите, больной?
Больной. Господин доктор, я хотел спросить… Сколько я должен за лечение?
Гален. Должны прийти еще раз, вот и все.
Больной. Тогда спасибо вам большое.
Гален
Барон Крюг. Я — безработный металлист, господин доктор. Раньше работал… на заводе.
Гален. А теперь?
Барон Крюг. Теперь так; берусь за все, что подвернется под руку… Я слыхал, что вы помогаете бедным.
Гален. Курс лечения займет две недели. Через две недели вы могли бы совсем поправиться, понятно? Я сделаю вам шесть инъекций… Можете вы заплатить за шесть инъекций, приятель?
Барон Крюг. Конечно… то есть, смотря во что они обойдутся.
Гален. Они обошлись бы очень дорого… вам… очень дорого, барон Крюг!
Барон Крюг. Но, доктор… я вовсе не барон Крюг!
Гален. Слушайте, сударь, так ничего не выйдет. Тогда нам не о чем разговаривать. Зачем зря тратить время, а?
Барон Крюг. Вы правы, доктор… Время дорого. Я знаю, что вы лечите только бедняков. Но если вы возьметесь вылечить меня, то получите в ваше личное распоряжение… сколько? Ну, скажем, миллион.
Гален
Барон Крюг. Вы правы, это мало. Пять миллионов. Это уже приличная сумма, доктор. Я, кажется, сказал: десять миллионов? На десять миллионов можно многое сделать… Например, если вы хотите развернуть какую-нибудь пропаганду…
Гален. Постойте, вы сказали, десять миллионов?
Барон Крюг. Двадцать.
Гален. На пропаганду мира?
Барон Крюг. На что хотите. Сколько газетных писак вы сможете купить на эти деньги! Моя пропаганда мне за год дешевле обходится.
Гален
Барон Крюг. Да, иногда это обходится страшно дорого — заставить их вести пропаганду за мир… или за войну.
Гален. Вот как, мне это и в голову не приходило!
Барон Крюг. Нужно иметь связи.
Гален. Господи, а я-то… Это так трудно — наладить связи, а? Нужно пропасть времени?
Барон Крюг. Да. На это уходит почти вся жизнь.
Гален. Тогда не знаю, как же мне…
Барон Крюг. Вы хотите, чтобы я… организовал пропаганду за вечный мир?
Гален. Вот именно.
Барон Крюг. Простите, доктор, но боюсь, что я не сумел бы это сделать.
Гален. Нет?
Барон Крюг. Возможно. А вы очень наивный человек, доктор. Вы вообразили, что сможете сами, один, на собственный страх и риск навязать мир?..
Гален. Нет, сударь, не один… У меня… знаете ли, есть сильный союзник.
Барон Крюг. Да, белая болезнь. И страх. Вы правы, мне страшно. О, господи, как страшно! Но если бы страх всегда безраздельно владел людьми, никогда не было бы войн. Вы думаете, большинство людей не боится? И все-таки война будет… и всегда будут войны!
Гален
Барон Крюг. Не знаю. Я обычно применял для этого деньги, и почти всегда успешно, доктор. Вам я могу предложить только деньги. Это то, что вы называете… своеобразной порядочностью. Двадцать… тридцать миллионов за одну жизнь!
Гален. Вы так боитесь… белой болезни?
Барон Крюг. Да.
Гален. Мне очень жаль…
Барон Крюг. Нет.
Гален. Боже, как это трудно! Так что же вы вообще можете мне предложить?
Барон Крюг. Только деньги.
Гален. Но ведь вы знаете, что я все равно не сумею применить их к делу…
Барон Крюг. Так вы не будете лечить меня?
Гален. Мне очень жаль, но… Можете одеться, барон.
Барон Крюг. Значит — конец… О, господи боже, боже милосердный!
Гален. Вы еще придете ко мне, голубчик!
Барон Крюг
Гален. Да. И ознакомьтесь там с таксой за врачебное освидетельствование.
Барон Крюг
Гален. Когда хорошенько поразмыслите над этим, придете!
Адъютант
Маршал
Адъютант
Садитесь, дорогой барон. Я сейчас кончу.
Барон Крюг. Мы сделали все, что могли, ваше превосходительство. Мы подсчитали все наши возможности…
Маршал. Каков итог?
Барон Крюг. Я еще не удовлетворен им. Восемьдесят тяжелых танков в сутки…
Маршал. Вместо требуемых шестидесяти пяти?
Барон Крюг. Да. Кроме того, семьсот истребителей и сто двадцать бомбардировщиков ежедневно. Выпуск этих видов вооружения надо значительно увеличить. Ведь мы будем производить их не только для себя…
Маршал. Разумеется… Дальше.
Барон Крюг. С боеприпасами все в порядке. Мы можем давать на тридцать процентов больше, чем требует главный штаб.
Маршал. А газ «Ц»?
Барон Крюг. В любом количестве. Вчера у нас был с ним несчастный случай: в одном из цехов лопнул баллон…
Маршал. Есть жертвы?
Барон Крюг. Погибли все. Сорок работниц и четверо рабочих. Смерть… мгновенная.
Маршал. Прискорбно… но сам по себе результат замечательный. Поздравляю вас, милый Крюг.
Барон Крюг. Благодарю вас, ваше превосходительство.
Маршал. Итак, с этим все в порядке.
Барон Крюг. Да, ваше превосходительство.
Маршал. Я знал, что могу положиться на вас… Кстати, как поживает ваш племянник?
Барон Крюг. Спасибо, ваше превосходительство, он здоров.
Маршал. Я часто слышу о нем… от своей дочери. Мне кажется, мой друг, что… мы с вами вскоре породнимся.
Барон Крюг
Маршал
Барон Крюг. Я выполнял свой долг, ваше превосходительство. Я делал это для государства. И в интересах… моего промышленного концерна.
Маршал
Барон Крюг. Такие дни не забываются, господин маршал!
Маршал. Так вот, протянем друг другу руки и сегодня… перед новым, еще более славным походом.
Барон Крюг
Маршал. Почему?
Барон Крюг. Ваше превосходительство… у меня… белая болезнь.
Маршал
Барон Крюг. Был.
Маршал. Ну и?..
Барон Крюг. Он послал меня к доктору Галену. Там я был тоже…
Маршал. Что сказал Гален?
Барон Крюг. Что может вылечить меня в две недели.
Маршал. Слава богу! Вы не представляете себе, как я рад… Итак, вы снова будете здоровы.
Барон Крюг. Если соглашусь на его условие.
Маршал. Соглашайтесь, Крюг. Приказываю вам согласиться. Вы слишком нужны нам, барон Крюг; вас надо спасти во что бы то ни стало… Что это за условие?
Барон Крюг. Всего лишь прекращение военного производства на моих заводах.
Маршал. Ах, вот как? Стало быть, этот Гален в самом деле безумец?
Барон Крюг. Может быть. С точки зрения вашего превосходительства — безусловно.
Маршал. А с вашей точки зрения, нет?
Барон Крюг. Простите, господин маршал, но я смотрю на это уже иначе…
Маршал. О том, чтобы ваши заводы прекратили выпуск военной продукции, не может быть и речи, Крюг.
Барон Крюг. Технически это вполне возможно, ваше превосходительство.
Маршал. Но политически нет. Вы должны уговорить Галена, чтобы он не настаивал на этом требовании.
Барон Крюг. Его единственное требование — это… мир.
Маршал. Ребячество! Нельзя же позволить какому-то утописту диктовать нам условия. Слушайте, Крюг… вы говорите, что он может вылечить вас за две недели? Что ж, приостановим военное производство на этот срок… Это очень нежелательно, но что поделаешь! Мы сделали бы из этого жест миролюбия… объявили бы, что делаем еще одну попытку мирного разрешения международных противоречий… Для вас я бы пошел на это, Крюг. А как только вы поправитесь…
Барон Крюг. Благодарю вас, ваше превосходительство, но это было бы нечестной игрой.
Маршал. На войне, дружище, все средства хороши.
Барон Крюг. Знаю, ваше превосходительство. Но Гален не так глуп… он затянет лечение.
Маршал. Это правда, и вы будете у него в руках… Тогда скажите, Крюг, что вы сами предлагаете?
Барон Крюг. Ваше превосходительство! Сегодня ночью… я был готов принять условие Галена.
Маршал. Крюг, это безумие!
Барон Крюг. Да, страх доводит до безумия, ваше превосходительство.
Маршал. Вы так боитесь?
Барон Крюг
(Садится за стол.) Да, тогда положение тяжелое.
Барон Крюг. Если бы вы знали, маршал, какое это отвратительное чувство, когда в тебя проникает страх… когда он охватывает тебя всего до кончиков пальцев… Фу! Мне все кажется… что я уже вою за колючей проволокой… О, господи, помогите же мне кто-нибудь! Неужели никто не сжалится надо мной!
Маршал. Я люблю вас, Крюг. Я люблю тебя, как родного брата, друг мой. Что мне с тобой делать?
Барон Крюг. Согласитесь на мир, ваше превосходительство… Согласитесь! Спасите меня, спасите пас всех!
Маршал
Барон Крюг
Маршал. Барон Крюг, предлагаю вам увеличить выпуск военной продукции. Я не удовлетворен приведенными вами цифрами. Больше, больше оружия! Понятно?
Барон Крюг. Слушаю, ваше превосходительство.
Маршал. Уверен, что вы до конца выполните свой долг.
Барон Крюг. Да, ваше превосходительство.
Маршал. В знак этого дайте мне руку.
Барон Крюг. Нет, маршал, нет! У меня белая болезнь.
Маршал. Я не боюсь, Крюг. Как только я поддамся страху, я перестану быть военачальником. Вашу руку, барон Крюг!
Барон Крюг
Маршал
Адъютант
Маршал. Разыщите мне доктора Галена.
Адъютант
Маршал
Адъютант
Доктор Гален
Адъютант
Доктор Гален.…то есть ваше превосходительство.
Маршал. Подойдите ближе.
Доктор Гален. Пожалуйста, госпо… ваше превосходительство!
Маршал
Доктор Гален
Маршал. Я тут подготовил проект. Хочу преобразовать лечебницу Святого духа в государственный институт по борьбе с белой болезнью. Вы займете пост главного врача этого института, доктор Гален.
Доктор Гален. Но я… Это невозможно, сударь… у меня такое множество пациентов, ваше превосходительство… Право не могу.
Маршал. Считайте это моим приказом, доктор Гален.
Доктор Гален. Я бы с величайшей радостью, ваше превосходительство… Но — не умею руководить… У меня нет ни опыта, ни склонностей…
Маршал. Тогда поговорим иначе.
Доктор Гален. Нет, простите. Я согласен… Но только на определенных условиях.
Маршал. Знаю. Так вот, вы будете лечить барона без всяких условий, доктор Гален.
Доктор Гален. Мне очень жаль, сударь… ваше превосходительство… но, право, это невозможно. Я… я вынужден настаивать на моем условии.
Маршал. Доктор, есть средства… заставить людей выполнять распоряжения.
Доктор Гален. Вы можете арестовать меня, но…
Маршал. Хорошо же.
Доктор Гален. Послушайте, сударь. Не делайте этого! У меня столько пациентов… Вы их погубите, приказав арестовать меня.
Маршал
Доктор Гален
Маршал. Я тоже был на войне, доктор. Но я там видел, как люди сражаются за славу нации. И я привел их домой победителями.
Доктор Гален. Вот в том-то и дело. А мне больше доводилось видеть тех… кого вы уже не привели домой. Вот в чем разница… ваше превосходительство.
Маршал. Где вы служили?
Доктор Гален
Маршал. Бравый полк. Отличия имеете?
Доктор Гален. Золотой крест с мечами, господин маршал.
Маршал. Молодец!
Доктор Гален. Спасибо, господин маршал.
Маршал. Ладно. А теперь идите и явитесь к барону Крюгу.
Доктор Гален. Прошу арестовать меня за невыполнение приказа.
Маршал
Маршал. Арестовать доктора Галена.
Адъютант. Слушаюсь, ваше превосходительство.
Доктор Гален. Ваше превосходительство, не делайте этого!
Маршал. Почему?
Доктор Гален. Я могу еще понадобиться… может быть, даже вам самому.
Маршал. Мне — нет.
Адъютант
Сядьте, Гален. (Садится рядом.) Как вам растолковать это, упрямец вы этакий? Видите ли, я лично очень дорожу бароном Крюгом. Это замечательный человек и… мой единственный друг. Вы себе не представляете, как… одиноко живется диктатору. Говорю вам просто, по-человечески: доктор, спасите Крюга! Я уже давно… никого не просил.
Доктор Гален. Господи, это такое трудное дело… Я бы с удовольствием… Послушайте, у меня тоже есть к вам просьба.
Маршал. Это не ответ.
Доктор Гален. Простите, ваше превосходительство, одну минутку. Вы — государственный деятель с такой громадной властью… Я говорю это не для того, чтобы вам льстить… К сожалению, это правда. Что, если бы вы предложили человечеству вечный мир? Господи, как бы все обрадовались! Ведь весь мир боится вас… все вооружаются только из-за вас. А если вы скажете, что хотите мира, на всем земном шаре наступит спокойствие, не правда ли?
Маршал. Речь шла о бароне Крюге, доктор.
Доктор Гален. Да, вот именно. Вы можете спасти его… Его и всех, больных белой болезнью. Скажите только, что вы решили обеспечить человечеству мир… что заключите договор о вечном мире со всеми народами. И все будет спасено. Вы подумайте, ваше превосходительство, все зависит только от вас. Прошу вас, спасите, ради бога, несчастных, страдающих белой болезнью. А что касается барона, то мне было так неприятно ему отказывать… Пожалуйста, хоть ради него…
Маршал. Барон Крюг не может принять ваши условия.
Доктор Гален. Но вы можете принять их, сударь… Вы все можете.
Маршал. Не могу. Неужели надо объяснять вам это, как малому ребенку? Вы думаете, что война или мир зависят от моего желания? Я должен делать то, что в интересах моей нации. Если моему народу суждено воевать, мой долг — подготовить его к этому.
Доктор Гален. Но все дело в том… что если бы не вы, ваш народ не пошел бы ни на какую завоевательную войну.
Маршал. Да, не пошел бы. Не мог бы. Он не был бы так хорошо подготовлен, как сейчас. Не сознавал бы своей силы… и своих шансов на успех. Сегодня он, слава богу, сознает их. И я осуществляю его чаяния…
Доктор Гален.…которые вы сами внушили ему.
Маршал. Да, я внушил ему волю к жизни. Вы верите, что мир лучше войны. А я верю, что победоносная война лучше мира. Я не вправе лишить мой народ победы.
Доктор Гален. И множества смертей, да?
Маршал. Да, и смертей. Только кровь павших в бою делает клочок земли родиной. Только война превращает людей в нацию, а мужчин в героев.
Доктор Гален. И в мертвецов. Их мне на войне попадалось гораздо больше.
Маршал. Таково ваше ремесло, доктор. А мне, при моем ремесле, приходилось видеть больше героев.
Доктор Гален. Да, из тех, что не были на передовой, ваше превосходительство. Мы, сидевшие в окопах, не очень-то храбрились.
Маршал. За что вы получили золотой крест?
Доктор Гален. За… всего лишь за то, что перевязал несколько раненых.
Маршал. Так. И это было в бою, в окопах. Разве это не доблесть?
Доктор Гален. Извините, нет. Я просто, как врач… Надо же было кому-нибудь…
Маршал. Слушайте, ну скажите же мне, по какому праву вы добиваетесь мира? Это что, ваша миссия?
Доктор Гален. Простите, не понимаю…
Маршал
Доктор Гален. Нет, совсем не то. Просто я, как обыкновенный человек, чувствую, что…
Маршал. Тогда вы не должны этого делать, доктор. В таких делах нужно веление свыше… высшая воля, которая ведет нас.
Доктор Гален. Чья воля?
Маршал. Божья. Я был избран богом, а иначе не мог бы вести людей.
Доктор Гален. И поэтому вы должны воевать?
Маршал. Да. Во имя нации…
Доктор Гален.…сыны которой падут в боях?
Маршал. И завоюют победу. Во имя нации…
Доктор Гален.…отцы и матери которой погибнут от белой болезни.
Маршал
Доктор Гален
Маршал. Вы вылечите барона Крюга. Он нужен отечеству.
Доктор Гален. Пускай тогда… господин барон придет ко мне…
Маршал. И согласится на ваши немыслимые условия?
Доктор Гален. Да, ваше превосходительство: пусть согласится на мои немыслимые условия.
Маршал. Вы продолжаете настаивать? Тогда, разумеется, не остается ничего иного…
Да, это я… Что? Да, слышу… И уже… Когда это произошло? Да. Спасибо.
Маршал. Итак, в общих чертах…
Министр пропаганды. Всюду ширится антивоенная пропаганда. Особенно в английской печати. Англичане всегда боялись болезней… Правительство Англии получило петиции с миллионами подписей…
Маршал. Отлично. Этим они сами себя внутренне ослабляют. Дальше.
Министр пропаганды. На сей раз, к сожалению, и правящие круги некоторых стран выступили за мир. Даже один монарх…
Маршал. Знаю.
Министр пропаганды. У его величества маниакальный страх перед белой болезнью. Захворала его тетя. Есть сведения, что он намерен обратиться к правительствам всех стран с предложением созвать конференцию о вечном мире.
Маршал. Это никуда не годится. Надо принять контрмеры.
Министр пропаганды. Дело зашло слишком далеко. Мировая общественность резко настроена против войны. Людей обуял страх перед белой болезнью, ваше превосходительство. Они уже не хотят политики, а только лекарства, только спасения от белой болезни. Получены сведения, что и у нас есть малодушные… прямо сказать, антивоенные настроения. Дескать, здоровье дороже победных лавров.
Маршал. Трусы! И это сейчас, когда мы так хорошо подготовлены! Столь благоприятная обстановка бывает раз в столетие! Слушайте, можете вы мне поручиться за то, что эти настроения будут у нас ликвидированы?
Министр пропаганды. На длительный срок ручаться не могу, ваше превосходительство. Молодежь полна энтузиазма и пойдет за вами в огонь и в воду. Но среди пожилых людей растут уныние и страх.
Маршал. Мне больше нужны молодые.
Министр пропаганды. Безусловно; но старшее поколение… экономически влиятельнее. Пожилые все еще занимают ведущие позиции и высшие посты. В случае войны это может вызвать известные неполадки. Крайне необходимо успокоить общественное мнение…
Маршал. Чем?
Министр пропаганды. Заставить этого доктора дать нам свое лекарство.
Маршал. Безнадежное дело, даже если вы вздернете его на дыбу. Я знаю этого человека.
Министр пропаганды. У нас есть испытанные средства воздействия, ваше превосходительство.
Маршал. Которые обычно кончаются смертью испытуемого? Нет, благодарю вас. В данном случае не подходит. Это произвело бы плохое впечатление.
Министр пропаганды. Тогда не остается ничего иного, кроме как… временно… уступить призыву к миру.
Маршал. И упустить благоприятную ситуацию? Исключено!
Министр пропаганды. Либо нанести удар прежде, чем организуется фронт мира. А это значит…
Маршал. Нанести удар сейчас. И по самому слабому месту. Что касается поводов для вооруженного выступления…
Министр пропаганды. Поводы у нас подготовлены давно: интриги против нашего государства, систематические провокации и так далее. В нужный момент произойдет покушение на одного из наших второстепенных политических деятелей. Потом будет достаточно провести широкие аресты и дать сигнал газетам. Организуем стихийные демонстрации, участники которых будут требовать войны… За патриотический подъем я ручаюсь… пока еще не поздно.
Маршал. Благодарю. Я знал, что могу положиться на вас… Наконец-то! О, боже, наконец-то я поведу свою нацию к славе!
Маршал
я хочу вынести на суд народа этот мой самый решительный шаг.
Да, я начал войну и начал ее, не объявляя. Я поступил так для того, чтобы сохранить тысячи жизней наших сыновей, которые в эту минуту выигрывают свою первую битву, громя еще не успевшего опомниться противника. Теперь я прошу вас одобрить такую тактику.
Дальше. Я начал войну, не вступая предварительно в унизительные для нас переговоры с этим маленьким, ничтожным государством, которое воображает, что может безнаказанно провоцировать и оскорблять нашу великую нацию…
и руками наемных бандитов подрывать наш порядок и безопасность!
Тише! Криком мы не устраним зла. Был только один путь: послать карательную экспедицию и расправиться с этим обнаглевшим ничтожным государством, которое упорно угрожало нашему мирному благоденствию, стереть с лица земли этот жалкий и неполноценный народ, у которого нет никакого права на существование, истребить всех, кто бы ни встал на его защиту… Пусть теперь другие державы раскроют свои карты! Я заявляю: мы не боимся никого!
Я знал, что вы поддержите меня. Защищать вашу честь я послал в бой мою великолепную армию. От вашего имени я заявляю всему миру: «Мы не хотим войны, но мы победим! Победим, ибо такова воля божия!.. Победим
Крюг
Дочь. Что с тобой?
Маршал. Оставьте меня… Уйдите.
Крюг. Покажите!
Крюг
Маршал. Я ничего не чувствую. Грудь как мрамор…
Дочь
Маршал. Пусти!..
Дочь. Папочка, это пустяки… вот увидишь!
Маршал. Я знаю, что это такое… Иди, детка, иди. Оставь меня.
Я иду!
Крюг. Не надо, дорогая, не надо.
