В сентябре 1956 года мне привелось побывать на открытии первой государственной лесной защитной полосы Камышин — Волгоград.

Юго восточные степи — светлые, бледно желтые, с серым оттенком. Такая окраска складывается из трех элементов: голая светло-серая земля, реденькие увядшие травинки и обилие золотистых лучей высокого солнца.

И вот по этому бледному фону резко и могуче прочертились три параллельных темно-зеленых вала с кудрявыми макушками молодых деревьев и с шелестом листвы.

Вообще-то сама по себе посадка леса — дело не особо трудное. Идет восьмидесятисильный трактор С-80 и тащит за собой семь лесопосадочных машин. На каждой машине сидят две женщины, прикрывшие лица белыми платочками (загар у волгоградских красавиц не в моде) и при каждом удобном случае запевающие «Тонкую рябину» или «Каким ты был, таким остался».

Движется эта сухопутная эскадра со своим многолюдным и голосистым экипажем, впереди ее лежит голая степная земля, а сзади появляется полоска молоденького леса шириной в 15 метров. Ну, не совсем еще лес — прутики да веточки, но они станут лесом.

Внушительное зрелище, способное вызвать торжество и гордость.

Сажать-то легко, да весь вопрос, где сажать. В Волгоградских степях, которые по географической номенклатуре следует называть вовсе не степями, а полупустынями, лес по своей воле расти не желает. Жарко тут и скупо насчет дождичка. А деревьям нужна вода.

В Москве из своего окна я вижу тополь — ветвистый, густой, громадный: верхушка вровень с седьмым этажом. Сколько же на нем листьев! И как он шумит, когда набежит порывом ветер!

Осенью после ночных заморозков начал тополь ронять листву. Сплошь засыпал весь дворик, а в дворике ровно сто квадратных метров.

Женщина в фартуке смела листья метлой, стал асфальт чистенький, но ненадолго: тополь снова насыпал, и опять сплошь. Это повторялось несколько раз, и так я узнал, что на большом тополе общая площадь листьев равняется нескольким сотням квадратных метров.

А чем заняты живые листья летом, когда сидят на ветках? Кроме фотосинтеза, они испаряют воду, а корни дерева высасывают ее из земли. Каждое дерево работает, как насос и могучая испарительная машина. Листьев на дереве множество, поверхность их велика — стало быть, воды высасывается из почвы и испаряется в воздух огромное количество.

По данным профессора А. Л. Кощеева, исследователя испарительной работы деревьев, гектар взрослого густого и полнокровного леса расходует за лето 5 тысяч тонн воды. Но Кощеев производил исследования в прохладной Ленинградской области, а под Волгоградом, где лето длиннее и солнце печет жарче, деревьям для нормальной и вольготной жизни потребуется влаги еще больше. Ну, а сколько же?

Ф. С. Черников, изучавший жизнь полезащитных полос в засушливом климате юго-востока, теоретическим путем исчислил годовую потребность в воде гектара древесных насаждений в условиях аналогичных волгоградским в 8 тысяч тонн. Противники этого ученого возражают и говорят, что цифра завышена, что деревья могут существовать при более экономном расходовании воды.

Да, могут, но тогда их жизнь не будет ни нормальной, ни вольготной. Поэтому расчеты Черникова следует признать правильными, имея в виду именно привольную жизнь.

Но где ж в степях взять столько воды? Ведь дождей выпадает мало.

Исследования Л. А. Иванова, А. А. Молчанова, С. В. Зонна и других ученых, занимавшихся изучением этого вопроса, показывают, что в условиях, близких к волгоградским, гектар леса фактически потребляет за лето всего полторы тысячи тонн воды. Не потому так мало потребляет, что больше ему не надо, а потому, что большего-то нет, и вынужден он, бедняга, по приходу и расход держать.

Но такая вынужденная экономия, конечно, не нравится деревьям. Она болезненно отражается на жизненных функциях. Поэтому леса сами по своей воле в степях не расселяются, и если их принуждает к тому человек, приживаются туговато. На иссохшей от солнечного зноя земле чувствуют себя как дома чахлая полынь да колючий курай — перекати-поле. А дереву тяжко.

Но у русских лесоводов за плечами более чем полуторастолетний опыт степного лесоразведения. Немало было перепробовано всяких способов, много испытано горьких неудач. Сажали — усыхал, снова сажали — снова усыхал. Ни в какой другой отрасли русские люди не проявили такой упрямой настойчивости, как именно в степном лесоразведении. В конце концов кое чего достигли: научились помогать деревьям приспосабливаться к скупому водному пайку и бороться со степью.

Волгоградцам победа далась нелегко, много положено трудов.

Во-первых, чтобы создать молодым деревьям благоприятные условия жизни, перед посадками была произведена вспашка и обработка земли настолько сложная, долгая, тщательная и высококачественная, что к ней применимы названия «экстра», «люкс» и все другие слова, какие придуманы для обозначения превосходства над самым высшим сортом.

Вспаханную почву два года держали под паром и многократно ее бороновали, чтобы не зарастала она сорняками, чтобы оставалась всегда рыхлой, чтобы вся влага скупого волгоградского дождика впитывалась вглубь и чтобы ни одна лишняя капля не испарялась с поверхности. Так создавался запас влаги для будущих посадок.

А потом землю повторно вспахивали на 60 сантиметров, чтобы у молодых посаженных деревьев могли быстро развиться глубокие корни. Земля получалась как пух.

На третий год сажали.

Но степные сорняки тоже не отворачиваются от хорошего. Они прямо-таки озверело кидаются на невиданно сладкую землю. Какой нибудь курай — перекати поле — в степи растет жалкой мочалкой, а как попадет на хорошо обработанную почву, разрастается в метровый шар. Деревья — пришельцы, сорняки у себя дома, они пока сильнее, они способны заглушись и погубить гостей. И вот после посадки деревьев начинается упорная борьба со степными травами. Волгоградским лесоводам пришлось порядком покорпеть, чтобы прополкой и рыхлением земли побороть сорняки и выпестовать каждый дубок и вяз.

Тут не всякое дело может выполнить машина. Если трава переплелась с молодыми деревцами, то надо траву выбирать руками. Сколько же надо рабочих рук!

На помощь пришли комсомольцы и школьники. Тысячи старшеклассников из Волгограда, Дубовки, Камышина во время летних каникул добровольно работали на полосе, жили в палатках, занимались прополкой.

— Призывали школьников отработать две недели, а многие по своему желанию оставались на лесопосадках по месяцу и по полтора, — рассказывал мне комсорг Дубовской средней школы Володя Тамаров. — При хорошей организации жизнь и работа в степи оказались неплохим отдыхом. А кормили за счет нашей выработки, ребята остались довольны.

Вся работа велась на отменно высоком уровне, о котором принято говорить, что «надо бы лучше, да больше уж некуда».

Вот так и получается: посадка ведется «в сжатые сроки», посадочные эскадры ходят семь дней, а вся-то работа на каждом участке продолжается семь лет: два года до посадки и пять лет после посадки.

Сейчас все это осталось позади. Борьба закончилась выигрышем. Деревья укоренились прочно, поднялись высоко, оделись густой листвой, сомкнулись кронами, бросили на землю сплошную тень, а степные травы за миллионы лет своего существования привыкли жить на ярком солнце, они не переносят тени и погибают под деревьями от недостатка столь нужного им света. Деревья теперь не нуждаются в защите, сами за себя могут постоять.

Окончание посадок намечалось по плану на 1965 год. Но волгоградские лесоводы во главе со своим энергичным руководителем — начальником областного управления лесного хозяйства Алексеем Гавриловичем Грачевым — и помогавшие им комсомольцы оказались на высоте положения: крепко поднажали, быстро с делом управились и на девять лет раньше срока предъявили плоды своих трудов государственной приемочной комиссии. Чего ж, в самом деле, ждать? Ведь посаженные деревья, или, как их принято называть, лесокультуры, достаточно окрепли и готовы к экзамену на аттестат зрелости.

И вот приехавшие из Москвы министерские начальники в сопровождении волгоградских лесоводов едут на машинах вдоль кудрявой зеленой стенки. На приметных местах останавливаются, слезают с машин, углубляются в молодой лесок, разглядывают, меряют высоту, обмениваются впечатлениями. Потом снова трогаются в путь.

От обычных полезащитных насаждений государственная полоса отличается особой капитальностью. Она имеет ширину почти в километр, но не вся сплошь засажена лесом. Насаждения тянутся тремя параллельными лентами — две по краям и одна посередине, а между ними лежат трехсотметровые свободные промежутки, пересекаемые поперечными лесными перемычками. Принцип построения такой же, как в ажурной ферме моста, составленной из прочного переплетения стальных балок, причем полезное действие не меньше, а значительно больше, чем получилось бы при сплошной посадке.

По названиям конечных пунктов — Камышин и Волгоград — можно предположить, что лесная полоса идет по берегу Волги. А на самом-то деле она пролегла вдалеке от реки. Из Волгограда надо ехать к ней 18 километров в глубь степи.

Она расположилась на самых высоких нагорьях Приволжской возвышенности, составляющей водораздел между Волгой и бассейном Дона. Чтобы точно следовать линии водораздела, лесной полосе приходится выискивать места повыше, взбегать с пригорка на пригорок, извиваясь зигзагами, причем параллельность составляющих полосу лесных лент всюду строго сохраняется.

Полоса господствует над прилегающей местностью. Глянешь вправо, глянешь влево — там на десятки километров простираются сизые дымчатые дали, а под самым горизонтом виднеется что-то белесое и голубоватое, и никак не разглядишь: то ли вода, то ли затуманенная степь. Вот тут какой кругозор!

А места безлюдные, нераспаханные. И нет никакого жилья, кроме кордонов — маленьких домиков, построенных для охраняющих полосу лесников.

— Почему лес посадили на самых высоких нагорьях? — такой вопрос задал я старейшему волгоградскому ученому-лесоводу Николаю Трофимовичу Годунову, преподавателю института, наставнику и советчику здешних лесомелиораторов. Седенький, дряхлеющий, он был в ту пору еще бодрым. Очень его здесь любили, ценили огромный опыт, прислушивались к его советам. Своими консультациями он оказал большую помощь созданию лесной полосы.

Ученый ответил:

— Мы сажаем леса в степях для борьбы с ветром; выполнить свое назначение они могут только тогда, когда не прячутся от ветра где-нибудь в низине, а противостоят ему на возвышенных местах. Наша полоса защищает гребень водораздела, тем самым она имеет значение для широкой округи. Не без ума выбрана трасса.

Я попросил разъяснить значение степного лесоразведения.

— С большой охотой, — сказал Николай Трофимович. — Не взыщите, если получится длинно. Про лесные посадки наговорили черт знает чего. Уши вянут, когда слушаешь. Выходит так, что лес якобы умеет чародейским способом рождать воду из ничего. Посади лесок — сразу над тобой разверзнутся хляби небесные и польет дождик. Это, конечно, вздор. Мы реалисты, а не мистики, и мы не верим в колдовство. Турусы на колесах, распространенные невежественными людьми, принесли страшный вред нашему делу. Колхозники сажали полосы, ждали чуда, но чудес не происходило, и начиналось разочарование. Лес способен сыграть очень большую роль в увлажнении засушливых степей, но происходит это не по щучьему велению и без помощи волшебства, а в силу обыкновенных законов физики. Лес не создает какую-то новую влагу, но он помогает сберечь существующую влагу от потерь.

Старый ученый берет меня за рукав, поворачивает, заставляет оглядеться кругом:

— Какой простор! Есть где разгуляться ветру. Вы видали метель в степи? Если не видали, вспомните хотя бы «Капитанскую дочку» Пушкина. Разве может зимой снег удержаться в открытой степи? Нет, его несет до тех пор, пока он не ляжет в овраг, а степь остается голая. И не только без пользы пропадает снеговая влага, а приносит вред. Придет весной тепло, и забурлит талая вода, разрушая на своем пути землю; растут и ширятся тогда овраги. Чем другим, а оврагами наша Приволжская возвышенность слишком уж богата.

— Как же бороться?

— Да вот при помощи лесных посадок. Поставьте в степи ветрозащитные стены — уляжется метель. Можно строить их из камня, железобетона. Но опыт показал, что сплошные непроницаемые преграды приносят мало пользы, скорее даже вред: ветер около них мечется вверх и вниз, образуются вихри, местами снег сметается дочиста, а местами насыпаются глубокие сугробы. Наилучшими ветрозащитными стенами оказываются полосы из живых деревьев. Ветер увязает в упругом переплетении качающихся и пружинящих древесных веток, постепенно теряет силу, гаснет без завихрений. Говоря техническим языком, лесная полоса — идеальный амортизатор силы ветра. На защищаемом ею пространстве снег ложится ровным слоем без сугробов. Наша полоса молодая, но уже работает. Вот вам результат: в открытой степи снега бывает пять сантиметров, а в зоне полосы накапливается пласт толщиной в тридцать сантиметров. Такие площади становятся уже пригодными для земледелия. Весной растаявший снег обильно смочит почву — можно вырастить ячмень, просо, а то и пшеницу.

И не только зимнюю влагу сохраняет лес, — продолжал Николай Трофимович, — но и летнюю, дождевую. Даже на крутом склоне, засаженном деревьями, вода не стекает по поверхности, а впитывается в грунт, потому что почва под лесом — пористая, взрыхленная корнями деревьев. А это имеет большое значение и для накопления влаги в почве и для борьбы с оврагами. И я особо хочу обратить ваше внимание на то, что посаженный в степи узкими полосками лес сохраняет влаги от сдувания и от стока значительно больше, чем сам он высасывает из почвы и испаряет листьями. Дело-то ведь в том, что высасывает и испаряет лес только на той площади, которую сам занимает, а накопляет влагу и в той зоне, которую прикрывает от ветра по обе стороны от себя. Сам от жажды страдает, а воду для степей продолжает сберегать. Вот какой верный слуга!

Вообще значение леса многообразно. Сильный ветер в жару — это суховей, он обжигает растения. Ослабьте ветер — нет суховея, уже не обжигает. И такую же важную роль играет лес в борьбе с пыльными бурями.

Профессор Тимирязевской сельскохозяйственной академии по кафедре лесоводства Владимир Петрович Тимофеев — пропагандист посадок лиственницы. И конечно, большой знаток этого быстрорастущего, крепкого, долговечного дерева, легко переносящего всякого рода невзгоды. У него диссертация докторская была о лиственнице, да за нее же он получил и лауреатство.

В каком бы уголке Московской области ни сажали лиственницу, профессор не утерпит и обязательно съездит поглядеть: как там у них получается, все ли правильно делают, нет ли каких ошибок?

Да не одна же лиственница. Не может профессор безучастно отнестись ко всему, что происходит в лесах Подмосковья. А подмосковные леса — очень важные и очень трудные, потому что соседствуют с чрезмерным сгущением людей, построек, дач, дымящих заводских труб, сыплющих на окрестности ядовитую золу и копоть. Все это вторгается в жизнь лесов, нарушает ее нормальный ход. У подмосковных лесоводов множество всяких забот. Профессор Тимофеев не стоит в стороне и частенько выезжает из города: все надо поглядеть своим глазом. А я бываю рад, когда удается его сопровождать.

Лес доступен только пешей ноге. Прогулки иной раз бывают утомительными. Отсюда понятно, почему щепетильный и даже церемонный Владимир Петрович однажды летом согласился зайти передохнуть на дачу моего приятеля в Щелковском районе.

— Для таких калик перехожих пенсионного возраста, как мы с вами, всякое пристанище — благо.

Дачный поселок расположен в лесу. Участок моего приятеля весь заставлен столетними соснами и елями. Домик вдвинулся промежду них осторожно и при постройке не побеспокоил деревьев.

Надо сказать, что мой приятель — большой любитель леса и страстный его защитник. Услышит по радио про успехи лесорубов или хотя бы про их обещания дать стройкам больше древесины — обязательно покачает головой и скажет: «Истребляют леса, разводят суховей». Напечатал в газетах несколько заметок на эту тему, присутствовал на собрании в Доме ученых и кричал из зала: «Суховей разводят!»

Внезапный приход известного профессора лесоводства не мог не порадовать любителя леса. Встретили нас радушно. Хозяйка принялась выставлять на стол угощение, а хозяин повел мыть руки после дороги. Умывальник висел на стволе живой ели с лохматыми зелеными ветками, а над ним громадными гвоздищами прибиты палка для полотенца и несколько полок: для мыла, для щеток, для зубного порошка и прочих снадобий. Любит человек во всем удобство.

Под рукомойником не стояло таза или какой-нибудь другой посудины; мыльная вода стекала на корни дерева.

По лицу профессора проскользнула тень недоумения. Как человек чрезвычайно деликатный и не позволяющий себе замечать промахи окружающих, он ничего не сказал, но сделал попытку уклониться от мытья рук: нет, мол, в этом необходимости, по лесу ходили, а там чисто.

Я же, воспитанный менее тонко, сказал хозяину:

— Эх ты, хранитель природы! Сколько же ты гвоздей в несчастную елку заколотил! Почему не прибил рукомойку с этажерками к столбику или к забору?

— Я так полагал: дереву ничего не сделается. От поливки оно еще лучше растет.

— Ты же изранил, — говорю, — елку. Уж коли тебе невтерпеж, вколачивал бы лучше гвоздищи в сосну, благо она рядом.

— Какая разница?

— Большая. Сосна обильно заливает рану смолой, она переносит легче. А елка — дерево тонкокорое, малосмольное; через раны она заражается гнилостными грибковыми болезнями. Она не переносит поранений. Не в долгом времени погибнет твоя вековая ель. Вот и выходит, что сам ты разводишь суховей.

В разговор вступил профессор и со свойственной ему мягкостью заметил:

— Не следует прибивать ни к ели, ни к сосне и ни к какому другому дереву. Дело ведь не только в гвоздях, но и в том, что корни дерева обильно поливаются мыльным раствором, а в мыле содержатся соли. Они могут быть губительны.

Мой приятель пробовал оправдаться:

— А как же Чехов? Когда он построил в Ялте дачу и посадил деревья, воды было мало, и деревья всегда поливались помоями из умывальника. Это же известно из переписки писателя с сестрой. И хорошо действовало: розы цвели, персики вызревали.

Я перебил:

— Не спорь. Склонись перед авторитетом профессора!

Приятель шутливо ответил:

— Под тяжестью улик подсудимый признал свою кину. Моя неграмотность в вопросах лесоводства доказана. Я расписался в ней молотком, гвоздями и бочками вылитых помоев. Но, граждане судьи и присяжные заседатели, не на меня одного должна пасть ответственность. Грех пополам!

— С кем? — спросил профессор.

— С вами, учеными-лесоводами.

Профессор В. П. Тимофеев изумился необычайно:

— В чем же мы виноваты?

— Вы не написали для нас, рядовых граждан, ни одной популярной книги о лесе.

— Мы старательно пишем. Существует огромная научная и учебная литература. Почему не читаете?

— Пробовал читать учебник, написанный профессором Ткаченко, да бросил: очень трудно, мне не по зубам. После учебника у меня в голове засела путаница. Я привык думать, что все явления природы текут по незыблемым законам, не допускающим никаких исключений, что один предмет безусловно хорош, другой безусловно плох. А в учебнике лесоводства на каждый закон приводится сотня исключений. При одной комбинации условий выходит так, при другой иначе. Например, в одном случае лес сушит почву, в другом увлажняет. Читаю: «лесные пожары — страшное зло», и на той же странице сказано, что во многих случаях пожары приносили лесам пользу. Вот, например, в Теллермановской роще Воронежской области сгорел худой лесишко, а на его месте после пожара вырос великолепный дубняк. Не было бы счастья, да несчастье помогло.

Профессор заметил:

— Таковы подлинные противоречия действительности. Разнообразные сочетания причин дают различные последствия. Иначе не может быть.

— Не спорю, — ответил хозяин дачи. — Но мне трудно запомнить сотни правил и тысячи исключении. Зубрежки тут требуется гораздо больше, чем при изучении иностранного языка. Пусть этим делом занимаются специалисты. А для себя я хотел бы иметь какую-то элементарную книжку, понятную, как таблица умножения и четыре действия арифметики.

— Напрасно вы взяли большой вузовский учебник, — сказал профессор. — Он, конечно, труден для неподготовленного читателя. Но есть же учебник для колхозных лесоводов — два небольших томика, написанных с предельной простотой.

— Как бы ни был хорош учебник, — возразил хозяин дачи, — люди читают его не по своей охоте, а только под страхом получить на экзамене двойку. Дайте нам книгу, которая читалась бы без принуждения! Сто лет назад написана «Жизнь животных» Брема. Она существует и в многотомных и в сокращенных школьных вариантах, много раз перерабатывалась, переведена на многие языки, до сих пор переиздается, и нет человека, который бы про нее не слыхал. Почему не написана аналогичная книга о лесах?

— Нечто подобное предпринималось и в лесном деле, — сказал профессор. — В начале XX века издана «Энциклопедия русского лесного хозяйства». Она ставила задачи популяризации лесоводственных знаний. Печатались и другие общедоступные книги, но они не получили распространения. Лесная наука действительно пребывает в глубокой изоляции от внимания общества. В этом вы правы. Только напрасно вы обвиняете нас, лесоводов. Тут не вина, а беда наша. Не мы обижаем, а нас обижают.

И профессор рассказал о том, как классик лесной науки Г. Ф. Морозов в свое время тщетно ратовал за то, чтобы лесоведение изучалось не только в специальных лесных институтах, но и на биологических факультетах университетов, чтобы оно было известно не только практическим работникам лесного хозяйства, но в элементарных своих основах — всему образованному обществу.

Все биологические науки изучаются в университетах, обо всех формах живых существ: и орнитология, и энтомология, и ихтиология, и микробиология, и многое еще другое. Все, за исключением лесоведения.

Университетская наука вошла в культуру народа. Она распространялась в обществе через среднюю школу. Из университетов выходили школьные преподаватели. Они, естественно, могли научить лишь тому, что знали сами. В школьных программах природоведения нашли себе место элементарные начатки и орнитологии, и энтомологии, и всего прочего, чем нагрузили в университете будущих учителей.

Лесоводственные же знания в университетах не изучались, в школьные программы не проникли, в учебный предмет не оформились, в обществе не распространились.

И это большой урон. Для такой лесистой страны, как Россия, понимание леса имело бы не меньший смысл, чем знакомство с биологией беспозвоночных. Ведь подавляющее большинство населения повседневно соприкасается с лесом, невольно влияет на его жизнь, ведет о нем споры. А споры-то получаются невежественные, знахарские, без достаточных знаний.

У меня давно чешутся руки написать понятную для всех книжку о лесах. Да боязно: станут ли читать? Если рассказать даже самое элементарное, и то на рассудок читателя ляжет порядочная нагрузка, придется ему понимать, запоминать и вообще шевелить мозгами.

Недаром говорится, что корень учения горек. И вот к этому горькому корню я влеку читателя. Влеку и ужасаюсь: а вдруг да он вырвется, кинется наутек.

Впрочем, что ж гадать: станут читать, не станут? Надо попробовать, проверить на опыте.

Миллионы людей любят лес, с жаром о нем говорят, принимают близко к сердцу всякого рода известия о лесах и живо интересуются их судьбой. Так неужто же никто не пожелает познакомиться с законами жизни леса? Не может этого быть! Ну, а если кто не хочет, того не заставишь никакой хитростью.

Липа цветет

Наша любовь к древесной растительности начинается в городе. Именно здесь, среди каменных домов, на земле, одетой в бетон и асфальт, мы наиболее ценим шелест зеленых листьев и с особой заботой оберегаем деревья.

Начало июля в Москве. Целый день жаркое солнце калило кирпичные стены и железные крыши. На размягченном от жары асфальте каблуки пешеходов стали оставлять вмятины.

К вечеру ветер словно устал вентилировать нагретый город и затих; сгустилась духота.

Я шел по Садово-Кудринской улице. С рокотом и гулом катились по мостовой табуны автомашин: разноцветные «Москвичи», «Волги», «Победы» и много грузовиков со всякой поклажей.

Они заполнили улицы десятью бегущими вереницами: пять обгоняли меня, пять неслись навстречу по другому боку мостовой.

На перекрестке зажегся красный фонарь светофора, и движение остановилось. Машины сгрудились в плотную пробку, шум затих. И пока двигался поперечный поток и торопливо пробегали через улицу пешеходы, автомобили на Садовой стояли и молчали. А потом открылся зеленый фонарь, пришла очередь возобновить бег, и каждая машина, трогаясь в путь, обязательно фыркала, а некоторые выпускали струйки белого дыма. Распространился резкий запах нефти, словно начадила неисправная керосинка.

Очень много бегает по Москве автомобилей. Движение же происходит толчками: то бегут, то останавливаются под светофорами. И такая непостоянная и неравномерная работа мотора вызывает при рывках выхлоп несгоревших газов. Москвичам частенько приходится нюхать нефтяную гарь.

С Садово-Кудринской я свернул на Малую Бронную. За углом показались деревья сквера на Пионерских прудах, и сразу же бензинный смрад сменился приятным ароматом. Взглянул вверх: густые ветвистые липы усеяны бледно-желтыми цветочками.

На Садово-Кудринской улице тоже есть липы, тоже цветут, но деревья невелики, недавно посажены, стоят в один ряд вдоль тротуара — перевес сил явно на стороне лавины дымящих автомобилей. И только ночью, когда уличное движение затихает, начинает чувствоваться сладкий медовый запах цветов.

На Пионерском сквере липы — вековые, стоят густо, и такое на них неисчислимое множество цветочков, и так сильно они благоухают, что аромат в любое время суток борется с чадом машин и побеждает.

Людно бывает на аллеях сквера в пору цветения лип. Уголок живой природы, вкрапленный в нагромождение многоэтажных домов, привлекает людей всех возрастов. Топчутся малыши, матери катают по дорожкам детские колясочки, и старички-пенсионеры, собравшись в кружок, с азартом брякают костяшками по доске, забивая «козлика».

Освежающее действие деревьев на воздух наиболее ощутимо, когда липы стоят в цвету, но оно не прекращается и после опада цветов. Состязание деревьев с машинами длится целое лето. Главную работу выполняют не цветы, а листья.

Автомобильные моторы могут работать идеально, сжигая топливо без остатка и не пуская чада, и все же они не перестанут портить воздух. При сжигании любого горючего во всех случаях выделяется ядовитый углекислый газ. Запаха от него нет, а воздух отравлен.

А для деревьев углекислый газ служит пищей. Зеленые листья в продолжение всего лета отсасывают его из воздуха, разлагают на составные части, берут себе углерод и при помощи солнечных лучей строят из него ткани древесины, а получившийся при разложении кислород выделяют в воздух. Так деревья очищают атмосферу от углекислого газа и обогащают ее кислородом.

Кроме того, деревья выделяют фитонциды — особые вещества, очищающие воздух от болезнетворных бактерий.

Отсюда понятны заботы о насаждении парков, садов, бульваров, скверов и полос деревьев вдоль городских улиц. Это вовсе не роскошь, а составная часть современного градостроительства, столь же необходимая, как сами жилые дома, мостовые на улицах, водопровод, городской транспорт, канализация.

Люди с давних пор понимали важность зеленых насаждений. Петр I одновременно с постройкой Петербурга сажал сады.

В Москве же на этот счет обстановка сложилась неблагоприятно. Город веками рос стихийно и сохранил пороки средневековой сумбурной планировки с кривыми узкими уличками и чрезмерной теснотой застройки. Когда в XVIII столетии встала задача навести в городе какой-то порядок: расширить улицы, посадить деревья, — тогдашняя администрация не в силах была что-либо сделать, потому что вся земля до последнего клочка принадлежала частным собственникам.

Но в тех случаях, когда в распоряжении администрации оказывались свободные пространства, они предпочтительнее отводились не под застройку, а для посадки деревьев.

Такие свободные места город получил после уничтожения старинных оборонительных сооружений, двумя кольцами окружавших столицу. В былые века они защищали Москву от вражеских нашествий. С упрочением могущества России возможность осады Москвы уменьшалась, укрепления становились ненужными. Их снесли, и на освободившихся местах в конце XVIII века посадили деревья. Вместо прежних каменных стен Белого города протянулась цепочка бульваров: Пречистенский (ныне Гоголевский), Никитский, Тверской, Страстной, Петровский, Рождественский, Сретенский, Чистопрудный, Покровский, Яузский. Общая их протяженность 7 километров.

На месте срытого Земляного вала появилось кольцо Садовых улиц с непрерывной вереницей бульваров, скверов и палисадников на протяжении десяти километров от Крымской площади до моста через Яузу.

Потом заключили в трубу речку Неглинную, а русло засыпали землей — получилось довольно широкое пространство для посадки Екатерининского парка, Цветного бульвара и Александровского сада у кремлевской стены.

На этом озеленение Москвы прекратилось надолго. Созданные три полосы насаждений сами по себе прекрасны, но для большого города их было явно недостаточно. Превеликое множество запутанных улиц и переулков оставалось без единого деревца. А сажать из-за тесноты негде.

Только в начале XX века на нескольких наиболее спокойных и просторных улицах посадили вдоль тротуаров ряды лип. Они и поныне существуют на Большой Ордынке, улице Воровского и Ленинградском проспекте.

* * *

В советский период леса сажают много. Едва ли придет кому в голову упрекнуть Московский Совет, что он слабо занимается озеленением города. Успехи у всех на глазах.

Но пришлось и уничтожать.

Старые москвичи не могут забыть, как в 1935 году при реконструкции Садовых улиц было снесено их нарядное зеленое убранство. Деревья на бульварах, скверах и в палисадниках выкорчевали; землю сровняли экскаваторами и залили асфальтом. Многие вспоминают об этом событии с болью. Садовые улицы действительно были прежде красивы, а многие участки восхитительны. Мы, старики, помним; молодежь может судить по фотоснимкам. Известен, например, снимок Большой Садовой от нынешней площади Маяковского в сторону Кудринки — по обе стороны улицы, примыкая к домам, тянутся две роскошные зеленые полосы, составленные из густых лип, кленов, дубов, тополей и окаймляющих их кустарников. Вся эта красота в 1935 году уничтожена, и нам надо разобраться, плохо или хорошо тогда поступили, и не значит ли это, что в Москве вообще не берегут деревьев и варварски их истребляют.

Решить этот вопрос нам поможет отрывок из автобиографической повести К. Г. Паустовского «Беспокойная юность». В 1914 году автор работал вожатым трамвая и водил вагоны линии «Б» по Садовому кольцу. Правдивое свидетельство о том, каким в ту пору было уличное движение, для нас очень важно.

«Это была дьявольская работа, — пишет Паустовский. — Однажды у Смоленского бульвара на рельсы въехал белый автомобиль с молоком фирмы Чичкина. Шофер едва плелся. Он боялся, очевидно, расплескать свое молоко. Я поневоле плелся за ним и опаздывал. На остановках мой вагон встречали густые и раздраженные толпы пассажиров.

Вскоре меня нагнал один вагон линии „Б“, потом — второй, потом — третий, наконец — четвертый. Все вагоны оглушительно и нетерпеливо трещали. В то время у моторных вагонов были не звонки, а электрические трещотки.

На линии создавался тяжелый затор. А шофер все так же трусил по рельсам впереди меня и никуда не сворачивал.

Так мы проехали с ним всю Садово-Кудринскую, миновали Тверскую, Малую Дмитровку, Каретный ряд. Я неистово трещал, высовывался, ругался, но шофер только попыхивал в ответ табачным дымом из кабины.

Сзади уже сколько хватал глаз ползли, оглашая Садовые улицы трещотками, переполненные пассажирами „букашки“. Ругань вожатых сотрясала воздух. Она докатывалась от самого заднего вагона ко мне и снова мощной волной катилась назад.

Я пришел в отчаяние и решил действовать. На спуске к Самотеке я выключил мотор и с оглушительным треском, делая вид, что у меня отказали тормоза, ударил сзади чичкинский автомобиль с его нахалом-шофером.

Что-то выстрелило. Автомобиль осел на один бок. Из него повалил белый дым… Я увидел, как с Самотечной площади бегут к вагону, придерживая шашки, околоточный надзиратель и городовой. В общем на следующий день меня разжаловали из вожатых…»

А все произошло из-за того, что шоферу, боявшемуся расплескать молоко, некуда было сворачивать. На Садовых улицах между роскошными палисадниками лежала посередине проезжая полоска в десять метров ширины. Она предназначалась для движения в обе стороны всех видов транспорта, и на ней располагались два тротуара для пешеходов, две трамвайные колеи и две узенькие обочины между рельсами и тротуарами. Извозчичья пролетка еще могла притулиться на обочине и пропустить обгоняющий трамвай, а грузовому автомобилю тесновато.

Кольцо Садовых улиц — главная транспортная магистраль столицы. Если заторы и пробки из трамваев и извозчиков образовывались на ней даже в 1914 году, когда и автомобилей-то в Москве было всего с полсотни, можно представить, что начало твориться в тридцатых годах. Движение становилось просто невозможным. Пришла эра автомобиля, и потребовалось расширить мостовую. А для реконструкции улицы надо было перестроить все подземное хозяйство: переложить водопроводные, канализационные и газовые трубы, электрические кабели. Сохранить при этом деревья немыслимо, их пришлось удалить. Иного выхода не было, иначе нельзя.

Сейчас по расширенным Садовым улицам проходит в сутки всяких транспортных единиц больше, чем в описываемое Паустовским время проходило за год.

Вдоль тротуаров посажены теперь липы, но стоят они всего только в один ряд. Для большего нет места. Улицы продолжают называться Садовыми по старой привычке. Садов не стало.

К. Г. Паустовский — свидетель правдивый. Если в нем может проявиться пристрастие, то совсем в иную сторону. Мы знаем писателя как лирика и романтика, влюбленного в красоту живой природы. Его «Повесть о лесах» — лучшее, что написано на эту тему в художественной литературе. И мы знаем, что если возникнет конфликт между практическими нуждами человека и существованием дерева, Паустовский пренебрежет практикой и встанет на защиту дерева. Ласковый шелест листьев для него приятнее трамвайного грохота. И тем не менее из приведенного отрывка ясно, что деревья с Садовых улиц следовало удалить.

Это был единственный случай, когда в Москве уничтожали бульвары и сады. На первый взгляд — повод для упрека, а на самом деле упрекать не в чем.

Никто не имеет права заявить, что в Москве деревья якобы не берегут. Нет, заботливо берегут, усиленно сажают, тщательно ухаживают и тратят на это дело колоссальные деньги. В Москве довольно часто ломают дома, чтобы посадить деревья, но я лично не видал ни одного случая, когда срубали бы деревья, чтобы построить на их месте дома.

Ущерб, понесенный на тесном Садовом кольце, с избытком искупается широчайшим размахом озеленительных работ в других, более просторных районах столицы. В советский период в Москве создано несколько крупных парков и много сотен новых скверов; более тысячи улиц и переулков обсажены рядами деревьев вдоль тротуаров.

Я еще застал время, когда на Тишинской площади стояли возы с сеном, а на площади Борьбы — с дровами. Прежняя извозчичья и малоэтажная Москва не могла существовать без торговли сеном и дровами. А эти объемистые товары продавались всегда возами и требовали простора. В советский период бывшие торговые площади превращены в скверы.

Общее количество зеленых насаждений всех типов на сопоставимой территории Москвы увеличилось с 2145 гектаров в 1913 году до 7300 гектаров в 1960 году. Сейчас числится значительно больше, целых 17 тысяч, но эта новая цифра несопоставима с двумя прежними, ибо увеличилась за счет расширения границ города до кольцевой автодороги. На присоединенной к Москве территории имеется около десятка тысяч гектаров леса, но он не заново выращен, а существовал и прежде.

Нас интересует, конечно, не ведомственная подчиненность, а фактическое количество лесов, парков, скверов, бульваров. Насколько можно судить по опубликованным данным, зелени в Москве после революции прибавилось. Да не только статистика, то же самое подсказывает память московских старожилов. Возле Крымского моста была прежде мусорная свалка, в Лужниках — огороды, вокруг нынешнего здания университета на Ленинских горах — пустырь, на месте Выставки достижений народного хозяйства — пустырь. Теперь на этих местах выращены неплохие парки.

Однако нельзя сказать, что дела вполне блестящи. Недостаток заключается в неравномерном распределении зелени по территории Москвы.

Богато озеленены новые районы, созданные на окраинах. Там озеленение входит составным элементом в проект застройки. Просторные улицы и кварталы спланированы так, что всюду есть много места для деревьев.

И по-прежнему трудновато с зеленью в центре. Переделывать старый город гораздо труднее, чем строить новый. Чтобы расширить узкие московские улицы, много надо сломать домов и выселить уйму народа. Это дело займет немало времени. Но и сейчас стараются не упускать возможностей для посадки деревьев. Места, освободившиеся после сноса ветхих построек, используют по большей части для разбивки скверов.

Есть, конечно, и недостатки. Не всех удовлетворяет состав древесных пород. Хороша липа, но она медленно растет и дорого обходится. Не случайно в городских посадках получил распространение тополь. Он обладает многими достоинствами: быстро растет, легко переносит уплотнение почвы и прочие невзгоды городской жизни. Но людям он не нравится из-за пуха. К сожалению, у нас мало сажают новых пород деревьев. А их много создал выдающийся селекционер Л. С. Яблоков.

Золотые листочки

Большой участок площади перед Киевским вокзалом в Москве огородили забором, и там внутри начали стучать отбойные молотки и еще какие-то невидимые машины. Слышно, что взламывают асфальт, и ясно, что начинается стройка, а что строят — никак не поймешь. Если дом, то словно бы не на месте.

Кто-то сказал:

— Будет новая станция метро.

Но у Киевского вокзала и без того две станции метро. Куда ж еще? Что-нибудь не так.

Недели через три забор убрали, мусор вывезли, и там, где люди привыкли видеть гладкий асфальт, появился чистенький новый сквер с деревьями восьмиметровой высоты и с зеленой травой. Превращение совершилось быстро, и опрокинулась старинная поговорка: «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается».

Деревья привезли из питомника готовые, выросшие, с листьями, с материнской землей на корнях, или, как лесоводы называют, «с комом». Этот окружающий корни ком земли величиной примерно в два кубических метра и весом в три-четыре тонны был осторожно вырезан из грунта питомника, обшит толстыми досками. Каждое дерево ехали в ящике и на месте посадки опускалось краном в подготовленную яму, а потом ящик разбивали и доски вытаскивали поодиночке. Так при пересадке деревьев сохранялась нетронутой живая сила корней.

Но это же дорого стоит! Я разговорился с И. М. Соколовым, главным инженером «Мослесопарка» — одного из московских озеленительных трестов. Сам он сейчас занимается больше пригородными лесами, но достаточно сведущ также в вопросах городского озеленения и принимает в нем участие, выращивая в расположенных за городом питомниках молодые деревца для будущих посадок. Он рассказал:

— Посадка двадцатилетнего дерева обходилась на старые деньги в пятьсот рублей, на новые — пятьдесят. На улице Горького, на Советской, Пушкинской и на Красной площади да и на Садовых улицах сажали липы старше двадцати лет. Те стоили на тогдашние деньги рублей по восемьсот и даже до тысячи. На бойких местах, где происходит особо сильная людская толчея, целесообразно сажать крупные деревья. Во-первых, потому что деревцо уцелеет, если прохожий невзначай толкнет его плечом. Да и результат от посадки виден сразу. Если же сажать мелочь, то не дождешься, когда она вырастет. Ведь нет же условий для роста на земле, скованной бетоном и асфальтом. Ну, а где обстановка полегче и позволяет, там сажают молодняк. Тот стоит недорого. В последние годы в Москве сажали по 30 тысяч крупных деревьев и по 220 тысяч молодняка.

Я подавлен огромностью цифр и говорю:

— Стало быть, Московский Совет расходует бешеные деньги?

— Стараемся удешевить, — отвечает главный инженер, — поощряем изобретательство и рационализацию, не считаем незыблемыми прежние нормы и расценки. Но есть предел, через который не перескочишь. Нельзя, как говорится, купить на грош пятаков. Цена посадки складывается из многих слагаемых. Через много рук пройдет дерево, прежде чем встанет на московской улице, в окне, прорубленном среди бетона и асфальта. В далеком загородном питомнике из древесных семян выведут маленькие сеянцы. Потом их пересадят в другой питомник, так называемую «школу», и выращивают до десяти лет. Часть десятилетнего молодняка идет для посадок в парках и скверах. А часть переводят в школу высшей ступени для дальнейшего выращивания и подготовки к самым ответственным посадкам, где держат еще десять лет. В этой последней школе деревца размещаются редко, далеко друг от друга, чтобы впоследствии можно было взять их с большим комом вырезанной земли. За деревцами тщательно ухаживают, ускоряют рост, часто стригут ветки для того, чтобы формировалась густая шаровидная крона. К двадцати годам деревья уже недешево стоят. И наконец, наступает самое дорогое — выкапывание, заделка кома земли в ящик, погрузка, перевозка в Москву. Наш главный питомник находится в Битцах, это недалеко, ближе Подольска, но приходится завозить и из далеких мест. Липы на улицу Горького и на Садовые привезены из Тульских засек. Да и вообще сплошь и рядом автомашина не может сделать за рабочий день больше одного рейса и привозит при этом только одно дерево. Смекните, во что обойдется перевозка! Да надо еще посадить, подготовив громадную ямищу. И все надо делать потихонечку да осторожно, иначе живое дерево превратится в мертвую хворостину… Надо все же сознаться, что в прошлом посадки страшно удорожались излишествами во внешнем оформлении. Возьмите сквер у памятника Пушкину, он создавался в 1949–1950 годах; там ужасно большие деньги вбиты в переработку наклонной поверхности земли, в уступчатые террасы, в фонтан, в стенки из шлифованного гранита, а посадка лип составляла незначительную часть общей стоимости сквера. Поглядите на сквер перед высотным домом на площади Восстания, посаженный в конце 50-х годов; тут нет ни гранитных стенок, ни чугунной решетки, есть только деревья и кустарники. Этот сквер значительно дешевле, а выглядит неплохо.

Все большую и большую роль начинает играть добровольное бесплатное участие населения. Москвичи ежегодно отдают городским посадкам миллионы человеко-дней.

Кроме того, по собственному почину сажают топольки и липки во дворах. Так создаются иной раз насаждения высокой ценности. Можно привести в пример дом на углу улицы Алексея Толстого и Спиридоньевского переулка с прекрасным палисадником перед фасадом и хорошим внутренним сквером во дворе. Белые акации, посаженные в 30-х годах на Малой Бронной, сделались своеобразной достопримечательностью: в период цветения они снеговыми горками выделяются из окружающей зелени и непривычному глазу кажутся дивом; цветут они в Москве значительно позже яблони, но раньше липы, в такое время, когда не цветет никакое другое дерево, этим и привлекают внимание прохожих.

Таких домов множество, и «приусадебные» скверики большим числом гектаров вливаются в зеленое убранство Москвы.

* * *

С посадкой дерева в Москве расходы не заканчиваются, а лишь начинаются.

На улице Горького вдоль тротуара выстроились липы, посаженные в начале 50-х годов. Каждая стоит среди асфальта, в колодце, прикрытом чугунной решеткой.

Подъехала автоцистерна. Рабочие подняли решетку, вычистили накопившийся мусор (почему-то граждане кидают окурки именно сюда), и через резиновый шланг наливают питательный раствор. Ждут, покамест впитается, потом добавляют.

Я стал расспрашивать.

Рабочие ответили:

— Живут эти липы на искусственных харчах. Естественных кормов для них тут нет. Не в том даже дело, что под асфальтовую корку не проходит ни воздух, ни дождевая вода, и земля лежит мертвая. Хуже то, что под этими липами нет даже такой мертвой земли. Вы не видали, как их сажали?

— Не привелось.

— А мы глядели. Ямы для посадки этих лип вырублены в кирпичной кладке. Земли у бедняжек столько, сколько привезли на корнях из питомника, а со всех сторон лежит кирпич. Тут ведь раньше дома стояли, их снесли, когда расширяли улицу, а фундаменты остались. И много в Москве есть мест, где деревья посажены на каменной кладке. Москва, она ведь исстари звалась Белокаменной. На Болотной площади новый сквер стоит на сплошных сводах бывших торговых лабазов… Вот в новых районах ничего плохого про землю не скажешь. Там посадки идут на местах, где отродясь никаких построек не было, а если где и стояли жалкие деревянные амбарушки, так их сковырнули и не осталось никаких последствий. Там дереву расти вольготно. А в центре приходится подкармливать раствором. За каждым деревом ведется индивидуальный уход.

Благодаря уходу деревья чувствуют себя неплохо. Они, правда, не вырастают до такой величины, как на воле, но живут достаточно долго. Липы дореволюционной посадки на улице Воровского и на Ордынке не обнаруживают пока признаков старости.

Разумеется, на уход тратятся деньги.

Я шел с главным инженером Иваном Михайловичем Соколовым по Тверскому бульвару — зеленому и нарядному. Центральная аллея полна гуляющих людей. Боковые заставлены скамьями-диванами с удобными сиденьями и спинками; на них хорошо отдыхать.

Главный инженер сказал:

— Не знаю, можно ли назвать листочки на здешних деревьях золотыми. Но если их отчеканить из серебра, они стоили бы дешевле натуральных. Московский трест зеленых насаждений раньше тратил на содержание одного гектара сорок тысяч рублей старыми деньгами в год — четыре тысячи по новому курсу, не считая стоимости первоначальной посадки.

Я снова потрясен огромностью цифры, и у меня срывается:

— Иван Михайлович! А нет ли тут излишеств? Такая уйма деньжищ!

— Были излишества, — ответил инженер, — и выносились решения об экономии. Меньше начинают сажать цветов. Но вообще-то без расходов не обойтись. Требуется уход, иначе бульвар захиреет. Давайте присмотримся к возрасту деревьев! Вот эти липки и вязы совсем молоденькие, посажены после войны. Тополя и лиственницы — рослые, да тоже молодые. Ясенелистным кленам лет по тридцати, от силы по сорок. Стало быть, посажены они при Советской власти. Там видны старые дубы и липы — наследие царского режима. Но много ли их? Пересчитаем!

Попробовали посчитать. Оказалось, что не менее 90 процентов деревьев посажено в советский период. Вначале это кажется мне невероятным. Я хожу по Тверскому бульвару больше сорока лет, всегда вижу его свежим и зеленым, никогда не замечал никаких изменений, не помню, чтобы бульвар закрывался на капитальный ремонт. Когда же посадили деревья? Тем не менее факт есть факт. Деревья молоды, посажены именно в те годы, когда я ходил по бульвару, и произошло это как-то незаметно.

— В этом как раз и заключался хороший уход, — поясняет Иван Михайлович. — Если дерево умирало, его срезали, сажали новое. Текущий ремонт производился настолько регулярно и своевременно, что бульвар все время оставался свежим и зеленым. А это стоит денег. Кроме того, много средств расходуется на благоустройство и чистоту… Да вы не пугайтесь: не все гектары обходятся по четыре тысячи. В ведении треста зеленых насаждений находятся самые важные объекты — Александровский сад, Бульварное кольцо, Лужники. Большинство скверов принадлежит районным Советам и те тратят на гектар вдвое и вчетверо меньше. Вообще стоимость содержания снижается от центра к периферии, по направлению к самородным лесам, где деревья размножаются и вырастают сами. На загородные парки мы тратили в новых деньгах по шестьдесят рублей, на пригородные леса по десять рублей на гектар. Но сейчас обстановка в подмосковных лесах складывается иная. Они тоже начинают требовать большого ухода. Десяти рублей теперь уже мало. Нас поругивают за то, что плохо ухаживаем за пригородными лесами, и упреки эти обоснованны. Надо дело улучшать, тратить больше труда, расходовать больше денег. Задаром ничего не сделаешь.

По всей стране

Один мой знакомый, увидев новый сквер перед Киевским вокзалом, сказал:

— Правильно сделали! Киевляне, приезжающие в Москву, первым делом должны видеть зелень. Нам не следует перед ними ударять лицом в грязь.

И верно. Киев издавна считался самым зеленым городом нашей страны.

Не в том даже дело, что в нем зелени много, но очень уж она бросается в глаза. Если спросят, что в Киеве находится в самом центре, на самом видном и выигрышном месте, — придется ответить: парки.

Киев расположен на неровной местности, изрезанной логами и оврагами, причем улицы лежат по большей части в логах, а холмы заняты парками.

Как это ни странно, лога понижаются не к Днепру, а в обратную сторону — к маленькой речушке Лыбеди. На берегу же Днепра стоит могучая гряда высоких холмов. Расположившись на этой гряде, парки возвышаются над городом и тянутся вдоль его главного фасада, потому что иначе, чем фасадом, днепровский берег не назовешь.

Много в парках красивых дорожек. Самая любимая народом — та, что идет по самому краю крутого обрыва. Склон к реке тоже засажен деревьями. Снизу к вам тянутся верхушки пирамидальных тополей. Такие они легкие, гибкие и нежные; кивают при малейшем дуновении ветерка, словно метелки из мягких зеленых перьев.

А глубоко внизу вьется серебряная лента Днепра. Так глубоко, что идущие по реке пароходы показывают вам не борта, а крыши. И кажутся они совсем маленькими. За рекой уходит вдаль зеленая равнина с синими островами лесов.

В принципе то же самое, как в Москве на Ленинских горах. Но учтите, что в Киеве гора выше, склон ее круче, парк гуще, река шире, воздух прозрачнее, украинское солнце ярче. Природа кажется здесь богатой и величаво прекрасной.

Неплохо озеленены и улицы Киева. Посажено много каштанов. В этом дереве все крупно и красиво. Само оно зеленый шар на ножке, листья — раскрытые веера (семь листков расходятся в стороны из одной точки). Весной деревья украшены стоячими белыми свечками соцветий; осенью на ветках висят бледно-желтые лимончики, утыканные иголками. Этот род каштана, что разводится на киевских улицах, не дает съедобных плодов, зато он самый красивый.

* * *

Еще более богаты зеленью города Средней Азии и Южного Казахстана.

В Алма-Ате, например, на каждого жителя приходится по 60 квадратных метров зеленых насаждении (в Москве всего 14).

Когда я впервые попал в Алма-Ату и ехал с вокзала в гостиницу, дорога все время шла по аллеям среди зеленых деревьев. Мне казалось, что едем мы пока по какому-то дачному предместью, а сам город будет где-то впереди. И очень я удивился, когда шофер остановился и сказал:

— Приехали.

Аллеи оказались центральными улицами. В Алма-Ате каждый жилой квартал окружен плотной стеной высоких пирамидальных тополей. Все улицы и переулки представляют собою сплошные бульвары. Это зеленое великолепие создано на искусственном орошении. С гор бегут арыки и разветвляются по всем улицам и переулкам. Рядом с тротуарами идут канавки, и там журчит вода. Без них деревья не могли бы существовать в засушливом климате.

Такое построение города вызвано жизненной необходимостью. Нам, жителям влажной Центральной России, трудно представить, как сильно пересыхает земля в пустынях и степях Казахстана. Скачет ли там всадник, едет ли повозка, или передвигается овечья отара — всегда вслед за ними белым облаком стелется пыльный хвост.

Город Алма-Ата строился в ту пору, когда асфальт еще не вошел в обиход. Это теперь, в советское время, замостили улицы, а раньше они были обычными грунтовыми дорогами; протарахтит арба — поднимется пыль. И надо было защитить жилье. Наилучший способ — посадка пирамидальных тополей.

Эти красивые и стройные деревья похожи на высоченные столбы, обвитые пышной зеленой бахромой. Стоят они бок о бок, как в частоколе, и образуют сплошные стены, идущие вдоль тротуаров и закрывающие дома от проезжей части улицы. Через такой плотный заслон пыль не проникает.

Поэтому пирамидальные тополя — непременное украшение сел и городов степной засушливой полосы: Средней Азии, Южного Казахстана, Предкавказья, Украины.

Пирамидальный тополь в диком виде существует только в Гималаях, а у нас и в других странах разводится искусственно. В культуру он пошел несколько тысяч лет назад и был широко распространен в древнем Риме и в древней Греции, откуда еще в античные времена проник в Крым и на другие побережья Черного моря, потому что там существовали греческие колонии.

Разводится очень легко: достаточно воткнуть в землю кусок отрубленной ветки — вырастет целое дерево.

Поразительна неиссякаемая жизненная сила этого дерева. Способность размножаться вегетативным путем, когда отрубленный кусок приращивает себе недостающие органы и превращается в целое растение, свойственна и некоторым другим породам деревьев, но при многократном повторении такого размножения поздние поколении раз от разу становятся слабее и недолговечнее. Пирамидальный же тополь тысячи лет размножается только черенками, за это время сменилось великое множество поколений. Невозможно даже проследить, через какие страны прошли предки вот хотя бы этих деревьев, растущих сейчас в Алма-Ате. Но пирамидальный тополь не выявляет никаких признаков ослабления и вырождения. Это по-прежнему сильное, здоровое и быстрорастущее дерево.

Характерно, что в нашей стране повсюду до сих пор были только мужские экземпляры и ни одного женского. Разумеется, они не дают плодов и семян, в этом есть удобство: не засаривают улицы пухом. Сейчас у нас есть и женские особи. Они нужны ученым для скрещиваний и выведения новых сортов. А новые сорта помогут продвинуть это южное и неустойчивое против заморозков дерево на север. Если сейчас прекрасные тополевые бульвары украшают Киев, то почему бы не иметь точно такие же в Москве?

На Выставке достижений народного хозяйства СССР хорошо растет пирамидальный тополь, выведенный академиком А. С. Яблоковым. Деревья уже достигли в высоту двадцати метров, а станут еще выше.

Подмосковные леса

Как ни усиленно сажают в городах бульвары, парки, скверы, все же они не могут полностью удовлетворить потребности горожан в чистом воздухе и общении с живой природой. Городские насаждения — необходимый минимум для защиты нашего здоровья. Они существуют, так сказать, на каждый день.

В праздник же человеку хочется большего — простора, покоя, тишины, свободного ветра, и он отправляется из города.

Без всякого подсчета, просто на глаз заметно, что летом в выходной день на московских улицах народу становится гораздо меньше, чем в будни. Зато переполнены дачные поезда.

Наиболее приманчивы для человека в летний день река и лес. Приятно искупаться, позагорать на солнышке, а потом неторопливо идти по лесной тропинке, вдыхать запах нагретой хвои, слушать птичьи трели и ни о чем не думать, забыв на время всякие заботы.

А что такое лес? И чем он отличается от деревьев на улице Горького и на Тверском бульваре?

Поезжайте в Рублево, и там увидите прекрасный сосновый бор. Опушка порядочно затоптана, и деревья изрежены. Но пройдите в глубину, и лес предстанет во всей своей могучей силе. Сосны стоят как прямые свечки. Ростом они с восьмиэтажный дом, от роду им по полтораста лет. А под ними множество молоденьких сосенок высотой в один, в два и в три метра. Есть пятилетние, десятилетние, пятнадцатилетние. Кто их посадил? Чьи затрачены деньги?

Никто не сажал. Сами выросли из разбросанных старыми соснами семян.

В этом и заключается одно из главных отличий вольно растущего леса от городских искусственных насаждений — парков, бульваров, скверов и отдельных деревьев на тротуарах. В лесах из падающих на землю древесных семян рождается молодняк.

Пригородные леса имеют исключительно важное значение. Они служат и прекрасным местом отдыха для горожан и резервуаром чистого воздуха для вентиляции города.

Столько по Москве бегает автомобилей, так сильно загрязнен воздух, что очистить его не под силу одним внутригородским насаждениям. Большую роль играет вентиляция, приток воздуха извне.

Самый легчайший, еле ощутимый ветерок движется со скоростью пяти километров в час. Умеренный ветер успевает пробежать за час тридцать, сильный — пятьдесят километров.

Так внутрь города проникает воздух из окрестностей. И для нас далеко не безразлично, какой это воздух, что с собою несет. Важно, чтобы пришел он из лесов, насыщенный кислородом и свежестью. А для этого надо, чтобы вблизи города стояли леса. Когда их нет, сажают.

Прекрасные зеленые кольца создаются, например, вокруг Ростова-на-Дону, Волгограда, Донецка и других степных городов. Даже около столицы Калмыкии — Элисты, расположенной в засушливой полупустыне, выращивают две тысячи гектаров искусственного леса.

Для Москвы такие экстраординарные меры не нужны. Москва находится в лесном зоне и окружена самородными лесами. В Московской области леса занимают почти два миллиона гектаров и составляют 38,7 процента всей площади.

Мы от всей души желаем, чтобы подмосковных лесов стало больше, и надеемся, что в конце концов так оно и будет. Но едва ли правы те, кто говорит, что в недавнее время лесов было очень много, а мало стало только теперь. Нет, так ведется исстари. По исследованиям историков, еще в XVI веке вокруг Москвы лежали «почти безлесные местности московского центра» (Н. А. Рожков, Сельское хозяйство Московской Руси в XVI веке). Да это и понятно. Транспорт в ту пору был трудный, способы консервирования пищи примитивны. Продовольствие для Москвы, становившейся уже значительным городом, добывалось в ближних окрестностях. А для этого надо было иметь поблизости много полей, сенокосов, пастбищ, огородов, ягодников — вообще много свободной от леса земли.

И все же лесов в Московской области не так уж мало. Из них наиболее важны для москвичей ближние. Леса на пятьдесят километров от границ города зачислены в зеленый защитный пояс Москвы. Защитная зона простирается с юга на север — от Чехова до Дмитрова, а с запада на восток — от Истры до Павловского Посада. На этом пространстве имеется полмиллиона гектаров покрытой деревьями площади.

Это очень важные и ценные по своей роли леса. Они имеют санитарно-гигиеническое значение для столицы. Их надо тщательно беречь.

Время от времени приходится читать в газетах призывы «спасти зеленое ожерелье Москвы от топора». Спасать, конечно, надо. Состояние древостоев внушает большую тревогу. Леса требуют заботливых рук.

Зря только приплетают сюда топор. Он ни с какой стороны не угрожает подмосковным лесам. Тут явное недоразумение.

Советское законодательство относит пригородные леса к первой, наиболее оберегаемой группе, наравне с почвозащитными и полезащитными насаждениями, курортными массивами и заповедниками. Обычные рубки в пригородных лесах запрещались; допускались только рубки ухода, имеющие большое значение для выращивания хорошего леса и играющие ту же роль, как прополка сельскохозяйственных культурных растений, а также санитарные рубки, то есть уборка умерших и пораженных болезнью деревьев. Эти рубки необходимы для оздоровления остающегося на корню древостоя.

Не исключается, конечно, возможность воровских самовольных порубок, но они случаются не чаще, чем хищение вещей из запертых квартир или кражи бумажников из карманов пассажиров в троллейбусах.

Стало быть, в плохом состоянии подмосковных лесов виноват отнюдь не топор. Да и вообще мы привыкли чрезмерно преувеличивать отрицательную роль топора.

Возьмите, к примеру, отдаленный Уваровский лесхоз. Он лежит за Можайском и граничит со Смоленской областью. Там регулярно ведутся промышленные лесозаготовки, и все же лесов там больше и леса сохранились лучше, чем в ближних окрестностях Москвы.

Уваровские леса таковы, что дивиться на них надо, экскурсии туда устраивать, картины писать.

Уваровка названа по имени графа, владевшего здесь большими имениями, и это вполне заслуженно, и нет тут никакой обиды нашему социалистическому сознанию. Граф Уваров был археологом, основал в Москве Исторический музей, заботливо занимался лесным хозяйством и оставил нам хорошее наследство. У нею работал лесничий К. Ф. Тюрмер — великий умелец осушать заболоченные земли и сажать на них леса. Делал он это без всяких дорогостоящих проектов, без изысканий, комиссий, консультаций, просто на глазомер:

— А ну-ка веди плугом борозду отсюда на тот ложок!

И получалось всегда метко. Уж очень верный был у него глаз. Ошибок не было. Осушительные канавы действовали безотказно.

Тюрмер работал полвека — с 40-х до 90-х годов прошлого столетия. В свое время он не пользовался ни широкой известностью, ни высоким авторитетом: ведь не профессор, а простой лесничий, да еще у частного владельца. К тому же Тюрмер всегда выступал против господствующей моды. Когда в 1883 году вице-директор лесного ведомства Китаев обратился к лесоводам и к частным владельцам лесов с призывом поберечь леса и отказаться от рубок, потому что леса в средней полосе России истощены, расстроены, ухудшены, Тюрмер в ответ напечатал в газетах открытое письмо: верно, леса совсем дрянные, а раз они никудышные, то надо их поскорее вырубить к чертовой матери и на их место посадить хорошие, другого пути к улучшению лесов нет.

Дело, конечно, не в словах, а в практической деятельности. Тюрмер беспощадно вырубал жиденькие осиннички да ольшаники и на освободившемся месте создавал прекрасные сосновые и еловые насаждения. Они дошли до наших дней, и вот теперь скромного лесничего признают крупнейшим лесоводом XIX столетия и подлинным преобразователем природы.

Он посадил также много лиственницы. Сейчас эти быстрорастущие и в то же время долговечные деревья вступили в лучшую пору зрелости и достигли исполинской величины. Стоят темнокорые цилиндры высотой в 42 метра. Ровные они и гладкие, без единого сучка. А на самой верхушке торчат во все стороны могучие ветви с темно-зеленой хвоей. Формой эти диковинные лиственницы не похожи ни на какое другое дерево, кроме разве экзотической кокосовой пальмы: голый ствол и большой пучок перьев на макушке.

Сказочный древостой! Если измерить объем стволов, растущих на одном гектаре, получится тысяча двести кубических метров. В наших обычных лесах запас древесины на гектаре бывает по 200–300 кубических метров. Цены нет такому лесу. Глядишь на это диво и убеждаешься, что человек умеет лучше выращивать, чем природа.

А в ближайших окрестностях Москвы состояние лесов совсем иное. Оно значительно хуже.

Почему же в оберегаемом от топора защитном кольце столицы мы за последние 20–25 лет были свидетелями массовой гибели древостоев и образования пустырей? Такая картина наблюдалась, например, в Лосином острове — самом обширном лесном массиве ближнего Подмосковья, в Балашихе, Кучине, Кускове и во многих других местах.

Не знаю, как сейчас, а три года назад, проезжая на электричке с Ярославского вокзала, я видел в дальнем конце Сокольников голые, почерневшие сучья мертвых деревьев, без единого листка. И это среди лета, когда деревья по законам природы обязаны зеленеть. Какое же это «зеленое защитное кольцо», если в нем так много обезлиственных и почерневших древесных трупов!

