— Еще один дубль, Леня! — Максимов обнял облокотившегося на велосипед экстравагантно одетого мужчину.— Ты сделал все великолепно, но пленка шосткинская, увы! Сам знаешь, сколько материала идет в брак.

— Могли бы для меня не пожалеть и «кодака».

— Откуда?! Нам не дают ни метра!

Режиссер Максимов снимал на Дворцовой площади эпизоды фильма-концерта о популярном эстрадном рок-певце Леониде Орешникове. Время для съемок выбрали раннее — пять утра. Освещенная утренним солнцем площадь в этот час была непривычно пустынной. Лишь молодая пара, наверное прогулявшая всю ночь по городу, с радостным любопытством следила за тем, что происходило на съемочной площадке,— Орешников был кумиром молодых.

— Ну как, начнем? — спросил режиссер, окинув певца оценивающим взглядом.

Леонид кивнул.

— Только умоляю, не морщи лобик, не щурься.

— Ты бы лучше озаботился, где раздобыть приличную пленку,— усмехнулся Орешников.— А то у вас скоро ни один хороший актер сниматься не будет.— Он легко вскочил на велосипед и не спеша поехал через площадь к улице Халтурина. Оттуда он должен был появиться в кадре.

«Сволочь надутая,— подумал Максимов, глядя вслед удаляющемуся певцу.— Нос еще не научился прочищать, а уже задирает! Безвкусный пижон!»

Особенно раздражал Максимова наряд певца — немыслимая черно-желтая хламида, развевающаяся на ветру, словно бурнус бедуина, скачущего на верблюде. Как он ни уговаривал Орешникова надеть что-то более гармонирующее со строгим убранством Дворцовой площади, певец категорически отказался менять костюм. Одежду он придумывал себе сам.

— Мальчики, приготовиться! — крикнул помреж.

Орешников лениво пересек тень от Александровской колонны, рассекающую площадь пополам.

— Первым пересек финишную черту наш прославленный мастер Леонид Орешников! — голосом спортивного комментатора Николая Озерова произнес бородатый, похожий на козла осветитель. Все рассмеялись. Только случайная зрительница бросила на него разгневанный взгляд. Наверное, это была верная почитательница певца.

Орешников подъехал к углу здания Военно-морского архива. Когда снимали предыдущий дубль, он останавливался здесь и ждал сигнала, чтобы двинуться навстречу камере. Сейчас, даже не оглянувшись, он свернул за угол, на улицу Халтурина…

Оператор, толстяк в клетчатой, навыпуск, рубашке навел резкость в ожидании, когда певец снова выедет из-за угла дома на площадь.

Прошло несколько минут. Леонид не появлялся.

— Что он, свалился там? — недовольно пробурчал Максимов.

— Он автографы раздает,— опять сострил козлоподобный.

— У него там свидание! — сказал оператор серьезно, не отрывая взгляда от видоискателя.— А вы просто завидуете.

— Какие злые люди! — обращаясь к своему полусонному спутнику, сказала девушка. Сказала нарочито громко, так, чтобы слышали все участники съемок.

— А вы что здесь делаете? — неожиданно вспылил администратор картины, пожилой меланхолик, все время сидевший на ящике от аппаратуры и, похоже, тихо дремавший.— Здесь вам не открытое собрание, а съемочная площадка…

— Освободите помещение! — тихо сказал козлоподобный остряк, и все дружно грохнули, забыв на время о певце.

— Гена, пойдем.— Девушка бросила презрительный взгляд на остряка и, подхватив своего спутника под руку, потянула его за собой в ту сторону, куда уехал Орешников.

Возмущенный администратор схватил мегафон и крикнул:

— Граждане! Очистите площадь. Идут съемки. Очистите площадь!

Его голос отзывался эхом под аркой Главного штаба. Девушка с парнем испуганно шарахнулись и, круто развернувшись, пошли в сторону Невского.

Орешников все не появлялся.

— Ну что ж! — как-то уж чересчур спокойно сказал Максимов и посмотрел на часы.— У нашего «кумира» десять минут времени. Если он не появится, я фильм снимать не буду.— Он сел на гранитный постамент колонны и закурил папиросу. Рука, державшая зажигалку, слегка дрожала.

— Лев Андреевич, чего вы переживаете? — наклонившись к Максимову, прошептал администратор.— Этих людей нельзя принимать всерьез. Так, эстрадная шелупонь, нарциссы. Плюньте.

— Нет! — крикнул режиссер.— У меня тоже есть принципы. Я спускать не намерен. Тем более — нарциссам. Пусть с ним возятся другие. Уволюсь, а доснимать не буду!

— Но десять минут подождем? — спросил оператор.

— Подождем,— буркнул Максимов, и на съемочной площадке с облегчением вздохнули. Все знали отходчивый характер Льва Андреевича.

— Кто у нас самый быстрый? — спросил режиссер, оглядывая участников съемки.

— Толя Рюмин,— подсказал администратор.

— Не-ет! — запротестовал козлоподобный.— Я самый солидный!

— Толечка, не в службу, а в дружбу,— попросил Максимов.— Посмотри, что там с этим оболтусом?

— Только ради вас, Лев Андреевич! — Рюмин смиренно склонил голову и зашагал через площадь. Шел он медленно, нога за ногу. Как будто нарочно нагнетал напряженность. И, словно чувствуя на себе нетерпеливые взгляды, время от времени оглядывался, делая «ручкой».

— Ну вот…— сказал кто-то, когда из-за угла появился человек. Но тут же разочарованно протянул: — Нет, не Леня…

С улицы Халтурина, в направлении съемочной группы двигался мужчина с потфелем в руках. Поравнявшись с ним, козлоподобный спросил у него что-то. Но тот даже не остановился. Подойдя к группе, он окинул телевизионщиков отсутствующим взглядом. В его глазах не было обычного для таких ситуаций любопытства.

— Уважаемый! — ласково окликнул мужчину Максимов, но тот продолжал двигаться.— Уважаемый! — повторил режиссер.

— Это вы мне? — мужчина оглянулся.

— Да, вам.— Максимов встал, подошел к мужчине.— Вы не видели там, за углом,— Лев Андреевич махнул рукой в сторону улицы Халтурина,— велосипедиста? Такой странный молодой человек… лохматый и в бурнусе…

— В чем? — переспросил мужчина. Похоже, что мыслями он был где-то далеко.

— В бурнусе. Знаете, такая черно-желтая хламида.

— Нет! Не заметил,— мужчина извинительно улыбнулся.— Велосипед, по-моему, там есть. У Зимней канавки, но человек в бурнусе… Нет, нет, не заметил.

— Что же, велосипед без велосипедиста? — растерянно спросил Максимов, но в это время администратор крикнул:

— Толик идет! — И все повернулись в сторону улицы Халтурина. Козлоподобный, выйдя из-за угла, широко развел руками.

— Чтоб ему пусто было! — сквозь зубы проворчал режиссер и сделал нетерпеливый жест рукой, призывая Толика поторопиться.

— Что он, купается в Зимней канавке? — спросил Максимов, когда запыхавшийся Рюмин притрусил к колонне.

— Нет его там, Лев Андреевич. Укатил наш корифей.

— Как укатил?! А велосипед?

— На велосипеде и укатил,— засмеялся козлоподобный.— У него ноги длинные. Знай жмет на педали.

— Да как же…— начал Максимов и оглянулся, отыскивая мужчину с портфелем. Но того уже и след простыл.— Вот же товарищ сейчас сказал, ты с ним повстречался, что велосипед на набережной лежит,— он растерянно оглядел собравшихся в кружок участников съемки.

— Сказал,— подтвердил администратор.— Только он какой-то малахольный. Надо проверить.

Несколько человек отправились на улицу Халтурина. Максимов не утерпел, пошел с ними. Ни Орешникова, ни велосипеда они не нашли.

Режиссер посмотрел на часы — было половина седьмого. Сказал устало:

— Все, ребята, разъехались. Доснимать клип я не буду…

Капитан Панин уже собирался пойти домой, когда в кабинет заглянул шеф, начальник уголовного розыска Семеновский.

— Александр Сергеевич, на тебя опять «телега» пришла,— сказал он довольно миролюбиво.

Панин понял, что начальство хочет свалить на него какое-нибудь малопривлекательное дело и потому большого разноса не будет.

— Догадываешься откуда?

— Даже моей интуиции на это хватает, товарищ полковник.

— Нет, капитан, такого сюрприза ты не ожидал. Написал на тебя рапорт сам товарищ Зайцев…

Зайцев был начальником ГАИ.

— Перечислил все твои прежние нарушения…

— Николай Николаевич, их всего-то два! За три года!

— Два, ставших известными Зайцеву.— Полковник многозначительно посмотрел на Панина.— И позавчера третье. По Приморскому шоссе в черте города ты гнал за сто. На правительственной трассе.

— Ехал в Ольгино делать обыск у Сарнова. Служебные дела. Была бы мигалка…

— Ах, мигалка?! И еще эскорт мотоциклистов? Ты, по-моему, не совсем понимаешь, какие тучи над твоей головой сгустились. Зайцев человек принципиальный. Гласность так гласность! Равенство перед законом? Для всех! И прежде всего для работников уголовного розыска.

— А для автомашин с семерками? — буркнул капитан. Номера, начинающиеся с 77, имели машины высшего ленинградского начальства.

Семеновский сделал вид, что не расслышал:

— Мне надоело объясняться с Зайцевым, Саша.

— Ему самому хвост прищемили…— сорвалось у Панина с языка, и он густо покраснел.

— Саша,— шеф усмехнулся, глядя, как медленно уходит с лица Панина краска.— Ты хороший человек, даже краснеть в милиции не разучился, но считай лучше свои грехи. И готовь себя морально к выговору.

— Продам я машину, товарищ полковник. С ней только расходы. Буду ездить на казенной, с сиреной.

— А на своей, как все нормальные люди, ты ездить не можешь? Ну что бы произошло, сделай ты у Сарнова обыск на пятнадцать минут позже?

— Золотишко он успел бы припрятать! — улыбнулся Панин.— Искали бы мы его рыжие побрякушки трое суток. Вот что такое пятнадцать минут!

Семеновский вздохнул.

— Не могу я ездить медленно, Николай Николаевич. Честно, не могу! Это как болезнь. Правда. Бывает, сажусь за руль и думаю — торопиться некуда, поеду нормально. Хоть на город посмотрю, на девушек… Нет, жмет нога на газ. Укачивет меня, товарищ начальник, медленная езда.

— Ладно, завтра я решу, какой тебе выговор объявить,— сказал Семеновский деловито.— А сейчас есть для тебя срочное дело…

Панин улыбнулся и подумал: «С этого бы и начинал».

— Ты певца Орешникова знаешь?

— Леонида?

— Значит, знаешь. Ты у нас меломан и интеллектуал. Тебе им и заниматься. Сегодня на пресс-конференции журналисты подняли вопрос о его исчезновении.

— Как это? — удивился Панин.— Такой известный певец и пропал бесследно?

— Вот ты и выясни, бесследно или следы все-таки остались. У тебя и знакомые среди местной богемы имеются.

— Николай Николаевич, какая богема? Какие знакомые?

— Есть, есть! Сам говорил — главный режиссер театра, певичка…

— Заведено дело по факту пропажи? — деловито спросил Панин.

— Зачем? Не надо! Прошло только два дня. Ты поинтересуйся, порасспрашивай. Может, у них так принято — загулял и два дня отсыпается. Проведи разведку. Чем черт не шутит, а вдруг его похитили?

— Поклонницы?

Полковник на шутку не отозвался.

— Начни прямо сегодня. Сейчас. У этих ребят настоящая жизнь только вечером и начинается. Сам знаешь. А там видно будет, заводить дело или нет. Может, и всесоюзный розыск объявить придется. Журналисты — народ дотошный. На следующей пресс-конференции спросят.

— Николай Николаевич, да ведь мы у районного управления хлеб отбиваем! Их дело.

— Генерал сказал — поручить Панину. Понятно? — Семеновский поднял руку в приветствии и двинулся к дверям.

— А какую резолюцию генерал на рапорте начальника ГАИ изобразил?

— Ты займись делом, Саша. Про резолюцию узнаешь. В свое время.— И полковник стремительно исчез за дверью.

Ватагины жили на Староневском, напротив кинотеатра «Призыв». Поднимаясь на стареньком, расшатанном лифте, Панин в который уже раз спросил приятеля:

— Удобно ли без приглашения? Да еще менту?

— О чем ты говоришь! — отмахнулся Никонов.— Советский Мегрэ будет для них подарком.

— Только о том, что я…— начал Панин, но Валентин заговорщицки подмигнул:

— …Занимаешься поисками «кумира» — ни слова!

Как только они вошли в просторный, завешанный африканскими масками холл, заполненный беседующими гостями, у Панина рассеялись все опасения по поводу своего появления в этом доме.

Никонов расцеловался с бледной, анемичной блондинкой лет сорока. Потом представил ей Панина, не забыв упомянуть его французского коллегу. Блондинка, Елена Викторовна, оказавшаяся хозяйкой дома, посмотрела на капитана с одобрением.

— А где Мишель? — спросил режиссер.

Хозяйка неопределенно взмахнула рукой.

— Понятно! — улыбнулся Никонов.— На кухне режет бутерброды.

Мишель Ватагин, наверное, услышал голос Никонова и тут же появился в дверях кухни с огромным ножом в руках.

— Как ты, Валя, догадался, что я занят бутербродами? — улыбаясь, спросил он.— Неужели финская салями распространяет такой аромат? — Они обнялись.

Выглядел Ватагин довольно живописно: нож, передник с кружевами, на голове кокетливо сидел белый берет. Скорее всего чехол от морской фуражки.