Дочь. Павел… ведь папа…
Крюг. Я знаю, но сейчас вы не должны плакать.
Маршал
Крюг. Ваше превосходительство, я позволил себе вызвать профессора Сигелиуса…
Маршал. Ладно, Павел. Для того чтобы я болел по всем правилам науки, да?
Слышите, как они ликуют. Наконец-то я сделал из них настоящую нацию!
Иду, иду.
Крюг. Разрешите, ваше превосходительство.
Маршал. Достойный молодой человек… Я так любил старого Крюга.
Крюг
Маршал. Так. Вот теперь, по крайней мере, все как у больного.
Дочь
Маршал. Нет, нет, я не имею права болеть. Я должен воевать, детка. Увидишь, я и думать не стану о болезни. Вот только сейчас, здесь, с вами, отдохну немножко. Это шум так подействовал на меня… Больному человеку легче, когда он забьется в угол и… держит кого-нибудь за руку. Но это пройдет, вот увидите. Я должен воевать! Скорей бы пришли первые сводки. Слышите, как поют на улице? Это звучит словно с другого берега.
Крюг. Если пение беспокоит ваше превосходительство…
Маршал. Нет, нет, не мешайте им. Теперь всюду реют флаги… Мне надо было бы проехать по городу… показаться народу… сказать всем, что… с нами справедливость… с нами…
Дочь. Не надо, отец; ты не должен сейчас думать об этом.
Маршал. Да, доченька… не должен. Но погоди, я еще поеду во главе войска как победитель… Ты не видела, как я вернулся со своими солдатами с прошлой войны. Ты тогда была крошкой… Но теперь ты увидишь… Погоди, ты еще порадуешься! Павел, война — прекрасная вещь! Для нас, мужчин, это величайшее… наступление на правом фланге! Обхват! Бросить туда десять армейских корпусов!
Адъютант
Маршал. Что… что ему нужно?
Дочь. Проведите его к отцу в спальню.
Адъютант. Слушаюсь.
Маршал. Ага, понимаю: величайшие врачи в мире…
Дочь
Маршал. Маршал не боится, детка. Маршал… подчиняется велению свыше.
Крюг. Плачь, Аннета, плачь! Теперь можно.
Дочь. Слушай, Павел… может быть, отец в самом деле… подчиняется велению свыше… Может быть, иначе нельзя?
Крюг. Какой ужас, Аннета! Болезнь зашла у него так далеко! Как мог он ничего не замечать?
Дочь. Он вообще не думал о себе… Он был так уверен…
Крюг. Аннета, сегодня вечером я уезжаю в полк.
Дочь. Но ведь ты можешь освободиться от военной службы.
Крюг. У нас в семье не принято уклоняться от долга. Такая, видишь ли, глупая традиция.
Дочь. Война не продлится долго. Отец говорил, всего несколько дней.
Крюг. Возможно. Во всяком случае, тебе придется… на некоторое время остаться одной. Будь мужественна, Аннета.
Дочь. Буду.
Адъютант
Крюг. Положите их на стол маршалу.
Адъютант. Слушаюсь.
Дочь. Павел… что же делать?
Крюг. Одну минуту.
Дочь. Что?
Крюг. Они сопротивляются как бешеные. Наши добились незначительных успехов, но налет на вражескую столицу не удался. Мы потеряли восемьдесят самолетов… На границе наши танки встретили ожесточенный отпор.
Дочь. Значит, дело плохо?
Крюг. В лучшем случае — потеря темпа. А тем временем они могут получить помощь, понимаешь? Маршал, видимо, рассчитывал на молниеносный удар… Вот ультиматум от двух держав; они уже объявили у себя мобилизацию… Боже, как стремительно развиваются события! Три, четыре, пять ультиматумов сразу!
Дочь. Стало быть, плохие вести?
Крюг. Да, очень плохие, Аннета.
Дочь. Показать депеши отцу?
Крюг. Нужно показать. Не бойся, детка. Маршал силен духом. Такого человека болезнь не сломит. Увидишь, как он встанет сейчас над картой военных действий и забудет обо всем… Он солдат. Поставь его перед дулами ружей, он и глазом не моргнет.
Маршал
Дочь. Отец!
Крюг
Маршал. Уходите! Уходите! Это сейчас… пройдет. О боже, боже милосердный, шесть недель! Всего шесть недель, сказал доктор. А потом конец… такой конец! О боже! Почему человек не понимает всего этого раньше… пока не испытает сам?.. Смилуйся надо мной, боже!
Крюг
Маршал. Что? Оставьте меня, сейчас я не могу… Уходите все. Разве вы не видите… разве не видите…
Крюг. Ваше превосходительство, получены дурные вести.
Маршал. Что-о? Дайте сюда.
Крюг
Крюг
Маршал
Крюг
Маршал. А вот это…
Крюг
Смилуйся, о боже, смилуйся, о боже!
Крюг. Жду дальнейших распоряжений, ваше превосходительство.
Маршал
…по развалинам вражеской столицы. Мяса на мне уже не будет, все оно отвалится… останутся одни глаза. И так я буду гарцевать во главе моих солдат… Скелет на белом коне!.. И люди будут кричать: «Да здравствует маршал! Да здравствует его превосходительство Мертвец!»
Дочь
Крюг. Не надо так говорить, маршал!
Маршал. Вы правы, Павел. Не бойтесь, до этого дело не дойдет. Я знаю, что делать. Завтра… завтра я стану во главе своих воинов. Не в главном штабе… нет, там генералов, наверно, испугает мой запах… Я стану во главе атакующей части… с саблей в руке… Ребята, за мной!.. И если я буду убит, Павел… то есть я должен быть убит… тогда, по крайней мере, мои солдаты отомстят за своего маршала… Они будут драться как черти. Вперед, ребята, в штыки! Ура, ребята, пусть не даром прольется наша кровь!
Дочь
Маршал. Да, мне нельзя думать, потому что… иначе я вспомню… то, что видел в той клинике… Один больной хотел встать, когда я вошел, и у него отвалился вот такой кусок мяса… О господи боже, господи боже, неужели мне нет спасения?
Крюг
Дочь
Маршал. Хочу. Я должен выиграть эту войну, понимаешь? Если бы мне полгода сроку! Если б у меня был год на эту войну!
Крюг
Маршал
Крюг. Она не с нами, маршал!
Маршал. Я знаю, юноша. Но я хочу победы моей нации. Дело не во мне, дело в нации… Во имя нации… Повесьте трубку, Павел, повесьте трубку. Ради моей нации я… могу и умереть.
Крюг
Маршал. После моей смерти? Надо же считаться с тем, что я смертен.
Крюг. Вы сами не считались с этим. Никто не заменит вас во время войны. Вы сделали себя единственным главой, без вас мы будем разбиты, без вас наступит хаос. Страшно подумать, что произойдет в случае вашей смерти!
Маршал. Вы правы, Павел, мне нельзя умирать во время войны. Сначала я должен выиграть ее.
Крюг. На это не хватит… шести недель, маршал.
Маршал. Да, шести недель… Ах, зачем господь допустил это! Зачем допустил!.. Господи Иисусе, что же мне делать?
Крюг. Предотвратить катастрофу, маршал. Такова теперь ваша задача. Аннета…
Дочь
Маршал. Нет, положи трубку, Аннета. Я… не могу. Вопрос исчерпан.
Крюг
Маршал. Что сделать? Вызвать к себе этого врача?
Крюг. Да.
Маршал. А потом униженно предложить мир? Отозвать войска? Так?
Крюг. Да.
Маршал. Извиниться… и понести наказание?
Крюг. Да.
Маршал. Так ужасно, так бессмысленно унизить свою нацию?
Крюг. Да, маршал.
Маршал. А потом все равно сойти со сцены; осрамившись, подать в отставку?
Крюг. Да, уйти в отставку, но уже в мирных условиях.
Маршал. Нет, говорю вам, нет! Пусть это сделает кто-нибудь другой. Тех, кто был против меня, более чем достаточно: пускай теперь проявят себя. А я… Я уйду в отставку сейчас же. Пусть другой предлагает унизительный мир!
Крюг. Никто другой не сможет этого сделать, ваше превосходительство.
Маршал. Почему?
Крюг. Это вызвало бы гражданскую войну. Только вы можете дать армии приказ об отступлении.
Маршал. Так пусть же сойдет с исторической сцены нация, которая не умеет управлять собой! Пусть дадут мне уйти… и обходятся без меня.
Крюг. Этому вы их не научили, ваше превосходительство.
Маршал. Тогда у офицера остается еще одна возможность.
Крюг
Маршал. Как? У меня нет права на собственную жизнь?
Крюг. Нет, ваше превосходительство. Прежде надо кончить войну.
Маршал. Может быть, вы и правы, молодой человек. Аннета, он достойный юноша, но слишком рассудителен и никогда не совершит ничего великого…
Дочь. Итак, отец…
Маршал
Дочь. Прошу тебя, отец! Прошу ради всех больных этой болезнью.
Маршал. Ради всех больных!.. Ты права, Аннета, ведь есть еще другие. Нас, больных белой болезнью — миллионы! Да, я должен быть с ними. Гляди, весь мир, гляди, вот стоит… Маршал прокаженных! Он уже не во главе войск: он во главе смердящей, больной толпы. С дороги, с дороги! Шагаем мы, прокаженные! С нами справедливость, ибо мы больны и хотим только милосердия… Дай сюда, Аннета.
Дочь. Слава богу!
Маршал
Дочь. Когда ты поправишься.
Маршал. Да, когда мы все поправимся. И когда я все приведу в порядок. Это будет нелегко, Павел… Скорей бы пришел этот доктор… Надо прекратить наступление на фронте и уведомить все правительства…
Дочь. Войны больше не будет, отец. После того как ты распустишь свою величайшую в мире армию…
Маршал. А это была отличная армия, детка. Ты даже не представляешь себе, какая это была великолепная армия! Я посвятил ей двадцать лет…
Крюг. А теперь вы посвятите себя делу мира. Скажете людям, что всевышний внушил вам это…
Маршал. Бог… Если бы я знал, что такова действительно воля бога… Ведь это тоже было бы повеление свыше, Павел?
Крюг. Да, и великое.
Маршал. И не из легких, я знаю. Мне знаком дипломатический мир. Но если я проживу еще несколько лет… Человек на многое способен, когда уверен, что получил повеление от бога. Мир… Всевышний хочет, чтобы я стал миротворцем… Аннета, произнеси эту фразу вслух, чтобы я слышал, как звучит…
Дочь. Всевышний хочет, чтобы ты был миротворцем, отец.
Маршал. Право, звучит неплохо. Это была бы великая миссия, а, Аннета? Победить белую болезнь на земле — уже само по себе… грандиозная победа, а? Быть миротворцем… И наш народ стал бы первым среди всех остальных!.. Правда, это будет не легко, но если я останусь жив… Если такова воля божья… Так где же этот доктор, Аннета? Где доктор?
Сын из первого акта. Ну-ка, все разом: «Да здрав-ству-ет вой-на!»
Толпа. Да здравствует война!
Сын. Нас ведет маршал!
Толпа. Нас ведет маршал!
Сын. Да здравствует маршал!
Толпа. Маршал! Маршал!
Гален
Сын. Гражданин, кричите с нами: «Да здравствует маршал! Да здравствует война!»
Гален. Нет, только не война! Войны не надо! Войны не должно быть!
Должен быть мир! Пустите меня… Я иду к маршалу.
Сын
Один из толпы
Сын. Одним изменником меньше. Слава маршалу!
Толпа. Да здравствует маршал! Да здравствует маршал! Марша-ал! Марша-ал!
Сын
Толпа
Идею этой пьесы подсказала автору его жена, материал для нее дало переживаемое нами время, а непосредственным толчком к написанию послужила иллюстрация, изображающая вдову, которая стоит на коленях среди поля сражения на одном из теперешних театров войны. Пьеса как будто не нуждается в каких-либо предварительных пояснениях. Автор просит только, чтобы мертвых, собирающихся вокруг матери, изображали на сцене не в виде страшных привидений, а как простых и добрых живых людей: в привычной домашней обстановке, при свете уютной лампы они ведут себя самым обыкновенным образом. Они точь-в-точь такие же, какими были при жизни, потому что такими навсегда остались для матери; разница лишь в том, что она не может больше дотронуться до них рукою, да еще, пожалуй, в том, что они производят немного меньше шума, чем мы, живые.
Мать.
Отец.
Ондржей.
Иржи.
Корнель.
Петр.
Тони.
Дед.
Мужской голос по радио.
Женский голос по радио.
Петр. А, Тони! Ну, как дела?
Тони. Что?
Петр. Стихи сочиняешь?
Тони. И не думаю!
Петр. Никакого.
Тони
Петр. Гм!..
Тони. Ну, а ты чем так занят?
Петр. Я? Ничем.
Тони
Петр
Тони. Насчет Иржи.
Петр. А что?
Тони. Он не собирается… поставить сегодня какой-то рекорд?
Петр. Почему ты думаешь?
Тони. Понимаешь, вчера вечером он вдруг сказал: «Тони, помахай мне завтра рукой на счастье. Я собираюсь сделать одну вещь». Он говорил — часа в три…
Петр. Часа в три?
Тони. А ты что? Тоже томишься?
Петр. Невероятно. Такой бестолковщины, как сейчас, не знало еще ни одно столетие.
Тони. Что ты! Какие там стихи!.. Они еще не готовы!
Петр
Тони
Петр. Я только посмотрю, нет ли там орфографических ошибок.
Корнель. А, вы, оказывается, здесь?
Тони
Петр. Тут у тебя, Тони, в одном стихе два лишних слога.
Тони. В каком? Покажи!
Петр. В том, которое начинается словами: «Но вот прекрасная приходит незнакомка…»
Корнель
Петр. Скажи, пожалуйста, кто же эта «прекрасная незнакомка»?
Тони
Петр. Да подожди! Я спрашиваю совершенно серьезно. Не валяй дурака, Тони! Кстати, стихи далеко не так плохи.
Тони. Нет, в самом деле?
Петр
Тони. Тогда ты должен сам догадаться, кто эта незнакомка.
Петр. Ты воспеваешь… смерть?
Тони. Зачем же ты спрашиваешь, если понял сам?
Петр. Я просто удивляюсь, что ты так страстно призываешь смерть. Ведь ты еще совсем мальчишка!
Корнель
Петр. Разве только — когда есть за что умереть! Так ведь?
Корнель. Правильно! Золотые слова, Петршичек! Например, за вашу черную тряпку на шесте! Смерть на баррикадах — не иначе! Дешевле наш Петр не уступит. Трах-тара-рах!
Тони
Петр
Корнель. А мне ты свои стихи не покажешь, Тони?
Тони. Сначала мне надо отшлифовать их как следует.
Корнель
Тони
Петр
Тони. Да нет же, это написано обыкновенным стихом!
Петр. Твое счастье, Тони. Иначе Корнель объявил бы тебя государственным изменником и большевиком. Ты не должен заниматься ниспровержением основ. Предоставь это мне. В нашей семье обязанности пугала исполняю я… А что, если пойти этим слоном?
Тони. Не мешай Корнелю читать!
Петр. Прости, я не заметил, что рассуждаю вслух. До чего доводит человека ораторский талант!
Корнель
Тони. Так плохо?
Корнель. Просто возмутительно! Петр, из этого мальчишки выйдет поэт!.. В таком почтенном офицерском семействе… Как ты думаешь, не всыпать ли ему как следует?
Тони
Корнель
Тони. Так, по-твоему, мне стоит продолжать?..
Корнель
Петр. Ты знаешь, что наш Иржи намерен поставить сегодня рекорд?
Корнель
Петр. Тони. Иржи просил его помахать ему рукой на счастье.
Тони. Ай-ай-ай, я совсем забыл!
Корнель
Тони. Какой это рекорд?
Петр. Высотный.
Корнель. И притом с грузом…
Тони. Изумительное, должно быть, чувство… Летать так высоко. Кружить в поднебесье, где нет ничего, кроме лазури, и при этом петь: «Все выше и выше!»
Петр. Прежде всего, братец, там невероятно мерзнут руки.
Корнель. Держу пари, что рано или поздно Иржи поставит этот рекорд. Наш Иржи пошел в отца.
Тони. Чем?
Петр
Корнель
Тони. Вы, по крайней мере, хоть знали отца, а я… Скажите мне, наш Ондра тоже был такой, как отец?
Корнель. Тоже. Поэтому он и погиб.
Тони. А ты?
Корнель. Я стараюсь, Тони. Делаю, что могу.
Тони. А Петр?
Корнель. Ну, этот прилагает все усилия к тому, чтобы как можно меньше походить на него.
Петр. Я? Друг мой, я прилагаю все усилия к тому, чтобы решить до конца его шахматную задачу.
Корнель. Да, разве вот только это. А в остальном… Бедный папа, наверно, только руками бы развел. Кавалерийский офицер, майор, а сын, изволите видеть, хочет весь мир перевернуть. Форменная семейная драма… Отчего это папины винтовки так ржавеют?
Петр. Не верь ему, братец. Отец всегда был с теми, кто шел вперед. И в этом отношении я весь в него.
Корнель. Белые вынуждены защищаться? Покажи-ка!
Петр. Черные идут в атаку. Белые отступают.
Корнель
Петр. Может быть. Но сейчас другое время. Отец был кавалерист, а мое сердце — на стороне пехотинцев. Пешки всегда идут вперед. Пешка может пасть, по она не может двигаться назад. Пешки всего мира, объединяйтесь!
Корнель. Но если пойти конем на дэ пять…
Петр. Не путай мою задачу!
Корнель. Это папина задача. И вот смотри: если конь стоит на дэ пять, то белые в три хода дают мат.
Петр. Но этого-то я как раз и не хочу, дружочек. Я хочу разгромить белых. Черная пешка поднимается на баррикаду и прогоняет белого коня.
Корнель. Ах, черт, в самом деле! Очевидно, в задаче какая-то ошибка. Эта возможность там не учтена.
Петр. Вот видишь! Да, ваше превосходительство, задача допускает два решения.
Корнель. Первое решение — это папино.
Петр. А второе — революционное. Вперед, угнетенные пешки! Твердыня неприятеля — белая ладья — под угрозой. Готовьтесь к бою!
Корнель. Послушай, Петр, отставь эту пешку назад. Ты испортишь всю игру.
Петр. Какую игру?
Корнель. Папину. Папа пошел бы на дэ пять.
Петр. Папа был солдат, мой милый. Он сказал бы: «Молодцы черные, не сдаются». И ринулся бы в бой на белых…
Корнель. Да отставь ты эту пешку назад!
Петр. С какой стати?
Корнель. Я хочу посмотреть, как сыграл бы здесь отец.
Петр. Нет, брат, здесь идет другая игра. Теперь играет уже не отец. Теперь играем мы. Напрасно пробуешь брыкаться, белый конь! Ничто не остановит черного бойца на его пути! Через четыре хода он превратится во всемогущего ферзя. Мы, впрочем, называем это иначе…
Корнель. Как?
Петр
Корнель. Этого не будет, Петр. У нас остается еще один ход.
Петр. Какой?
Корнель. Вот этот!
Петр. Ага! Это называется путь насилия.
Тони
Корнель. Ведь это же игра, успокойся, ты, недотрога! Мы просто хотим немного пофехтовать — правда, Петр?
Тони. Нет, это вовсе не игра! Я знаю, о чем идет речь!
Петр. Правильно, Тони. Это очень серьезное дело. Бой между старым и новым миром. Но не бойся, я насажу Корнеля на шпагу, как жука на булавку. Долой тиранов!
Корнель
Петр
Тони
Корнель. Внимание. Раз, два… три!
Петр
Петр. Ла-ла!
Корнель. Ала!
Петр. Долой тиранов! Долой предателей! Ла-ла!
Корнель. Ла-ла!
Петр. Есть! Первый удар!
Корнель. В плечо. Легкая рана. Бой продолжается с переменным успехом.
Петр. «Добьемся мы освобожденья!..»
Корнель. Подождешь!.. Есть! Тронул!
Петр. Просто царапина. Ла-ла! Вперед, черная пешка!
Корнель. Хо-хо, мы стоим, как скала, сударь! Ла-ла!
Петр. «Это будет последний и решительный бой…» Тронул!
Корнель. И не думал даже! На, получай!..
Петр. Ерунда! En garde![87]
Ла!
Корнель. Ала!
Петр. Стоп! Это была бы сонная артерия, Корнель! Ты убит.
Корнель. Ранен, но продолжаю бой. До последнего издыхания. Ала!
Тони
Петр. Сейчас, Тони, сейчас. Пешка идет в атаку! А! А! Старый мир рушится!
Корнель. Finito![88] Это удар прямо тебе в сердце, Петр.
Петр
Корнель
Петр. Да, я убит, но тысячи черных пешек станут па мое место. Ура, товарищи!..
Мать. Дети, дети, что вы тут опять затеяли?
Петр. Ничего, мамочка.
Корнель
Мать. Вечно эта двойня затевает драку. Посмотрите, шалопаи, что вы тут опять натворили! И непременно в отцовском кабинете…
Петр. Мы сейчас приведем все в порядок, мама. Ты не беспокойся. Ну-ка, Корнель!
Оба
Мать. Бросьте вы! Знаю я ваш порядок! Одно горе!
Корнель
Петр
Я положу тебя на обе лопатки!
Корнель
Петр. Сейчас увидишь!
Мать. Да будет вам! Вы тут когда-нибудь на самом деле все переколотите! Постыдились бы, такие взрослые!.. Что о вас подумает Тони?