У нас существует обывательское наивное мнение, что достаточно причислить лес к первой группе, объявить заповедником, запретить в нем рубки и вообще не трогать — и он якобы вечно будет существовать в самом прекрасном виде.

Нет, этого мало. Надо еще вести в лесах работу. И особенно большой работы требуют такие трудные леса, как пригородные.

А трудные они потому, что существуют рядом с огромным числом людей, заводов, построек, дач, и условия их существования не совсем обычны.

Леса, нафаршированные дачными поселками, городами, заводами, леса, где толчется много народу, — это уже не леса, а нечто совсем иное. Если лес застраивается дачами, то деревья перестают быть лесом и становятся уличным озеленением дачного поселка. А это меняет условия их существования.

Лес в соседстве с человеком

Летом у меня в Москве гостила орава племянников, и на мне лежала забота их занимать, чтобы не скучали. Ну, конечно, первым делом знакомились с московскими достопримечательностями и порядком погоняли по столице. Наконец я им сказал:

— В Третьяковке были. Кремль смотрели, новый университет видели, в музеях были, по реке на теплоходе катались. Куда бы еще сунуться?.. Поедем теперь в лес!

— С удовольствием.

— Только, — говорю, — постараемся сочетать приятное с полезным. Будем не просто гулять, а станем изучать жизнь леса, постараемся понять, что такое там происходит.

Мои ребята поморщились:

— Изуча-а-ать? Ты, дядька, мучитель рода человеческого! Мы всю зиму учились, недавно с экзаменами расквитались, а ты предлагаешь сверхпрограммные уроки. Мы отдали делу время, настал для нас потехи час.

Пришла мои очередь опечалиться. Ведь вот все говорят про лес, и никто не откажется туда поехать, а не желают изучать и понимать. Даже мои собственные племянники.

— Ну, — говорю, — коли вы такие лодыри и лень вам лишний раз мозгами шевельнуть, ничего не поделаешь. Поедем гулять. Хотел вас свезти в хороший лес, да долго туда ехать. Ради простой гулянки я не согласен толкаться в переполненных поездах. Выберем место поближе. Наливайте в термос чаю, собирайте в сумку еду!

Через полчаса автобус подвез нас к ограде с вывеской: «Лесная опытная дача Тимирязевской сельскохозяйственной академии».

Слово «дача» употребляется в разных назначениях. Так называют не только летние загородные дома, но и лесные участки баз всякого жилья.

Мы вошли в ворота. Оттуда начинается аллея. Стоят на ней березы очень высокие и прямые, как белые струны, натянутые от земли к густому зеленому облаку листвы, закрывшему небо. Полюбовались мы на них, пошли дальше и очутились в лабиринте узких прямых дорожек между зелеными стенами густого леса.

По бокам дорожек идут металлические сетки или деревянные плетни, а местами натянута колючая проволока. Деревья стоят в загородках, как животные в зоопарке. Ходить разрешается только по дорожкам. Перелезать через загородку и приближаться к деревьям нельзя.

Совсем недавно, лет пять назад, всюду дежурили лесники в форменных тужурках с зелеными кантами. Они следили за поведением гуляющих, не позволяли сворачивать с дорожек, перелезать через плетни и соваться куда не следует. Сейчас лесников в форменной одежде не видно, но публика уже приучена и держится в рамках, в лес не вторгается и землю под деревьями не топчет.

Гуляющая публика сама по себе, лес сам по себе. Живет он без помех и стоит во всей богатой силе. Он многоярусный: под высокими лиственницами и соснами расположились деревья меньшего роста — липы, местами дубы, а еще ниже идут этажи всякой мелочи и древесного молодняка, и все пространство от макушек лиственниц до самой земли наполнено листвой и хвоей. Если человек войдет в такую чащу, через пять шагов скроется из ваших глаз.

Солнечные лучи не пробиваются сквозь густую листву; под деревьями царит сумрак, там прохладно и влажно. На земле видны мхи, кислица, ландыш, грибы. Словом, перед нами настоящий лес, и вся обстановка тут подлинно лесная, не такая, как на городских бульварах.

Этот лес создан искусственно для научных и учебных целей на месте бывшего дрянного лесишка с рединами, пустырями и картофельными огородами. Наибольшее число посадок сделано в 80-х и 90-х годах прошлого столетия выдающимся ученым Митрофаном Кузьмичом Турским. Ему сооружен памятник. Конечно, не за посадку этого леса, а вообще за крупные заслуги перед наукой. Стоит памятник не в лесу, а дальше, у здания Тимирязевской академии.

Посадки продолжались преемником Турского, тоже крупным ученым-лесоводом Н. С. Нестеровым, чья могила находится здесь, в лесу. А сейчас хозяин леса — профессор Владимир Петрович Тимофеев, с которым мы уже встречались на первых страницах этой книжки.

Во время посадок эта местность была загородной, ее окружали просторные поля. Но непомерно разросшийся город давно уже вобрал ее в свои пределы. Со всех сторон выросли застроенные кварталы. Лес остался среди них островом.

Тимирязевский лесной заповедник — редкий случай, когда полнокровный, свободно растущий лес существует внутри города. Парков, скверов, бульваров много. Но чтобы настоящий лес с грибами? Я лично других таких мест не знаю.

Ходили мы, ходили по узким, оплетенным проволокой дорожкам среди плотных стен зеленой листвы и хвои. Глядели и восторгались. Наконец мои племянники заявляют:

— Хорошо-то тут хорошо. А где бы посидеть? Скамеек мало, и все они заняты. Утомительно ходить, вытянувшись в струнку.

Да, действительно, пора отдохнуть. А скамеек поблизости нет. И загородки, оберегающие покой леса, не позволяют людям свернуть с дорожки и приискать местечко на траве под деревьями.

Я ответил, что есть участок леса, издавна стихийно занятый людьми для отдыха. Там нет ни оград, ни прямых дорожек, всюду разрешается ходить и можно делать все, что кому захочется.

Туда мы и направились. Кончились изгороди, дорожка потеряла прямизну и стала петлять свободно и прихотливо. Стены леса раздвинулись и сделались ажурными. Наверху кроны еще сохранили свою густоту, но внизу меньше становилось всякой молодой древесной мелочи.

А потом стены исчезли вовсе. Перед взором развернулось пространство на целый километр. Но это не поляна, не прогалина. Всюду стоят дубы и изредка сосны, но между ними нет никакого подлеска. Да и сами деревья поредели. Потому и видно так далеко сквозь стволы. По сравнению с тем лесом, откуда мы пришли, здесь как-то пустовато.

На траве под деревьями расположились кучки отдыхающих; многие лежат на одеялах. Группа молодежи, построившись в круг, играет в мяч; слышатся хлесткие удары, и высоко взлетает черный шарик.

Старшая моя племянница огляделась и иронически заметила:

— Лесок для отдыхающих отвели пореже. Здесь не так красиво, как там.

Я ответил, что иначе не может быть, что ни у кого не было намерения «отводить лесок пореже». Эти деревья — ровесники тем, что стоят в огороженных квадратах и вначале были точно такими же, а потом получилась разница, произошла она сама собою, и это неизбежно.

— Почему получилась разница? Почему она неизбежна?

— Вы же наотрез отказались изучить жизнь леса, а теперь спрашиваете.

— Можно немного порассуждать. Тем более что вопрос сам вырос из наблюдаемого факта.

Я пробурчал, что вот-де некоторые недоросли да и взрослые дяди, подобно фонвизинской госпоже Простаковой, не хотят понимать, что творится у них под самым носом. Пусть, мол, этим делом занимаются специалисты. «Зачем знать географию, когда извозчики довезут». Но жизнь-то ставит вопросы, и надо понимать окружающую действительность. Не вслепую же по ней брести!

Беседа все же состоялась. Пришлось объяснить, в чем тут дело. Хотя вопрос настолько ясен, что молодежь могла бы и сама догадаться.

Я показал на сосновые шишки, валявшиеся в траве, и на желуди, висевшие на дубовых ветках. И те деревья, что стоят в огороженных проволокой кварталах, и эти, под которыми люди лежат на одеялах, одинаково разбрасывают семена. В огороженных кварталах из них вырастают молодые деревца. А на здешнем участке, захваченном отдыхающими людьми, не видно ни одного кустика, ни одной веточки. Все ростки погибают под ногами гуляющих людей.

Лес не любит, чтобы его топтали. А когда его топчут, он перестает быть лесом.

Сохранить тимирязевский массив от вытаптывания помогают только проволочные загородки. Уберите изгороди, пустите всюду гуляющих — весь молодняк и подлесок на всем пространстве массива будет вытоптан, деревья останутся бездетными, и лес перестанет быть лесом, превратившись в парк для гуляющих.

Основная часть тимирязевского массива, охраняемая загородками, существует в форме леса; а два окраинных участка, отданных в полное распоряжение отдыхающих, переродились в парк, хотя и неблагоустроенный.

А сами взрослые деревья на вытаптываемых участках пострадали мало или даже вовсе не пострадали. Вообще-то деревья не любят уплотненной ногами почвы, и некоторые породы заболевают, но такие, — как сосна и дуб, с глубокими корнями, переносят бедствие легче. Они простоят еще полсотни или даже сотню лет так же, как их ровесники в огороженных кварталах, куда людей не пускают и где деревья существуют в форме леса.

Но через пятьдесят лет судьбы паркового и лесного участков будут различны.

— В чем же различие? — спросила молодежь.

— Завтра увидите собственными глазами.

— Но ведь до завтра пятьдесят лет не пройдет? — изумился мой младший племянник.

— Вы увидите другой лес и другой парк, очень похожие на здешние, но на пятьдесят и даже на сто лет старше. Там сейчас происходит то, что здесь будет через сто лет.

Умелые руки сильнее слепых ног

На восточном конце Москвы находится Измайловский парк культуры и отдыха с павильонами, киосками, аттракционами и всякими развлечениями. О нем все знают.

А дальше есть просто лес в тысячу гектаров. Одной опушкой он примыкает к новому измайловскому поселку, другой — к шоссе Энтузиастов.

Я видел этот лес сорок лет назад, и он поразил меня тогда своим великолепием.

Роскошный был лес. Трехъярусный. В верхнем этаже — макушки сосен. Под ними либо липы, либо березы, либо дубы, а местами вяз. И еще ниже остролистные клены с листьями в форме пятиконечной звезды.

В принципе то же самое, что и в лесной даче Тимирязевской академии. Но в Измайлове все крупнее, значительнее. В Тимирязевке сосны сажал Турский, им сейчас по семьдесят лет. А в Измайлове соснам по двести лет, они в два обхвата. Да и тянется Измайловский лес на несколько километров. В Тимирязевке 248 гектаров, в Измайлове — 1180.

Ведь в чем очарование смешанного древостоя? Он радует глаз разнообразием сочетаний, густотой, наполненностью. В нем всего много: стволов и веток, листвы и хвои, свежего аромата и птичьих голосов. Прекрасен он летом и еще краше становится в пору листопада, когда весь расцвечивается переливами нежных и ярких тонов. Березы становятся золотыми, дубы — бронзовыми, кленовые листья бывают и бледно-лимонными, и темно-желтыми, и розовыми, и красными, и оранжевыми. Богатство красок осеннего леса бесконечно и меняется с каждым днем, потому что у одних пород деревьев увядание листьев начинается раньше, у других позже.

И над всем этим красочным буйством возвышается спокойный зеленый потолок сосновой хвои. Он не меняется, не увядает. Он вечно зелен и кажется живым даже в осеннюю хмурь и под скупым зимним солнцем. Потому смешанный лес с сосной остается красивым во все времена года.

Таким он запомнился, таким был, когда час пешей ходьбы отделял его от конечной остановки трамвая на Большой Семеновской улице.

Но теперь к нему вплотную подошел метрополитен, на опушке построен новый поселок с населением в 200 тысяч. Да еще больше народу приезжает в выходной день из центральных районов Москвы, пользуясь самым скорым и удобным видом транспорта.

Приезжать-то приезжают, гулять гуляют, да вот в чем загвоздка: через лес протекают две речки — Измайловка и Серебрянка. Они рассекают массив на три части, и переход из одной в другую затруднен до чрезвычайности, потому что мостики через речки нет, а в трех местах устроены примитивные переправы — где брошена доска, где жердь. Нужна большая смелость и ловкость, чтобы пройти над речкой по жерди, не шлепнувшись в воду или в прибрежную тину. И конечно, далеко не всякий на такое дело решается.

Лесники, оберегающие измайловский массив, — народ себе на уме. Лучших переправ не устраивают. Да это и понятно. Речка Серебрянка хранит лес не хуже, чем загородки в Тимирязевском заповеднике. Участок, примыкающий к измайловскому поселку, вытаптывается сотнями тысяч ног, он давно переродился в парк, а в заречном участке народу совсем мало, и там полностью сохранился лесной характер. Что из этого получилось — увидим дальше.

За недосугом я давно не бывал в тех местах. А теперь, раз выпадает такой подходящий случай, двинулся туда со всем составом своих племянников. Мне самому было любопытно взглянуть, что сталось с прекрасным лесным массивом.

Поезд метро поднялся из темного подземелья и остаток пути пробежал под солнцем, как обыкновенная электричка. На станции «Первомайская» конец пути. Справа виден лес, но дорога туда преграждена рельсовыми путями, станционными зданиями, забором какой-то стройки. Переулок ведет в противоположную сторону. На вопрос, как пройти к лесу, мне ответили:

— Можно через проходной двор выйти на Первую Парковую улицу, а там и лес. Очень близко. Да только здесь теперь неинтересно, а в красивые места отсюда не пустит речка. Поезжайте лучше на любом трамвае или троллейбусе до Тринадцатой Парковой улицы. Ближе не сходите: тут всюду упретесь в речку.

Влезли в троллейбус, поехали вдоль леса. Измайловский поселок, вернее новый крупный населенный район столицы, протянулся во всю длину лесной опушки. Все поперечные улицы, которые мы пересекаем, едучи в троллейбусе, упираются в лес — входи туда по любой. Но раз посоветовали ближе Тринадцатой не сходить, стало быть, есть резон ехать туда.

Совет оказался правильным. От Тринадцатой улицы легко попасть в один из заречных участков и найти «красивые места».

Но мы никуда не пошли, не стали разыскивать красоты. То, что мы увидели в самом начале, подавило своим безобразием. Нашим вниманием овладел невообразимо изреженный древостой. Сосна от сосны, дуб от дуба стоят чуть ли не за полкилометра. А весь оголившийся от деревьев пустырь заставлен изумляющим скопищем исполинских сосновых пней. На один из них мы уселись вшестером, расположившись звездочкой спинами друг к другу, и настолько обширен пень, что нам не тесно, еще можем несколько человек приютить.

Я сказал племянникам, что вот попираю задом остатки роскошного леса, которым любовался в молодости. Ничто не вечно под луной. Был лес, остались пни.

Моя молодежь никогда прежде не видела таких громадных пней и в таком изобилии. Читали только в романах. Ребята потрясены, кипят негодованием, высказывают самые нелестные замечания в адрес злостных истребителей леса и нерадивых его охранителей. Я им отвечаю, что нельзя так судить с кондачка, надо разобраться в каждом отдельном случае. Пень пню рознь. Случается так, что и пни бывают неизбежны. Я предложил поговорить со здешними лесниками.

Домик лесной охраны оказался невдалеке, напротив Пятнадцатой улицы. Мы познакомились с лесниками, в том числе со старейшим из них — Григорием Суржаниновым, которого все здешние работники называют «дядей Гришей». Он рассказал, что работает со дня передачи массива из Гослесфонда городу Москве. В самом начале 30-х годов ближняя часть леса, примыкавшая к Окружной железной дороге, была обнесена оградой и названа парком культуры и отдыха; там построили всякие качели и аттракционы, на пруд спустили лодки для катания, установили продажу входных билетов. А здешняя отдаленная часть оставлена в резерве, но, по сути дела, впоследствии тоже превратилась в парк, только без ограды и входных билетов. До войны больше народу ходило в огороженный парк культуры, потому что туда ближе было от трамвая. А когда построили метро да протянули до Первомайской, народ бросился в отдаленную часть, потому что парк культуры оказался в стороне от метро, а здесь Первомайская станция расположена прямо на опушке. Да еще поселок построили на 200 тысяч. Ну, однако, есть участки, куда речка Серебрянка народ не пускает; там древостой сохранился лучше.

Тут в беседу вмешалась моя молодежь:

— Опять начнете про многолюдье да топчущие ноги. Про это мы слыхали. Скажите лучше, почему у вас такие безобразия творятся!

Дядя Гриша опешил:

— Хвастать не можем, что все у нас отлично. Бывают промашки. Но чтобы вопиющие безобразия творились? Этого нет. Преувеличиваете, молодые люди. Говорите, что такое страшное увидели?

— Все деревья срублены, одни пни остались. Почему позволяете? Где у вас глаза?

— Да мы сами спиливаем! И давно уже. А начиная с 1952 года по пять, по шесть тысяч дерев в год.

— Сами? — изумились мои племянники. — Так ведь вы поставлены хранить лес, а не пилить.

— И храним и пилим, — ответил дядя Гриша. — Э, да вы, я вижу, ничего не понимаете. Тогда могу показать. Я на ходьбу не ленивый. Пройдемте со мной чуток.

Дядя Гриша повел к сосне и указал:

— Вот. Видите затески на стволе и номерки? Предназначена в рубку. А вот рядом другая, тоже затески, тоже в рубку.

— Но почему же? — удивились мои племянники. — Зачем же их рубить?

— Поглядите наверх. Сосны мертвые, нет на них ни одной хвоинки.

И в самом деле, торчат у сосен сухие голые сучья. Ребята задирают головы, внимательно рассматривают. Заметив их смущение, лесник с иронией в голосе начинает отчитывать:

— Так где же, молодые люди, вы увидели безобразие? По-вашему, надо такие деревья хранить, а не пилить? А знаете ли вы, что оставлять умершее дерево в лесу так же недопустимо, как покойника гноить на его постели без погребения. На мертвом дереве разводятся жуки-короеды да черные усачи и происходит всякая зараза. Его обязательно надо спилить и увезти из лесу.

— Почему они умерли? — растерянно спрашивают ребята.

— От старости. А в нашем лесопарке хвойные деревья умирают и преждевременно. Конец им приходит, последние спиливаем. Мы находимся на восточной окраине Москвы. Ветры чаще всего дуют с запада, наносят к нам дым со всей Москвы. Лиственные деревья переносят копоть почти безболезненно, а хвойным трудно. Каменноугольная зола да сернистый газ для них губительны.

Почему лиственные переносят легче?

— Береза, липа, дуб, клен, вяз каждый год выбрасывают свежий лист. А у сосны и ели хвоинка живет несколько лет, вот она и засаривается. Еловая хвоя в нормальных условиях при чистом воздухе способна прожить до семи лет, а в нашем лесопарке успевает прокоптиться в два года. Дерево принуждено часто выращивать новую хвою, тратит на это силы и быстрее старится. Елка засыхает у нас в 60–70 лет. Ее уже не осталось. Сосна крепче. Много спилили в прошлые годы таких, которые прожили больше двухсот лет. Теперь и сосна кончается. Из хвойных у нас хорошо живет одна только лиственница, она каждый год меняет хвою, и ей никакой дым нипочем. Мы сейчас налегаем на посадки лиственницы. Очень красивое дерево, светлое, радостное.

Я спросил:

— Вы ведете посадки?

— А как же! Сажаем 12 тысяч в год. Шесть тысяч вырубаем, двенадцать тысяч сажаем. Да разве вы не видали?

Я сказал, что мы пришли через Тринадцатую улицу и ничего пока не видали, и спросил, есть ли естественное возобновление молодняка от самосева.

— Естественного самосева бывает много, особенно дубочков, да ведь ничего от него не остается, все вытаптывают. Народу — сила. Если какой дубочек летом уцелеет, зимой лыжники прикончат.

— Но как же в таком случае сохраняются ваши посадки?

— Огораживаем, строим заборы вокруг площадок молодняка. Ну, однако, лезут и через заборы. Бывает иногда хулиганство, озоруют мальчишки. Уши им за это следует драть. А все-таки молодые наши посадки сохраняются. Кто самые злые враги молодняка? Лыжники! А с лыжами через изгородь не перелезешь.

— Значит, будет ваш парк существовать?

— Какие могут быть сомнения? — оживился дядя Гриша. — Красивый будет парк, разнообразный, составленный из устойчивых против дыма пород. Ну, конечно, сейчас такой момент: смена древостоя. Старый отмирает, надо заменять новым, а тут публика толчется, мешает нарождению нового поколения своими ногами. Но мы беремся за это дело руками, исправляем. Руки оказываются сильнее ног. Да вы сами посмотрите! А мне пора.

Мы поблагодарили за беседу и пошли по парку. Все оказалось в точности так, как рассказывал лесник. Посадки молодняка произведены на большой площади. Они начаты в 1946 году — нет необходимости объяснять эту послевоенную дату — и велись в строгой последовательности. Сажали сначала там, где нужнее, где древостой наиболее изрежен.

В первую очередь за Шестнадцатой улицей был засажен сосной и березой квадратный километр совершенно оголившейся поляны, которая когда-то была под лесом, а в военные годы превратилась в картофельный огород. Теперь там стоят вполне окрепшие молодые деревца, а когда подрастут еще больше, будет прекрасный парк.

Измайловский старожил, объяснивший мне все это дело, смотрит на березки и сосны с восхищением и старается заразить меня своим настроением:

— Бессилен выразить, но вы только подумайте: сажали картошку, а теперь вырос лес!

Я оборачиваюсь к племянникам и говорю:

— Запомните: был лес, потом сажали картошку, теперь снова стоит лес. А вы испугались пней. Надо же отличать полезные рубки от браконьерских краж.

Молодняк посажен на всем изреженном пространстве парка. Посадки еще окружены изгородями. В загородках стоят маленькие кустики. Но молодость — порок небольшой: она проходит. У молодняка блестящее будущее, только бы он уцелел. С каждым годом он поднимается все выше и хорошеет. А как окрепнет, гуляй тогда по нему, долго, без заботы о новых посадках, потому что молодым деревьям обеспечена большая жизнь.

А старых деревьев осталось немного, и все они внушают серьезные опасения. Стоят пока, но стоять им осталось недолго. На немногочисленных уцелевших соснах совсем мало хвои, и она не зеленая, а порыжевшая. На последнем издыхании держатся дряхлые березы. Скоро умрут, придется их спилить.

Больше всего уцелело дубов. Они крепче и долговечнее других древесных пород. Но и дубы тоже обнаруживают признаки старческого увядания; тоже недолог их век.

Искусственные посадки молодняка ведутся только по эту сторону речки Серебрянки, то есть на территории, где топчутся десятки и сотни тысяч ног.

В заречной части посадки совершенно не нужны. Там тоже происходит отмирание старых деревьев. Сосен уже много спилено; некоторые липы, дубы и березы суховершинят. Но их смерть не прекратит существования леса. Из падающих с деревьев семян выросло много самородных дубков и липок. Молодой кленовник местами образует непролазные заросли. Народу бывает мало, вытаптывать некому. На смену умершим деревьям встают новые самородные поколения. Благодаря смене поколений жизнь в лесах, живущих ненарушенной естественной жизнью, непрерывна.

А в парке, где люди гуляют и топчут землю, надо обязательно делать посадки да их огораживать, иначе после смерти старых деревьев останется голый пустырь.

* * *

С той поры минуло восемь лет, и в Измайлове многое изменилось. Перестроена и продолжена линия метро; станция, которая прежде называлась Первомайской (красное здание с часами на высокой башне), упразднена и превращена в вагонное депо. Поезд метро пробегает мимо нее, поднимается на мост через речку, а потом идет по земляной насыпи, и в этот момент, если взглянуть в окна направо, раскрывается широкая панорама Измайлова, каким оно стало нынче. И право же, вид неплохой.

Напротив Третьей улицы поезд останавливается у новой станции. Она расположена на самом краю прежнего загороженного пустыря с молодыми посадками. Но теперь нет загородок, и прежние кустики превратились в густую рощу с березами десятиметровой высоты.

Деревья растут быстрее, чем мы привыкли думать. В особенности береза. В Измайлове в последние годы она прибавляла по метру высоты за каждое лето и даже по полтора метра.

Странно вспомнить, что задавался вопрос: будет ли существовать лес? Он существует.

И не надо ехать ни на Тринадцатую и ни на какую другую улицу в поисках красивых мест — все участки измайловского зеленого массива нынче достаточно красивы.

Были при посадках допущены и некоторые ошибки. Я о них скажу позднее, потому что для их понимания потребуется знание деталей лесного дела, а сейчас мы заняты уяснением самого главного и элементарного.

Ошибки заключались не в том, что измайловские лесники чего-то не сделали. Нет. Они, добиваясь лучшего, делали лишнее, несогласное с законами природы. Но едва ли такое исключительное рвение можно ставить им в вину. Да и вообще «победителей не судят».

Смена поколений

Понаблюдали. Теперь станем рассуждать.

Картина как будто бы ясная. Но чтобы сделать наши наблюдения бесспорными, надо закрепить их в теоретических выводах, перевести на язык общих законов.

Как часто бывает в спорах, один говорит:

— Я вот что видел.

Другой возражает:

— Неправда! Я видел противоположное.

И спорят. А оба не правы, потому что оба видели случайное.

Факт факту рознь. Нам могут сказать: «Мало ли что бывает, в другом месте вовсе не так».

Да, и на самом деле в другом месте много может выглядеть по-иному. Надо разобраться, какие из наблюдаемых нами явлений настолько всеобщи и присущи всем деревьям, что их можно одинаково встретить и в Подмосковье и в сибирской тайге, и какие вызваны местными особенностями Подмосковья, и как широко распространяются эти особенности.

Прежде всего остановимся на истине самой элементарной. Ее считают настолько ясной, что обычно о ней не говорят. Излишне. Она и так всем понятна без всяких разговоров. Но именно из-за того, что о ней никогда не говорят, истина эта оказалась прочно забытой. И вот теперь является необходимость почаще ее напоминать.

Каждое дерево смертно. Забывать об этом не следует. Отсюда вытекает вся наша работа по сохранению древостоев, вся система действий в лесу, все методы нашего лесного хозяйства.

На московских бульварах и скверах мы видим много лип и дубов с наложенным на трещины коры пластырем, с запломбированными дуплами и другими следами лечебной и хирургической помощи. Лечением больных и старых деревьев можно во многих случаях продлить их жизнь на десятки лет, но нельзя сохранить навсегда.

Ведь вот даже на Тверском бульваре и в Александровском саду у стены Московского Кремля пришлось в советское время срубить 90 процентов всех деревьев. Их бережно хранили, потому что посадки в городе страшно дорого стоят, но время подошло, они отстояли свой век, рассыпались в прах, и никакими средствами остановить умирание невозможно.

Хранить лес или парк можно только путем обновления древостоя, замены умирающих деревьев молодыми.

Как происходит смена поколений в естественных лесах?

Центральная часть Главного ботанического сада Академии наук СССР в Останкине обращена в лесной заповедник. Там сохранилась естественная дубрава.

В 1959 году был богатейший урожай желудей. Висели они на дубах, как гроздья винограда «дамские пальчики», и казалось даже, что сами ветки словно бы склонились под тяжестью обильных плодов.

В 1960 году вся земля сплошь покрылась зеленым ковром листиков. На каждом квадратном метре выросло по сотне, а то и по две сотни юных дубочков.

Но живут молодые всходы года два. Для дальнейшего роста нужен солнечный свет, а под густым лесным пологом его нет, и вся масса светолюбивых дубков, за редчайшими исключениями, должна погибнуть.

Через несколько лет история повторится: снова будет богатый урожай семян, они упадут на землю, прорастут, дадут всходы и, если не будет света, опять погибнут. Так природа постоянно подготовляет новые поколения. Они всегда наготове, но вступить в свои права могут только после удаления или сильного изреживания взрослого древостоя, и тогда встают на место павших отцов.

У теневыносливых древесных пород, например у ели, самосев не погибает, но очень слабо растет или совершенно останавливается в росте. Он прозябает в тени и томится в ожидании выхода на свет многие десятки лет.

Такие подготовленные природой резервы, существующие под пологом старого леса и ждущие выхода на сцену, называются подростом (в отличие от подлеска, состоящего из теневыносливых кустарников, способных существовать под пологом леса при малом количестве света; к таким подлесочным породам относятся: орешник, рябина, бузина, смородина, жимолость, бересклет, шиповник и другие теневыносливые кустарники). Подрост нельзя смешивать с подлеском. Подрост в будущем может стать лесом, подлесок никогда лесом не станет.

В безлюдных лесах Севера и Сибири смена древесных поколений происходит без рубки: умершие деревья сами валятся и сгнивают, и тогда на освободившейся площади вступает в права наследства долго ждавший своей очереди подрост — молодняк.

Существует мнение, что такая естественная смена поколений без рубок даже лучше. Природа якобы лучше знает, когда приходит пора одному умереть, другому расти, а человек может внести в это дело произвол и напортить. В не потревоженной человеком природе якобы господствует гармония.

В дальнейшем мы с вами побываем в тайге, посмотрим, лучше это или хуже, узнаем, какая там царит «гармония». А сейчас мы ходим по Москве да вокруг Москвы и можем говорить только о том, что видим.

Как долго могут прожить деревья? А это уж глядя по обстоятельствам, разные породы и в разных условиях живут по-разному.

Большим долголетием обладает сибирский кедр. В европейской части страны долговечен дуб.

В селе Коломенском под Москвой стоит десяток престарелых дубов. Их возраст неизвестен, но это не остатки дубового леса, а типичные деревья искусственной посадки. Посадить их могли скорее всего при царе Алексее Михайловиче, который сделал Коломенское своей постоянной летней резиденцией, построил тут в 1667 году дворец (до нас не дошедший) и старательно заботился об украшении своего поместья. Стало быть, дубам уже триста лет.

Некоторые из них держатся совсем молодцами, имеют раскидистые кроны с массой зеленых листьев и не обнаруживают признаков дряхлости. А у некоторых громадные дупла, человек может войти туда, как в будку телефона-автомата. Но вся гниль соскоблена, а здоровый слой древесины покрыт черной смоляной замазкой, предохраняющей от распространения гнилостного грибка. Сейчас дупла закрыты листовым железом.

Как это ни печально, за последние пятнадцать лет жизнь дубов заметно угасает. У трех дуплистых экземпляров срезаны засохшие стволы, а оставшиеся обрезки накрыты железными колпаками-крышами, защищающими от дождя. У этих деревьев зеленеют только нижние боковые веточки.

Много старых дубов сохранилось на Украине и в Молдавии. Самым старым деревом Европы считается в настоящий момент знаменитый стелмужский дуб в Литве. Это низкорослый и коренастый толстяк-коротышка. Высота всего только четырнадцать метров, а ствол имеет двенадцать метров в обхвате. Это диво долгое время было известно только местному населению и ускользало от внимания ученых. Его открыли туристы. В 1965 году дуб прошел курс лечения, из громадного дуплища выгребли несколько грузовиков истлевшей трухи, здоровую древесину покрыли консервирующим составом.

Его возраст первоначально определили в семьсот лет, а потом стали набавлять, как на аукционе, и я недавно читал, что «стелмужскому дубу исполнилось две тысячи лет». Точными данными для определения возраста таких деревьев мы не располагаем, и эту цифру нельзя ни доказать, ни опровергнуть.

Как ни преувеличивают в погоне за сенсацией возраст деревьев-одиночек, изумляющих нас диковинной толщиной ствола, долголетие деревьев — бесспорный факт.

Но ведь и люди живут тоже подолгу. Газеты сообщали о смерти индонезийца в возрасте 194 лет. Англичанин Томас Корм прожил 207 лет. У нас в Советском Союзе живет 160-летний азербайджанский колхозник Ширали Муслимов. Но такое исключительное долголетие свойственно не всем людям. Миллиарды обыкновенных людей заканчивают жизнь в более раннем возрасте.

Так и у деревьев. Долговечные деревья — счастливые одиночки, средний возраст короче.

Наше разумное участие в смене древесных поколений должно подчиняться принципу целесообразности и выгоды.

На улице Горького в Москве посадка каждой липы в прорубленный среди асфальта колодец обошлась около ста рублей. Липа приносит пользу, покуда жива, покуда шелестит зелеными листочками. А если ее спилить, она не только ничего не будет стоить, но потребуются расходы на уборку и вывозку хвороста, потому что при нынешних теплоцентралях дрова москвичам не нужны. Да понадобится еще убить уйму денег на посадку новой липы. Простая арифметика заставляет нас старательно ухаживать за городским деревом, предупреждать и лечить его болезни, спиливать усохшие ветки и обмазывать ранки пластырем, пломбировать дупла, чтобы как можно дольше продлить его жизнь. Ну, а если засохнет — ничего тогда не сделаешь, придется спилить.

На каждое зеленое дерево в городе и его окрестностях, куда мы ездим гулять, мы смотрим как на драгоценность.

А как быть в свободно растущих лесах?

Возьмем, к примеру, один из лучших лесов средней полосы России — сосновый бор Андреевского лесничества, Судогодского лесхоза, Владимирской области. Находится он в восточной части воспетой К. Г. Паустовским Мещеры, вернее, за Мещерой. Ехать туда можно или по Казанской железной дороге до Мурома, или по Горьковской до Коврова, а там надо пересаживаться. Автотранспортом же можно добраться через Владимир. Москвичу и так и этак далеко. Но профессор Владимир Петрович Тимофеев сказал:

— Лесок что надо!

А Владимир Петрович, неутомимый путешественник по нашим лесам, знает, что такое хорошо, что такое плохо.

И на самом деле лес редкостного качества. Стоят гигантской величины медно-красные столбы с зелеными макушками. Толщина — рукам не в обхват, высота — 39 метров, не всякий десятиэтажный дом дотянется, многие такому лесу будут только по плечо, возраст — 180 лет, красота — несказанная. Это же «корабельная роща», какие мы привыкли видеть на картинах Шишкина.

Но вот что с ней происходит. По данным лесоустройства, в 1928 году, когда соснам было по 140 лет, запас древесины на каждом гектаре достигал 920 кубометров. Разделите этот запас на возраст — ежегодно на каждом гектаре прирастало по шесть с половиной кубов. Это очень хорошо и выгодно.

Позже лес стал редеть: не всякая сосна способна прожить дольше полутораста лет, часть оставалась, часть отмирала. В 1956 году пронесся шквал и почистил лес от заболевших и ослабленных деревьев, свалил их. Некоторые стволы переломились, и в изломе была видна внутренная светло-коричневая гниль. Ковырнешь рукой — отламываются куски, потрешь между пальцами — рассыпается в пыль. Вот какие стволы — как трубы, с крепкой наружной оболочкой и здоровой корой, а внутри труха.

После ветровала и бурелома осталось на гектаре по 500 кубометров. Тоже неплохо, не всякий лес столько потянет. Но вы подумайте, что происходит: государство несет расходы, платит жалованье лесникам, а лес-то явно ухудшается и потерял половину запаса. Если теперь наличный запас в 500 кубов разделить на возраст в 180 лет, средний прирост выходит уже меньше трех кубов.

Вот ведь как считается прирост. Когда станете читать, что в наших лесах прирост значительно меньше, чем в Западной Европе, не забывайте этого, помните, что прирост зависит не только от природы, но и от способа хозяйствования.

При взгляде на вековые сосны Андреевского леса в душе борются самые противоречивые чувства. Хочется сохранить в назидание потомству прекрасный памятник русской природы. Ну, а как его сохранить? Что с ним будет дальше? Неизбежен дальнейший распад древостоя, а позже смерть всех остальных сосен. Стоит ли доводить лес до гниения и смерти? Не разумнее ли неизбежную смену поколений использовать для сбора древесного урожая? Не лучше ли из этих толстых сосен, покуда они не сгнили, напилить бревен и досок? А на освободившемся месте пусть растет молодой сосняк.

Но рука не поднимается на такую красоту. У нас с детства в памяти некрасовские строчки: «Плакала Саша, как лес вырубали». Мы столько читали протестов, что рубка леса рисуется нам делом непозволительным и преступным.

Не стану навязывать решений. Они придут к нам позже, когда мы поездим по стране, поглядим на разные леса.

А сейчас поточнее рассмотрим различия между лесом и насаждениями другого рода: парками, садами, аллеями вдоль дорог.

Что такое лес?

Эта глава — сугубо теоретическая и, следовательно, особо скучная. Но после долгих колебаний решили ее включить в книгу. Что ж это в самом деле? Если из боязни наскучить читателю обходить такие элементарнейшие вещи, тогда вообще придется прекратить всякий разговор о лесах, признать его немыслимым.

Нельзя пользоваться словами, не объясняя их смысла. Пора, наконец, сказать, что же это такое — лес.

На этот вопрос дал ответ выдающийся русский ученый Георгий Федорович Морозов (1867–1920 гг.). Его считают создателем науки о лесе.

Морозов с большой убедительностью показал, что «лес не есть простая совокупность древесных растений, а представляет собою сообщество, или такое соединение древесных растений, в котором они проявляют взаимное влияние друг на друга, порождая тем ряд новых явлений, которые не свойственны одиноко растущим растениям». И далее Морозов говорит: «Лесом мы будем называть такую совокупность древесных растений, в которой обнаруживается не только взаимное влияние их друг на друга, но и на занятую ими почву и атмосферу».

Мы не станем рассматривать всех многочисленных явлений, порождаемых совместной деятельностью деревьев, объединенных в общество. Главную тему настоящей книжки составляет вопрос о сохранении лесов, и поэтому из всех законов жизни леса для нас сейчас наиболее важен один: из взаимной поддержки и совместного влияния деревьев на почву в лесу создается обстановка, обеспечивающая деревьям потомство, продолжение рода.

Благодаря тому, что обеспечивается смена поколений, лес не прекращает своего существования, всегда остается лесом, и занятое им пространство не превращается в пустырь, в открытый луг. Морозов пишет: «Лес обладает способностью восстанавливать самого себя, если по той или другой причине было нарушено его равновесие или пострадала часть его организма». Он способен восполнить потери, происшедшие от смерти престарелых деревьев, ветровалов, рубок, лесных пожаров и других причин. Законы жизни леса «обеспечивают его устойчивость».

Надо сказать, что жизнь протекает в обстановке борьбы за существование, и только взаимопомощь деревьев, составляющих общество, позволяет сохранить занимаемую деревьями площадь за их потомством, иначе ее захватили бы другие растения.

Противоположное лесу и враждебное ему растительное сообщество другого типа — травянистый луг. Между лугом и лесом происходит борьба за пространство. Каждый отстаивает свой рубеж и не пускает соперника на свою площадь. Но если представится возможность, каждый охотно лезет на площадь соседа.

Орудием наступления и травам и деревьям служат их семена. Равнодушный ветер одинаково заносит древесные семена на луг и семена трав в лес. Чтобы сохранить пространство за собой, каждому из соперничающих растительных сообществ надо подавлять вражеские семена и не давать им прорасти.

Луг защищается от зарастания деревьями тем, что луговые злаковые травы (вейник, луговик извилистый, мятлик, тимофеевка, овсяница и другие) массой своих переплетающихся корешков образуют в верхнем слое почвы плотную, как войлок, дернину. Кому случалось заниматься огородничеством и вскапывать лопатой целину, тот знает, что такое дерн и как он крепок. Дерн непроницаем для семян деревьев. Если древесные семена упадут на луг, их слабенькие ростки путаются в лохмотьях дернины и засыхают прежде, чем удастся пробиться к почве. Кроме того, злаковые травы выделяют вещества, подавляющие жизнедеятельность деревьев, в особенности хвойных.

Лес тоже защищается. Он не пускает внутрь себя луговые травы, образующие дерн. Он губит их сплошной тенью, бросаемой на землю кронами деревьев и подлеска.

Травам необходим солнечный свет, потому что растут они тонкой соломинкой с малым числом узеньких листочков. Поверхность листочков ничтожна. Машинка для выработки питательных веществ из углекислого газа совсем маленькая. Чтобы получить достаточно сахара, крахмала, клетчатки, она должна долго работать в лучах солнца. Такое устройство растений выработалось за миллионы лет существования травы под ярким солнцем на просторных лугах. Там траве всего в меру.

А в тенистых недрах леса всегда сумрачно. Луговые злаковые травы в тени погибают от голода или влачат жалкое существование.

В лесу растут теневыносливые мхи да ягодники. Они не создают дерна и не мешают прорастать древесным семенам. Так деревьям обеспечено продолжение рода на занимаемой ими территории.

Но деревья образуют общество лишь в том случае, когда стоят тесным сомкнутым строем, создающим сплошной полог листвы или хвои, затеняющий почву.

В нормально живущих лесах старые деревья могут отмирать, верхний полог при этом изреживается, но древесное общество не распадается, потому что чем меньше остается стариков, тем больше встает молодежи, и нижний ярус еще сильнее затемняет землю.

Так происходит в заречной части Измайлова и в огороженных кварталах Тимирязевской лесной дачи.

Совсем другое мы видим на участках, где люди гуляют, играют в мяч, лежат на одеялах и вообще ведут себя без всяких стеснений. Весь древесный молодняк, весь подлесок, весь кустарник давно уничтожен подошвами и боками. Остался только изреженный древостой верхнего яруса. А он не в состоянии дать сплошную тень. Солнечный свет свободно проникает к поверхности земли под деревьями и дает жизнь злаковым травам, а с ними вместе накапливается дерн.

Теперь, если даже перестанут топтать почву, на ней все равно не сможет образоваться самородный молодняк, потому что почва покрылась дерном, превратилась в луговую и сделалась невосприимчивой к древесным семенам.

Так постепенно произошло перерождение леса в то, что уже не есть лес. Деревья здесь не помогают друг другу, не составляют общества и не влияют совместно на почву. Это разобщенные одиночки.

«Есть, — пишет Г. Ф. Морозов, — такие формы ландшафта, где деревья раскинуты в одиночном состоянии на значительной площади земли и, несмотря на свое множество, леса все же не образуют».

Разумеется, такие деревья остаются бездетными; их совокупности, не образующие леса, не обладают «способностью восстанавливать себя» и восполнять потери от смерти престарелых деревьев, рубок, пожаров, ветровалов и других причин.

Перерождение леса в парк происходит обычно медленно и неравномерно по всей площади массива. Сохраняются участки менее вытоптанные, и там остаются довольно густые группы деревьев. Усиленно же вытаптываемые участки вдоль дорог впоследствии, с отмиранием старого древостоя, превращаются в открытые прогалины. Так получается типично парковый ландшафт с куртинным расположением деревьев и травянистыми лужайками.

Однажды в московских окрестностях я спросил встречного:

— Где мы находимся, в лесу или в парке?

Он огляделся, подумал и ответил:

— В лесу, потому что нет скамеек и ограды.

В благоустроенных парках мы привыкли видеть прямые дорожки, скамейки для отдыха, цветочные клумбы, киоски с газированной водой, ограды, ворота. Но не в этом отличительные признаки парка. Внешнее благоустройство, конечно, крайне желательно, но его может и не быть, суть от этого не изменится. Она заключается в образе жизни деревьев.

А благоустройство помогает сбережению древостоев. Чем больше проложено дорожек, чем больше поставлено скамеек, тем дисциплинированнее становится публика и не топчет землю где ни попало. Это очень важно, потому что не все деревья переносят уплотнение почвы; многие заболевают корневой губкой.

Лесопарки

За полвека население Москвы увеличилось с одного до пяти миллионов человек. Да, кроме того, в окрестностях столицы осело три миллиона человек.

Существовали не так давно маленькие поселки: Кунцево, Тушино, Люблино, Люберцы, Перово, Мытищи. Лосиноостровская (нынешний Бабушкин). По итогам переписи 1959 года они уже фигурировали в списке крупнейших городов страны, превосходя своим населением некоторые республиканские столицы и областные центры. Сейчас они слились с Москвой и считаются уже районами столицы.

Десятки других подмосковных поселков превратились если не в крупнейшие, то просто в крупные города.

На узком пространстве сосредоточено восемь миллионов человек. И не сидят же они дома. От Москвы в разные стороны расходятся 15 железных дорог и веток; через каждые пять-десять минут несутся по ним пригородные электрички с тысячами людей. Это ускорители перерождения древостоев.

За весь 1913 год дачные поезда перевезли туда и обратно 13 миллионов человек. Сейчас они перевозят 400 миллионов. Да прибавился еще автобусный транспорт, которого прежде не было.

Надо ли говорить, что не те нынче стали подмосковные леса, какими были прежде. Каждому это должно быть ясно из наших предыдущих наблюдений и выводов. Никто лесов не рубил, сами они изменились и не могли не измениться. Некого тут винить, напрасны были бы упреки.

Еще в позапрошлом и прошлом столетиях превратились в парки бывшие самородные леса в Сокольниках, Нескучном саду, Останкине, Филях, Кунцеве, на склоне Ленинских гор. Сейчас этот процесс охватил широкую зону.

Мне задали вопрос:

— Значит, подмосковные леса вконец испорчены?

— Зачем произносить такие резкие слова? — сказал я.

— Надо же называть вещи своими именами!

Я ответил:

— Именно потому, что надо называть вещи своими именами, нужна точность в выражениях. А в вашем упреке она отсутствует. Точнее будет сказать, что подмосковные леса нуждаются сейчас в особых приемах ведения хозяйства. Разрушительная деятельность человеческих ног должна компенсироваться созидательной работой человеческих рук.

Поскольку в наиболее многолюдной зоне Подмосковья древостой по образу жизни приближается к городским садам и паркам, вполне резонно, что в ближних окрестностях Москвы созданы сейчас не обычные лесхозы, а хозяйства особого типа — леспаркхозы, и они находятся в подчинении Московского городского Совета.

В категорию лесопарков сейчас официально зачислено 70 тысяч гектаров, но процесс перерождения, конечно, расширяется.

Жаль, правда, что деревья утрачивают одно из важнейших свойств живых существ — способность оставить после себя потомство. Это большая потеря. Но перерождение леса в парк было бы неправильно называть порчей, потому что со словом «порча» связываются представления о чем-то ненормальном и уродливом. А ничего безобразного в парковой форме жизни деревьев нет. Наоборот, сады и парки сплошь и рядом бывают живописнее и красивее обыкновенных лесов. Такая форма жизни деревьев совершенно неизбежна и нам необходима. Нельзя же всюду отгонять людей от леса изгородями. Надо же им где-нибудь и погулять. Какая польза будет от леса человеку, если его не станут туда пускать? А в тесном соседстве с человеком, когда землю топчут людские ноги, деревья могут существовать только в виде парков, садов, скверов.

Поэтому правильнее считать лес и парк разными формами жизни деревьев. Обе формы законны и имеют право на существование.

При одной форме смена древесных поколений происходит сама по себе, в силу естественных законов, при другой — обязательно требуются искусственные посадки.

Одна форма — дикая, другая — культурная.

Одна — более дешевая, другая — дорогая.

Искусственные посадки деревьев применяются с глубокой древности. Сохранились, например, предания о «висячих садах Семирамиды» в древнем Вавилоне. Сады существовали в древнем Египте, Греции, Риме. В России тоже издавна водились приусадебные сады, откуда и произошло слово «роща», означавшее ращенный лес.

В регулярных парках, на бульварах и в скверах соблюдается правильная геометрическая планировка, деревья располагаются стройными рядами по бокам прямых дорожек, и там самородный молодняк смог бы нарушить строгость планировки. Поэтому там нисколько не заботятся о появлении самосева. Чтобы поддерживать в чистом виде зеленый газон, сгребают опавшие листья, сеют травку, стригут ее. При этом грабли и косы уничтожают древесный самосев. Несмотря на колоссальное количество роняемых деревьями семян (тополевого пуха, крылаток клена и ясеня, орешков липы и дубовых желудей), в городских зеленых насаждениях ни разу еще не выросло ни одно самородное молодое дерево. Городское садово-парковое хозяйство рассчитано на искусственные посадки.

Расход на посадки кажется на первый взгляд большим. Но только на первый взгляд. Ведь сажать деревья приходится не чаще, чем раз в столетие.

На территории Коломенского музея до сих пор стоит липовая аллея, посаженная в 1824 году, да и еще постоит сколько-то лет: липа — дерево долговечное и хорошо переносящее соседство человека. На посадку затрачены деньги. Но разделите сумму на годы, на число людей, которые прошли по аллее, и расход покажется ничтожным по сравнению с огромной и длительной пользой.

Нескучный сад, входящий ныне в состав парка культуры имени Горького, подвергался коренной реконструкции в конце XVIII века, когда в Нескучном дворце (где теперь помещается Академия наук) поселился сказочно богатый екатерининский вельможа граф Алексей Орлов-Чесменский, не жалевший средств на создание и украшение сада. Орловские посадки продержались в хорошем виде вплоть до последней войны. Быстрый распад древостоев начался только после сорокаградусных морозов января 1940 года, когда одряхлевшие деревья тяжко обморозились. Требовался капитальный ремонт, но его задержала война. Новые посадки начаты в 1955 году. Нынешний молодняк простоит наверняка до конца XXI столетия, и тогда опять придется спиливать и сажать. А следующие посадки понадобятся не ближе начала XXIII века. Так что совсем оно и не дорого, если учесть, что в Нескучном каждый день бывают тысячи людей.

Надо еще сказать, что посадки за городом значительно дешевле внутригородских.

Не собираюсь замалчивать острых конфликтов.

Начальник управления московских лесопарков П. П. Волков негодует:

— По воскресеньям в Серебряном бору накапливаются сотни тысяч отдыхающих. Разве способен лес выдержать такую нагрузку? Упрашиваю моссоветчиков давать меньше транспорта на Серебряный бор, а им неймется; гонят вереницы добавочных троллейбусов, автобусов. В театре можно вывесить аншлаг: «Все билеты проданы», и ворота на запор. У нас же нет других способов регулировать людские потоки, кроме транспорта.

В Серебряный бор людей манит река с песчаным грунтом и с водой, не побывавшей еще в городе, не впитавшей его грязных стоков. Хорошее место для купания. А на берегу сосняк. Все удовольствия разом.

Перегрузка действительно ужасающая. Сотни тысяч ног утаптывают землю до плотности камня, и тут возможны болезни деревьев, а болезни когда-нибудь закончатся смертью.

При всем том крайне нежелательны такие меры, как искусственные транспортные рогатки: ведь тут ставится цель, чтобы человек, намучившись в очередях, после того как ему порядком намнут ребра и вывихнут суставы, сказал:

— Чтобы я когда-нибудь еще поехал! Да будь он проклят, этот Серебряный бор! Уж лучше стану сидеть дома, обойдемся как-нибудь без купанья.

Предоставляю каждому решать этот конфликт по собственному разумению и вкусу. Скажу только, что человек несоизмеримо ценнее леса.

Есть матери-героини, воспитавшие по десять детей, но их встретишь не часто; я лично ни с одной не знаком. Но я знаю на Украине многих дивчин и молодиц, посадивших своими руками и вырастивших по сотне тысяч и даже по миллиону деревьев. Мой знакомый, лесничий Николай Гаврилович Маркин в Козельске Калужской области вырастил за время работы пятьдесят квадратных километров хорошей сосны и хорошего дуба — двадцать пять Серебряных боров. Мог больше, кабы дали денег да была бы свободная земля.

Единственный правильный метод разгрузки Серебряного бора — создание большого числа таких же хороших мест для купания и гулянья с быстрым и удобным транспортом.

И это нам по силам.

Городской дым

Было дело еще до войны. Я летел из Симферополя в Москву. Стоял яркий солнечный день. Воздух был на редкость прозрачен, дали виднелись ясно, зеленый круг земли четко отделялся от голубого неба. В какую сторону ни погляди, нигде нет ни малейшего намека на мглу.

Долгонько мы так летели, и вдруг впереди, где-то за полсотни, а может быть, и за целую сотню километров показался низкий плоский коричневатый купол, похожий на круглый каравай ржаного хлеба.

Когда приблизились, очертания купола исчезли, осталась какая-то мутная белесая пелена. Еще ближе — мгла рассеялась, и показались заводы и постройки города Харькова.

Летим дальше — снова коричневатый каравай, оказавшийся по приближении городом Курском.

И еще такая же коврига — город Тула.

Самый обширный дымный купол висел, конечно, над Москвой.

И вот эта копоть, как мы видели в Измайлове, губительна для сосны и ели. Хвойные деревья внутри города суховершинят, хиреют и быстро отмирают. Голубые елочки на Красной площади у Мавзолея приходится время от времени менять. В последний раз они были заменены новыми в октябре 1960 года.

А по окрестностям города копоть распространялась неравномерно, и окружающие леса страдали от нее неодинаково.

В Москве летом преобладают западные, юго-западные и северо-западные ветры (так по крайней мере было до сих пор); они относят московские дымы к востоку, юго-востоку, северо-востоку и коптят леса. Наиболее густ дым на восточных окраинах города и прилегающих к ним местностях, а дальше он постепенно редеет, копоть оседает на землю, и ядовитые газы рассеиваются. Вредное влияние, постепенно ослабевающее, ощущается к востоку километров на двадцать.

Самый сильный дымный удар принимали на себя Сокольники, Измайлово, Лосиный остров, Кусково. И понятно, почему там умерли тысячи гектаров сосновых и еловых древостоев. Распад там полностью закончился, больше отмирать нечему.

В более удаленных местах распад хвойных древостоев совершается медленнее. Он происходит сейчас в Балашихинском районе и будет продолжаться. Остановить его невозможно, он неизбежен.

Совсем другая картина наблюдается в местностях, расположенных к западу от столицы. Дым туда заносился редко, и потому хвойные деревья чувствуют себя неплохо.

На северо-западном конце Москвы довольно хорошо держится сосняк в Покровском-Стрешневе. Если там и умирают отдельные деревья, то не от чего другого, а только от старости.

На западе город продвинулся к хорошевскому Серебряному бору, и особенно резких изменений в древостоях пока не произошло.

От Серебряного бора рукой подать через Москву-реку до Троицкого-Лыкова и Рублева. И там спокойно и величаво стоит великолепный сосняк.

А дальше идут хорошей сохранности боры в Раздорах, Барвихе, Усове. Тянутся они сплошной полосой до Звенигорода.

* * *

У нас сейчас можно критиковать лесное хозяйство и бросать всякого рода упреки в адрес администрации. Эти упреки сплошь и рядом бывают несправедливыми.

В одной из московских газет была напечатана статья о плохом состоянии пригородных лесов, и там сказано: «Ссылаются на то, что в Измайлове деревья будто бы сами умирают. Но почему же в таком случае они не умирают в Рублеве? Ответ ясен: люди работают разные. Одни берегут лес, другие не берегут и прячутся за „объективные“ причины».

Эти рассуждения в корне неверны. В Рублеве действительно работали замечательные люди — там было опытное лесничество Академии наук СССР, но все же Рублевский массив сохранился именно по объективным причинам. Он существует в хороших условиях, не страдая ни от дыма, ни от многолюдья.

В начале нынешнего века в Рублеве была построена насосная станция московского водопровода. С тех пор, чтобы предохранить воду от загрязнения, на берегах Москвы-реки выше Рублева создана запретная зона. Там не разрешалось селиться и строить дачи; остались те же деревеньки, какие существовали 60 лет назад. В последние годы запрет соблюдается менее строго, потому что рублевский водопровод уже не является единственным источником водоснабжения столицы, но все же район до сих пор остается малонаселенным. Из Москвы народу приезжает тоже немного, потому что электрички по Усовской железнодорожной ветке ходят редко. Леса почти не вытаптываются. И самое важное, конечно, то, что копоть на них не оседает. Сейчас это лучшие боры ближнего Подмосковья.

Не хуже, а даже лучше, были прежде сосняки и в восточных районах по другую сторону Москвы: Сокольниках, Измайлове, Лосином острове. Но вот видите, что с ними приключилось, — древостои распадаются, отмирают. И виноват не топор. Он только играл роль санитара, убиравшего древесные трупы.

Нельзя, конечно, допускать, чтобы в задымленной восточной чисти ближнего Подмосковья на месте отмирающих хвойных лесов остались голые пустыри или расплодилась малоценная ольха с осиной. Есть же хороший выход: посадка устойчивых против дыма древесных пород. Как ни жаль сосну да ель, в некоторых местах придется с ними распрощаться. Надо сажать лиственницу, дуб, хорошее духовитое дерево — липу, остролистный клен. Неплоха для Подмосковья и белоствольная береза с повисшими и раскачивающимися на ветру гибкими ветками — гирляндами зеленых листьев. И надо добиваться живописных сочетаний разных деревьев, избегая унылого однообразия. Ведь подмосковные лесопарки существуют в первую очередь дли красоты, для отдыха, на радость и любование человеку.

В последние годы воздух над Москвой стал значительно светлее, потому что поставлены дымоуловители, а многие заводы переведены с угольного топлива на газ.

В романе Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев», написанном в 20-х годах, сказано: «МОГЭС дымил, как эскадра». Так оно и было. Над электростанцией на Раушской набережной, в самом центре Москвы неподалеку от Кремля, всегда стояла туча черного дыма. Теперь его не заметно, и я даже думал, что электростанция бездействует, но клубы пара в морозные зимние дни свидетельствуют, что трубы источают тепло.

В 1950 году со смотровой площадки на Ленинских горах Москва всегда представала в густой мгле, теперь в сухую солнечную погоду весь город виден ясно. Можно заметить, например, телевизионную башню в Останкине, а до нее тридцать километров. По временам видимость ослабляется сгущением в воздухе водяных паров, но город тут ни при чем: такие же явления имеют место в любой ненаселенной местности.

Разрушения в окрестных лесах вызваны обстановкой предыдущих десятилетий. Сейчас мы наблюдаем остаточные явления. А в будущем условия существования хвойных деревьев, по-видимому, улучшатся.

Найден способ очистки выхлопных газов автомобилей. Надо добиваться внедрения его в практику.

Генеральная линия

Было время, когда участь подмосковных лесов казалась мне плачевной.

За последние двадцать пять — тридцать лет я был свидетелем того, как парки и леса в самой Москве и ее окрестностях топчутся, портятся, изреживаются, отравляются дымом, умирают. Мне не раз приводилось писать об этом. Я составлял скорбный список распавшихся и погибших зеленых массивов.

Все это было верно. Распад древостоев — факт.

Но я в ту пору не сумел правильно осмыслить факты. Мне не хватало лесоводственной грамотности — считаю обязанным чистосердечно в этом сознаться. Смотрел я на вещи по-обывательски. Мне казалось, что леса и парки погибли навсегда и безвозвратно.

И тут я ошибался. Прошли года, и все оказалось не так, как я ожидал.

Вот примеры.

Началось с Сокольников. Это очень знаменитый издавна зеленый массив. В старом энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона читаем: «Сокольники — вековой сосновый бор, примыкающий к городу Москве с северо-восточной стороны. Значительная часть бора разделана под парк, окруженный массой дач. Сокольники с XV века были заповедной рощей для царских охот. Любимым местом гулянья для москвичей они сделались со времен Петра Великого».

Вполне понятно: раз цари переселились в Петербург — охоты прекратились, и отпала причина отгонять народ от прекрасного бора.

О прежних Сокольниках можно судить по картине Левитана 1879 года, той самой, где брат Чехова пририсовал женскую фигуру. Она хранится в Третьяковской галерее, известна также по репродукциям. Видите, какие плотные стены леса стояли тогда по обе стороны дороги!

Я еще застал Сокольнический парк в полной силе. Там не было ни одной сосны, которая появилась бы на свет позже времен Петра I. Можете представить, какие могучие стояли великаны в густых зеленых шапках. Гордые они такие были, красивые. Ведь и седина может украшать старика.

Сосны на закате жизни выглядели великолепно. И вот почему. У растущих деревьев вершинки тянутся вверх и всегда бывают острыми. А у сосен, остановившихся в росте, нет уже острых верхушек. Некуда больше им стремиться, дошли они до предела; ветки раскидываются вширь, и кроны становятся кудрявыми. С точки зрения биологической кудри — признак угасающей жизнедеятельности, а для глаза приятно.

Но быстро тускнеют роскошные краски заката, и наступает неизбежная ночь. Никого не щадит тяжелая рука времени. Сосны, вступавшие в третье столетие своего существования, начали умирать. А с 30-х годов, когда крепко сгустился над Москвой индустриальный дым, стали поспешать друг за дружкой. Последние скончались лет двадцать пять назад, и даже пней от них теперь не осталось.

Только справа от Сокольников — в прежней Оленьей роще, да немного подальше — на Ширяевом поле стоят изреженные сосны. Они совсем еще не стары — до ста не дотянули, но уже суховершинят. А вековой Сокольничий бор весь погиб.

Дольше продержались березы да дубы. Те были помоложе. Но и они начали распадаться, как их ни лечили. А молодой смены не было. Оголились удручающие взор пустыри. Я зашел в Сокольники после войны в 1946 году и заклялся больше туда ездить. Какая же радость глядеть на унылые плешины да на изреженный больной суховершинник с почерневшими голыми сучьями? Тяжелое зрелище! Я занес Сокольники в скорбный список «поминовения за упокой», и никогда в мою голову не приходила мысль, что они могут возродиться. Думалось, все погибшее невосстановимо.

Я считал Сокольники кладбищем былого великолепия и, возможно, никогда не попал бы туда. Если выпадал летом свободный день, я ехал в какое-либо лесное место получше: Рублево, Раздоры, Николо-Урюпино, в тамошние прекрасные боры. Хорошо пройти пешком из Архангельского через Воронки до Опалихи; на этой дороге вы увидите интересную смену ландшафтов и не соскучитесь от однообразия. Да мало ли под Москвой очаровательных мест с молодыми лесами, с пригорками и овражками, с густыми чащами и с широкими перспективами, красиво сочетающими светлую ярь полей с темной зеленью перелесков! Неплохо уехать на катере из Химок в Тишково, а там пешком вокруг Учинского водохранилища с роскошными посадками на берегах выйти на Северную железную дорогу.

Вообще приятнее совершать кольцевые маршруты: уехать из Москвы по одной дороге и возвратиться по другой. Хорошие леса находятся между дорогами, а вдоль дорог они обшарпаны.

Нет, в Сокольники я больше не собирался. Но в 1959 году там открылась американская выставка. Я отправился поглазеть, попал в парк и ахнул от удивления: Сокольники стали изумительными. Посажено множество молодых деревьев. Сочетания разнообразны: лиственницы, кедры, дубы, березы, липы, каштаны. Всюду зелено и весело, а в последующие годы станет еще зеленее и веселее: деревья-то ведь год от году хорошеют. Долгая им теперь обеспечена жизнь. Мера времени у них крупнее, чем у человека. Несколько поколений людей увидит их зелеными, здоровыми, сильными.