— В том-то и беда, что никакого аромата. Просто я по опыту знаю — в этом доме отбивную не получишь.— Никонов повернулся к Панину.— Знакомься, мой школьный друг Алекс Панин. Ленинградский Мегрэ…

— Как же, как же, наслышан! — Ватагин протянул капитану руку.— Валентин про вас такие сногсшибательные истории рассказывает!

— Не верь, Саша, не верь! — торопливо, слишком торопливо запротестовал Никонов.— Ничего я ему не рассказывал. Михаил Арсеньевич мастер розыгрыша.

Ватагин понимающе усмехнулся и подмигнул Панину.

— Вы, ребята, распоряжайтесь тут. А я дострогаю бутерброды. Такую рыбку мне в Смольном, в столовой достали!…— Он пошел на кухню, но у дверей обернулся: — Валентин, ты у нас старожил, помоги Елене гостей занять, а Мегрэ пусть музыку наладит. Узнаем, кстати, как у них в милиции с музыкальной эрудицией.— Он хохотнул, довольный своей шуткой, и скрылся на кухне.

В огромной, на первый взгляд безалаберно обставленной комнате собралось уже человек двенадцать гостей. Все стояли небольшими группками, со стаканами аперитива в руках. Несколько молодых женщин устроились прямо на пушистом ковре — рассматривали толстый каталог «Нек-керман».

На приветствие Никонова ответили так, будто расстались полчаса назад — кто просто кивнул, кто помахал рукой. Елена Викторовна показала на поднос со стаканами. Аперитив был приготовлен на славу — крепкий, ароматный. С кружком лимона и со льдом. Панин с удовольствием пригубил, почувствовав пряный привкус итальянского вермута.

Валентин подвел его к столику, на котором стоял магнитофон. Показал, где хранятся кассеты.

— Разбирайся. А я пришлю тебе на подмогу красивую женщину. Ты еще ни на кого не положил глаз?

— Вали, вали отсюда,— проворчал Панин.— Без твоей протекции обойдусь.

Его задело замечание хозяина о милицейской эрудиции. «Тоже мне снобы! — сердито думал он.— Вот заведу вам сейчас песни гражданской войны!» Но ни песен гражданской, ни песен Отечественной войны в фонотеке семьи Ватагиных не было. Как не было, кстати, и у самого Панина. Зато, к своему удивлению, он обнаружил много фирменных записей настоящего джаза. Здесь были Луи Армстронг, Рей Чарльз, Глен Миллер и многие другие звезды, мастера регтайма и диксиленда. Капитан поставил кассету с записями Армстронга, и комнату заполнил хриплый голос певца.

Впечатление от вечеринки было такое, как будто присутствующие только что вышли из зала заседаний, где прослушали доклад, и теперь, разбившись на маленькие группы, обсуждают его в буфете. Большинство гостей — пожилые мужчины, лица некоторых были знакомы Панину по спектаклям и телепередачам. Женщины, очень заинтересованно обсуждавшие новинки западногерманской фирмы — словно собирались тут же встать и пойти за покупками,— не произвели на капитана впечатления. Были они какие-то блеклые, усталые. «Пришли сюда прямо со спектакля, что ли?» — подумал Панин. И в это время в комнату вошла еще одна дама — молодая, улыбающаяся блондинка, о которых, не вдаваясь в подробности, обычно говорят: прелестная. Мужчины отвлеклись от своих серьезных разговоров и шумно приветствовали ее.

— Томик! Заворачивай к нам! — позвал актер Бубенец.

Почитательницы «Неккермана» встретили Томика кисло-сладкими улыбками, но она, не обратив внимания на «кислоту», радостно расцеловалась с каждой из них, но на ковер не села, а подошла к Панину.

— В кои веки новое лицо,— сказала она.— К вам можно?

— Пожалуйста.— Панин подвинулся, хотя места на диване было предостаточно.

— Меня зовут Тамара,— улыбаясь, сказала женщина.

— А меня — Александр Сергеевич.

— Какие мы официальные! Я думала, что по имени-отчеству величают себя только полковники.

— Это происки Вали Никонова? — поинтересовался Панин.

— Прежде всего мои,— сказала Тамара.— Я заглянула в комнату, увидела вас и спросила у Валентина: «Что за мужественный незнакомец скучает там в одиночестве?» Оказалось, что комиссар Мегрэ. А мне аперитивчик не раздобудете? — попросила она, словно бы давая понять, что ритуал знакомства закончен.

Весь вечер Тамара ни на шаг не отходила от Панина. Он и сердился, и радовался одновременно. Радовался потому, что рядом с ним такая солнечная и веселая женщина. Но сознание того, что произошло это как бы помимо его воли, по инициативе самой женщины, сердило Панина. Капитан привык к тому, чтобы инициатива всегда оставалась за ним. А вот как раз этого-то Тамара лишила его полностью. Панин чувствовал себя рядом с нею словно в осажденном городе. Покорно выслушивая ее рассказ о какой-то удивительной экстрасенсорше, лечащей по телефону, он поглядывал на гостей и никак не мог найти предлог, который позволил бы ему прорваться к «основным силам». Уже давно следовало навести общий разговор на тему исчезновения Орешникова. Никонов, наверняка виновный в бедственном положении капитана, пришел ему на помощь.

— Ну, Мишель, когда теперь заграничная гастроль? — спросил он хозяина, как только выпили за успешную премьеру.

— Э-э, милый мой, скоро только сказка сказывается! Ты же знаешь…— наверное, Ватагин хотел рассказать, как долго дело делается, но Никонов, быстро взглянув на Панина, перебил его:

— А Леня-то Орешников?! С огнем играет! Ему через неделю в Европу лететь, а он решил в прятки поиграть.

— Какие прятки! Уверена, что с ним неладно,— сказала хозяйка.

— Похитили! Похитили! — закричал актер Бубенец и почему-то взмахнул руками, как крыльями. Будто доподлинно знал, что похитили Орешникова на самолете.

— Как скучно! — сказала певица из Ленконцерта, фамилию которой капитан не мог вспомнить.— Куда ни придешь — только и разговоров про Леньку!

«Ух и завидуешь ты, милая, Орешникову!» — подумал Панин, взглянув на певицу. На ее тусклом лице промелькнула гримаса такого равнодушия, что в него трудно было поверить.

— Ну что ж! У нас есть еще одна злоба дня,— засмеялся Ватагин.— Не хотите об Орешникове, поговорим о домовых. Хотелось бы знать, что думают о них власти предержащие? Тамара, выпусти Александра Сергеевича на свободу!

Свобода Панину была предоставлена, но только в урезанном виде: Тамара перекочевала с дивана за стол вслед за капитаном.

— Отвечайте, отвечайте! — заторопила певица.— Это поинтереснее, чем Ленькины фокусы.

— С привидениями в последние часы обстановка в городе осложнилась,— серьезно сказал Панин, и гости насторожились.— Есть данные, что они все чаще будут появляться на людях. Отсюда острый дефицит зубной пасты, мыла и французских духов…

— Это еще почему? — сердито сказал кто-то из мужчин за спиной у Панина. В ответ раздался дружный хохот.

— Ну, Коля, уморил! — не в силах унять смех, произнес Никонов.— Как ты не понимаешь — им же хочется поприличнее выглядеть!

Тему привидений гости восприняли близко к сердцу и наперебой стали рассказывать одну за другой самые фантастические истории о неутешных духах, мрачных зомби и переселении душ. Правда, большинство историй были почерпнуты из пустившейся во все тяжкое советской прессы и потому походили одна на другую. Потом на смену привидениям пришли Чумак и Кашпировский. О том, что телелечители исцеляют страждущих, не было двух мнений. Спор разгорелся только по вопросу, кто помогает лучше.

— Когда в аптеках нет лекарств, и гипнозитеры благо,— сказал Панин, но его тут же застыдили как ретрограда.

— А вам не кажется, что из Кашпировского мог бы получиться хорошенький диктатор? — спросил Мишель Ватагин.— Стоит ему захотеть — почитатели тут же выдвинут его в какой-нибудь верховный орган!

Разговор сразу же получил новое направление. Даже прелестная Тамара на время забыла о Панине и напористо принялась пересказывать статью о Сталине из свежего номера «Огонька». Правда, ее не очень слушали. Каждый хотел сказать сам. Александр смотрел на Тамару с улыбкой и думал о том, как хорошо было бы очутиться с нею вдвоем где-нибудь в тихой уютной квартире, вдали от шума, от людей.

— А вы обратили внимание, друзья, что наш Мегрэ скис, как только разговор коснулся культа? — с ехидной улыбкой сказал вдруг актер Севрюк.— У них в органах, наверное, тоскуют по доброму кулаку!

— Да, действительно! — Тамара с улыбкой посмотрела на Панина.— Разговорчивым вас не назовешь. Что вы скажете о Сталине?

— Мы с ним вместе не служили,— нахально отбрехнулся капитан и пригубил бокал с шампанским.

— Нет-нет-нет! — запротестовал Севрюк.— Вы за Скалозуба не прячьтесь! Признавайтесь — демократия вам не по нутру?

— Товарищ артист,— сдерживая раздражение, тихо сказал Панин,— мне претят разговоры о демократии между закуской и горячим.

— Правильно! — поддержал Панина хозяин.— Все правильно, кроме одного — горячего не будет. Нажимайте на закуски.

— А что касается существа дела,— капитан неожиданно вспомнил Дона Карлеоне из «Крестного отца», свято верившего, что раздражение — удел слабаков, и улыбнулся.— Вы что же, думаете, много найдется таких, кто предпочел бы опять забраться в клетку?

— Не знаю, не знаю! — в голосе Севрюка слышалось пьяное упрямство.— Вы все-таки не отлынивайте от прямого ответа! Нам всем оч-чень важно знать…— он обвел сидящих за столом долгим, оценивающим взглядом.— Очень важно знать, что вы думаете о демократии. Не держите ли фигу в кармане?

— Да еще и с маслом,— тихо сказал Никонов. Но его услышали и засмеялись.

— Валя! — укоризненно покачал головой Севрюк. Жидкие светлые волосы рассыпались в разные стороны, и он стал похож на подвыпившего дикобраза.— Умница! Тонкая душа! Как ты-то этого не понимаешь? Наша жизнь… Господи! — слезы неожиданно потекли у него по щекам.— Господи! Мы должны от каждого потребовать ответа! Особенно от таких суперменов,— он ткнул пальцем в сторону Панина.— Они и понятия не имеют о том, что такое демократия. Даже моя кошка Машка понимает больше.

— Кончай демагогию, Вовка! — крикнула одна из женщин.— Не даешь чревоугодничать спокойно.

— Вот! — уныло сказал Севрюк, вытирая слезы.— Вот! За телячий студень готовы предать свободу. Но мы потребуем! — Он стал пристально вглядываться в лица присутствующих. Наконец обнаружил потерянного было Панина.— Вам не удастся отмолчаться, молодой человек!

— Знаете, в начале века один юрист про таких, как вы, сказал: «У нас демократию понимают так: я делаю все, что мне хочется, а другому мешаю делать то, чего он хочет».

—Умница! — захлопала Тамара в ладоши и быстро поцеловала Панина в щеку.

— Правильно, правильно,— одобрительно сказал и хозяин.— Мы даже повернуться не можем без того, чтобы не задеть соседа локтем! А почему не слышно музыки? Саша,— обратился он к Панину,— ваши музыкальные симпатии я вполне одобряю…

— Они же у меня милицейские,— не удержался Панин.

— Давай за работу! — грубовато-дружески, словно они были сто лет знакомы, сказал Ватагин.— Томка тебе поможет.

Пьяный Севрюк пытался было увязаться за Паниным, но Елена Викторовна встала у него на пути и, что-то ласково нашептывая на ухо, увлекла в сторону кухни. Наверное, отпаивать крепким чаем.

— Ну и чем же вас порадовать? — спросил капитан у Тамары, быстро просматривая кассеты.

— Хорошим старым танго. У Мишеля есть такие кассеты!…

Панин включил магнитофон, и они пошли танцевать, уверенно лавируя среди бесчисленных пуфиков, кресел и журнальных столиков. «Поменьше бы всего этого барахла,— подумал капитан,— настоящий танцзал можно устроить».

— А вы человек непростой,— сказала Тамара, в упор разглядывая Панина.— С вами на брудершафт не выпьешь.

Панин рассмеялся:

— Что за странный вывод? И кстати…— он показал на щеку.

— Это в награду за находчивость. И больше не решусь.— Она хотела еще что-то сказать, но в это время рядом с ними остановилось миниатюрное и очень кудрявое существо — не то школьница, не то зрелая женщина — и похлопало в ладоши.

— Ну, Инка! — разочарованно произнесла Тамара.— Мы только начали…

Пигалица ничего не ответила, а только, упрямо поджав пухлые губы, хлопнула в ладоши еще раз.

С такими маленькими женщинами Панину танцевать не приходилось. Он только собрался поинтересоваться, в каком классе учится кудрявое создание, как девушка спросила:

— Вы про Леню Орешникова слышали?

— Слышал. И про него слышал. И его самого слышал. Хороший певец.

— «Хороший» — это значит просто средний. А Леня был гениальный.— И она выжидательно посмотрела на Панина. Капитан решил подыграть:

— Почему был, милое дитя?

Лицо у женщины сделалось скучным.

— «Милое дитя» прощается вам как новичку. Снято с вооружения. Так вот про Леню. С ним расправились рэкетиры. Слышали про таких?

— И про них слышал. Доводилось,— усмехнулся Панин и хотел спросить, откуда у Инны такие сведения, но теперь уже Тамара с воинственным видом захлопала перед ними в ладоши.

— Тамара, у нас серьезный разговор,— сказал Панин.— Через пять минут…

— Никаких пяти минут! Правила игры надо соблюдать!