Петр
Тони. Не пойду!
Мать. Оставьте Тони в покое. И чтоб духу вашего здесь больше не было! Тони, из-за чего это они?
Тони. Петр не хотел пойти на дэ пять.
Корнель
Петр. Это неправда, мама. Задача допускала два решения.
Корнель
Петр. А почему не иначе? В наши дни папа, может быть, тоже разыграл бы ее, как я.
Мать. Тихо! Довольно спорить, и марш отсюда! Тут после вас нужна основательная уборка. Уж эти мне мужчины!
Корнель. Мы тебе поможем, мама!
Мать. О да, конечно! Хороши помощники! Да вы представления не имеете, что такое порядок!
Корнель. Поставить вещи так, как они стояли.
Петр. Поставить вещи так, как они должны стоять.
Мать. Да нет же!.. Поставить вещи так, чтобы им было хорошо. Но только вы, мужчины, ничего в этом не понимаете. Ну-ка, оба, живо: марш отсюда!
Корнель. Пойдем в сад, постреляем из той винтовки.
Петр. Ладно. На сто шагов — в бутылку.
Мать. Им лишь бы что-нибудь расколотить!
Корнель. Тони, ты не пойдешь?
Мать. Нет уж, Тони не любит вашей стрельбы. Правда, Тони?
Петр. Я знаю, Тони боится.
Мать. Вовсе не боится. Вы его не понимаете. Он просто не такой, как вы, вот и все.
Корнель. Каждый из нас, мама, не такой, как другие.
Мать. Меньше, чем вы думаете. Ну, пошли, пошли, сорванцы!
Корнель
Петр
Мать. Вы не знаете, где Иржи?
Корнель. Иржи? Да, в самом деле, куда он девался? Ты не знаешь, Тони?
Тони. Кажется… кажется, у него какое-то свидание.
Мать. С кем?
Петр. Разве он скажет?.. Может быть, с какой-нибудь прекрасной незнакомкой.
Оба старших брата
Мать. А тебе что нужно было здесь, Тони?
Тони. Ничего. Я просто так… Читал…
Мать. Что-нибудь из папиных книг?
Тони. Да, записки одного путешественника.
Мать. Опять эти далекие страны… Ни к чему тебе это, Тони! Ты ведь никогда не будешь путешественником, правда?
Тони. Наверно, не буду. Но, знаешь, я так живо представляю себе…
Мать. Что, например?
Тони. Разное… Степь, высокие травы, и вдруг промчится стадо антилоп… Знаешь, мама, я просто не понимаю, как можно стрелять в животных…
Мать. Папа стрелял… Но ты, наверно, будешь другим.
Тони
Отец
Мать
Отец. Что ж! Воспоминания детства. Да ты могла бы давным-давно выбросить все это барахло. Кому оно нужно?
Мать. Что ты! Выбросить! Ведь это память о тебе! Нет, нет, Рихард, я имею право на эти вещи и держу их здесь для самой себя. Они — это ты.
Отец
Мать. Табака и жизни. Ты не можешь себе представить, что со мной делается в такие минуты. Стоит мне только закрыть глаза, и я страшно остро ощущаю: здесь был Рихард… Рихард… Рихард… Ты наполняешь здесь все, здесь можно дышать тобою. Нет, не говори: этот хлам здесь ни при чем. Это ты, ты… А мальчиков ты все-таки портишь, Рихард.
Отец. Да что ты, милая, выбрось это из головы! Ну, скажи, пожалуйста, как я могу их портить? Если человек в один прекрасный день… Кстати, сколько прошло уже лет?
Мать. Ты должен сам знать. Семнадцать.
Отец. Уже? Так вот, видишь ли, если человек в один прекрасный день распрощался с жизнью и с тех пор прошло семнадцать лет, то от него остается очень, очень мало. И с каждым днем все меньше и меньше. Я уже ни на что не годен, мой друг. Разве на то лишь, чтобы в память обо мне всю эту ветошь обтирали пыльной тряпкой.
Мать. Все равно, ты их притягиваешь. Оттого они сюда и лезут. Ведь это так много для мальчишек: отец — воин, отец — герой. Я вижу, как это их чарует. И всегда чаровало.
Отец. Не надо было, деточка, рассказывать им обо мне. Это твоя ошибка.
Мать. Не надо было рассказывать! Как ты можешь так говорить? Кто же должен хранить память о тебе, если не я? После твоей смерти, Рихард, у меня не было других радостей, кроме наших детей и воспоминаний о тебе. Я знаю свой долг перед тобой, дорогой мой. Немного найдется детей на свете, которые могли бы с таким же правом гордиться своим отцом… Ты не можешь себе представить, как много это значило для наших мальчиков. Что же, по-твоему, я должна была лишить их этого?
Отец. Ты преувеличиваешь, мой дружок. Не сердись, по тут ты всегда преувеличивала. Какое там геройство! Ничего особенного не было. Самая пустяковая стычка с туземцами, к тому же еще и… неудачная.
Мать. Да-да, знаю, ты всегда так говоришь. Но твой генерал тогда написал мне: «Сударыня! Вы оплакиваете героя. Ваш супруг добровольно вызвался участвовать в самом опасном деле…»
Отец. Да ведь это, душенька, только так говорится. Он просто хотел чем-нибудь скрасить сообщение о том, что… что со мной произошло несчастье. Какой там герой! Кого-нибудь надо было послать, и если бы не вызвался я, пошел бы другой. Вот и все.
Мать. Другой, наверно, не был бы отцом пятерых детей!
Отец. Да, может быть, но если у человека пятеро детей, то это еще не значит, что он должен быть плохим солдатом, дорогая. Во всяком случае, я не сделал ничего особенного… но ты этого не поймешь, душенька. Видишь ли, когда начинается стрельба, чувствуешь и рассуждаешь совсем иначе. Это очень трудно объяснить. Со стороны кажется — бог знает какая храбрость; но для того, кто участвует… Понимаешь, это получилось само собой. Надо было прикрыть фланг. Смотри, детка: здесь наступала главная колонна, а вот тут, с фланга, был горный проход. Этот проход мы должны были занять небольшим отрядом. И все. Пятьдесят два убитых. Пустяковое дело.
Мать. Пятьдесят два убитых… А сколько вас было всего?
Отец. Всего… Ну… тоже пятьдесят два… Но зато мы держались целых шесть дней. И знаешь, хуже всего была жажда. Там, понимаешь, не было воды. Безумная жажда… и злость. Я, душенька, ужасно злился.
Мать. Почему?
Отец. Да потому, что все это было, строго говоря, попусту. Наш полковник сделал ошибку. Надо было, чтобы главная колонна выждала некоторое время в долине, а туда, в горный проход, следовало послать, по крайней мере, два батальона. И горную батарею. Я это сразу понял и сказал полковнику, а он мне говорит: «Вы, кажется, боитесь, майор?..»
Мать. Рихард! И ты из-за этого пошел… на смерть?
Отец. Главным образом из-за этого, душенька. Главным образом из-за этого. Чтобы наш полковник увидел, что я был прав. Такой болван! Послать прямо в ловушку к туземцам!
Мать. Из-за него… из-за него…
Отец. Тебе это кажется глупым, правда? Но в полку это называется честью. На военной службе, видишь ли, иначе нельзя.
Мать. Рихард! Ты мне этого никогда не рассказывал. Так, значит, ты погиб только из-за того, что твой полковник отдал нелепый приказ?
Отец. Это, деточка, часто случается. Но зато, по крайней мере, выяснилось, что я был прав. Это тоже чего-нибудь да стоит.
Мать. Вот видишь, значит, ты думал об одном: доказать, что ты прав. А о нас ты не подумал. И о том, что я жду пятого ребенка, ты тоже не подумал.
Отец. Думал, дорогая! Еще как думал! Попадешь в такую переделку, так передумаешь столько, ты и представить себе не можешь. Например, едешь на лошади и говоришь себе: через три месяца я мог бы получить отпуск; к тому времени маленький уже появится на свет: надо будет осторожненько снять шашку в передней и войти на цыпочках… на цыпочках… А наш Ондржей пожмет мне руку, как взрослый мужчина, и скажет: «Здравствуй, папа!» — «Здравствуй, Ондржей! Что нового в школе?» — «Ничего особенного». А Иржи, Иржи начнет показывать мне какую-нибудь свою механику: «Смотри, папа!» А Корнель и Петр станут пялить на меня глаза и спорить о том, кто быстрее влезет ко мне на колени. «Ладно уж, сорванцы, валяйте оба сразу, только не ссорьтесь!» А жена… я не видел ее больше полугода. Больше полугода. И когда я обниму ее, она опять вся поникнет, ослабеет, как будто у нее совсем нет костей, и только вздохнет еле слышно. «Рихард…»
Мать. Рихард…
Отец
Мать
Отец. Ничего, поправится. Будет молодцом и героем, вот увидишь.
Мать
Отец. Но что же я мог поделать, дорогая, когда этот дурак-полковник сказал, что я боюсь… Мне пришлось отправиться туда… И он сказал это… в присутствии других офицеров. «Вы, кажется, боитесь, майор?» Не знаю, деточка, что бы ты сказала, если бы сама была при этом.
Мать
Отец. Вот видишь, дорогая, значит, и ты почувствовала бы то же самое.
Мать. За это я и полюбила тебя, Рихард, за это и сейчас тебя люблю! Но ты не должен обращать на это внимания, мой единственный, нет, нет! Ты ведь не знаешь, что делается в сердце женщины, когда она так безрассудно, так по-женски кого-нибудь полюбила. Я сама не знаю, почему мы такие; знаю только, что мне всегда это в тебе страшно нравилось. Твой воинственный вид, звон твоих шпор, твоя отвага и твое фанфаронство, твоя честность и твое легкомыслие… Не знаю, почему это так восхищало меня. Должно быть, потому, что я была глупа, влюблена, с ума сходила. Но и сейчас, даже сейчас я не вынесла бы, если бы ты чем-нибудь унизил себя!
Отец. Ну, вот видишь! А если бы я тогда отказался…
Мать. Нет, нет, Рихард, не лови меня на слове! Я, вероятно… наверно, согласилась бы на то, чтобы ты поступил тогда… не по-военному. Ты вернулся бы ко мне и к детям… вышел бы в отставку. Я бы… свыклась. И любила бы тебя по-прежнему. Может быть, немного иначе. Я знаю, ты страшно тосковал бы… без этой вашей воинской чести, но мы как-нибудь пережили бы это… вдвоем. По крайней мере, ты был бы со мной, Рихард, и я могла бы заботиться о тебе.
Отец. Как о человеке, который ни на что не годен и умеет только тосковать. И ты бы этим удовольствовалась, милая?
Мать. Пришлось бы. Не думай, пожалуйста: мне и так приходилось довольствоваться… очень малым.
Отец. Я знаю, дорогая. Мне страшно больно. Эта майорская пенсия, которая осталась после меня…
Мать. Было пятеро детей, Рихард, — посмотри-ка на них. Ты не представляешь, как это трудно для одинокой женщины. Нет, нет, ты не в состоянии этого понять. Прости, любимый мой, мне не следовало бы говорить все это, но вы, мужчины, не имеете ни малейшего понятия… Одежда, обувь, еда, школа и снова — одежда, еда школа… Все время высчитывать да высчитывать, десять раз вертеть в руках каждую тряпку и каждый грош, — что вы об этом знаете? Конечно, геройства тут нет никакого, но… без этого тоже не обойдешься, Рихард. Дорогой мой, что ты так смотришь на меня? Ну вот, видишь, во что я превратилась?
Отец. Ты, душенька, красавица! Еще лучше, чем была.
Мать. Не болтай глупостей, Рихард. Мы, живые, страшно меняемся. А вот ты — нет, ты нисколько не изменился. Мне даже стыдно, что я выгляжу такой старой, а ты по-прежнему молод. Не смотри на меня, мой единственный. Ведь на меня свалилось так много. И было так трудно без тебя…
Отец. Ну, от меня тебе немного было проку, душенька!
Мать. Но, по крайней мере, я не была одинока! А больше всего, друг мой, больше всего стала я нуждаться в тебе, когда дети начали подрастать. Нет, ты не думай: они были славные мальчики. И Ондра, и Иржи, и Корнель, и Петр всегда готовы были сделать для меня все. Но когда они стали взрослыми, мне начало казаться, что они говорят на каком-то чужом языке. Я не всегда понимаю их, Рихард. Ты лучше понимал бы, наверно.
Отец. Не знаю, детка, не знаю. Пожалуй, я тоже не мог бы сговориться с ними как следует. Что я понимаю, например, в медицине, или в авиации, или в тех глупостях, которыми набита голова у нашей двойни?..
Мать. Ты имеешь в виду политику?
Отец. Да. У меня голова устроена по-другому. Я был просто солдат и больше ничего.
Мать. И все-таки… С тобой они больше считались бы. Я знаю: ты хотел, чтоб они тоже были солдатами. Но… когда ты погиб… я сказала себе: нет! Конечно, их приняли бы… бесплатно в военные школы; но я предпочла корпеть над работой, лишь бы они могли научиться чему-нибудь другому. Медицина, техника, что угодно — только не военная служба. Пусть занимаются чем-нибудь полезным… чем-нибудь таким, от чего не надо непременно умереть… Если бы ты только знал, каких трудов мне стоило дать им образование!.. А что из этого вышло?
Отец. Но, душенька, мне кажется, ты не можешь пожаловаться на них.
Мать. Как тебе сказать… Я кажусь себе наседкой, которая высидела орлят. Сижу на земле и кудахчу от страха, когда они взлетают один за другим. Иногда я говорю себе: нельзя быть такой малодушной, нельзя мешать им… Ах, Рихард, как это ужасно быть матерью! Ведь и я в свое время была отчаянная, тоже воображала о себе невесть что… Уж кому и знать, как не тебе, мой милый…
Отец. Знаю, дорогая.
Мать. Я ведь убежала из дому ради тебя. И ничего не боялась, готова была хоть жизнь отдать. А теперь… теперь я хотела бы сидеть, как скряга, на сундуке, где спрятано то, чем я живу, и кричать на всех: «Не отдам! Не отдам!» Я и так уже достаточно отдала, Рихард. Сначала тебя, потом нашего Ондру. Больше от меня ничего нельзя требовать. Понимаешь, мне слишком дорого стоило то, что вы называете… геройством… Сначала ты, потом Ондра.
Отец. Ничего, душенька, Ондра погиб прекрасной смертью. Прекрасной и благородной.
Мать. Да, благородной, я знаю. Вам кажется страшно благородным умереть за что-нибудь; а о том, что при этом кто-то теряет вас, вы не думаете. Ну, ты, скажем, вынужден был пойти на смерть: ты был солдатом. Но Ондру никто не принуждал. Он был врач, занимался научными исследованиями. Мог бы работать где-нибудь в клинике… и тогда, наверно, не заразился бы…
Отец. Это случается с врачами, деточка. У нас в полку тоже умер так один доктор. На редкость милый был человек; я всегда играл с ним в шахматы. И вдруг взял заразился холерой…
Мать. Но нашему Ондре вовсе незачем было ехать туда, в колонии! Это все ты виноват!
Отец. Что ты, голубушка? Ведь я тогда уж давно в могиле лежал.
Мать. Все равно. Ты вечно тянул его сюда, в свой кабинет. Всегда оказывал на него огромное влияние, мой милый. Здесь он всегда учился, здесь зарывался в свои книги, здесь молча расхаживал целыми часами и курил… И здесь же вдруг в один прекрасный день объявил мне: «Мама, я поеду на экватор, хочу на мир посмотреть…» А насчет того, что он собирается там воевать с желтой лихорадкой… забыл сказать. Вы всегда скрываете от меня, что у вас на уме. Мне вы говорите: «Я, мамочка, только туда и обратно…» А потом остаетесь там… Сбежал от меня, как вор!
Ондра. Ах, мамочка, я ведь столько раз тебе объяснял… Я не хотел, чтобы ты беспокоилась. Поэтому ничего не сказал. Вот и все.
Мать. Это ты называешь «объяснять»? Ну да, о том, чтобы не волновать меня, ты подумал; а о том, что можешь там заразиться или попасть в беду, об этом — нет. А я подумала бы, Ондра. Так-то, милый.
Ондра. А что это дало бы тебе, мамочка? Все равно я поехал бы…
Мать. Ах, Ондра, ты был всегда такой серьезный, рассудительный мальчик! Без тебя я часто не знала бы, что мне делать. Ты был братьям вместо отца — такой благоразумный, справедливый… и вдруг — бац! — уезжаешь на экватор и умираешь там от желтой лихорадки! Как хочешь, но ты не должен был этого делать, Ондра, нет, нет, не говори!
Отец. Видишь ли, душенька, у врача тоже есть свои обязанности. Такая уж профессия, не правда ли, Ондра?
Мать. И далась тебе эта желтая лихорадка! Мог бы оставаться дома и лечить больных… или оказывать помощь при родах.
Ондра. Послушай, мама, рассуди сама: от желтой лихорадки умирали ежегодно сотни тысяч. Было бы позорно не найти от нее средства. Это был просто-напросто… долг.
Мать. Твой долг?
Ондра. Долг науки. Видишь ли, мамочка, это очень тяжелая и мучительная болезнь. И люди там… если бы ты видела, как они умирают, ты сама сказала бы: «Нет, Ондра, этого так нельзя оставить!» Это страшная вещь, мама. Кому-нибудь непременно нужно было туда поехать.
Мать. Но не обязательно тебе? Нет, Ондра, ты меня не убедишь.
Отец. Отчего же не ему? По-моему, голова у него была неплохая. А в таких случаях, деточка, за дело должны браться самые лучшие.
Мать. И, значит, самые лучшие должны умирать?
Отец. Ничего не поделаешь. Иначе нельзя, душенька. Самые лучшие всегда должны идти впереди. Можешь быть спокоен, Ондра: ты правильно поступил.
Мать. Ну да, конечно. Вы, мужчины, всегда заодно! Тебе легко говорить «правильно поступил», а если бы ты только знал, что со мною было, когда я получила телеграмму… Это просто не умещалось у меня в голове. «Сударыня, ваш сын пал, как герой, на фронте науки…»
Отец. Вот видишь, деточка: «как герой». За это стоило умереть, не правда ли?
Ондра. Ах, нет, папа. Это интересовало меня меньше всего. Я добивался только одного: выяснить природу желтой лихорадки. В этом нет никакого геройства. Если человек занимается наукой, он должен исследовать причины явлений. А остальное — вздор. Всякое там геройство или честь — детские игрушки, папа. Но дать людям крупицу новых знаний — вот это стоит жертвы.
Мать. И ты добился успеха?
Ондра. Я? Нет, мамочка. Но другие — да, Один швед и один американец.
Отец. Досадно. Я не люблю американцев.
Мать. Ну, вот видишь, Ондра! Так разве не была твоя жертва напрасной? И ненужной?
Ондра. Нет, мамочка. Ты просто этого не понимаешь.
Мать. Да, не понимаю. Я вообще никогда вас не понимала. Все время только и слышу и от Иржи, и от тех двоих: «Ты, мама, этого не понимаешь…» Не понимаю! Не понимаю! Господи Иисусе, я перестаю понимать самое себя! Ведь вы частица моего тела… А ты, Рихард, ты вошел в меня и заполнил все мое тело и всю мою душу… И я вас не понимаю?! Что же в вас есть такое особенное, такое необычайно свое, что я вас уже не понимаю?
Ондра
Мать. Нет, погоди. Я ведь вас хорошо понимала, когда вы были маленькими, ты помнишь, Ондра? Я сидела дома и на расстоянии знала, когда кто-нибудь из вас во дворе расшибал себе колено: не успеет он упасть, я уже бегу. А когда вы все сидели за столом, я так глубоко чувствовала: это я. Все это — я. Всем своим существом я чувствовала: эти дети — я! А теперь: «Ты, мама, этого не понимаешь». Рихард, что это в них вселилось такое чужое… и враждебное мне?
Отец. Видишь ли, дорогая, они уже взрослые… ну, и у них свои интересы.
Мать. А я знала всегда только их интересы, понимаешь? Каждый из вас думает о своем деле, о своей чести, о своем призвании или бог знает о чем еще таком великом, чего я не в состоянии понять. А я — я всегда думала только о вас. У меня не было другого призвания, кроме вас. Я знаю, в этом нет ничего великого: только хлопоты и любовь. Но когда я подавала на стол блюдо с едой для вас, пятерых детей, у меня было такое чувство, как будто я совершаю богослужение. Ах, Ондра, Ондра, ты не можешь себе представить, как пусто за столом без тебя!
Ондра. Мне очень жалко, мамочка…
Мать. Да, вы правы, я этого, наверно, не пойму… Отец твой погиб, потому что надо было убивать туземцев. А ты, Ондра, ты умер, потому что поехал спасать им жизнь. Нет, видно, я правда глупа. Вы делаете вещи прямо противоположные, а потом говорите мне: «Тут великие задачи, дорогая, ты этого не можешь понять». Один из вас будет что-нибудь строить, другой ломать, а мне вы оба объявите: «Это, мамочка, страшно важно. Мы должны так действовать, хотя бы это стоило нам жизни». Жизни! Вам легко говорить! Умереть каждый сумеет, а вот потерять мужа или сына, — посмотрели бы вы, что это значит… посмотрели бы вы…
Ондра. Тут, мама, ты, пожалуй… права…
Мать. А хоть бы и нет!.. Мне не нужна правота, мне нужны вы, нужны мои дети! Ты не должен был умирать, Ондра! Ты был такой хороший, серьезный юноша… У тебя была невеста, мой мальчик, ты хотел жениться… Это-то я как будто понимаю, не правда ли?