И так долго продлится пора расцвета, что люди, целое столетие глядя на их неизменную свежесть, снова забудут о том, что деревья смертны, опять начнут думать, что, ежели не рубить, они могут стоять вечно.

* * *

Любимым москвичами и чрезвычайно оживленным местом была прежде сосновая роща, тянувшаяся от пруда в Кускове до Вешняков. Чего же лучше? И зелень и вода. И гулянье и купание. Народу по выходным дням собиралась тьма-тьмущая.

И не спешили возвращаться в Москву. Самый дорогой час в природе — предзакатный. В красных лучах низкого солнца всякий лес хорош, а лучше всех сосновый: уж очень ему к лицу солнечная краснота, легшая на стволы, и на алых столбах еще ярче выделяются тогда венчающие их зеленые шапки.

Ну, а потом пришел черед — стал сосняк быстро распадаться, оголился пустырь, а уцелевшие деревья разбрелись по нему на полкилометра друг от друга.

Во время войны вода прососала плотину, и пруд вытек. Обсохло серое глинистое дно.

Совсем испортилась местность: ни воды, ни зелени. Перестал туда народ ездить.

Я записал Кусковскую рощу в разряд навсегда погибших и тоже не бывал там лет пятнадцать.

А потом понадобилось встретиться с работниками Кусковского музея. Приехал, гляжу — пруд налит до краев, вода сверкает, рябь от ветра ложится синими полосами. Все честь честью. И не похоже, чтобы за прудом был пустырь; что-то там зеленеется.

Пошел поглядеть — посажен молодняк, а есть и самосев.

Пришлось вычеркнуть Кусковскую рощу из списка погибших. Сделал я это, конечно, с радостью.

И распавшийся, вырубленный, всеми горько оплаканный Лосиный остров.

Я считаю его состояние настолько перспективным, что этот самый большой и самый малолюдный из всех вплотную примыкающих к Москве лесных массивов стал сейчас для меня и моих друзей любимым местом прогулок.

Тому, кто ухмыльнется, услышав такое заявление, предлагаю не пощадить ног и поглядеть.

Грустить о былом богатстве этого знаменитого в прошлом массива так же бесполезно, как о прошлогоднем снеге. Было да прошло.

Но возвращается! Искусственные посадки сделаны только на окраинах, в глубине сажать не приходится: там из земли прет в неисчислимом количестве «младое племя» — березки, дубки, липки, сосенки. Поначалу можно было надеяться, что в будущем разрастется хороший смешанный древостой из деревьев разных пород. Но в последние годы появилось слишком много березы, она растет быстрее других деревьев и способна заглушить все остальные породы. Требуется вмешательство человека, надо срубить лишнюю березу и рубками ухода сформировать древостой в наиболее выгодных и красивых сочетаниях. Если запоздают это сделать, в Лосином острове останется одна береза.

Следовало бы также осушить чрезмерно увлажненные участки. Даже наши предки умели это делать: копали для сбора вод прудок, сидели над ним с удочкой, а прилегающая местность осушалась.

Вообще за лесом нужен уход даже в тех случаях, когда он сам растет без посадок и посевов.

С беспокойством смотрю на строящийся в Лосином острове целый городок школ-интернатов. Уж очень озорной поселяется народец. Ломают у молодых сосенок верхушки, даже разжигают в лесу костры. Несмышленыши! Могут спалить весь лес. Надо с этим как-то бороться.

По законам Петра I за разжигание костра в лесу полагался кнут, а если костер служил причиной пожара — смертная казнь.

Нам такие зверства не к лицу, но бороться за лес надо. Нет ничего опаснее, чем игра с огнем. Особенно надо строго-настрого запретить детям брать спички, а то ведь у ребят есть привычка: попадут в руки спички да встретится горючее, сейчас же зажигать. Шалости же со спичками никогда не приводят к добру. В областных газетах часто читаем о награждении медалями героев, спасших детей на пожарах. Но еще чаще дети сгорают заживо. Зачем умножать число таких трагических случаев? И к чему развивать огнепоклонничество в наш электрический век?

* * *

В послевоенные годы меня ужасно тяготило плохое состояние лесов вдоль Северной железной дороги.

Что такое — Северная дорога? Из всех хвостов, приросших к столице, это самый большой, плотный и густонаселенный. Когда-то стояли вдоль дороги отдельные дачные поселки, а потом слились в сплошную полосу с крошечными кое-где интервальчиками, и появился невообразимо длинный поселок, растянувшийся от Москвы до Софрина и даже до самого Загорска.

Ясно, что леса здесь подверглись наибольшему перерождению. Ведь вот сколько лет стоят между соснами дома. Еще с прошлого века. Деревья отмирают, изреживаются, а пополнения-то нет. Едешь, бывало, и смотришь из окна электрички на пустыри да редины.

Подальше Пушкина настолько был изрежен в одном месте древостой, что сквозь стволы виднелся горизонт. Осталось, вероятно, по одной сосне на каждом гектаре. Зато пней было богато. Глаза бы на это дело не глядели!

Да я и перестал глядеть. Просто-напросто не стал ездить с Ярославского вокзала.

В позапрошлом году, возвращаясь поездом из Архангельска, я взглянул в окно на последнем перегоне от Загорска к Москве и заметил на пустырях зеленые шарички молодняка.

Захотелось поглядеть не из окна поезда, а поближе. Вскоре я за несколько приемов прошел по обе стороны железнодорожной линии от Пушкина до Абрамцева и внимательно пригляделся. Будущее подмосковных лесов вырисовывалось совсем не в мрачном тоне. Восстановлением древостоев занимаются крепкие и умелые руки. Осматривая участки с молодыми сосенками и елочками, я задавал сам себе вопросы: можно ли сделать иначе, можно ли посадить больше, лучше? И приходилось отвечать: нельзя! Всюду, где можно посадить лес, он посажен. А больше и сажать негде.

Огромная работа, проделанная лесоводами, мало заметна из окна поезда. Чтобы ее увидеть и оценить, надо именно походить пешком.

Вот, например, проезжая мимо станций «Правда» и Зеленоградская, мы не подозреваем, что к западу от дороги за старым еловым лесом находится широчайшее пространство превосходных десятилетних и пятнадцатилетних посадок сосны, ели, лиственницы в самых разнообразных сочетаниях с другими древесными породами. Сюда никогда не заносится никакой дым, и здесь выгоднее разводить хвойные породы.

* * *

А был период, когда я шибко впал в панику и готовился похоронить все леса Московской области оптом. Сильно я тогда струсил и побаивался, что придется поставить крест вообще на всех лесах европейской России. У страха, как говорится, глаза велики.

В 50-х годах в лесах юга и юго-востока размножился непарный шелкопряд. Сильным ветром его занесло к соседям. В 1957 году прожорливый вредитель появился в Московской области. Первыми пострадали юго-восточные районы, расположенные за Окой. А там и лесов-то мало, поэтому внезапное нашествие непрошеных гостей было особенно заметно.

В Зарайском районе я вошел в дубовую рощицу и был изумлен громким шумом крупного и частого дождя. На небе ни облачка, ярко светит солнце, неоткуда быть ливню, но дробно и часто стучат по листьям и по земле капли: кап-кап, чок-чок.

В чем дело? А вот в чем. На дубовых ветках ползало множество волосатых гусениц величиной с папиросу. Они, эти твари, одержимы претензиями на нарядность. Вдоль всей спины идут парами яркоцветные бородавки: на передней половине тела — пять пар синих, на задней — шесть пар красных. И вот эти пестро разукрашенные щеголихи непрерывно грызут листья и так же непрерывно извергают из себя комочки переваренной пищи. Падая дождем, они издают звуки чоканья капель.

Неприятно ходить под такими деревьями. Унизительно для человека: как-никак венец творения и властелин Земли, и вдруг какие-то паршивые червяки посыпают тебя сверху дрянью, которую и называть-то неприлично, ну, мягко выражаясь, своим навозом.

Через несколько дней роща стояла совсем голая.

Погибнут ли объеденные дубки? После одного раза уцелеют, хотя жизнеспособность на время ослабится. Но если гусеницы обгрызут листья и в последующие годы, тогда деревья, конечно, засохнут. А именно такую программу и затевают прожорливые вредители.

Прикончив дубовые листья, гусеницы окуклились, а недели через две из них вылетели бабочки — крупные белокрылые самки и маленькие коричнево-серые самцы. За эту непохожесть самцов и самок шелкопряд и получил название непарного.

На нижней части стволов той же объеденной рощицы, почти у самой земли, бабочки начали откладывать кучки яичек. На одном дубе мы насчитали 108 кучек, и в каждой было до полутысячи яиц. Вот что готовилось к будущему году. Яички переносят зиму, весной из них выводятся гусеницы.

Боролись. Из моторов автомашин взяли отработанное и загрязненное масло. Лесник и его помощники — школьники — всю осень ходили с ведерками и кистями обмазывали каждую замеченную кучку.

И все же в 1958 году шелкопряда стало больше. Разве осмотришь каждое дерево, увидишь каждую кладку?

Все процессы в природе развиваются диалектически. Шелкопряды разных мастей давно бы сожрали все деревья на земном шаре, если бы у них не было врагов. Одновременно с размножением шелкопряда размножаются его враги: паразиты, болезнетворные бактерии. Через несколько лет они одолевают шелкопряда, и каждая вспышка угасает естественным путем. Большую роль играют также резкие переломы погоды.

Но, конечно, каждая вспышка наносит урон лесам. В Сибири, где на тысячи километров простирается неисхоженная и неизмеренная тайга, живущая без надзора, сибирский хвоегрызущий шелкопряд — близкий родственник непарному — с 1950 до 1956 года уничтожил 8 миллионов гектаров кедра, пихты и сосны. Вспышка прекратилась от беспрерывных дождей в 1956 году. Бабочки с намоченными крыльями не могли летать, спариваться и откладывать яички. Дождь прибил их к земле. Утонул, можно сказать, в то лето сибирский шелкопряд. Но маленькие очаги в Восточной Сибири все же остались.

И вот не успели забыть сибирское бедствие, как оно началось в Центральной России. Трудно было предвидеть, до каких размеров дойдет размножение вредителя, сколько времени продлится вспышка и какой принесет ущерб. Ну как тут не тревожиться? Я склонен был обвинять лесное начальство в беспечности и не слишком полагался на успокоительные заверения, что «потерь нет и не будет, все обойдется благополучно».

А ведь на самом деле все обошлось благополучно и без потерь.

В половине мая 1959 года самолеты опылили зараженные леса дустом ДДТ. В конце мая ударили морозы и доходили в Московском области до пяти градусов.

Вот тогда у нас и заговорили:

— И зачем опыляли? Зря тратили деньги. Ведь все равно опыление не помогло, после опыления гусеницы оставались живыми. А сдох шелкопряд от мороза.

По этому поводу могу сказать следующее: после опыления гусенички действительно остались живы. Но не погибли они и от мороза. Я набрал замерзших червячков в папиросную коробку, и были они такие мерзлые, что потрясешь — стучат внутри, как орешки. Позже в теплой комнате оттаяли и, к моему удивлению, зашевелились. А сами еще молоденькие, ничтожненькие, не откормились.

После спада морозов они оттаяли и на деревьях тоже зашевелились, но листьев не грызли и умирали медленной смертью в холодную погоду, наступившую после заморозков.

Мне кажется, что этих живучих тварей погубила вся совокупность обрушившихся на них несчастий: опыление, заморозок, длительный холод. Трудно сказать, какое из несчастий оказалось наиболее тяжким и достаточно ли было какого-либо одного.

Во всяком случае, надо радоваться полной ликвидации вспышки. Это ли не радость?

За последние тридцать лет много раз мне приходила на ум паническая мысль об окончательной «гибели» того или иного лесного массива, а впоследствии мрачные прогнозы не оправдывались.

* * *

Неприятен бывает ремонт квартиры, в которой живешь, если некуда на время работы выселиться, если все происходит на твоих глазах. Даже простая побелка потолка приносит много огорчений. А если что-либо более серьезное и долгое, ну, например, когда пол перебирают, стену рубят или чинят штукатурку на потолке, так это уж совсем мука. Передвигаешь свое ложе с места на место, спишь, живешь, ешь посреди мусора да мела и отчаиваешься: «Да кончится ли когда-либо это безобразие?»

Но ремонт необходим. И знаешь, что после него станет лучше.

Так же вот и в подмосковных лесах. Засыхающие деревья, редины, пни — все это только мусор капитального ремонта, происходящего на наших глазах. Не может же лес существовать без смены поколений. Тут остается только терпеть и ждать. Но обидно, когда ремонт затягивается иной раз по вине администрации.

Нас восемь миллионов

Как легко перелезть через изгородь!

В Измайлове внутри загороженного квартала человек шесть или семь затеяли игру в мяч среди свежих посадок лиственницы и липы. Подкидывают, ловят, отшибают. Мячик вылетает за пределы круга играющих, падает, ударяется в одну липку, подскакивает, задевает другую. Он же безглазый. За ним стремглав, не разбирая пути, кидаются игроки. Слышен шум веток, летят сорванные листья.

Ах, как нехорошо, молодые люди! В загороженные кварталы и входить-то нельзя, не то что играть в мяч. Отсюда пять минут ходьбы до речки Серебрянки, и там много открытых полян, удобных для игры.

Каждая молодая липка куда важнее стоящих рядом высоких старых берез с гнилью. Тем веку осталось пять лет, у молодых липок впереди целое столетие.

Если так обращаться с посадками, никаких финансов не хватит.

В Кусковском парке, не в том, свободном, без оград, что лежит за прудом и где люди привыкли чувствовать себя чересчур вольно, а в так называемом регулярном парке, расположенном на территории музея, обнесенном железными решетками, посаженном по типу Версальского, украшенном скульптурами и цветочными клумбами и требующем от посетителей строгой подтянутости, поставлено много диванов с удобными сиденьями и спинками, на которых так хорошо отдыхать. Но публика желает свободно пользоваться всеми благами природы и ложится рядом с диванами на одеяла.

И очень много ломают веток, везут в Москву охапками.

В начале лета привлекает свежий запах черемухи, березы и липы. Осенью обдирают больше кленовник из-за красоты покрасневших листьев. И всякий раз так обращаются с молодняком.

Не с лестницами же ходят в лес, не лазят на кроны высоких взрослых деревьев. Нет, дерут то, что легко достать рукой.

Существует обычай — под Новый год приносить домой срубленную елку, украшать ее и устраивать около нее праздничные церемонии. Обычай хороший. Но боже ж мой, сколько срубается елового молодняка. Я не знаю в точности, как это отражается на состоянии подмосковных лесов, но около Архангельска, которому полагалось бы стоять кругом в лесах, не сыщешь теперь на тридцать километров ни одной молодой елочки — остались голые топкие болота.

В Измайлове видел я однажды, как интеллигентная супружеская пара разорила муравейник, добывая муравьиные «яйца» на корм комнатной птичке в клетке. А ведь муравьи — старательные защитники леса от всяких шелкопрядов.

Постоял я, посмотрел, спросил, какой породы держат птичку, и не решился обругать: бородатый и очкастый супруг похож на академика, а супруга — вылитая народная артистка СССР.

Вот такая нерешительность, нежелание портить себе и людям настроение и мешает искоренить непорядки. Как часто мы проходим мимо, стараясь не замечать!

И еще лесные пожары. Знаете ли вы, что самыми пожароопасными районами в нашей стране являются окрестности больших городов? Я имею материалы по Москве, Ленинграду и Риге, но думаю, что около других городов творится то же самое. Начинаются лесные пожары всегда по воскресеньям, когда массы горожан устремляются отдыхать на лоно природы.

На первом чемпионском месте по числу загораний стоит лесопарковый пояс города Москвы. Здесь в засушливое лето 1964 года зарегистрировано 400 пожаров — плотность, неслыханная ни в каких других местах: шесть пожаров на каждую тысячу гектаров.

Пожары, правда, невелики. Они обычно прекращаются на ранней стадии, не переходят в верховые. В 1964 году низовым беглым огнем пройдено 74 гектара. Надо отдать справедливость, управление московских лесопарков мобилизует на выходные дни все силы, да еще горком комсомола выделяет дружины по сто человек.

Дальше от Москвы пожаров меньше, но более чем достаточно. В лесах Московской области в том же засушливом 1964 году зарегистрировано 1756 случаев загораний, попортивших 1550 гектаров.

Причина пожаров всегда одни — костры. В тайге путники разводят огонь, чтобы вскипятить чай, сварить пищу. У отдыхающих в подмосковных лесах такой надобности нет. Около кострищ валяются опустошенные консервные банки и разбитые бутылки. Они свидетельствуют о том, что отдыхающие обильно снабжены напитками и едой. Костры зажигаются просто по привычке. С этим надо кончать.

Лес существует для человека. Он и ценен-то потому только, что приносит людям пользу. Недопустимо навешивать на него замок, пусть пользуются.

Но пользоваться можно по-разному.

Где сила, которая смогла бы держать отдыхающих в рамках разумной дисциплины? Лесная охрана? Милиция? Да где же им уследить? Эта сила — мы сами. Нельзя взваливать все на администрацию, стыдно просить: «Последите за нами, мы за себя не ручаемся!» Сами мы должны за собой следить, не распускаться и не позволять соседу делать, чего не положено.

В 1966 году ЦК ВЛКСМ вынес решение «О работе комсомольских организаций по улучшению охраны и восстановления лесов». Практика подскажет в дальнейшем конкретные формы совместной работы комсомольских и лесохозяйственных организаций во всех лесах страны. А пока ясно одно: пригородные леса получат надежную защиту.

Не преувеличивать и не стричь под одну гребенку

Значение зеленых зон, окружающих города, огромно. Обычно зеленая защитная зона является также местом отдыха. Но поставить знак равенства между ними нельзя: не вся зеленая зона используется для отдыха. И не только в каких-либо отдаленных и бездорожных местах, а совсем рядом с Москвой.

На перегоне между станциями Ромашково и Раздоры Усовской ветки поезд бежит через роскошный лес. Он манит к себе, когда вы глядите из вагона электрички. Уж очень свеж, красив и густ великолепный сосняк с дубом и березой в нижнем ярусе. Вы толкаете локтем своего спутника, киваете головой в окно и говорите:

— Вот сюда и пойдем, тут и погуляем в этом прекрасном лесу!

А поезд бежит. Дорога извивается зигзагами, поднимается на высокие насыпи, спускается в коридоры выемок. Вот, наконец, поезд тормозит у станции Раздоры, вы слезаете, но тот лес, что поманил нас к себе через вагонное окно, остался позади за много километров, да и путь к нему отрезан глубокими оврагами. И ваш спутник вполне резонно заявляет:

— Ну чего мы станем пробиваться через сильно пересеченную местность с весьма сомнительной надеждой на успех? Пойдем лучше, куда все люди идут! Вот рядом тоже лес. Правда, он какой-то не такой, как тот, но ведь и здесь можно неплохо отдохнуть.

Так я ездил мимо прекрасного леса тридцать пять лет, любовался им только с поезда. Попал я в него первый раз в прошлом году и убедился, что там никто никогда не бывает и на земле нет следов человеческой ноги. Девственный, нетронутый лес.

И представьте, гулять там неинтересно. Темновато, тесновато, трудно продираться по лесной целине через чащи кустарников без тропинки. Глаз не видит, куда ступит нога, и потому движения у вас неуверенные, опасливые, а вдруг впереди яма!

И всюду одно и то же. Слишком ограничен кругозор, всегда видны только ближние стволы да кустарники. Чувствуете себя, как крот в норе. Нет простора ни для глаза, ни для движений. И вы начинаете понимать, что обжитой лес с тропинками, с травянистыми лужайками, со сменой картин, с открывающимся перед взором широкими перспективами куда удобнее для гулянья и отдыха.

* * *

В предыдущих главах мы рассматривали жизнь лесопарков в ближайших окрестностях Москвы, и думается, лесопарки того стоят. Из всех важных лесов это, быть может, наиважнейшие, потому что они у нас под рукой и пользу от них получают миллионы людей. И это, как говорилось, очень трудные и дорогие леса. А мы знакомились преимущественно с самыми трагическими обстоятельствами и с роковыми периодами их жизни, когда леса чрезмерно вытаптываются, перерождаются, когда отмирают престарелые древостои, когда они преждевременно гибнут от сыплющейся сверху заводской копоти и ядовитых газов.

В каждом явлении могут быть и темные и светлые стороны. Человека, например, подстерегают тяжкие болезни: рак, туберкулез, тиф, холера и множество других, приводящих к смерти. Кладбище — факт. Но человеческий род не прекращает своего существования и неизменно увеличивается в числе. Это тоже факт.

Так же и с лесом.

В Подмосковье хорошие леса отодвинулись от железных дорог и дачных мест, на виду остались плохие. Да и вообще один гектар испорченного леса заметнее сотни гектаров хорошего, он так же лезет в глаза, как пятно или дыра на добротном костюме.

Но надо отдавать отчет в весомости тех или иных явлений в общем строе жизни. Нельзя забывать вот чего. В разряд лесопарков, то есть лесов с трудным и дорогим образом жизни, в Московской области переведено пока только 70 тысяч гектаров, то есть незначительная часть пригородной зеленой зоны Москвы. Да и не все лесопарки страдают от чрезмерного вытаптывания, не на все сыплется копоть, а такая беда, как смерть от старости, приключается, во всяком случае, не чаще одного раза в столетие. Стало быть, не так уж велик удельный вес темных сторон.

Все ужасы, какие были описаны в предыдущих главах, существуют, но в общей картине московских лесов они занимают какую-то ничтожную долю процента.

В Московской области есть много лесов молодых и полнокровных, живущих во вполне нормальных условиях и не испытывающих никаких неудобств. Стоят они, растут, распространяют свежесть и прохладу. То шумят листьями на ветру, то беззвучно дремлют в ночной тиши, и никаких больше событий в их жизни не происходит. Там нет драм и конфликтов, так что и сказать о них особенно нечего.

Вообще леса существуют разные. Подмосковный дачник рискует, как говорится, сесть в калошу, если, разглядывая пень на дворе своей дачи, начнет судить обо всех лесах Московской области по своим дачным меркам, а тем паче делать обобщения во всесоюзном масштабе.

Вот, например, есть в Московской области городок Бронницы. Он находится в 50 километрах к юго-востоку от столицы и стоит на берегу Москвы-реки. Но железная дорога прошла в тринадцати километрах, и это, конечно, не способствовало ни росту населения, ни развитию промышленности с ее дымом, ни наплыву дачников с их беспощадными каблуками. Тихий городок с населением в 10 тысяч.

Около Бронниц есть леса. Там перед лесоводами стоят совсем иные задачи.

Как улучшают леса

Сейчас у нас старички неплохо обеспечены пенсией, живут в достатке. И многие пожилые люди ждут-мечтают: «Вот доживу до шестидесяти лет — уйду с работы, стану получать пенсию, буду гулять, отдыхать, жить в свое удовольствие при полной свободе и без всяких забот и хлопот».

Бронницкому лесничему Павлу Ивановичу Дементьеву перевалило за шестьдесят. Однажды я его спросил:

— Как, Павел Иванович? Не собираетесь на пенсию?

— Ну, что вы! — всполошился лесничий. — Мне нельзя. Не все еще сделано. Сейчас работа в моем хозяйстве на полном ходу, так чего же я брошу ее на полдороге? Нет, мне надо позаниматься еще хотя бы десяток лет.

Дело, которому служит лесничий Дементьев, — реконструкция древостоев Бронницкого лесничества, замена растущей там дрянной и жалкой осины красивыми и ценными древесными породами.

Дементьев достает из шкафа три карты. Они такие большие, что нам пришлось сдвинуть вместе столы, и только тогда удалось развернуть листы и положить рядом. На всех трех изображена одна и та же местность. Из угла в угол тянется извилистая голубенькая полоска Москвы-реки, в центре помечен кружок с надписью «город Бронницы», а кругом островами расположились леса. Но годы на картах разные: 1936, 1947, 1957-й.

Я сказал:

— Как у чеховского доктора Астрова. Там тоже три карты последовательного изменения лесов.

— Есть аналогия, — ответил лесничий, — но карты чеховского доктора надо понимать все же символически, а не буквально. Врач, загруженный своим лечебным делом, не мог заниматься геодезическими съемками. Если он и составлял карты, да еще за пятьдесят лет, то не на основе измерений, а только по рассказам старожилов. А наши карты — точные. Имейте, в виду, что мы не сами их составляем. Это не мои отчеты, а акты ревизии, составленные моими строгими контролерами.

Раз в десять лет проводится лесоустройство. Это ревизия, переучет. Не какой-либо поверхностный, а весьма глубокий. Приезжают специалисты-таксаторы, люди зоркие, умеющие понимать лес с первого взгляда и в то же время достаточно искусные в производстве картографических съемок. Они измеряют и считают, сколько гектаров занимает лес, сколько деревьев стоит на каждом гектаре, какие это деревья, каких пород, какого возраста, каков объем стволов, как велик запас древесины на гектаре и каков прогноз на будущее. Работа длится долго. В результате ее появляется вот такая карта и целый том словесных и цифровых дополнений. Поэтому имейте к этим картам доверие!

Вы видите, лес делится на пронумерованные квадратики. На такие же точно квадраты разделен просеками и натуральный лес. Как товары в складе лежат на полках, так наше древесное имущество хранится в пронумерованных клетках квадратов.

Я внимательно разглядываю все три карты, сравниваю. Очертания лесных островов изменились мало, по-прежнему на левом берегу Москвы-реки видна Бояркинская лесная дача, а на правом — Меньшовская, но резко бросается в глаза разница в цвете квадратов. На карте 1936 года все леса закрашены светло-зеленой, а местами синей краской. Это осина и береза. Осина преобладает. На карте 1947 года появились желтые, лиловые и темно-коричневые пятна, обозначающие сосну, лиственницу, ель и дуб. А на карте 1957 года таких пятен стало гораздо больше, они выросли и порядком потеснили светлую зелень осины. Хвойные деревья заняли 717 гектаров, а дуб — 735.

За время работы в Бронницком лесничестве Дементьев заметным образом перекроил и перешил свои леса. Часть осины срубили, на ее место посадили быстрорастущие лиственницу, сосну, ель. Дуб не сажали, он размножился естественным путем, но в обычных условиях он заглушается осиной, а Дементьев производил рубки ухода, удалял осину, создавал благоприятные условия для роста дуба, и дуб во многих кварталах занял господствующее положение.

Благодаря смене древесных пород на значительной площади Бронницкие леса стали красивее.

И увеличилась их хозяйственная ценность.

При реконструкции леса и рубках ухода было срублено и сдано народному хозяйству 185 тысяч кубических метров древесины. Но это пошло не в ущерб, а на пользу лесу. Замена осины быстрорастущими хвойными породами увеличила ежегодный прирост древесины. Хотя хвойные деревья посажены недавно, они еще молоды, но дают о себе знать. Запас древесины на корню постоянно увеличивается. В 1936 году в Бронницких лесах было 364 тысячи кубических метров, а 1947 году — 425 тысяч, а в 1957 году стало уже 483 тысячи кубических метров. Сейчас запас, конечно, еще больше увеличился.

Вот это и есть один из результатов двадцатипятилетней работы Дементьева. Но лесничий не удовлетворен, не считает свою задачу выполненной не уходит на пенсию. Ведь в лесничестве остается еще три тысячи гектаров осины. Красы в ней мало, а хозяйственной пользы еще меньше. Она растет только до 30 лет, а потом ствол ее заживо загнивает, и хотя она живет и сохраняет листья до 60, но древесина ее годится только на дрова, которые, как известно, очень плохие. То ли дело лиственницы или сосны. Они красивы и полезны. И хочется Павлу Ивановичу посадить еще хотя бы тысчонки полторы гектаров этих ценных деревьев, а там можно и на покой.

* * *

В начале этой книжки говорилось о том, как трудно разводить лес в засушливых волгоградских полупустынях и как дорого сажать деревья на асфальтированных улицах Москвы в соседстве с густыми толпами пешеходов и вереницами бегущих автомобилей.

Трудность и дороговизна происходят там из-за того, что деревья вселяют в необычные для них места и не подходящие для их жизненных потребностей условия.

Совсем другое дело в средней полосе России. Влаги здесь хоть отбавляй, и деревья чувствуют себя вполне дома. И конечно, есть большая разница между закованным в бетон и асфальт городом и вольной природой. Во внегородской обстановке средней полосы России сажать лес и не трудно и не дорого.

Можно просто разбросать древесные семена по оголенной от травы земле, и вырастет лес. Но такой способ годится для выращивания дикого, а не хорошего культурного древостоя. При посеве семенами молодые деревца разместились бы в беспорядке — местами чересчур густо, местами слишком редко, а это затруднило бы последующий уход и приведение насаждений в культурный вид. Да и семян на посев тратится много лишних, а они довольно дороги.

Поэтому целесообразно применить тот же способ, каким у нас на огородах выращивают капусту и помидоры — метод рассады.

Кто видел, как сажают капусту? Ее не сеют, а именно сажают. Семена были высажены заранее в парниках, там они проросли, из них вывелись молоденькие растеньица с корешками, стебельками и листочками. Когда же приходит пора, эти маленькие растеньица переносят на поле или на грядки, где им суждено свершить полный круг их жизни.

Точь-в-точь то же самое делают и при посадке леса. Тоже выращивают сначала из семян древесную рассаду, а потом высаживают правильными рядами на тот участок земли, который должен стать лесом.

Ничуть не сложнее, чем с капустой. Даже проще, потому что для выращивания рассады из древесных семян не нужны ни парники, ни теплицы, — посев производится под открытым небом, в так называемых питомниках.

Питомник Бронницкого лесничества таков же, как питомники всех других небольших лесничеств: прямоугольная площадка в полтора гектара, обнесенная оградой, чтобы не зашел ни посторонний человек, ни корова, ни дикий лось, и там внутри — порядок, чистота, прямые дорожки, и вообще все выведено по линеечке. И нет ни одной травинки — вся она давно истреблена усердными руками полольщиц.

По голой приглаженной земле тянутся рядами узенькие ленточки ярко-зеленого пушистого плюша. Наклоняетесь, присматриваетесь, и оказывается, что ворс плюша состоит из сосновых хвоинок.

На другом участке прямыми рядочками расположились темно-зеленые ершистые пальчики с иголочками. Это лезут из земли новорожденные елочки.

И есть еще полоски лиственницы, липы и остролистного клена — ряды веточек с нежными хвоинками или зелеными листочками.

Всем этим хозяйством ведает умелая работница Наталья Михайловна Бутылкина, накопившая за 20 лет работы в питомнике замечательную сноровку. Она нянька в яслях древесных крошек. Ее питомцы хорошо растут и ничем не болеют.

Если железной лопатой (или каким-либо механизированным орудием, которые применяются в более крупных питомниках в больших лесничествах) поднять живую зеленую полосу вместе с глубоким пластом почвы, — рыхлая земля развалится на комочки, а плюшевый валик рассыплется на отдельные сосновые веточки — каждая длиной с карандаш, а снизу висят ниточки корней.

Вот это и есть сосновые сеянцы, готовые к переселению на место будущего и уже постоянного жительства, где им суждено вырасти в могучие деревья и поднять свои верхушки над землей на 40 метров. А на освободившемся месте в питомнике умелая Наталья Михайловна посеет новые семена и к будущей весне выведет новые сеянцы.

* * *

Питомник в лесничестве один, а лесные острова, крупные и маленькие, раскинулись широко.

Лесничество делится на объезды, объезды — на обходы. Хозяин обхода — лесник. Он ответственное лицо за целость, здоровье и самочувствие полутысячи гектаров леса. Это не «нижний чин», не прежний сторож-обходчик, а младший командир и руководитель всех работ, производимых в лесу, в том числе, конечно, и лесных посадок. А самые работы, их физическая сторона, выполняются под присмотром лесника рабочими.

Впрочем, есть в Бронницах лесник Сергей Лапнин, бывший военный моряк, человек крупного роста и большой физической силы. Он не довольствуется ролью надсмотрщика, а всегда наравне с рабочими принимается сажать молодняк сам, своими руками:

— Приятное дело! Посадишь мелюзгу, а потом видишь, как она растет. Это же радость! Так с какой же стати я стану себя этой радости лишать?

Первая обязанность лесника — доставка сеянцев из питомника к месту посадки. Их везут на телеге, в особых посудинах, и корни смачивают торфяной жижей, чтобы не пересохли.

Я тоже взгромоздился на телегу и вместе с лесником и сеянцами поехал к месту посадки. Мы долго тряслись в телеге и слушали скрип колес, пока не выехали на прогалину среди леса. В разных концах ее копошились женщины с каким-то инструментом в руках, похожим на лопаты.

На посадке Волгоградской государственной лесной полосы я привык глядеть на работу могучих механизмов. Там по степям ходят вслед за тракторами целые табуны лесопосадочных машин — идут широким развернутым фронтом, и сзади, где прошли, появляется лес.

В Бронницком лесничестве нет никаких машин. Перевозка сеянцев из питомника к месту посадки оказалась единственной работой, которая выполняется лошадиной силой; все остальное делают человеческие руки. Даже землю не обрабатывают плугом, а вскапывают лопатой. До самого недавнего времени лесному хозяйству мало давали машин.

И вот мы на поляне, где работают женщины. Для них мы привезли дневную порцию сеянцев.

Вся поляна — полосатая, как ткань, из которой шьют пижамы: узенькие серо-желтые полоски чередуются с широкими зелеными. Желтое — оголенная земля, зеленое — земля нетронутая, заросшая молодой майской травой.

Еще в прошлом году на поляне разметили ряды, где встанут будущие деревья, и на этих рядах простыми лопатами вырезали дернину квадратами величиной 50 на 50 сантиметров, и каждый квадрат, не размельчая, перевернули наизнанку — травой вниз, голой землей кверху, — вот и получились серо-желтые полоски. А между полосками землю не трогали, она осталась как была, с пеньками и травой.

Вот и вся обработка земли. Какое из культурных растений согласится поселиться на почве, обработанной столь примитивно? А для деревьев в зоне их естественного географического распространения этого достаточно. Иной раз сажают даже в совершенно необработанную почву.

Недостаток в обработке почвы компенсируется тем, что в этой негостеприимной на первый взгляд земле для каждого сеянца пробивают довольно глубокую посадочную лунку. Корни деревца будут сидеть не в перевернутом пласте, а значительно ниже. Что касается пласта, то его перевернули наизнанку только для того, чтобы заглушить траву, чтобы не росла она вокруг сеянца и ему не мешала. А накрытая земляным пластом дернина перепреет и сыграет роль удобрения.

Пожилая женщина вонзает в середину перевернутого пласта дернины железный бурав, поворачивает, вынимает вместе с вырезанным столбиком, вытряхивает — остается круглая дырка, и рядом с нею появляется кучка земли. Так работница идет вдоль полоски, оставляя за собой, как след, ряд дырок с кучками земли.

Я подхожу, заглядываю в эти пробитые работницей колодцы. Они такой величины, что туда можно поставить мой полулитровый термос, и он входит по самую макушку — как раз в пору, словно по одной мерке делали.

Потом женщина принимается за посадку: берет из своей посудины сеянец — сосновую веточку длиной с карандаш с висящими, как нитки, корешками, — опускает в лунку, встряхивает, чтобы расправились корешки, и засыпает землей. Вся кучка, что была вынута из лунки, снова возвратилась в лунку.

Движения точны, размеренны, быстры. Видна большая сноровка.

Я знаю, что весенние посадки — дело спешное. Их надо закончить в неделю. Женщина, чью работу я наблюдаю, получила от лесника тысячу сеянцев и должна посадить их сегодня же. И я знаю, как мешают работающим людям докучливые расспросы. Назойливый корреспондент с блокнотом в руках — что может быть хуже этой помехи для работающего человека? И потому я не решаюсь заговорить, отхожу в сторону, пристраиваюсь на пеньке и начинаю пить горячий чай из своего термоса размером точно в посадочную лунку.

Или пример заразителен, или время подошло, но работница положила свои инструменты, достала кошелку и тоже принялась завтракать. И тогда я без стеснения подошел и вступил в разговор.

Домашняя хозяйка из Бронниц Нина Васильевна Шикулина, лет пятидесяти, работает сезонницей на лесопосадках с 1936 года. Как и все другие сезонники, ежегодно сажает весной один гектар (такая здесь норма), а летом ухаживает за ним и, кроме того, ведет уход еще за двумя гектарами, посаженными ею же в прошлом и позапрошлом году. Таким образом, каждый посаженный гектар три года находится под ее присмотром. За время работы с 1936 года Нина Васильевна посадила и выходила 18 гектаров лиственницы вместе с сосной и елью; этот, на котором сидим, — девятнадцатый.

— Могла бы больше, да в военное время мало сажали. Опять же я не все годы занималась посадками, приводилось и почву готовить — подрезать и переворачивать дернину. Тоже дается по гектару на лето. Когда готовишь почву, в тот год посадок не поручают.

Я спрашиваю, что труднее.

— Трудностей особых нет. Гектар в лето — это немного, через силу не работаем. А самое хлопотное дело — истребить осину. Ведь мы сажаем на вырубленных участках. Срубят старый лес, а сок-то живой и корнях деревьев остался, деваться ему некуда, вот он и гонит из каждого пня новую поросль, да не по одному, а по пятку да по десятку побегов. И могут вырасти те побеги за одно лето в человеческий рост, а листья-то крупные, как у лопуха. Сказка такая сказывается про Змея-Горыныча: отрубят ему одну голову — вырастает взамен срубленной десяток новых голов. Не иначе эта сказка сложена как про рубку леса лиственных пород. И от березовых и от дубовых, и от кленовых, и липовых пней вырастает поросль. А у срубленной осины не только появляется поросль от пня, но и от корней идут отпрыски. Пень-то он вон где, далеко в стороне, а корни под землей разошлись на много метров, и, когда осину срубят, повсюду из земли лезут десятки новых осин. Такое въедливое это дерево, цепкое, никак с места не сгонишь.

— А вам она мешает?

— Очень даже мешает. Наши сосенки да лиственницы в первые годы имеют совсем малый рост: человеку до колена. А осиновая да березовая поросль может подняться выше головы, и ее тьма-тьмущая. Ежели дать волю осиновой поросли, она задавит наши культуры. И потому мы ее истребляем. Срубаем первую, и она лезет вновь. В то же лето приходится срубать второй раз. На второй год тоже рубим, на третий год снова рубим, и только после многих рубок иссякает, наконец, злая сила осины. Так вот мы и побеждаем Змея-Горыныча. Это самое главное для жизни посаженных нами лесокультур.

Я сказал, что в Ленинграде есть профессор Н. Е. Декатов. Он разработал химические способы уничтожения осины ядом. Почему их не применяют в Бронницком лесничестве?

— Пробовали, — ответила работница. — Да у нас плохо получилось. Нам такой способ не подходит.

— Почему же не подходит?

— Так ведь порошки-то эти не одну осину уничтожают. Трава тоже пропадает.

— Вот и хорошо, — заметил я. — Получается полная прополка от всех сорняков, от всех помех.

— Ишь ты какой хитрый! — возмутилась вдруг работница. — Траву уничтожать! А чего ради мы станем работать? Мы же траву косим, коровушек держим, из-за того и работаем. Расценки маленькие, деньгами мы совсем не интересуемся. Само собой у самых сеянцев не даем траве расти, мотыгой рыхлим, для того и пласт земли перевернут. А в междурядьях, где земля не перевернутая, там трава лесокультурам не мешает, если ее выкашивать. Так и Дементьев объяснял: в засушливых степях нельзя в междурядья траву пускать, потому она расходует воду и сушит землю, а у нас не степи, у нас дождичков идет богато, земля всегда сырая, хватает воды и для лесокультур и для травы. Через несколько лет, когда сосенки да лиственницы поднимутся вверх, трава пропадает, потому что не может она без солнышка расти. А покуда она есть, мы ее косим да молочко попиваем. Молоденькая осиновая поросль, если ее два раза в лето срезать, тоже в корм корове годится, хотя и не ахти какой. Не одни домашние хозяйки в лесу работают, рабочие и служащие отпуска весной берут, чтобы в лесу поработать да получить сенокос. А как же иначе корову станешь держать? Мы не колхозники, мы горожане, другого сенокоса у нас нету. Есть для нас выгода работать на посадках. Да и государство, я думаю, не в убытке: через нашу работу оно получает хороший лес.

* * *

В городах мы привыкли к тому, что содержание деревьев в садах и парках стоит дорого.

Иначе обстоит дело в вольной природе. Там лес и земля, на которой он растет, служат источниками многих благ, дают многостороннюю пользу и приносят доход.

Бронницкое лесничество ведет большую работу. Лесничий Дементьев — опытник. Кроме обычных посадок, какие встретите в любом другом лесничестве, потому что всюду теперь сажают много леса, Дементьев занимается еще семеноводством и сортоиспытанием лиственницы.

Лиственница — дерево привозное, в средней полосе России ее разводят только искусственно, а семена получают с Севера и из Сибири. Существуют разные формы этого ценного дерева. И вот важно выяснить, какие формы лучше для условий Московской области. Для этой цели в Бронницком лесничестве под руководством энтузиаста и пропагандиста посадок лиственницы профессора В. П. Тимофеева на громаднейшем участке, длиной больше километра высажено на пробу более сорока различных форм лиственницы из семян, полученных из разных мест Советского Союза и из-за рубежа. Каждая разновидность посажена в самых разнообразных сочетаниях: и в чистом виде и вместе с сосной, елью, липой, кленом. Ведутся наблюдения, созревают выводы.

И создан огромный семенной участок, где лиственницы, акклиматизировавшиеся в Московской области, плодоносят и дают семена для дальнейших посадок. Это очень важно.

Профессор Тимофеев раза два в лето приезжает в Бронницы — поглядеть, посоветовать.

Я спросил крупнейшего знатока лиственницы, в чем заключается ценность этого дерева.

— Лиственница, — ответил профессор, — дерево более позднего происхождения по сравнению с другими хвойными породами. На ступенях эволюционной лестницы оно стоит как бы выше, чем сосна и ель, и потому обладает большим умением приспосабливаться к условиям. Она научилась ежегодно сбрасывать хвою и выращивать новую. А это имеет немалое значение для жизнеспособности. Если шелкопряд объест хвою, сосна погибает, а лиственница нет: на следующий год она выбрасывает новую. По той же причине легче переносит дым.

Профессор рассказал, что лиственница привыкла существовать в суровых климатических условиях Сибири. Когда мы ее разводим в более мягких и благоприятных условиях Средней России, она растет лучше, чем у себя на родине.

Хвоя лиственницы более активна, более старательно вырабатывает сахар и клетчатку из углекислого газа. Сосна в течение лета растет в среднем 48 дней, лиственница — 90. Отсюда ежегодный прирост древесины по весу в полтора раза больше, чем у сосны и ели. Гектар лиственницы дает в год прироста 10 кубических метров. В столетнем возрасте запас древесины на гектаре достигает тысячи кубических метров.

А древесина лиственницы — крепкая, не гниет в воде.

На Дунае сохранились лиственничные сваи моста, построенного две тысячи лет назад. В Забайкалье при археологических раскопках древних стоянок гуннов найден гроб из лиственницы, пролежавший в земле три тысячи лет.

Потому-то и выгодно разводить лиственницу. В зеленой зоне Москвы посажено сейчас 14 тысяч гектаров. В разведении лиственницы успешно участвует Бронницкое лесничество.

У меня нет места для перечисления всех работ Бронницкого лесничества. Я хочу только подчеркнуть, что объем их велик. На большую работу, казалось бы, нужны и большие денежные средства. Между тем Бронницкое лесничество не только не сидит на иждивении у государства, но получает значительную прибыль.

Деньги получают за срубленную древесину и даже за хворост. Но особенную выгоду дает выращивание молодых деревьев для озеленения Москвы. Лиственницы, которые вы видите в парке нового здания университета на Ленинских горах, привезены из Бронниц. Для парка в Лужниках взято в Бронницах 8 тысяч лип.

Но объем работ, выполняемых лесничеством, значительно шире, чем его денежный бюджет. Сверх денежных расходов в хозяйстве происходит еще внутренний безналичный обмен натуральными ценностями. Сезонные рабочие, как мы уже видели, берут себе траву на площадях лесокультур; лесничество получает взамен продукт их труда — новые посадки.

Такой способ расплаты с сажальщиками деревьев широко практиковался во многих лесничествах Московской области, и он в принципе заслуживает одобрения, потому что посадку леса в этом случае оплачивает сама земля. Она ведь постоянно продуцирует, рождает для человека ценности.

Позже, в период так называемого субъективизма, стали вводить ограничения на личновладельческий скот, решили, что горожанам не надо иметь коров. И тогда распалась вся лесопосадочная экономика, основанная на пользовании травой.

Пленум ЦК КПСС признал эти ограничения необоснованными. Что получает государство: прибыль или убыток, когда бронницкая домашняя хозяйка перестает держать корову и сажать лес?

Сейчас все шероховатости способна сгладить механизация. Потребность в механизации лесопосадок давно всем ясна. Но от намерения до осуществления — большой путь. В послевоенное время организовали механизированные лесхозы, сокращенно — мехлесхозы, но им дали так мало машин, что их, издеваючись, называли: «смехлесхозы».

А вот сейчас наступает долгожданный перелом. Весной 1965 года тракторы и лесопосадочные машины работали уже во многих лесничествах Московской области. Приходит пора отложить лопату и бур. Станет удобнее не только человеку, но и дереву. Деревья по необходимости мирились с примитивной обработкой почвы, но насколько же легче древесным корням прокладывать себе дорогу к влаге и пище в земле, вспаханной тракторными плугами и фрезами!

Открываются широкие перспективы, становятся по силам немыслимые прежде объемы работ. Будущее лесного хозяйства рисуется светлым. Оно не может быть иным. Твердо зная, как станет развертываться это блистательное будущее, нельзя все же не помянуть добрым словом тех людей, которые лопатой и буром сумели посадить тысячи гектаров.

Как растет лес

В Рублевском бору множество самородного соснового молодняка разных возрастов. И есть там участок сосновых культур. Самые молоденькие стоят отдельными деревцами, не касаясь друг друга. Целый день на них смотрит солнце, прогревая каждую сосенку, и все они растопорщились густыми ветками от самой земли до макушки.

А в другом месте сосенки постарше, повыше, пошире. И так как стоят они близко друг к другу, то они сошлись ветками, сомкнулись. Теперь солнечные лучи не проникают сквозь густую хвою к нижним веткам и освещают одни только верхушки. И это новое обстоятельство коренным образом изменило условия жизни и дальнейший ход роста сосенок. До сих пор они росли медленно, а теперь наперегонки кинулись кверху. Каждая тянется верхушкой к свету и словно бы боится отстать от сосенок. Отстать — значит очутиться в темноте и погибнуть без солнечного света. Можете представить, какое жаркое идет соревнование. Стволы становятся высокими, стройными, прямыми, натянутыми, как струны.

Одновременно идет очищение ствола от сучьев. Войдите в сосняк пятнадцати лет. Там внутри даже в ясный солнечный день господствует полутьма. На земле лежит толстый слой пожелтевшей хвои и сухих прутьев. Нижние ветки уже несколько лет не освещаются солнцем, хвоя на них давно не работает, она пожелтела и свалилась. Ветки усохли, часть уже лежит на земле, часть еще держится на стволе тоненькими усохшими прутиками. Но недолго им суждено держаться, скоро упадут и они. Происходит освобождение организма от частей, ставших ненужными и отмерших.

На другом участке того же лесничества около станции Раздоры есть участок тридцатипятилетних. Там зеленый потолок подпирают высокие прямые колонны, и нет уже и намека, что эти гладкие столбы когда-то во все стороны топорщились ветками до самой земли. Усохшие сучья отвалились, их следы исчезли под приростом новой древесины, ежегодно одевающей всю поверхность ствола, словно чехлом.

Эти сосны были посажены густо — полтора метра друг от друга, и теснота способствовала быстрому росту и формированию высоких, прямых, гладких стволов.

И там же, в Раздорах, на краю глубокого оврага, в котором прячется речка Чагинка, есть самородные сосны, выросшие, как лесоводы говорят, «в редком стоянии». Это низкие деревья без прямых стволов, со множеством крупных ветвей. Многие из них имеют кустообразную форму, некоторые уродливы. Есть, например, одна курьезная сосна, похожая на лиру. На высоте полуметра от земли отходит вправо сук такой же точно толщины, как основной ствол; на полметра выше отделяется влево такой же толстый сук; потом еще сук вправо, еще влево. Их всего семь штук, и они не торчат во все стороны, а почему-то расположены в одной плоскости — вправо и влево. Вначале они отходят от ствола горизонтально, а потом изгибаются вверх и образуют очертания лиры.

Вот такие деревья вырастают на свободе.

Становится понятной мысль выдающегося ученого Г. Ф. Морозова о том, что забота о высоком качестве будущего леса «заставляет лесоводов при образовании насаждений создавать густой древостой, чтобы деревца возможно скорее сомкнулись и стали бы обнаруживать взаимное влияние друг на друга. Только при этом условии возможно боковое отенение, благодаря которому деревья не только не разрастаются в сучья, но быстро очищаются от них и растут быстрее в высоту».

Но понятия «теснота» и «простор» изменчивы, они зависят от возраста деревьев.

В самородных лесах, заселяющих вырубки или гари, из упавших на землю семян вырастают десятки тысяч крошечных сосенок. Вначале им достаточно просторно, а потом, как подрастут, становится тесно, не хватает для всех места, и часть сосенок неминуемо должна погибнуть. Происходит естественное самоизреживание леса.

К двадцати годам на гектаре остается пять тысяч штук. А деревья продолжают расти, все больше и больше требуется места для корней и крон каждой сосны, поэтому отмирание лишних деревьев продолжается, и все больше накапливается сухостоя и упавшего на землю валежника.

К ста годам на гектаре остается пятьсот живых деревьев. Погибают, конечно, слабейшие; выживают сильнейшие. Но борьба за место отнимает силы и у выживающих экземпляров.

Так бывает в таежных лесах, растущих без присмотра, без вмешательства человека, без ухода.

Лесовод, выращивающий культурный лес, ведет его по тому же пути, указанному самой природой, но ведет ускоренно и облегченно. Он держит древостой в разумной и полезной для роста густоте, но не допускает, чтобы густота стала чрезмерной, изнурительной и гибельной. Поэтому приходится периодически изреживать древостой, вырубая лишние деревья. Такие изреживания называются рубками ухода.

Отбор деревьев в рубку требует от лесовода умения и вдумчивости. В группе рядом стоящих деревьев надо верно наметить, какие экземпляры наиболее перспективны для дальнейшего роста, какие мешают им расти, какие помогают. Неверный выбор принесет не пользу, а вред.

Рубки ухода улучшают условия существования оставшихся деревьев, ускоряют их рост, улучшают качество.

Кто занимался огородничеством, тот знает, что морковь, репу и свеклу надо сеять густо, а потом по мере роста периодически изреживать, иначе урожая не получишь. В начале лета приходится выдергивать морковки да свеколки и выбрасывать, потому что слишком они мелки и никуда еще не годятся. А при следующих прореживаниях, когда они становятся покрупнее, их уже кладут в суп.

То же самое делается и при выращивании леса. И точно так же вырубаемые деревья пускаются в дело, хоть и мелки они, как недозревшие морковки.

У нас распространены неверные взгляды на лесное хозяйство, сплошь и рядом наша общественность считает рубки ухода «истреблением леса». А на самом-то деле они необходимы, но, к сожалению, не везде их ведут, а в старые годы и совсем не вели; из-за этого много леса было испорчено.

Особенно необходимы рубки ухода в смешанных хвойно-лиственных молодняках, если на одной и той же площади вырастает вперемежку молодняк разных пород и одна порода, растущая быстрее, глушит другую. Профессор В. П. Тимофеев рассказывал мне о многих случаях, когда на вырубках военного времени в Московской области появлялись хорошие самородные всходы сосны и дуба; но на тех же площадях самовольно поселялась осина, она росла быстрее, накрывала своим пологом ценные молодняки, погружала их в тень и губила недостатком солнечного света. Надо было осину своевременно вырубить, как говорят лесоводы, «осветлить» молодняки ценных пород, но время-то было трудное, и не все успевали тогда делать. В итоге боры и дубравы превращались в осинники только потому, что не вели рубок ухода.

Вообще при разумном вмешательстве человека лес растет лучше, чем и диком состоянии.

Ростом деревьев надо управлять.

Кстати, могу выполнить обещание и рассказать про ошибку измайловских лесников. Они хотели создать красивый смешанный древостой и на одном участке оголившегося пустыря (от Первой Парковой улицы до Пятой) сажали вместе рядочками березу, ясень, клен и липу. Посадка велась густая, не как в парке, а как в лесу. Да к тому же не надеялись, что уцелеют все посаженные деревца: уж очень нахально публика лезла через проломы в заборах, и потому сажали с избытком. Вначале все деревца имели одинаковую высоту, а потом береза быстро пошла в рост, обогнала ясень, клен и липу, накрыла их своими сомкнувшимися ветками, погрузила в тьму и погубила — получился чистый березовый древостой. Лесок в общем-то неплохой, но для парка важнее было вырастить душистую липу и красивый клен с листьями в форме пятиконечной звезды. Да и жаль лишнего затраченного труда.

В лесоводстве надо предвидеть будущее, заглядывать на полсотни лет вперед.

Когда этого не делают, выходят ошибки.

К счастью, на других участках Измайлова ошибок не было, там выращиваются разнообразные сочетания древесных пород без помех друг для друга.

Надо еще сказать, что мы предъявляем разные требования к деревьям парковым и лесным. В лесу ценятся высокие деревья, выросшие в тесноте, с прямыми стволами без сучьев, чтобы можно было получить от них много хорошей бессучковой древесины, годной для строительства и разных столярных изделий. А для парка хороши деревья со множеством ветвей и листьев, а какие у них стволы, прямые или кривые, не важно.

* * *

Хочется сказать о предвидении будущего.

Лес постоянно растет и постоянно изменяется. В природе нет остановившихся явлений, вокруг нас всегда текут процессы. Понять эти процессы можно только путем длительных наблюдений.

Профессор В. П. Тимофеев поступил учиться в Тимирязевскую академию до первой мировой войны и еще тогда проходил практику в Лесной опытной даче. А теперь сам руководит ею. Тимирязевский лес у него на глазах уже более полувека. К опыту самого Владимира Петровича присоединяется опыт его предшественников — Н. С. Нестерова, М. К. Турского, В. Т. Собичевского, запечатленный в их печатных работах. Кроме того, личные наблюдения дополняются и подкрепляются материалами периодически проводившегося лесоустройства с такими же картами, какие мы видели в Бронницах. Собственные наблюдения и архивные материалы позволили В. П. Тимофееву написать историю Лесной опытной дачи Тимирязевской академии за сто лет.

Нам известна также история других лесов: Тульских засек, Теллермановского, Шипова и Савальского лесов в Воронежской области, Бузулукского бора на границе Куйбышевской и Оренбургской областей, Боярского леса под Киевом, Велико-Анадольского леса в Донецкой области и многих других.

В 90-х годах прошлого века К. Ф. Тюрмер, посадивший много лесов в имениях Уварова, написал книгу о своей полувековой работе. А теперь мы сами видим посаженные Тюрмером леса. Стало быть, их история тоже известна за столетие.

Не меньшую роль играют длительные наблюдения над самыми обыкновенными и ничем не примечательными лесами. С. В. Алексеев полвека проработал в Обозерском лесничестве Архангельской области. Лесоводу Н. А. Юрре приводилось возвращаться через сорок лет на место прежней своей работы и видеть, что там получилось.

Ученые не ограничиваются пассивным созерцанием, они всегда проводили эксперименты.

Такими путями наука накопила точные знания, позволяющие заглядывать вперед и применять целесообразные приемы лесного хозяйства.

Я со своими близкими несколько лет провел в прогулках по Подмосковью. Нам случалось наталкиваться на интересные явления и обсуждать их. А потом, попадая на новое место, я начал спрашивать:

— Как вы думаете? Что здесь было прежде? Что будет дальше?

Меня радовали верные ответы — значит, понять законы роста леса не так уж трудно.

Войдешь в лес — какая там благодать: зелено, весело! Листочки шелестят, птички посвистывают. Даже в бурю в недрах леса господствует покой, только качаются верхушки, словно деревья учтиво раскланиваются друг с другом — вот как в лесу всё тихо, мирно да вежливо.

Но за этим внешним покоем кроется глухая борьба древесных пород за место на земной поверхности, за свет, за жизнь. Так замедлен ход борьбы, что ее развертывание малозаметно нашему глазу, и только через десятки лет, а иной раз через столетие выявляются результаты.

Потребности разных деревьев в свете различны. Наиболее светолюбивы лиственница, сосна, береза, осина. Менее требовательна к свету липа. Теневыносливы ель и клен.

В заречной части Измайлова в давнее время рос сосновый бор. Позже под полог сосен подселились липа и клен. Сколько сосны ни разбрасывали свои семена, в густой тени трехъярусного леса не выросла ни одна светолюбивая молоденькая сосенка: для них мало света. Теперь все старые сосны умерли, осталась липа с густым кленовым подлеском.

Под полог осины подселяется теневыносливая ель. Светолюбивая осина не может оставить семенного потомства под пологом ели. Со временем она отмирает, ель остается, осиновый лес превращается в еловый.

Так происходят смены разных древесных пород на одном и том же месте.

Никому не придет в голову возражать, когда на московском бульваре или в парке спиливают засохшую, почерневшую липу и заменяют ее новой, зеленой.

А когда бронницкий лесничий Дементьев срубал гектары живой зеленой осины, хотя и для замены сосной, елью и лиственницей, целесообразность его действий подвергалась сомнению.

Мертвое и почерневшее, конечно, надо. А как решиться на рубку живой вековой сосны? А ведь их рубят для заготовки бревен и досок.

Мы воспитаны на отвращении к рубкам. В наших ушах звучат слова чеховского доктора Астрова: «Ты можешь топить печи торфом, а сараи строить из камня. Ну, я допускаю — руби леса из нужды, но зачем истреблять их? Русские леса трещат под топором, гибнут миллиарды деревьев, опустошаются жилища зверей и птиц, мелеют и сохнут реки, исчезают безвозвратно чудные пейзажи, и все оттого, что у ленивого человека не хватает смысла нагнуться и поднять с земли топливо».

Эти слова сказаны в прошлом веке. С тех пор написано немало романов, рассказов и повестей на ту же тему, и в них звучат еще более патетические и осуждающие слова.

Думается, мы не так поняли благородные призывы беречь природу. По-видимому, речь идет не о рубках вообще, а истребительных рубках. Нам же почудилось, что якобы топор надо положить навсегда.

За последние пятнадцать лет в газетах напечатаны тысячи протестов против рубок. Правда, в 1965 году на страницах «Литературной газеты» прозвучала новая нотка: в принципе рубки допустимы. Но два-три выступления едва ли могут изменить прочно сложившееся общественное мнение.

Люди всегда верили, что самый лучший способ сохранить лес — вовсе его не трогать.

Именно на таком принципе основывалось лесное дело в России. Считалось достаточным беречь лес и стеречь его. Действовал лесоохранительный закон, и существовала лесная стража, носившая одно время военизированный характер. Лесничие имели чины капитанов, майоров и полковников, а лесники назывались стрелками и ходили с ружьями. Погон на плечо и ружье к руки — это ведь штука недорогая, зато больше расходов никаких, а лес якобы сохраняется.

Нам придется вернуться к вопросу о желательности или нежелательности хозяйственного вмешательства человека в жизнь леса и, в частности, о допустимости или недопустимости такого радикального потрясения, как рубка всего спелого древостоя. Не таков этот вопрос, чтобы с ним можно было легко разделаться.

Агония степных лесов

В Киеве, в Главлесхозе Украины, я шарил пальцем по разложенной на столе карте и уточнял свой сложный железнодорожный маршрут. Надо было при возможно меньшем числе пересадок побывать в разных концах: и в Новгороде-Северском, и в Киверцах на Волыни, и на зеленых Карпатах, и на Алешковских песках у Херсона, где ведутся посадки сосны. Когда мой перечень дошел до Великого Анадола, главный лесничий Украины Б. П. Толчеев сказал:

— А стоит ли сейчас туда ездить? Что смотреть? Нет ничего хорошего. Лес сохнет.

Я ответил Борису Павловичу, что еду смотреть не только хорошее, а все, что есть.

На половине пути между Донецком и Мариуполем находится всемирно известный Велико-Анадольский лес, впервые заложенный в 1843 году и создававшийся на протяжении второй половины прошлого столетия и в начале нынешнего века. Этот лес был колыбелью и школой степного лесоразведения, здесь разрабатывались методы посадок, и здешний опыт изучался несколькими поколениями русских лесоводов.

Прежде тут лежала голая степь, тысячи лет ее топтали кочевники со своими стадами и оставили по себе следы — погребальные курганы с надмогильными памятниками — «скифскими каменными бабами», и вся местность называлась «Каптан могила». Потом был создан лес. Впервые за тысячелетия земля прикрылась тенью. А что это такое значит для степи, понимаешь из тех веселых и ласковых имен, какими оседлые люди, поселившиеся по соседству с лесом, назвали свои деревни: «Зеленый Гай», «Благодатное».

А сам лес назвали «Великий Анадол», что значит — великая противостепь; тут русское слово «дол» соединено с отрицательной приставкой греческого языка. Уже самое название, данное при закладке самому главному из всех посаженных в степи лесов, подчеркивает его значение и показывает, какие надежды с ним связывались. Позже строители железной дороги поставили невдалеке станцию и назвали «Велико-Анадоль», исказив первоначальное имя, смысла которого они не понимали.

В лесу стоит памятник его основателю Виктору Егоровичу Граффу (1819–1867).

Вообще в России больше всего памятников было поставлено императорам, писателям и лесоводам. Первые — пышные: на казенные деньги, вторые — скромные: на всенародные пожертвования, третьи — бедненькие: на грошики самих же лесоводов, чествовавших своих почитаемых товарищей.

В. Е. Графф умер в 1867 году, памятник поставлен в 1910-м. Сохранившиеся фотографии позволяли воссоздать скульптурный портрет человека с орлиным взором, с выбритым подбородком и громадными бакенбардами, в мундире с полковничьими эполетами. Но, по-видимому, у организаторов этого дела не хватило денег на скульптуру. Поставили простенький обелиск из черного гранита без всякого изображения.

Памятник выглядел бы бедно, если бы в начале нашего столетия велико-анадольскому лесничему Н. Я. Дахнову не пришла в голову удачная мысль: окружить площадку обелиска кольцом из 24 каменных «баб», согнанных с прежних мест посадками деревьев. И получилось так, что обилием скульптуры памятник Граффу превосходит многие другие памятники мира.