— Не отвяжется,— совсем тихо произнесла Инна.— Вы меня на телевидении разыщите. Инна Ивановна Печатникова. У Мишеля есть все мои координаты. А сейчас мне пора…— Она подняла свою крошечную ладошку: — Чао!

— И что за серьезные разговоры могут быть с Инной Печатниковой? — спросила Тамара, прижимаясь к Панину чуточку ближе, чем требовалось в танце.— Признавайтесь.

— Это допрос?

— С пристрастием! А может быть, вы с нею давно знакомы?

— Инна рассказывала мне про Леню Орешникова.

— Что она может о нем рассказывать? Этот анфан тэрибль замечает во время съемок только режиссера и музыкантов. А директор картины, администратор…

«Что они, сговорились устроить мне проверку? — подумал Панин.— Один выясняет мои познания в музыке, другой — отношение к демократии. Теперь эта экзальтированная дамочка решила проверить, силен ли я во французском».

— Этот, как вы сказали, Фанфан-Тюльпан хороший певец, по-моему. И вдруг — пропал. Инночка его очень жалеет…

— Найдется. У Лени Орешникова есть такое хобби: внезапно исчезать и внезапно появляться. А это вы хорошо придумали — Фанфан-Тюльпан!

— Я придумал? — Наверное, капитан перестарался и Тамара поняла, что ее разыгрывают.

— Ладно, ладно! Не придуривайтесь. У меня есть предложение — кофе пойдем пить ко мне. Это совсем недалеко, на Второй Советской.

— А как же?…— Панин обвел глазами гостей.

— По-английски, гражданин следователь. А к тому же я женщина свободная.

Уход по-английски не получился. Тамара, прежде чем удалиться, пошепталась с хозяйкой, а Панина засек Валентин Никонов:

— Мегрэ, уж не к Тамаре ли ты отправился пить кофе? Осведомленность друга покоробила капитана, и он буркнул:

— А тебе завидно?

Утром Панина разбудил бодрый хриплый голос будильника. Ленясь протянуть руку и нажать кнопку, Александр сердито подумал о том, что Никонов дома будильника вообще не держит. А телефон включает только после десяти. И Ватагин небось спит сейчас без задних ног. И нализавшийся Севрюк отсыпается. И только он, капитан Панин, должен вставать и топать к себе на Литейный. Да еще разбираться во всем, что наплели эти люди вчера вечером про Леонида Орешникова.

«Чушь какая-то,— сердился Панин.— И рэкетиров даже вспомнили!»

Будильник, утратив первоначальную бодрость, похрипел еще несколько секунд и заглох. Александр с удовольствием потянулся, ощутив, как уютна и тепла постель. «Еще пять минут… От силы десять,— решил он.— И я встану бодрым и добрым». Он уже ни на кого не злился.

Проснулся Панин ровно в девять.

«В конце концов не смертельно! — успокаивал он себя, торопливо намыливая лицо перед зеркалом в ванной.— Я ведь по делам службы в этой артистической компашке до трех ночи проторчал! А выпил-то всего два бокала шампанского да пару коктейлей. А мог бы…» Тут ему в голову пришла спасительная идея. С помазком в руке он кинулся к телефону, торопливо набрал номер своего коллеги Зубцова, с которым занимал один кабинет.

— Миша, это я. Начальство будет спрашивать — я в библиотеке.

— В библиотеке? — удивился майор.

— Угу. А потом в театре. Шеф вчера назвал меня интеллектуалом и меломаном. Надо оправдывать доверие.

— У нас в отделе был один меломан…— начал Зубцов, но Панин перебил его:

— Знаю, знаю. Он плохо кончил. Привет, Миша!

— А ты в какой библиотеке? — спросил майор, но этого Панин еще и сам не знал, а потому повесил трубку.

В десять он уже сидел в пустом читальном зале детской библиотеки — ближайшей от его дома — и листал подшивку «Смены». Библиотекарша посадила Панина за стол прямо перед собой и все время с подозрением взглядывала на него. Читальный зал открывался только в одиннадцать, и капитан с трудом уговорил библиотекаршу впустить его в помещение. Даже милицейское удостоверение не произвело на девушку никакого впечатления.

— Что у вас, в милиции, своей библиотеки нет? — сопротивлялась она, никак не реагируя на улыбки капитана. На ее лице словно навеки застыла легкая гримаска брезгливости. Панин почему-то вспомнил бабушку, как она журила за то, что он гримасничал перед зеркалом: «Вот сведет тебе лицо судорогой, и будешь всю жизнь кривой ходить».

«А у тебя, милая, наверное, бабушки не было,— пожалел капитан девушку.— Ты так и проживешь всю жизнь, скривив свои губки».

Статья в «Смене» называлась «Дом Арлекинов». Она начиналась словами: «Двадцать лет — замечательный возраст: расцвет молодости! Для человека. А для театра, оказывается, роковой. В двадцать лет театр должен умереть, считал великий Станиславский».

«Красивые слова,— подумал капитан.— А что же театр? Решил не умирать?»

Дальше автор статьи писала о том, что на «Конгрессе дураков» в Ленинграде «Театр Арлекинов» проводили «в последний путь». «По-моему,— утверждала журналистка Сернушкина,— способность пошутить над собственной смертью — признак молодости».

— Хороший признак! — прошептал Панин с изумлением и посмотрел на библиотекаршу.

— Вы что-то сказали? — девица по-прежнему не спускала с капитана глаз. Наверное, боялась, что он выдерет нужный ему номер газеты и унесет к себе в управление.

— Способность пошутить над собственной смертью — это признак молодости?

— Как это? — библиотекарша так удивилась, что презрительная гримаска исчезла.

— Черный юмор! — вздохнул капитан и снова принялся было за статью, но фраза, произнесенная им, видно, не на шутку заинтриговала библиотекаршу.

— Я плохо поняла ваш афоризм,— сказала она и почему-то покраснела.— Вы хотели сказать, что в молодости со смертью нельзя шутить?

— Со смертью, милая девушка, в любом возрасте шутки плохи! — серьезно произнес он.— Это я вам официально заявляю. А тут,— он постучал пальцем по газете,— одна гражданка решила пошутить.

— И что? Ее убили?

— Да нет, не убили! — капитан весело рассмеялся, разглядывая библиотекаршу. Без презрительной гримаски ее можно было бы назвать милашкой.— Не убили, слава Богу! А за уши я бы ее отодрал. Вы потом прочитайте, что она тут накарябала.

Статья была довольно длинная и восторженная. «Одни всхлипы и вскрики»,— сердито думал Панин, быстро пробегая глазами строчки в поисках фамилии пропавшего певца.

«Вечный поиск требует жертв. К «Арлекинам» приходили многие. Были среди них талантливые. Даже очень. И уходили. Не выдерживали. Нужна была не просто полная самоотдача, требовалось самоотречение. Ушел Леня Орешников, не захотевший ограничить свои интересы ради коллектива, в котором вырос, сделал себе имя. Остались те, кто принял условия «Арлекинов». Они — основа театра, носители его неписаных законов. Они — образцы. И одновременно — жертвы. Потому, что в коллективе объединяются не половинки, которые легко составляют целое, не абстрактные существа, а конкретные личности, которым неизбежно приходится что-то менять в своей судьбе, отказываться от ее предложений, шансов».

«Орешников не отказался от своего шанса,— с удовлетворением подумал капитан.— И правильно сделал!» — Впечатление о «Театре Арлекинов» у Панина складывалось неважное. Он только сомневался — не журналистка ли виновата? Не под ее ли резвым пером театр выглядит братской могилой? Но если все, о чем она написала, правда, то такому яркому таланту, как Орешников, у «Арлекинов», наверное, не хватало воздуха.

Особенно много всхлипов в статье досталось на долю певицы Татьяны Данилкиной. «Если она жена главного режиссера Данилкина,— решил капитан,— то не слишком-то скромно расточать столько дифирамбов».

И еще одно место в статье привлекло внимание капитана: «Арлекины» говорят о себе: «Мы — большая итальянская семья». Что такое «итальянская семья», представляют даже те, кто в Италии не бывал…» Панину тоже не приходилось бывать в Италии, но его представления об «итальянской семье» были слишком профессиональны и вызывали в памяти имена Аль Капоне, Лючиано и других «крестных отцов».

«Интересно, как отнеслись к этим пассажам в самом театре? — подумал Панин.— Надо будет выяснить». Он записал в свой потрепанный блокнот адрес театра, имена упоминавшихся в статье актеров. Поблагодарил библиотекаршу.

— Если вам очень нужна эта газета, я могу поискать дома. Мы с мамой выписываем «Смену»,— сказала девушка, провожая капитана. Тон у нее теперь был доброжелательный, даже ласковый, но презрительная гримаска опять угнездилась на лице. Наверное, происходило это непроизвольно.

— Спасибо, девушка. Все, что нужно, я узнал. Не стоит беспокоиться,— поблагодарил Панин, а сам внутренне усмехнулся, отметив полученную информацию о том, что «Смену» они выписывают с мамой. Не замужем, стало быть.

На улице рядом с библиотекой стоял тощий и длинный акселерат с большим диском Орешникова. Кумир молодежи глядел на капитана с яркого глянцевого конверта довольно самоуверенно. С тех пор как Александру поручили им заняться, певец подкарауливал капитана на каждом шагу. Стоило ему включить радио в машине, как тут же начинал петь Орешников. Размахивая гитарой, он улыбался Панину с плакатов, развешанных чуть ли не на каждой улице.

«Не замечал я его раньше, что ли?» — удивлялся капитан. Он сел в машину, прикинул, как быстрее всего добраться до Пионерской улицы, где «Театр Арлекинов» приютился в каком-то подвале. «Через десять минут буду на месте,— решил Панин, но тут же сморщился, вспомнив про рапорт начальника ГАИ.— А сегодня как раз четверг, день безопасности уличного движения. Придумают тоже! Ну почему следует вести автомобиль особенно осторожно только в четверг!»

Панин уже переехал через Биржевой мост, когда вдруг понял, что в «Театре Арлекинов» ему, в общем-то, делать нечего. Вчера вечером, слушая туманные намеки кое-кого из гостей и наблюдая, как многозначительно кивает Никонов, он просто попался на удочку. Поддался чужим неясным эмоциям. Два года уже минуло, как Орешников ушел из театра. Год, судя по словам Тамары, труппа «кувыркалась» и «пускала пузыри», лишившись лидера. И если с певцом ничего не случилось в те дни, когда актеры выступали при пустом зале и винили в этом Орешникова, то мстить ему сейчас — чушь!

— Чушь и глупость! — громко повторил Панин.— А я, дурак, вместо того чтобы заняться версией о рэкетирах, ударился в литературу! Ну о чем я буду спрашивать этих чудиков, которые способны «подшутить над собственной смертью»?! Нечего мне там делать, нечего,— уговаривал себя капитан, а сам уже катил по Пионерской, разглядывая вывески на домах. Не мог он сейчас вернуться в управление. Начальству-то просил передать, что поехал в театр!

— Что вы можете рассказать о Леониде Орешникове? — спросил капитан, когда они сели с главным режиссером в мягкие удобные кресла в крошечном, но уютном кабинете.

Данилкин не торопился с ответом. Изучающе смотрел на Панина, словно прикидывал, стоит ли отвечать этому незваному гостю. Главный режиссер был худ и бледен. Капитан знал, что Данилкин и сам занят в спектаклях, и подумал: «Ему и лицо белить не надо, только надеть колпак». Он никак не мог отделаться от ощущения, что все время примеряет к главному режиссеру костюм арлекина.

— А кто такой Леонид Орешников? — наконец нарушил молчание Данилкин, и его опрокинутое лицо стало замкнутым. Ледяной тон главрежа не оставлял сомнений в истинном значении его фразы.

Такого поворота Панин не ожидал.

— Леонид Николаевич Орешников, тысяча девятьсот шестьдесят третьего года рождения, служил в «Театре Арлекинов» с декабря восемьдесят первого по март восемьдесят седьмого под руководством главного режиссера Данилкина…

— Капитан, повторяю еще раз,— голос Данилкина звучал теперь спокойно, даже доброжелательно.— С человеком, которого вы сейчас назвали, я никогда не был знаком и ничего о нем не слышал…

«Ну, сукин сын!» — внутренне вскипел Панин. Он чуть было не ляпнул сгоряча: «Что вы тут театр устраиваете!», но вовремя спохватился и сказал:'

— Валерий Николаевич, я не знаю ваших взаимоотношений с Орешниковым, но хочу предупредить: отвечать на мои вопросы вам все-таки придется. Не здесь, так на Литейном, в служебном кабинете. Человек-то пропал.

— Я еще раз повторяю…— начал было Данилкин.

— Да хватит придуриваться! — не выдержал Панин.— Я к вам пришел по серьезному делу, за помощью, а вы…

— А как с точки зрения законности и демократии — допустимо ли следователю кричать?

— Во-первых, я не следователь,— жестко сказал Панин,— во-вторых, в законе сказано, что отказ свидетеля от дачи показаний карается в уголовном порядке.

— А я свидетель? Чему? Пропаже этого подонка Орешникова?

Данилкин произнес все это так, как будто находился на сцене. Он даже заломил руки, как будто перед ним сидел не доведенный до кипения милицейский капитан, а сотни три восторженных зрителей.

Панин промолчал.

— Вы можете меня зарезать — я сейчас отвечать не буду…

— Придете завтра в десять на Литейный,— быстро сказал капитан, почувствовав слабинку своего визави. Он оторвал от перекидного календаря листок, записал свой телефон, номер кабинета. Положил на стол. Потом взял листок обратно и записал домашний телефон.— Сейчас я поговорю с актерами труппы.