Ондра. Да, конечно, мамочка…
Мать. Вот видишь!
Отец
Мать. Ничего. Мальчики стреляют в цель. Корнель и Петр.
Отец. Очень хорошо. Кто не умеет стрелять, тот ни к чему не пригоден.
Мать. Наш Тони не будет стрелять, Рихард. У него другой характер. Ондра тоже не любил стрелять, — правда, Ондра? Ты тоже ничего не хотел знать, кроме книг, как и Тони…
Ондра. Но только у Тони это вроде гашиша, мамочка; он видит сны наяву. А это плохо!
Мать. Да ведь он еще ребенок!
Ондра. Ты всегда будешь считать его ребенком.
Мать. Ну да, потому что он слабенький!
Отец. Тебе надо бы на него воздействовать, душенька, чтобы он занялся чем-нибудь серьезным.
Мать. Нет, нет! Я не хочу, чтобы Тони уже сейчас забивал себе голову чем-нибудь таким… Нет, его я не буду пускать сюда…
Отец. Почему?
Мать. Потому что вы старались бы повлиять на него, стали бы ему нашептывать: «Будь мужчиной, Тони, будь мужчиной! Делай что-нибудь! Иди умирать за славу, за честь, за правду…» Нет, я этого не хочу, слышите! Оставьте Тони в покое!
Отец. Но, мать, ты же не хочешь сделать из Тони девочку?
Мать. Я хочу, чтобы он был моим. Ты не имеешь на него никаких прав, Рихард! Тони родился после твоей смерти! Тони мой, только мой, пойми это! Ему здесь нечего делать!
Ондра. Мама, по-видимому, считает нас дурным обществом.
Мать. Ну да, потому что вы мертвые…
Ондра. Ты нас боишься, мама?
Мать. Как же я могу вас бояться, мой мальчик? Подойди поближе, Ондра, дай я тебя рассмотрю хорошенько. Тебе очень идет этот белый халат!.. А я-то всегда представляла себе, как ты будешь стоять у моего изголовья, когда… когда я буду разлучаться с детьми…
Ондра. Да что ты, мамочка! Ты еще долго будешь с ними. И никогда не уйдешь от них…
Отец. Наша мамочка сильней, чем сама думает.
Мать. Корнель и Петр. Это, кажется, твоя задача.
Отец. Да, я вижу. Я начал ее решать когда-то… Красивая задача.
Мать. Мальчики из-за нее поссорились. Корнель хотел, чтобы Петр пошел на дэ пять.
Отец. Правильно. Я пошел бы на дэ пять.
Мать. А Петр сказал, что есть и другое решение. Эти двое вечно спорят.
Отец
Иржи. Добрый вечер, мамочка. Здравствуй, папа. Здорово, Ондра.
Отец
Ондра. Здравствуй!
Мать. Что так рано, Иржи? Ты летал сегодня?
Иржи. Летал, мама. Сегодня мне леталось замечательно.
Мать. Хорошо, по крайней мере, что ты уже дома, терпеть не могу, когда ты летаешь. Мне так страшно… Молодец, что сейчас же вернулся.
Иржи. Как видишь, мама, мой первый визит… к тебе.
Отец. Правильно. А тебе очень идет этот костюм!
Мать
Иржи. Вижу, мамочка. Почему бы не видеть?
Мать. Да ведь они… они же мертвые, Иржи! Как ты можешь их видеть… как можешь с ними разговаривать?.. Иржи!
Иржи. Понимаешь, мама… Только не сердись, хорошо? Меня, видишь ли, неожиданно подвел самолет… Вот и все.
Мать. Иржи, с тобой что-нибудь случилось?
Иржи. Нет, ничего, мамочка. Я даже не почувствовал никакой боли. Просто у самолета вдруг оторвалось крыло, ну и…
Мать. Иржи, ты что-то от меня скрываешь!
Иржи. Ты, мамочка, только не сердись… Дело в том, что… я разбился.
Мать. Ты… ты…
Иржи. Мамочка, дорогая, прошу тебя, не волнуйся!
Мать. Значит, ты мертвый… Иржи?
Иржи. Да, мама. Это так называется…
Мать
Ондра. Тише, тише, мама. Успокойся!
Мать. Иржи, ты ушел от меня, ты разбился!
Отец. Ты должна мужественно перенести эту потерю, душенька. Ты же видишь, он погиб, как герой. Это была прекрасная смерть.
Мать
Иржи. Но ведь никто не виноват, мама! Я попробовал сделать одну штуку… Ну, а мотор подкачал. Я, собственно, сам не понимаю, как это произошло.
Мать. Мой Иржи…
Ондра. Не трогай ее. Пусть выплачется.
Отец
Иржи. Поставить рекорд высоты, папа. С грузом. Полторы тонны.
Отец. А это имеет значение — такой рекорд?
Иржи. Конечно, папа. Например, в случае войны: держаться предельной высоты с максимальным грузом бомб.
Отец. Верно. Это не пустяк.
Иржи. Или просто для воздушного транспорта: ведь там, на такой высоте, уже нет ни ветра, ни туч. Это могло бы иметь огромное значение.
Отец. Ну, а до какой высоты ты поднялся?
Иржи. Немного больше двенадцати тысяч метров. И тут у меня вдруг начал шалить мотор…
Отец. Это рекорд?
Иржи. Да, папа. По данной категории — мировой рекорд.
Отец. Прекрасно. Я очень рад, мой мальчик.
Иржи. Вот только… когда я рухнул на землю, получилась страшная каша. Наверно, альтиметр разбился. А жаль.
Отец. Почему?
Иржи. Теперь нельзя установить, что я достиг такой высоты.
Отец. Это неважно, Иржи. Лишь бы ты ее действительно достиг.
Иржи. Да ведь никто не узнает!
Отец. Но это сделано — вот что самое главное. А кто бы мог подумать! Такой всегда был шалун… Ну, поздравляю тебя, мой мальчик.
Мать
Ондра. Мамочка, успокойся…
Отец. Не плачь, душенька. Игра была стоящая. Ну, право же, не надо плакать. У тебя будет еще столько хлопот с похоронами.
Иржи. Только не смотри на меня, мамочка, когда меня принесут, хорошо? То, что принесут, это… уже не я. Я — это тот, каким я был… и таким я навсегда останусь для тебя, не правда ли?
Мать. Почему ты не сказал мне, что хочешь подняться так высоко. Я бы тебя не пустила…
Иржи. Ну, что ты, мама! Я должен был сделать это.
Мать. И как это пришло тебе на ум, Иржи! Зачем тебе понадобился этот рекорд?
Иржи. Видишь ли, когда у тебя такая хорошая машина… Да нет, мамочка, ты этого не понимаешь! Ну, просто… так и тянет… Машина сама несет тебя ввысь…
Отец. Не терзай себя, милая!
Мать. Мой Иржи! Такой стройный, красивый мальчик! Ради чего… ради чего…
Иржи
Ондра
Отец
Мать
Корнель. Прости, мамочка… я не хотел тебя беспокоить… но… мне надо тебе кое-что сказать.
Мать. Да…
Корнель. Нам только что сообщили… видишь ли… У нашего Иржи… что-то случилось с самолетом… Только не пугайся, мама. Ничего страшного…
Мать. Да…
Корнель. Но Иржи… Мамочка! Ты уже знаешь?
Голос по радио. Внимание, внимание, внимание!
Тони. У тебя, брат, голос, как у нашего Корнеля.
Голос по радио. Призываем всех жителей соблюдать спокойствие и порядок. Предупреждаем, что никакие сборища и скопления народа на улицах допускаться не будут; в случае неповиновения полицейские отряды и воинские части при помощи самых решительных мер…
Тони. Бррр!..
Корнель. Брось, Тони. Ты же знаешь, мама не любит, когда кто-нибудь трогает радио. Это память о нашем Иржи…
Тони. Послушай, Корнель, как красиво!
Корнель. Да-да, но только сейчас не время для красоты. Выключи, Тони! Это действует мне на нервы.
Тони (
Корнель. Тебе вечно что-нибудь кажется.
Тони. Корнель!..
Корнель. Да?
Тони. Что с Петром?
Корнель. Не знаю. Арестован. Нечего ему было совать нос в эти дела.
Тони. Но ты ведь тоже суешься, Корнель…
Корнель. Да, но с другой стороны. Это — разница.
Тони. Почему?
Корнель. Мы — за порядок… и за благо нации. Ты этого еще не понимаешь, Тони. И будь доволен.
Тони. Но Петр тоже — за благо народа. А вы его арестовали.
Корнель. Потому что он понимал это благо иначе. Он думал, что нами может править этот грязный сброд. Покорнейше благодарю, хороши бы мы были! Они уж показали, на что способны: только грабить да мстить.
Тони. Но ведь Петр был всегда против бесцельных разрушений!
Корнель. Тем хуже! Петр хотел бы, чтобы эта чернь правила страной. Этого мы не можем допустить.
Тони. Кто «мы»?
Корнель. Наша партия. Мы, нация. Если бы у власти оказались
Тони
Корнель. Ну?
Тони. Что будет с Петром?
Корнель
Тони. Как преступника?
Корнель. Как заложника. Не бойся, с ним ничего не случится. Но если этот черный сброд опять поднимет на улицах стрельбу, тогда — я не ручаюсь.
Тони. Тогда вы… расстреляете Петра?
Корнель. Я — нет, Тони. Но, видишь ли, борьба есть борьба. Нечего было Петру лезть в это дело. Ты сам понимаешь, мне было бы очень неприятно, если бы… если бы с ним что-нибудь случилось. Но это уже не в нашей власти. Пусть оборванцы сложат оружие, тогда наши выпустят Петра… и других заложников. Вот как обстоит дело.
Тони
Корнель. Постой-ка.
Тони. Корнель, — а связывают руки?
Корнель. Кому? Когда?
Тони. Когда ведут на казнь.
Корнель. Ну конечно. Понятно, связывают. Почему ты спрашиваешь?
Тони
Корнель. Перестань!
Тони
Корнель. Тони!
Тони. Стреляйте!
Корнель
Тони
Корнель. Ну, этого тебе не понять, малыш; ты еще не научился страстно верить.
Тони. Во что?
Корнель. В свою правду. Человек никогда не сделает для себя того, что сделает ради своего знамени. Нельзя быть таким сентиментальным, Тони. Мама тебя только портит.
Тони. Чем?
Корнель. Своим воспитанием. Так из тебя никогда не выйдет мужчины, способного сражаться за свою идею. Мир, любовь, сострадание, — да, конечно, все это очень красиво, но… сейчас, Тони, не время для таких вещей. Сейчас происходят слишком серьезные… и великие события. Мама этого не понимает. Мы должны быть готовы… ко всему. Слушай, Тони, если с Петром что-нибудь случится, мама не должна об этом знать. Мы будет говорить ей, что он еще под арестом. Хорошо? А может быть, и в самом деле все уже кончено. Эта сволочь, наверно, уже сдалась. Такая… странная тишина. Не выходи из дому, Тони!
Тони. А ты?
Корнель
Мать. Корнель, где же Петр? Почему его все нет? Утром ты говорил, что это недоразумение, что к вечеру его, наверно, отпустят… Корнель, ты слышишь?
Корнель. Да, мамочка, но… так быстро это не делается. Арестованы сотни людей, и пока все дела будут расследованы… Это может затянуться… пожалуй, на целую неделю.
Мать. На неделю? По-твоему, нашего Петра могут так долго мучить, Корнель? Нет, нет! Я этого так не оставлю! Я пойду к ним туда, скажу им…
Корнель. Это невозможно, мама. Тебя даже не пустят…
Мать. Как это, как это не пустят мать?! Я отнесу Петру белье и чего-нибудь поесть. Матери никто не запретит. Она имеет право.
Корнель. Тебе придется все-таки подождать, мама. Улицы оцеплены войсками. В центр никого не пропускают.
Мать. А мать пропустят. Я им скажу, что несу кое-что для сына… Я должна видеть Петра, Корнель! Должна знать, что с ним! Петр ведь не преступник, чтобы его держать в тюрьме. Я им так и скажу, не думай. Скажу, что они не имеют права держать в тюрьме моего сына!
Корнель. Напрасные слова, мама. У них есть право на это.
Мать. Что же Петр — злодей? Убил он кого-нибудь или ограбил?
Корнель. Нет, конечно… не злодей. Этого никто не утверждает.
Мать. Вот видишь! Они не имели права арестовать его ни за что ни про что?
Корнель. Мамочка, ты, видно, не совсем понимаешь…
Мать. Да, да, знаю… Иди, Тони. Тебе здесь нечего делать. Незачем тебе слушать, как глупа твоя мать.
Тони
Я стараюсь все понять, Корнель. Но не удается. Как можно посадить в тюрьму моего сына, если он никому не причинил вреда? Это мне очень трудно понять.
Корнель. Извини, мама, но ты никак не хочешь взять в толк, что у нас сейчас… гражданская война.
Мать. Ну, так что же? Разве она необходима?
Корнель. Необходима. Потому что люди разделились на два лагеря, а властвовать может только один. Ну, и приходится разрешать боем, кто будет у нас властвовать.
Мать. Из-за этого идет стрельба?
Корнель. Да. Иного выхода нет.
Мать. Хорошо. Но скажи, пожалуйста, неужели это так важно, кто будет властвовать? Разве у каждого нет своей семьи? Так пусть каждый и заботится о своей семье.
Корнель. Семья — это еще не все.
Мать. Все, Корнель. Для меня все. И не говори мне, что Петр хотел над кем-то властвовать. Уж я-то его знаю: он и мухи не обидит. Ты — да, а Петр — нет. Не такой у него характер, чтобы он кем-нибудь командовал…
Корнель. Вполне вероятно, мама, но его партия хотела бы командовать всем, хотела бы все перевернуть по-своему… А это было бы несчастьем для всей нации, понимаешь? Ведь это орда изменников и преступников, мамочка! Они готовы все растащить и разграбить…
Мать. Нет, это не так, Корнель. Этому я не поверю. Я все-таки Петра знаю… Петр не пошел бы с такими людьми. Ты бы тоже ведь не пошел, Корнель, со всякими злодеями и предателями.
Корнель. К сожалению, Петр такой доверчивый…
Мать. Да ведь это же молодость! Вот ты никогда не был таким молодым и общительным, Корнель. Никогда не сходился так легко с товарищами. Тебя можно было назвать скорее гордецом… Нет, нет! Петр не мог бы принять участие в чем-то непорядочном!
Корнель. Так, значит, я принимаю участие в чем-то непорядочном, мама?! Либо его партия права, либо… мы. Как ни верти, а выходит, что один из нас пошел по плохой дороге.
Мать. И ты нет, Корнель. У тебя в характере благородство, чувство собственного достоинства. Ты тоже не способен на дурное… и нечестное.
Корнель. Так вот, я
Мать. Погоди, дружок! Значит, для того чтобы на свете установился наконец порядок, необходимо было арестовать нашего Петра?
Корнель. Да, необходимо, мама… Раз он ввязался…
Мать. Да ведь это позор, Корнель! Не могут быть правы те, кто посадил нашего Петра!
Корнель. Если бы дело обернулось иначе, мама, так Петр посадил бы в тюрьму меня.
Мать. Петр — тебя?
Корнель. Я хочу сказать: его сторонники. Его партия, понимаешь?
Мать. Тогда они вышли бы дураками… и негодяями. Ведь за тобой нет ничего дурного, Корнель! Как же они могли бы тебя посадить? Это было бы таким же беззаконием, как и то, что посадили нашего Петра. Нет, Корнель, его забрали злые люди. Злые, жестокие, глупые. Ах, если бы я только могла вот этим кулаком ударить им прямо в лицо…
Корнель. Мама, прошу тебя…
Мать. Мы не имеем права оставлять его там, Корнель! Ты должен как-нибудь помочь мне… По-твоему, его могут продержать еще несколько дней?
Корнель. Да, возможно. Но потом, конечно, освободят. На улицах спокойно. Вот увидишь, к завтрашнему дню все будет кончено…
Мать. И ты пойдешь со мной за Петром?
Корнель. Да, мамочка…
Мать. А разве нельзя отнести ему кое-что сегодня?
Корнель. Сегодня — нет, мамочка!
Мать. Что это?
Корнель
Мать. Но ведь Петр ждет…
Корнель. Опять ты со своим Петром! Дело не только в Петре, мамочка.
Мать. Это чем-нибудь грозит Петру… или тебе?
Корнель. Прости, мама, я боюсь за наш успех.
Мать. Только бы не стряслось беды с Петром!
Корнель
Мать. Что с тобой, Корнель?
Корнель. Ничего, мамочка. Не бойся… я останусь с тобой… и с Тони. Понимаешь, когда на улицах неспокойно, могут объявиться разные люди… Но ты, мама, не бойся ничего. Я буду дома.
Мать. Что ты там ищешь?
Корнель. Папин карабин, который он брал с собой в Африку. Надо его, пожалуй, почистить. (Берет карабин со стойки.)
Мать. Да я ведь каждый день стираю с него пыль!
Корнель. Ты этого не понимаешь, мамочка. Ружье требует большего. И время от времени из него надо стрелять.
Мать. А Петр вернется?
Корнель. Вернется, вернется, мамочка.
Мать
Господи, что с Петром!
Петр
Петр. Здравствуй, мама!
Мать
Петр. Какое… Просто мне не о чем больше с ними разговаривать, мамочка.
Мать
Петр
Мать
Петр
Мать. Кто?
Петр. Они. Белые, понимаешь? Не надо, не зажигай света, мамочка… Мне очень тяжело, но я должен тебе кое-что сказать. Я, собственно, затем и пришел. Пожалуй, лучше, если я тебе скажу это сам.
Мать. Что случилось, Петр?
Петр
Мать. За что?
Петр. Ах, мамочка, какая ты непонятливая! Ведь этого надо было ждать. И Корнель это знал. Ну, теперь уж дело прошлое…
Мать
Петр. И произошло страшно давно, мама… Больше получаса тому назад.
Мать. Что произошло?
Петр. Ну… расстреляли меня.
Мать. Петр!
Петр. Ах, мама! Господи, да что же это я… Помогите кто-нибудь! Ондра!
Ондра. Что случилось?
Петр. Да вот мама…
Ондра
Отец. Что с ней?
Петр. Не знаю… Вдруг повалилась…
Отец. Надо быть осторожнее.
Иржи. Здравствуй, Петр. Что, маме нехорошо?
Ондра
Отец. Если б мы могли кого-нибудь позвать!
Ондра. Зачем? И нас довольно. Теперь она некоторое время пролежит без сознания. Нервное потрясение. Лучше всего оставить ее в покое. Дайте какую-нибудь подушку.
Петр
Иржи
Ондра. Приподыми ей голову, папа.
Отец
Ондра. Одну минуту, папа!
Отец. Покажи-ка! Меткий выстрел. Собственно говоря, это очень похоже на… Как-то раз у нас поставили к стенке одного араба, угостили его по-военному свинцом… Послушай, сынок, с тобой-то это как случилось?
Петр. Поставили к стенке, папа.
Отец. Эге, братец ты мой! И стреляли, видно, солдаты.
Петр. Солдаты, папочка.
Отец. Надеюсь, Петр, ты не изменил родине?
Петр. Нет, папа. Я боролся за великое и благородное дело.
Отец. Против солдат? Что-то я никак не возьму этого в толк, мой милый!
Петр. И на нашей стороне тоже есть солдаты, папа.
Отец. На обеих сторонах солдаты?
Петр. Да.
Отец. Наши против наших?
Петр. Да, папа.
Отец. Это мне что-то не нравится, Петр. Это у вас, ребята, какая-то путаница… Ну, и ты, значит, был разведчиком, Петр?
Петр. Нет, папа. Я только писал в газетах.
Отец. Не ври, Петр. За это не расстреляли бы. У нас казнили одних шпионов да изменников.
Иржи. Теперь, папа, другие времена.
Отец. Да, по-видимому. Очевидно, мои милые, теперь у вас какие-то новые правила игры.
Ондра
Петр. Ну и хорошо. Она одна может нас слышать…
Ондра. И говорить с нами. Только мамочка может нас видеть. Она еще не утратила с нами контакта.
Петр
Иржи. Знаю, знаю, дружище. Чувствуешь себя невероятно глупо, как будто ты должен сознаться в какой-то проделке.
Отец
Петр
Иржи. И мои тетради тоже здесь. Нет, в самом деле, чего только она не хранит, эта мама!
Петр
Иржи. Зачем ты ее притащил?
Петр. Да так… Сам не знаю. От нечего делать.
Отец
Петр
Отец. Это хорошо. Не посрамил фамилию!
Ондра
Петр. И не говори! Стоишь со связанными за спиной руками, а против тебя шестеро солдат — простых деревенских парней… Мне их было ужасно жаль. Я бы не хотел быть на их месте.
Отец. Но глаза у тебя не были завязаны?
Петр. Нет, папа. Я не позволил.
Отец. Молодец! А кто командовал?
Петр. Какой-то щуплый, писклявый лейтенант. Страшно хорохорился, чтобы не было заметно, что ему не по себе. Тут же на моих глазах зарядил свой револьвер: на всякий, мол, случай, если солдаты промажут.
Ондра. Вот дьявольщина!
Отец. Так полагается, Ондра. Иначе нельзя.