Хранители степных курганов, простоявшие тысячелетия на кочевьях, собрались в круг и пристально глядят все на одну точку, на этот черный обелиск, как на пришедшее в степь диво. Впечатление получается волнующее. Более выразительного памятника лесоводу, потревожившему степь, не придумаешь. Из такого противопоставления лучше начинаешь понимать придуманное Граффом слово «анадол».

У меня спрашивают: памятник надгробный? Нет, В. Е. Графф умер и похоронен в Москве. Его работа по выращиванию леса в невозможных, казалось бы, условиях засушливой степи получила настолько высокую оценку современников, что его избрали профессором Петровской (ныне Тимирязевской) академии. Практическое решение трудной задачи признали более важным, чем писание толстых книг.

О значении Велико-Анадольского леса писал в 80-х годах прошлого столетия известный русский ученый М. К. Турский:

«Надо быть на месте, надо видеть собственными глазами Велико-Анадольский лес, чтобы понять величие дела степного лесоразведения, составляющего нашу гордость. Никакими словами нельзя описать того удовлетворяющего чувства, какое вызывает этот лесной оазис среди необъятной степи. Это действительно наша гордость, потому что в Западной Европе ничего подобного не встретите».

В Великом Анадоле будет, по-видимому, установлен еще один памятник — корифею степного лесоразведения Г. Н. Высоцкому (1865–1940). Во всяком случае, украинские лесоводы высказали такое вполне обоснованное пожелание.

Г. Н. Высоцкий здесь начинал свою плодотворную деятельность и на основе здешних исследований сформулировал законы жизни степных лесов.

Степные леса столь же искусственны, как пальмы, растущие в горшках с землей, и так же требуют постоянного надзора и ухода.

На посадке Волгоградской полосы мы видели, сколько труда вкладывается в посадки степных лесов, как важно рыхлить землю и вести прополку, чтобы защитить молоденькие деревца от конкуренции степных трав. Позже, сомкнувшись кронами в сплошной полог, деревья сами подавляют сорняки своей тенью.

Смолоду степные леса растут неплохо: деревья еще невелики, листьев на них не так много, влаги для жизнедеятельности дерева хватает. Но чем выше разрастаются деревья, чем гуще становится листва, тем больше расходуется влаги, и наступает, наконец, критический возраст, когда наличие почвенной влаги уже не может удовлетворить потребностей деревьев, и они ослабевают, а потом умирают.

Продолжительность жизни зависит от многих причин: древесной породы, способа посадки, ухода, местоположения, засушливости. В Великом Анадоле есть несколько исключительно удачных кварталов с высокими, прямыми и толстыми дубами (9, 20, 75, 78-й кварталы). Они способны прожить не менее семидесяти лет. Но много ли таких кварталов! На юге Украины критический возраст усыхания наступает в среднем в 35–40 лет.

Степные леса недолговечны. В этом первая их особенность.

И вторая их особенность заключается в том, что степные деревья не оставляют после себя семенного потомства. Семена падают, из них выклевываются ростки, но они погибают без света в тени материнского полога. А если полог изреживается и внутрь леса проникает свет, то вместе со светом приходят и травы, почва задерневает — древесный самосев тоже погибает.

Значит, в степи можно посадить лес только на одно поколение, а потом снова сажай?

Вовсе нет. Степные леса возобновляются порослью от пня. Для этого надо срубить вполне жизнеспособные деревья до наступления критического возраста, и тогда, гонимые влагой корней, из пня появятся и потянутся вверх зеленые ветки. Порослевые побеги питаются мощной корневой системой материнского пня, растут быстро и не боятся конкуренции травянистых сорняков: через материнские корни они сосут влагу из более глубоких слоев почвы, недоступных сорнякам.

Вот и надо весь лес срубить не позже тридцати пяти лет, а то усохнет, погибнет, не оставит потомства. Поскольку русские лесоводы издавна не любили слова «рубка» и даже боялись его, как черт ладана, эту операцию для получения нового поколения леса принято называть не рубкой, а «посадкой на пень», и такой термин вполне верно передает суть дела, потому что задача заключается не в изничтожении старого дерева, а в рождении нового.

Влаги молодым порослевым деревьям хватает, пока они сами не достигнут рокового критического возраста. А там снова надо рубить, то есть «сажать на пень», и опять появляется молодая поросль.

Ну, а если время упущено и дерево умерло, то это уж навсегда; тут уж руби не руби — поросли не дождешься. Вот как важно срубить вовремя.

Все это установлено вековым опытом и с непреложностью доказано Г. Н. Высоцким. Рекомендованные Высоцким правила ведения лесного хозяйства в степи можно уточнять, но нельзя в принципе отвергнуть так же, как закон Архимеда, в силу которого плавают на воде корабли.

Человек умеет значительно влиять на природу, пользуясь ее же законами и создавая выгодные комбинации действующих причин. Но изменить законы нам не по силам. Возможности человека не следует преуменьшать, но нельзя и преувеличивать. Противоречие между потребностями деревьев во влаге и недостатком влаги в степях можно до известной степени сгладить, но нельзя устранить целиком. Древостой можно держать на корню только до наступления критического возраста, а зазеваешься — лес усохнет.

Степные леса особо ценны. Их надо хранить. А как сохранить? Поняли задачу так, что следует запретить рубки и даже близко к лесу не подпускать человека с пилой и топором. Особо строгие запреты были установлены в 30-х и 40-х годах; на указах стояла подпись самого Сталина.

Казалось бы, все в порядке, сохранность обеспечена. А потом пришла беда. В 1954 году деревья в Великом Анадоле стали умирать. В 1956 году гибель достигла катастрофических размеров, целые кварталы стояли летом без единого листика. Из 3317 гектаров леса усохло 1790. Особенно пострадали входящие в состав Велико-Анадольского лесхоза лесные дачи: Шайтанская, Ярцузская, Ялынская, Константинопольская.

Мертвый лес — зрелище страшное. Из-за кипучей деятельности всяких жуков и личинок кора поотвалилась: древесина посерела, как тлеющие кости. Погибший древостой не похож на явление растительного мира, а напоминает диковинный палеонтологический музей со вставшими на дыбы скелетами динозавров — позвоночники с ребрами, и все без черепов.

Фотоснимки в изданном Днепропетровским университетом сборнике «Искусственные леса степной зоны Украины» бледноваты, маловыразительны и не дают полного представления о катастрофе.

Лесник Иван Душа, местный старожил, рассказал:

— Вот говорят, засуха виновата, а вовсе не она. Помню, в 1921 году засуха была куда круче, весь хлеб пригорел дочиста, а лес выстоял, потому что был тогда молодой. Не от засухи лес мрет, а пришла ему пора. Директора у нас сняли с должности, а директор не виноват, виноват московский план: не позволяли рубать. У нас лесники плакали, глядя, как на последней кровиночке жизнь леса держалась, да ничего не поделаешь: положено в год столько-то кубов санитарной рубки умершего сухостоя, а ежели сверх того, считалась уже самовольная рубка и хищение. В газетах тот декрет был напечатан: «Держать Велико-Анадольский лес на строгом режиме и живых дерев не рубать».

Пушкинский скупой рыцарь берег в сундуках нержавеющее золото, и оно — действительно хранилось, потому что золото нетленно. А гоголевский Плюшкин, применив тот же метод к предметам тленным, гноил свое добришко. Все у него разваливалось, и скупой хозяин, сам того не замечая, беднел от излишней бережливости.

Не следует забывать главного — все живое существует только благодаря смене поколений, а перестанут сменяться — роду-племени конец.

* * *

А что ж молчала наука?

Так ведь среди ученых есть люди разного толка, некоторые подвержены модам.

Ученые лесоводы тоже люди, тоже любят лес, тоже читают чеховского доктора Астрова. Они любят лес больше нашего. А влюбленным трудно сохранить беспристрастие. Уместно вспомнить слова великого революционного демократа Д. И. Писарева: «Сильно развитая любовь ведет к фанатизму, а сильный фанатизм есть безумие, мономания, навязчивая идея…»

Лес настраивает на мистический лад. Из тьмы веков идет слепая вера в чудодейственную способность леса рождать влагу. В тысячах книг, написанных на разных языках, климатическая роль леса трактовалась шиворот-навыворот, и получалось, что климат якобы результат леса, а не лес — результат климата.

Г. Н. Высоцкий не чурался горьких истин и говорил, что недостаток влаги в степях вызывает у деревьев подавление физиологических функций и приводит к критическому возрасту усыхания.

В 30-м томе «Трудов Института леса Академии наук СССР», вышедшем под редакцией профессора С. В. Зонна, говорится: «Приспособление к недостатку влаги основано… на экономном использовании влаги с сохранением всех физиологических функций». Результаты опытов не подтверждают наличия «критического возраста». Стало быть, нечего опасаться за судьбу степных лесов, ничто им не угрожает, и незачем их рубить.

По иронии судьбы 30-й том «Трудов Института леса» на несколько лет задержался в типографии и вышел в свет в 1957 году, когда критический возраст обнаружился настолько ясно, что стало неприлично видеть эти слова заключенными в кавычки. К тому времени массовое усыхание выявилось во многих степных лесах Донецкой, Луганской, Днепропетровской, Запорожской, Николаевской и Одесской областей Украины, а также в юго-восточных областях РСФСР.

В 1959 году профессор С. В. Зонн выпустил книгу «Почвенная влага и лесные насаждения», и там сказано: «Приспособление древесных пород к недостатку влаги в почвах не проходит для них бесследно. Оно, как правило, сопровождается внутренним изменением их органов и чаще всего выражается в более быстром „старении“… и сокращении долговечности».

Ошибки в книге легко исправить изданием другой книги, благо книги по лесоводству выходят тиражом в одну тысячу экземпляров. Ошибки в ведении лесного хозяйства исправляются миллионными расходами и десятилетиями работы.

Герои

И вот стоит лес, разделенный просеками на квадраты. Одни квадраты полностью усохли и ощетинились серым хворостом обнаженных от коры ветвей. Другие только суховершинят, а нижние ветки еще зелены, но они тоже обречены. Есть более молодые и совсем здоровые. Но всюду кишмя кишат паразиты и вредители всех мастей.

Таким стал к 1956 году знаменитый Велико-Анадольский лес, колыбель и школа степного лесоразведения.

Как-то вечером заговорили о болезнях и вредителях. Главный лесничий Велико-Анадольского лесхоза А. Б. Николайчук сказал:

— В нашей округе нет ни одного ясеня, не зараженного древесницей въедливой.

Я много слыхал про эту гусеницу и видал в банках со спиртом и формалином, но мне не приводилось видывать ее живую. Она три года живет внутри древесного ствола, выгрызая длинные ходы, а снаружи ее не увидишь.

Лесничий решительно взмахнул рукой.

— Эх, была не была, загублю ясенек, покажу вам этого зверя! В любом дереве есть наверняка, выбирать не надо.

Срубили молоденький ясень, чуть потолще большого пальца, раскололи стволик. Во всю его длину тянулись внутри две параллельные норки. Постепенно срезая древесину, мы добрались, наконец, до самих въедливых тварей. Лимонно-желтые червяки с мелкими черными точечками. Я бросил их в коробку с дустом ДДТ и положил в чемодан: пусть сдохнут, засохнут, сохраню на память, увезу в Москву, покажу.

Вскоре уехал из Великого Анадола, побывал в других степных лесах и при постоянных переездах со многими пересадками и долгими ожиданиями на вокзалах забыл про коробку. Вспомнил через три недели: «А не сгнили мои червяки?» И что же оказалось? Живые, шевелятся! Дуст на них не действует.

Дело в том, что листогрызущие гусеницы, живущие на открытом воздухе, имеют мягкую, рыхлую кожу; ядовитый порошок впитывается в поры, отравляет. А гусеницы древесницы въедливой постоянно трутся боками о жесткие стенки прогрызаемых тоннелей, и у них соответствующая условиям жизни кожа — твердая, полированная, скользкая; как ни посыпай порошком, ничто к ним не прилипает. Зароешь ее в дуст — она повертится, выберется наверх и оказывается совершенно чистенькой, блестящей, без единой пылинки.

Вот и поборись с таким хищником, когда он три года наружу не показывается. (Чтобы увидеть его, надо спилить да расколоть дерево.) И вдобавок яда не боится.

Болезнь, говорят, легче предупредить, чем вылечить, а предупреждать можно гигиеной, правильным хозяйством.

Хуже всего то, что некоторые паразиты, расплодившись на больных или умерших деревьях, накидываются потом на совершенно здоровый лес и губят его.

Вспоминаются слова Н. Г. Высоцкого: «Паразиты не заставляют себя ждать и караулят свою добычу в виде насаждений с ослабевающим ростом… Поэтому, помимо непосредственной борьбы, направленной на уничтожение паразитов, главной лесоводственной мерой является при помощи прореживаний и своевременных рубок не допускать насаждения до критического подвялого состояния».

Но вот, видите, допустили. Надо исправлять, надо заново сажать лес.

У нас много написано о подвигах покорителей целины, строителей Братска, но мало кому известны дела лесоводов.

А между тем лесоводы делают большие дела, и мне кажется, они-то и есть беспримерные герои.

Директор Велико-Анадольского лесхоза Александр Алексеевич Сергеев и главный лесничий Архип Борисович Николайчук пришли работать в погибающий и зараженный паразитами лес, наперед зная, что усыхание будет продолжаться, что раны тяжелы, а имеющиеся в их распоряжении средства невелики, что надо запастись терпением и работать, стиснув зубы.

Строителям Братска и покорителям целины вся страна поставляла оборудование и вся страна слала ободряющие слова. Космонавты совершали беспримерные подвиги, опираясь на безотказно действующую технику.

А что имели Сергеев и Николайчук?

Предстояло быстро спилить сотню тысяч кубометров усохших деревьев, но в лесхозе не было ни одной механической пилы — шаркай руками!

Когда видишь, как украинские женщины, изогнувшись в три погибели и приникнув к земле, в неудобных позах шаркают пилой по стволу, останавливаются перевести дух, отирают с лиц пот и снова принимаются шаркать, чувствуешь, что в наши дни такая каторжная работа — анахронизм.

В былые времена копали землю лопатой, при стройке высоких этажей носили кирпичи наверх на спине, ходили пешком из Вологды в Керчь и из Керчи в Вологду, подобно Счастливцеву и Несчастливцеву из пьесы Островского «Лес», и никого не удивляла такая чудовищная затрата труда, потому что других-то способов не было. Тогда спиливали деревья ручными пилами.

Теперь построены железные дороги, созданы подъемные краны, экскаваторы, механические пилы. Электропилы работали в тайге. А в степных лесничествах полагалось лес беречь да стеречь, была только лесная охрана, и не было лесорубов и лесозаготовительных машин. Задача спилить с корня огромное количество стволов обрушилась на степных лесников внезапно.

Предстояло далее посадить новый лес, а для этого надо выкорчевать пни и вычесать корни. В Московской области мы видели, как лес сажают среди старых пней без вспашки почвы; там влаги хватает. В Великом Анадоле так не получается. Чтобы вода скупых дождиков впитывалась в землю и медленнее испарялась, чтобы в дальнейшем можно было вести уход за почвой и борьбу с сорняками, почву надо подвергнуть сплошной глубокой вспашке, предварительно удалив пни и вычесав корни.

Корчевку начали при мне. Велико-Анадольский лесхоз имел два корчевателя. На раскорчевку одного гектара один агрегат потратил восемь дней. Я подсчитал: работы хватит лет на двадцать.

Директор Сергеев сказал:

— Сноровки еще нет. Дальше пойдет спорее.

Потом у одного корчевателя сломался черпак. Запасных частей достать было неоткуда.

И еще трудность — низкая заработная плата в лесном хозяйстве. Велико-Анадольский лес расположен в индустриальном Донбассе. В шестидесяти километрах к югу находится приморский город Жданов с крупными новостройками, где требуется много рабочих рук, а в пятидесяти километрах к северу лежит город Донецк, и там тоже немало нужно народу. Там людям много платят и предоставляют им всякие жизненные удобства; там ходят автобусы, по вечерам на улицах зажигаются фонари, звучит музыка. А в лесу темно и даже собаки не тявкают; что же в лесу услышишь, кроме волчьего воя? Естественно, лесхоз испытывал затруднения при найме рабочей силы.

Вот в каких условиях руководители Велико-Анадольского лесхоза начинали работу. Какую же стойкость и силу воли надо иметь, чтобы остаться на трудном посту и не запросить перевода куда-нибудь на Черниговщину, Волынь или на зеленые Карпаты, где леса ведут нормальное полнокровное существование, не усыхают и все идет значительно легче! Тем более что переводы лесничих с места на место были в 50-х годах на Украине в моде.

Директор А. А. Сергеев, спокойный такой человек, говорил:

— Что ж вы хотите, чтобы так сразу. Скоро только сказки сказываются. В конце концов все будет, и машины дадут.

Машины начали давать в 1957 году. Потом прибавили заработную плату.

К 1965 году посажено 2300 гектаров нового леса. Он будет лучше старого. Среди усохших насаждений было много ясеня и береста, теперь посажен дуб. Он крепче и устойчивее: его корни глубоко идут в землю. Сейчас в лесу свежо и зелено, не увидишь усохшей веточки.

Хотел было сказать, что хорошо все, что хорошо кончается, да спохватился. Дело не кончено. Хватит его и для нынешнего нового директора Ю. М. Азбукина. Лес требует постоянной и безостановочной работы.

Плюшкинский метод

Не только искусственные степные, но и самые обычные леса, существующие в хороших условиях, во многих случаях не в силах создать себе потомство без помощи человека, без рубок; и тогда происходит не смена поколений, а нечто худшее.

Мы помним слова о лесах, сказанные Чеховым и Леоновым, но почему-то никогда не вспоминаем слов Тургенева. А у него в «Записках охотника» есть точнейшие документальные зарисовки, позволяющие судить о помещичьем лесном хозяйстве прошлого века.

В рассказе «Смерть» изображен Чаплыгинский лес. Ивану Сергеевичу он «знаком с детства». Лес невелик по площади, состоял из «огромных дубов и ясеней» с подлеском из орешника и рябины и был так густ и тенист, что «в самый жар, в полдень — ночь настоящая».

А потом лес умер. «Губительная, бесснежная зима 40-го года не пощадила старых моих друзей — дубов и ясеней; засохшие, обнаженные, кое-где покрытые чахоточной зеленью, печально высились они над молодой рощей, которая „сменила их, не заменив“».

В примечании Тургенев сообщает: «В 40-м году при жесточайших морозах до самого декабря не выпало снегу, зелени все вымерзли, и много прекрасных дубовых лесом погубила эта безжалостная зима. Заменить их трудно: производительная сила земли видимо скудеет; на „заказанных“ (с образáми обойденных) пустырях вместо прежних благородных деревьев сами собою вырастают березы да осины; а иначе разводить рощи у нас не умеют».

Таким образом, вместо старых дубов выросли не молодые дубки, а береза с осиной и всякая дрянь. Молодая роща «сменила их, не заменив». Замены дубовых поколений не получилось, произошла смена пород — лучшей на худшие. Причем, сообщает Тургенев, что было так не в одном Чаплыгинском лесу; погибло «много прекрасных дубовых лесов».

Писатель сообщает адрес: «на Зуше». На самом деле есть такая река в Орловской области. Да и весь характер повествования говорит о его документальности. Стало быть, мы имеем свидетельские показания очевидца о конкретном факте. Кроме того, рассказанное подтверждается историческими данными. Есть сведения о суровой зиме и жестокой засухе 1840 года, недороде хлебов, голоде и массовой гибели лесов.

Фотографически точные зарисовки Тургенева позволяют нам понять, почему дубы не оставили после себя потомства.

За время своей жизни вековые дубы обронили на землю тонны желудей, из них могли бы вырасти миллионы дубочков, но дубки не выросли. Им для роста нужен солнечный свет, они вырабатывают себе пищу фотосинтезом — зелеными листьями под солнышком… Но в недрах описанного Тургеневым тенистого леса царила темнота, «в полдень — ночь настоящая». Все выклюнувшиеся из желудей ростки погибали от недостатка света.

Старые дубы умерли в суровую зиму все разом. Но если бы морозной зимы не было и деревья отмирали постепенно, могли они оставить потомство? Тоже нет, потому что под дубами рос подлесок из теневыносливого орешника и рябины. Он своей тенью тоже губил дубовый самосев. А по мере изреживания верхнего дубового полога орешник и рябина разрастались еще гуще.

Лесная наука знает, что молоденький дубовый самосев, похожий на пучки редиски, отмирает в первый и второй год жизни, если солнце на него светит менее одного часа. А если светит не более четырех часов, живет дольше, но тоже засыхает.

Что надо было сделать для спасения Чаплыгинского леса?

Задолго до морозной зимы помещица, хозяйка леса, должна была задуматься: а что будет дальше? Ведь не вечно же будут стоять старые дубы? Надо было подготовить им молодую смену. Для этого следовало в год, когда обильными гроздьями висели на ветках желуди, беспощадно удалить весь подлесок и срубить половину дубов. Вот тогда и пошли бы в рост молодые дубочки. А потом надо было срубить и весь остальной древостой, лес обновился бы полностью. Дальше полагалось бы провести уход за молодняком.

Как видите, умелым хозяйством можно обеспечить смену поколении и непрерывное существование леса без всяких посадок.

Но описанное Тургеневым хозяйство основывалось на плюшкинском принципе — беречь и не рубить.

Что же спрашивать с помещицы? В 30-х годах нашего века Главлесоохрана и в 40-х годах Министерство лесного хозяйства придерживались того же принципа и запрещали рубки в самых ценных и важных наших лесах.

Тургенев описывает, как сразу же после гибели Чаплыгинского леса к помещице приходили купцы, покупали, хотели спилить, предлагали деньги, но помещица не согласилась.

И опять же трудно ее обвинить. В зеленой зоне Москвы я видел, как лесничий с лесником разглядывали почерневшую орясину с одной зеленой веткой и обсуждали:

— Как? А может, отрастет? Оставить?

И оставляли.

В начале и даже в половине 50-х годов, когда обнаружилась суховершинность в воронежских дубравах, в специальном журнале «Лесное хозяйство» приводилось читать такие рассуждения: суховершинность не означает еще гибели, деревья пока живы, и вообще нет ничего страшного.

Но за суховершинностью следовала дальнейшая стадия отмирания, а за нею распад древостоев.

Руководители лесного хозяйства теперь понимают, какой большой ошибкой был запрет рубок. Но понимание далось дорогой ценой.

Теперь начали рубить. Выявляется необходимость вести рубки в Беловежской пуще, знаменитом зубровом заповеднике: тамошние древостои вызывают серьезные опасения, да и нечего есть зверью, нет древесного молодняка. Зубров мало, кормят их сеном и морковью, но есть еще лоси, олени, косули: там нужен веточный корм, нужен древесный молодняк.

Удачные двухприемные рубки провел Солнечногорский лесхоз в зеленой зоне Москвы. После спиливания половины древостоя появился обильный самосевный молодняк; когда он окреп, спилили остальные деревья. Двухприемные рубки дороги, но они обеспечивают хорошее восстановление леса без посадок.

Миф о гармонии

А как же тайга? Существует же она тысячелетиями — никем не исхоженная, никогда не рубленная! Пролегла полосой по северу страны от Балтики до Тихого океана.

К. Г. Паустовский правильно сказал, что «просторы» слишком маленькое, слишком комнатное слово, чтобы им можно было обозначить протяженность северной тайги. Леса, леса, леса! Сосняки да ельники, лиственничники да кедрачи.

Горожанам те нетронутые леса всегда казались идеалом совершенства. М. М. Пришвин поселил в тайге сказочно прекрасную «корабельную чащу». Мы привыкли думать, что в давние времена вся наша страна была покрыта корабельными чащами, а потом их вырубили, и они уцелели только в далеких недоступных местах. Существующие же нынче в наших центральных районах леса якобы испорчены рубками и вообще утратили качество. И мы привыкли относиться к ним непочтительно:

— Ну, какие это леса! Расстроенные рубками! Вот тайга — другое дело.

Заглянем в самый глухой угол тайги, где люди наверняка деревьев не рубили и где лес сохранил свою первобытную девственность, не испытав никаких посторонних влияний.

В самом центре Сибири, в сторонке от Енисея, нигде не соприкасаясь с великой рекой, лежит Эвенкийский национальный округ — 740 тысяч квадратных километров, а если считать на гектары — 74 миллиона. Сюда можно положить три Англии или пятнадцать Московских областей, а народу живет всего десять тысяч человек всех возрастов.

Енисей для Сибири все равно что Невский проспект в Ленинграде или улица Горького в Москве: плывут белые пассажирские лайнеры, идут на Игарку плоты, за Игаркой — окно в Европу. А Эвенкийский округ отрезан, замкнут в себе. Уж очень слабовато там насчет дорог: возвышенность, изрезанная глубокими оврагами, и внизу текут бурлящие порожистые реки с острыми каменьями — ни по воде, ни по сухопутку далеко не уедешь.

Весной полая вода поднимается высоко, закрывает камни, и тогда даже в эти реки заходят с Енисея пароходы, везут муку и крупу, соль и сахар, разный ширпотреб. Но судоходство длится от силы недели две, позже вода спадает, пороги становятся непроходимыми. К этому времени пароходы убегают на Енисей.

В остальное время года до окружного центра, поселка Туры, можно добраться на самолете. Но если захотите податься в глубину, выйдет не поездка, а экспедиция. Оттого и мало живет народу. В соседней Якутии на одного человека приходится пять квадратных километров, в Эвенкийском округе — целых семьдесят четыре.

Но, конечно, зачем одному человеку столько километров? Люди сосредоточились в поселках — три покрупнее да десяток совсем ничтожненьких, все они у рек, а тайга пуста.

В эвенкийской тайге преобладает лиственница, сосна встречается реже и не во всех районах.

Жители рубят для себя дрова и подновляют избы. Да им требуется самый малый пустяк. Лесозаготовки на вывоз из округа не ведутся: путей нет. Деревья живут до глубокой старости и умирают естественной смертью, не познакомившись с пилой и топором. Первобытность тайги ничем не нарушена.

Казалось бы, здесь и место «корабельным чащам» с исполинскими деревьями. Да не тут-то было. Сильно разочаровывает здешний лес своей мелкорослостью: престарелые лиственницы имеют такую же высоту и толщину, как сорокалетние и даже тридцатилетние в искусственных посадках Тимирязевской академии в Москве.

Я говорю об этом эвенкийскому лесничему П. Я. Преснякову, хозяину сорока девяти миллионов гектаров тайги.

— Да, лесок скромненький, — соглашается хозяин.

Здешний лесничий как английский король: царствует, но не правит. Подручных у него всего два лесника, а владения пообширнее королевства. И хотя Петр Яковлевич — неутомимым путешественник и, случается, арендует самолет для огляда сверху своего царства, но не думаю, что до конца жизни успеет побывать во всех уголках. Сверху поглядит, а по земле пройти не удастся.

Запас древесины в вековой эвенкийской тайге — сто кубометров на гектаре, редко больше. А под Ленинградом искусственно посаженная в XVIII столетии Линдуловская лиственничная роща в лучшую пору своей зрелости имела по 1800 кубов на гектаре. Видите, какая разница! Настолько она велика, что не может быть объяснена одними различиями в климате, тем более что лето в Эвенкии теплее, чем в Ленинграде.

Оказывается, эвенкийская лиственница может расти гораздо быстрее. Вот какая приключилась странная на первый взгляд история.

Летом 1908 года в эвенкийскую тайгу упал знаменитый Тунгусский метеорит, вызвавший большой интерес в ученом мире тем, что не пробил ни воронки и не оставил не только тела, но и вообще каких-либо твердых осколков. После тщательных исследований ученые пришли к заключению, что это был не обычный метеорит, а комета. Еще не успев прикоснуться к поверхности земли, комета со страшной силой взорвалась, и все ее вещество обратилось в газ и пыль.

Взрыв повалил деревья на пространстве в две тысячи квадратных километров. И не только повалил, а опалил, обуглил пожаром.

Видали вы, как вкапывают телеграфные столбы? Конец столба, который идет в землю, обмазывают смолой или обугливают на костре. Поверхностный слой угля предохраняет древесину от гниения.

Обугливание сваленных взрывом деревьев послужило неплохой дезинфекцией. Оно предохранило местность от заселения вредными насекомыми.

Место падения Тунгусского метеорита обследовано учеными. Экспедиции 1958 и 1960 годов установили, что вся подвергнувшаяся влиянию взрыва площадь заросла новым лесом. Ему уже пятьдесят лет. Возраст деревьев легко подсчитать по годовым кольцам на спиленном стволе.

То, что пустыри, да еще хорошо продезинфицированные, зарастают лесом, вполне обычно. Но участники экспедиций диву дались: пятидесятилетние лиственницы и сосны уже достигли такой же величины, какую имеют самые крупные престарелые деревья в окружающих лесах, не затронутых взрывом.

Диковинная разница в величине казалась чудом, и для объяснения выдвинута гипотеза о том, что метеорит содержал в себе какое-то неизвестное нам вещество; распыленное взрывом, оно якобы оказалось могучим удобрением и стимулятором роста.

Но в такой гипотезе нет нужды, все понятно и без предположений о чудесном веществе.

Присмотримся к законам жизни никогда не рубленной тайги. Там тоже происходит смена поколений, иначе прекратилось бы существование леса, ибо отдельные деревья смертны. Но даже на примере описанной Тургеневым рощи мы видели осложнения.

Смена поколений в лесу протекает иначе, чем в мире животных.

Дело в том, что дерево, во-первых, стоит в течение всей своей жизни неподвижно на одном месте и, во-вторых, вырабатывает пищу листьями или хвоей в солнечном луче; поэтому проблема жилой площади, да еще вдобавок освещенном солнцем, стоит в лесу так остро, как ни в каком другом обществе, где живые существа способны передвигаться с места на место.

У животных нарождающиеся поколения существуют и развиваются рядом с прежними: деды, отцы, дети живут вместе и одновременно без острой конкуренции, причем родители до известного этапа оказывают молодняку поддержку.

В лесу же наоборот. Там царит жесточайшая гегемония стариков; отцы убивают детей, а когда убийство становится уже не по силам, долгое время угнетают свое потомство.

Эвенкийская лиственница светолюбива, ее всходы начинают появляться в изреженном лесу, когда часть древостоя свалится на землю. Через просветы между деревьями падают солнечные лучи, и малышкам удается часок-другой погреться. А когда солнце прячется за верхушки, малютки погружаются в тень. Так и прозябают. Живут. Не погибают, но растут при таком скудном солнечном пайке замедленно: за целое лето вырабатывают пищу какую-нибудь сотню часов, вместо возможной тысячи.

Древесный молодняк не в состоянии пользоваться полнотой жизни до тех пор, пока не удалятся старики.

Постепенно обстановка улучшается, но не скоро. Проходят многие десятки лет, иной раз целая сотня, пока все старики упадут. Деревья ведь умирают не в одно время, а некоторые долго стоят и после смерти — почерневшие и обвитые серым мхом.

Выберется, наконец, лиственница наверх, теперь уже никто не застит ей света, кроме облаков, — все семнадцать часов долгого дня стоит на солнце, да юность-то уже позади, силы ушли, энергия роста ослаблена — упущенного уже не наверстаешь.

Слепой случай опрокинул обычные отношения между отцами и детьми на одном участке эвенкийской тайги. Взрыв Тунгусского метеорита сдул стариков, как пушинки с одуванчика, и на освободившемся пространстве проросли семена, взошел молодняк. С первых же лет молодняк вел привольную жизнь под ярким солнцем и потому рос быстро.

Стоит ли дивиться, что новый древостой через пятьдесят лет обогнал по величине вековую эвенкийскую тайгу?

* * *

Тайгу изучил в начале XX столетия профессор М. Е. Ткаченко (1878–1950), человек трезвой мысли и беспощадной прямолинейности, «лесовод-реалист», как называл он себя. Он пришел к выводу: «Многие специалисты в прошлом, в том числе Г. Ф. Морозов, допускали ошибку, окружая первобытные леса романтической дымкой и наделяя их без достаточных оснований несуществующими положительными качествами. В таких лесах, по Морозову, „свой порядок“, „своя гармония“, и то „подвижное равновесие“, какое якобы наблюдается в живой природе, пока не вмешивается человек. Высказывая эти взгляды, Морозов в двух отношениях оказался не прав».

По учению Г. Ф. Морозова, лес есть растительное общество, живущее по своим законам. Но это правильное учение можно неправильно толковать.

Сторонники хранения леса без рубок рассуждали так: коли между деревьями, членами общества, существует определенное взаимодействие, то любое вмешательство способно разорвать нить этих взаимодействий, нарушить законы и опрокинуть существующее в природе равновесие. Природа-де гармонична, а человек своим вмешательством ее портит.

Сам Г. Ф. Морозов в какой-то мере дал повод для превратных толкований. Его классический труд «Учение о лесе» носит несколько односторонний характер. Автор привел сотни примеров плохого влияния человека и не указал ни одного случая хорошего, хотя в его время работало немало умелых лесоводов.

Конечно, лес есть растительное сообщество, но отношения в нем далеко не идеальны. Человек своим вмешательством может их исправить. Поэтому человеческое воздействие не только допустимо, но иногда просто необходимо.

В первобытной, никогда никем не рубленной тайге древесные трупы валятся на землю, лес захламляется массой валежника. В мертвых стволах разводятся усачи-дровосеки. Омерзительно жирные личинки величиной с мизинец питаются древесиной, а взрослые жуки — черные, с громадными усищами, умеющие хорошо летать — обгрызают хвою с молодняков, чем наносят урон восстановлению лесов.

Да не одни усачи. Есть множество видов всякой другой нечисти. В Сибири размножение паразитов, казалось бы, должно сдерживаться суровым климатом: личинкам приходится зимовать при пятидесятиградусных морозах. Да вот, переносят и плодятся в неимоверном числе. Сибирский хвоегрызущий шелкопряд выедает миллионы гектаров тайги. Только в последние годы наука нашла способы борьбы с шелкопрядом: надо опылять тайгу с самолетов не ядохимикатами, а препаратами, содержащими болезнетворные для шелкопряда бактерии и вирусы. Пусть гусеницы дохнут и заражают друг друга.

Ядохимикаты убивают все живое. Бактериальные препараты губят только гусениц и совершенно безвредны для других обитателей тайги.

И еще пожары. Эвенкийский лесничий П. Я. Пресняков голову кладет на отсечение, что они могут начинаться от удара молнии. Я возражаю: загорание возможно, но гроза сопровождается ливнем, и тогда пожару конец.

— Все так говорят, и в книгах пишут, а я пожары после гроз видал собственными глазами, — не соглашается лесничий. — Будем считать, что в ваших европейских местах они не бывают, а в наших сибирских бывают. Ваши места находятся под действием атлантических циклонов, у вас ливни; мы живем в центре материка, у нас скупые дождики.

Совместные действия паразитов и пожаров наносит лесам страшнейший урон. Особенно жаль такую драгоценную древесную породу, как кедр. Топор в кедровниках не взял тысячной доли того, что сгубили червяк да огонь.

Чем дальше лес от человека, тем он хуже, тем более издырявлен всякого рода пустырями и изъянами. За Уралом леса менее сохранны, чем в европейской части, а особенно плохи за Байкалом.

В наших густонаселенных центральных областях (за исключением Костромской) гари и погибшие от болезней древостои составляют только 0,1 процента всей лесной площади этих областей; в менее людной Костромской области — 0,4 процента; на Европейском Севере — 1,4 процента; в глухой тайге Восточной Сибири — 8,8 процента, на Дальнем Востоке — 9,7 процента.

А если взять все прорехи, зияющие в зеленой шубе никогда никем не рубленной тайги (не всегда даже доищешься до причины их возникновения), то их в Восточной Сибири насчитывается 82 миллиона гектаров, то есть 20 процентов всей лесной площади, а на Дальнем Востоке — 40 миллионов гектаров, 25 процентов.

Вот какая «гармония» царит в лесах, карты которых составляют аэрофотосъемкой с самолетов, а ногами в тех местах люди по земле не хаживали.

При такой «гармонии» из 910 миллионов гектаров лесной площади СССР покрыто лесом 738 миллионов гектаров, а 172 миллиона пустуют.

Стволы и листья

Не знаю, дорогой читатель, в каком доме вы живете. Возможно, в каком-нибудь крупнопанельном и сборнобетонном. Но оглядите свою комнату — дерева в ней увидите больше, чем всякого другого материала: пол, двери, косяки, оконные рамы, столы, стулья, шкафы — все это сделано из натурального дерева. Да есть еще мною мелких других предметов из переработанной древесины, потерявшей свой натуральный вид. Вот, например, «шелковая» рубашка, что облегает ваши плечи, изготовлена из еловых щепок; ваш элегантный костюм — из тех же щепок с маленькой примесью бараньих волос.

Для ваших нужд, но невидимо для вас изо дня в день расходуется множество древесины. Вы ездите по железным дорогам, а чтобы дороги могли работать, раз в десять лет меняются все шпалы от Калининграда до Владивостока и от Мурманска до Кушки. А сколько досок тратится на бочки и ящики, чтобы привезти нужные вам товары!

Особенно много леса поедают писатели. Их можно сравнить с шелкопрядами и таежными пожарами. Напишет даровитый мастер художественного слова полное собрание сочинений весом на полпуда, начнут его печатать подписным изданием большим тиражом на бумаге первого номера — ну и гони на это дело тысячу вагонов еловых бревен, стриги в лесу плешь на несколько квадратных километров!

Не сочтите это упреком. Я к тому говорю, что древесина — нужнейший и незаменимый материал; никакая отрасль человеческой деятельности не может без нее обойтись, даже такая возвышенная, как литература.

Следует при этом отметить, что писатели, призывающие бросить топор, оказываются в пикантном положении: чтобы напечатать это призыв, людям приходится браться за топоры.

Многие обыватели рассуждают так: «Вообще-то говоря, рубки — дело греховное, да ведь нужда заставляет, нельзя обойтись без древесины: строиться надо, мебель нужна. Потому и приходится скрепя сердце идти на варварское уничтожение. А как только будут найдены какие-либо заменители древесины, тогда можно будет рубки прекратить, а леса пусть шелестят листочками и стоят для красоты природы».

Тут явное недоразумение.

Вспоминается такая аналогия. Лев Толстой был, как известно, вегетарианцем; не ел мяса, и по моральным соображениям не допускал убоя скота. Но он любил пить кофе со сливками. Молочные продукты вегетарианцам не возбраняются. И вот Толстой со своим другом Чертковым пытался решить вопрос, как получить от коров одно молоко, без мяса, и чтобы коров не убивать. И никак это не получается. Дело в том, что коровы должны рожать телят, иначе молока не будет. Половина телят — бычки; молока от них не дождешься. Старые коровы тоже перестают давать молоко. Если держать этот безмолочный и, следовательно, бесполезный скот, сколько же понадобится сена! В нашем климате, при наших долгих зимах нам это не по силам. Станете вы есть мясо или не станете — все равно надо убивать. Поэтому в использовании мяса заключается хозяйственная целесообразность. Молока без мяса не бывает.

Так же вот и в лесу. Там тоже листья не бывают без стволов. Если мы по вегетарианским соображениям откажемся от использования древесины, найдем заменители и станем делать столы и кресла из пластмасс, это не избавит нас от необходимости срубать деревья и вывозить их из леса, чтобы они не гнили, не разводили заразы. Хоть на выброс, а срубать придется. Поэтому в использовании древесины тоже заключается хозяйственная целесообразность, подсказанная нам самой природой.

В Советском Союзе есть 88 миллионов гектаров особенно ценных древостоев, выполняющих важную защитную роль. Это полезащитные, водоохранные, почвозащитные, курортные леса, зеленые зоны городов. Они предназначены для самого тщательного хранения. В этих лесах имеется 9 миллиардов кубометров древесины. Таким богатством не располагают все страны Европы, взятые вместе, но без СССР. Но у нас одно время решили этим богатством пренебречь. Считалось, что для добывания бревен и досок у нас есть много других лесов, а защитные приносят пользу своим существованием; не древесина их нам нужна, а сами они, живые, с зелеными листьями и хвоинками, освежающими воздух. Их решили хранить без рубок. Да ничего путного не получилось.

Воронежский обком в послевоенные годы просил разрешения срубить и лесах своей области полтораста тысяч кубометров для строительства в колхозах, ему тогда отказали, а в 1958 году волей-неволей пришлось срубить 580 тысяч кубометров погибших деревьев, чтобы спасти остальной лес от заразы. Удалось выбрать годной для дела древесины только 240 тысяч кубометров, остальное оказалось дуплистыми стволами, трухой, гнилушками, хворостом.

Три аксиомы

Лесное дело зиждется на трех основных положениях, трех аксиомах. Из них первая: лес надо обязательно рубить. Где нет рубок, там нет и хозяйства, и это вредит здоровью, сохранности и росту леса, не говоря уже о том, что без рубок сгнивает и зря пропадает нужная нам древесина.

В процессе выращивания культурного леса лесоводы ведут осветления, прочистки, прореживания и другие рубки ухода, необходимые для лучшего роста деревьев. Но наступает пора, когда весь выращенный древостой должен быть спилен, чтобы уступить дорогу новому поколению. Это главная рубка.

Вторая аксиома: главная рубка должна производиться в наиболее выгодный час, когда с каждого гектара можно получить максимальное количество добротных бревен. Недопустима преждевременная рубка, когда деревья еще тонки и из них нельзя напилить хороших и широких досок. Но нельзя также и запаздывать. Зачем зря гноить добро? В лесу зевать не годится, а то плод переспеет.

Лесная наука накопила большой материал о ходе роста древостоев в разных географических зонах. По этим данным и можно установить наиболее выгодный возраст спелости.

Автор книги «Оптимальный возраст рубки» профессор Н. П. Анучин считает целесообразным в Московской области срубать дуб в 110 лет, сосну — в 95, ель — в 90, березу — в 65 лет.

В Архангельской области, где деревья растут медленнее, надо рубить, по мнению Анучина, сосну в 135 лет, ель — в 130 лет.

Существуют и другие взгляды.

С первыми двумя аксиомами неразрывно связана третья: на месте вырубленного леса должен расти новый лес не хуже, а по возможности лучше прежнего.

Если же останется голый пустырь или вырастет дрянной лесишко, как описано у Тургенева, то это никуда не годится, и в этом случае тоже нет хозяйства, а получается порча и уничтожение.

Бывают исключения, когда в тайге строятся заводы, города или расчищенные от деревьев площади отводятся под сельское хозяйство. В подавляющем же большинстве случаев вырубленные участки предназначаются под выращивание нового леса. Поэтому рука об руку с лесорубами должны работать лесоводы.

Рубить, выращивать, снова рубить — таков самый верный способ хранения.

Соблюдение трех аксиом обеспечивает вечное существование леса.

Эти три истины считались самоочевидными, понятными каждому. Ни в одном учебнике они не разъяснялись. Выявилась необходимость их рассмотреть, поскольку у нас широко распространились противоположные мнения.

Нормальный лес

— У нас часто слышишь: «На наш век лесов хватит, но потомков мы обездолим».

Я обратился за разъяснениями к профессору Анучину.

— Как, Николай Павлович, лучше обеспечить лесом наших детей и внуков?

— На этот счет, — ответил профессор, — существует очень простая теория нормального леса. Как вы думаете? Какой лес лучше — старый или молодой? Молодой лес хорош? Да, хорош, если вы хотите сохранить его для будущего. Но сейчас на широкие доски он не годится, для этой цели он плох. А спелый лес? Тоже хорош сейчас на рубки, а для хранения на будущее плох: зря станете гноить. Вот и выходит, что в каждом районе и даже в каждом отдельном хозяйстве и лесничестве необходимо иметь лес разных возрастов, причем одинаковое количество всех возрастных групп. Вот такой лес и называется нормальным. Он одинаково обеспечит потребности и наши, и наших детей, и внуков. Никто ни на кого не будет в обиде.

— Как же сделать лес нормальным?

Просто, хотя и долго. Допустим, наиболее выгодный возраст рубки леса в нашем районе установлен в девяносто лет. Разделите лес на девяносто делянок и ежегодно срубайте по одной. Вот и получите нормальный лес с одинаковым количеством деревьев всех возрастов от одного до девяноста лет.

Срубите разом много делянок — нарушите нормальность, перестанете рубить — тоже ее нарушите.

В нормальном лесу ежегодные рубки строго обязательны. Отсутствие рубки — показатель отнюдь не сохранения и бережного отношения к лесу, а, напротив, бесхозяйственного, расточительного подхода к нему. Как у нас выполняли или не выполняли это правило — увидите из статистических справочников.

Я их просмотрел. В европейских странах, где издавна ведется лесное хозяйство, например в Германской Демократической Республике, возрастной состав приближается к нормальному.

У нас в южных, центральных и западных областях лесопользование было неравномерным; бывали периоды весьма слабой и периоды усиленной эксплуатации лесов.

После войны на Украине, в Белоруссии, Литве, в западных и центральных областях Российской Федерации города и села лежали в развалинах. Для скорейшего восстановления в этих областях усиленно рубились эксплуатационные леса второй группы. Спелые древостои там порядком поизрасходованы, их осталось немного. Это результат переруба.

Но недостаточно там и приспевающих лесов, этого ближайшего резерва, идущего на смену спелым. В лесах наших густонаселенных и давно обжитых областей мало деревьев, родившихся в 80-х, в 90-х годах минувшего столетия и в самые первые годы нынешнего века. Тогда раздавались особенно громкие протесты против рубок, и леса слабо рубились. Мало было древесных смертей, но мало и рождений; древостои не обновлялись. В результате недоруба получился неблагоприятный сдвиг в возрастном составе. Во всех центральных, южных и западных районах страны приспевающие леса занимают не двадцать процентов площади, как следовало бы по норме, а около десяти.

В последние десятилетия в этих областях много сажали, много есть молодняков. Они достанутся потомкам.

Другое положение в тайге. Она рубилась мало, и в ней преобладают престарелые древостои, не дающие прироста.

В целом по РСФСР в настоящий момент имеется 32 миллиона гектаров молодняков до двадцати лет, 30 миллионов гектаров молодняков старше двадцати лет, 90 миллионов средневозрастных, 61 миллион приспевающих, 222 миллиона спелых и 205 миллионов гектаров перестойных лесов.

Ежегодно в рубку отводится два миллиона гектаров.

Еду из Москвы по Северной железной дороге. Мимо окон нашего вагона с грохотом проносятся встречные поезда, и сколько их ни промелькнуло, все шли с одним грузом — досками и бревнами.

Это напоминает, что мы едем из мест, где зеленые деревья украшают нашу жизнь и существуют главным образом для любования, в край, где лес составляет предмет промысла.

За Вологдой напоминания становятся настойчивее и многообразнее. Река Сухона, над которой мы проехали по мосту, сплошь забита плотами. Здесь с давних пор работает бумажная фабрика «Сокол», перерабатывающая эти плоты.

А как въехали в пределы Архангельской области, бревна еще чаще стали попадаться на глаза. Они лежат на товарных станциях горами, и тут же идет их погрузка в вагоны.

Полстолетия езжу по этой дороге. Всегда она была не похожей на другие. На южных дорогах пассажиры выбегают на станциях и возвращаются в вагон с жареными курицами, вареными яйцами, красными помидорами, зелеными огурцами. Здесь никогда ничего нельзя было купить съедобного. В лесу живут главным образом на привозных харчах. Своя только черника с брусникой да грибы.

Однажды на станции Лепша продавали живую куницу в ящике с крышкой. Зарился я на нее: вот бы держать дома вроде кошки! Но сердитый зверек обнаруживал явную непригодность к мирному сосуществованию с человеком в городской квартире. А красив!

Настолько своеобразен лесной край, что отголоски его особенностей доходят даже до сидящего в вагоне пассажира.

Помню время, когда дорога от Вологды до Архангельска на протяжении шестисот километров шла по коридору в сплошном густом еловом лесу. Теперь лес мелковат, и не везде растет елка, много березы с осиной.

Срубили? Ладно бы, кабы срубили, а то сгорел.

В 1920 году стояло отчаянное сухое лето, дождь не выпадал до сентября. Изношенные паровозы работали без ремонта, ходили на дровах, разбрасывали тучи искр. Пересохший лес постоянно загорался, а тушить было некому: народ не вернулся еще с фронтов, продолжалась разруха. В июне я ехал из Москвы в Архангельск — горело, в августе ехал из Архангельска в Москву — тоже горело. Пожар длился три месяца, к его концу по обе стороны дороги протянулись черные полосы да кое-где торчали обугленные стволы без веток.

Убыток большой.

Но в следующие годы природа взялась за восстановление растительности. Ветер нанес древесных семян, и они хорошо взошли на оголенной, освобожденной от толстого слоя мхов и удобренной золой почве. Сейчас пассажиру, едущему по железной дороге в Архангельск, невдомек, что тут когда-то бушевал грандиозный пожар. Стоят деревья тридцати-сорока лет. А если увидите местами помоложе, так они появились после пожаров 1927, 1932, 1936, 1956, 1960 годов. Леса-то ведь сколько раз горели снова. Возможно, вам на глаза попадется где-нибудь и свежее черное пятно.

Но, разумеется, нынешние пожары полегче прежних, потому что теперь меры принимают да и техника стала посильнее. Специальные самолеты патрулируют над тайгой, а заметят дым — сбрасывают к месту пожара парашютистов-десантников. Важно ведь подавить огонь в самом начале. Упустишь время — тогда уж не потушишь.

В Коноше, на развилке дорог, я пересел в другой поезд и сошел на станции Подюга. Как и на многих других станциях Северной дороги, тут находится леспромхоз — предприятие по заготовке древесины.

В самой Подюге лес, конечно, не рубят, как не ловят рыбу в порту и не жнут пшеницу на мельнице и элеваторе. Здесь только переработка, склад и отгрузка на железную дорогу.

А рубят деревья вдалеке, в глубине тайги. Лесозаготовительные пункты и участки разбросаны в разных сторонах. Они находятся и на юге, и на севере, и на западе.

Почему так далеко раскиданы лесозаготовительные пункты?

Да потому, что любое производственное предприятие рассчитано на длительное существование. Только в романе можно написать, как лесопромышленник нагнал тысячу мужиков с топорами и постарался скорее изничтожить лесок. В жизни так не бывает и не бывало.

Можете представить, как встревожила бы бакинских нефтяников или шахтеров Донбасса весть, что нефть и уголь кончаются? Точно так же огорчительно для лесорубов известие о том, что кончается спелый лес.

Вкладывая большие капиталы в строительство поселков и лесовозных дорог, стараются, чтобы каждый лесопункт надолго был обеспечен сырьевой базой. Для этого каждому лесопункту отводят большую территорию, и оттого они расположены вдалеке друг от друга.

Лес привозят в Подюгу разными путями: по автомобильным и по своим леспромхозовским железным дорогам особого типа — с узенькими рельсами и крошками-паровозами. А главная масса древесины — больше двухсот тысяч кубометров за лето — приплывает по воде.

Вот она, река Подюга, перегороженная плавучей перемычкой из деревянных мостиков и бревен, скованных цепями. Эта преграда остановила приплывшую с верховьев древесину. Где-то там, выше по течению, целую зиму рубили лес и складывали на берегу, а весной после ледохода сбросили в воду, бревна поплыли, и вот здесь их остановила запань. Скопились миллионы бревен, тесно прижавшись друг к другу и заполнив собою всю поверхность реки, словно легла от берега до берега плотная деревянная мостовая.

Здесь бревна специальными машинами и лебедками вытаскивают из воды и сортируют, какие куда: одни в распиловку на доски, другие на шпалы, третьи на рудничную стойку или бумажные балансы, и есть, к сожалению, такие — с гнилью и кривизной, — что годятся только на дрова.

Поедем вдоль реки навстречу плывущим бревнам, поглядим, где и как их добывают. Дорога идет по берегу Подюги. Тут сравнительно обжитые места, есть поляны и сенокосные участки, попалась на пути деревня Вельцы, но по сторонам всегда видны темные стены елового леса — острозубые гребеночки.

Должен сказать, что дорога, по которой мы едем налегке, не годится для перевозки тяжелых бревен. Да она им и не нужна, ведь их несет текучая речная вода.

Мы ехали двадцать километров и достигли места, где бревна сбрасывают в воду. Это Пастуховский лесопункт. Тут построен поселок для лесорубов, и тут находится такой же разделочный склад, как и в самой Подюге, — с эстакадами и штабелями бревен.

А лес здесь не рубят, его сюда тоже привозят.

На очень высокой ноте запела флейта, послышался нарастающий стук колес, и по тоненьким рельсикам выкатился из-за елок паровозик — с дымом из трубы, паровой одышкой и всеми подобающими настоящему паровозу атрибутами, только маленький, словно молод еще, не вырос с большого.

Крошка паровозик, посвистывая свирельным голоском, подкатился к эстакадам. За ним, торопливо крутя колесиками, бегут платформы, нагруженные пачками целых еловых деревьев во весь их рост. Они так длинны, что каждая пачка занимает сцеп из двух платформ-тележек; концы лежат на тележках, середина висит в воздухе.

Паровозик поставил приведенный поезд к эстакаде для разгрузки, отцепился, долго бегал, с железным лязгом собрал порожние платформы, постоял, попыхтел-посопел и двинулся обратно в лес порожняком.

На Пастуховской узкоколейной железной дороге есть и пассажирский вагончик для проезда рабочих на лесосеки. В нем я и устроился.

До лесоразработок поезд шел часа полтора без остановок. Расстояния в тайге преодолеваются труднее, и здесь все кажется дальше, чем в Средней России. По-видимому, мы сделали километров двадцать пять, и тут рельсовые пути начали ветвиться; в разные стороны отделились временно проложенные «усы»; они входят в каждую делянку, где рубят лес, — иначе как же без них вывезешь деревья? Весь лес пронизан такою же густой сеткой железнодорожных путей, как Москва улицами и переулками.

Один из «усов» привел меня на делянку.

Это предназначенный для рубки квадрат длиной и шириной в полкилометра.

Для человека, который давно не бывал на лесозаготовках, эта делянка, куда я попал, выглядит непривычно.

Прежде лесосека была наполнена бревнами, машинами и народом. В центре стояла передвижная электростанция, возвышались погрузочные краны, лежали штабеля бревен, около них происходила деятельная людская толчея и слышались выкрики: «Раз! Два! Взяли!»

А здесь ничего и никого нет: ни штабелей, ни кранов, ни людей. Только около железнодорожного пути сооружена простейшая погрузочная эстакада — наклонные брусья отлого поднимаются от поверхности земли до высоты железнодорожных вагончиков.

Да полно! Лесосека ли это? Быть может, надо мной подшутили? Быть может, делянка только готовится для будущей работы и не все еще сюда привезено и здесь установлено?

Но нет, где-то недалеко за елками зарокотал моторчик, словно бежит мотоциклетка. Порокотал, замолк, снова рокочет. А вот и еще мотор тарахтит, на другой голос, этот похож на трактор.

Я отправился в ту сторону по прорубленному среди елок коридору. Навстречу мне ползет трактор, волокущий десятка полтора елей. Толстые комли подняты на задок трактора, вершины с необрубленными ветками волочатся по земле.

Я иду туда, где то застучит, то замолкнет моторчик, похожий по звуку на мотоцикл. Раскрылась прогалина. На ней орудует человек с бензиномоторной пилой.

К моторчику приделана тонкая узкая пластинка; по ее краям натянута замкнутая пильная цепь, похожая на ту, что в велосипеде идет от педалей на ось колеса, но на каждом ее звене сидят острые режущие зубья.

Вальщик подходит к дереву, приставляет эту пластинку с пильной цепью к стволу, включает мотор, и начинается стрекотанье. Быстро несется пильная цепь, перерезая своими острыми зубьями волокна древесины. Пила идет в дерево, как в масло. Она стрекочет двадцать секунд, раздается отрывистый треск надлома, дерево опрокидывается, шумя ветками, и гулко ударяется оземь. С этим деревом кончено. Можно к следующему.

Работает вальщик один. Столкнуть дерево в нужную сторону помогает клин, вставляемый в распил перед концом валки.

Вальщик Иван Заводенко, он же бригадир, спилил штук пятнадцать. В это время вернулся освободившийся от своего груза трактор. Заводенко положил пилу. Из кабины вышел тракторист Казимир Карчинский. Оба принялись накидывать на комли сваленных елей петли из стального тросика с крючками и кольцами. Через эти кольца пропущен основной собирающий трос.

Когда вся эта операция, называемая чокеровкой, была закончена, тракторист Карчинский сел в кабину на свое водительское место и включил тракторную лебедку — трос натянулся, деревья вздрогнули, стронулись с места, собрались в плотную пачку, и вот эта пачка, влекомая тросом, медленно поползла к трактору, уткнулась в опущенный железный щит и вместе с ним поднялась комлями на трактор.

Карчинский дал ход и двинулся в очередной рейс, а Заводенко взял пилу и принялся валить деревья для новой ноши.

Мне приходится сидеть поодаль, потому что техника безопасности запрещает во время валки деревьев подходить ближе пятидесяти метров.

В лесу стоит легчайший туман, елки словно затянуты синевато-белесой кисеей, чувствуется сладко-горький запах лесной гари. Где-то вдалеке пожар.

Ретивые комары вьются надо мной гудящим облаком. Когда неотступно висит над головой черная туча, какую увидишь только в тайге, писк отдельных тварей сливается в громкий гул, и он мне с детства страшен, к нему нельзя привыкнуть, потому что сулит он уколы, зуд, волдыри, расчесы. Моя одежда посерела от густоты усевшихся стад, но на этот раз злые насекомые донимают только своим писком и, представьте, не кусают.

От всей души славлю всемогущество доброй науки химии, создавшей диметилфталат — маслянистую жидкость со слабым ароматическим запахом. Она защищает от укусов часа четыре, потом надо смазаться снова.

Так я и сидел да глядел на работу. Снова пришел трактор, нагрузился, потащил. С ним вместе двинулся и Заводенко, захватив с собой пилу. Я, конечно, тоже не остался на месте.

Трактор подтащил свою ношу к погрузочной эстакаде, где уже лежали раньше привезенные елки, и положил в общую кучу. А потом всю кучу обмотали тросами, трактор ушел на другую сторону через рельсы и включил лебедку. Тросы натянулись, вся масса деревьев всколыхнулась, зашумела, загрохотала, пересыпаясь на месте. Натянувшиеся вожжи, дважды охватывая кучу деревьев, сжали ее в цилиндр, и вот этот цилиндр покатился по наклонным брусьям к стоящим на рельсах порожним платформам. Не заскользил, а именно покатился, вращаясь вокруг своей оси. При этом сучья и ветки перемалывались, обламывались, и весь цилиндр становился все плотнее. Он поднялся по отлогим наклонным брусьям и лег на сцеп. Весь процесс погрузки с протаскиванием тросов и другими подготовительными операциями занял четверть часа.

При таком способе два человека успевают за день спилить с корня, подтащить трактором и погрузить два железнодорожных сцепа.

Вывозка деревьев с необрубленными ветками считалась перспективной и многообещающей. Она сулила две выгоды. Во-первых, можно избавиться от ручной обрубки веток топором: на нижнем складе этим делом может заняться сучкорезная машина. Во-вторых, вывезенные сучья можно переработать в какой-нибудь полезный продукт, например в смолу, строительный материал арболит или в плиты.

Но способ этот пока еще не ладится по многим причинам.

Одно из препятствий никогда не будет устранено: слишком громоздки деревья с ощетинившимися ветками, мало их влезает на сцепы или автомобили, транспорт ходит наполовину загруженным, работает вхолостую. А транспорт на лесозаготовках — главное.

И еще есть важнейшая проблема — забота о будущем леса. В перестойных таежных ельниках под пологом старого леса накапливается много самородного молодняка. Молодняк есть и в старых сосняках. В распадающихся и редеющих сосновых древостоях появляются «окна» — просветы, и в них появляются молодые сосенки.

При лесозаготовках стоит задача — сохранить жизнь молодняка. Есть деревца по пятнадцати-двадцати лет. Нелепо губить их, а потом заново выращивать мелюзгу. В этом случае мы теряем в выращивании нового леса десятки лет.

Совсем недавно весь подрост губили. Делянка срубалась вся разом, а трелевочные тракторы ходили по всей лесосеке вдоль и поперек, не разбирая пути, каждый раз по новому месту. Весь молодняк, конечно, погибал.

В последние годы организовали работу по иному. Разработка делянки начинается с прорубки коридоров, тракторных волоков. Между ними остаются узкие ленты леса. На делянке в четверть квадратного километра прорубается семь километров волоков. Тракторы ходят только по ним, никуда не сворачивая в стороны.

Оставленные между волоками тридцатиметровые полосы леса валятся на две стороны, на оба примыкающих к полосе волока. Таким образом за каждый раз спиливается узкая лента всего в пятнадцать метров.

Деревья кладутся вершиной на волок, и вполне понятно что они ложатся к волоку под острым углом, а вся крона с ветками обрушивается на волок, молодняк же на лесной полоске почти не повреждается или повреждается очень мало.

Далее стоит задача сохранить молодняк и на следующей операции — собирании тракторной ноши. Прежде, когда подхваченные тросом лежащие деревья разворачивались на земле, катились вбок, на их пути мало оставалось живого. Теперь деревья кладут под острым углом, и трелевочный трактор имеет возможность выдернуть их на волок и почти не давить молодь.

Местность в Архангельской области — равнинная, плоская. Грунт в ельниках — глина. Почва избыточно увлажнена. А тут еще дожди хлещут. Летом 1962 и 1965 годов не было ни одного дня без дождя.

Тащит трактор свою тяжелую ношу по волоку. Раз пройдет, второй, третий. Мокрая земля разбивается в жидкую грязь и постепенно оседает. Что получается? Канава, наполненная водой. Пни поднялись над осевшей землей, но их в воде не разглядишь. Идет трактор по этой канаве в четвертый или в десятый раз и вдруг напарывается на невидимый под водой пень, застревает. А иногда не убережешься и от поломки.

Как же быть? Разрешить тракторам ходить каждый раз по новому месту, топтать молодняк?

Нет, надо закреплять волоки.

А чем?

Да вот хотя бы обрубленными сучьями и ветками.

Неизвестно, как пойдет дальше, а пока сучкорубы с топорами вернулись с делянки. Сучья обрубают на волоке и тут же их кладут. Тракторы втаптывают, перемешивают с землей; получается плотная хворостяная подушка — прекрасное покрытие для волока.