— Говорите,— безразлично махнул рукой Данилкин.

И в разговорах с актерами капитан не преуспел. Он решил не вызывать всех по очереди в кабинетик главного режиссера, а беседовать с людьми где придется — на сцене, в зрительном зале, в фойе. В привычной для них обстановке. Однако театрик оказался таким маленьким, что разговоры проходили на виду у всех. Но Панин мог поклясться, что не это было причиной нежелания собеседников откровенничать. Впечатление создалось такое, как будто актеры дали себе клятву вычеркнуть своего бывшего коллегу из памяти. Капитану даже показалось, что здесь ждали прихода милиции и заранее сговорились молчать. Нет, это не носило характера такой откровенной демонстрации, как с главным режиссером. Но каждую фразу приходилось тянуть клещами. Да и что это были за фразы! Обкатанные, словно галька на пляже Черного моря.

С девушками из кордебалета капитан разговаривал за кулисами в раззолоченном ландо. Сидел на неудобном месте кучера и старался не слишком внимательно рассматривать своих собеседниц,— они только что кончили репетировать и были почти голые — в телесного цвета трико и без лифчиков. Густой запах женского тела витал на сцене — подмышки у танцовщиц темнели разводами пота. Девушки, чувствуя скованность молодого сыщика, обменивались быстрыми насмешливыми взглядами. Но как только Панин начал расспрашивать об Орешникове, вся их игривость улетучилась. Отвечали односложно: да, нет, не знаем, не видели. По их рассказам выходило так, что певец держался особняком, задирал нос и общаться с ним было нелегко.

И только одна из девушек, как показалось капитану, самая красивая, сердито бросила:

— Да что вы, девки, заладили панихиду! Все было о'кей, пока он нам задницу не показал.— Сказала и тут же громко вскрикнула. Панин успел заметить, как ее соседка отдернула руку от спины говорившей. Наверное, ущипнула. Сообразив, что капитан заметил ее вылазку, девица отвернулась и тихо сказала:

— Мы из-за него, подонка, год на хлебе и воде сидели. Почти без зарплаты.

Капитан подумал: «Что ж у них, вся группа на одном человеке держалась?»

Самым разговорчивым оказался администратор — розовощекий упитанный весельчак, которого все называли Аликом. Сидел он точно в таком же кабинетике, как и Данилкин. Все стены заклеены афишами. На одной — улыбающийся Алик собственной персоной, балансирующий на канате из слов «смета» и «расходы», натянутом между двумя башенками. И подпись: «Олег Краснов — смертельный номер в «Театре Арлекинов».

— Ничего коллажик ребята состряпали? — кивнул Алик на афишу.— Все как в жизни! — Он засмеялся и спросил: — Значит, Леней Орешниковым интересуетесь? У нас на его имя табу наложено. Но я человек начитанный, законы уважаю. Вас что, собственно, интересует?

— Почему он ушел из театра?

— Ну… Это ж как дважды два. Рыба ищет…

— Где глубже…— перебил капитан.— Это даже у нас в милиции известно. Работая в театре, Орешников мог выступать на стороне? Участвовать в концертах, например?

— А то! Только для него и сделали исключение. Четыре раза в месяц. Но без гастрольных поездок. У нас и главреж себе этого не позволял. Сколько раз в кино приглашали сниматься — ни-ни. А Ленчику исключение сделали.

— А какие-то размолвки, ссоры с Орешниковым были?

— Упаси Господь, никогда! Жили душа в душу.— Алик замолк на секунду, сморщил лоб.— Ну, во всяком случае, мне так кажется.— Он проглотил в слове «кажется» буквы «ж» и «е», как говорят иногда пижоны. Получилось: «ка'тся».

— Прекрасный коллектив! — Панин одобрительно кивнул и поднялся.— Спасибо за ценную информацию.— Он, не прощаясь, подошел к выходу, но у двери обернулся и спросил: — Не подскажете ли, где я могу найти Данилкину?

Алик смотрел на капитана, как обиженный школьник. Похоже было, что он и вопроса не расслышал.

— Данилкину где мне найти? — повторил Панин.

— Жену главрежа?

Панин ждал.

— Сейчас ее в театре нет. Приболела. Час назад домой уехала.

С помощником режиссера Курносовым капитан беседовал в полутемном зрительном зале. Молодой сухощавый мужчина нехотя, словно через силу, отвечал на вопросы и все чертил что-то фломастером на листе бумаги. Потом, бросив быстрый взгляд на сцену, где Данилкин разговаривал с девушками из кордебалета, показал лист Панину. Там было написано крупными буквами: «Кафе «Север», 16 часов?»

Капитан кивнул.

Едва капитан переступил порог своего кабинета, как Зубцов подкинул ему «приятную» новость.

— Пока ты ходил по театрам, начальство тобою сильно интересовалось.

— На то оно и начальство, чтобы подчиненными интересоваться,— легкомысленно сказал Панин и, удобно устроившись в старом массивном кресле, с удовольствием вытянул ноги.

— Зря рассиживаешься. Семеновский уже раз пять тебя спрашивал. Просил зайти.

Капитан посмотрел на часы. Три. Если шеф задержит надолго, на обед не останется времени. «Ну и ладно,— подумал он.— В шестнадцать в «Севере» поем. Блинчики разговору не помеха».

— А у меня званый обед в «Севере»,— сказал он.— Шампанское брют, мороженое с вишневым вареньем…

Мороженое было слабостью капитана. Особенно с орехами или с вишневым вареньем. Мать его очередной невесты ловко использовала эту «слабость», чтобы отговорить дочь выходить замуж за милиционера: «Если мужик сластена, а вместо водки пьет шампанское — человек он пропащий. Сладкий пьяница хуже горького во сто крат».

— Ты бы, Саша, притормозил,— задумчиво глядя на Панина, сказал майор.— Начальство нас балует, пока все идет гладко. А чуть серьезный прокол — каждое лыко в строку поставят. Если не выйдешь на след певца сегодня-завтра, аукнется тебе и рапорт начальника ГАИ, и отсутствие на оперативках, и обед в «Севере».

— Чудак ты, Миша! Тебе чего не скажи — все за чистую монету принимаешь! Встреча у меня в «Севере» со свидетелем. По поводу этого чертова «кумира»!

— У тебя никогда не разберешься, шутишь ты или правду говоришь,— недовольно пробурчал Зубцов.— Сказал, шампанское идешь пить… Может, с новой невестой встреча!

— А ты, Миша, в служебное время никогда шампанское не пьешь? — улыбнулся Панин.— Или бывало?

— Иди ты!…— рассердился майор.

Все в управлении знали, что у Зубцова с чувством юмора напряженно, и постоянно оттачивали на нем свое остроумие. А Панин даже надеялся, что в одно прекрасное утро Зубцов вдруг на шутку ответит шуткой. Но это утро все никак не наступало. Нет, не зря говорят: чему Ванечку не научили, тому Ивана никогда не обучишь.

Капитан заглянул к Семеновскому, но шеф был на выезде.

«Очень кстати,— подумал Панин,— может быть, в «Севере» что-нибудь новенькое узнаю. Тогда уже и докладывать не стыдно будет».

— Шеф на Охте,— сказал дежурный по управлению.— Убийство и ограбление квартиры…

— Что взяли?

— Коллекция охотничьих ружей. Тридцать штук.

— Бывают же такие коллекции! — подивился Панин и добавил: — Тридцать ружей не иголка! Какой-то малахольный позарился. Шеф его за сутки разыщет. Вот легкомысленный певец, любимец публики…— он недоговорил. Подумал: «А вдруг он не такой уж и легкомысленный?»

Свои «Жигули» Панин припарковал на Манежной площади. С сожалением посмотрел на пыльные, давно немытые бока автомашины. «Подзапустил я тебя, старушка. Потерпи. В воскресенье намою до блеска». Уже сколько раз он мысленно произносил эти слова. Одно воскресенье сменяло другое, а он все ездил на грязной машине. Раньше было проще: на одной из станций обслуживания у капитана был знакомый директор, сосед по лестничной площадке. Панина там знали все служащие станции, и стоило ему подъехать, как мойщик запускал его без очереди. А если кто-то из водителей начинал «качать права», мойщик говорил:

— Товарищи, оперативная милицейская машина. Можете у водителя проверить документы.

Но несколько месяцев назад «номер» с мойкой без очереди не прошел. Взъярившиеся автомобилисты потребовали директора и без особого труда доказали ему и так очевидную истину: милиционер на собственных «Жигулях» такой же водитель, как и все остальные. А если машина у него оперативная, так пусть и моет ее в служебном гараже. Слова «демократия» и «бюрократия» звучали во время того скандала чаще всех остальных.

— Я тебе, Саша, лучше сам буду машину дома мыть,— сказал Панину директор.— И так живу как на вулкане. Видишь, что творится: у каждого — одни права и никаких обязанностей.

— Какие вопросы?! — улыбнулся Панин.— Будем бороться с коррупцией и кумовством.

И вот с марта машина ни разу не мыта. «Все, конечно, правильно,— думал Панин.— В глобальных масштабах. Но как не хочется расставаться со своими пустяковыми привилегиями!»

С трудом протискиваясь сквозь плотные ряды ценителей нордовских пирожных и тортов, Панин издали увидел помрежа. Тот стоял в толпе на ступеньках. В руках у него был торт и букетик гвоздик. «Уж не меня ли ждут с цветами? — усмехнулся капитан.— Хуже будет, если к нам присоединится девушка. Не даст поговорить откровенно».

Помреж словно разгадал опасения Панина и, поздоровавшись, сказал:

— У жены день рождения. Пришел пораньше, постоял за тортом…

«Вот почему он пригласил меня в «Север». Находчивый малый»,— подумал капитан и, показав на вход в кафе, предложил:

— Давайте зайдем. Я сегодня без обеда…

— Я тоже… Проглотил в магазине пару пирожных. В желудке от сладости тоскливо.

Помощник режиссера был совсем не молод, как показалось Панину в театре. В заблуждение вводила фигура, сухая и подтянутая, а мелкие морщинки, испещрившие лицо, и седину капитан не разглядел в полутемном зрительном зале.

Они с трудом отыскали свободный столик.

— У вас общий заказ? — спросила официантка.

— Заказ общий, счета отдельные.— Панин подмигнул Курносову.— Пусть не думают, что мы друг друга обедами подкупаем, правда?

Курносов улыбнулся. Когда официантка ушла, он сказал:

— Есть у меня подозрение, что все услышанное вами сегодня в театре — вранье. Леня Орешников ушел от «Арлекинов» потому, что жена главрежа стала его любовницей…

Чего только ни ожидал услышать капитан, но не это! Несколько минут они сидели молча. Панин переваривал новость, а Курносов посматривал на него с легкой улыбкой и, не скрывая, наслаждался произведенным эффектом. А потом сказал:

— Я почему-то считал, что сыщики умеют прятать свои чувства.

Панин даже никак не отреагировал на эту колкость, что случалось с ним редко. «Наверное, он очень не любит главного режиссера,— решил капитан.— А может быть, врет?» И спросил осторожно:

— Вы думаете, что Данилкина знает, где находится певец?

— Не играйте со мной в кошки-мышки, товарищ сыщик. Вы не хуже моего знаете, что Орешникова нет в живых!

— Да откуда я это знаю! — искренне возмутился Панин.— У нас каждый день кто-нибудь пропадает, а через неделю находится. Посмотрите наши витрины — постоянно висят портреты таких людей!

— Почему бы вам не повесить и портрет Орешникова? А можно и старую афишу. Только сделайте надпечатку: «Разыскивается милицией».

Нет, этот желчный человек совсем не был похож на тихого мямлю — помрежа, пугливо подсовывающего утром в театре капитану лист бумаги с указанием места встречи.

— У вас, Вилен Николаевич, плохие отношения с главным режиссером? — спросил Панин.

— Прекрасные! В нашем театре нет человека, у которого были бы плохие отношения с Данилкиным. Так же, как нет ни одного человека, который, уйдя из театра, сохранил бы с ним дружбу. А я… я просто его ненавижу.

Официантка принесла салат и блинчики.

— Не забудьте мороженое,— обратился к ней капитан.— С вишневым вареньем. И кофе.

— Я мороженого не ем,— сказал Курносов.

Они молча принялись за салат. Капитан ел и думал о том, что, если сейчас выяснять отношения между помрежем и Данилкиным, вечера не хватит. Поэтому следует говорить только о самом существенном. Похоже, что эта встреча не последняя.

Помреж посмотрел на часы.

— Кофе и мороженое вам придется доедать в одиночестве. В шесть я должен быть в театре, а перед этим заехать домой.— Он показал глазами на торт и цветы.

— Я на машине. Подвезу,— предложил Панин.

— Я тоже на машине. Иначе мне было бы не выкроить времени на рандеву с вами.

— Оставьте свой домашний телефон.

Курносов протянул капитану визитную карточку.

— Вилен Николаевич, откуда у вас такая уверенность, что Орешникова нет в живых?

— Мы с Леней были очень дружны. Он хороший парень. Правда. Вся эта его мишура, шумиха, обожательницы — реверансы перед молодежью. Он всегда хотел стать кумиром — и добился этого. А значит, принял их правила. Вы думаете, толпа молодежи в огромном зале пляшет и скандирует, подчиняясь ритму своего кумира на сцене? Нет! Совсем наоборот! Это он принял их правила и следует заданным ими ритмам…

— А если ближе к делу? — перебил капитан.

— Откуда моя уверенность, спросили вы? Да ведь мы все — живые люди. Общаемся, перезваниваемся, сплетничаем. Когда Леонид исчез с Дворцовой площади во время съемок, многие восхищались: «Вот парень! Умеет устраивать скандальную рекламу!» Гадали, где он спрятался. А сегодня друзья забеспокоились…

— У него есть близкие друзья?