Петр. Черт бы его побрал; он действовал мне на нервы, этот хлыщ! Ну, я ему и сказал: «Пошел прочь, болван, не мозоль мне глаза. Я сам скомандую!»
Отец. Этого не надо было, Петр. Казнь… дело серьезное. Я как-то раз присутствовал и… Ну, да что говорить!
Петр. Чем-нибудь надо же подбодрить себя, папа. Положение ведь довольно паршивое… Солдаты засмеялись, и я тоже. И всем стало как-то легче. А он покраснел, выхватил шашку да как закричит: «Смирно! Целься!» Откровенно сказать, ребята…
Иржи. Что?
Петр. У меня прямо колени подкосились. Чуть не упал. Вдруг такая отвратительная слабость в ногах… и в животе… Брр! Сам себе тряпкой показался. Странно, не помню даже, когда этот шут гаркнул: «Пли!» Почувствовал только, как холодный ветер пробежал у меня по волосам.
Ондра. Это от страха.
Петр. Может быть.
Иржи
Петр. Нет, ты себе не представляешь, Иржи… Ни ты, ни кто другой.
Иржи. Мне это хорошо знакомо, голубчик. Когда я падал со своим самолетом…
Петр. Ну, это только мгновенье.
Иржи. Напрасно ты так думаешь. С высоты двенадцати тысяч метров — это длится порядочно. Вообще невозможно определить, сколько времени падаешь. Кажется… целую вечность. И все время, все время чудится, будто вся земля валится тебе на голову.
Ондра. О чем же ты в это время думал?
Иржи. Да, собственно, ни о чем: мной овладело какое-то страшное спокойствие. Значит, конец? Отдаешь себе в этом полный отчет — тупо, ясно, спокойно. Да глядишь: где лучше расшибиться? Вон там не хотелось бы: там — деревья; на этом вот поле удобней…
Петр. Ну, это еще хорошо, Иржи.
Иржи. Хорошего мало. Такое безразличие хуже… отвратительней всякой боли. Словно в тебе заживо что-то каменеет, и ты уже не в силах шевельнуться… Брр!
Ондра. Это было не безразличие, Иржи. Скорей ужас.
Иржи. Не знаю. Но я не хотел бы еще раз испытать что-нибудь подобное. Уф!.. Ужасное ощущение!
Петр. А… с тобой как получилось, Ондра?
Ондра. Ну, у меня, дружище, было довольно времени. У меня это длилось… несколько суток.
Петр. Что? Умирание?
Ондра. Ну да. Я за целых три дня знал… что мне конец… О чем только за это время не передумаешь… чего только не вспомнишь! А я к тому же… был тогда занят еще наблюдениями: ага, вот один, вот другой симптом! Печень подвела, Ондрушка! Ну и пришлось — в дальний путь…
Отец. Скажи, Ондра, как ты подцепил желтую лихорадку?
Ондра. Это был эксперимент, папа. Мы хотели выяснить, передается ли зараза этим подлым комаром, этой самой стегомией, и от тех больных, которые перенесли первую стадию болезни. Это в точности не было известно. Вот я и дал себя искусать подопытным комарам.
Отец. И схватил лихорадку?
Ондра. Схватил — да еще какую… Но это противоречило нашим предположениям.
Отец. А какое значение имел подобный опыт?
Ондра
Иржи. И тяжело умирать от этой лихорадки?
Ондра. Тяжело, милый; валяешься, как Лазарь… Жар, желтуха… Всякие пакости. В общем, паршивая болезнь, друг мой. Брр! Никому не пожелаю.
Петр. Значит, только папка погиб у нас прекрасной смертью?
Отец. Я? Почему ты так думаешь?
Петр. Ну, быть убитым в бою — это, по крайней мере, значит выполнить свой долг; кроме того — имеешь возможность защищаться.
Отец. Но я ведь не был убит в бою, сыночек!
Петр. Нет? Как же так? А мы всегда думали…
Отец.…что я был убит при последней вылазке? Нет. Это только для мамочки, дети. Нельзя же было сказать ей, как получилось на самом деле.
Иржи. А как получилось?
Отец. Я вовсе не был убит в бою. А просто остался лежать, мой мальчик.
Ондра. Раненый?
Отец. Ну да, и меня нашли туземцы.
Петр. А потом?
Отец. А потом они меня замучили.
Ондра. Пульс лучше.
Отец. Но она, конечно, так и не должна знать, что я вам сказал, дети.
Иржи
Ондра.…так все выглядит совсем иначе, знаю. Если б люди могли себе представить, каково при этом человеку… они, наверно, меньше твердили бы о том, как прекрасно… за что-то умереть. Прекрасно! Я не нахожу в своей смерти ничего особенно прекрасного.
Петр. И я тоже, дружище.
Отец. Да!.. Люди всегда умирали за что-нибудь — кто их знает, за что… Должно быть, так надо. Но иногда мне приходит в голову… был бы я теперь полковником, а то и генералом, получал бы пенсию, жил бы здесь с вами, писал бы мемуары и копал грядки в огороде… Это было бы неплохо, ребятки. Что ни говорите, а жизнь есть жизнь: по крайней мере, можно что-то делать… Я знаю — вы все отдали жизнь за что-нибудь великое: Ондра — за науку, Иржи — за технический прогресс, а Петр… За что ты умер, Петр?..
Петр
Отец. Вот… Ну, а я — за короля, отечество и честь знамени. А может быть, просто из-за того, что наш полковник отдал идиотский приказ. Впрочем, теперь уже — все равно. Конечно, все это очень хорошо и благородно, но только… знаете, я ведь дольше вас всех покойник, и скажу вам… неплохо было бы пожить еще немножко. Я очень любил жизнь, дети. Очень. А когда посмотрю на вас, то почему-то думаю: черт возьми, пожалуй, кто- нибудь из этих мальчишек мог бы и в самом деле прославиться чем-нибудь замечательным… или даже великим. А то что — герои! Да, жаль. Могли бы еще пожить, ребята…
Ондра
Иржи
Отец. В чем дело?
Иржи. Да я — насчет этой моей конструкции плоскостей. Ведь вполне возможная вещь, папа. И черт бы меня побрал — что я не доделал этого раньше… Минуточку! Вот тут надо было бы выровнять так…
Ондра
Петр. А что?
Ондра. До сих пор выписывает мои медицинские журналы. Вот новый номер «Бюллетеня тропических болезней». Я тоже там печатался.
Петр. Там ведь был очень хороший некролог о тебе.
Ондра
Отец
Петр
Иржи
Отец
Ондра
Иржи
Петр
Отец. Самая моя любимая…
Петр. Это — начало.
Ондра
Петр. Да ведь это же музыка, Ондра! Слушай! Это наши переходят в наступление. Оно уже началось, друзья. Они идут в атаку. Расчищают себе дорогу пулеметами и — вперед, вперед… Какая мощь! Нет, я умер не напрасно!
Отец. Это — скорострельное орудие. Пам-пам-пам-пам. Расстояние — три километра, направление — туда.
Иржи
Петр
Отец. Как бы это не напугало маму.
Ондра. Она еще ничего не чувствует.
Петр. Пускай бойня! Надо расчистить место для нового мира. Ах, Ондра, Иржи! За это не жаль отдать жизнь! Даже тысячи и тысячи жизней… Вы слышите пальбу? Она прекрасна! Ах, если бы только я мог быть с ними…
Отец. А теперь стреляют со всех сторон… Это мне не нравится. Это, брат, не регулярное сражение. Это похоже скорее на побоище.
Петр. Ничего не поделаешь! Иначе невозможно. Народ должен наконец разделаться с этими предателями… Пусть перестреляют всех белых бандитов! Слышите, как разгорается бой? Наши не сдадутся. На нашей стороне пехота. На нашей стороне матросы. На нашей стороне народ. У них — только офицеры. Правда, у них самолеты и тяжелые орудия, но ведь в городе они не могут пустить их в ход. Иначе они разгромят весь город — правда, папа?
Отец. Не знаю, Петр. У вас какие-то новые правила.
Иржи
Петр. Понятно, в наших. Попробуй, Иржи. Может, услышим.
Иржи. Ладно.
Голос по радио
Петр
Голос по радио. Алло! Алло! Командующий войсками белых в последний раз предлагает черным бандам прекратить бой на улицах города. Сложите оружие! В противном случае командующий через пять минут даст артиллерии приказ открыть огонь по городу.
Петр
Голос по радио. Алло! Алло! Командующий войсками белых предлагает всем жителям немедленно укрыться в подвалы. Если черные не сдадут своих позиций, через четыре минуты артиллерия начнет обстрел центра города. В случае надобности будет произведена также воздушная бомбардировка.
Петр. Варвары! Варвары! Вы этого не сделаете! Вы просто хотите нагнать на нас страху, белые звери!
Голос по радио. Алло, алло! Вся ответственность за разрушение города и человеческие жертвы падет на руководство черных. Мы предупреждали их своевременно. Мы до последней минуты вели переговоры, а в это время черные начали преступно умерщвлять наших заложников, наших офицеров, жителей города…
Петр. Это ложь! Это вы начали! Псы! Кровавые псы!
Голос по радио. Мы отказываемся от дальнейших переговоров. Каждый захваченный с оружием в руках будет расстрелян на месте. Все, кто был на стороне черных, будут преданы военному суду. Алло, алло! Через две минуты артиллерия начнет обстреливать центр города. В последний раз предлагаем черным сдаться. Только таким путем вы можете избавить наш город от невиданного разгрома.
Петр. Нет, нет, нет! Не слушайте их! Товарищи, не сдавайтесь! Пусть громят город, коли на то пошло!
Ондра. Есть за что умирать, не так ли? Выключи, Иржи!
Иржи
Петр. Да, есть за что умирать! Черные, вперед! За нашу свободу! За нашу победу! За новый мир! Товарищи, не сдавайтесь! Пусть уничтожат город, пусть погибнет народ, пусть разрушится весь мир — только бы победило наше дело. Лучше смерть, только бы не восторжествовали эти белые псы!
Отец. Это тяжелые орудия. Шестидюймовки. Сдержали-таки слово.
Иржи. Знаете, друзья мои, я почти рад, что…
Отец.…что ты мертв? Охотно верю. Бум! Это была девятидюймовка, ребятки.
Петр. Убийцы! Подлые убийцы!
Ондра. Погодите! Тише! Мама приходит в себя.
Иржи. И как раз в такую минуту. Бедняжка!
Отец. Погасите свет.
Голос Ондры. Ну, прощай, мамочка.
Голос Отца. Не бойся, дорогая. Мы всегда с тобой.
Голос Иржи. Это только гроза, мама. Она пройдет.
Голос Петра. Убийцы! Убийцы!
Мать
Тони. Мама, мамочка, ты здесь?
Мать
Тони. Нет, мама. Ты не беспокойся…
Мать. Что там творится, Тони?
Тони. Стреляют, но очень далеко отсюда. Не бойся, мамочка. Я не отойду от тебя ни на шаг.
Мать. Ты что там берешь, Тони? Положи сейчас же револьвер! Не трогай его! Эти игрушки не для тебя!
Тони. Я — ничего, мама… Я только думал… на случай, если бы что-нибудь… Видишь ли, Корнель говорил…
Мать. Да где же Корнель? Позови Корнеля!
Тони. Ты только не сердись, мама…
Мать. Тони, где наш Корнель?
Тони. Он пошел туда мама… Взял винтовку и сказал: «Тони… передай маме, пусть она не сердится, что мне приходится покинуть ее… но я должен… туда!»
Мать
Женский голос по радио
Мать
Женский голос по радио. Мы сами, сами должны помочь себе. Будем защищаться до последней капли крови. Воздвигнем неодолимую преграду из наших тел и сердец. Наши войска, двинутые против неприятеля, сражаются с беспримерной отвагой; но они не смогут держаться, если не получат подкреплений. Мы обращаемся с призывом ко всем мужчинам: вы должны быть там, где они. Слушайте, слушайте! Мы обращаемся ко всем без исключения мужчинам. Мы взываем к вам, мужчины нашей страны: становитесь все, становитесь все под ружье! Мы взываем к вам, женщины нашей страны: беритесь все за работу, займите места своих мужей и сыновей, которых вы пошлете под знамена!..
Мать
Женский голос по радио. Уже не голос человека, а сама родина взывает к вам! Я, ваша родина, взываю ко всем мужчинам. Я, родина-мать, молю своих сыновей: защитите! Защитите меня, мои дети!..
Мать
Тони. Мамочка…
Мать
Тони. Но, мама, у нее такой… красивый и страшный голос! Знаешь, я так живо представляю ее себе: высокая, бледная… с огромными глазами…
Мать. Нечего тебе думать о ней!
Тони. Но она зовет меня!
Мать. Это к тебе не относится, Тони. Пусть говорит, что хочет. И больше не ходи сюда, мой мальчик. Я эту комнату запру на ключ.
Тони. Почему?
Мать
Тони. Но, мама…
Мать. Подожди, Тони, не перебивай. Не бойся, я тебя хорошо спрячу, никто не будет знать, что ты дома. Только никуда не выходи. Как-нибудь перетерпишь… Перетерпим вместе, пока все это не кончится. Ты даже и знать не будешь, что где-то война. Понимаешь — тебя это не касается. Ты еще слишком молод для этого. Мы укроемся в подвале, как мыши; ты будешь там читать свои книжки… и вспоминать, как светит солнце. Ну, скажи, чем плохо?
Тони. Мамочка, я прошу тебя… Прошу тебя, мама, отпусти меня!
Мать. Что тебе только приходит в голову? Довольно об этом, мой мальчик.
Тони. Мамочка, прошу тебя, отпусти меня, отпусти. Я хочу пойти добровольцем! Я не могу оставаться здесь!..
Мать. Не сходи с ума, Тони! Да тебя и не возьмут. Тебе еще нет восемнадцати…
Тони. Это теперь не имеет значения, мама! Все пойдут, вот увидишь. Из нашей школы весь старший класс запишется в добровольцы… Прошу тебя, мамочка, ты должна отпустить меня!
Мать. Это вздор, глупышка! Кому ты там нужен?
Тони. Напрасно так думаешь, мама. Я буду такой же хороший солдат, как любой мальчик из нашей школы! Я дал уже слово…
Мать. Кому?
Тони. Своим школьным товарищам, мама.
Мать. Мне кажется, Тони, это дело касается больше твоей матери, чем твоих товарищей.
Тони. Прости, мама, но если пойдут все…
Мать.…то ты не должен идти, мой маленький. Ты останешься дома.
Тони. Но почему именно я не должен идти?
Мать. Потому что у тебя неподходящий для этого характер. Потому что ты слишком слаб для военной службы. И потому что я этого не хочу, мой сыночек. Достаточно?
Тони. Ты, мама, не сердись, но… посуди сама: ведь может погибнуть действительно все… родина… и народ…
Мать. Так ты собираешься спасать народ? Без тебя никак не обойдутся? Боюсь, дружочек, что это тебе не под силу.
Тони. Если бы все матери рассуждали так…
Мать. То я бы нисколько не удивилась. Ты думаешь, какая-нибудь мать может согласиться на то, чтобы у нее отнимали всех детей одного за другим? Она не была бы матерью, если бы примирилась с этим!
Тони. Но когда идет такая ужасная война, мама…
Мать. Я в ней не виновата, Тони. Ни одна мать в ней не виновата. Мы, матери, никогда никаких войн не вели, сынок. Мы только расплачивались за них своими детьми. Но я уже не так глупа, чтобы отдавать последнее, что у меня осталось. Пусть устраиваются без меня. Я больше ничего не отдам. Я не отдам тебя, Тони.
Тони. Ты только не сердись, мама, но… я должен. Есть просто приказ. Все мужчины обязаны явиться…
Мать. Ты не мужчина, Тони. Ты мое дитя. Стоит мне закрыть глаза, и знаешь, что я вижу? Я вижу маленького ребенка, который сидит па полу, что-то лепечет и сует себе в ротик игрушку. Нельзя, Тони, нельзя! Вынь солдатика изо рта!
Тони. Я уже не ребенок, мама.
Мать. Нет? Ну-ка, подойди сюда, покажись мне! Так ты хочешь пойти на войну? У меня действительно был… взрослый сын, Тони, но он обещал мне… что-то другое, ты помнишь? У меня был сын, которого я учила… ненавидеть войну. Он говорил: «Мама, когда мы вырастем, войн больше не будет; мы не хотим воевать, мы не станем убивать друг друга, мы не позволим, чтобы нас погнали на бойню. Я просто не понимаю, мама, как можно поднять оружие на человека…» Ты помнишь, Тони?
Тони. Да, мама, но… теперь совсем другое дело. Теперь речь идет об обороне.
Мать. И ты мог бы кого-нибудь убить?
Тони. Да, мама. То есть я хочу сказать… если надо…
Мать. И ты пошел бы… охотно?
Тони. С величайшей охотой, мама!
Мать. Вот видишь, Тони! Вот видишь! Значит, и ты тоже выскользнул у меня из рук, мой мальчик! Теперь я и тебя больше не смогу понимать. Как это случилось, что ты так изменился, мой маленький?
Тони. Мама, ты плачешь? Ты… ты, значит, отпустишь меня?
Мать. Нет, Топи. Я старая… и упрямая женщина. Я не отдам своего сына на дело… которое я прокляла. Ваши войны слишком дорого обошлись мне, сыночек. Ты не пойдешь. Я тебя не пущу.
Тони. Мама, ты не сделаешь этого! Я от тебя убегу, вот увидишь! Убегу! Убегу!
Мать
Тони. Мамочка, я так прошу тебя…
Мать. И ты оставил бы меня одну? И не подумал бы о том, что будет со мною? Разве я могла бы пережить, если бы ты ушел от меня? Нет, ты не сделаешь этого, Тони! Ведь у меня никого не осталось!
Тони. Да со мной ничего не случится, мама, уверяю тебя! Даю тебе слово, я это чувствую, знаю наверное… Я даже не могу себе представить, чтобы со мной что- нибудь случилось.
Мать. Да, ты не можешь себе этого представить… Но я могу, Тони. Я могу. Вы все, все до единого уходили из дому, как на прогулку: «Ты только не беспокойся, мама. Не успеешь оглянуться, как я уже буду дома». Я вас знаю, дружочек. Меня не обманешь…
Тони. Я вовсе не хочу тебя обманывать, мама. Я знаю, что… могу погибнуть. Даже ясно представляю себе эту картину… С той самой минуты, как я решил идти, я уже… столько раз умирал… то есть, конечно, только в воображении, но я видел это так ярко… Или, например, вижу — лежат ребята из нашей школы… как будто все они убиты, понимаешь? Лежат целой грудой, а у самих пальцы еще в чернилах… Но это все равно. Это нисколько меня не пугает. Я не чувствую никакого страха. И это доказывает, что я действительно должен идти. Я не могу даже себе представить, как это я не пошел бы… Мы решили, что это просто долг… Наш общий долг.
Мать. А знаешь, Тони, в чем заключается твой личный долг? В том, чтоб оставаться со мной. Это ты должен мне… за отца… и за братьев. Кого-нибудь вы обязаны мне оставить. У меня тоже есть… кое-какие права, дети!
Тони. Я знаю, мамочка, но есть высший долг…
Мать. Высший, высший… Ну да, милый, я вижу, что я для тебя уже ничто. В конце концов вам никогда не было до меня никакого дела. Я хорошо знаю ваши высокие мужские обязанности… но чтобы я носилась с ними
Тони. Мама, если ты не отпустишь меня, я… я…
Мать. Что я? Перестанешь меня любить? Станешь ненавидеть? Будешь презирать меня и себя, начнешь метаться, как на привязи?.. Все это я знаю, Тони. Что ж, не люби меня, мой маленький, но только будь со мной. А когда кончится эта война, сам скажешь: «Ты была права, мама, для жизни тоже нужны мужчины».
Тони
Мать. Ладно. Можешь ненавидеть меня, мой мальчик. У меня хватит твердости перенести… еще и это. В конце концов любовь тоже жестока и зла, мой милый. Я сама себе кажусь волчицей. Никто на свете не способен на такие безумства, как мать… Что же, если ты все-таки хочешь, иди, Тони, иди, но помни: ты меня убиваешь. Ну? Что же ты не идешь?
Тони. Прошу тебя, мамочка, не сердись на меня: я не умею объяснить тебе это, но позволь говорить ей…
Мать. Я ничего не увижу, Тони. Разве ты не знаешь, что я все глаза выплакала? Да и что должна видеть я, старая мать! Я всегда видела только вас, детей, вас, голышей в рубашонках. Может, я просто все никак не привыкну, что вы уже взрослые. Поди сюда детка, дай я посмотрю на тебя! Какой ты стал большой! Да, Тони, ты уже должен вести себя… как взрослый мужчина!
Тони. Да, мама. Должен.
Мать. Ну, вот видишь. Значит, ты не можешь бросить старую, сумасшедшую, больную мать, чтобы она тут извелась в одиночестве. Знаешь, что я стала бы делать? Я стала бы бегать по улицам и кричать, что проклинаю эту войну, проклинаю тех, кто посылает вас драться…
Тони. Мама!
Мать. Ты не должен доводить меня до этого, Тони. Ты должен быть… опорой и защитой для мамы… У меня больше никого нет, кроме тебя. Я знаю, что это для тебя — большая жертва… но ты должен, как мужчина, быть готов на жертвы…
Тони
Мать
Голос Ондры. Бедная мамочка!
Голос Отца. Бедный Тони!