Дороги

В диспетчерской узкоколейной железной дороги началось беспокойство. Давно прошли все мыслимые сроки, а поезд с лесосек не возвращается. Нет от него ни слуху ни духу. Исчез.

Пора посылать следующий состав с порожними сцепами, иначе остановится работа бригад. Но как пошлешь? Где поезда встретятся? Как разойдутся?

И наконец прозвучало зловещее слово:

— Авария!

Да, аварии на узкоколейках происходят. А как без них обойдешься?

Суть заключается вот в чем.

Две бригады вместе с сучкорубами работали на делянке два месяца. Когда срубили и вывезли последнюю елку, делать здесь стало нечего. Надо переезжать на другую делянку, куда уже проложен новый железнодорожный «ус». А с выработанной делянки рельсы сняли.

Заготовка древесины — это вывозка миллионов тонн бревен из глубины безлюдной, бездорожной, болотистой, а зачастую и холмистой тайги. Но даже не в миллионах тонн главная тяжесть лесных перевозок, а в переменности путей. Лесорубы постоянно переезжают с места на место, постоянно осваивают лесную целину, но не для того, чтобы осесть на покоренном пространстве, а чтобы снова двинуться дальше.

Лесовозная дорога подобна ветвистому дереву с постоянно вырастающими и постоянно отпадающими ветками. Ветки растут, перемещаются, умножаются и прекращают существование, как только выполнят свою роль.

Подюжский леспромхоз строит в год 60 километров железной дороги. Тех путей, которые он уложил за время своего действия, хватило бы протянуть от Архангельска до Курска.

Железнодорожный путь требует прочности. Надо основательно подготовить земляное полотно. А прочность связана с большими расходами. Километр настоящей железной дороги, по какой мы с безопасностью привыкли ездить в поездах, стоит в среднем 150 тысяч рублей.

Но настоящие дороги прокладываются навек, по ним едут миллионы людей и проходит бесчисленное количество грузов. Большой первоначальным расход вполне оправдывается.

А километр лесовозного «уса» за краткое время своего существования перевезет тысяч до пяти кубических метров древесины, и надо, чтобы кубометр обходился леспромхозу рублей в шесть вместе со всеми многообразными расходами на заготовку, обработку и перевозку, включая сюда стоимость постройки дороги и жилья, износ машин, культурное обслуживание, управленческие расходы и все другое прочее.

Тут раздирающее противоречие между слишком коротким сроком службы сооружения, небольшим экономическим результатом и капитальностью, требуемой всеми обстоятельствами дела.

Построить прочно да дорого — леспромхозу убыток, не сведет тогда бухгалтерия концов с концами, не хватит выручки за древесину на все леспромхозовские расходы.

Дешево построишь — на живую нитку — начнут поезда сходить с рельсов. И хотя при медленном движении лесовозных поездов по веткам и «усам» исключаются крупные катастрофы и человеческие жертвы, но остановка дороги и перебои в работе тоже не приносят прибыли.

Вот так и ищут среднюю меру, чтобы не очень дорого и не очень опасно. Магистраль построена на совесть. А на ветках и временных «усах» аварии бывают.

Автомобили на вывозке леса маневреннее узкоколеек, но постройка автомобильных дорог обходится не дешевле.

Стоимость постройки зависит от грунта. Сухие почвы в тайге редки, а проложите-ка дорогу через болото!

Лесозаготовки — работа несоизмеримо более трудоемкая, чем посадка или посев леса. Горожане думают наоборот; им кажется, что легко срубить, трудно посадить. Но они ошибаются.

Всякая уборка труднее посева, потому что урожай всегда весит больше, чем посеянные семена. Этот закон выявляется даже при уборке зерновых или картофеля, где урожай тяжелее семян «всего-навсего» в десять или пятнадцать раз!

Лесной урожай тяжелее в полмиллиона раз. Для посева гектара леса требуется полкилограмма хвойных семян, а берут с гектара сотни тонн бревен. Да вот еще и дороги постоянно новые для них надо строить.

Трудное, очень трудное дело!

* * *

По узкоколейкам постоянно передвигаются десятки лет, а потом оказывается, что и передвигаться дальше некуда, и тогда надо закрывать леспромхоз.

В 1953 году я побывал в Красновском леспромхозе Архангельской области и рассказал о нем в очерке «В лесном краю». Просматривая этот очерк сейчас, с удовольствием вспоминаю, какой хороший был леспромхоз с красивым поселком Коковкой на высоком правом берегу Онеги и какая замечательная река эта Онега — быстрая, веселенькая, с хрустальной водой и вся в зеленых лугах да в сосновых кудряшках.

Все в леспромхозе было построено добротно: бревна вывозились по прекрасным автомобильным дорогам, люди жили в удобных лесных поселках. Работали в леспромхозе замечательные мастера своего дела и даровитые организаторы; слыл Красновский леспромхоз самым передовым лесозаготовительным предприятием Севера.

А потом лес кончился.

В том месте Северная железная дорога проходит всего в сорока километрах от реки Онеги. Два леспромхоза рубили каждый со своей стороны один и тот же кусок тайги: Шалакушский вывозил бревна к железной дороге, Красновский — к реке и сбрасывал их в воду, чтобы плыли они на онежские лесозаводы. Ну и кончился кусок: весь спелый лес вырублен.

Пришлось Красновскому леспромхозу перебазироваться на другое место — на левый берег Онеги. Но что значит перебазироваться? Переехали на другое место люди, а леспромхоз-то выстроен совершенно новый. Строился он пять лет, да и сейчас еще достраивается. Пустили его с недоделками, чтобы поскорее вывозить древесину, но недоделки давали о себе знать на каждом шагу и болезненно отражались на уровне производства.

Туго, очень туго налаживалась работа на новом месте. Я был свидетелем того, с какою медленностью строились в Архангельской области новые леспромхозы: Лавельский, Сурский, Зеленниковский, Усть-Ваеньгский. Уходит лет пять, не меньше. Да потом еще лет десять достраивают.

Лесозаготовки, этот первый этап лесного дела, требуют громадных капиталовложений. Настолько они велики, что государство до сих пор не имело возможности выделять достаточных средств на последующие этапы: переработку древесины и восстановление лесов. Получалась диспропорция, и она, разумеется, досадна, но ничего нельзя было поделать.

Когда тайга не выполняет плана…

Древесина нужна всем. Московское общество охраны зеленых насаждений просит вагон досок. Для чего? А надо повесить на деревьях скворечни и поставить зимние кормушки для птиц. Иначе в садах и парках начнут усиленно разводиться вредные гусеницы. И нельзя ответить москвичам: «Добывайте доски в своих древостоях!»

Но, конечно, больше всех требуют бревен и досок строители. Снабдить страну древесиной призвана тайга.

Лесозаготовительная промышленность долгое время была в прорыве, всем потребителям давала недосыта. Сложилась такая профессия — «толкач». Занимались этим делом напористые люди, умевшие «выжимать воду из камня».

Гостиницы северных городов, поставщиков леса, в 50-х годах на три четверти были заполнены толкачами, приехавшими из разных концов страны выколачивать свои доски и бревна по нарядам, утвержденным Госпланом. Отдавались распоряжения: «Толкачам не ездить — станем отбирать командировки!» А как же им не ездить, когда древесину не отгружают? В конторах лесосбыта разыгрывались трагедии с визгами и истериками.

Запомнился мне один толкач, тихий скромный человек, не похожий на других выколачивателей древесины, отличающихся профессиональным настырством. Я встретил его в Петрозаводске, столице лесной Карелии, и на той же неделе в Котласе, где находился Лесосбыт не менее лесистой республики Коми. Переехал в Архангельск и снова увидел то же лицо. Ну, конечно, вступил с ним в разговор, как со знакомым человеком:

— Кто из нас кого преследует по пятам?

И он поведал свою грустную повесть:

— Зовут меня Орловским, кличут Сергеем Николаевичем. Я заведую транспортным отделом Винницкого сахаротреста на Украине. Очень крупный трест. Думаю, что в Америке нет таких. У нас тридцать восемь заводов. Должны мы были получить в этом году четыре тысячи кубических метров железнодорожных шпал. Наряды оформлены на Карелию, республику Коми и Архангельскую область. В первом квартале не получили ни одной шпалы — наряды пропали, во втором тоже. Сейчас лето кончается, ждать дальше нельзя. Слали мы сотни телеграмм — не отвечают. Пришлось ехать самому. И знаете, что они заявляют? «Мы, — говорят, — Министерству транспортного строительства не в состоянии полностью выполнить поставки, а давать шпалы сахаротресту — это просто баловство».

— В самом деле, зачем вам шпалы?

— Так ведь у нас на каждом заводе свои железнодорожные пути: от станций до завода. Свекла приходит в вагоне прямо на заводской двор; сахар тоже грузится в вагоны. На всех наших заводах пятьсот километров железнодорожных путей. А теперь шпалы сгнили, движение закрыто, железная дорога не подает вагонов на завод, и все грузы выгружаются на станциях, а оттуда перевозятся на автомашинах. Осенью свекла валяется на станциях под дождем и на морозе. И все это убойство и безобразие только из-за недостатка шпал.

Тысячи гонцов, подобных винницкому, осаждали конторы Лесосбыта в таежных областях.

И вот тогда в обиход вошел принцип: «Спасайся кто как умеет!» Не будучи в состоянии удовлетворить всех потребностей в централизованном порядке, государство разрешило всем ведомствам, нуждающимся в древесине, южным республикам, исполкомам степных областей и городским Советам собственными силами заготовлять древесину в тайге. Наравне с леспромхозами Министерства лесной промышленности в тайге появились карликовые леспромхозы других министерств. Эти предприятия, находясь за тридевять земель от своих хозяев и не подчиняясь местным властям таежных областей, работают бесконтрольно, допускают финансовые и всякие другие вольности, нарушают лесохозяйственные правила, относятся к лесу нерадиво.

Особенно лихо приходилось колхозам степных районов. Им надо строить и коровники и хаты, а своего лесу нет. Степные колхозы тоже посылали на Север своих уполномоченных добывать «левый лес» по «вольной цене».

Вот как плохо, когда тайга не выполняет плана.

Нынче положение улучшается. Государство находит возможности оказывать колхозам помощь в строительстве и выделяет больше древесины.

Тайга ближняя и дальняя

Самое прекрасное, что есть на Севере, — светлая летняя полночь. В разных местах и в разное время она является во многих вариантах. Тот вариант, который я увидел в Подюге, — один из самых красивых.

Солнце зашло, но оно где-то неподалеку, и его лучи диковинным образом преломляются в прозрачной кисее легчайших и тончайших, незаметных глазу облаков высоких слоев атмосферы. Все небо — радуга. В зените висит спокойный бледно-голубой круг, его окружают широкие пылающие кольца: желтое, оранжевое, розовое, лиловое и у самого горизонта — синее. Удивительно то, что нет обычной зари на одной стороне неба; висящие ярусами одно над другим кольца окрашены одинаково и на севере, куда спряталось солнце, и на юге.

В такую ночь мы вышли из прокуренной комнаты на улицу и присели на крылечке. Приехавший в Подюгу на совещание начальник Архангельского лесного управления Д. Ф. Горбов рассказал:

— Здешняя тайга близка и доступна. Она пересекается двумя железными дорогами: Северной и Печорской. Брать отсюда лес удобно. Районы Архангельской области, примыкающие к железным дорогам, усиленно рубятся с первой пятилетки. Лесопользование в железнодорожных районах во много раз превышает допустимые нормы. Совсем мало осталось спелых лесов, а молодняки еще не поспевают. Придется скоро закрывать некоторые леспромхозы в железнодорожных районах.

Я ответил, что на то же самое жалуются костромичи, карельцы, свердловчане. Всюду говорят о недопустимых перерубах, просят снизить объем лесозаготовок и поругивают планирующие организации.

— Нельзя просто снизить, в том вся и загвоздка, — заметил областной начальник. — Страна требует больше лесоматериалов и страдает от их недостатка. Можно только, не снижая общего объема лесозаготовок в стране, переложить нагрузку с одних плеч на другие. Да пока еще нет этих других плеч. Надо вовлекать в эксплуатацию новые районы лесозаготовок, и тогда положение старых облегчится. У нас есть крупные резервы, да только медленно они осваиваются. Возьмите вы нашу Мезень — там лес пропадает без пользы.

Водный путь

На Мезень можно попасть на самолете. Всего час в воздухе. Но эта легкая достижимость способна дать обманчивое представление о доступности бездорожного края. Самолеты приземляются в районных центрах, а что такое районный центр? Точка на карте. Кроме точек, есть обширные пространства с глухими углами, куда груз идет из Архангельска ровно год.

Чтобы получить более верное представление, поедем обычной дорогой, какой добирается весь рабочий люд и доставляются товары.

Главнейшим путем проникновения в тайгу исстари служили реки. Сплав леса до сих пор играет важную роль. А для мезенского леса единственный выход на рынок — река Мезень.

Она нигде не пересекается с железнодорожной сетью и впадает в северо-восточный угол Белого моря. Стало быть, ехать туда надо сначала морем.

Есть две пароходные линии на Мезень: товаро-пассажирская со многими остановками на побережье, и экспрессная — с одной только остановкой у острова Моржовец. Выбираем экспрессную.

Пароход «Воронеж», отвалив от пристани в Архангельске, километров тридцать идет мимо выстроившихся вдоль реки лесопильных заводов. Белыми домиками стоят штабеля напиленных досок. Пахнет водой и опилками. Того и другого тут много.

И вот, наконец, развернулось перед взором широкое море. Выход из речной в морскую воду всегда резко заметен для глаза: вдоль бортов парохода появились широкие полосы белой мыльной пены, и они далеко протянулись за кормой, сохраняя след прошедшего судна. Морская вода — густая, это раствор солей. Пузырьки воздуха, вбитые корпусом судна в глубину, освобождаются медленно и трудно, так же как из мыльного раствора, который, как известно, можно даже пускать через соломинку летающими шариками. В пресной речной воде таких явлений не бывает, ее в пену не собьешь.

Море встречает нас ласково. Тихо, тепло, солнечно. В сводках по радио передают: «На Кольском полуострове, в Архангельской области, Поволжье, Западном Казахстане и Туркмении сохранится жаркая погода». Вот какие бывают курьезы: Архангельская область в одной группе с Туркменией. Приятно плыть по Белому морю в такую редкостную погоду.

Но для лесов жара — бич. Уже сколько раз за последний месяц приходилось нюхать пожарный дымок. Горит тайга. Настолько сильно, что не могут погасить.

Мы идем на север. Справа все время виден берег, сплошь заросший лесом. Особенно красиво побережье в районе Зимних гор: высокие и крутые голубовато-серые обрывы в темно-зеленой раме тайги.

Стена леса будет сопровождать нас на протяжении двухсот пятидесяти километров. Она непрерывна. Изредка, километров за тридцать-сорок друг от друга, встречаются рыбацкие деревеньки. Они виднеются маленькими пятнышками в подножьях островерхой еловой гребенки. Само собой разумеется, деревеньки есть только на морском берегу, а тайга не населена. Я когда-то жил в здешних местах и знаю, что даже охотники за белкой и куницей не уходят далеко от моря. Люди в тайге всегда живут около воды.

Обогнали длиннейшую вереницу разнокалиберных речных судов — белых пассажирских лайнеров, буксиров, барж. Построенные в Сормове, Ленинграде, ГДР и Венгрии, они разными путями пришли в Архангельск и все вместе направились на пополнение флота сибирских рек. Чуть ли не целая сотня судов. Растянулись так длинно, что наш «Воронеж» обгонял их четыре часа. А потом наши пути разошлись: караван отклоняется влево на выход из Белого моря в океан, а наше судно продолжает курс вдоль восточного берега к входу в Мезенский залив.

Под 66-м градусом широты лес кончился, началась тундра. Северная граница леса проходит по местам, где многолетняя средняя температура июля, самого теплого месяца, равна 10 градусам. При более низкой температуре не вызревают еловые семена, это доказано экспериментально. А раз не вызревают — нет условий дли расселения, размножении, оставления потомства. Все другие неудобства, которые претерпевают деревья от недостатка тепла, являются уже второстепенными.

Вместе с лесом на берегу, который все время сопутствовал нам справа, оборвался зеленый цвет. Видимая в бинокль тундра, заросшая ягодными кустарничками — вороникой и морошкой, имеет бурую и коричневато-оливковую окраску. Для нас, привыкших к светлой луговой зелени, это выглядит непривычно, но не спешите с выводами о безобразии тундры. Вспомните, что канны с их крупными красно-коричневыми листьями служат одним из лучших украшений московских цветников. Зеленый цвет не всегда обязателен для красоты. К тундре надо привыкнуть.

Спустилась стеклянно-прозрачная ночь. Уже прошла пора летнего солнцестояния: дневное светило глубоко и надолго уходит за море. Нет в природе прежнего буйства багряных красок, они сменились мягкими серебристыми полутонами. Блестящее море, светлое небо, далекая полоска берега — все выглядит легким и призрачным, словно весь видимый мир сделан из стекла или из чего-то еще более прозрачного. Это прощальная улыбка уходящего летнего света; скоро ночи станут синими, а потом, как и всюду, черными.

Пересекли Полярный круг.

На повороте в Мезенский залив лежит остров Моржовец. Наш пароход подошел к нему на восходе солнца и бросил якорь.

С берега прибежал моторный катерок и забрал приехавших пассажиров.

«Воронежу» делать здесь больше нечего, он мог бы продолжать свой путь; до Мезени осталось 130 километров — на шесть часов хода. Но скоро начнется отливное течение.

На отливе устье Мезени мелеет и становится недоступным для входа судов. Поэтому наш пароход вынужден ждать восемь часов и тронется в путь только в полдень.

Можно, конечно, отправиться и сейчас, а ждать восемь часов у входа в реку, но там не безопасно. Стоянка у Моржовца спокойнее и надежнее, здесь просторнее и глубже, и здешний грунт крепче держит якоря.

Ну, а если будем стоять до полудня, то я лучше погуляю по берегу. Имея разрешение и заручившись согласием команды, я тоже спускаюсь по трапу в наполненный пассажирами катер.

Как же не побывать на острове? Через всю жизнь мы проносим большое и светлое чувство родины, а моя родина — Моржовец. Я не бывал на нем с 1914 года, но отчетливо помню каждое озерко, каждый холмик.

Прилив у Моржовца достигает высоты в шесть метров. Дважды в сутки вода отступает от берегов, обнажается тогда песчано-галечная отмель шириной до полукилометра, и дважды в сутки она заливается водой. Постоянно сдвигается линия, отделяющая сушу от воды. Нельзя построить мостки и пристань, как это делается на бесприливных морях — Черном и Балтийском. Высадка с моря на берег затруднена. У меня сохранилась открытка начала столетия «У острова Моржовец в Белом море». На снимке изображена обмелевшая лодка, бредущие по воде матросы, и у них на плечах сидят пассажиры. Так же переносились грузы.

Так было, да и не могло быть иначе в те времена. А теперь иная техника.

Когда катер коснулся днищем песчаной отмели, у края воды его ждал трактор. Матросу в брезентовой робе и высоких сапогах пришлось все же прыгнуть в воду. Но только для того, чтобы подать трактору канат. Универсальнейшая машина, вспахивающая поля, убирающая хлеб, выволакивающая бревна с лесосек и сажающая лес, пригодилась и на морском транспорте. Влекомый трактором, наш катер, оглушительно скрежеща днищем о песок и гальку, выполз из воды на сухое место. Тут сделали остановку, пассажиры повыскакивали через борта и направились дальше пешком, а трактор поволок облегченное судно выше, на линию самого высокого прилива.

Не менее удачно решена проблема доставки на остров груза. Специальные железные баржи с плоскими днищами подводятся на высшем уровне прилива к берегу и ставятся на мель. В отлив вода уходит, и автомашины подъезжают к бортам барж посуху. Надо сказать, что обнажившийся на отливе мокрый песок плотен и выдерживает автомашины с самой тяжелой нагрузкой. А если немножко и поразроют, то вскоре подойдет вода, закроет и все снова разгладит.

Разумеется, все эти новые и оригинальные технические средства применимы только в тихую погоду. Штормы обрушиваются на берег разрушительным прибоем, и тогда высадка на остров немыслима.

Кстати, о прибое. Вполне понятно, что, попав на остров, я первым делом направился туда, где прошло мое детство, но я знал, что уже нет ни дома, ни того места, где он некогда стоял. Я мог только показать рукой некую точку, висящую в воздухе над морем, и сказать: «Там был тот дом».

На северной стороне Моржовца береговой обрыв нещадно разрушается прибоем морских волн во время приливов. Причина заключается в чрезвычайной рыхлости грунта; под поверхностным слоем торфа залегают пылевидные пески, какие московские метростроевцы называют плывунами. Они не могут противостоять сильным ударам волн, которые гонят жестокие северные штормы. Подмываемый снизу, обрыв постоянно обваливается.

Постепенно отступая, край обрыва коснулся угла озера, откуда пил я воду в детстве и где моя рука впервые взяла весло и шкот паруса; озеро вытекло, на обсохшем дне выросла трава, образовался луг в полтораста гектаров.

Вытекло несколько других озер. Я, естественно, не мог пройти по всему берегу — надо было возвращаться на пароход «Воронеж», но думаю, что не сильно ошибусь, если скажу следующее: убыль берега совершенно незаметна на юго-западном фасаде острова, потому что он защищен от северных штормов, да и грунт там покрепче; на северной же половине, подверженной разрушительному действию штормов, за пятьдесят лет море съело пять с половиной квадратных километров суши. Я, признаться, ожидал более быстрого разрушения. Остров Моржовец перестанет существовать только через тысячу лет.

Точно так же разрушается и материковый берег Мезенского залива.

Не думайте, что я уклонился от темы леса и предался детским воспоминаниям. Я же ни слова не сказал о самом Моржовце, что он такое собой представляет, и зачем я там жил, и почему уехал.

В каждом уголке природы, будь то полярная тундра или знойная пустыня, горная вершина или степная гладь, есть своя особая, неповторимая и не встречающаяся ни в каких других местах красота. Надо только ее понять.

Случалось ли вам где-нибудь в Подмосковье, проходя по лугам и перелескам, почувствовать вдруг приятный запах? Оглядываетесь и замечаете свежескошенное сено. Почему тут же рядом точно такая же живая трава, стоящая на корню, не пахнет, а срезанная косой и подсыхающая издает приятный аромат? Я этого не знаю, но факт есть факт. Точно так же я не знаю, почему более южные места с богатой растительностью не ароматны, а покрытая низенькими кустарничками тундра — самый ароматный из всех земных ландшафтов.

В «Волшебном колобке» М. М. Пришвина есть очерк «Свидание у Канина Носа», и там в главе «Горний ветер» рассказано, как в океан залетел по ветру упоительный запах далекого и невидимого берега. Вот это и есть аромат тундры. Он очень силен, но разве его можно сравнить с грубоватым запахом какого-то прозаического сена! Пахнет тундра только днем в теплую солнечную погоду.

Мне хотелось бы рассказать, как чисты и прозрачны голубые озера, как красива тундра, покрасневшая под лучами полуночного солнца, как любит тундру птица — ведь нигде в другом месте нет такого великого множества птиц, но я молчу, потому что все это не имеет никакого отношения к лесу.

Я говорил и продолжу разговор о водном режиме Мезенского залива, о приливах и отливах, о трудностях высадки на берег при постоянно изменяющемся уровне воды, потому что не что иное, а именно водный режим Мезенского залива определял и до сих пор определяет условия вывоза, а следовательно, и всю судьбу мезенского леса.

Хотелось бы в самых грубых чертах объяснить механизм высоких мезенских приливов.

Взгляните на карту! Белое море глубоко врезалось в сушу с севера на юг. Оно раскрывается в океан довольно широкой воронкой. На обычных географических картах воронка обозначается голубым водным пространством. Но на крупномасштабных картах, служащих мореплавателям для прокладки курсов, видно, как к северу от острова Моржовец по самой середине воронки тянутся так называемые «Северные кошки» — обширная гряда отмелей. Многие из них на отливе показывают желтые песчаные спинки. В детстве я их видал, когда на парусной лодке ходил на тюленьи промыслы. А с крупным судном туда не сунешься. Суда ходят в сторонке — или справа, или слева. Да и морская вода тоже. Гряда отмелей делит воронку Белого моря на две полосы: восточную, идущую вдоль Канинского берега, и западную, примыкающую к Кольскому полуострову.

Океанский прилив высотой в два-три метра входит в воронку. Та часть воды, которая движется по восточной полосе, упирается в берега Мезенского залива и, не находя выхода, накапливается, повышает свой уровень у Моржовца до шести метров, а в вершине залива еще выше и достигает у входа в реку Мезень девяти-десяти метров.

Та же полоса воды, которая движется по западной стороне, свободно вливается в горло Белого моря и проникает во внутренний бассейн, не встречая на своем пути никаких препятствий. Не так уж много океанской воды успевает притечь через узкое горло за 6 часов 12 минут прилива. Она растекается по широкому пространству внутреннего бассейна и постепенно снижает свой уровень. В южной части Белого моря прилив не превышает одного метра и практически незаметен, он не оказывает существенного влияния на судоходство.

Действует еще ряд обстоятельств, о которых умолчу, чтобы не запутать читателя. Думаю, что так, как объяснил, будет достаточно понятно, хотя в действительности обстоятельства значительно сложнее.

Высказываются достаточно правдоподобные гипотезы о том, что именно здешние бешеные течения сыграли важную роль в изменении климата Земли. Характер водообмена между Белым и Баренцевым морями таков: вдоль западного побережья Белого моря приливные течения господствуют над отливными, то есть в общем итоге Белое море принимает здесь воды больше, чем выливает. Этот избыток, усиленный водами многих впадающих в Белое море рек, выливается вдоль восточного побережья, где отливные течения господствуют над приливными. В давние времена, когда Канин был островом и существовал отделявший его от материка Чешский пролив, сток вод из Белого моря шел через Мезенский залив и Чешский пролив на восток в Печорское море, в одну сторону с теплым Гольфстримом. Десять тысяч лет назад Чешский пролив был замыт песком, Канин превратился в полуостров, отливное течение из Белого моря пошло прямо на север, в Баренцево море, поперек Гольфстриму и отклонило его от прежнего пути к берегам Сибири. Под влиянием Беломорского (точнее, Мезенско-Канинского) течения Гольфстрим ветвится, мечется из стороны в сторону и затухает. С тех пор произошло резкое похолодание в Сибири, погибли мамонты и ухудшился климат всего северного полушария. Если бы удалось соединить Мезенский залив мощным каналом с Чешской губой, все встало бы на прежнее место.

Тех, кто заинтересуется этим вопросом, отсылаю к статье «Мамонты и загадка климата» в 10-м номере журнала «Природа» за 1965 год. А у нас иная тема. Я только хотел указать, насколько важна эта зеленая вода, что струится у бортов парохода «Воронеж».

Мезенский залив принадлежит к числу мест на земном шаре с очень высоким приливом.

За шесть часов двенадцать с половиной минут перемещается на десятках тысяч квадратных километров такое огромное количество воды, какого большой реке хватило бы выливать на год.

Ведутся изыскания и разрабатывается проект постройки Мезенской приливной электростанции. Из силы приливов извлекут выгоду, а пока они причиняют одни огорчения, затрудняя судоходство. Вот же: экспресс, команда которого выгадывает минуты, стараясь выполнить свою годовую программу, стоит без дела восемь часов. Пассажиры понуро скучают, стоянка им не по нутру. Человек с проездным билетом в кармане всегда считает вынужденную остановку нарушением своего права на движение.

* * *

Вахтенному штурману излишне глядеть на часы: сама природа указала время отправления. Стоявший на якоре и обращенный к берегу Моржовца левым бортом пароход сам собой повернулся, берег показался справа. Это сменилось течение, вода пошла на прибыль. Через шесть часов наступит высшая точка прилива, и ровно столько же времени нужно «Воронежу» для завершения рейса. Поэтому отход от Моржовца всегда приурочивается к повороту течения.

Прозвенел машинный телеграф, и тут же раздалась команда:

— Катать якорь!

Пароход погремел якорной цепью, забурлил винтами, вспенил воду и лег на курс.

Идем теперь на юго-восток. Вторично за этот рейс пересекли Полярный круг и возвращаемся в умеренные широты.

Берега Мезенского залива низменны, окаймлены широкими отмелями, нет ни одной бухты, где можно укрыться от шторма.

В начале столетия мне привелось видеть в этих местах остатки разбитого парохода. Корпус и надстройки были быстро разрушены штормами, но надолго уцелели котлы. На отливе они высовывались из воды, как черные камни, и волны, вливаясь через топки, зловеще гудели и звенели железными стенками, напоминая о том, что в устье Мезени зевать нельзя.

Когда мы вошли в узкую вершину залива, к нам подошел бот, и на борт поднялся старик лоцман. Местный помор, знакомый с мельчайшими подробностями постоянно изменяющегося русла, будет руководить дальнейшим ходом нашего судна.

Я успел перекинуться с лоцманом несколькими словами. Нет, опасные места взорваны аммоналом еще в 30-х годах, русло углублено, хорошо налажена лоцманская служба, движение судов строго подчиняется времени приливов, аварий не бывает, совершенно по-новому организована погрузка в порту. Несмотря на все это, пропускная способность Мезенского порта остается небольшой.

* * *

Невозможно определить, где кончается море и начинается река. Берега, видные теперь и справа и слева, постепенно и плавно сближаются, становятся ясно различимыми. Вот между берегами осталось десять километров, потом пять; местами они сходятся на три километра. Пароход идет по ленте воды между двух берегов, но можно ли назвать эту ленту рекой? Едва ли. Настоящая река течет всегда в одну сторону, и ей полагается иметь пресную воду. Вода, по которой мы идем, несется со скоростью девяти километров в час вверх, против нормального течении реки, и она соленая, морская: около бортов судна тянутся полосы мыльной пены. Но от нормальной морской она отличается желто-серым цветом; в кубометре мезенской приливной воды, размывающей берега, содержится четыре килограмма песку и глины. Можно пожалеть несчастную рыбу-семгу, вынужденную идти из светлого моря на нерест в верховья реки через такую грязь. Вероятно, она по-своему, по-рыбьи чихает, кашляет и сморкается…

Прилив дошел до высшей точки, течение приостановилось, пришла пора «кроткой воды».

Повстречали идущий к морю пароход под норвежским флагом — на красном полотнище синий крест с белой каемкой. Тяжело нагружен мезенским лесом, не только трюмы, даже палубы заполнены бледно-желтыми досками; видны только мачты, труба и командный мостик.

А вот и конец нашего пути. У поселка Каменка «Воронеж» подошел на полкилометра к берегу и бросил якорь. Появился катер, забрал и перевез пассажиров на берег.

Мезенский порт

Тут еще тундра. Местность плоская, равнинная. Но какая ширь! И какое могущество в быстрых спадах и разливах воды!

Полурека-полупролив, по которому поочередно в две стороны носится бешеная вода, имеет здесь ширину километра в четыре. На противоположном берегу чуть виден вдалеке маленький городок Мезень, упомянутый в грамоте, написанной в 1535 году от имени малолетнего Ивана IV Грозного.

Мезенцы издавна были отважными и умелыми мореходами, рыбаками и зверобоями. Именно они в давние годы зимовали на Шпицбергене, обошли вокруг Новой Земли, плавали на сибирские реки. Но в послепетровскую эпоху, когда наступила пора крупного кораблестроения и больших экономических связей, поморский парусный флот был создан на южных побережьях Белого моря, в Онежском Поморье, где нет приливов и где много удобных бухт для стоянки кораблей. Мезенское же судоходство остановилось на прежнем уровне ладьи и карбаса, который под силу руками втащить на отмелый песчаный берег.

В Мезени не было построено ни одной большой парусной шхуны, какие десятками имела любая деревушка Онежского Поморья. Мезенский залив и река Мезень не годились для плавания больших парусных кораблей.

В XVIII веке английский концессионер Гом заготовил на реке Мезени много лесоматериалов, но не смог погрузить на корабли и бросил 93 539 бревен, 7040 досок, 1208 кубических сажен дров.

Вывоз мезенского леса стал возможен только через полтораста лет после Гома, когда вошли в обиход паровые и моторные суда, способные преодолевать встречные и боковые течения. В устье Мезени хорошо и то, что течения ходят только в две стороны, а в Мезенском заливе они постоянно меняют направление, совершают за полсутки полный круг, двигаясь попеременно от всех точек горизонта, и достигают значительной быстроты. Сунься тут без паровой машины!

И потребовался аммонал для подводных взрывов, чтобы уничтожить опасные мели при входе в реку.

* * *

В Каменке начинается речной путь на юг. Он ведет в Лешуконье — лесной край, где людей зовут лешуками, то есть лешими, лесными существами, и они на это ничуть не обижаются Самая распространенная фамилия там Лешуков.

А еще дальше на верховьях Мезени и ее притоков лежит не менее лесная Удора — труднодоступный район республики Коми, куда М. М. Пришвин поместил созданную творческим воображением волшебную «корабельную чащу», где стоят чудесные трехсотлетие сосны, не страдая ни от своего преклонного возраста, ни от червяков ни от пожара.

В Каменке встречаются два грузопотока. Здесь находятся морской порт и речная пристань.

С моря приходит и переваливается на речной транспорт для доставки в глубь края продовольствие и всякий нужный человеку промтоварный ширпотреб, разная бакалея, вроде крупы, сахару, чаю, соли, а больше всего — ржаной муки и соленой рыбы.

А по реке из глубины лесного края приходят бревна, и это главный мезенский груз, превосходящий своим количеством все остальное, перевозимое и в ту и в другую сторону. Надо отправить древесину за море, переработав сначала в более дорогой и транспортабельный вид — доски, и для этой цели существует в Каменке лесопильный завод.

Удачно выбрано место для его постройки и вообще для перевалки речного груза на море и морского на реку. Другого такого в низовьях Мезени не сыщешь.

Выгоды местоположения ясно бросились в глаза, когда я вышел на берег через шесть часов после приезда.

Наступил отлив; широкое русло реки, залитое прежде приливной водой, обнажилось; всюду видны сплошные желтые пески. Водяная лента сохранилась только у берега Каменки. Здесь лежит глубокая яма, и пароход «Воронеж» преспокойно стоит на якоре.

Вот эта глубина ямы, позволяющая морским судам стоять на отливе, не обмелев, и делает Каменку самым удобным и даже единственным местом, где мог быть устроен морской и одновременно речной порт.

Бревна приплывают по реке в плотах. Чтобы превратиться в доски, они обязательно должны побывать на заводе, то есть их надо поднять на берег. А потом с берега нужно грузить на морские пароходы, бросившие якоря на рейде.

И обе эти перегрузки — на берег и с берега — затруднительны, потому что вода не стоит на одном месте, и вместе с колебаниями уровня постоянно передвигается граница между водой и сушей. Положение такое же, как на Моржовце, где пассажирский катер таскается по песку трактором, а грузовые баржи становятся на обсушку. Но Каменка — единственные ворота для целого края. Мелким кустарничеством проблему перегрузки здесь не решишь.

Высота прилива у Каменки около пяти метров: сказывается удаленность от моря и повышение речного русла. Но и пять метров все же много. Однако накопленные десятилетиями опыт и сноровка помогли решить трудности. Для подъема бревен из воды приспособлены цепные транспортеры, но они не могут работать непрерывно и останавливаются при определенном уровне воды. В шторм, конечно, тоже приходится прекращать работу.

А для погрузки напиленных досок с берега на морские пароходы построено два сооружения, называемых здесь «дамбами». По внешнему виду они действительно похожи на дамбы, но это гигантские плавающие коробки, удерживаемые мертвыми якорями на самых глубоких местах Каменской ямы. С берега к ним по вереницам плашкоутов идут мосты. В прилив вся вереница плавает на воде, в отлив ближние плашкоуты садятся днищем на обсыхающий песок, продолжают держаться на плаву только дальние плашкоуты и сами «дамбы», и там глубина не бывает меньше десяти метров.

К каждой «дамбе» могут одновременно причалить по два морских парохода.

По плавучим мостам едут лесовозы — автомобили необычной формы на высоких колесах-ногах; у них нет платформы, груз они держат снизу, между колесами. Не надо нагружать и разгружать обычным способом. Эти стальные высоконогие жирафоподобные существа мчатся, прижимая воз досок к своему животу. Привезут на место — в одну секунду опустят наземь и возвращаются обратно. Удобный саморазгружающийся механизм.

Навигация в Мезени продолжается четыре месяца; на пять надеяться нельзя. Река очищается ото льда во второй половине и к концу мая, а морской лед в горле Белого моря держится обычно дольше.

Но Мезенский порт не способен принимать морские суда сразу же после исчезновения льда; не менее десяти дней длится установка погрузочных «дамб». А осенью приходится прекращать приемку судов до наступления заморозков, чтобы успеть вытащить на берег все громоздкие погрузочные сооружения, в том числе тридцать плашкоутов.

За навигацию Мезенский порт успевает вывезти до двухсот тысяч кубометров досок. Не так много, меньше, чем дает древесины один крупный леспромхоз типа Подюжского. А по запасам спелого и перестойного леса на реке Мезени и ее притоках в пору иметь пятнадцать леспромхозов и добывать пять-шесть миллионов кубометров. Ведь если стоит на корню спелый урожай да осыпается, что с ним надо делать? Убирать!

При годовой рубке в пять-шесть миллионов кубов лесу на Мезени хватит на сто лет. Такое лесопользование не будет истощительным, потому что через сто лет может вырасти новый лес, и тогда опять можно рубить.

Первый конфликт

Наклонные мосты поднимаются к лесопильному цеху и через широкие ворота вбегают прямо на второй этаж. По ним непрерывными вереницами ползут бревна.

В цехе бревна подхватываются тележками. Наверху сидит в кресле рабочий и держится руками за такую же баранку, какие бывают у тракторов или автомобилей, а впереди торчит длинное бревно, похожее на ствол пушки. Рабочий прицеливается, крутит баранку и въезжает концом бревна точно в центр лесопильной рамы. Там прыгает вверх-вниз рамка с натянутыми вертикальными пилами, делает в минуту триста пятьдесят взлетов и падений. Стальные зубы с громким визгом вгрызаются в дерево; взвивается маленькое облачко опилок.

Прохождение бревна сквозь раму длится с полминуты, на последних стадиях оно происходит уже автоматически, а тележка успевает отбежать назад, схватить новое бревно и опять нацелиться концом на центр рамы. От точности прицела зависит результат.

Я давно знал, что Мезенский лесозавод славится качеством своей работы. В течение ряда лет он занимает среди всех лесопильных заводов Архангельской области первое место по наибольшему выпуску высокосортных экспортных досок. Сейчас я разговариваю на эту тему с главным инженером Л. А. Березкиным.

Он говорит, что хороший распил, правильная сортировка, почти отсутствие брака есть результат хорошей работы коллектива. Местные жители — работящий народ. Многие работают по сорок лет, накопили большой опыт, стали умелыми мастерами.

В кабинете главного инженера паркетный пол. Так это для меня неожиданно, что я присел на корточки и потрогал плитки рукой. Паркет делается обычно из дуба, на Севере дуб не растет. В городе Архангельске паркет — исключительнейшая редкость, и он привезен из Белоруссии. Неужели на Мезень привезли?

— Лиственница, — прерывает мои размышления главный инженер, — великолепная, твердая, крепкая древесина. Ее очень ценили в эпоху деревянного кораблестроения, но в XIX столетии перестали добывать, потому что корабли начали строить из железа. По техническим качествам древесины главной древесной породой на лесозаготовках долгое время была сосна; лишь в XX веке появился усиленный спрос на ель: это наилучший материал для широко развившегося целлюлозно-бумажного производства и выработки вискозных и штапельных тканей, а в строительстве она вполне заменяет сосну. А лиственница? Это дерево будущего. В смене мод на разные древесные породы она, несомненно, скоро займет почетное место. Почему ее до сих пор не добывали? Тяжелая она, тонет при сплаве. Но эту трудность можно преодолеть.

Под впечатлением паркета из лиственницы, этого свидетельства лесных богатств Мезени, я говорю главному инженеру Березкину:

— Слов нет, пилите вы хорошо. Да, вероятно, и лес получаете первоклассный. Ведь ваш завод — единственный потребитель всех лесных богатств Мезени.

— Ой, не скажите! — горько усмехнулся инженер. — Коснулись вы самого больного нашего места. Имеем мы к лесозаготовителям серьезные претензии: они дают очень тонкие бревна. При распиле тонкого сырья получается много обрезков и мал выход досок, снижается производительность наших станков вдвое. Кроме того, мы не можем дать широких досок, какие с нас требуют. И всего хуже, что даже такого невыгодного сырья не дают нам вдосталь. Почти ежегодно стоим полтора, а то и два месяца.

— Мало заготовляют? — спросил я.

— Нет, заготовляют достаточно. На нас работают два леспромхоза: на среднем течении Мезени и ее притока Вашки — Лешуконский леспромхоз Архангельской области, а в верховьях Мезени и Вашки — Удорский леспромхоз республики Коми. Но сплавить заготовленную древесину они не успевают; каждый год в верховьях остается пятьдесят-семьдесят тысяч кубометров. Вот и в этом году плоты исправно шли только двадцать дней после начала навигации, а потом подход плотов приостановился: реки в верховьях обмелели. Пароходы там теперь уже не ходят, а лес плавят ногами.

— А что это значит «плавить ногами»?

— Это возврат к XIX веку. Поедете туда — сами увидите.

Расточительница

Старенький и маленький одноэтажный колесный пароходик «Комсомолка», каких сейчас, пожалуй, не увидишь ни на какой другой реке, кроме Мезени, шлепает плицами, направляясь в очередной рейс. «Комсомолке» минуло от роду пятьдесят лет, и в пору звать ее «Ветеранкой», но она по-прежнему исправно несет свою службу. Это единственный на Мезени пассажирский пароход, совершающий два раза в неделю регулярные рейсы от Каменки до Лешуконского.

Достоинство суденышка заключается в том, что, имея на борту пассажирские места, не какие-либо там сидячие, а спальные, на койках, оно довольствуется минимальнейшим количеством воды, и, как бы ни мелела летняя Мезень, не было, кажется, случая, чтобы «Комсомолка» прекращала рейсы.

Да, они не прекращаются, но иной раз затягиваются. На второй остановке от Каменки (у села Дорогорского) изменился ветер, подошел густой молочно-белый туман, и наш пароход не решился двинуться дальше, пережидал, покуда не прояснится. Вместо вчерашних двадцати семи градусов тепла сегодня только семь…

Туман пронесло, открылись берега, пароход зашумел колесами, двинулся дальше. Идем на юг, в глубь лесной зоны.

Скупой мелкий дождик сопровождал нас до конца пути и, как оказалось впоследствии, потушил все таежные пожары, но воды в реке не прибавил.

Принято скорбеть по поводу обмеления наших среднерусских рек — поглядели бы на Мезень, узнали бы, что это такое — летнее мелководье.

Редкостная река по громадной ширине — шире Волги, — русло в три километра, а тонким слоем воды заполнена незначительная часть, на остальном пространстве желтеют обсохшие пески.

Многоводной бывает Мезень только в весенний разлив. И тогда она настолько глубока, что баржи-самоходки везут тяжелые грузы из Архангельска прямо в Лешуконье, без перевалки в Каменке на речные суда.

А потом с безумной быстротой растрачивает накопленные за зиму богатства. Талые воды скатываются недели за три, и река мелеет.

Причина заключается в крутом уклоне.

Уклоном, как известно, называется отношение падения (то есть разницы в высоте над уровнем моря между истоком и устьем) к длине реки. Падение Волги — 242 метра, длина — 3700 километров. На каждом километре течения Волга понижается на семь сантиметров. Вот это и есть уклон.

Уклон Мезени почти в шесть раз круче. При всем том Мезень по своему характеру — вполне равнинная река, нет на ней ни порогов, ни водопадов — всюду лежат пески. Разумеется, при таком крутом уклоне вода сбегает быстро; задерживают ее только перекаты, играющие полезную роль.

— Кабы не перекаты, вся вода из Мезени утекла бы, — говорит капитан «Комсомолки» А. Ф. Потапов. — Но они же мешают нам, судоходцам. Есть земснаряд, он поддерживает нужную глубину от Каменки до устья Вашки. Эта часть реки остается судоходной всю навигацию.

Вообще река значительно улучшена. Бывают нынче засухи и низкие уровни воды, но нет никакого сравнения с засушливыми 1932 и 1938 годами, когда судоходство почти прекращалось и пришлось бросить в обсохших на пути плотах двести тысяч кубометров древесины.

Проделана важная работа по уничтожению так называемых «собачьих горл», которых прежде было немало, особенно в верховьях.

Между высокими лесистыми берегами пролегла полоса песков шириной в 2–3 километра; по ней протянулась вереница озер. Из озера в озеро через пески струятся, причудливо извиваясь, ручьи. По нескольку рядом: по два, по три, иногда до семи штук. Это и есть «собачьи горла». Такова была прежде летняя Мезень в среднем и верхнем течении.

Теперь во многих случаях удалось ликвидировать эти лишние, слишком разветвившиеся ручейки, зря расходовавшие воду. Их забросали хворостом, вскоре хворост замыло песком, и образовались вроде как бы плотины, а скопившаяся вода направилась по одному протоку, который, естественно, стал глубже и сделался более похожим на обычное речное русло и пригодным для прогона плотов.

И все же, несмотря на недостаток воды, Мезень красива. Чем дальше от моря, тем выше и лесистее становятся берега. Крутой уклон русла и бурный сток весенних вод обусловили сильное размывание берегов. Отлогие лесистые склоны чередуются со «щельями» — крутыми подмытыми обрывами, на которых из-за крутизны не растут ни деревья, ни травы, — голый выглядывает мергель. Это мягкий камень, полуглина-полуизвестняк.

Чередования обрывов с лощинами — это еще не диковина. Все дело в том, что на Мезени мергель в обрывах красный. Вспомните, как любит наш глаз сочетание красного с зеленым (ведь даже помидоры вперемежку с огурцами в авоське домашней хозяйки выглядят приятно, и недаром же тратят деньги на устройство в самых хороших московских скверах кирпично-красных дорожек), и вы мне поверите, что Мезень с ее зелено-красными берегами очень красива. Она своеобразна, самобытна, не похожа ни на какую другую реку.

И такова же ее дочь — Вашка.

Старенькая «Комсомолка», топая по воде плицами колес, дотопала, наконец, до устья Вашки, свернула в нее, и тут в шести километрах от слияния рек стоит конечный пункт рейса — село Лешуконское, административный центр лесного края и главная пристань мезенского речного транспорта.

Вашка, вообще-то очень широкая река с обширнейшим руслом и тончайшим слоем воды на нем, достойная в этом смысле дочь Мезени, описывает здесь петлю и суживается необычайно — ýже Москвы-реки в пределах столицы. Зато эта узкая промоина глубока и всегда наполнена водой, что и делает ее удобной для стоянки речного флота.

— Наши суда, — рассказывает работник пароходства, — обслуживают не только мезенскую тундру и лешуконскую тайгу, но и Удорский район республики Коми. Завозим туда грузы, пришедшие морем из Архангельска. Общая длина наших пароходных линий — 1334 километра. Весной пароходы доходят вверх по Вашке до Лоптюги, а по Мезени — до селения Макар-Ыб. Туда сам «Макар телят не гонял», а наши суда поднимаются. Но в этом году быстро спала вода; навигация на Мезени выше Лешуконского продолжалась двадцать три дня, а на Вашке — восемнадцать дней. Осталась теперь только одна линия от Лешуконского до Каменки в сто семьдесят пять километров. Видите, вон тринадцать буксирных пароходов стоят второй месяц на приколе с потушенными топками, а команды посланы в колхозы — косить сено.

Да, я видел эти сбившиеся в кучу пароходы без признаков жизни, читал на колесных кожухах их имена: «Спартак», «Луч», «Шквал», «Ветлуга»… Стоят на приколе и леспромхозовские моторные катера-плотоводы. Одна «Комсомолка» дымит трубой.

— Удорский груз, — говорят, — будет лежать в Лешуконском до будущей весны. Да это почти всегда так бывает. Навигация на море начинается позже, чем на реке, груз придет сюда, когда вода на реке уже спадает. Вот и приходится оставлять до будущего года.

В Удору идет главным образом продовольствие и промтовары. Склады — не какие-либо холодильники, а простые амбары. Бакалея может лежать в них год, другие продукты не пролежат.

В разгар летней жары из Лешуконского отправили через Каменку обратно в Архангельск сто тонн соленой рыбы — трески и сельдей; перевозка обошлась по тридцать рублей за тонну. По поводу этого «безобразия» был шум, и архангельская газета «Правда Севера» напечатала заметку «Путешествующая рыба». Но если здраво рассудить, поступили правильно: едва ли рыба, тронутая жарой, могла пролежать год. Лучше понести лишний расход по три копейки на килограмме, чем выбросить через год на свалку.

Но больше тревожит всех судьба главного здешнего груза — оставшейся в верховьях древесины. Если не удастся сплавить, пропадет годовая работа лесорубов, остановится в Каменке завод, вообще нарушится вся экономика здешних мест, а государство потерпит убытки.

Лесозаготовки распылены на большом пространстве. Ведутся они даже не на берегах Мезени и Вашки, а в глубине тайги, на впадающих в Мезень и Вашку малых реках: Сельзе, Кыме, Визеньге, Кыссе, Пышеге и многих других. Один Лешуконский леспромхоз ведет разработки на двадцати шести участках, разбросанных на сотнях километров. Не меньше раскиданы участки Удорского леспромхоза в республике Коми. Удорскую древесину тоже надо сплавить в Каменку. А сплавить-то не удалось.

Я разговариваю с начальником лесосплава Артемием Васильевичем Носыревым.

— Выгоднее всего зимняя сплотка, — разъясняет начальник. — Бревна на берегу связывают проволокой в пучки. Это очень просто и быстро. Весной подходит полая вода, пучки всплывают — веди пароходом вслед за льдом. А в этом году получилась изрядная плешь: мал был разлив, остались плоты на сухом берегу. А потом и все судоходство прекратилось. Пришлось нам в этом году возвратиться к дедовскому способу — паромному сплаву. Раз пароходы остановились, приходится гнать древесину бурлацкой силой. Ногами плавим.

Лесной край

С высокой горки, где стоит село Лешуконское, видны зеленые луга, синие леса и три голубые реки, потому что кудесница Вашка, описывая причудливую петлю, подходит к селу дважды: сначала с юга — широченная, потом исчезает из глаз на востоке и снова прибегает с севера — на этот раз узенькая. Кажется, что с разных сторон текут две разные реки. А поодаль видна и третья — Мезень с ее высокими красными «щельями».

На излучинах рек лежат просторные зеленые луга, частично заливаемые половодьем. На них можно много накосить сена и разводить коров, овец, выносливых мезенских лошадок. А на более высоких незатопляемых весной участках речной долины можно сеять местные лешуконские сорта ржи и ячменя.

И потому на слиянии Вашки с Мезенью с давних пор живут люди. Здесь поблизости друг от друга стоит несколько сел. Одно из них выросло настолько, что сделалось столицей лесного края.

Я не знаю, с какого времени русские живут на Мезени. Во всяком случае, не менее пяти веков. Разумеется, люди могли поселиться там, где можно добыть пищу. Основой жизни в таких таежных краях служат сенокосы. Они расположены на речных поймах — плоских террасах, намытых текучей водой. Весенние половодья заливают пойму и предохраняют от зарастания лесом, потому что хвойные деревья не переносят затопления. Зато хорошо растут луговые травы.

Понятно, почему в тайге хозяйство носит животноводческий характер и почему люди привязаны к речным долинам. Кормят людей луга.

Намыть широкие луговые долины способны только большие, сильные реки. Поэтому в лесных краях населены только берега больших рек.

На Севере люди расселились по линиям, площади же заняты лесом, а леса необитаемы. Лес не способен кормить человека.

Мезенский край имеет освоенную человеком длину, и не малую длину — 1334 километра судоходных рек, но нет у него населенной ширины, и потому мало на Мезени и Вашке жителей.

Но, конечно, пригодные для жизни человека места не тянутся сплошной полосой вдоль всей реки, а раскиданы пятнами. Случается, село от села отстоит за двадцать и за тридцать километров, а есть места с такими обширными земельными угодьями на пойме, что на десятке километров притулились две-три деревеньки.

Лешуконье составляет одну треть всего Мезенского края. Территория Лешуконского района — 27 300 квадратных километров. Сенокосов и пастбищ имеется двадцать тысяч гектаров, что позволяет держать восемь тысяч крупного рогатого скота, пять тысяч овец и две с половиной тысячи лошадей. По вековой привычке сеют немножечко ржи. Сенокосы и пастбища вместе с посевами составляют менее одного процента территории.

Живет в районе 16 800 человек, вместе с приезжими рабочими лесозаготовок и лесосплава. Для тайги это плотная заселенность. Привезти недостающее продовольствие из Архангельска теперь не проблема.

Все рассказанное понадобится нам позже, когда мы обратимся к истории и станем судить наш народ, прав он был или не прав в своей тысячелетней деятельности на Русской равнине.

И еще одна особенность: Лешуконье — край бестележный. Телега считается сейчас признаком отсталости, но Лешуконье не достигло даже такой высоты и существует в доколесную эпоху; нет там дорог для колеса. Ездят зимой на санях по льду и по снегу, тогда всюду дорога, а летом — по воде. И только теперь лесорубам предстоит, минуя телегу, разом вступить в автомобильную эру.

Длинные километры

Хочу познакомиться с работой лесорубов, а в селе Лешуконском увидеть их так же невозможно, как в Москве. Тут райцентр. Конторы, где люди пишут бумаги и щелкают на счетах. Даже дрова сюда приводят в плотах по Вашке из далеких мест.

На лесоразработки единственная дорога — река. А из-за малой воды пароходы с потушенными топками сгрудились в кучу у пристани, сообщения нет. Как же попасть?

— Поедем на лодке с подвесным мотором! На четвертый день будем в Олеме, — предлагает директор Лешуконского лесхоза В. А. Трошин, хранитель двух миллионов гектаров леса и полумиллиона гектаров болот.

— До Олемы считается шестьдесят один километр. Как же на четвертый день? Лучше уж пешком. Скорее дойду, — говорю я.

— Ну нет. Речки на пути встретятся, их трудно переходить. А на лодке поедете барином, и багаж с собой можно взять. Не думайте, что шестьдесят километров в трое суток — мало. Пойдем против течения, да и на мель не раз сядем, опять же на ночевки придется останавливаться.

Мы привыкли считать километр величиной постоянной, всегда в нем тысяча метров, а вот, оказывается, километр километру рознь: одно дело на асфальте московских мостовых, другое дело в тайге. Пришлось сесть в лодку.

В Олему, довольно большое село, приехали в церковный праздник и увидели гулянье. Медленно и степенно двигалась по улице пестрая толпа старух, разодетых в извлеченные из сундуков старинные яркоцветные сарафаны — красные, желтые, лиловые, зеленые. Пели протяжную песню:

Распреми-и-илые де-евушки, Вы при-и-идите в гости к нам!

Потом останавливались и пускались в пляс, припевая:

Я вечор в гостях гостила, Во компаньюшке была. Самолучшего молодчика Сама себе взяла. * * *

Бегут свинцово-серые тучи, не прекращается северный ветер. Холодно. Брызжет мелкий дождик. Поля, луга, леса стоят посвежевшие, словно умытые, оттого что на травинках и ветках светлыми бисеринками висят капельки водяной пыли.

Отправляется в путь из Олемы бригада плотогонов.

В наши дни на всех реках транзитного сплава плоты вяжутся машинами. Сплоточный станок сжимает бревна в цилиндрический пучок и стягивает железной проволокой. Из таких пучков и составляется плот. Все это делается быстро и экономно, с малой затратой труда.

Но цилиндрический пучок бревен погружен в воду на целым метр. Где же на летней Мезени взять метровую глубину? Ясно, что такой способ здесь не годится, и приходится поступать по старинке: штук тридцать-сорок плавающих бревен прижимают бок к боку и вручную связывают в плоский однорядный квадрат — «плитку». Для скрепления служит стариннейший материал — длинные и гибкие ивовые ветви.

На однорядную «плитку» делается еще накат — бросают штук двадцать поперечных бревен. «Плитка» погружается в воду сантиметров на 15, и только при толстых бревнах, что на Мезени бывает редко, — на 20 сантиметров. Вот при какой малой глубине способны плыть плоские плитки, не задевая речного дна.

Канатом соединяют плитки в пары. Пять или шесть пар счаливают вместе — получается плотик шириной метров в пятнадцать, длиной около сорока метров. Он содержит 130–150 кубометров древесины и называется «паромом». А когда десяток паромов свяжут воедино, тогда назовут буксирным плотом, и поведет его пароход или катер.

Но сейчас паромы не счаливаются в плоты. Они идут по недоступной для пароходов реке самосплавом, силою течения. Но идут не вслепую и не становятся полностью игрушкой стихии. Плывут на пароме обычно два человека и вносят поправки в курс энергичными взмахами гребков — гигантских весел, приделанных спереди и сзади. А иногда отталкиваются шестами, чтобы течение не навалило на мель.

Одному парому плыть небезопасно: сядет на мель или еще какая приключится авария, — двум человекам справиться трудно. Поэтому плотогоны работают бригадами, гонят сразу шесть паромов и и случае беды помогают друг другу.

В бригаде шесть олемских парней, четыре девушки и бригадир — опытный лесоруб и сплавщик. Бригадиру — тридцать лет, все остальные в жизнерадостном восемнадцатилетнем возрасте, когда хочется совершать подвиги и ставить рекорды, а любая трудность переживается как интересное приключение. Юношу Григория Лешукова, например, радует и приводит в спортсменский восторг то, что идет он на пароме один, а не вдвоем:

— Доплыву, доведу! Не в первый раз. Уже ходил один и нигде на мель не садился.

И верно. Григорий обладает безупречным пониманием законов текучей воды, создающей речное русло. Изложить их словами он не всегда в состоянии, но глаз его по множеству признаков безошибочно чувствует, где под однообразно гладкой поверхностью воды лежат глубины и мели.

Паромы плывут гуськом, стараясь держаться поближе друг к другу. Бригадир Николай Беляев идет в хвосте. При паромном сплаве место командира сзади. Его роль — подавать помощь застрявшим на мели, зачищать путь, чтобы никто не отстал.

Отплыли от Олемы пять километров, и тут на перекате русло разделилось в песках на два «собачьих горла». Три парома благополучно проскочили, три застряли на мели.

Благополучные паромы поставили в тихом месте «на роч», то есть привязали к вбитым в песок кольям, и вся бригада полезла в воду стаскивать обмелевшие. Если это не сделать своевременно, река замоет песком еще крепче.

Снять паромы целиком сила не взяла. Пришлось расчаливать на отдельные плитки и спихивать их на более глубокое место, работая кольями, как рычагами. Выведенные на глубину плитки ставили «на роч».

Вся команда бродила в воде, не раздеваясь, — парни кто в чем, а девушки в юбках, надетых поверх лыжных костюмов. В одежде теплее. Я, выросший неподалеку отсюда и в сходных условиях тундры и тайги, знаю это с детства. Холодно только сначала, при погружении, когда сквозь одежду приливает к телу первая вода, а потом она согревается.

Дно у реки неровное. Местами вода всего до щиколотки, а рядом яма человеку по грудь. Туда и отводят освобожденные плитки.

Парни и девушки бродили всю светлую ночь и целый день. Только к вечеру все шесть паромов стояли на привязи у приглубого берега под крутой красной «щельей».

Раскололи топорами бревно, запалили на берегу жаркие костры. Сушились, тоже не раздеваясь. Сидели около костров, и от людей палил густой пар.

Сварили в котле соленую треску, вскипятили чай. Попили, поели, легли на камнях около костров спать. Через два часа проснулись от холода. Температура воздуха и днем и ночью почти одинаковая, колеблется около семи градусов, но спящему человеку всегда кажется холоднее.

Из четырех девушек только одна здешняя, трое приехали по договору с Украины. Одну украинку зовут Эльвирой Витальевной.

Я говорю:

— У вас даже имя неподходящее для такой грубой работы. Эльвира — что-то воздушное, тонкое, кисейное.

Бригадир Беляев заступился:

— Вовсе она не кисейная. На работу горазда, не отлынивает.

А Эльвира добавила:

— На второй год в Олемском лесопункте остаюсь. Зимой на лесозаготовках легче: жилье с крышей. Поворочаешься в снегу с топором, обрубая у дерева сучья, промокнешь, промерзнешь, да зато придешь в натопленную комнату, повесишь одежду к горячей печке, ляжешь на кровать под одеяло. А летом на сплаве тяжеловато — без крыши, кругом вода: снизу — речная, сверху — дождевая.

Да, вода сверху и снизу. Перемокли люди, иззябли, но ни у кого на гриппа, ни насморка. На безлюдной широкой реке ничем, не заразишься: никаких вирусов. Случись такая штука в городе — все бы слегли, а здесь подрожит человек так, что зуб на зуб не попадает, согреется, и никаких последствий.

Гриша Лешуков, идущий в одиночку, доволен: его паром не коснулся мели. Вообще парень настроен жизнерадостно:

— Не горюйте, товарищи, что холодно! Зато весь комар спрятался.

Я говорю:

— Мода пошла плавать на плотах по Тихому океану. Норвежец Хейердал, американец Виллис переплыли.

— Для какой надобности?

— Кто для науки, а кто и без надобности, просто так, чтобы преодолеть трудности и показать доблесть.

— Ну и чудаки! — смеется Гриша. — Прогнать плот по Тихому океану не диковина, там глыбко. Ехали бы к нам, на Вашке народу не хватает. Дали бы им паром — гони по песку-щепичнику через собачьи горла, доказывай свою доблесть!

Оттолкнулись от берега, поплыли, вытянулись в цепочку.

Прошли километров десять. Показалась деревня Рещелье. Тут задул встречный ветер, трудно стало управлять паромами, тащит их ветром на меляки.

Решили остановиться. Плыть при сильном ветре не полагается по правилам, и простои из-за ветра оплачиваются. Приткнулись к берегу, вбили колы, привязали паромы, пошли в деревню проситься на постой. Девушек удалось пристроить, парней не пускают.

Я говорю рещельским хозяйкам:

— Петь да плясать вы мастерицы, а нехорошо поступаете. Распремилых девиц в гости пустили, а самолучших молодчиков прочь гоните. Как же людям на холоду под дождем мокнуть?

— Где уж хорошо! Совсем нехорошо! Да боязно. У этих вербованных — полтавских да харьковских — на лбу не написано, какой он есть человек. То ли из армии вернулся, то ли досрочно выпущен из тюрьмы.