Курносов посмотрел на капитана с укоризной.

— Татьяна Данилкина позвонила его маме в Лугу. Осторожно выяснила — Леня не приезжал. Звонила в Крым. В Мисхоре дача его приятеля Ветлова из Мариинки. Леонид иногда отдыхает там. Нету! Я позвонил двоюродному брату — тот оказался на гастролях. Есть у него еще одна девица…

Помреж так сказал «еще одна», что Панин понял: связь с Татьяной Данилкиной у певца продолжается.

— Я проверил — и у нее Лени не было.

— Стоп! — сказал капитан.— Не так быстро. Я запишу адреса…

— Будете проверять? Зря. Его нигде нет.

— Для верности, для верности…— пробормотал Панин, доставая свой потрепанный блокнот.

Он записал адреса матери, «еще одной девицы» — Валентины Полонской, двоюродного брата. Спросил:

— А вернулся он с гастролей?

— Вернулся. Он ведь тоже поет. В джазе у Бантера. Владимир Бабкин. Бабкин — это его псевдоним. Раньше был Орешниковым, но после того, как Леня пошел в гору, взял фамилию матери и стал Бабкиным. И правильно. Двух Орешниковых для одного Ленинграда многовато.

Панин записал телефон брата и наконец решился задать главный вопрос:

— Вилен Николаевич, вы думаете, Данилкин мог убить Леонида? Похитить со съемок?

— Мог. Похитить с киносъемки и утопить в Зимней канавке. Или зарыть где-нибудь.

— Но это же фантастика!

— А он такой человек! На грани фантастики. Думаете, ему легко жить с Татьяной, зная про ее отношения с Леонидом? Изо дня в день засыпать и просыпаться с ней в одной постели?

Александр поморщился. Не очень-то ему верилось в рисуемую помрежем картину.

— Что же он не разводится? Не прогонит ее?

— Вот уж тогда театр погибнет окончательно. После Лениного ухода мы выкарабкались благодаря Татьяне. Она прекрасная актриса. Редкий, по нашим временам, голос. А вы говорите — прогнать!

— Надо же искать молодых, талантливых.

Курносов посмотрел на капитана, как на наивного деревенщину.

— Искать? Да он только и делает, что ищет. Но такие, как Леня, на дороге не валяются.

— Я прочитал заметку о вашем театре в «Смене». Странный театр.

— Странный. Эта журналистка молодец. Ухватила главное. Нельзя держать актеров на коротком поводке, играть в большую семью.

— Вам Орешников никогда не говорил, что его преследуют рэкетиры?

— Рэкетиры? Известного певца?! Разве такое возможно?

— А разве возможно, чтобы известного певца подстерегал с ножом за углом режиссер?

— Возможно,— упрямо сказал Курносов.— Только не с ножом, а с пистолетом.

— У него есть пистолет?

— Откуда я знаю!

— Толчем воду в ступе,— нахмурился капитан.— У вас нет конкретных фактов. Одни подозрения.

— У меня есть факты. Три года назад произошел такой случай… Леня еще только начинал выходить в «кумиры». Данилкину кто-то из театральных холуев дал наводку, где и в какое время Орешников встречается с Татьяной. Думаете, он побежал бить им морды? Ничуть не бывало! Леня всегда подъезжал на машине к садику на улице Блохина…

— У него есть машина? — спросил Панин, мысленно отпустив по своему адресу нелестный эпитет. «Как я мог не поинтересоваться — есть ли и где сейчас находится?!»

— Была,— недовольный тем, что его перебили, Курносов смерил капитана сердитым взглядом.— Так вот! Наш главреж «стукнул» в ГАИ, что актер Орешников использует личный транспорт для получения наживы, возит за плату пассажиров. За ним и проследили. Улица Блохина рядом с театром. Только Орешников посадил Таньку в машину, его и застопорили. Ситуация — хоть вешайся. Сказать, что Татьяна его знакомая, недавняя коллега по театру, начнут проверять, придут в театр. Он и ответил на вопрос «кого возите?»: «Руку девушка подняла — я и тормознул. Почему не подвезти красивую женщину, если по пути?» Татьяну отпустили, а Леонида помытарили…

— Откуда вы знаете, что в ГАИ позвонил Данилкин? Может быть, случайно? В тот год крепко по частной инициативе ударили.

— А потому, что через два дня Леню опять изловили. Он другую приятельницу подвозил.

— Да-а! — улыбнулся капитан.— Тяжелый случай. Вот что происходит, когда приятельниц много. И чем же дело закончилось?

— Гаишники на этот раз приличные попались. И музыкально образованные. Они Леню узнали и про наводку намекнули. «У вас, Леонид,— сказали,— серьезные недоброжелатели есть». Он и поостерегся — машину продал. Вот вам Данилкин!

— Да ведь мог и другой наводить!

— Мог, конечно, но здесь рука оскорбленного мужа чувствуется.

— А про рэкетиров Орешников, значит, не говорил? — спросил Панин. Он никак не хотел всерьез отнестись к рассказанной истории.

— Значит, не говорил.— Курносов поднялся.— Опаздываю. Придется поднажать.

— А как у вас с ГАИ? Хорошие отношения? — спросил капитан, тоже поднимаясь.

— Две дырки в талоне. Вы помочь можете?

— У самого скоро права отберут.

Помреж недоверчиво хмыкнул и пошел к выходу. Со спины он выглядел юношей. Панин проследил взглядом, как он садится в машину. Красные «Жигули» пятой модели.

Мороженое на этот раз не доставило Панину удовольствия. Растаяло. Да и варенье оказалось не вишневое, а из алычи. С кислинкой.

Вернувшись на Литейный, капитан сразу же заглянул к шефу.

— А-а, меломан и книгочей! — с притворным радушием приветствовал его Семеновский.— И года не прошло, как вы ко мне заглянули.

— Я уже заходил, товарищ полковник. Вы были на выезде…

— Угу. Был на выезде. А вы? В библиотеке? Время идет, а, судя по тому, что вас не дозовешься, результатов ноль?

— Товарищ полковник…

— Мне уже проходу не дают с этим Орешниковым! Дважды из Москвы запрашивали. В конце концов известный певец — не иголка в стоге сена!

Панин хотел сказать, что позавчера, поручая ему розыск Орешникова, шеф посмеивался по поводу декадентских замашек творческой интеллигенции, а сегодня запел по-другому,— но промолчал. По опыту знал, что самый короткий путь к взаимопониманию с Семеновским — дать ему выговориться. Капитан стоял перед столом навытяжку, чуть наклонив вправо голову, словно провинившийся мальчишка. Он умел в нужных случаях изобразить раскаяние и готовность к немедленному действию.

— Чем ты занимался целый день? Ходил по библиотекам и кафе? Понимаю, что не ради чревоугодия… Что стоишь? Особое приглашение каждый раз требуется?

Панин сел, удивившись, что распеканция оказалась такой короткой.

— Где твоя хваленая оперативность? — продолжал шеф.— Такое впечатление, что все в отделе разучились работать…

«Поехали, с Богом! — внутренне улыбнулся Панин.— Теперь не остановишь». Зубцов, встретившийся с ним в приемной, успел рассказать, что полковник за несколько часов сумел раскрутить дело с убийством на Охте. Убийца арестован, и все тридцать ружей из украденной коллекции находятся в НТО. С ним возятся дактилоскописты. Убийца ведь мог иметь сообщников.

Всякий раз после удачно проведенного розыска Семеновского словно подменяли. Нет, он никогда не кичился своим успехом, не приводил в пример свой опыт. Он начинал корить своих подчиненных за нерасторопность и отсутствие инициативы. Все это знали, посмеивались между собой над шефом, но не переставали его уважать. Он действительно умел работать так, как никто в угрозыске.

— Товарищ полковник, а как на Охте? — воспользовавшись паузой, спросил Панин.

— На Охте порядок.— Семеновский посмотрел на капитана с подозрением.— Ты будто не знаешь?

— Я еще утром сказал дежурному — тридцать ружей не шутка. Концы в воду трудно спрятать.

— Та-ак…— полковник постучал кончиками пальцев по столу.— Интересная мысль. Знаменитый певец, лицо которого известно каждому сосунку, может исчезнуть посреди бела дня прямо со съемок и — концы в воду. А тридцать ружей отыскать — это, по-твоему, семечки? Вот что, капитан, вы мне зубы не заговаривайте.— Переход на «вы» означал у шефа высшую степень неодобрения.— Хватит ходить по библиотекам. Похоже, что дело серьезное. Нужны идеи.

— Уже есть, товарищ полковник. Хорошую идею вы мне сейчас подали…

— Саша,— вдруг задушевно сказал Семеновский,— кончал бы ты…— он запнулся, покрутил головой.— Помягче слова никак подобрать не могу.

— Понял, Николай Николаевич,— улыбнулся Панин.— Я сообразительный.

— Вот-вот. Будь попроще. Скорее майором станешь. А теперь давай ближе к делу, и покороче.

Панин доложил шефу о своих поисках.

— Значит, насколько я понял, девица намекнула тебе о рэкетирах? — спросил полковник заинтересованно. Похоже, что подозрения помощника режиссера из «Театра Арлекинов» не произвели на него никакого впечатления.— И ты, вместо того чтобы с ней сегодня утром встретиться, пошел в библиотеку!

«Далась ему эта библиотека!»

— Да… а… Ты большой мастер сыска.

— Товарищ полковник, в первой половине дня девица была на съемках. Она, кстати, директор картины. Мы договорились встретиться вечером.

— Не в кафе? — поинтересовался Семеновский.

— На студии.

— Ах, на студии… А какой картины она директор? Той, что снимают об Орешникове?

— Нет. Просто директор картины. Такая должность, наверное.

— Ага.— Полковник помолчал немного, подчеркнуто внимательно разглядывая Панина, словно хотел удостовериться — тот ли Панин сидит перед ним, а потом спросил: — Ты не думаешь, что Орешникова сбила машина? Водитель испугался, труп увез и зарыл где-нибудь.

— Думал я и об этом. Но ведь по Дворцовой площади проезд закрыт.

— Машина могла ехать по Халтурина. А после наезда повернуть назад… Разрабатывай и эту версию. И попробуй найти того свидетеля, который видел велосипед.

— Перво-наперво надо обшарить дно Зимней канавки.

— Правильно,— согласился Семеновский.— Но после того, как поговоришь с директором картины. Или картин?

Панин пожал плечами и сказал:

— Хорошо бы помощника.

— Дима Сомов с тобой работает?

— У Димы своих дел невпроворот. Николай Николаевич, вы же сами перечислили все версии!…

— Ну вот, одного певучего оболтуса два сыщика будут разыскивать,— недовольно нахмурился полковник.— Где я людей возьму? Теперь еще сокращение придумали! Преступность растет, а оперативный состав мы будем сокращать! Что они нас, тоже бюрократическим аппаратом считают? Как что-нибудь случится — в милицию: найдите, задержите, остановите! Певец пропал — срочно разыскать! У него международные гастроли! — Последние фразы Семеновский произнес, явно подражая какой-то женщине. Очень уморительно. Панин не выдержал, рассмеялся.

— Ладно, бери Митю-маленького,— выпустив пары, сдался полковник.

В управлении работали два Дмитрия. Оба старшие лейтенанты. И хотя Дмитрий Кузнецов имел вполне приличный рост — метр восемьдесят шесть, его прозвали Митей-маленьким. Потому что второй Митя, Дмитрий Сомов, только чуточку недотянул до двух метров. Не хватало каких-то шести сантиметров. Его, естественно, звали Митя-большой.

Когда Панин поднялся, полковник сказал:

— А на Охте все просто оказалось. Убийца — обыкновенный маньяк. Даже на учете в психдиспансере состоит. Оружие он, видите ли, очень любит! Разве можно таких выпускать из больницы? У нас ни в чем меры нет. То людей незаконно в психушках держим, то выпускаем всех подряд.

Митя-маленький, увидев входящего в комнату Панина, приветственно помахал ему видеокассетой.

— Что это? — спросил капитан.

— Сюрприз,— улыбнулся Кузнецов.— Я взял напрокат в видеосалоне запись концерта твоего героя. Кстати, кто мне заплатит трешник?

— Главбух.

— Тогда плакали мои денежки. А я думал, ты раскошелишься.

— Митя! — нетерпеливо сказал Панин и протянул руку за кассетой.— Ты же знаешь, за мной не пропадет.

— А какая красуля там выдает кассеты! Я ей вопрос: есть ли у вас записи с певцом Леонидом Орешниковым? — Старший лейтенант хитро посмотрел на Панина.— Хочу сделать приятное товарищу! Его Орешников сильно интересует. И представь себе, выдает красуля мне эту штучку.— Он наконец отдал кассету капитану.

— Молодец, Дима! — улыбнулся Панин и посмотрел на кассету. Лохматый красавец Леонид Орешников, облаченный в белоснежный костюм чудовищно-ультрамодного покроя, приветствовал своих почитателей, воздев руки к небесам.

— Бери, бери, Саша. В НТО есть видеомагнитофон. Посмотришь концерт, получишь удовольствие. Я думаю, вопрос о трешке сам собой решится…

Митя-маленький был из тех людей, которых по крайней мере один раз в сутки следовало погладить по головке, похвалить. Человек настроения, он мог обидеться из-за невинной шутки, вспылить. А люди служили в Управлении уголовного розыска острые на язык, и в первый год работы Кузнецову приходилось туго. Он даже подавал заявление об уходе, но Семеновский не торопился заявление подписывать. Так совпало, что в это время Митя-маленький получил благодарность за участие в поимке банды поездных грабителей, и про заявление было забыто. Но, как шутили в управлении, приступы меланхолии на Кузнецова по временам накатывали.