Голос Корнеля. Для него это трагедия.
Голос Петра. Слышите? Войска.
Голос Иржи. Идут на фронт.
Голос Отца. Славно идут. Раз-два! Раз-два!
Голос Корнеля. Так и тянет — вместе с ними.
Голос Отца. Может быть, по радио передают какие-нибудь сообщения. А, Иржи?.. Надо бы узнать, что делается.
Голос Иржи. Да, папа.
Мужской голос по радио
Голос Отца. Только бы нас не обошли!
Мужской голос по радио. В воздушных боях сбито семнадцать самолетов противника. Девять наших летчиков не вернулись.
Голос Отца. Девять против семнадцати? Неплохо.
Мужской голос по радио. Неприятель продолжает бомбардировать наши незащищенные города. Число убитых среди гражданского населения достигает восьми тысяч. О судьбе города Вильямедии, подвергшегося нападению неприятельских самолетов, более подробных сведений пока не поступало.
Голос Отца. Выключи, Иржи. Кто-то идет.
Мать
Голос Отца. Мы, душенька, пришли к тебе… просто так…
Мать. Не ко мне, Рихард…
Корнель. Добрый вечер, мама.
Мать. Я вижу, вы все в сборе.
Отец. Ты не заметила, дорогая: ведь и дедушка тоже пришел.
Дед
Мать. И дедушка наш здесь? Я так давно не видела тебя, папочка.
Дед. Ну вот и увидела, милая! Я не очень изменился, правда?
Мать. Совсем не изменился. А почему…
Ондра. Да нет же, мамочка. Мы просто хотели быть с тобой в эти тяжелые дни.
Мать. А ты не обманываешь, Ондра? Что-то я не помню, чтобы вы когда-нибудь так дорожили моим обществом… О чем же вы здесь беседовали?
Иржи. Ни о чем, мама. Слушали последние известия.
Мать. Скажите! Как-то плохо верится, чтобы это могло интересовать вас.
Петр. Нас? Мертвых? Нет, мы страшно интересуемся, мама. Гораздо больше, чем ты думаешь.
Мать. Но, слава богу, уже не можете ввязываться в эти дела.
Отец. Гораздо больше, чем ты предполагаешь, душенька. Гораздо больше, чем кажется вам, живым. Когда начинается война, мы, мертвые, поднимаемся…
Корнель. Мы вовсе не так мертвы, мамочка, как ты это себе представляешь.
Петр. Ведь в том, что сейчас совершается, — наша судьба. И наше дело.
Мать. Да, ваше дело, я знаю. Но если так выглядит ваше дело, то хвастать вам решительно нечем.
Отец. Но, дорогая, война ведь далеко не кончена. Ее еще можно великолепнейшим образом выиграть. Надо только пополнить армию свежими силами… Этот левый фланг очень меня тревожит. Послушай, старушка, куда ты дела мои штабные карты?
Мать
Отец. Хочу кое-что посмотреть. Спасибо.
Корнель. Хуже всего то, отец, что у нас перебит весь кадровый состав. Мало офицеров. В этой гражданской войне их убивали, как мух. Только теперь представляешь себе, какая это была бойня.
Петр. Эту бойню устроили вы, Корнель!
Корнель. Нет, не мы, Петр. Это вы во всем виноваты, вы со своим анархизмом, со своим сбродом, со своим гибельным пацифизмом.
Петр. Нет, вы — со своими пушками. Это было похуже!
Корнель. Чепуха какая! Что же, по-твоему, мы должны были спокойно смотреть, как вы развращаете народ? Благодарю покорно, только этого недоставало! Счастье еще, что мы не дали вам разложить ядро нашей армии.
Петр. Нет, счастье, что мы научили народ сражаться, не боясь смерти.
Корнель. Но не научили его повиноваться.
Петр. Да, вам он повиноваться не будет. После войны увидишь…
Корнель. Станет кто-нибудь после войны заниматься вашими бессмысленными утопиями!
Петр. Станет, мой милый! Именно тогда-то и станет! Раз народ получил в руки оружие… Тут только и обнаружится, какую пользу принесла эта война.
Корнель. Слушай, Петр, если кто выиграет в этой войне, так это нация. Сильная, дисциплинированная, осознавшая себя нация. Поэтому я благословляю войну. Она положит конец этой глупой и вредной болтовне о новом, лучшем устройстве мира.
Мать. Дети, дети, вы еще спорите? Как вам, право, не стыдно: оба из-за этого погибли, а вам все мало? Что подумает о вас дедушка?
Дед. Я в этих вещах, дочка, не разбираюсь. Видно, молодая кровь…
Петр. Прости, мама, но пока живут наши идеи… пока не победило то дело, за которое мы боролись… до тех пор немыслимо быть равнодушным даже после смерти.
Ондра. Ведь мы еще продолжаем борьбу, мамочка. За правду, за народ, за человечество — каждый за свое. И по-прежнему желаем победы нашего дела. И сейчас рискуем все проиграть — даже после смерти.
Отец
Корнель. Надо подумать, отец. Для прорыва потребовались бы огромные силы.
Отец. Конечно, друг мой, конечно. Ну, да ведь мы все пойдем, правда?
Мать. Кто это все, Рихард?
Отец. Ну, вообще все, душенька. И мы. Мы тоже.
Мать. Очень вы там нужны!
Ондра. Больше, чем ты думаешь, мамочка. Народу нужно, чтобы с ним шли его мертвые.
Мать. Для этого-то ему и понадобилось стольких подготовить?
Петр. Видишь ли, мамочка, на этот раз дело касается… нас. Если бы эта война была проиграна… то оказалось бы, что все мы напрасно пожертвовали жизнью; оказалось бы, что все кончено, и от нас, мертвых, ничего не осталось.
Мать. Рихард, дети, вы… вы в самом деле хотите идти?..
Иржи. Должны, мамочка. Это наша обязанность. Ведь ты же знаешь, что призывают всех. Папа пойдет со своим прежним полком…
Петр. Я хотел бы пойти с добровольцами.
Иржи. А я… вероятно, буду вместе с летчиками.
Отец. Вот если б Тони попал в мой полк!
Мать. Рихард!..
Отец. А что? Это, душенька, был прекрасный полк. Прославленный полк. В нем всегда было больше всего убитых.
Мать. Так вот зачем вы явились сюда? Я так и думала… Но я вам Тони не отдам! Слышите? Тони не может идти! Не может!
Отец. Очень печально, если это так… Мне было бы ужасно жаль мальчика.
Ондра. Пойми же, мамочка, Тони чувствовал бы себя страшно униженным, если б был вынужден оставаться дома. Он такой чувствительный… Это для него дело совести.
Иржи. Как-никак, он… сын майора! Отец пал на поле битвы… как герой. Согласись, мама: ну как может наш брат не явиться на призыв? Это — вопрос чести, понимаешь?
Корнель. Идет бой за родину, мама. Ему необходимо явиться. Это его долг.
Петр. Я тоже прошу тебя, мама. Ты знаешь, я всегда был… да и сейчас остаюсь противником войны. Но такому насилию мы должны дать отпор. Это вопрос принципа.
Мать
Отец. Но, душенька, тут нет ничего, что было бы против тебя.
Мать. Есть! И чего только они против меня не выдвинули! Честь! Совесть! Принцип! Долг! Это все, наконец? Больше ничего у вас нет в запасе?
Ондра. Что ты хочешь этим сказать, мама?
Мать. Вы забыли еще прибавить: «Ты, мамочка, этого не понимаешь. Это мужское дело».
Отец. Ты права, Долорес. Это мужское дело.
Мать. Так… Ну, а я, видите ли, сделала из него… свое женское дело. Свое материнское дело. Мы, как видно… не поймем друг друга, Рихард. И с вами, дети… мне уж тоже не сговориться. Думаю, что нам лучше прекратить этот разговор.
Иржи. Но, мамочка…
Мать. Оставьте меня в покое! И… уходите отсюда! Я… я больше не желаю вас видеть.
Ондра. Мама нам не доверяет…
Мать. И есть за что, Ондра…
Ондра. Мы для Тони… дурной пример, правда? Ну, а если то же самое скажет тебе дедушка?..
Дед. Кто? Я?
Дед. Мне, знаете ли, ужасно трудно… Я ведь не солдат и не герой… Я даже не помню хорошенько, была ли при мне какая-нибудь война.
Мать. Послал бы ты своего последнего сына на войну, папочка?
Дед. Мы, дочка, жили по старинке. Вы — совсем другие люди. Вы привыкли к войнам и… всяким таким вещам. Один мертвый, тысяча мертвых, сто тысяч мертвых — разве для вас это имеет значение? А мы — куда там! Для нас война была вроде сказки, чем-то таким небывалым…
Мать. Ну, а если б случилась, папочка? Если бы случилась?
Дед. Погоди, не спеши; мы так дела не решали… гоп-гоп! Понимаешь, мы о войнах больше по книгам знали: ну, учили нас, что смерть за родину — славная смерть. Мы, старики, верили этому, детка. Правда, тогда не погибало столько народу, как теперь… это случалось реже, понимаешь? Ну, да мне уж не меняться. Умереть за родину — я бы пошел, детка. Прямо скажу, пошел бы.
Мать. Я верю тебе, папочка. Но послал бы ты на войну своих детей?
Дед. Погоди, это другой вопрос. Ты не путай, я только говорю, что будь я на месте Тони, так пошел бы. Я старик, дети, да и вообще… особенных геройств за мной не водилось. Ну, а в жизни кое-чего достиг. Считаю, что прекрасную сделал карьеру: такая высокая должность, чины, ордена… Да… Так что я хотел сказать?
Мать. Послал бы ты своих детей на смерть, папочка?
Дед. Ага, так, так!.. Вот, значит, дожил и до самых преклонных лет, достиг всего… и оставил по себе добрую память. Словом — счастливая жизнь. А все-таки иногда думаю: неужели это все?.. Так-то, девочка…
Мать. Что ты хочешь этим сказать? Какое это имеет отношение к Тони?
Дед. Никакого, доченька, никакого. Я только к тому, чтоб ты знала, что такое жизнь. Видишь ли, когда ты должна была родиться, твоей маме… это жизни могло стоить. Я стоял возле нее на коленях, ну, и… страшно мне было совестно. Говорю себе: вот жена всем рискует, чтобы на свет родился ребенок, а я что?.. Так, видишь ли, в том-то цена жизни и заключается, что за нее иной раз платить приходится… даже жизнью самой. Это тоже и женское дело, детка. И так во всем. Если бы за родину жизнью не платили… если бы за честь, за правду, за свободу не платили жизнью, то не была бы им такая огромная, такая страшная цена. Ты… отпусти своего сынишку. Уж так… полагается.
Мать. И больше ты мне ничего не скажешь, папочка?
Дед. Да уж не знаю, что еще, доченька. Хотелось бы мне, видишь ли, хоть как-нибудь полезным быть в этой войне. Если б мог я послать туда хоть одного внука… хоть одного… чтоб не таким уж мертвым, ни на что не годным быть! Конечно, такой старый, мертвый человек, как я, не может много дать…
Мать. Ведь ты моего Тонн даже не видел, папочка! Как ты можешь так говорить?
Дед. Не видел, правда. Но ведь это — мой род. Он пошел бы за всех за нас! Такой хороший, старинный род…
Мать. Нет, папочка, Тони не пойдет!
Дед. Как хочешь, доченька. Обидно только… Такой хороший род…
Отец. Послушай, душенька, в самом деле! Отпусти мальчика.
Мать. Да ведь ты совершенно не знаешь Тони, Рихард! Ты никогда не брал его на руки, никогда не держал у себя на коленях… Если бы ты знал, какой он был крохотный, когда родился, если б видел эти ручки… Нет, ты не можешь этого понять! Ты бы так не говорил, если б знал его! Тони не может идти. Тони слишком слаб для военной службы. Ты же его знаешь, Ондра; ты врач и можешь рассказать им, каким слабеньким был всегда Тони! Ты сам прописывал ему разные лекарства, помнишь? Ты был ему вместо отца, Ондра; так скажи, скажи им, что Тони не может идти!
Ондра
Не хочешь говорить? Тогда скажи ты, Иржи! Ты ведь тоже можешь подтвердить… Из всех детей ты был самым большим шалуном… и разве мало ты издевался над Тони за то, что он не умел и не любил шалить? Ты всегда говорил: «Тони — недотрога, Тони — девчонка, Тони — трусишка…» Вспомни, как ты его дразнил! Вот и скажи теперь, Иржи, скажи сам: как такой робкий мальчик пойдет на войну? Можешь ты вообще представить себе Тони с винтовкой?
Иржи
Значит, ты тоже не хочешь говорить? Ну, так ты, Корнель, или ты, Петр. Вы ведь знаете Тони, знаете, какой он впечатлительный. Только вы начнете, бывало, ссориться и драться, он сейчас же побледнеет как мел и в слезы… А помните, что было, когда он однажды увидал, что какой-то возчик истязает свою лошадь? С ним чуть не сделались судороги… Целый месяц потом кричал по ночам… Согласись сам, Корнель: ну куда же ему на войну? Скажи хоть ты, Петр!.. Ведь вы двое, вы знали его лучше всех…
Корнель. Серьезное дело, мама. Всем придется идти.
Мать. Вы просто не любите Тони! Никто из вас не любит его!
Отец. Да нет же, душенька, любим. Крепко любим… А только… мальчик ведь мучиться будет, если останется дома. Хоть ради него самого…
Мать. Так пускай, пускай мучается, раз он в самом деле такой… раз это для него настолько тяжелая жертва — остаться с матерью… Да… значит, и Тони не любит меня!
Ондра. Любит, мамочка. Он тебя страшно любит. Мы все тебя любим.
Мать. Нет, Ондра! Этого вы мне не рассказывайте! Вы вообще не знаете, что такое любовь. У вас всегда было что-то еще другое, гораздо более важное, чем любовь. А у меня — нет. Для меня нет ничего важнее на свете, Рихард! Если бы вы только могли понять это чувство — иметь такого ребенка. Ах, Рихард, если б ты видел Тони, когда он родился! Он был такой нежненький и… такой сладкий… Если б ты видел, какие у него были смешные волосики!.. Как вы можете допустить мысль, что Тони может вдруг пойти на войну?
Иржи. Но, мама, Тони уже взрослый.
Мать. Это вам так кажется, но не мне. Вот и видно, что вы ровно ничего не понимаете! Тони — это плачущий ребенок, которого я родила, ребенок, которого я кормлю грудью, ребенок, которого я держу за маленькую, потную ручку… Боже мой, да вы просто с ума сошли! Да как я могу куда-нибудь отпустить такое дитя?
Иржи. Нас… тебе ведь пришлось отпустить, мамочка.
Мать. Неправда! Я вас не отпускала! Но у вас… у вас всегда был какой-то особенный, свой собственный мир, куда мне никак не удавалось проникнуть за вами… свой собственный мир, где вы играли во взрослых… Но неужели вы думаете, что для меня вы были когда-нибудь взрослыми, большими? Вы? Или что я когда-нибудь видела в вас героев? Нет, мальчики! Я видела в вас только моих убитых птенчиков, только маленьких глупых ребятишек, с которыми случилось несчастье… А ты, Рихард, знаешь, чем ты был для меня? Мужем, который спит с открытым ртом, вот здесь, рядом со мною: я слышу его дыхание и всем своим телом, всей своей радостью чувствую, что он мой! И вдруг где-то там далеко его убивают! Неужели вы не понимаете, как это бессмысленно? При чем тут я, какое мне дело до какой-то вашей дурацкой, далекой Африки? А между тем я, именно я должна была отдать за нее человека, который принадлежал мне, мне, мне…
Отец. Да ведь это было так давно, дорогая!
Мать. Нет, Рихард. Для меня — нет. Для меня это все — настоящее. Или, например, ты, Ондра. Ты для меня все тот же ворчливый, всегда нахохленный, не по летам умный мальчик; я гуляю с тобою по нашему саду, положив руку тебе на плечо, — делаю вид, будто я на тебя опираюсь… Или ты, Иржи: сколько раз я чинила твои штанишки! Ты вечно лазил по деревьям… Помнишь, мне каждый вечер приходилось смазывать йодом твои бесчисленные ссадины и царапины? А ты говорил: «Да это совсем не больно, мама. Так, ерунда…» Или ты, Корнель…
Корнель. Ну, к чему, мама! Всякие мелочи…
Мать. К чему? Вот этого-то вы и не понимаете. Для меня каждая такая мелочь и сейчас в тысячу раз важней всех ваших войн и экспедиций. А знаешь, почему? Потому что вы для своей мамы всегда оставляли одни эти мелочи. Только в этих мелочах я и могла вам служить. И это был мой мир. А когда вы вбивали себе в голову что-нибудь великое, так ускользали от меня… Но вы не могли смотреть мне прямо в глаза, словно знали, что у вас совесть не чиста. «Ты этого не понимаешь, мамочка!» Теперь вы опять смотрите в сторону. Да, вы все! Я знаю, опять у вас что-то на уме, что-то ваше, что-то великое…
Ондра. Ты, мамочка, не сердись, но на этот раз речь действительно идет о деле настолько важном…
Мать. Я не желаю об этом слышать, Ондра. Если речь идет о Тони, я ничего не хочу слышать. У вас свои соображения, а у меня свои. У вас свои великие задачи и обязанности, своя слава, честь, родина и… уж я не знаю, что еще…
Отец. Свой долг, дорогая.
Мать. Да, свой долг… У меня тоже была своя слава — это были вы. Был свой дом — это были вы. Свой долг — это были вы, вы, вы… Так объясните же мне, почему в течение всей древней, и средней, и новой истории одна только я, я — мать, я — женщина, должна платить такой ужасной ценой за ваши великие дела?!
Дед. Ты не должна на них так сердиться, детка.
Мать. Я сержусь не на них, папа. Я сержусь на наш мир. Потому что он все время посылает моих детей на смерть во имя чего-то великого, во имя славы или спасения человечества или еще чего-нибудь в этом роде… И что же, по-твоему, папочка: стал наш мир от этого хоть немного лучше? Вообще, нужно это было для чего- нибудь?
Дед. Нужно, доченька, нужно. Видишь ли, великое прошлое тоже необходимо людям.
Отец. Я знаю, дорогая, это было очень тяжело для тебя, но… когда я вот так на тебя смотрю…
Мать. Не смотри на меня, Рихард! Дети, не смотрите на меня! У меня ужасный вид, когда я злюсь…
Отец. У тебя просто горячий характер, детка. Ты бы… тоже пошла на смерть, если бы это понадобилось.
Мать. Но только за вас, пойми! За вас и ни за кого другого. За своего мужа, за свою семью, за своих детей… Какое дело мне, женщине, до чего-нибудь другого! Нет, нет, нет, я вам Тони не отдам!
Ондра. Видишь ли, папа, она отчасти права. Тони действительно… физически слабоват. Такой, знаешь, вялый, недоразвившийся юноша…
Иржи. Это скорее психическая слабость, Ондра. Он какой-то восторженный и при этом невероятно боязливый. Я еще никогда не видал мальчика, у которого было бы так мало инстинктивной смелости.
Корнель. В этом он, пожалуй, не виноват, Иржи: это нервы. Тони — мальчик одаренный, но до невозможности нервный. Даже не поймешь, что из него выйдет.
Петр. Жаль, жаль беднягу. Так из него никогда ничего не выйдет.
Мать. Нет, вы не смеете так говорить! Вы на него клевещете! Не верь им, Рихард, они его всегда недооценивали. Тони просто… слишком чувствителен. А в остальном к нему теперь не придерешься. Ты был бы доволен, Рихард, если б увидел, какой он стал сильный и здоровый! И если хочешь знать, — он сам хотел пойти на войну добровольцем. Пришел ко мне, стал упрашивать… Нет, Тони тут ни при чем. Это я его не пустила. И не пущу.
Отец. Но почему же, Долорес?
Мать. Потому что не хочу остаться одна. Может быть, с моей стороны это эгоистично… но у меня ведь нет больше никого, кроме Тони, Рихард! Послушайте, дети, послушай, папочка… я прошу вас, оставьте мне его! Ведь иначе мне не для чего будет жить, не о ком будет заботиться, не останется уже ничего… Неужели у меня нет никакого права на того, кому я дала жизнь? Неужели за все тысячи лет я так ничего и не заслужила? Прошу вас, дети, сделайте это для меня, для вашей выжившей из ума, замученной мамы, и скажите сами, что я не должна отдавать его… Ну, говорите же! Что вы молчите?
Дед. Господи, как это все тяжело! Не надо так волноваться, детка. Может быть, до Тони даже и не дойдет. Кто знает, может быть, уже поздно… и мы потерпели поражение…
Отец
Петр. Я верю в наш народ, папа. Народ получил оружие и… будет отстаивать каждую улицу. Вот увидишь, пойдут даже дети. Они подберут отцовские ружья и начнут стрелять…
Корнель
Мать. Что ты говоришь, милый?
Корнель. Куда ты дела все папино оружие?
Мать. Спрятала. От Тони…
Корнель. Досадно. Там надо бы смазать одну винтовку.
Иржи
Отец
Корнель. Скажи, мама, где у тебя эта винтовка?
Мать. Ну, и хлопот у вас, я вижу!
Корнель. Спасибо.
Дед. Ну, деточка, видишь, почти вся твоя семья в сборе.
Петр. Слышите?
Иржи. Что?
Петр. Эту тишину.
Ондра. Будто кто хочет что-то сказать.