Пробую возражать:

— Плохой человек один из тысячи.

— А когда в двери стучит, почем знать, может, как раз тот самый, который один из тыщи…

Нашлись люди, знающие бригадира Беляева. Убедились, что и все остальные — свои соседи-лешуконцы. Кое-как разместились.

Стояли сутки. Отдохнули, взбодрились. Вечером ветер затих. Двинулись вперед.

Снова застряли. Всю ночь бродили в воде, стаскивали паромы. Снялись и не сушились, мокрые сели на паромы, поплыли, потому что невдалеке видна деревня Чулощелье, и лучше сделать привал в деревне, а не на пустынном берегу.

Опять затруднения с устройством под крышу. Хозяйки говорят:

— Вы, табачники, искру зароните. А то вшей напустите.

Бригадир ответил:

— Какие могут быть вши, когда беспрестанно купаемся? Все косточки перемыты. Чище нас нет людей на всем белом свете.

Разбрелись по деревне. Уж кому как удалось, так тот и устроился.

Ветер держал в Чулощелье трое суток. Потом опять двинулись, шли хорошо, на мели садились не часто, но по временам заставлял останавливаться сильный встречный ветер. Устраивали тогда привал, разжигали костры, грелись.

Через двенадцать суток караван миновал районный центр Лешуконское, вышел из Вашки на реку Мезень и остановился в Верхнем Березнике. Тут находится формировочный рейд, отсюда начинается низовая глубокая Мезень с не прекращающимся в течение всего лета судоходством. Все шесть паромов связали в один плот, и леспромхозовский моторный катер повел его на лесопильный завод в Каменку. А бригада может пешком возвращаться обратно в свою Олему.

Плотогоны довольны, конец — делу венец. Правда, многовато ухлопали времени. Путь в семьдесят два километра отнял двенадцать суток, потому что плыли всего трое суток, а девять суток стояли, но хорошо и то, что достигли цели.

Отличились две бригады удорцев. Они поставили рекорд: пригнали по Мезени паромы из республики Коми и путь от Кослана до Березника в четыреста пятьдесят километров совершили за три недели.

Старики удорцы не растеряли издавна накопленный опыт паромного сплава. У них на паромах сбиты шалаши и насыпана земля для раскладки костра — можно на плаву и обогреться и укрыться от дождя. А внутри шалаша висит ситцевый полог от комаров. С комфортом плывут люди.

Однако не все так удачливы. Труднее всего приходится приезжим с юга, «вербованным». У них нет ни сноровки, ни чутья глубины под текучей водой. Бригада Антона Петровича Кутули, состоящая из полтавских, курских да харьковских, прошла по Вашке за месяц сто пять километров, приблизилась к концу пути, и тут постигла незадача: три парома накрепко застряли, не доходя семи километров до Лешуконского, а остальные сели на песок под самым райцентром. Сидят две недели, и уже август на носу. Скоро потемнеют ночи, труднее станет работать.

Только подъем воды способен освободить из плена. А когда он придет?

Задымили пароходы

Наконец наступил перелом погоды. Задул юго-западный ветер, потеплело. Выглянуло солнце, обогрело землю, леса и мокрых плотогонов. А потом с запада поднялась туча. Да какая! Синяя. Вот от этой будет прок!

Начался период проливных дождей. Льет по нескольку часов, перестанет ненадолго и опять льет. И так несколько дней.

По телефону из Вашторга сообщили, что в верховьях Вашки вода поднялась на 178 сантиметров. У Лешуконского Вашка покамест прежняя — среди желтых песков вьется неширокая лента воды, где под блестящим обманчивым зеркалом кроется весьма сомнительная глубина.

Вскоре и на Мезени начались дожди. Ну теперь картина ясная, все дальнейшее не вызывает тревог. Из пароходства разослали гонцов отзывать с сенокоса судовые команды.

Я вышел на обрыв к Вашке и увидел, что река стала пошире, а у противоположного берега через желтые пески, бывшие недавно сплошными, протянулись три серебристые водяные ленты. Пошел взглянуть на паромы многострадального полтавчанина Кутули, а их уже нет: уплыли. В добрый час!

На следующее утро лежу и нежусь на койке в Доме крестьянина, и вдруг через окно врывается с улицы встревоженный разговор. Узнаю знакомый голос председателя райисполкома:

— Дрова надо спасать!

По стучащим доскам деревянного тротуара торопливым шагом прошли работники леспромхозовской конторы. Я пошел вслед за ними к обрыву и подивился, какою широкой стала Вашка. Вчерашние ленты соединились вместе, и от песков остался вдалеке один остров.

Внизу под горой поднявшаяся вода подтопила поленницы напиленных дров — учрежденских и частновладельческих; толпа лешуконцев спасала свое добро.

Не меньшее оживление царит и на другом конце села, куда Вашка подходит вторично и где находится пароходная пристань. Над судовыми трубами вьется дымок. Много людей приходит за справками; диспетчер повесил на заборе объявление: «По Мезени отправляется до Койнаса буксирный пароход „Сурянин“, по Вашке до Вашторга — пароход „Советский“ и пассажирский теплоход „Москвич“». Это такой же водный трамвайчик, на каких по Москве-реке катаются от Киевского вокзала мимо Ленинских гор до Краснохолмского моста.

Летнее безводье кончилось благополучно, вместе с ним закончился и прадедовский паромный сплав.

Пользуюсь случаем побывать в мезенской «глубинке» и сажусь на «Сурянина».

Какой могучей рекой стала Мезень, вся до краев наполнена мутной водой. Сотни рек и малых речек, собрав дожди на восьми миллионах гектаров, отдали ей свою силу. А дождь все хлещет да хлещет и обещает, что даров неба хватит надолго.

Навстречу нам попадаются уже не паромы, а широкие и длинные плоты на буксире у катеров и пароходов.

В сорока километрах выше устья Вашки подошли к деревне Колмогоры. Тут находится один из лесозаготовительных пунктов Лешуконского леспромхоза. Но я поеду на «Сурянине» дальше. А Колмогоры примечательны тем, что здесь проходит старинный зимний тракт на Печору. В 1664 году по нему везли в ссылку в Пустозерск знаменитого основателя русского церковного раскола протопопа Аввакума с его семьей. Протопоп не был новичком на таежных дорогах. Вместе с семьей он десять лет скитался в ссылках по Сибири, тонул на том самом пороге Падуне, где построена сейчас Братская гидроэлектростанция, переходил по льду через озеро Байкал. Он терпеливо снес заточение в темницу, избиение, пытки. Это был упрямый фанатик, высокомерный и гордый, называвший Алексея Михайловича «безумным царишкой». Но настолько трудными оказались мезенские длинные километры, что этот несгибаемый человек здесь, в Колмогорах, единственный раз в жизни пал духом и запросил пощады. До нас дошла «Третья челобитная», посланная из Колмогор в Москву осенью 1664 года. Своим содержанием, характером, просительным тоном она сильно отличается от всего написанного дерзким протопопом до и после этого документа:

«Помилуй мя, равноапостольный государь-царь, робятишек ради моих умилосердися ко мне!

С великою нуждею доволокся до Колмогор; а в Пустозерский острог до Христова Рождества, не возможно стало ехать, потому что путь нужной, на оленях ездят. И смущаюся, грешник, чтоб робятишки по пути не примерли с нужи.

Милосердный государь, царь и великий князь Алексей Михайловичу всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец! Помилуй меня, богомольца своего, хотя зде, на Колмогорах, изволь мне быть, или как твоя государева воля, потому что безответен пред царским твоим величеством».

Кстати сказать, комментаторы «Жития», не зная о существовании Печорского тракта и Колмогор на реке Мезени, смешивают их с Холмогорами на Северной Двине — родиной Ломоносова. Отсюда непонятно, почему Аввакум, подавший челобитную, по мнению комментаторов, якобы с Двины, очутился на Мезени, откуда был возвращен в Москву, но, как нераскаявшийся, в 1667 году отправлен в Пустозерск, где просидел пятнадцать лет в земляном погребе и в 1682 году был заживо сожжен. А семья его навсегда осталась на Мезени…

У меня спрашивают: Холмогоры — понятно: холмы и горы. А что такое Колмогоры? Испорченное слово?

Нет, не испорченное. Русский язык сочетается тут с языком народа коми. Так называется большинство мезенских деревень: Кельчемгоры, Целегоры, Мелегоры, Ценогоры, Нисогоры. Все деревни стоят у реки на крутых обрывах — «щельях» или «горах», поэтому слово «гора» или «щелья» всегда входит составной частью в название деревни, соединяясь с собственным именем. А собственные географические имена русские поселенцы исстари позаимствовали у ненцев и коми, кочевавших в этих местах со своими оленьими стадами.

Второй конфликт

Непрерывны темно-зеленые стены с острыми зубчиками еловых верхушек. Они тянутся по обе стороны реки. Зеленеет местами на пойме светлый луг, но сзади всегда видна темная полоска леса.

Еловые мезенские леса в послевоенные годы служили причиной резких столкновений между лесозаготовителями и лесной охраной. Нигде не было таких острых конфликтов, как на Мезени. Сколько раз произносились слова «хищническая рубка»; сколько раз лесная охрана Архангельской области настаивала на полном запрещении лесозаготовок на Мезени и сколько раз конфликт передавался на разрешение верховных инстанций!

Что же это за леса? Почему такие яростные ведутся споры? Войдем под лесной полог, поглядим, что там творится.

Мезенские ельники разновозрастны. Как в большинстве девственных еловых лесов, процесс рождений и смертей течет здесь непрерывно. На одном гектаре стоят рядом друг с другом деревья разной величины и подрастающий молодняк, и средневозрастные и спелые деревья, и умирающие старики, и умерший гнилой сухостой. А много умерших лежит на земле, ощетинившись черным бурьяном веток.

Очень невыгоден для лесорубов такой состав древостоев.

И надо еще иметь в виду, что еловый лес на Мезени — не очень густой и не очень крупный. Деревья в холодном климате растут медленно и не достигают большой высоты и толщины. По быстроте роста мезенские ельники относятся к самому низшему бонитету (бонитировка — оценка) — пятому. Да и на пятый не всегда вытягивают, пришлось применить к ним дополнительный балл — 5а.

По существовавшим правилам, лесорубы на отведенных им лесосеках обязаны срубить, вывезти и использовать в дело все деревья, чтобы добро не оставалось в лесу и не пропадало. Мезенские лесорубы правило нарушают. Они спиливают стволы от 20 сантиметров на уровне человеческого глаза и толще, а к тонким не прикасаются.

Сваленную елку очищают от сучьев, все честь честью, зимой на снегу сжигают ветки, чтобы не захламлять лесосек, затем отпиливают от комля одно толстое бревно и увозят, а тонкую длинную вершину бросают. При таком способе заготовки берут не более сорока кубических метров из ста, которые имеются на гектаре.

Леспромхоз платит двойной штраф: за недоруб и за брошенную у пня срубленную древесину.

Со штрафами лесорубы смирились. Хуже переносят лихорадки, когда каждый новый лесничий, назначенный в Лешуконский район и не привыкший к здешним порядкам, начинает слать своему начальству отчаянные телеграммы о варварстве и хищничестве и когда под влиянием этих телеграмм снова ставится вопрос о прекращении рубок: «Или рубите все сплошь, или не рубите вовсе!»

— А что прикажете делать? — говорит инженер леспромхоза А. И. Куликов. — Эти выборочные рубки нам самим поперек горла. Вот поглядите на оставленные в лесу десятиметровые вершины. Наши сучкорубы даже очистили их от веток, на них затрачен труд, они готовы к отправке. Разве ж не выгодно для нас пустить их по реке, сдать да получить деньги? Кстати сказать, по прейскуранту кубометр таких вершин стоит на 2 рубля 40 копеек дороже пиловочника. Это балансы для бумажных фабрик. Но единственный покупатель нашей древесины — лесопильный завод в Каменке их не берет. Он требует толстый пиловочник и постоянно конфликтует с нами. Бумажный баланс заводу не нужен, не годится для распиловки, тонок.

Директор лесхоза В. А. Трошин сказал:

— Как приехал в Лешуконье, у меня волосы дыбом встали от вопиющих нарушений правил рубки. Посылал негодующие телеграммы. Теперь понял, что в наших правилах много схоластики. Лесорубы не виноваты. Они сами хотят сплошную рубку, да им нельзя. А я их за это дело штрафую.

Я спросил, как отражаются выборочные рубки на состоянии лесов?

— Большого вреда нет, а иной раз получается даже польза. При сплошной рубке ельников может остаться пустырь, при выборочных никогда пустыря не будет.

От выборочных рубок больше всего невыгод терпят сами лесорубы. При малом съеме древесины с каждого гектара быстро истощается сырьевая база, лесосеки отдаляются от рабочих поселков, становится далеко ходить на работу пешком, и приходится строить новые поселки поближе к новым местам работы…

Я приехал в Койнасский лесопункт, но тут оказалась только контора, а заготовки леса ведутся в отдаленной глубине тайги, на притоках Мезени и притоках ее притоков: Кыссе, Кыме, Мутасье, Визеньге, Суле, Пышеге. Там построены поселки на шестьдесят — сто человек каждый.

Зимой лесозаготовители рубят и возят бревна к рекам, весной по высокой воде пускают их россыпью — молем, а в устьях рек вылавливают и связывают ивовыми ветками в плитки, паромы и плоты для дальнейшего сплава по Мезени.

Сула и Пышега находятся на том самом старинном Печорском тракте, куда не решился сунуться мятежный протопоп Аввакум, побоявшись, «чтоб робятишки на пути не примерли с нужи». Зачем же из таких весьма отдаленных и труднодоступных мест, как Койнас, лесорубам понадобилось забираться в места еще более далекие и недоступные?

Я спрашиваю об этом у начальника Койнасского лесопункта Земцовского.

— Гоняемся за крупным лесом, — ответил начальник, — за сосной. Вообще-то сосна растет не быстрее ели и не крупнее, но разница в том, что наши мезенские сосняки одновозрастны. Там дерево к дереву, все одной величины. Не сказать, что очень крупные, но выдерживают стандарт пиловочника; можно брать все подряд, без недорубов. Это и нам выгодно, и лесная инспекция довольна.

В последние годы построены автомобильные дороги в сосновом массиве с выходом на Вашку к Большой щелье и Чуласу. Вывозится значительное количество сосны. Споров между лесной охраной, лесозаготовителями и лесопильщиками стало словно бы поменьше. Но проблема лесопользования на Мезени в целом далека от разрешения, и сколько бы ни конфликтовали друг с другом лесохозяйственники, лесорубы и деревообработчики, сами они не в состоянии найти выход без помощи извне.

Выход

Вывозят же с Мезени на морских пароходах доски. Зачем бросать на лесосеках тонкие бревна? Почему бы не вывозить их для целлюлозно-бумажных заводов (в этом случае они называются балансом) и на рудничную стойку для угольных шахт?

В Архангельске лесные начальники много лет спорили: вывозить мезенский баланс или не вывозить, как вывозить, где грузить на морские суда? Одни говорили, нельзя, другие — можно.

В 1954 году сделали первую попытку. В низовья Мезени приплавили тысячу кубометров балансов; плоты поставили на якорь в Коршакове, там есть довольно глубокая яма, а с севера она защищена перекатом Белый Нос, и этот перекат играет роль волнолома, не пропуская крупную морскую волну. Другого такого же спокойного места в низовьях Мезени не сыщешь. Судно может подойти к плоту, встать на якорь и грузить бревна на борт прямо из воды.

Из Архангельска на Мезень пригнали лихтер — морскую баржу, хотели вести в Коршаково и начинать там погрузку с плотов посреди рейда, но капитан Меленского порта Евстафий Филатов, ответственный за безопасность судоходства, запротестовал:

— Умные вы мужики, а недокумекали! Лихтер у вас громадный, буксиришко дрянной и слабосильный. Не справится он с мезенским течением. Не с тем ключом к замку подходите! Вам надо взять лихтер вдвое меньше, а буксир втрое сильнее.

Пришлось поставить лихтер в Каменке к лесопильному заводу на погрузку досок, а плоты в Коршакове остались, и хотя от крупной волны перекат защищает, но и некрупная на Мезени настолько разбойна, что вскоре плоты исчезли бесследно.

В 1958 году лешуковцы по распоряжению Архангельского совнархоза заготовили и приплавили в Коршаково двадцать тысяч кубометров еловых балансов, но случилась неувязка, лихтеры не пришли. Плоты на Коршаковском рейде стояли до поздней осени, а потом жестокий шторм их разбил, и течение вынесло бревна в море.

В 1962 году впервые вывезли через Коршаково двенадцать тысяч кубометров елового и соснового тонкомера. Еловый ушел через Беломорско-Балтийский канал в Ленинград, там перегрузили и отправили на калининградские целлюлозно-бумажные комбинаты. Сосновую рудостойку увезли в Архангельск, потом по Северной Двине навстречу плывущим плотам отправили до Котласа, там перегрузили на железную дорогу, и пошла рудостойка в Донбасс.

Значит, задача решена? Все хорошо? Нет, не совсем. Для калининградских бумажников мезенский баланс не радость. Со всеми перегрузками в пути он обошелся в тридцать рубликов за кубометр. На одну тонну целлюлозы тратится пять кубов балансов на полтораста рублей, а отпускная цена тонны целлюлозы тоже полтораста рублей. Да не одна же древесина расходуется, нужны еще химикаты, пар, электроэнергия, труд.

А ближние архангельские целлюлозно-бумажные комбинаты перерабатывают местную дешевую древесину, им мезенский баланс и вовсе не по карману.

Когда мезенская древесина распиливается в Каменке на доски, она настолько вырастает в цене, что окупает стоимость морской перевозки. Непереработанные круглые бревна прибавки к своей цене не получают, им не по силам нести большие транспортные расходы.

Да и вообще вывоз мезенского леса через море не решает вопроса. Ну, много ли его вывезешь через такую мелеющую реку и такой неспокойный порт? Ведь даже не весь пиловочник успевают сплавить по реке паромами в те годы, когда долго продолжается летнее безводье. Вон сколько бревен остается в верховьях до будущей навигации! Зимой выкалывают из льда вмерзшие плоты да поднимают бревна в гору.

Исправить положение может только железная дорога.

Еще в начали 30-х годов обсуждался проект постройки дороги от Архангельска до Лешуконского, но он не был в свое время осуществлен. А сейчас строят.

Экономическое значение новой железной дороги огромно. Ведь не по пустым она пройдет местам, а по лесным массивам. Непосредственно на железной дороге будут построены лесозаготовительные предприятия с общей годовой заготовкой трех миллионов кубометров древесины. Этот лес будет грузиться прямо на железную дорогу без всякого сплава.

И кроме того, оживут Пинега, Мезень, Вашка. Там тоже будут построены новые леспромхозы общей мощностью в шесть миллионов кубометров.

Для улучшения сплава на Мезени и Вашке построят водорегулирующие плотины.

Все конфликты разом ликвидируются. Перестанут оставлять на лесосеках не только тонкомерные еловые да сосновые бревна, но заберут даже гнилые старые деревья, годные на дрова, чтобы они не захламляли и не заражали лес. Деловая древесина пойдет по железной дороге в Архангельск, а дрова возить дорого, и потому в Лешуконском надо построить мощный комбинат, который станет перерабатывать дрова в картон.

Нет изолированных отраслей производства, есть единое народное хозяйство, и только общее развитие его уровня способно разом ликвидировать все споры. На известном уровне становится возможным изменить судьбу целого края. Но нужны для этого большие капиталовложения.

Почему не построили железную дорогу раньше? Главная причина длительной оттяжки — война. А после войны не сидели же мы сложа руки. Вон как много повсюду строим! И еще больше надо строить. Не без счета лежат у государства деньги, не из бездонного льются колодца. Не хватает средств и рабочих рук на все нужные дела — и сюда надо и туда. Приходится управляться по очереди; сначала там, где нужнее.

Так же обстоят дела в других местах. Всюду надо освободить ближние участки тайги от перерубов сверх нормы, а для этого необходимо перенести нагрузку на дальние районы.

В настоящее время вступают в действие новые леспромхозы в Тюменской и Иркутской областях, в Красноярском крае. Чем больше будет построено леспромхозов в дальних краях, тем легче станет лесорубам и лесам Карелии, Вологодской, Костромской, Кировской, Пермской и Свердловской областей.

Острая проблема

Поездка на Мезень вводит нас в понимание одной важной проблемы, давно волнующей работников леса и широкую общественность. Речь идет о наиболее полном использовании леса, о получении с вырубаемых площадей максимального количества древесины.

При рубке леса где-нибудь в Курской области или на Украине все деревья и все их части до последней веточки идут впрок. Крупная древесина используется в строительстве, а из всякой мелочи в лесничествах строгают рукоятки для молотков, палки для щеток, вяжут метлы, плетут корзины и делают прочий ширпотреб. Суковатые остатки, хворост и валежник подбирают на топливо. Словом, не пропадает ни синь-пороха.

В тайге так не получается.

Мы видели, как в мезенских ельниках берут всего сорок процентов запаса древесины, а шестьдесят оставляют на корню.

В амурской тайге рубят только кедр и оставляют дуб, ясень и другие ценные породы, крайне необходимые нашей мебельной промышленности.

В Якутии рубят только сосну и оставляют лиственницу.

Что это такое? Головотяпство? Нет, физическая невозможность. Единственная дорога в тайге — река, вывезти бревна можно только сплавом по воде. Кедр и обыкновенная сосна плывут; лиственница, дуб, ясень тонут.

Скажут: чем так рубить, лучше вовсе не рубить. Нет, формула «все иль ничего» для данного случая не годится. Лучше получить от тайги хоть что-нибудь, чем ничего не получать.

Однако получать надо больше.

Летят в тайгу гневные телеграммы-«молнии», едут с юга на север толкачи, штурмуют отделы сбыта совнархозов, устраивают истерики, требуют древесину по нарядам, и всем нужны добротные бревна; никто не желает брать гнилых, кривых и суковатых. А ведь тайга рубится только по первому разу, она состоит из состарившихся, переспелых лесов; многие деревья имеют гнилую сердцевину и годятся только на дрова.

Заготовке добротных бревен сопутствует низкокачественная древесина и всякие отходы да обрезки. В прежнее время их употребляли на топливо.

Но обстановка изменилась. С каждым годом нарастает потребность в хорошей деловой древесине и одновременно уменьшается спрос на дрова. Уголь, газ, нефть, электроэнергия вытеснили это старинное топливо не только из фабрично-заводского производства, но и домашнего обихода. Взять хотя бы Москву. Нынешняя большая Москва расходует дров во много раз меньше, чем маленькая Москва прошлого и позапрошлого столетий.

В Карпгорском леспромхозе Архангельской области мне привелось увидеть, как для разгрузки склада дровяные бревна возили обратно в лес.

А летом 1962 года я был свидетелем такого случая. На Северной Двине в сорока пяти километрах выше Архангельска есть Бобровский сплавной рейд: русло реки от берега до острова перегорожено запанью, сдерживающей приплывшие плоты, и около запани наделано из плавающих бонов множество коридоров и двориков. Плоты приходят сюда с Вычегды, тут их развязывают, бревна пропускают через ворота, и женщины с баграми толкают каждое плывущее бревно в соответствующий коридор: пиловочник к пиловочнику, рудничную стойку — по другом дорожке, бумажным баланс — по третий, дрова к дровам. Потом рассортированные бревна свяжут машиной в пучки, составят новые плоты из бревен какого-либо одного типа и отправят куда следует: пиловочник — на архангельские лесопильные заводы, балансы — на бумкомбинат, рудстойку — на лесоперевалочные базы для погрузки на железную дорогу. Каждый потребитель получит то, что ему надо. Дрова идут для нужд Архангельска, для отправки на пароходах в безлесное Заполярье и отчасти перегружаются на железную дорогу.

И вдруг из Архангельска позвонили в Боброво:

— Не присылайте дров! Не станем принимать.

— Куда ж их девать? У нас остается сто тысяч кубов.

— Куда хотите! Хоть обратно на Вычегду отправляйте!

Создалось безвыходное положение. Как освободить коридоры и дворики? Как уничтожить дрова? Сжечь их невозможно мокрые бревна на воде не горят. Выпустить в реку по течению — значит парализовать судоходство в низовьях Двины и Архангельском порту. Оставалось только мошенничать, понемножечку подмешивать дровяные бревна к деловым, авось получатели не станут скандалить из-за каких-нибудь двух-трех процентов брака.

Лесоруб стоит промежду лесной охраны и потребителем лесоматериалов. Охрана требует рубки и вывозки всей древесины, в том числе и низкокачественной, неликвидной. Потребитель не желает брать неликвидную, ему подавай только хорошую. С лесоруба требует и та и другая сторона, причем требования противоположны. А самому лесорубу не с кого требовать, он только обязан выполнять все требования, такая уж у него должность, такое положение между двух требующих сторон. На лесоруба жалуются, ему жаловаться не на кого, он молчит.

Потому и сложилась у лесорубов недобрая репутация, оттого и считают их виновниками всех зол. По распространенному мнению, виновники — это полтавчанин Кутуля, что проводит дождливые ночи под днищем опрокинутой лодки, это Эльвира, которая с посиневшим лицом и ляскающими зубами бродит в холодной воде, даже не подоткнув подол, и плывет дальше, не просушившись.

Лесорубы тоже допускают по небрежности потери: не всегда правильно раскраивают древесные стволы на отдельные бревна, не подбирают древесину, сброшенную при ликвидации аварий на транспорте, и оставляют ее лежать у дороги. Но эти потери не так велики. В целом проблема полного использования древесины в настоящее время не зависит от воли лесорубов.

Лесорубы сами добиваются права сдавать всю древесину, но, когда они вывозят из леса дровяное гнилье, их труд оказывается затраченным даром, да еще создаются заторы, затрудняющие всю работу леспромхозов. Поэтому при существующих условиях сбыта разумнее оставлять в лесу то, чего не возьмет никакой потребитель.

Но оттого, что они не виноваты, не становится легче. Положение с использованием леса явно ненормально и даже нетерпимо. Ведь вон сколько неликвидной древесины остается в лесу и сколько всяких обрубков сжигается в кострах, чтобы освободить пространство! Неужели ничего нельзя сделать?

Нет, почему же. Можно! Но я еще раз должен напомнить, что в народном хозяйстве нет изолированных процессов, все связано в единый жгут.

У нас по старинке идут в дело только бревна да доски. А надо создать новую отрасль промышленности — химическую переработку низкокачественной древесины. В этом вся суть. И до той поры, пока она не создана, нельзя отдать приказ: «С сего числа перестать!»

Так не выйдет, потому что законы экономики непреложны.

Щепки летят

В лесных болотах берут начало ручейки, речушки, реки. Бегут, журчат. Много их. Зеленая тайга пронизана серебристыми дорожками.

Сливаясь друг с другом, потоки накапливают силу, становятся все шире и глубже, но при этом уменьшаются в числе. Всегда объединяться, никогда не разделяться — таков закон течения вод. В конце концов к Архангельску, к Белому морю приходит одна большая река — Северная Двина, принявшая в себя воду шестисот таежных рек, общей протяженностью в 85 тысяч километров.

Отсюда понятна роль Архангельска.

В тайге заготовляют лес, кидают в воду. По малым рекам бревна плывут россыпью, на больших вяжутся в плоты, и суждено им приплыть к Архангельску. Северный портовый город — крупный коллектор, собирающий древесину с широких просторов тайги. Приходит она сюда не только из пределов Архангельской области, но из республики Коми и Вологодской области.

В Архангельске есть два крупных целлюлозно-бумажных комбината и много лесоперевалочных баз для кругляка. Северный город способен принять, переработать и отправить дальше всякого рода деловую древесину, за исключением избыточных дров. Но всего больше нуждается Архангельск в пиловочнике. Это крупнейший в нашей стране центр лесопиления с двадцатью мощными лесопильными заводами, объединенными для удобства управления в несколько комбинатов.

Процесс лесопиления мы уже видали в Каменке на Мезени: круглое бревно пропускается через прыгающую пильную раму и выходит пучком плоских досок. Таковы же и архангельские заводы, все занимаются одним и тем же делом — превращением круглого в плоское и прямоугольное.

Но бревно не просто круглое; оно всегда конусообразно, комель у него толще, чем вершина. Для превращения конуса в четырехгранный брус с последующим распилом на плоские доски приходится снимать с боков много клиновидных обрезков. В среднем не больше шестидесяти процентов древесины превращается в доски, остальные сорок идут в отходы. За год в Архангельске получается более двух миллионов кубических метров отходов лесопиления.

Как же используются в Архангельске отходы? А по-разному.

Лучше всего поставлено дело на Соломбальском бумажно-деревообрабатывающем комбинате. Этот комбинат состоит из лесопильных цехов и целлюлозного завода.

Все отделившиеся при распиловке обрезки, клинья, рейки, горбыли подхватываются транспортерами и несутся к рубительной машине. Не видно, что там внутри происходит, слышится только ужасный стук, а из машины выбрасываются тоненькие щепочки длиной по два сантиметра. Это сырье для варки целлюлозы. Целлюлозникам остается только принимать готовую щепу, загружать в котлы и варить.

Сигарообразные варочные котлы выстроились шеренгой. Они напоминают подводные лодки или дирижабли, поставленные, как говорится, на попа. Щепа засыпается внутрь и заливается щелоком, в состав которого входит натуральный сульфат натрия, добываемый на каспийском заливе Кара-Богаз-Гол, а также известняк, добываемый самими целлюлозниками в карьерах на Северной Двине.

Сульфатный способ варки позволяет перерабатывать смолистую сосновую древесину. Вообще этот способ не предъявляет высоких требований к качеству перерабатываемой древесины.

В процессе варки происходит отделение целлюлозы от входящего в состав древесины лигнина. Деревянные щепочки распадаются на тоненькие волоконца целлюлозы. Из котлов выходит нечто напоминающее мокрую вату. Вот это и есть материал для выработки бумаги.

Что такое бумага? Эти беспорядочное переплетение целлюлозных волокон. Строение бумаги таково же, как у войлока.

Чтобы получить такое переплетение, целлюлозу, плавающую в очень большом количестве воды (одна часть целлюлозы и сто частей воды), пропускают через длиннейшую машину. Сначала вода с целлюлозой несется по металлическим сеткам, потом по сукнам вода стекает, целлюлоза уплотняется, образуется сплошная лента. Она несется далее через множество вращающихся горячих барабанов и высушивается.

Сульфатная целлюлоза очень крепкая. Из нее по большей части вырабатывают прочную хрустящую бумагу для всяких технических надобностей. Из такой бумаги изготовляют мешки для перевозки цемента и других сыпучих веществ. Полоска бумаги, свернутая в жгутик, становится шпагатом.

Вот как решается проблема использования лесопильных отходов на Соломбальском комбинате. Смотришь на это дело и приходишь в восторг.

И есть другое предприятия по переработке отходов — гидролизный завод. Он расположен на правом берегу реки Маймаксы и перерабатывает в спирт щепу и опилки соседних правобережных лесопильных заводов. По рельсам городской трамвайной линии бегают поезда и привозят на заводской двор горы бледно-желтых опилок и щепок.

Древесина — это такая же растительная ткань, как клубень картофеля, корень свеклы или хлебное зерно. Заключенная в древесине клетчатка образована из сахара, только здесь мелкие молекулы простого сахара слились в длинные цепи и создали сложный сахар, так называемый «полисахарид». Путем гидролиза его можно переработать обратно в простой сахар, растворимый в воде.

Реакция гидролиза происходит в таких же громадных сигарообразных автоклавах, как варочные котлы целлюлозных заводов, но процесс здесь иной. В результате каждая большая молекула древесной клетчатки разрывается на тысячу маленьких молекул простого сахара, и этот сахар растворяется. Полученный раствор переливают в бродильные чаны, и начинается дрожжевое брожение. Если заглянуть под крышку чана, видно, как пенится его содержимое. Вся жидкая масса колышется, движется, вся она состоит из пузырей. Мельчайшие пузырьки вскипают на ваших глазах, соединяются в большие и лопаются. Слышится непрерывное сипение. Это выделяется образующаяся при брожении углекислота. При брожении сахар превращается в спирт.

Спирт можно перерабатывать в каучук и резину.

* * *

Заглянешь на сульфат-целлюлозный комбинат, на гидролиз — вроде как радуешься: вот какую пользу дают деревянные обрезки!

А как проедешь по всем архангельским лесопильням — оторопь берет. Целлюлозный и гидролизный заводы в состоянии переработать в год шестьсот пятьдесят тысяч кубометров обрезков, а миллиона полтора кубов не используется для промышленной переработки. Это зависит от местоположения заводов и условий транспорта.

Маймаксанский лесопильный комбинат № 2 стоит на низком берегу реки Маймаксы как раз напротив гидролизного завода, перерабатывающего щепу в спирт. Река здесь не широка, но по ней идут с моря к Архангельску пароходы. О мосте или какой-нибудь канатной переправе не может быть и речи. Трамвайным вагончикам, перевозящим щепу, нет туда пути.

Для пассажиров существует переправа на пароходике. Я переехал на левый берег, прошел на завод.

Регулярно из заводских ворот выезжают нагруженные древесными обрезками автомашины и направляются на задворки.

В Донбассе пустую породу, вынутую из шахт, нагромождают высокими террикониками. Там экономят каждый метр земной поверхности, потому что земля ценится для сельского хозяйства.

На задворках комбината № 2 лежит просторное болото. Здесь не приходится экономить никому не нужную, «пустопорожнюю» землю, и здесь свалка растет вширь, растекаясь безобразной кляксой. Древесинные залежи причудливо расположились на болоте, напоминая формой диковинный архипелаг с островами, мысами, заливами и проливами.

Тут царит невообразимый хаос. Бугры и впадины. Ощетинившийся бурьян вставших на дыбы досок, палок и всяческих обломков.

Болотная сырость и колоссальное скопище гниющей древесины сделали это место очагом грибковых болезней и быстрого гнилостного разложения. Прошлогодние отбросы уже посерели под дождем и ветром и похожи на тлеющие кости. Рядом лежат вовсе почерневшие обломки, вывезенные в давние годы. Есть коричневые гнилушки, рассыпающиеся под ногой в труху. А часть уже распалась и смешалась с землей. Валят ведь сюда со дня основания завода. Место безлюдное, пожарная охрана сжигать не заставляет.

Свежие высыпки последнего года выделяются обширными пятнами приятного кремового цвета. Грустно становится, когда видишь чистенькие, светленькие обрезки досок и знаешь, что их удел — тоже превратиться в прах.

Колоссально древесинное кладбище Кегостровского комбината. Еще большее на Цигломенском.

Ближние лесопильни охотно отпускают крупные отходы населению на дрова. Но очень много остается всякой тонкой мелочи. Чтобы как-нибудь избавиться от опасных скоплений, некоторые заводы в многоснежные зимы зажигают свалки в феврале. Плотно спрессованная древесина горит при слабом доступе воздуха медленно. Кроме того, лежащие наверху снежные сугробы тают, заливают пламя, не дают ему разгореться слишком жарко. Ну, конечно, за сжиганием следят сторожа.

Об использовании обрезков в Архангельске начали говорить тридцать лет назад. Но одно время о щепках перестали думать: другие выдвинулись заботы. И тут опять видишь, каким тяжелым потрясением была война и насколько она приостановила нормальный ход нашей экономики.

Скоро наступит улучшение. Соломбальский сульфат-целлюлозный завод реконструируется, расширяется в четыре раза и станет способен переработать много щепы. Но одного его будет все-таки недостаточно. Теоретически все просто: лесопильные обрезки — ценное сырье. Да ведь топография Двинской дельты не изменится, доставлять щепу в Соломбалу с дальних островов не станет легче.

Производство и транспорт должны идти непрерывной цепью, и эта цепь должна быть одинакова во все времена года. Хорошо щепу сыпать в вагоны или в автосамосвалы и везти без перегрузок прямо из цеха в цех. А ежели несколько раз перегружать с колес на воду, в баржи да с воды снова на колеса, вскочат щепки в копеечку.

Думаю, что, кроме расширения Соломбальского сульфат-целлюлозного завода, придется еще что-то строить для переработки щепы на месте.

Из щепок можно вырабатывать не только бумагу, но и такую полезную продукцию, как древесные плиты. В этом случае древесина режется в мелкую стружку, пропитывается клеем и прессуется в плиты любого нужного размера и любой толщины. Плиты идут на изготовление мебели и применяются в строительстве.

Надо строить

Следует сказать об одном весьма распространенном заблуждении. У нас почему-то принято думать, что потери допускаются только на лесозаготовках. Увы, таково свойство всей вообще добывающей промышленности.

Из руд извлекается половина содержащихся в них металлов, теряется половина каменного угля, из земных недр выкачивается не более сорока процентов нефти, совсем недавно мы начали использовать природный газ, но и сейчас много газа уничтожается сжиганием в факелах.

Горы древесных обрезком мы видим; в недра земли не заглядываем. А именно там потери наиболее тяжелы: лес можно вырастить сызнова на прежнем месте, новую нефть не вырастишь.

Надо совершенствовать формы добычи всех видов природных богатств, и нельзя обвинять одних только лесорубов.

Но и лесорубам не резон, кивая на неисправных соседей, оправдывать непорядки в своем доме. Нет, их надо устранять, и такая задача сейчас ставится и выполняется.

В последние десять лет в нашей стране усиленно строят новые целлюлозно-бумажные комбинаты и реконструируют существующие. Сегежа, Кондопога, Балахна, Архбум, камские бумажные комбинаты обновились, расширились и пережили второе рождение. Вступили в действие Котласский комбинат в Архангельской области и Красноярский в Сибири. Сооружается Братский лесопромышленный комплекс, где никаких отбросов не будет, все пойдет в дело.

Целлюлозная промышленность играет в народном хозяйстве достаточно важную роль. Это ведь не только бумага и картон, но искусственный шелк, штапель, ткани для одежды, трикотаж и множество всякой всячины.

На строительство целлюлозно-бумажного комбината требуется длительное время и уйма денег. Каждый комбинат — это много цехов, сложное оборудование, большие здания, куда надо упрятать такие крупные вещи, как варочные котлы высотой с десятиэтажный дом, длинные вереницы промывочных бассейнов, установки для очистки воды, сушильные и бумагоделательные машины.

Казалось бы, как много строят. А горы неликвидной древесины в леспромхозах словно бы не убавляются.

Сделано начало, а основная работа еще впереди. Она займет не одну пятилетку. Надо строить и строить!

Там, где стоит город Золотоноша, в давние тысячелетия протекал Днепр. А теперь из Золотоноши Днепра не увидишь: откатился к западу километров на тридцать и течет около Канева и Черкасс.

Бойкая речная вода тысячелетиями размывала правый берег, а перемытый грунт откладывала на левом, и вот теперь правый берег высится крутой обрывистой горой, а на левом лежат широкие плоские террасы, они постепенно опускаются к речной низменной пойме. На самых верхних и самых древних террасах успел образоваться чернозем, на более молодых состав почв весьма пестр, есть там много песков. Почвы Золотоношского района, входившего прежде в состав Полтавской губернии, изучены еще в конце прошлого века коллективом исследователей под руководством великого ученого В. В. Докучаева.

Пески плохи для сельского хозяйства, но годятся для сосны. На левобережных террасах разбросаны небольшими кусочками государственные леса Золотоношского лесхоззага, прежде относившегося к Полтавской, а ныне Черкасской области.

Шестьдесят лесных островков, и в них 25 тысяч гектаров. Растянулись они вдоль Днепра на 110 километров — от села Лепляво до Великой Буромки. Но растянулись не равномерно, а сбились в пять архипелагов, чему и соответствует разделение их на пять лесничеств.

Мало, конечно, для столь обширного пространства. Но, кроме государственных, есть еще колхозные леса. В некоторых колхозах по пятисот гектаров. Надо отметить, что в этой географической зоне леса существуют только на террасах и склонах речных долин Днепра и его притоков, а примыкающая к речным долинам гладкая черноземная степь безлесна.

Постройка Кременчугской гидростанции не внесла существенных изменений. Часть лесов попала в зону затопления, зато по берегам водохранилища созданы новые насаждения, и количество лесов увеличилось, как вообще из года в год увеличивается на всей Украине.

Ценят на Украине лес, берегут, исстари сажают, поют песни про зеленый гай. И с большим почтением относятся к одиночным старым деревьям. Среди них есть чемпионы долголетия.

Два редкостных по сохранности старых дерева можно видеть на одном из уступов левобережной террасы около Прохоровки.

Одно из них дуб. Как все деревья, выросшие не в лесу, а на свободе, он не столько высок, сколько широк. От короткого и толстого ствола отделились шесть могучих ветвей, и листва на них клубится зеленым кучевым облаком.

Мы вчетвером, взявшись за руки в цепочку, окружили дуб, и нам удалось обхватить его. Измерили вторично ниткой — в окружности ствола оказалось шесть метров. Вот какое толстое дерево! Ствол гладкий, дупла нет, трещинки в коре замазаны цементом. Дерево заключено в стальной каркас: ветви опираются на шесть столбов, а наверху они стянуты переплетениями стальных брусков. Некоторым людям не нравится: «Посягнули на свободу дуба, заковали в стальную клетку». А как же иначе сохранить? Под тяжестью гололеда или от сильных порывов ветра качающиеся ветви могут надколоться, появятся тогда разрывы и трещины, доступ к древесине получат болезнетворные грибные споры, вызывающие гниение. Чтобы предохранить дерево от опасностей, ветви подперты и связаны так, чтобы не качались.

И опять должен сказать во избежание недоразумений: почтение, с каким мы относимся к уцелевшему старому дереву, основывается на удивлении, что вот-де древесная особь не разделила судьбы своих сверстников и продолжает существовать, противоборствуя законам природы. Вот с какой поправкой надо понимать.

Рядом с диковинным деревом на постаменте укреплена мраморная доска с надписью: «Дуб Тараса Григорьевича Шевченко».

Возраст дерева неизвестен, а с необоснованными предположениями легко, как говорится, попасть пальцем в небо.

Неподалеку, на другом пригорке, стоит такая же ветвистая ширококронная и густохвойная сосна. Тоже подперта стальным каркасом. И тоже с мраморной доской: «Сосна Миколи Васильовича Гоголя».

Сейчас здесь расположен дом отдыха Академии наук Украины, а в XIX веке была усадьба Михайлова гора. Принадлежала она ректору Киевского университета М. А. Максимовичу, другу Гоголя и Шевченко. Оба писателя гащивали здесь и, конечно, видали эти деревья, потому что таких чудес природы нельзя не заметить. Трогательный украинским обычай посвящать редкие по величине и возрасту деревья памяти великих людей выполнен в данном случае без натяжки. А играли ли сосна и дуб какую-либо роль в жизни Гоголя и Шевченко, как здесь рассказывают, то неизвестно.

Говорят, в Прохоровке написан «Вий». Старожилы даже показывают:

— Вон там стояла ветхая кладбищенская церквушка, где нечистая сила погубила несчастного бурсака Хому Брута. Позже она сгорела, и место бурьяном поросло.

Насчет церквушки и нечистой силы я уж не знаю как быть, затрудняюсь сказать что-либо, а изображенный в «Вие» пейзаж подходит для здешних мест. Рад, что мне не надо трудиться, можно взять готовое описание у Гоголя: «Все селение помещалось на широком и ровном уступе горы. С северной стороны все заслонила крутая гора… когда оборотился и глянул в противоположную сторону, ему представился совсем другой вид. Селение вместе с отлогостью скатывалось на равнину. Необозримые луга открывались на далекое пространство: яркая зелень их темнела по мере отдаления, и целые ряды селений синели вдали, хотя расстояние их было более нежели на двадцать верст. С правой стороны этих лугов тянулись горы, и чуть заметно вдали полосою горел и темнел Днепр».

Горы, что тянутся «с правой стороны», лежат уже за Днепром. То крутой и обрывистый правый берег, похожий на волжские Жигули, и там на вершине похоронен Шевченко.

В 1859 году поэт после ссылки возвратился на Украину. На горах, что видны из Прохоровки, он присмотрел место для постройки дома, хлопотал о приобретении земли и просил разрешить ему тут поселиться. Но это намерение не осуществилось. Вскоре, в том же 1859 году, он был арестован в Прохоровке за агитацию среди крестьян и выслан в Петербург без права возвращения на Украину. В феврале 1861 года Тарас Шевченко умер и был похоронен в Петербурге, но друзья перевезли гроб с телом поэта на Украину и похоронили высоко над Днепром, на той самой Чернечей горе, которую облюбовал он для постройки своего жилья.

На портретах последнего периода жизни Тарас Шевченко выглядит изможденным и постаревшим, а прожил он всего-навсего сорок семь трудных лет. Трагическая жизнь великого народного поэта была полна несбывшихся желаний. Исполнилось только одно:

Вместе с прохоровскими лесниками я переправился в лодке на правый берег. По крутому лесистому склону Чернечей горы, которая давно переименована народом в Тарасову гору, поднимается лестница со многими площадками для отдыха.

Кручи спускаются к Днепру амфитеатром, и в центре этой открытой в сторону реки получаши стоит обособленная вершинка. На ней и похоронили поэта. На могиле высится величавый памятник. Бронзовый Тарас глядит на свою Украину. Рядом построен музей.

Кроме музея, не видно никаких строений. Есть поблизости город Канев, но он заслонен горой. Прохоровку и другие селения отсюда тоже не разглядишь: далеко, и спрятались за лесом.

Зато открываются от Тарасовой могилы широчайшие пространства вольной природы. Видны правобережные лесистые кручи, и Днепр внизу, и за Днепром необъятное плоское левобережье, наполненное лесами и лугами.

Прошу извинить. Старый дуб со своими ветвями отклонил нас в сторону от темы. Мы заглянули в Прохоровку и на Чернечу гору, имея в виду познакомиться с лесными делами, но, попав в эти места, никак не минуешь Тарасову могилу.

Уже второе столетие к могиле великого печальника о народном горе идут люди «посумовати з батьком Тарасом про свою недолю». Подберется группа — поют «Заповит». А что поэт вдохнул в «Заповит»? Безмерную любовь к родной земле, непреодолимую тягу к счастью, печаль, что счастья нет, и веру в то, что счастье будет. Такова душа Украины, и не умом ее надо понять, а почувствовать сердцем.

В довоенные годы я много раз проезжал мимо Украины. Именно мимо, и потому в памяти не оставалось ничего, кроме грохота поездов на линиях Харьков — Симферополь и Харьков — Ростов.

Только на склоне своих дней я поглядел ей в лицо, и она стала моей поздней любовью. Я полюбил ее за просторы, за яркое солнце, за Днепр, за красивый город Киев, за напевный говор народа, за мягкость и добродушие. Жалею, что встреча не состоялась раньше.

Я попал на Украину с той же целью, с какой ездил по другим краям: для познания наших лесов. Ведь лес везде растет по-разному, одно дело Сибирь, другое — Украина. И нельзя судить только по книгам, надо посмотреть самому.

А на Украине есть на что поглядеть. Мало лесов, но, как говорится, мал золотник, да дорог.

Укрощение песков

В недавние годы с Тарасовой горы виднелась на левобережье желтая полоска песков. А было время, когда оттуда доносились глухие раскаты грома.

Урочище Приднепровские горбы принадлежало военному ведомству и использовалось как артиллерийский полигон для бронепоездов. В ракетно-ядерный век бронепоезда не оружие, они вышли из моды, полигон давно закрыт. Урочище осталось без хозяина.

Неприветливое место, исковерканное воронками разорвавшихся снарядов. Ветер продолжил разрушение, пески стали сыпучими. В самом центре Украины появился кусочек туркменских Каракумов.

Сыпучие пески опасны для окружающих мест. Они умеют передвигаться. Дует ветер, несет песчинки, бежит метель-поземка, и вот, глядишь, песчаные сугробы надвигаются на колхозное поле.

Остановить пески может только лес. В 1949 году три тысячи гектаров бугристой пустыни передали Прохоровскому лесничеству. В апреле 1950 года на урочище вышли пятьсот колхозниц.

Полевые работы в колхозах в это время еще не начинаются. Колхозницы соглашаются работать в лесничестве. Посадки сосны занимают не больше недели и заканчиваются, покуда не высох песок, смоченный весенней талой водой.

Посадочным мечом Колесова пробивают лунку, подсыпают пригоршню торфа, чтобы не слишком тоскливо было сидеть растеньицу в песке, и всовывают сосновый сеянец-годовичок.

Сажать легко. Сохранить да вырастить труднее. Очень опасен бывает сильный ветер. Пока сеянцы малы, он по-прежнему дует, несет песок, крутит поземку. Ударяются песчинки по стебельку сосенки и пробивают тонкую кожицу — образуется язвочка.

С засеканием песком борются более глубокой посадкой сеянцев. Наиболее чувствительна к ударам летящих по ветру песчинок корневая шейка. В Прохоровке начали сажать так, чтобы корневая шейка и часть хвоинок ушли в песок С тех пор гибель культур от засекания почти прекратилась.

Ветер постоянно меняет поверхность сыпучих песков. Сдувая песок, у одних сосенок он обнажает корни, а другие с головой накрывает песчаной горкой. Необходимо в течение всего лета исправлять работу ветра, подгребать и отгребать песок. Уходом за лесокультурами заняты постоянные кадровые работницы лесничества. Они работают круглый год: летом ухаживают за посадками и питомниками, где из семян выращиваются сеянцы, осенью собирают желуди, зимой заготовляют сосновые шишки и обрабатывают семена, весной ведут посадки культур и сеют семена в питомниках взамен выкопанных годовичков. И тут же сразу начинается летний уход. Работа настолько непрерывна, что еле выкраивают отпуска.

Хорошо обученные, старательные, преданные своему делу кадровые лесокультурницы — золотой фонд нашего лесного хозяйства. Преимущественно молодежь. Леса на Украине выращиваются девичьими руками. Хлопцы рубают, девчата сажают.

На Украине сосну сажают густо, всегда по десять тысяч штук на гектаре. При такой густой посадке ветры опасны только в первые два лета, позже опасность уменьшается, а на пятый год культуры смыкаются ветками и создают затишье. С той поры посадки можно считать молодым лесом. Сыпучие барханы перерождаются в сосновый бор.

Такое перерождение завершилось в урочище Приднепровские горбы к 1958 году. Все три тысячи гектаров песков были засажены сосной. На четырехстах гектарах посадки вышли неудовлетворительными, их пришлось поправлять, дополнять, пересаживать заново. Это совсем немного, если учесть исключительно трудные условия. А на остальном пространстве «гарны вышли культуры».

Пример Прохоровского лесничества типичен для всей Украины.

Лесное хозяйство Украины нуждается для посадок в земельных площадях. Но хороших земель лесничествам не дают. Плодородные почвы нужны под пшеницу, сахарную свеклу, подсолнух. Лесничествам отводят бросовые земли, негодные для сельскою хозяйства.

Бросовые земли не только бесполезны, они вредны для округи, потому что имеют привычку разрастаться, подминая под себя хорошую почву.

Величайшего значения дело творят лесоводы. Вредные местности они превращают в полезные. Там, где размывались овраги и передвигались пески, встает зеленый лес.

Для укрощения оврагов во многих случаях недостаточно посадить лес, надо еще отрегулировать сток вод. Каневская гидролесомелиоративная станция к 1966 году построила 29 бетонных водосбросов и до двухсот километров земляных валов.

Во что обходится гектар нового леса?

В 50-х годах в Прохоровке платили за посадку одного гектара 100 рублей старыми деньгами. В первое лето после посадки пять раз проводили уход, и это стоило 125 рублей. Во второе лето четыре ухода — 100 рублей, в третье три ухода — 75 рублей, в четвертое два ухода — 50 рублей. А на пятый год глядя — по обстоятельствам; иногда уход требуется, а по большей части уже не нужен. Сосенки становятся вровень с человеком. При густой посадке они быстро смыкаются, сами за себя могут постоять. Растут они на Украине значительно быстрее, чем на Севере и в центральных областях: солнца больше.

Общая стоимость одного гектара, учитывая посадочный материал, была равна 500 рублям старыми деньгами. Теперь расценки увеличены в полтора раза, и гектар обходится в 75 рублей новыми деньгами.

Удешевляет посадки механизация. Но до сих пор мало лесопосадочной техники. В 1964 году на Украине было механизировано только 25 процентов посадок. Девчата продолжают орудовать мечами Колесова и цапками.

Умельцы

Самый красивый питомник я видал не на Выставке достижений народного хозяйства в Москве и не в ботанических садах Академии наук, а в соседнем с Прохоровкой Ольховском лесничестве того же Золотоношского лесхоззага. Впрочем, украинский язык здесь мешается с русским, и за один час один и тот же человек несколько раз назовет лесничество то Ольховским, то Вильхивским. Селению же, где находится контора лесничества, прочно присвоено одно имя — Вильхи.

Обнесенный забором питомник расположен вблизи деревни. По оголенной земле, на которой не сыщешь ни соринки, бегут строчки зеленого бархата. В любом питомнике строчки прямы, но они зачастую бывают неровными: в одном месте сеянцы повыше да погуще, в другом пониже, а местами перерыв. Весной выкапывают молодь для посадок, и приходится сортировать: которые повыше — первый сорт, пониже — второй, а часть выкидывается в брак.

Совсем другое дело в питомнике Ольховского лесничества. Пушистые зеленые полоски имеют такой вид, что я спросил:

— Вы что их, по мерке да по линейке ножницами подровняли?

— Да разве ж можно! — в испуге всплеснула руками лесокультурница Мария Чуприна. — Нет, они зараз поднялись и так дружно растут. От семян зависит, от посева, от ухода.

Все сеянцы одинаковы, все первый сорт, и никакого брака.

Вы замечаете кой-какие украшающие, но практически бесполезные излишества. Я прошу правильно их понять. Дорожки между участками питомника окаймлены розовыми, белыми и фиолетовыми астрами; вдоль наружной ограды выстроились георгины, забор закрыт вьющимися побегами цветов, которые здесь называют кручеными панычами. На участках стоят на жердочках красивые дощечки с аккуратно выведенными надписями: «Сосна обыкновенная. Пинус сильвестрис. Площадь — 0,225 га, посев — 11 апреля. Закреплено за звеном Марии Андреевны Чуприны».

Аналогичные надписи на участках всех остальных звеньев: Анны Левченко, Домны Ростапец, Ефросинии Трубы, Ольги Гонзы. Все сверкает чистотой, порядком, опрятностью.

Я с грустью вспомнил, как плохо обстояло дело с надписями на посадках Главного ботанического сада Академии наук и Выставки достижений народного хозяйства в Москве. А ведь те посадки выставлены на обозрение тысячам посетителей. Смотрит человек на какие-то деревца и не знает, что это такое. Нигде не написано.

В питомнике лесничества латинские названия на дощечках так же бесполезны, как и цветы у забора. Но это излишество — продолжение той щедрости, с какой ольховские лесокультурницы вкладывают свой труд на уход за посевами и посадками. Если затрачены недели и месяцы, то не жаль добавить и еще часок сверх положенной меры, «чтоб було найкраще». Это хорошая щедрость, из которой рождается искусство. Уход за сеянцами и лесокультурами поднялся до степени искусства.

В Подмосковье сеянцы выращиваются в питомнике два года. На Украине под теплым солнцем они успевают вырасти за один год.

Ежегодно в апреле все зеленое население питомника меняется. Годовичков выкапывают, увозят на посадки. Землю дезинфицируют, удобряют и засевают новыми семенами. Один гектар питомника дает три миллиона сеянцев для посадки трехсот гектаров новых лесов.

В Ольховском лесничестве нет специального звена, которое занималось бы исключительно питомником, как это бывает в других областях. Все лесокультурницы одинаково занимаются всеми родами работ: имеют свои участки и на сосновом питомнике, и на питомнике лиственных пород, и на лесокультурах.

— Так лучше, всем поровну, и никто не в обиде. Питомники близко от села, лесокультуры далеко, ходить туда долго. Несправедливо, если одни звенья будут на ближних работах, другие на дальних, — объяснила мне звеньевая Мария Андреевна Чуприна, тихая, застенчивая девушка, желтоволосенькая, низенького росточку. Молодая, а работает в лесничестве уже пятнадцать лет; пошла на посадки совсем девочкой. Одна из лучших лесокультурниц, награждена орденом Трудового Красного Знамени и двумя медалями.

Сложное чувство возникает при взгляде на питомник Ольховского лесничества. Все в нем противоречит установившимся нормам. Двухгектарный питомник — кустарщина. В наше время признаны более выгодными крупные питомники в полсотни гектаров. Спорной может показаться и организация труда без специального звена, занятого питомником. Но ведь в малолесных областях Украины особые условия. Нельзя переносить сюда шаблон из других областей. Если люди приладились, если им удобно, зачем возражать? Важен результат. А он хорош.

Уживаются же рядом с фабрично-заводской продукцией кустарные изделия народных умельцев.

Лесники

Ранним утром около лесничества полно велосипедов. Съехались лесники, младшие командиры лесного хозяйства. Велосипед — необходимая принадлежность каждого, потому что такая у них работа, связанная с длинными путями. Наведаются в лесничество и катятся в свои обходы.

Однажды в перекур на крылечке я стал расспрашивать про житье-бытье.

— Много дела, — ответил лесник Андреян Рябошлык. — Обо всем позаботься, все обеспечь: семена собери, лес посади, уход проверь, бурьян скоси, хлам подбери, а то пожар случится. Да и лесокрадов карауль. Говорят, лесник может прожить без жалованья, на одно приусадебное хозяйство. А много ли у лесника времени остается на свое хозяйство? Нынче все работают семь часов, а у лесника рабочий день ненормированный. Днем лесник работает, ночью лес стережет. В будни народ уставши спит, в будни хоть не смотри, а под выходной и после выходного всю ночь на дороге сижу. Слушаю, не зашумит ли кто.

— А ты свое расписание лесокрадам объявил, чтобы знали, когда в лес приходить, да с тобой не встречаться? — пошутил молодой лесник Григорий Нор.

— Ну ты, остряк-скалозуб! — отмахнулся Рябошлык. — Я к тому хотел сказать, что в нашем лесном деле всякое бывает. Лесник не застрахован от стычки с лесокрадами. А объездчик Кравченко — волком кусанный. Расскажи, Сидор Андреевич, московскому товарищу, как тебя волк грыз!

Уступая моим просьбам, объездчик рассказал:

— Весной было дело. Проверял я обходы, велосипед оставил, потому надо заглянуть во все закоулки, куда на велосипеде не проедешь. Пешком шел. Иду, осматриваю, беру на заметку, что надо подчистить. Солнце село, смеркается. Вижу, собака бежит. Я без внимания, собака лесу не вредит. И вдруг она кидается, да не за ногу, как обычно собаки делают, а к горлу. Я успел заслониться правой рукой, и попала моя ладонь собаке в пасть. Я схватил за нижнюю челюсть и сжал. Ну раз нижняя челюсть в капкан попала — собака совсем безоружна, обороняться ей нечем. «Сейчас, — думаю. — задушу проклятую». Хватаюсь левой рукой за шею и никак не могу обхватить: толста шея. Тут соображаю, что вовсе это не собака, а волк. Крепко челюсть сжимаю, а волк вырывается, и мы оба на месте танцуем. Сильный, черт! Головой мотает, лапами меня царапает, всем телом изгибается. Я левой рукой переднюю лапу схватил, так он задними уперся. Потанцевали мы так, не знаю сколько времени, и удалось ему вырваться. Когда вырывался, сильно мне руку разодрал. Тут я вспомнил, что в правом кармане у меня клеймо. Видали наши клейма?

Я ответил, что знаю. Молоток для клеймения деревьев, назначенных в рубку, похож на почтовый штемпель, но раз в десять тяжелее: не по марке на бумажном конверте бьют, а по древесному стволу стукают, и надо на затеске клеймо с пятиконечной звездой отпечатать. Разбить зверю череп таким молотком куда как способно!

— Достал я клеймо, — продолжал объездчик, — переложил в левую руку, — потому как правая ранена, и кровищи дюже богато течет. Собираюсь по башке стукнуть, а волк отскакивает, близко не подпускает. Побегал за ним, он увиливает, ну и пошел я короткой дорогой скорее до дому. Так что бы вы думали? Волк сзади шел и с травы мою кровь слизывал. Должно быть, дюже голоден. А больше на меня не кидался, под молоток не пошел. Дома у меня температура поднялась до тридцати девяти градусов. Дошел до лекаря, и назначили мне уколы от бешенства. Сначала ничего, терпел, а после стали уколы такие болезненные, что легче бы второй раз с волком сразиться. Вынес пятьдесят два укола, больше не смог.

Сидор Кравченко — человек высокого роста, крепкого сложения и большой силы. Кисть правой руки с наружной стороны покрыта извилистыми шрамами, но Сидор Андреевич хорошо ею владеет, и даже почерк не изменился.

Про борьбу человека с волком есть у Чехова. Мне о таких случаях слыхать не приводилось. В безлюдной тайге нет волков, есть медведи.

— В вашей тайге и лесокрадов нет, — сказал лесник Рябошлык. — Встреча с лесокрадом тоже не сулит доброго. Я так полагаю, коли лихие люди пошли на отчаянность, так им и лесникова жизнь нипочем.

— Трусишь, Андреян? — укорил объездчик.

— Как ты ни оглядай, а в колхозе работа легче.

— Иди в колхоз, теперь начинают богато на трудодни давать. Я на твое место встану.

— Ты же наш начальник. Шестью лесниками командуешь.

— Разве не слыхал? Не будет объездчиков, будут участковые техники-лесоводы с образованием. У меня образования нема. Тридцать лет в лесничестве роблю. Мне срам в сторону подаваться, останусь лесником.

— Зараз образованных не найдут. Тебя же и оставят, Сидор Андреевич, до пенсии.

Родительский инстинкт

В каждой отрасли производства встречаются люди разных моральных уровней. Бывают лодыри, корыстолюбцы, любители словчить. Из лесного хозяйства такие отсеиваются; надолго задерживаются на работе энтузиасты.

Вот чему я был свидетелем в Новгород-Северском лесничестве на Черниговщине. Контора лесничества находится в том самом историческом городке, откуда в XII веке князь Игорь Святославович, герой «Слова о полку Игореве», повел свое войско на половцев.

Тут протекает веселая река Десна, и на ее холмистых берегах разместились сосновые леса. Приятные для глаза места: пригорки, разлоги, крутые обрывы, и очень их украшают зеленые кудри сосняков.

Работал в Новгород-Северском лесничестве пожилой объездчик Георгий Михайлович Селезень, местный крестьянин из села Мамекина. У Селезня под началом четыре лесника и две тысячи гектаров молодого сосняка, который сам же он и посадил за тридцать лет работы.