— Вопрос о трешке решится…— подтвердил Панин, разглядывая портрет певца. Может быть, и правда следовало посмотреть видеозапись? Узнать, с каким оркестром он поет, кто его окружает на концертах. Если судить по тем зарубежным видеоклипам, с которыми был знаком капитан, звезд иногда показывают в кругу семьи, с друзьями. Иногда они дают короткие интервью. И вдруг капитана бросило в жар. А съемки на площади, которые не закончились из-за того, что пропал певец?! Режиссер Максимов ведь говорил Панину, что хотел снять третий, последний дубль заключительного проезда! А может быть, хорошо получился и первый? Да и все остальные съемки? Как же он оплошал! Прошел мимо такого материала! Эти кадры — живой Орешников за несколько минут до исчезновения. Его настроение, панорама площади… Мало ли какие неожиданности могут поджидать внимательного зрителя при просмотре пленки. Всей пленки, еще не смонтированной.

— Митя, ты заработал хороший обед в «Севере». Даже с бокалом шампанского…

— И с твоим любимым мороженым? — поинтересовался старший лейтенант. Он с удивлением наблюдал метаморфозы, происходившие с Паниным.

— И с мороженым! Только все ближайшие дни оно будет казаться мне горьким. Надо же, такой олух!

— Люблю самокритику,— не удержался Митя.— А в чем загвоздка?

Капитан не принял шутку. Сказал раздраженно:

— Я поначалу считал, что вся история с Орешниковым — блажь. Какой-то розыгрыш! А наше начальство просто решило подстраховаться. Ну а потом упустил, с чего все началось.

— Пропал человек — с этого и началось…

— Со съемок все началось!

Капитан снял трубку, набрал номер Максимова. Долго никто не отзывался, но Панин упрямо ждал. Наконец трубка отозвалась приятным баритоном.

— Лев Андреевич,— без всяких предисловий начал капитан,— ваш фильм об Орешникове еще не готов?

— Нет. Мне его сдавать через месяц. А кто это спрашивает?

— Капитан Панин из уголовного розыска. Вы у меня просто камень с души сняли. Мне бы очень хотелось посмотреть весь отснятый материал.

— Пожалуйста. Пленка проявлена.

— Проезд по площади получился?

— Все получилось. Вполне прилично.— Голос у Максимова был довольный.— Как бы ни вели себя звезды, а фильмы надо сдавать худсовету.

— Когда можно посмотреть?

— Вы хотите посмотреть в монтажной или в зале?

— А какая разница? — Панин ни разу не бывал в монтажной, даже не представлял себе, как это все выглядит.

— В зале — на обычном экране, а в монтажной — на монтажном столе. Изображение маленькое.

— Нет, мне бы хотелось изображение покрупнее.

— Тогда приезжайте к восьми на студию. Я вас встречу. Годится?

— Спасибо. Еще как годится!

Когда капитан положил трубку, Митя-маленький сказал:

— Вот видишь, все уладилось.

— Уладилось! — буркнул Панин.— Разве в этом дело?

— А в чем же?

— Ну как я проворонил? Единственное утешение — пленку все равно только что проявили. И первый дубль получился.

— Это очень важно? — спросил старший лейтенант.

— Орешников исчез во время съемки третьего дубля. А его, третий дубль, оказывается, можно было и не делать.

— Исчез бы в другое время.

— Ладно! — отмахнулся капитан. Ему не хотелось сейчас пускаться в объяснения.— Начальство решило отрядить вас, коллега, на поиски Орешникова. В помощь капитану Панину. Разумеете?

— Да ведь у меня дел непочатый край…

— Всех дел не переделаешь. А вернуть фанатам их кумира — значит восстановить спокойствие в городе.

— Надо так надо. Всегда рад помочь зашившемуся товарищу.

Панин укоризненно покачал головой. Сказал:

— Надеюсь, с твоей помощью разошьюсь. А для начала — поговори с одной дамочкой…

Он дал Кузнецову телефон Инны Печатниковой.

Любимым выражением у старшего лейтенанта Кузнецова было «Ну, сила!», и он немало удивился, когда в вестибюле телестудии к нему подошла пигалица, вся голова в мелких кудряшках, и, восхищенно пробормотав: «Ну, сила!»,— поинтересовалась:

— Не из милиции?

Он сразу узнал ее по голосу.

— Так точно…— шутливо отрапортовал оперуполномоченный и, не удержавшись, добавил: — Какая кудрявая девочка! — хотя видел, что пигалице за тридцать. Ему почудилось, что фразу «Ну, сила!» женщина произнесла не случайно — не иначе, как Панин ее подговорил.

Несколько секунд пигалица соображала, как ей отнестись к столь оригинальному обращению. Заметив, что милиционер смутился, она усмехнулась:

— Ладно. Пристрелка закончилась. У вас есть ко мне вопросы?

— Да, Инна Ивановна. Я говорил вам по телефону.

— Тогда — за мной!

Она повела его по длинному коридору, покрытому обшарпанным линолеумом. Двери некоторых залов были открыты: кое-где молодые парни расставляли декорации. В одном зале знакомый диктор сидел за столиком, освещенный ярким светом юпитеров, торопливо перекладывал лежавшие перед ним бумаги. Двери других залов были закрыты, а на табло светлели надписи: «Тихо. Идет съемка».

Им пришлось сначала спуститься по лестнице, на которой курили сосредоточенные молодые люди и необыкновенно оживленные молодые женщины, потом пересечь неширокий двор и снова подняться по лестнице, также плотно оккупированной курильщиками. Печатникова шла быстро, не оглядываясь, нисколько, по-видимому, не беспокоясь, что Кузнецов может затеряться среди многочисленной армии дымящего контингента работников телевидения.

Наконец они вошли в небольшую комнату, в которой стояло четыре письменных стола. За одним из них сидел толстяк и что-то писал.

— Арюша,— обратилась к нему Печатникова,— ты не мог бы погулять полчасика? У меня важный разговор.— Рукой она показала Кузнецову на стул, приглашая сесть.

Мужчина поднял голову, глаза у него были большие и грустные.

— Могу, конечно. Пойду в буфет.

«Что же это за имя такое — Арюша? — подумал старший лейтенант.— Уменьшительное? Только от какого?» Ничего подходящего ему на память не пришло.

Как только Арюша исчез за дверью, пигалица сказала:

— Ну что же, спрашивайте. Сама напросилась. Вот уж ни сном ни духом не подозревала, что этот симпатичный милиционер на вечеринке занимается Леней Орешниковым.— С легкой усмешкой она рассматривала Кузнецова в упор, нахально.— Он пришел туда специально? Шпионить? — Лицо у пигалицы было некрасивое, остренькое, с мелкими чертами. А прическа а ля медуза Горгона просто-таки уродовала ее.

— Ай-ай-ай! — сказал Кузнецов.— Хорошего же вы мнения о нас!

— Хорошего. Парень тот клевый был. Я потому и разоткровенничалась с ним. Да ведь работа у вас такая…

— Что, работник милиции не может оказаться в гостях у актеров? Смешно рассуждаете. Режиссер Никонов школьный друг капитана. Да и Орешниковым не он занимается, а я.

— Очень убедительно! — сказала Печатникова.— Я же вам сразу сказала: ваш друг мне понравился. «Кудрявая девочка» готова ответить на все ваши вопросы.

«Вот жлобиха!» — мысленно ругнулся старший лейтенант.

— Вы не возражаете, если я запротоколирую ваши показания?

— Значит, допрос?

— Дознание.

— Пожалуйста! Рада буду вам помочь. Ленька Орешников мужик мировой. И певец от Господа Бога.

— Когда вы слышали его разговор с рэкетирами?

Она задумалась.

— Для вас ведь точность нужна?

— Хотелось бы.

— Мы снимали его концерт в «Юбилейном». Третьего и четвертого мая. Те мужики и пришли четвертого. В последний день. Перед концертом. Леня сидел в гримерной, а я в соседней. — за перегородкой — писала ведомость на зарплату. Я работаю директором на картинах. Куда-то вышла гримерша. Помню, что-то сказала — я не вслушивалась — и хлопнула дверью. Тут-то они и появились.

— Сколько их было?

— Наверное, двое. Я слышала — разговаривали двое. Леня заорал: «Что надо?! Не видите — занят!» Он мужик вспыльчивый. «А мы из тебя ремней нарежем»,— сказал один. «Заткнись, Сурик! — одернул другой и спросил:— Там есть кто-нибудь?» Наверное, про комнату, где я сидела. Не знаю, что мне в голову взбрело, но я сползла с кресла под гримерный столик. Услышала только, как первый сказал: «Пусто». Он меня не заметил.

«Немудрено,— мысленно усмехнулся Кузнецов.— Такая пичуга».

— У меня так громко стучало сердце, что я не слышала начала разговора. Только фразу про десять процентов. А потом Леня опять как заорет: «Пошли вон!…» И такого матерка пустил! В это время в моей комнате телефон зазвонил — я и вылезла из-под стола. Служба. Те мужики слиняли. Я поговорила, трубку повесила, а Леня в дверях стоит. «Слышала, пигалица? — Это он меня так прозвал.— Вот подонки! Я все думал, что про рэкетиров сказки рассказывают. А они тут как тут! Явились не запылились. Десять процентов им подавай, а то ремней из меня нарежут!»

Она замолчала.

— А дальше что?

— Он в этот вечер пел бесподобно. Наверное, думал, что они где-нибудь в зале. Назло им.

— Больше он вам ничего не рассказывал?

— Я спросила: «Леня, это опасно?» Он нахмурился и сказал: «Такие сволочи и ножом пырнуть могут». Вот и все.

— А что значит «Сурик»? Такое прозвище?

— Не знаю.

— А вы могли бы опознать голоса этих людей?

— Конечно! — не задумываясь ответила Печатникова.— У меня абсолютный слух.

«Что ж ты, пигалица, административной работой занимаешься?» — подумал оперуполномоченный.

Кузнецов быстро написал протокол, дал Печатниковой.

Пока она читала, лейтенант с любопытством рассматривал ее.

Если бы не лицо, ее можно было бы принять за девчонку. Даже скорее за мальчишку: под легким сиреневым платьем не видно было даже намека на грудь. Пигалица и пигалица.

— Складно,— подняв голову от бумаг, сказала она.— Надо подписать?

— Желательно.

Митя-маленький поднялся. Пигалица, как и при встрече, посмотрела на него с нескрываемым восхищением.

— Спасибо,— сказал Кузнецов.— Я вам очень благодарен.

— Не стоит благодарности, милое дитя! — Инна Ивановна протянула ему руку.— Найдете выход?

Капитан чувствовал, как в нем постепенно копится раздражение. История с певцом не поддавалась объяснению. Она могла быть и до смешного простой, если Орешников, большой любитель розыгрышей, решил подшутить над режиссером и сейчас преспокойно загорает где-то на Финском заливе. А может быть, и на юге. Но могла произойти и трагедия: наезд, расправа. Панин никак не мог определить свое личное отношение к этой истории. И это обстоятельство мешало ему вести розыск. Можно ли всерьез отнестись к тому, что сказал Курносов о главном режиссере «Театра Арлекинов»? Начни круто разбираться с Данилкиным, отказывающимся отвечать на вопросы, выскажи ему свои подозрения, а певец тут как тут. Живой и невредимый. Да еще загорелый. Как он, капитан Панин, будет тогда выглядеть?!

Всплывали все новые и новые подробности. Требовали детальной проверки. Вот хотя бы эта кличка «Сурик», о которой рассказала сегодня Печатникова Мите-маленькому. Если так назвали певца, значит, новоявленные рэкетиры с ним когда-то были знакомы. Может, учились в школе или в институте. Но скорее всего, Печатникова с испугу не все расслышала, и слова «заткнись, Сурик» были адресованы сообщнику. Тогда есть ниточка к рэкетирам. Прозвище не из самых распространенных. Кличка «Сурик» могла происходить и от фамилии Суриков, и от цвета волос. Но к Орешникову это не относилось. Он был шатеном.

Когда Панин записал на листочке откидного календаря имена людей, с которыми предстояло срочно повстречаться, настроение у него окончательно испортилось. Список получился большой. А сегодня к восьми ему предстояло ехать в телецентр смотреть с режиссером Максимовым отснятый материал.

У входа в просмотровый зал толпились люди. Панин понял, что сотрудники телецентра каким-то образом узнали о просмотре. И не ошибся.

— Ну что за контора! — тихо сказал Лев Андреевич.— Всем всегда все известно.— И, скрестив руки на груди, остановился перед собравшимися: — Милые вы мои, у нас сегодня никакого просмотра нет. Товарищ из милиции должен по службе,— он сделал упор на слове «служба»,— посмотреть несколько кадров. Только и всего.

— И мы хотим по службе! — капризно сказала затянутая в кожу длинная девица.

— Несколько кадров! — в тон ей пропел кто-то из парней.

Все рассмеялись и стали расходиться. «Кожаная» девица спросила:

— Левушка, а зачем тогда приволокли весь отснятый материал?

Спрашивая, она с головы до ног осмотрела капитана.

— Лена, кончай дурачиться! — недовольно сказал режиссер.— Я же не знаю, какие кадры потребуются.

Девица вздохнула и, одарив Панина улыбкой, удалилась.

«Крутая женщина»,— внутренне усмехнулся капитан.

— Ленка наша любит повыставляться,— сказал Максимов с доброй улыбкой.— Но работник прекрасный. Она у меня на двух картинах помрежем была.

В небольшом уютном зале у пульта сидела бледная женщина лет тридцати пяти — сорока.

— Наша лучшая монтажница Светлана Яковлевна,— представил ее Максимов.