Петр. Кто?.. (
Отец
Иржи
Все
Мать. Если вы хотите… Вас ведь теперь больше ничто не интересует. Только война.
Мужской голос по радио.…авангард приближается к реке. Добровольческие отряды взорвали мосты и готовятся до последней капли крови защищать предместные укрепления. Необходимо задержать неприятеля во что бы то ни стало. Добровольцы просят передать всем: «Умрем, но не отступим».
Женский голос по радио. Слушайте, слушайте, слушайте! Призываем всех мужчин: к оружию! Призываем всех мужчин! Речь уже не о нас. Мы сражаемся уже не за себя, но за землю своих отцов и детей. Во имя прошлых и будущих поколений мы призываем взяться за оружие весь народ!
Мать. Нет! Тони не пойдет. Я тебе его не дам!
Мужской голос по радио. Алло, алло! Как сообщает командование северной армии, наши войска продолжают отходить с боем. Идет упорная борьба за каждую пядь земли, за каждую межу, за каждую деревенскую избу. Крестьяне отказываются покидать свои дома и защищают их с оружием в руках. Неприятель не может занять ни одной деревни, не сровняв ее с землей. Число жертв необычайно велико.
Ондра. Как жаль этих крестьян…
Отец. Что делать! Так надо. Они все-таки задерживают продвижение неприятеля.
Женский голос по радио. Слушайте, слушай те! Как раз сейчас мы принимаем радиотелеграмму с нашего судна «Горгона». Одну минуту, что-то неразборчиво… Наше судно «Горгона»… О, боже!
Мать. А, значит, у тебя все-таки есть сын? У тебя тоже ребенок?
Мужской голос по радио. Алло! Алло! Прекращаем передачу сообщений. Алло, алло, алло! Вызываем учебное судно «Горгону»! Вызываем «Горгону»! Алло, алло!.. Слышите нас? Кадеты на «Горгоне», внимание! Кадеты на борту «Горгоны», родина посылает вам последний привет!
Мать. Четыреста мальчиков! Неужели это возможно… убивать таких детей?
Петр. Тише, мама!..
Все
Мужской голос по радио. Алло, алло, алло! Учебное судно «Горгона» больше не отзывается.
Корнель. Прощайте, кадеты!
Женский голос по радио. Слушайте, слушайте, слушайте! Призываем к оружию всех мужчин! Призываем к борьбе весь народ! Родина призывает своих детей! К оружию! К оружию!
Мать. А, ты все еще кричишь? Тебе еще мало, хоть ты и мать? Ты все посылаешь туда новых?
Мужской голос по радио. Алло, алло! Командование западного сектора сообщает: «Бьемся по всему фронту против превосходящих сил противника. С обеих сторон бой ведется с небывалым ожесточением. Наши летчики доносят о подходе новых неприятельских дивизий…»
Голос Тони. Мама! Мамочка!
Мать
Голос Тони. Мамочка, ты здесь?
Мать. Да, мой маленький.
Мать
Тони. Ты сидишь в темноте?
Мать. Зажги.
Тони
Мать. Ни с кем, сыночек.
Тони. Но я слышал голоса…
Мать. Это только… оно…
Тони. А зачем у тебя здесь эти карты?
Мужской голос по радио. Алло, алло! Ставка главного командования сообщает: «Во время утреннего налета неприятельскими бомбами разрушен до основания город Вильямедия. Число жертв среди гражданского населения превышает восемьсот человек, большей частью женщин и детей. Славный древний город, полный драгоценных памятников нашей старины, превращен в пепел».
Тони. Ты слышишь, мама?
Мужской голос по радио. «Одна бомба попала в больницу. Убиты шестьдесят больных. Город охвачен пламенем».
Тони. Мамочка, я прошу тебя…
Женский голос по радио. Слушайте, слушайте, слушайте! Мы взываем ко всему миру! Слушайте, люди! Сегодня утром воздушному нападению подверглась деревня Борга. Неприятельские летчики сбросили бомбы на сельскую школу. Выбежавших из школы и пытавшихся спастись детей они обстреляли из пулеметов. Восемьдесят детей ранено. Девятнадцать убито. Тридцать восемь попавшими в школу бомбами разорваны в клочья.
Мать. Что ты говоришь? Детей? Кто же убивает детей?
Тони
Мать
Театр притягивал Карела Чапека с молодости. Восемнадцати лет он совместно с братом пишет первую театральную рецензию, двадцати — первую пьесу. В 1911–1912 годах Чапек как театральный критик систематически выступает на страницах журналов «Пршеглед», «Ческа ревю», «Сцена»; с сентября 1921 года по апрель 1923 года заведует репертуарной частью пражского Городского театра на Краловских Виноградах, здесь же пробует свои силы как режиссер.
«Для меня театр, — говорил Чапек, — это определенная трибуна, платформа, амвон, откуда произносят проповеди те, кому есть что поведать миру и жизни. Поэтому почти все, что я написал для театра, — это в своем роде проповедь»[Карел Чапек. Об искусстве. Л., «Искусство», 1969, с. 251.].
Пьесы Чапека относятся к числу наиболее крупных и оригинальных явлений мировой драматургии первой половины XX века. Своеобразие их содержания и формы позволяет говорить о театре Чапека так же, как мы говорим о театре Бернарда Шоу, Чехова, Бертольта Брехта, Гарсиа Лорки.
22 ноября 1910 года Чапек писал из Берлина редактору журнала «Люмир» Виктору Дыку: «Будьте так любезны, опубликуйте нашу Commedii лишь в февральском номере и, если возможно, всю сразу. Обращаю Ваше внимание на то, что пьеса была написана раньше, чем пантомима пана Лангера (речь идет о пантомиме Франтишека Лангера „Похищение Эвелины Майер“, опубликованной в журнале „Люмир“ 18 ноября 1910 г. — О. М.), и только решительное желание сжечь ее удержало нас от того, чтобы вручить Вам ее уже в июне. Но чтобы читатели не думали чего-то такого, что было бы для нас абсолютно невыносимо, будьте настолько любезны и припишите под заголовком: „Написано в июне 1910 года…“» [Líterární archiv Památníku národního písemnictví v Praze. Pozůstalost Viktora Dyka, 5 M.].
Редакции «Люмира» пьеса была передана осенью 1910 года, до отъезда Иозефа в Париж, а Карела — в Берлин. 4 декабря 1910 года Иозеф Чапек в письме из Парижа своей будущей жене Ярмиле Поспишиловой признавался, что в создании комедии он несет, «кроме многих других вин, одну большую: замысел»[M. Halik. Poznámka vydavatelova. In: Bratři Čapkové. Hry, Praha, 1959, s. 246.], а в позднейшей парижской корреспонденции сравнил себя с Триваленом и Жилем.
Пьеса была опубликована в журнале «Люмир», 1911, №№ 4, 5 и 6.
В журнальной публикации после перечня действующих лиц следовал авторский текст, опущенный во всех книжных изданиях:
«Да, они не более чем куклы, эти фигурки с итальянскими и французскими именами, а наша „грациозная пьеса“ является не чем иным, как марионеточной игрой ума. Жизнь вокруг нас не так горька, как эта премудрая пьеса. Настоящий Тривален, правда, не был бы здесь в особой чести, но живой Жиль наверняка был бы утешен каким-нибудь драгоценным счастьем, особенно в нашей сентиментальной, прекрасной, маленькой Праге, а реальный Бригелла, не растрачивая своих высоких практических способностей на невыгодное актерство, внес бы в нашу лавочную коммерцию более экспансивный и предприимчивый стиль. Доктор и Скарамуш уже совсем куклы, вроде мюнхенских заводных игрушек, которые, к сожалению, так плохо отвечают детской склонности к фантастическому…
И куклы имеют право на существование, хотя и меньшее, чем люди с вечным человеческим сердцем. Поэтому мы считаем необходимым заранее попросить о снисхождении к нашим героям».
Воскрешая традиционные персонажи комедии масок XVI–XVIII веков, братья Чапеки учитывали историю этого жанра на итальянской и французской почве. Это сказывается в именах действующих лиц, то чисто итальянских (Доктор Балоардо, Бригелла, Изабелла, Зербина), то офранцуженных (Жиль, Скарамуш, Тривален). В различных названиях одной и той же маски авторы как бы прослеживают ее историю.
Пьеса была включена в первое издание книги «Сияющие глубины и другие прозаические произведения» (Прага, Франтишек Боровы, 1916), а в 1922 году вышла отдельным изданием в издательстве «Авентинум».
Премьера комедии состоялась на любительской сцене. 25 марта 1920 года ее поставила в пражском зале «Моцартеум» группа учащихся реальной гимназии на Кршеменцовой улице под руководством М. Веселика. На профессиональной сцене ее впервые поставил в брненском Национальном театре режиссер Вл. Шимачек (премьера — 6 июня 1925 г.). 15 мая 1930 года состоялась премьера комедии на сцене пражского Национального театра (режиссер — Иржи Фрейка). На сюжет комедии чешский композитор Зденек Фольпрехт (1900–1961) написал одноименную оперу.
На русском языке пьеса публикуется впервые.
Палацкий Франтишек (1798–1878) — чешский историк и политический деятель.
Порок сердца (
Экстракт чистой жидкости (
Бледный возлюбленный луны (
…гравюру Ватто. — Речь идет о гравюре, воспроизводящей картину французского художника Антуана Ватто (1684–1721) «Жиль».
В «Заметке от автора», написанной для программы первого представления «Разбойника» в пражском Национальном театре, которое состоялось 2 марта 1920 года, Чапек отмечал: «Комедия „Разбойник“ впервые возникла в Париже в 1911 году, следовательно, еще в совместной мастерской братьев Чапеков, и была рождена тоской по отчему краю, который в воспоминаниях превращался в светлую картину молодости»[Карел Чапек. Об искусстве, с. 36.].
Первоначальный вариант комедии, сохранившийся в личном архиве писателя, существенно отличался от окончательной редакции. В нем отсутствовал образ Лолы. Профессор одерживал победу над Разбойником исключительно благодаря вероломству.
Персонажи были обрисованы более прямолинейно, в пьесе было меньше юмора, поэзии (отсутствовали, в частности, говорящие птицы). Не было мотива узнавания в Разбойнике каждым из персонажей кого-то, кто уже ранее поразил их воображение (молодого индейца, «политического», комедианта, улана под конвоем).
К работе над рукописью Чапек вернулся летом 1919 года. В августе 1919 года он писал заведующему репертуаром пражского Национального театра Франтишеку Кхолу: «То, что я дописываю и скоро первому дам Вам в руки, называется „Разбойник“, и вещь эта никому не известна»[Archiv Pamatníka národního pisemnictvi. Praha 17 A I.].
Об отличии нового варианта комедии от старого Чапек писал: «Нынешнее молодое или самое молодое поколение несколько уже отличается от предшествующего тем, что сейчас во взглядах, интересах и вообще в жизни нет серьезного спора между молодыми и старыми; может быть, потому, что те, кто пережил великую войну, уже не так молоды, или потому, что война и революционная эпоха сразу открыли перед молодыми неожиданные широкие перспективы. Но те, кто прожил свою молодость перед войной, помнят, что раньше все было иначе; молодые сталкивались со стариками в борьбе за место под солнцем, за свои идеи, наконец, за что угодно, — повод не столь уж много значил… Сегодня сталкиваются отнюдь не возрасты, а классы; борьба идет за власть, а не за жизнь. Эта борьба также заслуживает своей комедии, которая, впрочем, не будет столь кроткой, как теперешний „Разбойник“ — комедия любви.
Итак, поскольку изменилась жизнь, поскольку изменился автор, изменился и конфликт „Разбойника“: сегодня Профессор более прав, чем в 1911 году, и недолговечная молодость не владеет уже всей полнотой правды. Я должен был дописать комедию сейчас, а еще спустя годы она, вероятно, называлась бы „Профессор“. Пока что из комедии молодости получилась комедия любви, где все любят, все правы и все претендуют на истину, тем самым зритель лишается заслуженного удовольствия симпатизировать одной стороне и быть противником другой. Но разве нельзя — хотя бы в комедии — болеть за всех?»[К. Чапек. Об искусстве, с. 36–37.]
Отдельной книгой «Разбойник» вышел в 1920 году в издательстве «Авентинум». Во второе издание («Авентинум», 1922) был включен вариант для постановки на природе.
На русский язык пьеса впервые была переведена в 1959 году. К. Чапек. Собр. соч., т. 3; (М., Гослитиздат); в настоящем издании стихотворная часть пьесы дается в редакции и частичном переводе О. Малевича.
«Затишье» — ресторан в окрестностях Праги; приходя сюда на танцы, Карел Чапек выдавал себя за приказчика из магазина, а его брат — за ученика чертежника.
Боже мой, господи! Моя — старая цыганка; голова болит. Одна я, одинешенька! Нету ни отца, ни матери — никого нету. Помоги мне, милый боже! (
Эй, молодой красавчик! (
Молодой господин, барышня милая, дай чего-нибудь, я ведь бедная (
деточка махонькая (
красавчик (
любовник (
барышня (
горе (
горе девушек (
Девичий губитель (
не спит, она слышит вас (
сюда (
Подождите, я сойду (
…член сокольской организации. — «Сокол» — массовая спортивная организация.
Пьеса «RUR», принесшая Чапеку мировую известность, создавалась весной 1920 года. Замысел ее был непосредственно связан с работой братьев Чапеков над комедией «Из жизни насекомых». Однако предыстоки этого замысла можно видеть в ранних рассказах братьев Чапеков: «Рассказ назидательный» (1908), «Система» (1908) и «L'eventail» (1910). Интерес молодых писателей к вопросу о роли техники в современном обществе был подсказан некоторыми автобиографическими моментами. Прекрасная долина реки Упице, где протекало их детство (братья назвали ее «садом Краконоша»), на глазах у них превращалась в промышленный край. На одной из упицких фабрик в 1903–1904 годах работал учеником Иозеф Чапек. О непосредственном жизненном впечатлении, послужившем побудительным толчком к созданию пьесы, Чапек рассказывает так: «Роботы были следствием поездки в трамвае. Однажды мне пришлось ехать в Прагу пригородным трамваем, который был так набит, что это создавало неудобства. Я был поражен тем, что современные жизненные условия сделали людей равнодушными к обычным удобствам. Они теснились внутри и на подножках трамвая не как овцы, а как машины. Я начал размышлять о людях, представляющих собой не индивидуальности, а машины, и думал по дороге о выражении, которое означало бы человека, способного работать, но отнюдь не мыслить! Эта идея выражена чешским словом — робот» [К. Сареk. RUR. Praha. 1966, s. 105]
5 сентября 1920 года состоялось чтение пьесы на квартире братьев Чапеков.
В ноябре 1920 года пьеса вышла отдельной книгой в издательстве «Авентинум». 2 января 1921 года ее поставила любительская труппа в Градце Кралове. 25 января того же года состоялась премьера пьесы в пражском Национальном театре. В 1921–1924 годах пьеса о роботах обошла сцены большинства стран Европы, она ставилась в США, Австралии, Японии и переведена более чем на тридцать языков. Высокую оценку ей давали М. Горький, А. В. Луначарский, А. Н. Толстой, Р.-М. Рильке. На латышский язык ее поревел Ян Райнис.
Многочисленные и противоречивые отклики на пьесу неоднократно заставляли автора давать собственное ее толкование. Так, в 1921 году он писал в статье «Еще RUR»: «Должен признаться, что к написанию пьесы меня побудила ее фабула, особенно те два акта, где горстка людей, не склонив головы, ожидает своего конца; человеческий героизм — моя излюбленная идея, он, собственно, и привлек меня к этому сюжету […] для меня важны были не роботы, а люди […] я страстно хотел, чтобы в минуту, когда начнется атака роботов, зритель почувствовал, что речь идет о чем-то бесконечно ценном и великом, и это ценное и великое есть человечество, человек, все мы» [К. Чапек. Об искусстве, с. 37.]
…в тысяча девятьсот тридцать втором году — ровно через четыреста лет после открытия Америки. — В действительности Америка была открыта в 1492 г., то есть не за четыреста, а за четыреста сорок лет до указанной Домином даты.
Замысел комедии «Из жизни насекомых» возник у братьев Чапеков в 1919 году при чтении книг французского энтомолога Жана-Анри Фабра (1823–1915) «Жизнь насекомых» и «Энтомологические воспоминания». Идея пьесы, замысел второго действия и образ Бродяги принадлежат Иозефу Чапеку, замысел первого и третьего действия — Карелу. Комедия была опубликована осенью 1921 года в издательстве «Авентинум». Премьера ее состоялась 3 февраля 1922 года в брненском Национальном театре. 8 апреля 1922 года пьеса была поставлена на сцене пражского Национального театра.
Братья Чапеки многократно полемизировали с безнадежно пессимистическим толкованием комедии: «Правда, огорчительно видеть изображение и аналогию человеческой жизни в тщетной суете мотыльков, жуков-навозников, муравьев или сверчков; но существует и более светлая сторона картины, где зритель может увидеть человеческую жизнь в лучшем свете, главным образом в нашем Бродяге, роль которого заключается в стремлении к знанию и пониманию, в поисках высших форм жизни и готовности, если нужно, принять смерть на пути к истине. […] Не позволяйте, однако, внушить себе взгляд, что жизнь блуждающего, ищущего истину Бродяги пессимистична. Его жизнь была безутешной, потому что в пьесе он одинок… И это наша пессимистическая ошибка, ибо и мы создавали эту пьесу в одиночестве; но если бы Бродяга сознавал, что в других лесах — например, американских — другие Бродяги тоже блуждали в поисках, он умер бы, испытывая большее чувство облегчения, и завещал бы им свою бесконечную тоску по истине» (О пессимизме пьесы «Из жизни насекомых». Открытое письмо братьев Чапеков Оуэну Дейвису, опубликованное в газете «Нью-Йорк геральд», 1923, 9 марта) [К. Сареk Divadelnikem proti sve vůli. Praha, 1965, s. 311.].
Еще до премьеры на сцене пражского Национального театра авторы написали альтернативный вариант эпилога, который под названием «Дополнение для режиссера» вошел в третье книжное издание пьесы (осень 1922 г.).
О причинах, побудивших предложить режиссерам альтернативный вариант эпилога, братья Чапеки писали: «[…] критика получилась более беспощадной, чем задумали авторы; оказалось, что возвращение к простой человеческой жизни, которое они предприняли в эпилоге, не сглаживает в спектакле мучительного впечатления от предшествующих обвинений. А эпилог, несмотря ни на что, должен был в какой-то степени дать зрителю внутреннее освобождение от вынесенного ему безжалостного приговора; должен был пробудить в нем сознание того, что он человек, а не насекомое и что человеческая жизнь, вопреки всему, учит доверию и радости. Авторы этого не достигли и потому написали другой вариант конца, где Бродяга пробуждается от кошмарного сна о насекомых и перестает критиковать человека, так как видит, что лучше и проще подать ему руку помощи; ведь „…пока человеку можно помочь, нет оснований судить его“» [К. Чапек. Об искусстве, с. 68.].
Русский перевод пьесы «Из жизни насекомых» впервые был опубликован в «Библиотеке драматурга» (М., «Искусство», 1959 г.). В настоящем издании перевод дается с исправлениями, внесенными редколлегией настоящего Собрания сочинений. Перевод стихов в пьесе принадлежит И. Инову.
«Крисчен сайенс монитор» — газета христианского направления, выходящая в США.
«Фрисинкер» («Свободомыслящий»), «Шеффильд дейли телеграф» — английские газеты.
Керр Альфред (настоящее имя Артур Кемпнер, 1867–1948) — видный берлинский театральный критик.
Некий американский критик… — американский писатель Оуэн Дейвис, приспособивший пьесу «Из жизни насекомых» к требованиям американского театра и опубликовавший в газете «Нью-Йорк геральд» (1923, 14 января) статью «Натурализуя „Из жизни насекомых“».
Нимфалиды (чешуекрылые) — семейство бабочек.
вожделенный итог, кульминации (
Цепь солдат (от
Бегом! (от
Здесь: слушай приказ! (от
Слушаюсь! (
…ордена «Виртути» — орден «Мужества» (от латинской надписи «Virtuti in bello» — «За мужество в бою»).
…жизнь прекрашна!.. — Братья Чапеки иронически переосмысляют название журнала чешского литератора и издателя Отокара Шторха-Мариена (род. в 1897 г.) «Жизнь прекрасна», выходившего в 1919 г. Журнал был озаглавлен по названию стихотворения чешского поэта Отокара Бржезины (1868–1929).
Да ждравштвует жизнь… — Такое же ироническое переосмысление заголовка статьи чешского поэта Станислава Костки Неймана (1875–1947) «Да здравствует жизнь!» (1913), давшей название его теоретическому и критическому сборнику, изданному в 1920 г.
В 1918 году в статье «Философия и жизнь» Карел Чапек писал: «Если бы какая-нибудь политическая партия выдвинула как свою программу […] введение принудительного долголетия, может быть, она волюнтаристски и добилась бы этого, но сие вовсе еще не значит, что приобретенные таким способом годы жизни будут счастливыми и полнокровными»[Цит. по кн.: К. Čapek. Pragmatismus čili Filosofie praktického Života. Praha, 1925, s. 71.]. В этих словах можно видеть зародыш идеи комедии «Средство Макропулоса», над которой Карел Чапек работал в мае — июле 1922 года. 18 мая 1922 года Чапек сообщал Ольге Шайнпфлюговой, что два последних акта комедии у него в основном уже сложились в голове. 3 июля он писал ей же: «Как стало известно из хорошо информированных кругов, „Средство Макропулоса“ (ровно полчаса назад) было дописано. Уф! Теперь начнется шлифовка и прочая волокита, — хотелось бы немного сократить, но не знаю где»[ «Listy Olze», Praha, 1971, s. 109–110.].