Весной Селезень промок на посадках под дождем и заболел. Посадки, как уже говорилось, ведут ранней весной, чуть только оттает земля, и спешат закончить в одну неделю, пока не начались полевые работы. Ведь приглашают сотни две колхозниц из ближайших деревень, и они согласны подзаработать в лесничестве, пока свободны, а позже им некогда.

Объездчику за всем надо доглядеть. Лесники тоже на своих участках народом командуют, но на свой глаз Селезень надеется больше. Сосновый сеянец — предмет деликатный, чуть присуши корешок на воздухе — он и погиб, засыпь лунку землей неправильно — не будет жить. Вот и ходит объездчик Селезень с участка на участок, следит, не сделали бы какого промаха.

От дождя куда же спрячешься? Не город — в подворотню не заскочишь, в троллейбусе не поедешь. Попадешь под дождь — ходи целый день мокрый.

Сколько за тридцать лет принял на себя дождевой воды! Продрогнет, прихворнет, и снова на ногах. А на этот раз крепко занедужил и впервые в жизни сказал:

— Дойду до лекаря.

Послушал его врач, постукал, градусник поставил под мышку и посоветовал:

— Тебе, Селезень, надо ложиться в больницу.

Запрягли в тележку лошадь, отвезли объездчика в живописный древний город, положили в больницу. И что бы вы думали? Такой корпусный, грузный мужик, крепкий с виду, а оказался у него туберкулез.

Само собой, болезнь затяжная, скоро от нее не отвяжешься. Лежит Селезень месяц, лежит второй. Товарищи его не забывают, навещают. А он каждый раз спрашивает:

— Как культуры? Все принялись? Сколько сосенок пожелтело? Ну, это дело терпимое. А как в восьмом квартале? А с уходом как? Пора уже второй уход делать.

Ему говорят:

— Ты не беспокойся, Георгий Михайлович! Раз такое дело, тебе надо поправляться. А про культуры ты не думай!

— Как же не думать? Я их не видал, какие они в этом году. Душа болит. Да и лежать здесь скучно. Погулять бы по соснячкам! Пахнут-то они как духовито! Свобода, солнце, ветерок.

Тридцать лет изо дня в день ходил человек по соснякам, а теперь вокруг него сомкнулись белые стены, и на одной расползлось по штукатурке от пролитой в верхнем этаже воды серое пятно, похожее на карту Азии. Тоскливо Селезню смотреть на пятно, слушать надрывный кашель соседей по палате, хочется на волю. По дому он не скучает: там тоже стены. Он вспоминает о самом лучшем, что видал в жизни, — зеленых борах над сверкающей полосой реки Десны, и его тянет в свои сосняки.

А время бежит. Врачи говорят:

— Можем вас, Селезень, выписать домой. Но к работе приступать рано. Да и вообще неизвестно, как дальше пойдет и когда вам по силам будет работа.

Мы дадим заключение во ВТЭК, и собес назначит пенсию. А больничный листок закроем. Так полагается. Да у вас и возраст подходящий для пенсии.

Пришел в больницу лесничий, а Селезень грустит:

— Вот и кончилось все. Я к лесничеству непричастный. Хотят перевести на пенсию.

— Так ведь ты, Георгий Михайлович, ничего не потеряешь. Пенсии теперь большие. А ты сколько получаешь? То же самое и выходит. А все твое хозяйство останется. Пенсионерам полагается и земля и покос.

Было дело еще до прибавки, когда лесохозяйственникам мало платили. Жили главным образом своим хозяйством. У Селезня есть корова, гуси гогочут, куры бегают белые с фиолетовыми пятнами на спинке. В Мамекине каждый хозяин метит своих кур чернильным карандашом, кто головку, кто хвост, кто правый или левый бок, чтобы разобраться:

— Це моя!

Ну и, конечно, помидоров, огурцов, капусты, картошки на своем огороде вволю.

Детей у Селезня нет, живет вдвоем с женой. Уйдет на пенсию — легче станет заниматься хозяйством. В те годы получился такой переплет: минимальный размер пенсии по новому закону сравнялся с окладом объездчика. Есть смысл перечисляться в пенсионеры. Но Селезень не желает.

— Вы то поймите, — говорит он лесничему. — Посажено две тыщи га лесокультур, я их сажал, и было это дело до меня касаемо, а теперь, выходит, некасаемо. На мои культуры поставите нового человека, а сажал-то их я.

— Ты не хочешь уходить что ли?

— Работа не была мне в тягость. Справлюсь и теперь.

— Мы думали, как лучше для тебя. А если хочешь остаться, то мы все будем рады. Поговорю с директором лесхоза.

На другой день приходит лесничий и притягивает листок:

— Раз твой больничный бюллетень кончился, так вот тебе приказ: «Предоставить объездчику Селезню Г. М. очередной отпуск». Твоя воля, как его проведешь: хоть к Черному морю поезжай, хоть дома сиди, хоть в больнице лежи.

Так и остался Селезень в лесничестве. Подлечился, окреп и вышел на работу.

Я говорю лесничему:

— А не мог Селезень иметь какой либо доходишко от леса?

Лесничий возмутился, даже руками замахал.

— Начисто исключено. Вообще-то лесники промышляют хворостом и сенокосом. Но это такое шило, которого не утаишь. Если лесник смотрит за населением в оба глаза, то население следит за лесником сотнями глаз. В деревне привезет кто воз сена или хвороста — соседи заметят, начинают соображать: «Откуда мог взять?», и сейчас же донос. Не мы проверяем такие заявления, а ревизоры, назначенные областным управлением. Селезень за тридцать лет ни в чем не замечен. Не таков человек.

— Чем же тогда объяснить поступок Селезня? Любовь к делу?

— Родительский инстинкт. Он присущ всем живым существам. Я где-то читал о трансформациях родительского инстинкта, кажется, у Дарвина. Моя знакомая ходит по лесу, сядет на землю и закричит восторженно и умиленно: «Скорее, скорее идите сюда! Поглядите, какой маленький, маленький грибок!» Умиление перед всем маленьким — одна из форм родительского инстинкта. Селезень бездетен. Можете представить, с какой силой ударяют по сердцу объездчика двадцать миллионов маленьких зеленых деток, которые растут на его глазах. Вы восхищаетесь чужими посадками, а он-то сам сажал. Вот вам вполне материалистическое объяснение: родительский инстинкт оказался сильнее приобретательского.

Говорят, «рыба ищет, где глубже, человек — где лучше». Никто себе не враг, материальная заинтересованность управляет человеком. Но не всегда так бывает.

Знакомый нам по Бронницам П. И. Дементьев в книге «Записки лесничего» изложил свой почти полувековой опыт и сообщил такое наблюдение: «Начинающий лесник в первое время видит в посадке леса просто работу, позже она перерождается в страсть».

А когда страсть, то все другие побуждения глохнут.

Разные леса — разная о них забота

В деревне Вильхи Черкасской области я рассказывал колхозникам про обширные леса северной тайги, что тянутся от Балтийского моря через Урал до Тихого океана. Те леса самородные, никто их не сажал, сами выросли.

Колхозник Иван Гонза усмехнулся и перебил:

— Извиняюсь, но то брехня. Сам лес нигде не растет. Этого не бывало, и это не может быть. Его завозят и садят. Дерево всегда из зерна. Зерно не поступит — лес не вырастет. Как жито на поле.

Я опешил от неожиданности, потом нашелся.

— Верно, — говорю, — Иван Михайлович. Без зерна не вырастет. Но в тайге сами деревья кидают на землю зерно, из него и вырастает лес.

— Не соглашусь нипочем, — упорствовал Гонза, — и вы меня не смешите той брехней! Руками кладут зерно! Кто-нибудь посадил вашу тайгу. Может, давно дело было, и люди про то забыли.

Убедить мне не удалось. Все, что нас окружало, противоречило моим словам. От деревни Вильхи до города Золотоноши, как полки на параде, правильными квадратами выстроились великолепные сосняки. Излишне спрашивать, откуда они взялись, как выросли. Без расспросов ясно, что «зерно положено руками». Вольная природа не меряет по линейке, а золотоношские сосняки стоят ровно и прямо.

Колхозник Гонза обращается ко мне торжествующим тоном победителя:

— Есть тут какое дерево, что само выросло? Нет таких! Все наши девчата садили. Так с дедов ведется. На каждом месте надо растить то, к чему земля способна. Тут приднепровские пески, жито не дюже родит, а сосна песок любит.

Разговор с украинским колхозником напомнил мне курьез противоположного порядка. Несколько лет назад писатель Олег Волков выступил в 9-м выпуске альманаха «Охотничьи просторы» с критической статьей по поводу моей книги и так остроумно иронизирует на мой счет: «Излагая вопросы лесного хозяйства, автор… доказывает, что леса пора разводить так же, как капусту на огороде. Однако нам это предвосхищение будущих достижении кажется чересчур смелым и недостаточно обоснованным… Мы, например, ничуть не сомневаемся, что человек когда-нибудь научится летать на Марс и, вероятно, извлечет из этого ощутимую пользу, но считаем преждевременным основывать на этом какие-либо хозяйственные расчеты».

Должен заметить, что в настоящее время хозяйственные расчеты немыслимы без посадок леса. В СССР ежегодно сажается и сеется лесов в пять раз больше, чем капусты, причем капусту каждый год надо сажать наново, а лес остается.

Вот какие несговорчивые попались мне оппоненты. Украинский колхозник говорит по малой своей грамотности, московский писатель продемонстрировал «плоды просвещения». Я даже захотел, чтобы они встретились, поговорили без меня и поняли бы, что оба не правы. Но я тут же спохватился: если и встретятся, все равно не смогут прийти к соглашению. Слишком разные вещи они знают. Писатель О. Волков повидал сибирскую тайгу, колхозник Гонза смотрит на украинские леса. А хозяйство ведется по-разному: одно дело — Украина, другое — тайга.

Советское законодательство различает три группы лесов и по-разному их бережет. За одними ухаживают более старательно, содержат по первому да по второму разряду, за другими уход послабее — третьего сорта.

К первой, самой ценной и наиболее оберегаемой группе отнесены защитные леса всех видов: пригородные, курортные, полезащитные, почвозащитные, водоохранные, придорожные. На Крайнем Севере к первой группе причислена притундровая полоса. Она защищает северные области от наступления тундры. Мы видели эти леса, когда плыли на пароходе по Белому морю в Мезень. Все беломорское побережье считается защитной зоной.

Занятая древостоями площадь в лесах первой группы равна в настоящее время 88 миллионам гектаров.

Я всюду указываю только площадь, покрытую лесом, чтобы не вдаваться в длинные объяснения о том, как учитывают леса и почему так учитывают, а не иначе, хотя никакой лес не может существовать без вспомогательных площадей: квартальных просек, дорог. Их тоже измеряют и причисляют к владениям лесного ведомства. Но я их исключаю и даю, как говорится, товар чистым весом.

Обычные, не имеющие особых защитных функций леса густонаселенных центральных, южных и западных областей включены во вторую группу. Это леса эксплуатационные, главное их назначение — давать древесину, но их тоже надо беречь, потому что лесов в тех местах маловато. Лесопокрытая площадь во второй группе — 56 миллионов гектаров.

Перечень всех республик и областей был бы длинен и скучен, да можно обойтись и без него. Найдите на карте Эстонию, Ленинградскую область, Ярославскую область, Марийскую и Удмуртскую республики, Курганскую область. Леса этих и всех лежащих к югу областей отнесены только к первой и второй группам.

Кроме лесов первой и второй группы, хозяйство в которых ведет лесное ведомство, есть еще 41 миллион гектаров лесопокрытой площади, переданной другим ведомствам, городским Советам, санаториям, научным учреждениям, учебным заведениям, совхозам и колхозам. Эти леса находятся в населенных местностях и по своему значению могут быть приравнены к первой и второй группам.

Защитные леса первой группы выделены в тайге: вокруг городов, вдоль железных дорог, по берегам рек и, как говорилось, притундровая полоса. Вся остальная тайга Европейского Севера (начиная с Костромской области), Урала, Сибири и Дальнего Востока отнесена к третьей группе. Ее у нас не особенно берегут и хозяйство ведут по третьему сорту.

В тайге ведутся промышленные рубки в широких масштабах, древесина идет отсюда во все районы страны. Самые крупные поставщики лесоматериалов — Архангельская, Пермская и Свердловская области. Много леса добывают в Кировской, Вологодской, Костромской областях, в Карелии и республике Коми. В последнее время на положение важных районов лесодобычи выдвинулись Иркутская область и Красноярский край. Развивается лесная промышленность Тюменской области.

Но дело вовсе не в самих лесозаготовках, а в соотношении между рубкой и восстановлением. Отличие между разными группами лесов заключается не в том, что одни рубить, другие не рубить, а в разной заботе о выращивании молодняков, во всем уровне лесного хозяйства, в его бюджете, в количестве ухаживающих за лесом рук.

На Украине один лесничий управляет в среднем 5 тысячами гектаров, один лесник охраняет 500 гектаров. В Архангельской области на одного лесничего приходится 180 тысяч гектаров, а на каждого лесника 22 тысячи. В Красноярском крае владения лесничего превышают миллион гектаров, а на каждого лесника приходится по 100 тысяч гектаров.

На Украине каждому леснику помогают на лесопосадках сотни сезонниц. В тайге до недавнего времени никто лесникам не помогал.

Отсюда можно понять, насколько неодинакова забота о лесах в разных концах нашей страны. В тайге много рубят, в центральных и южных районах много сажают.

В главе об аксиомах лесного хозяйства я приводил примеры промахов в обращении с лесами первой группы, когда от излишней «бережливости» доводили древостой до распада и гибели. Но в конце концов не пропал ни один гектар; не считаясь ни с какими затратами, на тех же местах выращивают новые леса. Да не только на тех же местах — сажают и на новых. В лесах первой и второй групп площади посадок превышают площади вырубок; происходит неуклонное увеличение количества лесов.

На Украине рубят много на Карпатах, но и там сколько рубят, столько же и сажают. В равнинных областях Украины рубят мало или совсем не рубят, а сажают много. В целом по Украине в последнее десятилетие на один гектар рубок приходилось по три гектара посадок. В 1964 году срублено 50 тысяч гектаров, посажено и посеяно 152 тысячи. Так Украина ежегодно прибавляет по сотне тысяч гектаров новых лесов.

Белоруссия в послевоенное время посадила один миллион двести тысяч гектаров новых лесов.

Образцово поставлено лесное хозяйство Латвии. Там хорошо проводятся рубки ухода за лесом, принимаются меры к повышению продуктивности лесов, осушаются болота, улучшается породный состав древостоев.

В тридцати девяти областях, краях и автономных республиках южной, центральной и западной зоны Российской Федерации, где хозяйство ведется по первому и второму разрядам, в 1964 году срублено 220 тысяч гектаров, посажено и посеяно 416 тысяч.

Следует отметить, что во многих малолесных областях Российской Федерации площади посадок в последние годы не увеличиваются, а на Украине даже уменьшаются: негде сажать, все прогалины в лесах засажены, а новых земель лесничествам не прирезают. В таких областях площади посадок ограничиваются площадями ежегодных вырубок.

Иное положение в тайге. Там рубят много, леса горят часто, сажали же вплоть до 1959 года мало. В последние годы в хозяйстве тайги произошел крупный сдвиг, посевы и посадки значительно увеличились, но не во всех еще областях достигли должного уровня по качеству работы.

Заем у леса

Надо рассказать, как исторически сложилось отставание лесного хозяйства в тайге. Молодежь об этом не знает, а старики, по-видимому, забыли. Так я напомню.

Году, кажется, в 1927-м я впервые услышал в среде лесоводов слова: «заем у леса». И никто в ту пору не протестовал, все были согласны, что заем сделать надо.

Разрабатывался план первой пятилетки: деревянная, соломенная и лапотная Русь должна была превратиться в могучую индустриальную державу. Намечалось строительство электростанций и множества всяких заводов, проходка угольных шахт, бурение нефтяных скважин. Проектировщики сидели над чертежами, а финансисты подсчитывали, хватит ли пороху, и решали, как поступить, чтобы пороху хватило.

Индустриализация требовала громадных денег. А добывать средства можно было только путем жесточайшей экономии. Пришлось экономить на пище, одежде, жилищах; надо было поменьше проживать, побольше класть в копилку и доставать из копилки только на строительство, сокращая все другие расходы. В Программе КПСС говорится:

«Индустриализация СССР — великий подвиг рабочего класса, всего народа, который не жалел ни сил, ни средств, сознательно шел на лишения, чтобы вытащить страну из отсталости».

Не скажу, чтобы мы уж очень шибко голодали. Мы вегетарианствовали. Ввели карточную систему на продукты, но по карточкам давали ржаной хлеб, и, к сожалению, ничего больше. В столовых кормили перловой похлебкой и пшенной кашей без масла, а всякие разносолы да лакомства продавались в «Торгсине» в обмен на золото.

Стране тогда много нужно было золота. Плотины гидростанций и заводские корпуса строились на бумажные деньги, а для начинки зданий оборудованием надо было купить турбины, станки и машины за границей, потому что в то время мы не могли построить их сами, а тут уж требовалось золото.

Советское правительство в мае 1935 года объявило, что на индустриализацию истрачено 3 миллиарда рублей валютой. Это 142 тысячи пудов чистого золота, которым можно заполнить 142 обычных двухосных железнодорожных вагона.

Весь унаследованный нами золотой запас царской России умещался в двадцати вагонах. Именно в таком количестве вагонов он был вывезен в первую мировую войну из Петрограда в Казань, а потом путешествовал по Сибири. В рассказе Алексея Толстого «В снегах» об этом сказано вполне точно: ровно двадцать вагонов. Отсюда можно судить, как много желтого металла пришлось добыть в первые пятилетки.

А добывался он усилением экспорта сельскохозяйственных продуктов и древесины. Важную роль играл, конечно. Архангельск, но лес вывозился также через Ленинградский порт, Игарку и западную сухопутную границу. Пермская древесина плыла по воде до Волгограда, где переваливалась на железную дорогу и в Новороссийске грузилась в иностранные корабли.

Кроме того, возрастала внутренняя потребность в древесине. Заводы строились из бетона, но в те времена еще не помышляли о сборных конструкциях, жидкий бетон вливался для затвердения в дощатую опалубку-форму, и каждое сооружение вырастало в деревянном футляре. На строительство уходила уйма бревен и досок.

Вот с какой рекордной быстротой развивались лесозаготовки: в 1928 году в СССР был заготовлен 61 миллион кубометров древесины (столько же, как и в 1913 году), в 1929 году — 95 миллионов, в 1930 году — 147 миллионов. Нарастание продолжалось и дальше: в 1935 году добыто уже 210 миллионов, а в 1939 году — 264 миллиона кубометров.

Нашим обширным лесам вовсе не тяжело отдавать такие количества, и тут не было никакого займа. Можно брать значительно больше. Но все дело в способах рубки.

Прежние лесоразработки имели мелкокустарный характер. Есть на среднем течении Северной Двины деревня Конецгорье. Ее жители исстари занимались лесозаготовками для архангельских лесопильных заводов. Как всюду на северных реках, дело это велось без отрыва от сельского хозяйства. Осенью, как выпадет первый снег, крестьянская семья торопилась поскорее закончить перевозку сена с дальних сенокосов к себе на двор и тут же начинала рубку. «Лесозаготовительным предприятием» была крестьянская семья, действовавшая по некрасовской формуле: «Отец, слышишь, рубит, а я отвожу».

Рубки в еловых лесах вели выборочные, срубали не все деревья, а самые крупные из них. Какие помельче да помоложе оставляли дорастать.

В лесу никогда не оставалось пустырей. В изреженном древостое быстрее начинал расти молодняк, да появлялось еще много самосева от падающих семян.

Если и применялись в сосновых лесах сплошные рубки, то их вели узенькими полосками, и такие узкие вырубки обильно засыпались семенами с рядом стоящих деревьев.

Словом, все виды прежних рубок обеспечивали хорошее возобновление молодняка на лесосеках. Леса стояли нерушимо.

И так повсюду на всех северных реках.

В первую пятилетку понадобилось больше древесины, и она нужна была скорее.

А много ли людей живет в деревне Конецгорье? Они не могли дать ни скорее, ни больше. И вот тогда основали Конецгорский леспромхоз. Построили на берегу Двины бараки, привезли из других областей тысячу людей и заставили добывать древесину круглый год. А что значит круглый год? Прежде вывозили только зимой, на санях по снегу, и тогда всюду была дорога. А для летней вывозки нужна рельсовая дорога с паровозами. А если узкоколейная дорога, то надо рубить целыми квадратными километрами, иначе не оправдается расход на постройку дороги.

Летние заготовки неизбежно влекут трелевку — выволакивание древесных стволов по голой земле, потому что летом сани не помога. И после такой трелевки не то что древесного молодняка, живой травинки на земле не увидишь.

В отличие от лиственных деревьев сосна и ель не дают поросли от пня. Новый лес на вырубках может появиться только от налета семян, и тут играет роль величина лесосеки. Хвойные семена крупненькие, с одним крылышком, они летят по ветру полсотни, реже сотню метров от материнского дерева. В начале весны хвойные семена скользят по обледеневшей поверхности снега и могут укатиться по пустырю на дальние расстояния. И все же быстро обсеменяются небольшие вырубки, а если вырубают широкий пустырь, обсеменение затрудняется и замедляется.

Таким образом, начатые в 30-х годах круглогодовые лесозаготовки с трелевкой бревен по земле и с вырубкой больших пространств неблагоприятны для самородного возобновления хвойных лесов.

Такие рубки, называемые концентрированными, неизбежны, без них нельзя механизировать работу. Они даже выгодны для быстрого омоложения перестойной тайги, могут послужить могучим средством для ее улучшения, так как могут дать в будущем прекрасные одновозрастные древостои. Но для этого они должны сопровождаться целенаправленными мерами по восстановлению леса, вплоть до искусственных посевов и посадок.

Теоретически все просто: надо поднять лесное хозяйство до уровня новых задач. Но ведь это потребует расходов. Нужны деньги. А в годы первых пятилеток каждый рубль был на счету. Люди в ту пору ели не досыта. Лес может ждать дольше, чем человек. Неразумно тратить деньги на посадки деревьев в тайге.

Разделили Советский Союз на две зоны: южная — лесоохранная, северная — лесопромышленная. В лесоохранной зоне хозяйство честь честью, в лесопромышленной никак. В тайге надеялись на природу, пусть-де сама она выращивает, а если не вырастит, тоже за беду не считали, так рассуждали: «Много лесу в тайге, если часть убудет, немало и останется».

Вот это и был заем.

В годы первой пятилетки я не видывал ни одного человека, который считал бы неправильной политику индустриализации. История подтвердила ее правильность.

Самый идеальный порядок в лесах не смог бы в 1941–1945 годах спасти страну, а защитил металл уральских заводов, построенных в первую пятилетку.

Велик ли долг?

Долг, оказывается, значительно меньше, чем мы привыкли думать.

Судьбу концентрированных вырубок изучали многие лесоводы, в конце концов пришли к одинаковому бесспорному выводу.

Крупнейший знаток тайги — академик ВАСХНИЛ Иван Степанович Мелехов. Сейчас он работает в Москве, но москвич он молоденький, с 1962 года, а до того вся его жизнь и работа была связана с тайгой. Он родился на берегах Северной Двины, образование получил в Ленинграде, был учеником выдающегося лесовода М. Е. Ткаченко, потом вернулся в свою лесную сторону, стал профессором Архангельского лесотехнического института, основал на Севере Институт леса Академии наук СССР.

Но это внешняя анкетная линия жизни, а ее внутреннее содержание — три с лишком десятка лет самоличного изучения тайги. Одна из тем его исследований — естественное возобновление леса на концентрированных вырубках. Иван Степанович создал новую отрасль лесной науки — типологию вырубок, показал, как по-разному протекает естественное возобновление в зависимости от того, какие травы вырастают на вырубках: одни мешают древесным семенам прорастать, другие почти не мешают. Но травянистая растительность не остается навсегда неизменной, даже в самом тяжелом ее типе через десятилетие наступают перемены, и тогда получают возможность поселиться деревья.

Я спросил, каковы вообще результаты рубок за этот период, когда о восстановлении лесов в тайге не заботились.

— В тридцатых годах, — ответил ученый, — предполагали, что все вырубки навсегда останутся голыми пустырями и превратятся в болота. Но вот прошли годы, концентрированные вырубки изучены, накопились объективные материалы, и пессимистические прогнозы не оправдались. Длительные исследования показали, что необлесившимися остаются пять-семь процентов площадей и редко до десяти, когда по молоднякам пробежал пожар. Девяносто же процентов вырубок заросли лесом.

Я попросил объяснить, почему получается разнобой между исследованиями ученых и официальными отчетными данными. Не говоря уже о других ученых, даже такой хранитель леса, склонный не к оптимизму, а к преувеличению опасностей, как профессор Н. Е. Декатов, признает эти 90 процентов облесившихся концентрированных вырубок. В то же время в отчетных данных дается меньшая цифра.

— Отчетные данные, — ответил Иван Степанович, — не учитывают давность вырубок. На свежих вырубках может не быть ни одного зеленого растения. Преобладают коричневые, серые тона. В какую графу заносятся такие площади? Нельзя же их считать лесопокрытой площадью. Это вырубки, и притом необлесившиеся. В эту графу их и зачисляют. Но зайдите сюда через три-пять лет — увидите иное, увидите зелень, увидите жизнь, в том числе начинающуюся жизнь нового леса. Некоторые вырубки, заросшие луговиком извилистым и вейником, восстанавливаются только через десятилетие или позднее. Выводы надо делать на основе длительных исследований. Девяносто процентов мы считаем для круглого счета. На самом деле восстанавливается больше.

Но есть минус, — добавил ученый. — Не везде вырос хвойный лес, много появилось березы и осины.

По данным Н. Е. Декатова, 10 процентов концентрированных вырубок остались пустырями, 30 процентов заросли хвойным лесом, 60 процентов — березой и осиной. Но под пологом березы и осины в большинстве случаев появился еловый молодняк.

Почему так произошло и что получится в дальнейшем, об этом мы сейчас поговорим.

Сосняки и ельники

Река Пинега, приток Северной Двины, протекает по обширному массиву песков ледникового происхождения. Примерно двенадцать тысяч лет назад северная половина Русской равнины была покрыта ползучими ледниками, и они оставили после себя разные следы. На Пинеге ледник нарыл песков.

Не думайте, что это какие-либо голые зыбучие пески. За тысячи лет они заросли растениями, изменились; образовались сухие, здоровые почвы. Их на Севере больше любят, чем глину. Север страдает от избыточного увлажнения, от болот. А если почва хорошо забирает воду, это благодать.

На песках хорошо растет сосна. Другие древесные породы требовательны к содержанию в почве питательных веществ. Сосна нетребовательна, она мирится с песком, и потому на песках господствует, не сталкиваясь с конкуренцией других деревьев.

Непередаваемое очарование здешним сухим борам-беломошникам придает белая поверхность земли. Это не холодный и мертвый снег, а живая теплота оленьего ягеля. Олений мох покрывает землю пухлым ковром. Он такой пушистый, кудрявый, затейливо кружевной, цветом белый с еле заметным серовато-зеленоватым оттенком. Кажется, что земля сплошь устлана шкурами тонкорунных овец, и на них большими пуговицами лежат шляпки грибов. Над всей этой белой красотой возвышаются красно-бронзовые столбы сосен с зелеными хвойными макушками. Светло в лесу, торжественно и радостно. Боры-беломошники по эмоциональному действию на человека — полная противоположность темным и угрюмым еловым лесам.

Есть еще боры-верещатники и боры-брусничники. В брусничниках сосны крупнее ростом. И есть там примесь лиственницы. Для лесорубов боры-брусничники ценнее: больше урожай.

В Пинегу впадает река Покшеньга. Течет она из глубины тайги, и там, вдалеке, на глинистых почвах растут сумрачные ельники-черничники.

На Покшеньге издавна добывают древесину, кидают бревна в реку, их выносит на Пинегу, а дальше их сплавляют в Архангельск.

Рубкой занимаются два лесопункта: ближний — Покшеньга, дальний — Кавра. В Покшеньге рубят сосну, в Кавре — елку.

И вот как неодинаково восстанавливается самородный лес в сосняках и ельниках.

Из Ульяновской области перевели в Покшеньгу работать лесничим выпускницу института Нину Юдину, и она не может надивиться:

— Если рассказать в Ульяновской области, там не поверят. Сколько там труда вкладывают в посадку сосновых культур! Сколько ухода! Климат там для лесов трудный. Майский хрущ подгрызает корни у молодых сосенок. А здесь на вырубках прошлых лет сосняк сам лезет из земли. Тракторы при трелевке сгребают слой подстилки, мох тоже сдирают. Обнажается песок, а сосновым семенам то и любо, им бы только добраться до песка. Засух здесь не бывает. Такое здесь прекрасное возобновление в борах, что ульяновцы ахнули бы.

В ельниках Кавры все идет иначе. Вырубки зарастают березой. Это агрессивное дерево пускает по ветру неисчислимое множество мелких летучих семян, засыпает ими всю округу и вырывает площадь из-под носа у медлительных хвойных пород.

Такое возобновление называется сменой пород. Она происходит главным образом в еловых лесах, растущих на влажных глинистых почвах.

Береза, так же как и осина, засылает свои воздушные десанты и в сосновые боры, но пески лазутчикам не по нутру, там они не в состоянии закрепиться настолько, чтобы одержать победу. А сосна к песку привычна и господствует на нем безраздельно.

На свежих же почвах сосняков-черничников, если такие встретятся, береза и осина, как быстрорастущие породы, способны подмять под себя и заглушить сосновый молодняк. Но таких площадей в тайге мало. Поэтому большинство вырубок в таежных сосняках хорошо возобновляется сосной.

Смена пород

Зарастание самосевом березы вырубок в еловых лесах некоторые люди считают чуть ли не катастрофой. Ведь в строительстве и промышленности ценятся хвойные лесоматериалы, лиственная же древесина не в почете. И когда в Кавре срубленная делянка ели заполняется березовым молодняком, этот процесс начинает казаться порчей леса. Начинаешь думать: «Хороший лес срубили, на его месте растет плохой».

Однако первое впечатление обманчиво. Надо подождать, поглядеть, что будет дальше и чем все кончится.

Недавние вырубки в Кавре заполнены березняком. На давних под светлой зеленью листвы видишь темные конусы молоденьких елочек. И с каждым годом их становится все больше и больше.

Как попадают в березняки еловые семена? Больше всего накатом по весеннему насту — обледеневшей от солнечного пригрева и ночных заморозков поверхности снега. В эту же ранневесеннюю пору ель начинает разбрасывать из шишек первые семена. Снабженные крылышком, они скользят по льду, как буера под парусом, и способны прокатиться на далекие расстояния.

Надо отметить, что поселение под пологом березы благоприятно для ели. Ель — затейливое, прихотливое дерево. Многими свойствами она отличается от других древесных пород. На ранних стадиях она нежна, нуждается и опеке и всходит хорошо только под защитой от жарких прямых лучей солнца, поздних весенних заморозков, холодных ветров. Если еловые семена прорастут на оставшейся после сплошной концентрированной рубки широкой оголенной поляне, где и ветер гуляет и солнышко светит, молоденькие всходы могут погибнуть в первый год жизни. Березовый полог защищает малюток от всех напастей: от горячего июльского солнца, от морозного ветра. Такая обстановка наиболее удобна дли первых лет жизни, пока ель нетребовательна к свету. Поэтому народ называет березу, так же как и осину, нянькой ели.

В дальнейшем положение осложняется. У подросших и окрепших елочек возникают новые требования, они начинают нуждаться в свете. Хотя ель теневынослива и не погибает даже под плотным пологом темного елового леса, но при отсутствии света она вовсе прекращает рост. В еловых лесах вы сплошь и рядом встретите захиревшую замухрышку. От рождения ей семьдесят лет, а росту от земли всего один метр.

В березовом лесу светлее, а весной, покуда береза не распустит листья, вообще нет никакой тени. В этот недолгий, правда, период маленькие елочки под березовым пологом успевают достаточно хлебнуть солнышка и пользуются всей полнотой жизни. Поэтому елочки, поселившиеся в березняках, продолжают расти, хотя и замедленно.

Теневыносливость и долголетие приводят в конечном итоге к победе ели. Береза недолговечна, она рано дряхлеет, часть деревьев отпадает, полог изреживается, в лесу становится светлее, и это создает условия для более быстрого роста ели. А ближе к сотне лет отмирает почти весь березовый древостой. Ель же долговечна, ей нипочем прожить и две сотни лет. И вот на участке, первоначально занятом березой и подселившимся под ее полог еловым подростком, остается в конце концов одна ель.

Точно так же протекает состязание с осиной. Бойкая осина тоже заселяет вырубки в еловых лесах, но потом появляется ель и тоже побеждает захватчицу. Борьба в тайге жестока, и конечная победа дается не тому, кто быстр, ловок и пронырлив, а тому, кто стоек и живуч. Поэтому на всем протяжении тайги от Балтики до Тихого океана главенствуют хвойные породы.

Учение о смене пород было изложено классиком лесной науки Г. Ф. Морозовым. Ход смены пород подмечен вековыми наблюдениями нашего народа. Попытки скептиков доказать, что процесс идет иначе и не приводит к господству хвойных пород, несостоятельны.

На вырубках Кавры мы видим только начальную стадию смены пород. Окончательный результат придет через несколько десятков лет. Но есть места, где итог виден сейчас.

У меня хранятся в коробке куски древесного угля. Я выкопал их из-под корней столетней ели на участке Тузим в Пермской области, в пятнадцати километрах от Камы.

Там в лесу видны на земле круги, отороченные канавами. За один день я нашел десяток кругов. Все одинаковой величины, все по сто больших шагов в окружности. Я старался шагать пошире, но не думаю, что шаг был равен метру. Ясно, что не сама природа создала эти круги, а сделаны они человеком, но когда-то очень давно, потому что канавы заросли таким же плотным слоем мха и черники, как и вся окружающая земля. Да что там мох и черника! Местами канавы уходили под корни елей и продолжались с другой стороны — значит, и елки-то поселились здесь, когда уже существовали эти канавы и круги.

А круги взялись вот откуда. Здесь в былые времена велись куренные рубки для выжига угля. Поблизости находятся Пожевской, Елизавето-Пожевской и Манкорский металлургические заводы, основанные еще в XVIII веке. Они работали на древесном угле.

Весь лес в Тузиме был сплошь срублен. Бревна складывались стоймя в большие круглые кучи, засыпались землей, поджигались и долго тлели при минимальном доступе воздуха, превращаясь в уголь. После остывшие кучи разгребали и уголь увозили на заводы. Остались только горелые круги с золой да с угольной крошкой.

Сейчас и в кругах и между кругами стоят совершенно одинаковые ели. Никто их не сажал, сами выросли от налетевших семян. Корни елей расходятся во все стороны по самой поверхности земли. Я копнул лопатой и разыскал под корнями довольно крупные угли. Примечательные угольки: ведь никто их под корни не подкладывал, сама елка выросла на углях. Потому и положил в коробку, сохранил.

История елового леса на участке Тузим вполне ясна. Возьмем из-под мха и черники пробу земли с кусочками угля, посмотрим, чем посыпала природа обгорелый круг. Падали сюда семена, увядшие листья, хвоинки, и все это сгнило, превратилось в мать сыру землю. Но не сгнивают угли и не гниет еще одно вещество — цветочная пыльца. Цветочную пыльцу разных растений легко распознать по внешнему виду под микроскопом. В нашей пробе много березовой пыльцы, стало быть, береза прежде была. Теперь березы нет, всюду чистые еловые древостои.

Хороший лес лучше, чем в девственной, никогда не рубленной тайге. В северо-восточной части Пермской области есть много первобытных ельников. Те примерно такие же, как на Мезени, разновозрастные, невыгодные для лесоразработок. На одном и том же гектаре встретишь и мертвый сухостой, и здоровые деревья, и молодой тонкомер. В Тузиме лес хорош. Тут нет ни одного умершего дерева, ни одного старого инвалида, нет ни гниющего сухостоя, ни маломерных недоростков; все деревья здоровые, ровные по величине, почти одновозрастные: самой молодой ели — сто лет, самой старой — сто тридцать. Все годятся в дело, ни одну не выбросишь. Очень выгодный лес для лесорубов.

При мне в Тузиме работали лесорубы Городищенского леспромхоза. Возраст деревьев удалось определить точно подсчетом годовых колец на пнях.

И при мне же работали лесоустроители, лесные таксаторы. Запас древесины исчислен в двести пятьдесят кубометров на гектаре. Очень неплохо для тайги. В той же Пермской области в девственных ельниках бывает меньше двухсот.

Таким образом, смена пород с первоначальным зарастанием куренных вырубок в Тузиме березой и с последующим вытеснением березы елью не привела к порче леса.

Однако в смене пород есть невыгодная сторона. Уже говорилось, что в Тузиме на одном и том же гектаре есть ели в сто и в сто тридцать лет. Это значит, что медлительной природе понадобилось целых тридцать лет на обсеменение участка елью. Вот сколько времени потеряно!

Далее ель, подселившаяся под полог березы, долгое время жила в угнетении при недостатке света и росла замедленно. Тут тоже произошла потеря в скорости роста. Годовой прирост давал два кубометра древесины на гектаре. А ель способна на более быстрый рост, если живет не в угнетении.

Искусственные посадки ели в Лесной опытной даче Тимирязевской академии в Москве в тридцать лет дают двести кубов на гектаре, а в пятьдесят лет — четыреста кубов. В последнее время посадки ели получили широкое распространение в Московской области, и всюду получен такой же большой прирост. Мнение об ели, как о породе, растущей медленно, оказалось неправильным. Оно сложилось только потому, что до сих пор наблюдали самородную ель, выросшую в угнетении. Ель, освобожденная от угнетающего полога, растет быстро и дает в год по восемь кубометров прироста на гектаре.

В настоящее время имеется несколько миллионов гектаров вырубок, заросших березой и осиной, но с еловой начинкой внутри. Березняки и осинники появились на вырубках военного времени и в центральных областях, в том числе и в Московской. В этих областях с развитым лесным хозяйством производится реконструкция молодняков рубками ухода: осину и березу удаляют, ель выходит на свет.

В некоторых случаях оказывается более выгодным другой путь. Можно собрать два урожая: довести березу до спелости, осторожно ее срубить и оставить для дальнейшего выращивания нижний еловый ярус. При таком способе каждый гектар леса дает наивысшую продуктивность.

В отдаленных таежных районах рубки ухода и двухприемные рубки нам пока не по силам: людей нет. Там придется ждать естественного исхода борьбы между елью и березой, при этом много деревьев отомрет, свалится и погниет, а в конце концов будет то, что мы видим на куренных рубках Урала, где выжигался уголь.

В смене пород есть и, бесспорно, выгодная сторона. Опыт Западной Европы показывает, что непрерывное выращивание на одном земельном участке нескольких поколений одной и той же древесной породы истощает почву. При смене пород почва обогащается. Особенно благотворно действует на почву обильный листопад березы и осины, дающий много перегноя.

Если по-настоящему заботиться о сохранении природы, то надо считать смену пород положительным явлением.

Но отдаленные перспективы всегда мало беспокоили людей. Все внимание направлено на ближайшее будущее. Нам некогда ждать, мы заинтересованы в скорейшем выращивании наиболее ценных для строительства и промышленности хвойных деревьев. Правильно это или неправильно, дальновидно или недальновидно, но вся наша лесохозяйственная политика направлена сейчас на предотвращение смены хвойных пород на лиственные. Такая задача ставится перед лесорубами и лесоводами. В данном случае исходят из предположения, что запаса почвенного плодородия хватит на выращивание одного поколения, а дальше будет видно.

Лес на вырубках вырастает и без всяких стараний с нашей стороны. Такова биология леса. Но природа не считается с нашими интересами, и если мы хотим, чтобы росло то, что нам требуется, надо регулировать лесовозобновительный процесс.

Лесное хозяйство тайги

После многих трудностей, пережитых в суровое военное время, жизнь и экономика страны начали приходить к мирной норме в 1947 году. В тот год провели денежную реформу, изъяли из обращения обесценившиеся денежные знаки, отменили хлебные и продуктовые карточки. Трудности еще не кончились, но уже наметились пути к облегчению жизни людей.

Тогда же встал вопрос об упорядочении лесного дела. В 1947 году было учреждено Министерство лесного хозяйства СССР, и впервые в заметных масштабах проявилась забота о восстановлении хвойных лесов на вырубках.

Но министерство просуществовало только до 1953 года, позже начались реорганизации. В течение тринадцати последующих лет лесное хозяйство плохо управлялось, слабо развивалось и не достигло должного уровня.

Хотя объем лесокультурных работ в тайге постепенно увеличивался, качество их оставляло желать лучшего. Поковыряет лесник в нескольких местах землю мотыгой, подсыплет немножечко хвойных семян — вот и все, пусть остальное досевает природа. Такую примитивную работу называют содействием естественному возобновлению. Результат ее не надежен.

Применяются в тайге и настоящие посевы. Тогда почву обрабатывают тракторным плугом и семян сыплют достаточно. Но и посевы не всегда гарантируют успех: на избыточно увлажненных почвах довольно часты случаи гибели посевов от выжимания молоденьких сеянцев кристаллами льда и разрыва корешков.

Самый верный результат дают посадки. Задача заключается в замене примитивных лесокультур полноценными посадками.

В ряде таежных областей достигнуто равновесие между рубками и восстановлением. К сожалению, в самых важных лесопромышленных районах с большим объемом рубок лесокультурные работы отстают от потребностей и по количеству и по качеству.

Рубка и восстановление лесов в отстающих районах в 1963 году (в тысячах гектаров)

К 1966 году существенного перелома не произошло.

В настоящее время учрежден Государственный комитет лесного хозяйства Совета Министров СССР. Ему и предстоит наладить запущенное дело.

Самый верный способ

В тайге преобладают престарелые древостои. Под изреживающимся пологом перестойного хвойного леса зарождается новая жизнь и готовится молодое поколение; на гектаре бывают иной раз десятки тысяч молоденьких елочек или сосенок. Если при рубке старых деревьев сохранить хотя бы 3 тысячи молодняка на гектаре, а еще лучше 5 тысяч, тогда обеспечен хороший новый хвойный лес.

С тех пор как в тайге начались сплошные механизированные рубки, проблема сохранения молодняка стала очень острой.

В первый период механизации о сохранении молодняка нечего было и думать. Всякая забота об этом была бы пустым разговором. Тракторов еще не было. Стояла в центре лесосеки лебедка, она подтаскивала к себе срубленные деревья со всех сторон и со всех концов тросами длиной до полукилометра. Что же могло остаться живое? Все лесосеки принимали вид «мамаевых побоищ».

Позже появились трелевочные тракторы. Но технология лесосечных работ выработалась не сразу. В первое время тракторы ходили по лесосеке беспорядочно, по всем направлениям и сминали гусеницами все, что попадалось на пути.

Постепенно технология лесосечных работ совершенствовалась. Люди убеждались, что хаос на лесосеке не способствует успеху производства. Вырубка каждой делянки стала вестись по разработанной технологической карте.

На делянке прорубается до семи километров волоков, разработка ведется узкими лентами, деревья валятся кроной на волок и выдергиваются с ленты вершиной вперед. Часть молодняка погибает, но остается неповрежденным до семидесяти процентов. А такого количества бывает достаточно.

Сохраненный при рубке хвойный молодняк предварительного возобновления часто оказывается ценнее того, который сажается после рубок. Он застраховывает вырубку от смены пород. Он не боится конкуренции со стороны березы или осины. Береза с осиной, конечно, подселяются на вырубку, но они моложе, они уже не в состоянии обогнать хвойные деревца в росте настолько, чтобы накрыть их сплошным лиственным пологом. Сохраненный при рубке хвойный молодняк растет без угнетения, растет поэтому быстрее и поспевает на несколько десятилетий раньше молодняка, появившегося после рубки.

Задача сохранения молодняка при рубке требует от лесозаготовителей осторожности и осмотрительности. Лесорубов надо поощрять премиями. При совнархозах, к сожалению, не было единообразия. В одних областях лесорубам платили за сохранение молодняка, в других не платили. В настоящее время при централизованном управлении надо навести в этом деле порядок.

Выращивание хороших новых древостоев взамен срубленных — это и есть главная наша задача.

По Каме и Волге из Перми в Астрахань плывут плоты. Из Архангельска в Одессу, из Тюмени в Ташкент бегут поезда с круглыми бревнами и желтовато-бледными досками. Поток лесоматериалов движется всегда с севера, всегда на юг.

Почему на севере лесов много, а на юге мало или даже совсем их нет? Почему чабаны Казахстана или калмыцких Черных земель могут за всю жизнь никогда не увидеть у себя живого дерева?

Говорят, леса прежде были и на юге, тянулись до самого Черного моря, а потом будто вырубили их, и оттого якобы пошли в южных степях засухи да суховеи.

Люди с давних пор и вполне справедливо заметили, что лес и влага существуют всегда вместе; где влага, там и лес, а в сухих степях да пустынях нет ни влаги, ни леса.

Что причина и что следствие в этом неразрывном содружестве? Люди говорят: «Причина — лес, это он рождает влагу».

Приходилось слышать и читывать, что прежде леса росли в нынешней пустыне Сахаре и у нас в Средней Азии, а потом их вырубили, лишив тем самым влаги, и превратились земли в мертвые пустыни.

— Вот, — говорят, — в Средней-то Азии города есть засыпанные песками. Стало быть, прежде вода была.

Начнешь доказывать, что города эти существовали на прорытых людьми арыках, потом приходили жестокие завоеватели, поголовно истребляли население, и переставала журчать вода в арыках. Но слушатели не верят, твердят:

— Были прежде леса. И в Сахаре были.

И про наши южные степи то же самое говорят:

— Вырубили и иссушили.

Но позвольте! Когда же успели вырубить?

В Новгороде стоит памятник Тысячелетия России, да и не сегодня его поставили. Самому Новгороду исполнилось 1100 лет, а до его постройки где-то там существовал еще «стар город». Вот как давно живут наши предки в тех местах! И они всегда рубили много леса. В разрушенном войной Новгороде производились археологические раскопки; оказалось, что в старые времена новгородцы сплошь мостили площади и улицы бревнами и часто ремонтировали мостовые: обнаружено, например, двадцать восемь бревенчатых слоев один над другим.

Позже новгородскими бревнами строился Петербург, и столица империи отапливалась новгородскими дровами. И до наших дней Новгородская область осталась местом довольно крупных лесозаготовок; в послевоенные годы ежегодно добывалось по четыре миллиона кубометров древесины.

За тысячу с лишком лет ни в какой другой местности столько лесу не вырублено, как именно в Новгородской области, и если считать рубку уничтожением, можно было бы ожидать, что там не осталось ни хвоинки, ни листика. Однако в настоящий момент, по данным последнего переучета, в Новгородской области имеется 2 миллиона 693 тысячи гектаров лесов, и они покрывают 49,6 процента всей площади области.

Издавна живут русские люди во Владимиро-Суздальской земле, но и сейчас во Владимирской области 44,8 процента площади лежит под лесом.

Позже, но тоже достаточно давно, заселилась Москва, сыгравшая роль корня создания Русского централизованного государства. Нигде в стране нет такой густоты населения и такого скопления фабрик и заводов, как в нынешней Московской области. И что же? Лесистость области — 38,7 процента.

Особо следует поговорить о Киеве. В давние времена ту местность населяли поляне. Древняя летопись так расшифровывает название этого славянского племени: «зане в поли седяху», то есть жили среди полей, занимаясь хлебопашеством и скотоводством, а лесов там и в старину было мало.

Сейчас в Киевской области полмиллиона гектаров леса, 17 процентов всей площади. Характерно, что упоминаемый в древних летописях «лес и бор велик» существует под Киевом и и настоящее время: от южной окраины города начинается Голосеевская дубрава, а чуть подальше идут сосновые боры Боярки. Должен, однако, еще раз напомнить во избежание недоразумений, что лес-то существует, но деревья в нем стоят не те, какие видел летописец; они успели много раз смениться.

Таким образом, во всех местностях, где наши предки жили издревле, сохранился лес, и даже в достаточном количестве.

А центрально-черноземные, южные степные и юго-восточные области заселились поздно. Долгое время южной границей Московского государства оставались Коломна и Серпухов, позже Рязань и Тула. К югу лежало Дикое Поле, и там было небезопасно из-за недобрых наших соседей — кочевников.

С ростом могущества Русского государства соотношение сил постепенно менялось. В XVII веке основаны Тамбов, Пенза и Харьков. В 1783 году присоединены к России причерноморские и приазовские степи, но они долгое время оставались безлюдными так же, как и низовья Волги.

В первой половине XIX века на юг принудительно переселяли государственных и помещичьих крестьян из внутренних губерний. Писателю Н. С. Лескову даже привелось самолично участвовать в этом деле, и он написал потрясающий рассказ «Продукт природы».

А гоголевский Чичиков для переселения в Херсонскую губернию скупал «мертвые души». Но живых людей в южных степях было так мало, что царское правительство вынуждено было привлекать переселенцев из-за границы. Император Александр I во время поездки по Европе после войны 1812 года самолично организовал во Франции и Германии вербовочные конторы. Переселенцам выдавалась на переезд крупная по тем временам сумма.

Препятствием для заселения было отсутствие леса. В послеледниковый период лесов в южных степях не было. Кочевники жили в переносных шатрах; русские и украинцы привыкли жить в избах. Украинская хата-мазанка строится из глины, и пол в ней тоже глиняный, крыша из соломы, но хоть немножко древесины все же требуется для постройки: на стропила под соломенную крышу, на окна, на двери. А лесу-то взять негде.

Для постройки южных городов бревна сплавлялись по Днепру из смоленских и брянских лесов, но трудно развезти те бревна по всей широкой степи.

Первый исследователь южного края А. А. Скальковский писал сто лет назад: «Мы ничего не наследовали в этой юной стране от своих предков, кроме затоптанной кочевьями степной земли, и на ней все должны создать, готовя тень, и плод, и воду, и приют для потомства».

Прежде всего старались создать лес. Каждый переселенец обязывался сажать. Инструкция о посадке повторялась почти ежегодно в продолжение семидесяти лет. Да что проку?

Петербургские чиновники имели весьма отдаленное представление о биологии леса и понимали задачу чересчур упрощенно:

— Как так не растет? Чушь! Посадят — вырастет!

Между прочим, большим любителем лесонасаждения был небезызвестный граф Аракчеев. В условиях палочной дисциплины аракчеевские военные поселенцы вырастили 60 тысяч гектаров леса, главным образом в Харьковской губернии.

Сажать в Харьковской губернии — полдела, а южнее уже трудно. И сажали, и приживался, и люди хвастались успехами, а министр государственных имуществ Киселев, объезжая степные губернии, приходил в восторг, но к двадцати годам лес погибал. И долго так тянулось, пока лесоводы не поняли, в чем дело.

Все же, несмотря на трудности, в южных степях к настоящему времени искусственно посажены миллионы гектаров леса. Кто ездил по южным железным дорогам в 20-е годы и поедет теперь, увидит разницу. Прежде было как при Чехове: «Донецкая дорога… Степь, степь — и больше ничего». Нынче поезд всюду бежит между двумя полосами зеленого леса. Домны, терриконики выбранной породы на угольных шахтах, и рядом лес.

Дитя тепла и влаги

Столько написано книг на многих языках о благотворном влиянии леса на климат, о его влагорегулирующей роли, что мы в конце концов забыли самое главное: лес не причина климата, а следствие, он не производитель влаги, а ее потребитель.

Напомнить об этом привелось академику Г. Н. Высоцкому (1865–1940 гг.), крупнейшему теоретику и практическому деятелю степного лесоразведения. Он любил лес, разработал лучший метод посадки в степи, и мы этим методом пользуемся, а посаженные самим Высоцким лесные полосы в Великом Анадоле отличаются большой жизнеспособностью и стойко перенесли много невзгод. Но любовь к лесу не вырождалась у него в фанатизм, в культ леса, как это бывает иногда у лесоводов: Георгий Николаевич всегда ясно смотрел в лицо фактам и ложные мудрствования заменял простыми истинами. Был он ученым весьма широкого профиля: лесовод, почвовед, гидролог, географ, геоботаник.

Древесная растительность — явление географическое, зависящее от климата. Г. Н. Высоцкий составил схему; по ней очень хорошо видно, при каких обстоятельствах тот или иной тип растительности находит условия для существования.

Деревья нуждаются и в тепле и во влаге. Одной влаги без тепла им мало, но и одного тепла без влаги тоже недостаточно.

На Крайнем Севере, где среднесуточная температура июля, самого теплого месяца в году, ниже 10 градусов, деревья существовать не могут; там лежат тундры.

Леса растут в той полосе Русской равнины, где температура июля не ниже 10, но не больше 20 градусов. Южнее идут степи.

Само по себе тепло дереву приятно, но в южных районах образуется противоречие между теплом и неутоленной потребностью во влаге; дождей и снегов выпадает меньше, чем может испариться с земной поверхности, создается дефицит влаги, почва пересыхает.

К северу от линии: Карпаты, Киев, Казань, Свердловск, Омск, Новосибирск, Алтайские горы — лежит зона достаточного увлажнения, там испарение с земной поверхности полностью покрывается выпадающими дождями и снегами и есть даже значительный избыток, стекающий в реки. К югу от этой линии земля способна испарить значительно больше, чем выпадает атмосферных осадков. Вот, например, в Саратовской области на гектар выпадает в год 4 тысячи тонн воды, а чтобы поддержать почву во влажном состоянии, требуется 8 тысяч тонн. В знойных Каракумах гектар способен испарить за год 15–20 тысяч тонн, а испарять-то нечего: выпадает за год какая-нибудь тысяча тонн, — пески остаются сухими, и мало в пустыне растительности.

Лес не любит засух. Травы могут увядать в летнюю жару и снова оживать под осенними дождями. Деревья так не умеют; если засохнут, так это уж навсегда. Поэтому леса растут в зоне достаточного увлажнения, южная граница лесной зоны совпадает с указанной линией: Карпаты — Киев — Казань. А к югу простирается зона трав, степей.

Леса существуют и южнее этой границы, но не сплошь, а только на более увлажненных участках степи: во впадинах, где корни деревьев достают грунтовые воды, по балкам и оврагам, где те же грунтовые воды выходят наружу родничками. Недостаток дождевого орошения компенсируется здесь притоком грунтовой воды со стороны.

Дальше всего на юг леса заходят по речным поймам. На островах Волго-Ахтубинской поймы, увлажняемых рекой, зеленеет лес, а по обе стороны реки лежит засушливая полупустыня с чахлой полынью и верблюжьей колючкой.

Всегда много влаги на горах, где бы они ни находились. Там «ночуют тучки» и растет лес. Исключительно благоприятны для жизни деревьев Черноморское побережье Кавказа и Южный берег Крыма: очень тепло и очень много дождей. Кому случалось ходить по горам в окрестностях Гагры, тот знает, какие прекрасные там растут буковые и пихтовые леса.

Но горных лесов, так же как и лесных островков в степи, не так уж много. Основная масса лесов сосредоточилась в северной части страны и пролегла сплошной полосой от Балтики до Тихого океана. Длина полосы около десятка тысяч километров, ширина поболе тысячи.

Когда говорят, что леса распространены по стране неравномерно, то это не совсем точно. Нужно здесь какое-то другое слово, с иным оттенком. Формулировка с «неравномерным» распределением содержит упрек природе в том, что она якобы допустила непорядок, нарушила закон. А для такого упрека нет оснований. Действительно, леса сгущены в одних зонах до чрезмерности, а другие зоны остались незаполненными, и это невыгодно для народного хозяйства, но произошло это в строжайшем соответствии со всеми географическими законами.

Естественное распространение лесов исстари не удовлетворяет людей, они давно им недовольны и за время существования на Русской равнине внесли кой-какие поправки: на севере лесов поубавили, а в южных степях, где никогда прежде не бывало древесной растительности, посадили.

Желание посадить лес в степях не нуждается в объяснении, а вот почему лесов поубавили там, где прежде их было много, об этом надо рассказать.

Не потому уменьшались на Руси леса, что их много рубили на дрова. Пользование древесиной основывается на расчете, что лес снова вырастет на том же месте и опять даст новую древесину. Правда, эта надежда иной раз не сбывалась, потому что лесное хозяйство в России было плохо поставлено и люди мало заботились о выращивании лесов, всецело полагаясь на природу. Все же потери лесных площадей из-за неумелого ведения хозяйства при рубке древостоев для добывания древесины были невелики и не играли большой роли.

Леса исчезали главным образом потому, что люди сознательно ставили перед собой такую цель — согнать лес с места. И нам надо правильно оценить эту деятельность.

Всему своя мера

Лес — драгоценное благо, посланное природой на радость человеку.

Еще более ценные блага — вода и солнечное тепло. Без них немыслима никакая жизнь.

Но на солнце можно обжечься. В жаркой Бразилии в 60-х годах в период усиленной солнечной активности при повышении температуры на несколько лишних градусов было зарегистрировано немало случаев гибели людей от тепловых ударов.

Вода тоже способна приносить беды.

Весной 1961 года в Архангельске бурный ледоход залил водой две трети города. Люди ездили по улицам на лодках, да ведь не у всех же есть лодки, а сидеть в залитых домах — удовольствие средней руки.

Много в ту весну вода натворила бед архангельским горожанам и пуще того лесорубам: разнесла миллионы бревен, испортила горы всяких товаров. А и всего-то подъем был метра на четыре.

В ненастном 1962 году в Италии, Индии, Японии и других странах произошло много опустошительных наводнений с разрушениями и человеческими жертвами.

В октябре 1963 года циклон «Флора» пролил обильные дожди на Кубу, в результате подъем воды в реках смыл массу поселков, погибло много людей, бедствие было настолько велико, что самой Кубе долго пришлось бы ликвидировать его последствия, но на помощь пришел Советский Союз.

В чрезмерно дождливое лето 1965 года немало бед причинили наводнения на Дунае.

Так избыток блага обращается во зло.

То же самое и с лесом.

Взять хотя бы тот же Эвенкийский национальный округ в 740 тысяч квадратных километров, куда можно положить три Англии, а народу живет всего 10 тысяч человек.

Может быть, недавно открытий район? Не успели заселить?

Нет, люди тут живут давно.

В столице округа — поселке Туре — в доме лесничего Петра Яковлевича Преснякова собрана великолепная коллекция каменных топоров, ножей, наконечников стрел и копий. Лесничий хочет подарить ее Московскому историческому музею.

Я спросил:

— Вы раскопками занимаетесь, что ли?

— Нет, сами в руки валятся.

Поселок Тура расположен на слиянии реки Кочечумы с Нижней Тунгуской; дом лесничего стоит на берегу. Высокое весеннее половодье размывает берег, и предметы первобытного обихода, спрятанные временем в недра земли, выходят наружу — только подбирай.

Я не мастер датировать орудия каменного века, тем более что культура в этом замкнутом районе развивалась, по-видимому, замедленно, и тут каменными топорами могли работать в такие времена, когда другие народы имели уже железо, но, судя по большой глубине залегания, орудия эти давние: вон какой пласт земли успел над ними нарасти! Давно живут в этом глухом краю люди, но не смогли размножиться. Условий не было: сплошной лес, а он не кормит человека. Эвенки занимаются охотой; главный предмет промысла — пушнина, а пищи она дает мало. Ведь не во всякое время года удается добыть лося или глухаря. Рыболовство дает больше.

А самый надежный способ добывания пищи — оленеводство. Свой олень — дело верное. Он и кормит эвенка. На плоскогорьях северной части округа есть тундры, там находятся оленьи пастбища. Без вкраплений тундры в этом огромном краю народу было бы еще меньше.

Но оленьи пастбища вообще малопродуктивны. В советское время начали сажать картошку, появились коровы, но все это имеется пока в ничтожном числе: земля тут заполнена лесом — сажать негде. Много продовольствия завозится извне, а без завоза не могли бы прожить и десять тысяч.

Сколько потребуется труда, чтобы сделать землю эвенков способной прокормить хотя бы миллион людей!

А недалеко время, когда в Эвенкийском округе станут жить миллионы. Это же богатейший край: самый большой в мире угольный бассейн, есть железные и всякие другие руды. Все это придется осваивать, и нельзя же людей держать только на привозных харчах. Понадобится дикую тайгу перерабатывать в культурную землю, и тут придется бороться с избытком леса. Этот избыток составляет такое же бедствие, как наводнение или смертельная жара.

Все важные шаги в культурном развитии человечества, в том числе такой крупнейший переворот, как переход к земледелию, сопровождались уменьшением количества леса.

Уместно вспомнить, что даже самым своим происхождением человек обязан отмиранию лесов.

В третичном периоде, который длился около семидесяти миллионов лет, климат на Земле был теплый; на громадные расстояния тянулись тропические леса. Манговые пальмы вида нипа, которые нынче можно встретить только в жаркой Индонезии, росли в нынешней Украине. Наш выдающийся палеоботаник А. Н. Криштофович разыскал окаменевшие пальмовые орехи в третичных отложениях около Полтавы. Вообще тропические леса с пальмами распространялись до нынешней Московской области и берегов Балтийского моря, а в Гренландии, на Шпицбергене и Новосибирских островах росли эвкалипты.

Как известно, в фауне третичного периода наибольшего развития достигли млекопитающие и высший их отряд — обезьяны. В тропических лесах обезьянам привольно было жить на ветках деревьев: яркое солнце, свежий ветер, обилие плодов. Спускаться вниз незачем: там темно, пахнет гнилью, да и небезопасно.

Но в конце третичного периода наступило похолодание; тропические леса отмирали на огромнейших пространствах. Не везде обезьянам удалось отступить на юг, пришлось спуститься на землю и встать на ноги. Четверорукое животное, лазившее прежде по деревьям, превратилось в двуногое, ходящее по земле, а это и было превращением обезьяны в человека. Две освободившиеся руки взялись за работу, потому что добывание пищи в новых условиях потребовало более значительных усилий и заставило также шевелить мозгами.

Словом, пережитая обезьяной встряска дала мощный толчок к развитию.

Летописцев в ту пору, конечно, не было, но весь этот процесс запечатлелся в книге земли. Ее читают геологи, палеоботаники, палеонтологи, и не может быть никаких сомнений, что все произошло именно так: появление человека совпадает по времени с гибелью тропических лесов. Дорисовать подробности позволяет логика событий.