Светлана Яковлевна сдержанно кивнула. Лицо у нее было усталое, глаза смотрели безучастно.

— С чего начнем, Лева?

Режиссер посмотрел на капитана.

— У меня просьба одна — посмотреть все, что отсняли. А с чего начинать — решайте сами.

— Часа на три работенка,— сказала монтажница и вздохнула.

— Не вздыхай, мать,— успокоил ее Максимов.— Через час прервемся, сходим кофейку попить.

— Останемся без зала.— Светлана Яковлевна сняла трубку телефона: — Начинаем, Рома. С первой бобины.

В зале погас свет.

Смотреть кадры несмонтированного фильма оказалось занятием утомительным. Панин усилием воли заставлял себя внимательно следить за экраном. Кадры были однообразными, и оживляли их только живописная фигура Орешникова, его молодое улыбающееся лицо.

«А как же теперь озвучивать? — подумал Панин.— Если вдруг?…»

Он спросил об этом у режиссера.

— Фонограмма уже готова, и я надеюсь, что Леня все-таки появится,— ответил Максимов.— Ну не убили же его в конце концов рядом со съемочной площадкой!

— Могла сбить машина.

— Какая машина, Александр Сергеевич? Пустынная площадь, никакого транспорта. Да он же у всей съемочной группы на виду был!

— Но за угол дома заехал!

В это время на экране появилась парочка молодых людей, случайно забредших на съемки. Шли они, правда, не с улицы Халтурина, а из скверика перед Зимним дворцом, но капитан решил, что этих людей стоит разыскать и расспросить.

— Светлана Яковлевна, нельзя ли отпечатать несколько кадров с этой молодежью? — попросил он.

— Хорошо,— отозвалась монтажница. И добавила: — Если бы мы работали на монтажном столе, можно было сразу настричь нужных вам кадров.

— Вы не забудете? — забеспокоился Панин.

— Не волнуйтесь,— успокоил Максимов.— Слишком хорошая память — единственный недостаток у Светика.— А потом сказал: — Если Леня в ближайшее время не объявится, придется брать и старые фонограммы. Все песни в картине, кроме одной, старые.

— Эта одна стоит всех остальных,— подала голос монтажница.

— Правильно, Светик, правильно.— Максимов вздохнул.— Песенка эта — Ленькина вершина. У него дома, уверен, есть ее запись. Вот ведь проклятье, не заставь я его этот третий дубль с проездом сделать, все бы обошлось! Первые два дубля он не заезжал за угол. Останавливался на углу Халтурина, разворачивался и ехал на оператора.

Панин попросил отпечатать ему кадры, в которые попала поливальная машина. Поливалка, правда, не выезжала с площади, но разворачивалась так, что шофер мог видеть, что происходит на улице Халтурина. И еще одна деталь заинтересовала капитана: с улицы Халтурина выехал красный «жигуленок».

— Лев Андреевич, вы не обратили внимания на эту автомашину? — спросил он режиссера.

— Нет, я ее даже не заметил.

— Может быть, увеличив, удастся различить номер? Светлана Яковлевна, и этот кадрик не забудьте тоже отдать напечатать.

— Может быть, прервемся минут на пятнадцать? — попросила монтажница.— Мне надо бы позвонить домой.

— Не возражаете, Александр Сергеевич? Мы с вами пока кофейку попьем,— сказал Максимов.

— А зал не займут? — встревожился Панин, вспомнив слова монтажницы перед началом просмотра.

— Я попрошу Рому постеречь,— успокоила Светлана Яковлевна.

Панин с режиссером, спустившись на этаж, зашли в кафе. Здесь было многолюдно и шумно. Максимов приветственно помахал буфетчице и показал два пальца. Через пять минут две чашки черного кофе уже стояли на их столе.

— Ай-ай-ай! А как же принцип социальной справедливости? — усмехнулся Панин.— Строгие телекомментаторы каждый день напоминают нам с экрана, как стыдно этот принцип нарушать.

— Стыдно, стыдно. Но мы же с вами торопимся? И не ради своего удовольствия. Да и принцип социальной справедливости не заключается ведь в том, чтобы все стояли в очереди? Вот, например, Орешников, наша суперзвезда. Смешно было бы заставлять его всюду стоять в очередях — в буфете, в магазине, в железнодорожной кассе. У него бы не осталось времени на репетиции, на концерты и съемки. И кто бы от этого остался внакладе?

Панину послышались в словах Максимова нотки сарказма, и он спросил:

— Лев Андреевич, а что вы можете сказать об Орешникове?

Максимов вынул из нагрудного кармана рубашки пачку «Беломор-канала», закурил.

— Александр Сергеевич! Вы не подозреваете, какой трудный вопрос мне задали!

Заметив на лице Панина удивление, режиссер повторил:

— Очень трудный!

— Такой уж сложный человек Орешников? В свои двадцать шесть?

— Нет. Человек он как раз простой. Открытый… Добрый, в общем-то. Это у меня отношение к нему сложное. Леня — певец от Бога. Вы и сами знаете. А вот характер у него… Нет, не занозистый. Это было бы не совсем точно. Знаете, есть одно не совсем приличное слово… Сейчас в интеллигентской — подчеркиваю, в интеллигентской, а не в интеллигентной — среде стало хорошим тоном употреблять плохие слова.

— Говнистый, что ли? — усмехнулся капитан, выслушав длинную преамбулу к короткому словечку.

— Горячо. Почти угадали. С Леней Орешниковым трудно. Всем трудно. Я не себя имею в виду.

— Интересно?

— Мне — неинтересно. К его бы голосу да побольше такта и скромности! Видите, сколько я вам наговорил? Вернемся в зал?

Еще час просмотра отснятой пленки ничего не дал. Капитану больше ни разу не пришлось обращать внимание Светланы Яковлевны на заинтересовавшие его кадры.

— Невелик улов? — спросил Максимов, когда в зале зажгли свет.

— Кое-что может пригодиться,— Панин хотел спросить, когда можно получить отпечатки кадров, но монтажница его опередила:

— Завтра во второй половине дня я вам все приготовлю,— сказала она.— А сегодня не могу больше задерживаться. Как только все будет готово, могу позвонить.

Панин поблагодарил, продиктовал свой телефон.

Едва закрылась дверь за монтажницей, в зал влетел запыхавшийся толстяк. Не обратив внимания на капитана, толстяк накинулся на режиссера:

— Левушка! Ты почему взялся без меня материал просматривать?! Позвонить не мог? К чему такая спешка? Кумира-то все равно нет?

Он продолжал бы и дальше наседать на Максимова, но тот показал рукой на Панина:

— Остынь и познакомься: Александр Сергеевич Панин, с Литейного, четыре.

Толстяк виновато улыбнулся и протянул Панину пухлую руку:

— Николай Мартынов, оператор. Извините. Лев Андреевич у нас мэтр, не всегда до своих коллег снисходит. Отсюда — конфликты местного значения. И больше всех пикируюсь с ним я. И поэтому чаще других мирюсь. А что, собственно, произошло?

— Ты же знаешь,— пропал Леня Орешников, и Александр Сергеевич его ищет. Изъявил желание посмотреть блестяще отснятый тобой материал.

— Левушка, ты даешь! Позвонил бы мне!

— На звонки к тебе я трачу большую часть суток. Вчера последний раз я набрал твой номер в два часа ночи.

— Извини! Был в отъезде. Но сегодня-то?

— Без десяти восемь тебя еще не было, а ровно в восемь мы начали смотреть.

Мартынов промолчал. Аргументов у него не нашлось.

— Несколько кадров Александр Сергеевич отобрал. Светка завтра утром попросит отпечатать.

— А сегодня она заленилась? — удивился толстяк.

— Ты посмотри на часы! Могут быть у незамужней женщины срочные дела?

— То-то она меня в коридоре чуть с ног не сбила,— пожаловался толстяк.

— Николай,— обратился к нему капитан,— у вас нет обыкновения в свободные минуты снимать актеров на съемочной площадке? Мне приходилось видеть такие репортажи по телевидению. Режиссер дает последние указания своему помощнику, гример делает последний штрих на лице героини. Так сказать, быт съемочной группы.

— Нет, такие кадры я не снимал. А других операторов к нам на площадку пока не присылают. Наш Лев Андреевич хотя и корифей, но не лауреат. О нем и о его съемочной группе документалок не делают. А вам хотелось бы увидеть обстановку перед исчезновением Орешникова? — высказал он предположение.

— Что-то вроде того.

— Нет, никаких лишних кадров у меня в запасе нет. Только то, что заставляет снимать этот узурпатор.— Он показал на Максимова. И вдруг неожиданно громко воскликнул: — Стойте, ребята! Кажется, несколько «посторонних» кадров есть! Точно! На новой бобине! Я приготовился снимать третий дубль. Ленька все не появлялся. Лев нервничал. Обстановка накалялась. И вдруг из-за угла появилась фигура. Я нажал на пуск. А через секунду застопорил. Увидел, что идет какой-то чужой тип с портфелем.

— Ты снял того человека? — удивился Максимов.

— Того, не того… Да еще и снял ли? Надо пленку разыскать. Она у нас числится как чистая.

— Коленька! — воскликнул Панин. Этот энергичный добродушный толстяк вызывал симпатию, и капитан даже не удосужился узнать его отчества.— Коленька, вы меня очень выручите, если отыщите эту, как ее?…

— Бобину?

— Бобину, на которой человек с портфелем!

— Отыщу,— пообещал Мартынов.— Утром пораньше встану и приду на студию…

Максимов хмыкнул.

— Лева, не выставляй товарища в дурном свете! — Оператор повернулся к Панину: — Александр Сергеевич! Можете не беспокоиться — завтра утром кадры будут проявлены и отданы Светлане! Хоп?

— Хоп! — отозвался капитан.

Панину приснился сон: он идет по Невскому в шумной и пестрой толпе. В руках у него папка с листками совершенно секретного дела. Что за дело — капитан и сам еще не знает. Не читал. И вот на углу Литейного порыв ветра вырывает у него из рук папку, несет ее по трамвайным путям на середину Невского. Папка раскрывается, и белая стая листков вспенивается над перекрестком. Напрасно кидается Панин под колеса автомобилей, пытаясь собрать листки. Минута — и они расхватаны, унесены толпой.

Проснувшись, он долго не мог избавиться от гнетущего чувства безысходности, испытанного во сне.

«Тут впору «чур меня!» закричать,— подумал капитан.— Что-нибудь такой сон да значит. Теперь психологи проснулись — сны толковать стали и Фрейда больше не костерят».

Душ и чашка кофе чуть приглушили мрачное чувство, вызванное приснившимся кошмаром и необходимостью рано встать. А для того, чтобы и вовсе развеять ночное наваждение, Панин позволил себе прокатиться по городу с ветерком. Сколько раз он давал себе обещание ездить не спеша, «в потоке», как наставлял его полковник Семеновский. Но лишь только садился за руль, как тут же забывал все свои зароки. В нем сидело неистребимое мальчишеское чувство — Панин не мог видеть впереди себя машину и не попытаться обогнать ее.

Весь июнь в городе стояла прекрасная солнечная погода — ни одного дождя. А в это раннее утро с залива наползли низкие серые облака и, как проклятые, застряли над городом. Мелкий сеющий дождь стал набирать силу. Панин и приглашенные им на помощь сотрудники речной милиции были одеты в легкие рубашки. И катер у речников, как назло, был открытый, без каюты. Даже без брезента. Пришлось цеплять катер к большому железному кольцу, вделанному в гранит набережной, и укрываться в машине. А машина была единственная — «Жигули» капитана.

— Начальник ГАИ все грозит права у меня отобрать,— сказал Панин, когда они впятером расселись в машине.— А где бы мы тогда от дождя прятались, хотел бы я его спросить?

— За что это он тебя невзлюбил? — поинтересовался старший лейтенант Синицын, крупный мужчина с темным, обветренным лицом.

— За быструю езду. Как будто я на свидания к девушкам гоняю.

— Да-а…— с какой-то странной интонацией сказал старший лейтенант.— Времена теперь пошли крутые. Придется тебе в повороты вписываться. Мы вот раньше тоже много чего могли…— он недоговорил, и Панин не понял — осуждает или одобряет речник новые порядки.

— А служебная машина вам, товарищ капитан, разве не положена? — спросил совсем молоденький милиционер. Все засмеялись, а он сказал с недоумением: — Нет, правда! Если на задержание, в погоню. Мы так всегда на плавсредствах.

— Так вы по воде бегать-то небось не умеете? — улыбнулся капитан.— А мы по асфальту — без всякого напряжения.— Он балагурил с речниками, а сам все время оглядывал пустынную улицу — все надеялся, не появится ли гражданин с толстым портфелем. Капитан и время это выбрал неспроста — около шести Максимов вел съемки на площади и разговаривал с этим гражданином в ожидании Леонида Орешникова. А может быть, в тот раз гражданин встал очень рано, чтобы отправиться на аэродром или на поезд? И сейчас в отъезде? Каких только вариантов не возникало в голове Панина. Смущали только слова режиссера: «У меня сложилось впечатление, что мужчина этот шел, как всегда, к себе на службу».

«В такую рань?» — усомнился Панин. Но Максимов только развел руками.

Дождь все сеял и сеял. Монотонно шелестел по крыше, навевая унылые мысли. И ни одного просвета на небе. Эти дожди метеорологи называют обложными.

— Может быть, начнем? — Панину не хотелось отступаться.

— Экипировка не та.

— Да что вы, ребята, на воде служите и воды испугались? — подзадорил капитан.— Мне бы одного человека за руль катера, я и сам управлюсь.

— Разогнался,— сказал Синицын.— С «кошкой» работать — навык нужен.