Премьера комедии состоялась 21 ноября 1922 года в пражском Городском театре на Краловских Виноградах. Ставил спектакль автор. Роль Кристины исполняла Ольга Шайнпфлюгова. Отдельной книгой пьеса вышла осенью 1922 года в пражском издательстве «Авентинум». В 1924–1926 годах выдающийся чешский композитор Леош Яначек (1854–1928) написал на сюжет «Средство Макропулоса» одноименную оперу.
На русский язык пьеса впервые была переведена в 1940 году
…новое произведение Бернарда Шоу «Назад к Мафусаилу». — «Назад к Мафусаилу» (1921) — философская драма в пяти частях, раскрывающая взгляд Шоу на историю и смысл человеческого существования; для того чтобы люди стали разумными и не повторяли ошибок предыдущих поколений, он считал необходимым продлить срок их жизни, по крайней мере, до трехсот лет, так сказать, до «Мафусаилова века» (Мафусаил — библейский патриарх — прожил, по преданию, девятьсот шестьдесят девять лет). Когда весной 1932 г. чешский критик Трегер написал в связи с пражской постановкой пьесы Шоу: «Для нас, чехов, постановка „Мафусаила“ Шоу важна тем, что сделала явным источник вдохновения, породивший драмы братьев Чапеков», К. Чапек опроверг это предположение, обратив внимание на даты появления своих пьес. Задумывались они, как подчеркивал К. Чапек, в среднем на год раньше опубликования или постановки. Ответ Трегеру Чапек заключал следующими словами: «…все названные пьесы ставились на родине Шоу. Ни один английский критик (а, как известно, английская критика отличается большей снисходительностью и профессионализмом, чем это принято в иных местах) не пришпилил чешским авторам литературную зависимость от пьесы Шоу или какой бы то ни было другой» [ «Dopis Karla Čapka». — «Literární noviny», 1932, № 4, s. 5.].
Кассандра — дочь Приама, царя Трои. Согласно древнегреческим сказаниям, Аполлон наделил Кассандру даром прорицания, но когда она отвергла его любовь, внушил всем недоверие к ее пророчествам. Тщетно говорила она об опасности, таящейся в оставленном греками деревянном коне («троянском коне»), и предсказывала гибель Трои.
Терезианская академия — аристократическое военное учебное заведение в Вене, основанное австрийской императрицей Марией Терезией (1717–1780).
написанное решает (
Милый граф (
проказница-смуглянка (исп.)
Какая любовница! С изюминкой! Боже мой (исп.).
Эмилия. Целуй меня, дурак, дурачок!
Гаук. Боже мой, тысячу раз, Евгения!
Эмилия. Животное, один поцелуй!
Гаук. Евгения… Черномазая… девочка… любимая… дорогая.
Эмилия. Тсс, дурак! Перестань. Пошел прочь!
Гаук. Это она, она! Чертова цыганка, идем со мной, скорее!
Эмилия. Я уже не цыганка, сумасброд! Замолчи! Ступай! До завтра, понимаешь?
Гаук. Приду, приду, любовь моя!
Эмилия. Уходи!
Гаук. О, боже мой! Это она, это она! Евгения…
Эмилия. Черт возьми, уходи! Прочь!
Гаук. Приду! Господи боже, это в самом деле она! (
Поняли? (
Скотина! (
Добрый день (
Ради бога (
Боже мой, дитя (
Ай, озорница! Любимая! (
Тсс, прислушайтесь… (
Пойдем (
Малютка (
Да, да сеньор! (
девочка! (
Ничто (
Да, пойди сюда, песик! (
Черт возьми! Вы ведь хотите, чтоб вас считали рыцарем? (
О, небо (
Арсен Люпен — вор-джентльмен, герой ряда детективных романов и рассказов французского писателя Мориса Леблана (1864–1925).
Господи, я в отчаянии… в отчаянии (
Проститутка-цыганка, которая называет себя Евгенией Монтес… (
Моя дорогая, дорогая Эллен (
Матерь божия (
Рудольф II Габсбург (1552–1612) — король Чехии и Венгрии, император так называемой Священной римской империи в 1578–1612 гг.; покровительствовал наукам и искусствам; при его дворе наряду с настоящими учеными подвизались алхимики, астрологи и хироманты.
Христос-спаситель (
Пресвятая (
Отче… наш… иже… еси… небесех (
во веки веков, аминь… (
Я, Иеронимус Макропулос, врач императора Рудольфа (
Первые упоминания о работе над этой пьесой встречаются в письмах К. Чапека в мае — июле 1925 года. В сентябре 1928 года братья Чапеки сообщили пражскому издателю О. Шторху-Мариену, что ими закончена новая комедия «Творцы». Как явствует из ответа К. Чапека корреспонденту английского еженедельника «Обсервер» (31 октября 1926 г.), замысел пьесы принадлежал И. Чапеку. Первоначальный вариант ее существенно отличался от окончательной редакции. Адам, «нигилист славянского толка», разочаровавшись в своих созданиях, уничтожал сотворенных им сверхлюдей и идеальную женщину. В свою очередь, Альтер Эго в порыве гнева и отчаяния уничтожал созданное им и Адамом новое общество и самого себя. Оставшись в одиночестве, Адам предавался над развалинами мира горьким размышлениям. А когда Голос свыше вопрошал его: «И ты уничтожил бы мир снова?» — отвечал, умудренный собственным печальным опытом: «Нет!» И Голос свыше добавлял: «Я тоже». «По форме, — говорилось в интервью, — пьеса напоминает „Из жизни насекомых“, поскольку состоит из ряда коротких, свободно соединенных сцен, постановка которых требует значительного технического умения»[К. Čapek. Divadelníkem proti své vůli, s. 317.].
Один из последующих этапов работы над пьесой отражают черновики, сохранившиеся у мужа сестры братьев Чапеков Гелены Чапковой, поэта Иозефа Паливца. Рукопись пьесы, уже озаглавленная «Адам-творец», датирована 1926 годом. Первоначальные наброски текста принадлежат Иозефу Чапеку, последующие варианты — Карелу. Рукопись проливает свет на замысел пьесы и его эволюцию.
Черновые варианты «Манифеста» Адама показывают, что герой комедии в начале ее выступает как анархист-всеотрицатель, отвергающий не только все сущее, но и какие бы то ни было планы преобразования общества.
В конце пьесы Адам от не различающего подлинные и ложные ценности нигилистического отрицания приходит к утверждению. И в этом главный положительный итог комедии.
Авторы мучительно искали драматургическое решение, идейную развязку. Эти поиски отражены в нескольких вариантах эпилога.
В одной из редакций (текст ее написан рукой К. Чапека) Поскребыш (Зметек), торгующий ныне бюстами Творцов и дамскими подвязками, попросту «портит» Адаму и Альтер Эго «эффектный» конец света: из Пушки отрицания он, оказывается, наделал гвоздей, мотыг, горшков и других полезных вещей.
В другой редакции, написанной рукой Иозефа Чапека, Адам и Альтер Эго, сидя, как говорится, у разбитого корыта, приходят к выводу, что с ними, собственно, должен был бы сидеть и тот «старый мизантроп» наверху — бог. Положительным решением в этом варианте становилась сама способность человечества смеяться над несовершенством мира и собственными ошибками и недостатками.
В последующие варианты эпилога братья Чапеки вводят мотив мифа. В наброске, сделанном Иозефом Чапеком, Архитектор и Священник являются на сцену, чтобы положить основание храму Создателей. Архитектор подводит итог событиям прошлого: «Человечество достаточно долго занималось взаимоистреблением, пока не осознало, что конечный результат, за который оно, собственно, и сражалось, — это стройная гармония. А гармония — плод творчества архитектора. Мы, архитекторы, построили для человечества школы, больницы, тюрьмы, театры, психиатрические лечебницы, здания парламентов, казармы, инвалидные дома». Священник заявляет, что построить все это удалось только благодаря содействию церкви. Принимая Адама и Альтер Эго за язычников, он рассказывает им о том, как божественные Творцы, явившись людям, прекратили братоубийственную войну. И хотя за утверждение, что Творцы были бородатыми, Адам и Альтер Эго рискуют попасть в сумасшедший дом или тюрьму, им нравится, как люди украшают «святые места». Поскребыш, который, как подчеркивается в этом варианте, понимает и в то же время не понимает Адама и Альтер Эго, но, во всяком случае, любит обоих, отправляется с ними блуждать по свету. У символических носителей творчества и творческой критики Адама и Альтер Эго есть лишь один союзник — бедняки, и потому они, как и бедность, — «всюду дома».
К. Чапек, разрабатывая этот вариант эпилога, прежде всего иронизирует над привычкой человечества сотворить себе кумиров. Адам и Альтер Эго по примеру практичного приспособленца Поскребыша, готового ради личного блага признать что угодно и отказаться от чего угодно, вынуждены опуститься на колени перед собственными приукрашенными до неузнаваемости изображениями. Оба понимают, что, будучи Творцами, они, вопреки религиозному мифу, не были ни мудрыми, ни всемогущими, и все же плачут от умиления, слыша, как люди молитвенно благодарят их за «безграничное счастье» жизни. Пьеса в этом варианте завершалась чуть ироничным прославлением жизни, приглушенным диссонансом к которому звучали «опасные вопросы» молодого Послушника: «Действительно ли жизнь… во всем… так уж хороша?» и «Разве мало на свете плохого?».
Еще более приближаясь к окончательному варианту текста, К. Чапек в предпоследней редакции эпилога усиливает прославление жизни и всех земных красот «лучшего из миров», но одновременно усиливает и критико-ироническое начало. В домах для бедных не хватает места, а Послушник восклицает: «Может ли быть жизнь хорошей, если на свете такая нищета?» Еще резче раскрывается противоречие между реальной историей и идеализированным мифом. Эта двойственность финала еще более усиливается в окончательной редакции комедии.
Первый постановщик пьесы К.-Г. Гилар и друг братьев Чапеков — писатель Фр. Лангер единодушно отмечали автобиографический характер пьесы.
Премьера «Адама-творца» состоялась в пражском Национальном театре 12 апреля 1927 года. 29 апреля 1927 года пьеса в несколько измененной редакции была поставлена на сцене брненского Национального театра. Первое книжное издание вышло летом 1927 года в издательстве «Авентинум».
На русский язык переводится впервые.
муштра, выучка (
Славься, Кесарь! (
О том, как складывался замысел пьесы «Белая болезнь», К. Чапек подробно рассказал в предисловии к драме своего друга, пражского зубного врача Иржи Фоустки «Орудие жизни» (1937).
В самом начале 30-х годов Фоустка предложил Чапеку написать утопический роман о враче, который, найдя средство борьбы с охватившей все континенты эпидемией рака, диктует правительствам и народам свои условия и создает идеальное мировое государство. Идея не увлекла писателя, так как он, с одной стороны, не мог себе представить идеального мироустройства и не сочувствовал человеку, который бы стремился навязать свою волю всему человечеству, а с другой — уже использовал сходный сюжетный мотив в романе «Кракатит». Позднее Чапек, отец которого был врачом, хотел написать настоящий «панегирик» этой профессии, но образ врача-диктатора не укладывался в его представления о медицинском мире, ибо врач прежде всего «защитник жизни» и борьба, которую он ведет, — борьба оборонительная. «Этим я не отрицаю, — писал Чапек, — что человечеству иногда бывает нужен врач — вождь и реформатор; но в мире моего опыта для него не было места…» [К. Čapek. Divadelníkem proti své vůli, s. 323.]
В середине 30-х годов отношение писателя к этому замыслу изменилось: «Мне вдруг стало ясно, — вспоминал он, — что тот врач, специалист в области жизни, сражающийся по долгу профессии и по внутреннему призванию за жизнь каждого человека, не мог быть диктатором, но, наоборот, должен был стать человеком, который до последней возможности борется за индивидуальное человеческое право на жизнь. […] Тем самым первоначальный замысел повернулся, так сказать, на сто восемьдесят градусов; от руководства миром к защите каждого человека; тем самым он обрел для меня новую актуальность в эпоху, когда гуманизм, демократия, человеческое право и личная свобода находятся в обороне; и одним поворотом руки из этого возникла основная концепция „Белой болезни“» [Tам же, s. 324–325.].
На вопрос, долго ли он работал над пьесой, Чапек ответил: «Месяц. В голове я носил ее три года»[F. Feigel. Karel Capek o úspěchu «Bilé nemoci». — «A-Zet ranní», 5. III. 1937.]. Возможным дополнительным импульсом послужило сообщение о том, что ряд видных медиков отказались лечить Гитлера (в чешской печати оно появилось в январе 1936 г.). К работе над текстом Чапек приступил в начале марта 1936 года. Первый вариант, работа над которым была завершена летом 1936 года, существенно отличался от окончательной редакции (конец лета — середина декабря 1936 г.).
В первом варианте главного героя, противостоявшего Маршалу, звали Герцфельд, причем подчеркивалось его еврейское происхождение. Сигелиус именовался не советником двора, а всего лишь медицинским советником. Основной конфликт пьесы трактовался более узко, противопоставление главного героя пьесы и Сигелиуса было менее резким.
Незадолго до премьеры в журнале «Чин» было опубликовано интервью с Чапеком под красноречивым заголовком «Сигнал предостережения». «Вы спрашиваете меня, — сказал писатель, — является ли белая болезнь символом. Первоначально я не задумывал ее как символ. Белая болезнь — просто драматургический прием, фон, на котором можно лучше и яснее обрисовать конфликт. […] Впрочем, впоследствии белая болезнь стала для меня символом, символом современного разложения белой расы и мира. Белая болезнь в моей пьесе вызывает и воспоминание о средневековье с его грозными эпидемиями; это также какая-то эпидемия, против которой люди не знают лекарства. Сейчас, когда мы во многом видим вокруг себя возвращение к средневековью, к его методам, и сама природа словно бы возвратилась к такому варварскому вмешательству. […] Должна ли настать столь страшная катастрофа, чтобы человечество опомнилось на пути к губительным потрясениям и смертоносной гонке вооружений? Как драматург, я использую, разумеется, решительное средство против заблуждающегося человечества. Конечно, если б я не верил, что людей можно пробудить на путях разума и духа, „Белая болезнь“, вероятно, не возникла бы. Именно потому, что я верю, я использую этот решительный призыв: „Белая болезнь“ — призыв к совести и честному разуму всех, сердцу кого близки судьба Европы, судьба спокойного развития, судьба человечества вообще […]» [К. Čареk. Varovné znamení, — «Cin», 14. I. 1937, № 1, s. 3–4.].
Премьера пьесы состоялась 29 января 1937 года в Сословном театре в Праге (вспомогательная сцена Национального театра). В том же году пьеса вышла отдельным изданием в издательстве Франтишека Борового.
Вокруг «Белой болезни» развернулась острая политическая борьба. Еще до премьеры германский посол в Праге потребовал, чтобы была изменена фамилия барона Крюга (намек на немецкое der Krieg — война), так как видел в ней тенденциозный выпад против немецких королей оружия. Поэтому в постановке Национального театра этот персонаж фигурировал под скандинавизированным именем Олаф Крог. Бурная реакция зала отражала политические симпатии зрителей. Реакционная печать начала травлю пьесы и ее автора. В защиту Чапека решительнее всего выступила коммунистическая пресса (Ю. Фучик, Л. Штолл).
Чапек принял участие в работе над сценарием кинофильма «Белая болезнь», поставленного в конце 1937 года. В финале фильма доктор Гален посылал свое лекарство народу одной из малых стран, чтобы она могла бороться против белой болезни и агрессии.
После мюнхенской капитуляции пьеса и фильм были запрещены.
21 мая 1937 года Томас Манн писал Чапеку из Цюриха: «Вы, наверное, уже знаете о триумфальном успехе, который имела вчера вечером ваша пьеса „Белая болезнь“, но, несмотря на это, я хотел бы поделиться собственными впечатлениями и сказать вам, какое исключительное воздействие она произвела на нашу публику и на нас, присутствовавших при этом. Право, должен поздравить Вас с победой. Не могу не поражаться мастерской смелостью, с какой вы овладеваете театром и используете его средства для реализации и формирования духовного и идеального. В пьесе есть фантастика и символика, которые можно найти и в Вашей прозе, и здесь они, так же как и там, соединяются с величайшей живостью и пластичностью […]» [К. Čapek. Divadelníkem proti své vůli, s. 380.].
На русском языке «Белая болезнь» впервые опубликована в 1950 году.
показаны только болеутоляющие (
Доктор Детина. — В оригинале игра слов: по-чешски «детина» — человек наивный и чистосердечный, как ребенок.
грудная жаба (
Вот сюда, дорогие коллеги (
Поздравляю вас, профессор! Великолепно! Великолепно! (
Поистине потрясающе! Да, это удивительно! (
Поздравляю вас, мой друг! Это чудо! (
Замысел пьесы, в которой мертвые должны были действовать на сцене подобно живым, возник у Чапека, согласно свидетельству его друга, писателя Франтишека Лангера, вскоре после написания «Адама-творца». Однако он не был осуществлен.
В конце июня 1937 года, во время пребывания во Франции Ольга Шайнпфлюгова в автобусе поделилась с мужем идеей новой пьесы: «Это было представление о матери в стране, на которую напал неприятель. Мать хочет спасти сына от войны. Когда она видит, что родина в самом деле находится под угрозой, то сама посылает сына на войну, хотя воспитывала его в отвращении к ней» [«České slovo», 13. 2. 1938.]. К. Чапек попросил жену уступить сюжет. 13 ноября 1937 года в газете «Лидове новины» была опубликована фотография с подписью «Женщина из Лериды», изображавшая испанку, которая плачет над трупом сына. Фотография стала последним толчком для кристаллизации замысла. Чапек так комментировал его: «При конфронтации женщины с войной оказывается, что основное послание женщины не имеет ничего общего с войной.
И так возникает конфликт между мужчиной, который должен за что-то жить и умирать, и женщиной, которая защищает жизнь и которую — в ее детях — по частям убивают.
Конфликт между жизненным посланием женщин и мужчин» [«České slovo», 13. 2. 1938.].
Объясняя жене, почему он оставляет погибших персонажей на сцене, писатель говорил: «Я думаю, что тот, кто погиб за что-то порядочное, не умирает и не исчезает, что он продолжает оставаться здесь, среди нас, своей нравственной ценностью или делом, которое он совершил […] я еще никогда не писал о мертвых […], они все время меня окружают и настаивают, упрямцы, тихо и скромно на своем. И они живые, страшно живые, полные интереса к своей стране и опасности, нависшей над ней, полные любопытства и беспокойства по поводу того, кто и как продолжает их незавершенное дело» [О. Scheinplugová. Český román, s. 429.].
10 февраля 1938 года в журнале «Чин» было опубликовано интервью с Чапеком:
«…война в Испании имеет прямое отношение к вашей новой пьесе?»
«Это было бы сказано не совсем правильно. Испания — одна из кровоточащих ран современного мира; драма „Мать“ обобщает состояние, которое сейчас незримо владеет всей Европой; она показывает, как дорого расплачиваются обыкновенные граждане и их семьи за то, что теперь творится в мире…»
«На чьей вы стороне в пьесе?
Разрешен ли […] роковой конфликт в „Матери“?»
«Навязывать решения или указывать дорогу не входит в задачу драматурга. Я воспринимаю всех персонажей пьесы как людей благородных, которые руководствуются своими убеждениями. Оба элемента, мужской и женский, не находят и не могут найти ни примирения, ни согласия: Мать просто не понимает, хотя и смиряется; она не понимает и не соглашается с тем, чтобы люди, которых она любит, были вправе идти на смерть за свое дело.
Выражение женской точки зрения я вижу в словах Матери: „Умереть — это всякому нетрудно, а вот потерять мужа или сына…“» [К. Чапек. Об искусстве, с. 114–115.].
В этом Чапек видел «трагическую неизбежность» и «метафизическую несправедливость» [Karel Čapek о své hře «Matka». — «Pestrý týden», 12.2.1938, № 7, s. 8.].
Интересна работа Чапека над финалом пьесы. В первоначальном варианте Мать еще до прихода Тони узнавала, что на детский сад упала бомба. Заключительная сцена выглядела так:
«Голос Тони. Мама! Мамочка, ты здесь?
Мать. Да. Иди сюда, Тони.
Тони (входит в темную комнату). Мама, ты должна идти в подвал! Прошу тебя, идем…
Мать. Подожди. Открой ставни.
Тони открывает ставни. Сероватый свет. Комната пуста, в ней только мать и Тони.
(Протягивает Тони ружье.)
Иди, Тони, ты должен идти».
В окончательном варианте борьба в душе Матери продолжается до последней минуты действия пьесы, а ее решение определено призывом женского голоса по радио, сообщающего о гибели школьников во время бомбардировки деревни Борга, и выражено единственным словом: «Иди!»
Премьера «Матери» состоялась 12 февраля 1938 года в пражском Сословном театре. Отдельной книгой пьеса была издана в том же году издательством Борового.
На русском языке пьеса впервые была напечатана в 1939 году.
Защищайся (
Конечно (
Мы взываем ко всему миру: слушайте, слушайте, совершается грубое насилие, совершается ужасающее преступление! (