О скудости и богатстве

У некоторых людей установился уродливый и извращенный взгляд на природу. На вопрос: где живая природа богаче — в Эвенкийском округе или в Тамбовской области? — многие отвечают:

— Конечно, в Эвенкии богаче. Там все нетронутое, девственное, неистраченное. Там лес, рябчики свищут, тетерева токуют. А в Тамбовской области нет никакой природы.

А разве пшеничное поле и стадо коров не природа? И нелепо даже ставить вопрос, какая природа ценнее: дикая или окультуренная, приспособленная к нуждам человека? Вопрос этот бесповоротно решен в давние времена.

Первобытные люди жили охотой и собирали плоды дикорастущих растений, а потом замечали, что самородные дары природы скудны и на них очень-то широко не разживешься. Начиналась тогда пора обогащения природы трудом, культурой. Люди стали выращивать культурные растения, разводить домашних животных и получили на этом деле громадный выигрыш там, где прежде собирали пригоршню дикорастущих пшеничных зерен, нагружают теперь воз, и на том гектаре, где прежде вылавливали одну перепелку, содержат корову. И хотя перепелка даровая, а за коровой нужен уход, выгода все же колоссальна.

Человек умеет выращивать лучше, чем слепая стихия.

Я не стал бы повторять элементарную истину о том, что дважды два — четыре, если бы у нас не появилась мода утверждать, что дважды два есть пять, что человек распашкой земель и вообще своей хозяйственной деятельностью якобы истощает природу, портит ее «тонкий и легко повреждаемый механизм».

Между прочим, довольно часто об этом говорится в альманахе «Охотничьи просторы», выпускаемом громадными тиражами. Сердцу охотника топкое болото с куликами и заросшими осокой лужами, где крякают утки, конечно, милее, чем яблоневые сады, пшеничные поля и гурты коров. Но почему так же думают другие люди — этого понять нельзя.

Известно, что во Франции до конца XVIII века закон запрещал крестьянам жать на полях хлеб, прежде чем куропатки выведут потомство и молодняк научится летать. Вот как ретиво «оберегали природу»! В результате маркизы, графы и виконты тешились богатейшей охотой, а у крестьян зерно осыпалось, и хлеба оставалось маловато. Известно также, что королева Мария Антуанетта говаривала: «Хлеба нет — пусть едят пирожные!»

Эти законы сметены Великой французской революцией. Но некоторые люди и в наши дни глядят на природу глазами маркизов. Они просто не понимают, что такое бедность и что такое богатство.

По данным, опубликованным профессором А. А. Ничипоровичем (Институт физиологии растений Академии наук СССР), на земном шаре в настоящее время освоено под культурное земледелие пока только 2,5 миллиарда гектаров, что составляет 16 процентов земной суши. С этой площади человечество добывает в год 660 миллионов тонн пищи.

Остальные 84 процента поверхности материков и островов, куда входят леса, луга, степи, а также бесплодные районы пустынь и ледников, дают в год только 10 миллионов тонн пищи. Но эти 10 миллионов не являются в строгом смысле самородной продукцией дикой природы, они получаются только потому, что степи, естественные луга и сенокосы используются для разведения домашних животных. Степи — база пастбищного животноводства в США, Мексике, Аргентине, Австралии и у нас в Казахстане. Результаты же собирания грибов, ягод, орехов и охоты на диких животных настолько ничтожны, что о них даже нельзя говорить всерьез, когда счет ведется на миллионы тонн.

Я, выросши на широких охотничьих просторах, знаю, что охотой да грибами с ягодами не проживешь. Советую прочесть умную и правдивую книгу М. М. Пришвина «В краю непуганых птиц». Там изображается жизнь у богатых рыбой карельских озер. А отнимите-ка рыбу — что останется?

Главный источник нашего существования — возделываемые земли. С умножением человечества площадь возделываемых земель станет неизменно расти, а «охотничьи просторы» сократятся, но это будет не обеднением, а обогащением природы.

История нашего народа

До сих пор мне пришлось говорить присказки, предисловия, а сказка начинается сейчас.

Миллионами экземпляров разошелся роман Леонида Леонова «Русский лес», а его кульминационный пункт — глава с лекцией профессора Вихрова несколько лет подряд передавалась по радио. Содержание этой патетической лекции, по-видимому, всем известно. Напомню его в нескольких словах: некогда наши предки заселили богатейшую страну; главным ее богатством был лес, который «кормил, грел и одевал русских», но наш беспечный народ, не заботясь о будущем, слишком большим ковшом черпал богатство и неумеренно его расходовал: много строил изб, жег дров, изнашивал лаптей и тратил по вечерам на освещение лучины; в более позднее время много лесу потрачено на выплавку металла и постройку железных дорог; в результате безрассудных трат количество леса поубавилось, и страна оскудела. Истребив леса, народ «подрубил сук, на котором сидел», разорил страну и привел на край гибели. Вся деятельность народа за время существования на Русской равнине была якобы разрушением; итогом явилась порча климата, пришли губительные засухи и суховеи.

Дарование Леонида Леонова сверкает на литературном небосводе яркой звездой первой величины. Я преклоняюсь перед заслугами маститого писателя, но не могу согласиться с его высказываниями. И нет тут никакого умаления заслуг крупнейшего мастера художественного слова. Мы же считаем Льва Толстого и Достоевского гениями и в то же время не разделяем всех их мыслей.

Если из уважения к авторитетам и крупным именам мы перестанем говорить правду, то мы рискуем утонуть во лжи.

Роман есть роман. Если же обратиться к подлинной истории, хотя бы в рамках школьной программы, то придется нарисованную талантливым романистом схему подвергнуть кое-каким исправлениям и, главное, дать иную оценку историческим событиям.

Лес, конечно, «грел», но «кормить и одевать русских» никак не мог. Он на это просто не способен. Как показывают археологические раскопки, наши предки славяне в последние три и даже четыре тысячи лет не были лесными охотниками, одевавшимися в звериные шкуры. «Культура славянских племен носила ярко выраженный земледельческий характер» (Большая Советская Энциклопедия, том 39, стр. 292).

Кормили русских рожь и корова, одевали лен, конопля и овца. Из льна, конопли и шерсти ткали холсты и сукна.

Для ржи, льна и скота нужны поля и сенокосы, нужна земля. Кормилица-земля и была главным богатством нашего народа, и не было у него другого более дорогого слова, чем слово «земля».

Не случайно в течение тысячелетия наш народ называл свою отчизну не страной, не государством, не родиной, а именно «землей». В первой строчке древней летописи записано: «Повесть Временных лет, откуда пошла Русская земля и откуда Русская земля стала есть». Вообще у русских в течение многих столетий не было никакого другого слова для обозначения любых территорий и их частей, потому что главная суть — земля. Да и у других народов то же самое: ведь слово «территория» означает землю. И матрос Колумба, увидев после долгого плавания полоску берега, выкрикнул: «Земля!» И недаром тем же словом названа и вся наша планета. Потому что у людей не было большего богатства, чем мать-кормилица земля.

История нашего народа была историей борьбы за землю: с природой, с оккупантами, да еще и внутри народа шла классовая борьба из-за дележа земли.

Как известно, центром русской государственности был вначале Киев, богатый плодородными землями, а потом наступает период феодальной раздробленности, позже вторгаются монголо-татары. Киев подпадает под власть западных соседей и надолго выключается из общерусских дел.

Зерно русской народности и будущего централизованного государства вызревает в Северо-Восточной Руси, на междуречье Оки и Верхней Волги. И это вполне понятно. Волго-Окское междуречье было относительно спокойной местностью и не страдало от нашествий хазар, печенегов, половцев. Позже оно хотя и подпало под монголо-татарское иго, платило дань, но реже подвергалось их разрушительным набегам, чем местности к югу от Оки. Укрытием от степных кочевников служили река Ока и лес.

В то же время Волго-Окское междуречье занимало достаточно центральное положение по отношению ко всей стране, и его население, накопив силу, смогло впоследствии объединить всю страну под своей властью.

Как накапливалась сила? Ведь междуречье находится в лесной зоне, а лес годится для жизни зверю и первобытному охотнику, но никак не земледельцу.

Нет, в лесной зоне встречаются природные земли, годные для сельского хозяйства. Правда, в ничтожном количестве. Первыми создателями сельскохозяйственных земель бывают всегда реки.

Каждый, вероятно, замечал, как любая река размывает свои берега: с одной стороны возвышается крутой обрыв, тут вода течет быстро, ударяет в берег, подмывает и уносит землю, а на противоположной стороне — от течения затишье, там размытые водой частицы грунта оседают, и там желтеет песок, пляж.

Такая уж работящая эта текучая вода, ей без дела не сидится. Перекладывает грунт с одного места на другое. Крутой обрывистый берег, в который бьет сильное течение, становится все более и более вогнутым, а на другой стороне все длиннее и длиннее нарастает песчаный язык.

Творит река свое дело потихонечку, но за тысячелетия тихой работы успевает смыть на одной стороне полосу берега шириной в километры, а на другой стороне отложить отмель тоже в километры. Но ведь воды-то в реке течет столько же, сколько и прежде. Поэтому река не стала ни шире, ни глубже, а просто течет теперь по другому месту.

Русла Волги и Днепра сдвинулись в некоторых местах на десятки километров в сторону от прежнего направления. Многие реки текли прежде прямо, а теперь изогнулись зигзагами.

И река размывает не только берега, но и дно своего русла; за тысячелетия оно углубляется на десятки метров. Коренные берега стали теперь крутыми и высокими, а бывшие мели, намытые водой, тоже возвышаются над рекой широкими плоскими террасами. Так река строит свою пойму.

Работа рек впервые с большой полнотой изложена в книге знаменитого русского ученого В. В. Докучаева «Способы образования речных долин».

Весенние половодья заливают пойму и очень долго предохраняют ее от зарастания лесом, потому что большинство древесных пород не переносят затопления. На низменной пойме растут обычно луговые травы, и очень хорошо растут, потому что весенние разливы удобряют почву илом.

Вот такими свободными от леса речными поймами и воспользовались люди для разведения домашнего скота.

Поедем в Москве на Ленинские горы, встанем на смотровой площадке на самом краю крутого обрыва, поглядим вниз на реку. Москва-река — затейница. Она приходит с северо-востока, со стороны Киевского вокзала, упирается в подножье Ленинских гор и, встретив препятствие, описывает подковообразную петлю, сворачивает снова на северо-восток, уходит к стенам Кремля.

Сейчас Москва-река скована гранитными набережными, перегорожена плотинами, течение ее, как гидротехники говорят, зарегулировано. Но в давнее время река сильно подмывала подножие Ленинских гор: чтобы повернуть воду, пришедшую с северо-востока, обратно на северо-восток, берегу приходилось выдерживать довольно-таки значительный натиск. Не одна же вода, терлись о берег и льдины. Крутой, вогнутый внутрь обрыв — это результат борьбы, которую в течение многих тысячелетий вела текучая вода с горой.

А противоположный низкий берег, где нынче построен стадион, — это намытый водой луг. Его и до сих пор называют «Лужники». Вплоть до 30-х годов он заливался весенним половодьем, а после спада воды там сажали поздние овощи: огурцы и капусту.

Поглядите на карту Москвы-реки в районе нынешней столицы: как она причудливо извивается, сколько начертила подковообразных петель! Каждый вогнутый берег — подмытая гора, каждый выпуклый — намытый водой плоский луг.

В Кунцеве — такой же вогнутый обрыв, как на Ленинских горах, а напротив лежит широкий луг. Смоленская набережная — горка, Дорогомилово — луг. Кремль — горка. Замоскворечье — луг.

Бывшие луга давно уже застроены домами, но до самого недавнего времени низменные районы столицы подвергались весной опасности наводнения, и только гидросооружения 30-х годов устранили эту опасность.

Самая обширная пойменная низина находится напротив Коломенского и Дьякова.

Две-три тысячи лет назад на берега Москвы-реки пришли люди так называемой дьяковской раннежелезной культуры, огляделись, увидели зеленые луга. Ух ты! Какое богатство пропадает задарма! Сколько скотины можно прокормить! И поселились.

Имени своего они нигде не записали и никаких преданий о себе не оставили, но, видимо, бесследно не исчезли и какую-то струйку своей крови в нас все же пустили, смешавшись впоследствии со славянами.

Сохранились только их городища и селища. При археологических раскопках городищ найдено огромное количество костей коров, овец, лошадей и значительно меньше костей диких животных, добытых охотой (В. И. Цалкин. К истории животноводства и охоты в Восточной Европе). Стало быть, занимались они в основном животноводством, но если удавалось подстеречь лося или медведя, не отказывались от охоты. Кроме того, ставили на пушного зверя ловушки с приманкой. Но все эти занятия давали только дополнительный приработок; посевов было, по-видимому, тоже немного; кормили дьяковских людей пойменные луга.

Да так это и до настоящего времени ведется в северной тайге: населены только долины рек, хозяйство имеет животноводческий характер, посевов мало, и леса стоят нетронутые.

* * *

Давнее прошлое наших предков — достояние археологии, история же начинается с той поры, когда люди становятся способными записывать события и вести счет годам.

Исторический период жизни нашей страны обнимает всего тысячу с небольшим лет.

В Севере Восточной Руси первым на историческую арену выходит Залесье с городами Ростовом Великим, Суздалем, Переславлем-Залесским, Юрьевом-Польским, Владимиром. Еще в домонгольский период Залесье начинает тягаться с Киевом, вести феодальные войны и претендовать на главенство.

Причиной возвышения Владимиро-Суздальского княжества послужило обилие пахотной земли. В самом центре Волго-Окского междуречья с незапамятных времен за лесами существовали «ополья» — широкие свободные от леса пространства с плодородной почвой, удобной для хлебопашества. Ее прежде называли даже черноземом, но по нынешним классификациям она не подходит под эту категорию, хотя обладает неплохими качествами.

Созданы ли эти ополья каким-то трудолюбивым народом в глубокой древности или возникли в силу природных обстоятельств — мы не знаем. Но именно ополья с их обилием хороших сельскохозяйственных земель явились основой для развития хозяйства и культуры Владимиро-Суздальского княжества.

Культура запечатлелась в архитектурных памятниках мирового значения.

Мне однажды привелось ездить с экскурсией иностранцев, людей туговатых к восприятию красот нашего древнего зодчества. Они даже в Московском Кремле говорили:

— Это слишком своеобразно, специфично, к этому надо подготовиться, разобраться, понять.

В холодноватом тоне высказываний не чувствовалось особого желания приобрести такую подготовку. А во Владимире перед Дмитриевским собором, богато украшенным резьбой по белому камню, словно выточенным из слоновой кости, экскурсанты заволновались:

— Чудесно! Говорите, двенадцатый век? Блестяще! Изумительно!

Проняло и захватило без всякой подготовки.

Нет, наши предки лаптем щей не хлебали, понимали что к чему; действия их подчинялись закону целесообразности. Да об этом свидетельствует уже сам выбор места для первоначального поселения.

Все начинается с малости, человек приходит на готовое. Сначала вон как просторно казалось людям на опольях. Но шли годы, в каждой семье появлялось много детей, десятки внуков, и даже не сочтешь, сколько правнуков. Множился народ, и сгущалась теснота. Уже не хватает хлеба, собранного на опольях. Выход один: надо расселяться. А куда? Кругом синели леса, курились сыростью болота. Вставала задача — создать землю, взять ее из-под леса и болота.

Лес уничтожается не рубкой, а корчевкой. Нелегкая это работа, но иного-то выхода нет. Опять же земля под лесом плохая, но, если обильно полить ее мужицким потом, подзолистая почва тоже становится способной давать урожай.

Народ-земледелец совершил великий подвиг, сумев в обстановке тяжелых войн создать за три-четыре века много полей на месте почти сплошных бывших лесов по всему Волго-Окскому междуречью, в нынешних областях: Московской, Калининской, Ярославской, Ивановской и Владимирской.

Одновременно развиваются ремесла и растут города. Еще в XII веке выходит на сцену Москва — маленький вначале городок, занимавший не всю нынешнюю территорию Кремля, а крошечный пятачок на месте Боровицкой башни. Рядом растет посад, и там работают кузнецы, гончары, шорники. Без их изделий не может существовать земледелец; ему нужны железные наконечники к сохе, серпы, косы, топоры.

Москва стоит уже не в густом лесу, ее окружает множество полей и деревень; лишь немногие их имена дошли до нас: Кучково, Кудрино, Сущево, Напрудное.

Струги с товарами плывут по всей реке от Можайска до Коломны, и вскоре Москва берет власть над всей округой, а впоследствии выдвигается на положение главного города Северо-Восточной Руси. К 1520 году Москва, вобравшая в свои пределы ближние деревни, становится громадным городом с населением в 100 тысяч человек.

Не личные достоинства московских князей служили основой ее возвышения. Из древних летописей видно, что в XIV и XV веках хлеб в Москве дешевле, чем в других городах. Значит, было много хлеба, много земли. И это не удивительно, южная часть нынешней Московской области между Москвой, Серпуховом, Каширой и Коломной никогда не лежала под ухудшающим почву хвойным лесом, там росли дуб и липа, земля под ними лучше, и ее выгодно было расчищать.

Земля кормила, она же служила источником государственного бюджета, потому что подати в казну собирались в зависимости от размера землевладений. И земля же была основой военной силы, потому что помещики за владение землей несли службу и обязывались являться «конны, людны и оружны».

Это только Леонид Леонов старается не замечать, в чем заключалось богатство русского народа. А на самом-то деле все настолько просто, что монголо-татары, завоевавшие Русь в XIII столетии, мгновенно сообразили, чем жив русский народ, и установили дань с земли, для чего производили земельные переписи.

Увеличивая раскорчевки земли из-под леса, народ накапливал силу. И вот с какой быстротой растет сила: в конце XIV века Русь уже была в состоянии дать бой на Куликовом поле, в конце XV века свергнуто монголо-татарское иго, а потом с каждым столетием все дальше на юго-восток и юг выдвигается пограничная линия оборонных укреплений, пока русские не доходят, наконец, до Черного моря и Кавказа. Карту можете поглядеть в 33-м томе Большой Советской Энциклопедии, на странице 369-й.

Продвижение русских было закономерной победой сохи земледельца, как более высшей формы хозяйства, над степным кочевьем.

Писцовые книги

Как было сказано, в Московской Руси вели учет земель для отбора податей. Материалы заносились в писцовые книги.

Много говорилось о том, что в старину не пользовались никакими измерительными инструментами, определяли площади на глазок, и потому, дескать, писцовые книги не отличаются точностью. Нет, земледельцы хорошо знали размеры своих участков. Трудом земля была промерена, сохой пропахана, ногами исхожена. Писцовые книги при всех своих недостатках служат достоверным источником. К сожалению, не все до нас дошли.

На основании писцовых книг и других архивных документов историк Н. А. Рожков глубоко изучил сельское хозяйство Московской Руси в XVI веке и пришел к неожиданным, даже ошеломляющим выводам. Оказалось, что в Московском, Звенигородском, Рузском, Верейском, Волоколамском, Дмитровском, Тверском, Кашинском и других уездах нечерноземного центра при царе Иване Грозном пахотной земли было больше, чем в конце XIX века, а лесов меньше.

Но в конце царствования Ивана Грозного в стране разразился острейший хозяйственный кризис. Он был результатом опричнины, трудных войн, тяжелого налогового бремени. Крестьяне бежали на юг, осваивали целинные степные черноземы. Центр же пустел и зарастал лесом.

Тому же процессу запустения центральных районов способствовали голод, мор, «Смутное время» и польская интервенция начала XVII века. К 1620 году в центральных нечерноземных районах заросло лесом 60 процентов культурных сельскохозяйственных земель.

В дальнейшем «трудный хлеб» с тощих лесных земель уже не может конкурировать с «легким хлебом», добытым на черноземах. Поэтому в нечерноземной полосе обратное отвоевывание земель, заросших лесом, идет туго и замедленно. Зато быстрое развитие получает ремесло. Оно и помогает Центру выдерживать экономическое соревнование с новыми хлебородными районами. Некоторым ремесленным селам нечерноземной полосы суждено было впоследствии стать крупными промышленными центрами (Иваново-Вознесенск, Орехово-Зуево).

Таким образом, процесс «уничтожения лесов» на Руси не шел безостановочно и, конечно, не был катастрофическим.

Советские историки детально изучили хозяйство Московского государства, но первым пролил свет на это дело Н. А. Рожков. Его работа опубликована в «Ученых записках Московского университета» в 1899 году.

В том же 1899 году Московский Художественный театр поставил пьесу Чехова «Дядя Ваня», и великий Станиславский в роли доктора Астрова говорил со сцены о бессмысленном и безостановочном уничтожении лесов.

Видите, какое противоречие?

Много ли людей смогло прочесть университетские ученые записки? Какие-нибудь малые единицы. А «Дядю Ваню» ставили сотни театров. Да и вообще трудно найти грамотного человека, который бы не читал пьес Чехова. Все мы были взволнованы словами доктора Астрова, глубоко переживали, сочувствовали.

Дачные взгляды на природу

Напрасно вы станете искать слово «дачник» в Толковом словаре живого великорусского языка В. Даля, вышедшем в 60-х годах XIX столетия, его там нет. Не встречается это слово и в художественной литературе первой половины прошлого века. В то время оно еще не «ожило». А в рассказах Чехова оно пестрит. И сам Чехов в пьесе «Вишневый сад» дает этому явлению точное толкование: «До сих пор в деревне были только господа и мужики, а теперь появились еще дачники. Все города, даже самые небольшие, окружены теперь дачами. И можно сказать, дачник лет через двадцать размножится до необычайности».

В деревне появились люди, хозяйственно с деревней не связанные, питавшиеся привезенными из города сардинками и колбасами, о чем свидетельствуют письма того же Чехова.

Для мужика природа — кормилица, господа тоже понимали свою зависимость от земли, а для дачника природа — пейзаж. Дачник хотел тишины, покоя и нетронутой природы, а природа оказывалась шибко тронутой хозяйственной деятельностью человека: тут и голая земля, вспаханная плугом, и коровьи стада, и навоз. Дачник взял да и осудил земледелие и вообще всякую хозяйственную деятельность человека, портящую пейзаж, разрушающую красоту.

Смешно было бы считать дачника общественной силой, способной повлиять на ход исторических процессов. А вот во взглядах на природу дачник произвел коренную ломку и многого в этом деле достиг. Городская интеллигенция — народ письменный. Газетные корреспонденты и редакторы тоже ведь живали на дачах, тоже искали покоя в зеленом лесу на берегу светлой речки. Если просмотреть газеты 80-х и 90-х годов прошлого века, то сколько же там найдете горестных сетований о порче природы. А когда твердят о чем либо изо дня в день, высказываемая мысль становится уже общественным мнением.

И нет ничего такого особо удивительного в том, что под власть общественного мнения подпал большой писатель Чехов.

Разрушитель или созидатель?

Исследования Рожкова коснулись только небольшого района, прилегающего к Москве, и только в XVI веке. Они осветили крошечный уголок и на коротком отрезке времени. А как было в остальных районах и в другое время? Там нет никаких сведений, полная темнота, потому что в XVII веке перестали измерять земли и леса, ввели сначала налог с каждого двора, а потом подушную подать и при переписях считали только людей.

Рассеять темноту удалось в наши дни крупнейшему знатоку лесной статистики М. А. Цветкову. Ученый собрал колоссальный материал и проделал гигантскую, прямо-таки умопомрачительную по размерам работу. Ее результатом явилась книга «Изменение лесистости Европейской России с конца XVII столетия по 1914 год». Она напечатана в 1957 году.

М. А. Цветков исходил из бесспорной истины о существовании зависимости между количеством населения и площадью сельскохозяйственных земель. Зная, как менялось в разные годы население, можно подсчитать площадь сельскохозяйственных угодий, а вычитая их из общей поверхности того или иного района, можно определить и площадь лесов. Конечно, все расчеты приблизительны, но они более или менее совпадают с истиной, а если и отклоняются от нее, то недалеко.

Можно было бы и спорить с расчетами М. А. Цветкова по некоторым лесостепным губерниям. Ведь там не брали землю из-под леса, а просто распахивали степную целину. По спорить долго, а в моем распоряжении всего одна страничка. Да и нет необходимости в споре, настолько ясен и многозначителен смысл общего итога, что прибавка или скидка миллиона или даже десятка миллионов гектаров не в состоянии изменить общей оценки.

М. А. Цветков сообщает, что в 50 губерниях Европейской России (без Польши, Финляндии и Кавказа) с конца XVII до конца XIX века расчищено от лесов 56 миллионов гектаров, осушено болот и освоено других негодных земель 33 миллиона гектаров. Таким образом, от расчистки и мелиорации получено 89 миллионов гектаров сельскохозяйственной земли.

Кроме того, были сделаны территориальные приобретения в Прибалтике и на юге России, а там были и земли и леса. Всего за счет территориальных приобретений, распашки целины, корчевки лесов и мелиорации в Европейской России за два века площадь пашни увеличилась с 32 миллионов гектаров до 134 миллионов, площадь сенокосов увеличилась с 67 до 92 миллионов гектаров, площадь же леса уменьшилась с 213 миллионов до 182 миллионов гектаров.

За два столетия русский народ приобрел 127 миллионов гектаров сельскохозяйственной земли, а потерял 31 миллион гектаров леса. Что больше: прибыль или убыток? Ясно, что приобретения значительно больше потерь.

М. А. Цветков — патриот своего лесного дела, он стоит на традиционных позициях чеховского доктора Астрова и старается доказать, как много русские потеряли от «истребления» лесов. Но факты разорвали авторский замысел, и книга доказала противоположное: как много русские выиграли! Помимо сообщаемого огромного фактического материала, книга ценна еще и своей неудачей. Она показала невозможность доказать недоказуемое.

Что значили для нашего народа 127 миллионов гектаров сельскохозяйственных земель?

Они позволили населению тех же пятидесяти губерний за тот же период увеличиться с 14 до 125 миллионов человек, развить хозяйство, создать сильное государство, прогнать шведов, турок, французов, построить много городов, создать кой-какую промышленность, проложить 50 тысяч верст железных дорог, выйти в разряд великих мировых держав, подготовиться к превращению в СССР.

Если взять еще более ранний период, то процесс распашки земель позволил русскому народу освободиться от тяжкого монголо-татарского ига.

А если бы сидели в нетронутых лесах, оставаясь малочисленным племенем, значили бы мы на весах истории не более, чем эвенки, и неизвестно, чьими были бы теперь подданными.

В чем угодно можно обвинить наших предков, только не в расточительстве. Они были приобретателями. Зачавшись на Днепре и на Ильмень-озере, наше государство распространило свои рубежи от Белого моря до Черного и от Балтики до Тихого океана, сделавшись самой крупной страной земного шара.

А ведь за этот период, когда складывалось и развивалось государство русских, сколько возникло, а потом раскрошилось и сгинуло в небытие могущественнейших стран: Византия, империя Чингисхана, Тимура, Оттоманская империя. Мы оказались крепче.

Много мрачного и трудного было в судьбе нашего народа, но в конечном итоге история нашей страны шла по линии восхождения вверх, к прогрессу, росту, обогащению.

И хотя богатства распределялись неправильно — все создавалось руками простого народа, а пенки снимались угнетателями, — все же с общим ходом прогресса какие-то крохи перепадали и на долю эксплуатируемых классов.

Очень важный показатель уровня жизни — жилище. Радищев в «Путешествии из Петербурга в Москву» описал убогие избы беднейших крестьян. Но убожество или роскошь — понятия относительные, изменяющиеся в ходе прогресса. Описанные Радищевым избы построены на поверхности земли, а наши предки-славяне жили в полуземлянках (сборник «Славяне накануне образования Киевской Руси». Академия наук СССР, 1963). По сравнению с такой полуземлянкой любая крестьянская хата кажется удобным дворцом. Вот насколько вырос уровень жизни за одно тысячелетие.

Крепостному крестьянину в XIX веке жилось легче, чем холопу в Древней Руси. «Русская правда», свод законов XI–XII веков, оценивал жизнь смерда (крестьянина) в пять гривен. Убьешь смерда — плати его хозяину полтинник, вот и вся недолга, нет больше никаких претензий. В дальнейшем складываются иные представления о человеке.

Весь ход исторического процесса показывает, что мы живем лучше предков, и позволяет надеяться, что наши потомки будут жить лучше нас.

Странно читать в наше время восхваление седой патриархальщины, изображение далекого прошлого светлым раем, а всей последующей истории — бессмысленным разрушением благ природы. Тут звучит проклятие прогрессу, проклятие самой жизни, ибо жизнь и прогресс связаны неразрывно, они неотделимы.

Такое преклонение перед древностью М. Горький в «Климе Самгине» назвал стремлением «вернуться в дураки».

Оглянитесь вокруг, и вы увидите результаты огромной созидательной работы многих поколений людей: поля, дороги, мосты, плотины, электростанции, линии электропередач, трубопроводы, города с улицами, домами и сложнейшими системами подземных коммуникаций, заводы, рудники. М. Горький писал: «Человеку и слава за это, перед ним и восторг, ибо это сила его воли, его воображения неутомимо претворяет бесплодный кусок Космоса в обиталище свое, устрояя Землю все более удобно для себя».

Самым главным в истории человечества было не его отношение к природе, а отношения между самими людьми, устройство общества. Перед нами стоит задача создать на земле такое общество, при котором перестало бы тяготеть над нами самое страшное из наследий прошлого — вóйны.

Климат русской равнины

90-е годы XIX века были периодом тяжелых народных бедствий и темных суеверий. Засуха 1891 года, недород хлебов, голод, холера потрясли сознание людей. Простой и малограмотный народ верил, что холеру напускают врачи, образованное общество верило, что засуха явилась результатом вырубки лесов, а прежде засух якобы не бывало. То и другое было суеверием. Н. С. Лесков, писавший в 1892 году и о том и о другом, справедливо отметил: «Степень легковерия и безрассудства на том и на другом конце общественной лестницы получается как бы одинаковая».

Мнение о том, что вырубка лесов и распашка степей иссушили климат Русской равнины, разделили крупные ученые А. И. Воейков, И. А. Стебут, В. В. Докучаев. Потрясенный тяжким народным бедствием и отдав дань господствовавшим в тогдашнем обществе настроениям, Докучаев в книге «Наши степи прежде и теперь», вышедшей в 1892 году, признал, что «наша черноземная полоса, несомненно, подвергается, хоть и очень медленному, но упорно и неуклонно прогрессирующему иссушению».

Писатель Н. С. Лесков, никогда не подчинявший свою мысль никаким модам, в том же 1892 году напечатал свое потрясающее произведение «Юдоль». В детстве он пережил засуху 1840 года, запомнил ее и описал через 52 года.

В предисловии к «Юдоли» писатель указал, что «ужас» голодовки 1891 года «очень слаб в сравнении» с прежними бедствиями, отмеченными в истории и в древних летописях, что, помимо голодовок, известных истории, «у нас были голодовки в позднейшей поре, которую в литературе принято называть глухою порою, — и они не описывались… тогда тоже случались неурожаи, но о них могли знать лишь министры да разве сама голодающая масса». В конце XIX века появилась гласность, газеты сообщали о событиях, поэтому засуха 1891 года, о которой впервые заговорили громко, произвела впечатление первого и небывалого стихийного бедствия.

Теперь нам доступны министерские архивы, и мы видим, что прав оказался Лесков, а видные ученые 90-годов ошибались. Никакого «прогрессирующего иссушения» не было.

В декабре 1953 года состоялось всесоюзное совещание по засухам и суховеям. В нем приняли участие геофизики, агрофизики, климатологи, географы. По материалам этого совещания Академией наук СССР в 1957 году издан сборник «Суховеи, их происхождение и борьба с ними». В нем много интересных данных о распространении и повторяемости засух. Известен сбор хлебов в европейской России за каждый год, начиная с 1801-го; вычислены нормы урожая с учетом прогресса агротехники; составлена диаграмма отклонений от нормы в результате метеорологических условий. И как же мечется кривая отклонений, то взлетая на высокие зубцы, то низвергаясь в глубокие провалы. В иные годы природа одаряла земледельцев щедро, в другие оказывалась скуповатой. Засуха 1891 года была действительно тяжелой: сбор хлебов составлял 73 процента нормального урожая (в целом по всей Европейской России). Но это не какая-либо небывалая и исключительная засуха, а самая обычная, какие случались во множестве. Наиболее тяжелой в XIX веке была описанная Лесковым засуха 1840 года, в тот год собрано хлеба всего 54 процента от нормы.

Прав Лесков и в отношении давних бедствий, отмеченных историей и запечатленных в летописях.

Докучаев — великий создатель науки о почве, и за это он заслуживает памятника на самом почетном месте Москвы. Но он не знал русской истории. Во-вторых, не все написанное Докучаевым в продолжение всей жизни одинаково ценно. Наиболее плодотворен период до 1890 года. Позже ученый заболевает тяжелым психическим расстройством, неизлечимым при тогдашней медицине, и хотя в светлые промежутки много пишет и много читает лекций, но высказываемые им мысли не всегда обладают логической стройностью. Ему, например, ничего не стоило, игнорируя тысячелетнее существование государства русских, сказать, что двести лет назад вся лесная зона была якобы населена финнами.

Пользоваться историческими данными для изучения климата начал профессор Московского университета М. А. Боголепов (1875–1933), по специальности климатолог и географ. Его первое исследование «О колебаниях климата в историческую эпоху» было напечатано еще в 1907 году, но осталось незамеченным широкими слоями общества, потому что после русско-японской войны и первой революции русское общество интересовалось другими вопросами.

В наши дни аналогичную работу ведет украинский климатолог И. Е. Бучинский. По его подсчетам, за период с 850 до 1800 года отмечено 74 засухи и 99 голодовок. Однако этот перечень не полон. История — наука трудоемкая. Одному человеку не под силу охватить все обилие даже опубликованных источников, не говоря об архивных. Но и за то, что успел сделать ученый, надо сказать ему спасибо.

К сожалению, научные книги выходят малыми тиражами и не в состоянии стереть суеверий 90-х годов, закрепленных в сознании людей произведениями художественной литературы, известными всему образованному обществу.

В далеком прошлом капризы погоды приносили нашему народу тяжкие бедствия. В неурожайные годы цена на хлеб повышалась в сто-двести раз против обычной: богачи выживали, беднота вымирала.

В Летописном своде 1518 года (Уваровская летопись) под 1422 годом читаем такую запись: «Глад бысть велик по всей земли Русской и Новгородской, и мнози людие помроша з голоду, а инии из Руси в Литовское выидоша, инии же на путех з глада и з студени изомроша, бе бо и зима студена. Инии же мертвые скоты ядяху, и кони, и псы, и кошки, и люди людей ядоша. А в Новегороде мертвых з голоду три скудельницы наметаша».

Много умерших: три кладбища наметали. Но бывало хуже. В 1230 году «в Новегороде от гладу мор бысть велик, яко не мощи и погребати их…»; «…уже бо бяше при кончине град» (Летописный свод 1518 года и Никаноровская летопись). В 1601–1603 годах «Глад бысть по всей земли Рустей… и многое безсчисленное множество от того гладу изомроша людей, ядуще же тогда мнози псину и мертвечину и иную скаредину, ея же писати нельзя… и толико множество помроша людей, елико и погребати их не успеваху» (приложение к Никаноровской летописи).

Так летописные сведения дают возможность оценивать размеры древних бедствий двумя баллами: успевали хоронить — много осталось живых, не успевали — мало живых.

В наши дни от засух страдают юг и юго-восток. Лето 1964 года с засухой в лесной зоне было явлением исключительным и редчайшим. А в старые года засухи довольно часто посещали Псков, Новгород, Тверь, Кашин, Углич, Ростов Великий, Вологду, даже Холмогоры.

Высказывались предположения, что тяжкие народные бедствия древности сами по себе еще не служат показателем размера стихийных невзгод. При тогдашней примитивной агротехнике даже незначительные отклонения погоды от нормы могли вызывать беду. Но в том то и дело, что летописи свидетельствуют о весьма значительных отклонениях.

Для удобства читателей стану приводить выдержки из летописей в переложении на современный язык.

В Новгороде в 1161 году «все лето стояла жаркая погода, и пригорел весь хлеб»; в 1471 году «ни капли дождя не упало за все лето, от месяца мая до сентября, и земля вся высохла, и болота непроходимые от солнечного зноя пересохли»; в 1525 году «была засуха от троицына дня до успенья» (троицын день — праздник весенний, успенье отмечается 28 августа); в 1533 году «с 23 июня не было дождя до сентября месяца, засуха и мгла большая, горькая, леса выгорели и болота высохли».

Северные засухи сопровождались лесными и торфяными пожарами: «Мгла стояла два месяца кряду такая густая, что на две сажени перед собой нельзя было увидеть человека в лицо. Был тогда хлеб дорог, лето было сухое, посевы высохли».

Перейдем к вопросу о частоте засух. Некоторые люди думают, что в наши дни засухи участились. Да вот и в лекции Вихрова из романа Л. Леонова «Русский лес» говорится: «Недороды потрясают страну каждое десятилетие — 1891–1901–1911 годы…» Ну и что же? Раз в десятилетие — это еще терпимо. В древности недороды ходили табунами, и нередко за десятилетие приключалось до пяти бедствий.

Вот одно из таких десятилетий.

1364 год: «Была засуха большая по всей земле, и воздух дымился, и земля горела» (Никоновская летопись). «В Нижнем Новгороде мор на людей был весьма силен… в ту же зиму в Переславле мор был на людей» (Летописный свод 1495 год).

1365 год: «Мгла стояла с пол-лета, зной и жара были сильные; леса, болота, и земля горели, и реки пересохли» (Никоновская летопись).

1366 год: «Была засуха и сильный зной, воздух дымился, и земля горела. Была хлебная дороговизна всюду и голод по всей земле, с чего люди умирали» (Никоновская летопись). «На Москве был сильный на людей мор» (Летописный свод 1495 года).

1371 год: «Сильная засуха, зной и жара сильно напугали людей. Многие реки, озера и болота пересохли; леса, и боры, и болота горели, и земля горела. И тогда была хлебная дороговизна сильная и голод большой по всей земле» (Никоновская летопись).

1374 год: «Был сильный зной и жара, и дождя сверху не было ни единой капли за все лето» (Никоновская летопись).

И для примера еще одно такое же десятилетие в другом веке.

1422 год: «Голод был сильный во всей Русской земле, в Москве оков ржи по рублю, а в Костроме по два рубля, а в Нижнем Новгороде по двести алтын оков ржи. И был мор с голоду, всякую мертвечину ели» (Вологодско-Пермская летопись). Тот самый год, когда, по свидетельству другой летописи, в Новгороде умершими от голода три кладбища «наметали».

1423 год: «Был сильный голод в Русской земле, с голоду умирали, трупы на дорогах лежали» (Вологодско-Пермская летопись).

1424 год: «В Кашине была засуха» (Тверская летопись).

1426 год: «Был великий мор во Пскове, Великом Новгороде, Торжке, Твери, Дмитрове и на Москве, и во всех городах русских и селах» (Никаноровская летопись).

1427 год: «Мор был великий в городах русских» (Никаноровская летопись).

1430 год: «Засуха была сильная, и воды очень мало, а земля и леса горели. А дыму было очень много, и люди порой не видели друг друга; от этого дыму звери, птицы и рыбы в воде умирали, а население было в нужде большой и умирало» (Никоновская летопись).

1431 год: «Была засуха, земля и болота горели, и мгла стояла такая, что шесть недель солнца не видели» (Софийская летопись). «Голод был сильный во всей земле Русской» (Никоновская летопись).

А в другие года, наоборот, приносил людям бедствие избыток дождей.

В 1468 году во Пскове «начались сильные дожди в июле после жатвы, шли весь месяц беспрерывно и все лето, месяцы август, сентябрь, октябрь, все четыре месяца. И наполнились реки, ручьи, озера и болота, как весной; а у христиан много на поле снопов погнило, а траву водою в реки и ручьи смыло; также много не посеяли ржи (озимой) из-за дождей, и было христианам очень трудно».

Наши предки страдали от тех же неудобств, что и мы: засухи чередовались с чрезмерно мокрыми годами.

В наших юго-восточных областях, наиболее подверженных засухам, никогда лесов не бывало; связывать «иссушение» с рубкой не приходится. Но в конце прошлого века было высказано много предположений о «вреде земледелия», о том, что «иссушение» произошло от распашки степей и замене целинной травянистой растительности культурным полеводством. К такому мнению пришел и сам Докучаев в книге «Наши степи прежде и теперь».

Большой ученый А. И. Воейков (не тем будь помянут) без всяких измерений, просто на глазок, объявил, что степная целина всегда более увлажнена, а вспаханное поле будто бы иссушено. Так ему показалось. Он шел весной по степной росистой траве, и его калоши заблестели от влаги, а на распаханном поле калоши покрылись серой пылью.

Участник Докучаевской экспедиции Г. Н. Высоцкий признавался в той путанице понятий, с которой экспедиция приступила к работе: «При недостаточных познаньях блуждали мы в своих деяньях, как средь тумана корабли».

Тщательные исследования рассеяли туман и вывели ученых на твердую дорогу точных знаний. Высоцкий произвел измерения. Оказалось все наоборот. Поверхность вспаханного поля действительно сухая, но уже на глубине десяти сантиметров влаги во вспаханном поле больше, чем на целине. Черный пар на этой глубине содержит 21,6 процента воды, пшеничное поле после жатвы — 15,2 процента, степная целина — 12,4 процента. На вспаханном поле весь слой почвы и подпочвы пропитан влагой. На глубине одного метра под черным паром воды оказалось 24,4 процента, и на той же глубине под целиной — 16 процентов.

Г. Н. Высоцкий по справедливости считается основоположником учения о почвенной влаге.

В наши дни каждый тракторист знает, как «запасти влагу», «закрыть влагу». Взрыхленная земля жадно впитывает дождевую воду и слабо отдает ее на испарение, а с целины вода стекает, не усваиваясь почвой. Рыхление — самое могучее средство увлажнения почвы.

Наиболее обманчив вид почвы в лесу. Верхние ее слои, закрытые от солнца тенью деревьев, более увлажнены, чем на открытых полянах. Отсюда сложилась стойкая многовековая вера людей во влагонакопительную способность леса, и отсюда убежденность, что с уменьшением площади лесов климат иссушается. В России эта убежденность приняла форму культа леса.

Классические исследования Г. Н. Высоцкого показывают, что лес не накапливает, а, наоборот, расходует влагу, под лесом вся толща земли на большую глубину иссушена, потому что деревья сосут корнями воду. На глубине в два метра влажность земли оказалась под черным паром — 19,4 процента, под степной целиной — 17,6 процента, под лесом — 13,1 процента.

Поскольку лес вовсе не обладает той волшебной влагонакопительной способностью, какую ему приписывали, уменьшение лесистости Европейской России за последнее тысячелетие не вызвало сколько-нибудь заметных изменении в климате. По-прежнему над нашей страной проносятся те же атлантические циклоны и борются с материковыми антициклонами.

При всем том лес, не будучи волшебником, играет положительную роль: на севере, отсасывая избыток влаги, препятствует заболачиванию земель, а на юге узкие лесные полосы в степях полезны для снегозадержания, для борьбы с пыльными бурями. В данном случае расход влаги на содержание узких лесных полос перекрывается той пользой, какую они приносят, если посажены правильно.

* * *

Все рассказанное, быть может, скучно и трудно. Но надо же понимать, необходима ясность.

Отсутствие ясности создавало условия для перемежающейся лихорадки скоропалительных решений. «Даешь лесные полосы!», «Долой лесные полосы!», «Даешь травополье!», «Долой травополье!» Уж слишком быстро эти призывы сменяли друг друга. Легче надо на поворотах.

Память земли

Приятное для подмосковных дачников лето стояло в 1964 году — сухое, теплое, с голубым небом и ясным солнцем без облачной хмури. Вволю люди погрелись, всласть накупались, а калоши, зонтики, непромокаемые плащи и прочая дождевая амуниция провалялись без надобности: дождей-то было, как говорится, кот наплакал.

Но любо дачнику — лихо земледельцу. В тот год в Московской области и во всей лесной северо-западной зоне травы на лугах посохли, хлеб и овощи плохо уродились.

А в 1965 году целое лето громыхали грозы и шумели ливни. Мало в лесах гуляло народу, пляжи пустовали.

Вот как непохожи два смежных года.

Никому не придет в голову считать капризы погоды результатом хозяйственной деятельности людей. Это просто смешно.

Кроме таких ежегодных и не очень резких колебании, на земле происходили значительные смены климата на длительный период. Записи о них делала сама природа. Их читают геологи, палеоботаники, палеонтологи.

В отдаленные времена в нашей стране росли пальмы, позже по ней ползли ледники, и все эти перемены запечатлелись на лице земли.

Самые тонкие, самые регулярные подробные и точные письмена природы люди научились разбирать только в XX веке после овладения спорово-пыльцевым анализом. Этот метод позволил обнаружить колебания климата, происходившие в послеледниковое время. Оказывается, были периоды более теплые и более холодные, и они сопровождались сменой растительности. А растительность оставляет после себя следы. Следами являются или цветочная пыльца, или споры бесцветковых растений. И то и другое в огромном количестве оседает на поверхность земли, и то и другое обладает устойчивостью против разрушения. В большинстве случаев — это единственное, что осталось в неизменном виде от растений, обитавших в прошлом, в особенности в далекие времена. Цветочная пыльца и споры — это календарь смены растений, происходившей на каждом участке земной поверхности.

Вот как это получалось.

В долине рос лес, ронял на почву листья или увядшие хвоинки; они превращались в перегной. Но в перегное осталась в нетленном виде цветочная пыльца.

Шли столетия, начал меняться климат. Все меньше и меньше становилось тепла; зарядили дожди. Влага не успевала испаряться с земной поверхности, накапливалась сырость. Почва пропиталась водой, вода выступила на поверхности, затопила долину. Корни деревьев задохнулись без воздуха, деревья погибли. В сырости начали расти сфагновые мхи. Низинка превратилась в болото, из отмиравших мхов стал образовываться торф. Но в торфе остались нетленными споры мхов.

Холодный и сырой период продолжался. Все больше и больше накапливалось влаги, и вот уже засверкало водное зеркало, образовалось озеро с осокой. Там, где некогда токовали глухари, а позже свистали кулики, крякают утки. На дно озера стал оседать ил.

А потом пришел теплый период, жарче пригревало солнце, реже шли дожди, больше стало испаряться влаги. Уровень воды в озере стал понижаться, позже оно превратилось в болото и, наконец, высохло вовсе. На обнажившемся дне выросли травы и кустарники.

Потом лес снова вернулся на прежнее место, и снова свищет рябчик.

И весь этот многовековой процесс запечатлелся. Попеременно ложились друг на друга слои лесной почвы, болотного торфа, озерного ила. Если взять грунт с разных глубин и подвергнуть его пыльцевому анализу, можно проследить все стадии смены растительности, установить периоды высыхания и затопления и, следовательно, определить происходившие перемены климата.

Пыльца распознается по внешнему виду под микроскопом. При большом увеличении пылинки выглядят с орех, и легко различать пыльцу сосны, березы, дуба, луговых трав, настолько они обладают своей специфической формой.

Значительные изменения претерпевали степные озера Западной Сибири и Северного Казахстана. Периодами они существовали как озера, и в них водилась рыба, а в другое время полностью высыхали и зарастали травой.

Большие и глубокие озера не высыхают совершенно, но уровень их колеблется. На берегах озер Ладожского, Онежского, Лаче и Воже раскопаны стоянки первобытных людей. Занимаясь рыболовством, люди жили неподалеку от воды, у какой-нибудь удобной бухточки или около устья впадающей в озеро реки. Они разбрасывали вокруг своего жилья много всякого мусора — разбитые горшки, сломанные топоры, что и позволяет археологам обнаружить былую стоянку.

Наступал холодный и сырой период, вода поднималась, выходила из берегов, сгоняла людей с места; они переселялись подальше, а погрузившаяся в озеро прежняя стоянка заносилась илом, песком.

Через несколько столетий уровень воды снижался, озеро входило в старые берега, люди возвращались к той же самой удобной бухточке или к устью реки, селились на прежнем пепелище, которое оказывалось уже погребенным толстым слоем озерных отложений. Так возникли открываемые археологами многоярусные стоянки с песчано-галечными прослойками.

Можно проследить также колебания уровня воды в Каспии, изменения стока рек Казахстана и Средней Азии, нарастания и уменьшения горных ледников и много других признаков похолоданий и потеплений, увлажнений и усыханий.

Советский ученый А. В. Шнитников собрал и обработал огромный материал, показывающий колебания климата за несколько тысячелетий. Результатом явилась его книга «Изменчивость общей увлажненности материков северного полушария», опубликованная в 1957 году.

Многочисленнейшие исследования, произведенные в разных местах, показали, во-первых, что увлажнения и усыхания происходили всегда одновременно на всем северном полушарии: в Европе, Азии, Северной Америке. И во-вторых, колебания климата не беспорядочны, а ритмичны.

Существует ли в сменах климата правильная и строгая периодичность, подобная чередованию фаз Луны, времен года, дня и ночи, как об этом говорят ученые, точно ли подсчитали они длительность периодов, верно ли объяснили взаимным положением Земли, Солнца и Луны — судить не берусь. Ясно одно: смены климата происходили по физико-географическим причинам, а человек здесь ни при чем.

«Деятельность человека до сих пор в этом явлении играла минимальную роль, — пишет А. В. Шнитников. — Еще в конце прошлого века в литературе встречались настойчивые мнения о том, что сильнейшее высыхание юга Европейской России, вплоть до бывшей Симбирской губернии, является результатом хищнического уничтожения лесов. Между тем в 10-х годах XX века наступил очередной цикл повышенного увлажнения, в результате которого увлажнение территории значительно повысилось на целый ряд лет… Неправильно объяснять деятельностью человека все изменения в характере ландшафта, пренебрегая чисто природными физико-географическими условиями».

Беда в том, что научные книги выходят тиражом в одну тысячу экземпляров да и по форме изложения доступны узкому кругу специалистов. Произведения же художественной литературы, пропагандирующие ошибочные взгляды конца прошлого века, известны всем и каждому. Где же науке спорить с художественной литературой?

Все создано трудом

Видали ли вы летом в Москве, как ветер гоняет по улицам белый пух? Он носится в воздухе, катится по асфальту, а в уголках, где от ветра затишье, ложится хлопьями белой ваты.

Это мельчайшие и легчайшие семена тополей, обросшие пушинками; они парят в воздухе, как планеры.

Средней величины тополь пускает миллион семян, и они на манер воздушных десантов отправляются на завоевание пространства.

В Москве им негде прорасти, мешает не столько асфальт (в нем находятся трещины), а большое движение. Наиболее сносную обстановку тополевые и всякие другие древесные семена находят, как ни странно, на стареньких колокольнях заброшенных церквей. Там спокойнее.

В Богословском переулке на Тверском бульваре, около Театра имени Пушкина, есть маленькая церквушка; каждый год шатер кирпичной колокольни зеленеет и кудрявится, и его время от времени очищают, чтобы предохранить кирпичную кладку от разрушения.

Во время осады Ленинграда в притихшем и обезлюдевшем городе древесный молодняк появился на Невском проспекте и, что особо курьезно, на Кировском мосту, что идет через Неву от Марсова поля на Петроградскую сторону. Перспектив для дальнейшего развития эти поселенцы, конечно, не имели; они висели в воздухе над водами реки Невы.

Но когда асфальт не висит в воздухе, а лежит на обычной земле, тогда дело другое. Если люди по какой-либо причине надолго уйдут из Москвы и Ленинграда (станем надеяться, что так не случится), через двадцать лет они вернутся в лес. И вырасти лесу не помешает даже асфальт.

Однажды я видел чудо: в Архангельском краеведческом музее участок заросшего травкой двора, где стоит трофейный танк, покрыли асфальтом. А летом асфальт вздулся буграми, полопался, и в трещины полезли снизу желтые цветочки одуванчиков. Не поверил бы, кабы не видел сам.

Я попросил сотрудника музея товарища Гасконского прокомментировать это странное явление, и он ответил:

— А что ж тут удивительного? В земле оставались корни одуванчиков. Когда асфальт прогрелся, захотели жить. Пневматический отбойный молоток, каким взламывают мостовые, работает на пяти атмосферах, давление же в корнях растений достигает сотни атмосфер.

Корни тополей не слабее.

В лесах растет родная сестра тополя — осина. Она точно так же пускает по ветру несметное количество летучих семян.

Такой же плодовитостью обладает береза. Ее семена тоже легки, снабжены двумя крылышками и тоже разлетаются по ветру на большие расстояния.

Древесные семена залетают на поля, сенокосы и пастбища. Обороной от заселения деревьями служит лугу дерн. Но бреши в этой обороне пробивают кротовые и мышиные норы, коровьи копыта. Стоит одному древесному семени найти в дернине уязвимое местечко, попасть на горку земли, нарытую кротом, или в мышиную норку — оно прорастает, а потом к нему подселяются собратья, начинают оттенять, подавлять траву и завладевают окружающим пространством. В лесной зоне в отличие от степной древесная растительность оказывается сильнее травянистой.

Заселение деревьями сельскохозяйственных земель предупреждается регулярной обработкой земли. Древесные всходы постоянно появляются, но тотчас же уничтожаются пахотой, жатвой, сенокосом. На пастбищах молоденький самосев березы и осины охотно поедается скотом вместе с травой.

Но очень большую опасность для пастбищ представляет серая ольха; ее не едят ни коровы, ни овцы, ни лошади. Что-то в ней есть такое, отпугивающее. Горечь, что ли, или запах какой. Даже зайцы не трогают серую ольху.

Если срубить ольху, она дает поросль от пенька и корневые отпрыски — вместо одной срезанной появляются десятки новых. Крестьяне это знали и не срезали ольху, а старательно выдирали с корнем при первом появлении на пастбищах. Увидит появившуюся среди травы веточку — наклонится и выдернет.

Но была война, да и после войны дела в деревне не ладились, не все засевались поля, не все выкашивались сенокосы, и никто не выдергивал на пастбищах ольху. В результате в Белоруссии, в северо-западных, северных, центральных нечерноземных областях и на Урале большие площади сельскохозяйственных земель зарастают лесом.

Писатель Л. Иванов в очерке «В родных местах» сообщает, как он, прожив много лет в Сибири, приехал на побывку на родину в Калининскую область и не только не нашел своей деревни, но даже дорога туда закрыта непроходимыми зарослями ольхи.

По учету 1964 года в Калининской области заросло лесом 1 миллион 252 тысячи гектаров сенокосов, пастбищ и пашен.

Как бы мы ни любили древесную растительность, радоваться тут нечему. Окультуренная земля представляет для нас большую ценность, каждый ее гектар способен давать молоко, мясо, овощи, хлеб. Не случайно в Законе об охране природы на первом месте поставлена земля, наша кормилица. Незачем ее терять.

В последние годы после многих неудач административных нажимов в деревне, не считавшихся с пригодностью земель для тех или иных посевов, мы все больше и больше начинаем ценить опыт самих хлеборобов, вековой опыт народа. Народ понимал, какая земля на что годится, где надо сеять рожь, где косить сено, пасти скотину, выращивать лес.

Чтобы очень уж таким передовым был наш народ, этого сказать нельзя, он двигался неторопливо, потихонечку, но в гору, а не под гору. И никак нельзя представлять наших предков этакими безмозглыми пошехонцами — щи, мол, лаптем хлебали и все вокруг себя разрушали. Это клевета.

Не забывайте, что Россия дала миру Пушкина и Толстого, Чайковского и Рахманинова, Менделеева и Павлова.

Такою была тысячелетняя история. В советский же период наша страна вступила в новую эру ускоренного роста науки, техники, экономики, народного благосостояния и культуры.

* * *

В знойной Средней Азии люди прорыли каналы, пустили воду на иссохшую землю, и среди пустыни растут хлопок, виноград, ароматные дыни.

В болотистой Белоруссии отвели канавами избыток воды и посадили коноплю да картошку.

Но климат не изменился ни в Средней Азии, ни в Белоруссии. И тут и там земля дает урожай, покамест существуют гидротехнические сооружения, а перестанут их почему-либо ремонтировать, выйдут они из строя — и все вернется обратно на прежнее место: в Средней Азии песок заметет виноградники, а в Белоруссии поля зальются болотной водой.

Столь же искусственны и другие изменения, внесенные людьми в природу для своего блага.

За время жизни на Русской равнине наш народ создал в лесной зоне много полей и лугов, в степях посадил леса. Но деятельность людей не изменила ни законов природы, ни климата. Страна наша не приблизилась ни к экватору, ни к полюсу, ни к поставщику влаги — Атлантическому океану. Солнце по-прежнему влезает на ту же высоту и нагревает землю с прежней силой, те же дуют ветры и выпадает за год то же количество дождей и снегов. По-прежнему зона достаточного увлажнения, то есть равновесия между испаряемостью и выпадающими осадками, лежит к северу от линии Киев — Казань, а к югу влаги недостаточно. Отсюда вытекают важнейшие следствия, которые не всеми нами ясно осознаются.

В лесной зоне поля и луга, так же как и леса в степях, есть создания искусственные. Существуют они по воле человека и нуждаются в постоянной поддержке, иначе перестанут существовать. В лесной зоне деревья сильнее других растений и в длительном соревновании с травами одерживают победу и завладевают их площадью.

В степной зоне, наоборот, искусственно посаженные деревья не выдерживают конкуренции трав, не могут оставить после себя потомство и без помощи человека вымирают в первом же поколении.

Нужна постоянная забота и неослабный уход, иначе природа возвращается к первобытному состоянию.

Некоторые горожане и подмосковные дачники считают «пустырем» все, где не видно деревьев, и призывают беречь лес, а до остального им нет дела. Но такая односторонность подобна флюсу.

Человек нуждается в самых разнообразных сокровищах природы. Картофельные поля или коровьи выгоны, конечно, менее красивы, чем березовые рощи, но и они представляют для нас ценность. Нужен нам лес, нужна и земля. Каждому свое место. Надо хранить и то и другое. А хранить природу на нужном для нас культурном уровне можно не бездействием, а целенаправленной разумной деятельностью. Предоставленная самой себе природа дичает.

Без постоянного землепользования портится заброшенная земля. Точно так же и в лесу. За лесом тоже нужен уход, без правильного лесопользования лес тоже дичает.

Всюду нужны рабочие руки и умные головы.

У нас распространено вредное мнение о том, что природа портится якобы от избытка человеческой деятельности. А на самом-то деле она портится от ее недостатка.

Взять хотя бы овраги, разрушающие земли в степной полосе. Мы очень мало делаем для их закрепления и очень часто не делаем ничего.

Я видел овраги Черниговской области. Крупнейший украинский специалист по оврагам К. Л. Холупяк рассказывал, как черниговские крестьяне еще в начале века, чтобы спасти свои скудные земельные наделы, в складчину на жалкие гроши строили примитивные гидросооружения для отвода разрушительных потоков: деревянные водоспуски, запруды из плетней и фашинника. Все это быстро сгнивало и требовало постоянного ремонта.

Мы владеем теперь такой долговечной штукой, как сборный бетон. Да мало его кладем.

В 1965 году создано Министерство мелиорации и водного хозяйства СССР, оно станет улучшать и умножать сельскохозяйственные земли, осушать болота, бороться с зарастанием полей и лугов древесной растительностью, останавливать овраги, строить оросительные системы.

Сейчас у нас возникло очень хорошее общественное движение — забота о памятниках архитектуры, в том числе о древних церковных зданиях замечательной красоты и большой художественной ценности. У нас как хранили? Навесят на ворота церкви замок, прибьют к стене доску «Охраняется государством» и считают задачу выполненной: никто руками экспоната не трогает, сохранность обеспечена. А через какой-нибудь десяток лет железная крыша проржавеет, наверху вырастет лес и начинают из карниза вываливаться камни.

Нет, надо трогать руками, иначе разрушает беспощадное время.

Так же вот и в природе.

Все, что мы видим вокруг себя, создано трудом человека, и все сохраняется только трудом.

Не по моде… (От автора) … 5

Зеленый пояс

Корень ученья горек … 23

Липа цветет … 29

Золотые листочки … 38

По всей стране … 44

Подмосковные леса … 49

Лес в соседстве с человеком … 54

Умелые руки сильнее слепых ног … 60

Смена поколений … 70

Что такое лес? … 77

Лесопарки … 81

Городской дым … 87

Генеральная линия … 92

Нас восемь миллионов … 102

Не преувеличивать и не стричь под одну гребенку … 106

Как улучшают леса … 108

Как растет лес … 123

Аксиомы

Рубить или не рубить? … 131

Агония степных лесов … 132

Герои … 141

Плюшкинский метод … 145

Миф о гармонии … 149

Стволы и листья … 158

Три аксиомы … 160

Нормальный лес … 163

Тайга

У лесорубов … 167

Дороги … 177

Когда тайга не выполняет плана … 182

Тайга ближняя и дальняя … 184

Водный путь … 185

Мезенский порт … 199

Первый конфликт … 203

Расточительница … 206

Лесной край … 212

Длинные километры … 214

Задымили пароходы … 222

Второй конфликт … 225

Выход … 229

Острая проблема … 233

Щепки летят … 237

Надо строить … 244

О самом главном

На Украине … 247

Укрощение песков … 252

Умельцы … 256

Лесники … 258

Родительский инстинкт … 261

Разные леса — разная о них забота … 266

Заем у леса … 271

Велик ли долг? … 276

Сосняки и ельники … 278

Смена пород … 280

Лесное хозяйство тайги … 287

Самый верный способ … 290

Человек и природа

Где густо, а где и пусто … 293

Дитя тепла и влаги … 297

Всему своя мера … 301

О скудости и богатстве … 304

История нашего народа … 308

Писцовые книги … 318

Дачные взгляды на природу … 320

Разрушитель или созидатель? … 322

Климат Русской равнины … 327

Память земли … 335

Все создано трудом … 340

Писатель И. Зыков знаком читателям по многим очеркам о природе нашей страны. Тема эта в его творчестве не случайна. Детство и юность его прошли в суровой северной тайге.

По окончании архангельской школы И. Зыков переезжает в Москву и поступает учиться на естественное отделение физико-математического факультета МГУ, а потом на отделение теории и истории искусств филологического факультета.

После окончания университета он много путешествует. На плотах проплыл по Каме и Волге, прошел леса от Выборга до Тянь-Шаня и от Карпат до Эвенкийского округа. Яркие впечатления от этих путешествий легли в основу многочисленных очерков, напечатанных в разных журналах.

В 1953 году он член Союза писателей.

В 1957 году в «Молодой гвардии» выходит его книга «Хозяин родины своей».

Настоящая книга также о природе и о человеке, который живет в ней и управляет ею.