— Я вам помогу! — вызвался молоденький милиционер. Тот, что спрашивал про служебную машину.— Не возражаете? — обратился он к Синицыну.

— Тебе мокнуть,— проворчал старший лейтенант и неожиданно решился: — А… Была не была! Если по стакану нам от простуды поставишь — подрогнем на дождичке.

— По стакану морковного сока,— сказал Панин и вспомнил про заветную бутылку в багажнике. Он всегда возил ее с собой на тот случай, если машина сломается гденибудь за городом. Никакими червонцами и четвертными нельзя соблазнить местного умельца, но если намекнуть на бутылку — успех обеспечен. Да это и понятно: деньги у хорошего мастера никогда не переводятся, тратить их не на что, а вот в поисках водки можно потерять целый день.

— Ладно, ребята.— Панин открыл дверцу и съежился, приготовившись выскочить на дождь.— Если очень озябнете, водочный компресс обеспечен. НЗ в багажнике.

Часа два они тралили большой «кошкой» дно Зимней канавки. Какого только барахла не повытаскивали на поверхность: старые ведра, металлические проволочные ящики, в которых возят бутылки с молоком, газовую плиту.

— Вот сволочи! — ворчал Синицын.— Под стенами Эрмитажа такое свинство развели. Здесь ведь, наверное, интеллигентные люди живут. И все про экологию пишут. В глобальных масштабах. А у себя под носом гадят.

Несмотря на дождь и раннее время, у парапета собралось десятка полтора зевак. «Наверное, решили, что ищем утопленника,— подумал капитан.— А ведь чем черт не шутит…»

В это время «кошка» опять зацепилась за что-то тяжелое.

— Помогай! — крикнул Панин старшему лейтенанту. Они подналегли, и через минуту из воды показалось колесо, а потом и весь велосипед. В толпе на набережной пронесся глухой возглас: «О-о!»

— Осторожней, ребята! — попросил Панин милиционеров, приготовившихся поднять велосипед на борт. Они бережно подхватили его за руль и поставили на катер. «Даже шины не спустили,— отметил Панин.— Интересно, чья это машина? Студийная или самого Орешникова?»

— А человека вы, что же, искать не будете? — спросил мужчина в плаще и с большим зонтом.

— Вы уверены, что вместе с велосипедом утонул и человек? — Панин, стараясь скрыть раздражение, обернулся к спрашивающему. «Мало тебе зонта, так еще и плащ надел». Самого капитана уже начинало трясти от холода, а рука, писавшая протокол, плохо слушалась.

— Не ради же велосипеда вы тут мокли столько времени?

Панин поинтересовался:

— Товарищи, из вас никто не живет в соседних домах? Никто не знает, как попал велосипед в Зимнюю канавку?

Люди переглядывались, пожимали плечами.

— Да мы просто прохожие,— сказала, наконец, одна из женщин, приглашенных в понятые.— Знаете, как бывает — остановился один, что-то интересное увидел. Другой обязательно полюбопытствует…

Подошел Синицын.

— Ну, мы отправились сушиться.

— Подожди минутку,— попросил Панин.— Я вам сейчас лекарство выдам.

— Да ты что, капитан! Шуток не понимаешь? Я просто хотел проверить, что за люди в УГРО работают. Не жадные ли?

— Ну и шуточки! Раз уж ты такой умный, позвони дежурному на Литейный, пусть срочно пришлют «раф». Не ехать же мне на этом велосипеде по городу, а в «Жигули» он не поместится.

Синицын кивнул:

— Выбирайся к нам. На рыбалку отвезу…

Когда пришел «рафик», Панин отправил на Литейный велосипед, а сам поехал домой — переодеться.

Александру нравилось место, где стоял его дом — Потемкинская улица. Окна выходили прямо на Таврический сад. Нравился и сам дом, построенный в начале века. По тем временам — заурядный пятиэтажный дом. А нынче он выглядел чуть ли не дворцом. Еще бы! Красивые эркеры, лепнина по фасаду в виде виноградных гроздьев, перевитых листьями. И даже две грудастые дамы, поддерживающие козырек над парадным входом. Панин жил с подспудной тревогой в душе,— как бы после капитального ремонта, который откладывался с года на год уже две пятилетки, отремонтированный дом не прихватило бы себе какое-нибудь ведомство. Или городское начальство не положило бы на него глаз, прельстившись удобным расположением и близостью Смольного.

Около парадного входа толпились люди с зонтами, стоял мрачноватый автобус. Панин вспомнил, что сегодня похороны одного из жильцов дома — музыканта из оркестра Малого театра. Капитан не знал его фамилии, лишь изредка сталкивался с ним на лестнице, узнавая по черному потертому футляру в руках. Музыкант играл на трубе. Сколько помнил себя Панин, он всегда слышал голос трубы в доме. В детстве чаще, потому что артист играл только днем. Утром он уходил на репетиции в театр, вечером был занят в спектаклях. Его репетиции всегда являлись притчей во языцех — то один, то другой из жильцов писали на музыканта жалобы в домоуправление. На что только не ссылались жалобщики: на новорожденных, на горящие диссертации, на болеющих родственников. Новорожденные подрастали, диссертации, как правило, защищались, родственники выздоравливали или умирали, и на некоторое время в доме устанавливался мир. Но вот появлялся новый ребенок или подрастал очередной диссертант, и все начиналось сначала…

Когда Панин повзрослел и научился разбираться в людях, он обратил внимание на то, что музыкант, выходя из своей квартиры на пятом этаже, старается быть как можно незаметнее, а черный футляр с трубой держит так, чтобы он не бросался в глаза. Столкнувшись с жильцами на лестнице, музыкант всегда вежливо раскланивался. Даже с подростками он здоровался первым.

Панин любил одинокий и чистый звук трубы. То печальный, то радостный. И в печальной, и в радостной мелодиях трубы не было ничего земного. Какая-то высокая, светлая отрешенность, пробирающая до слез. Особенное чувство испытывал Александр, вслушиваясь в звуки трубы, когда болел. Лежал в квартире один, обескураженный тем, что выпал вдруг из привычного ритма жизни, и пытался запомнить мелодии, которые играл артист, но почти никогда не запоминал. Природа не одарила Панина музыкальным слухом.

Однажды в управлении, листая Библию, изъятую у фарцовщика, Панин наткнулся на слова: «И если труба будет издавать неопределенный звук, кто станет готовиться к сражению?»

И вот артист умер. Панин впервые узнал его фамилию, прочитав некролог в «Ленинградской правде». Никто теперь не будет мешать спать новорожденным и писать диссертации будущим ученым. Но дом осиротел. Притих. Не на кого стало сетовать: вот, дескать, все у нас хорошо — и потолки четыре с половиной метра, и венецианские окна, и Таврический сад, но захочется иногда отдохнуть днем, а он трубит. Он, конечно, народный артист, трубит здорово, но сами понимаете… Не то жалоба, не то некая похвальба — вот какие люди у нас живут! Теперь же дом стал рядовым. Просто хорошим домом.

Панин постоял, пока из парадной вынесли гроб, поклонился вдове артиста, но она даже не заметила его. Застывший взгляд ее был устремлен в себя.

«Да, потерять такого человека…» — подумал капитан. Он никогда не задумывался над тем, каким был умерший. Априори он считал его человеком хорошим. Это чувство у Панина сохранялось с детства — плохой человек не может извлекать из своей трубы такие чистые звуки.

«А что за человек Орешников? — подумал Панин.— Он ведь тоже, когда не потрафляет толпе, может извлекать из своей души прекрасные звуки?» И тут же он подумал еще об одном актере — Данилкине. Но Данилкина он никогда не видел на сцене. А разговор с ним оставил неприятный осадок.

«От арлекина можно всего ожидать,— проворчал капитан, неторопливо поднимаясь по широкой удобной лестнице, но тут же поморщился, уличив себя в несправедливости.— Что я о нем знаю! Мало ли кто кому несимпатичен! Вот только как мне его заставить заговорить? Вызвать на Литейный? А он опять не пойдет на контакт». Панин был уверен, что режиссер не придет на очередной вызов, как не пришел и вчера. Найдет отговорку, заболеет.

Было во всем этом деле некое неудобство — отсутствие самого Леонида Орешникова. Живого или мертвого. И велосипед в Зимней канавке еще ни о чем не говорил. Его и сам «кумир» мог туда отправить.

Капитан принял горячий душ, растерся махровым полотенцем до такого состояния, что кожу начало жечь. Надев халат, пошел на кухню, приготовил яичницу и с удовольствием съел. «Сейчас заварю крепкого кофейку,— подумал он,— и минут на десять расслаблюсь. Имею право, товарищ полковник,— мысленно обратился Панин к Семеновскому.— Когда я сегодня встал? Вот то-то же!» От приятных мыслей его отвлек телефонный звонок. Митя-маленький на удивление быстро добился от НТО результатов по исследованию велосипеда. Результаты, к сожалению, были не Бог весть какими: механических повреждений и следов наезда эксперты на велосипеде не обнаружили. «Пальчиков» было много, но «знакомых» не оказалось.

— А чей велосипед, ты, Дима, выяснил? — спросил Панин.

— Орешникова. Он, оказывается, заядлый велосипедист. Каждое утро вместо бега трусцой гоняет по Петроградской.

«Вот и Митя не верит, что певца нет в живых,— подумал капитан.— Иначе сказал бы не «гоняет», а «гонял».

— А тебя тут дама ожидает,— сказал Кузнецов.— Назначаешь свидания, а сам опаздываешь.

— Данилкина?

— Ага.

Панин посмотрел на часы. Девять тридцать. А пригласил он актрису на десять.

— Сейчас буду,— сказал капитан.— Извинись и займи ее светским разговором.

Он повесил трубку и торопливо приготовил кофе. Сварил его очень крепким и с удовольствием выпил. В доме было необычно тихо. Даже с улицы не слышно было шума машин — только ровный ненавязчивый шелест дождя. Панин снова вспомнил о трубаче.

Разговор с Курносовым оставил у капитана неприятный осадок. Что-то в этом моложавом человеке, в его сочувствующем тоне было ему не по душе. Казалось бы, Вилен Николаевич ничего не скрывал. Ни своей неприязни к режиссеру Данилкину, ни сочувствия к Лене Орешникову. Но это сочувствие не помешало ему, как бы невзначай, добавить к портрету певца черной краски. Взять хотя бы упоминание о том, что Орешников, отбив у режиссера жену, не оставлял без внимания и других женщин. Но самое удручающее впечатление на капитана произвела удивительная метаморфоза, случившаяся с Курносовым. Косноязычный мямля в театре, он выглядел в кафе самоуверенным и привычным златоустом! А какая ирония! Это было что-то новое! Куда чаще случается наоборот — люди чувствуют себя уверенней в своей родной стихии.

Панин ставил под сомнение все, что рассказал ему Курносов. Все — кроме отношений, сложившихся в треугольнике Данилкин — его жена — Орешников. А это было главное и косвенно подтверждалось тем, как повел себя Данилкин. Теперь-то капитану стала понятна фронда режиссера, его нежелание говорить о певце, внезапное исчезновение из театра Данилкиной. Решимости вызвать Данилкину в управление, теперь уже с помощью повестки, у Панина поубавилось. А намеки помрежа на причастность режиссера к исчезновению Орешникова выглядели неправдоподобно. Александр невольно вспоминал, как отреагировал шеф на его сообщение о том, что помреж подозревает оскорбленного мужа: Семеновский даже не посчитал нужным прокомментировать эту версию. Но оставался вопрос — зачем понадобилось Курносову бросать тень на руководителя театра? Зависть, обида? Или свой, особый расчет? Чтобы во всем этом разобраться, требовалось время. Но времени у Панина не было совсем. В конце концов история с ГАИ поддавалась проверке. Но капитан мог голову дать на отсечение, что никто не писал туда никаких писем. В крайнем случае кто-то позвонил, дал наводку. Кто-то, но только не Данилкин. Как бы ни был главный режиссер несимпатичен Панину, он все-таки не производил впечатления человека мелочного.

А Татьяну Данилкину он решил пригласить, хотя и не предполагал, что она тотчас откликнется на его приглашение. Но вторую повестку ей посылать не пришлось.

Он ожидал увидеть женщину необыкновенную. А перед ним сидела худенькая блондинка с длинными прямыми волосами, усталым, бледным — может быть, из-за отсутствия косметики — лицом. Крутой лоб в мелких морщинках, голубые настороженные глаза. «Ужель та самая Татьяна?» — нечаянно всплыла в памяти капитана строка.

— Татьяна Васильевна, тема нашего разговора — Леонид Орешников. У вас нет никаких предположений, где он может сейчас находиться?

Данилкина опустила голову, и Панин заметил, как мелко-мелко задрожали ее губы. Через секунду женщина выпрямилась и внимательно посмотрела капитану в глаза, словно хотела убедиться, что он не скрывает он нее ничего ужасного.

— Я не знаю, что думать! Наш помреж считает, что Леонида убили. А муж говорит: ерунда!

Посылая с нарочным повестку Данилкиной, капитан решил не задавать ей вопросов об отношениях с мужем. Но она сама, по-видимому, не считала нужным что-то скрывать.

— А что думаете вы?

— У меня такое ощущение, что Леня жив.

— У вас есть предположения, где он может находиться?

— Нет никаких предположений! С ним что-то случилось, но он жив. Правда!

«Начинается фантастика,— подумал Панин,— сейчас это очень модно».

— Татьяна Васильевна, Орешников не говорил вам, что собирается куда-то уехать?

— Вы знаете про наши отношения? — она даже не спросила, а просто констатировала факт.— Ну, конечно. Сколько доброхотов вокруг. Но есть и хорошие люди. Вы не обижайтесь на Тамару…

Панин почувствовал, что лицо его предательски наливается теплом.

— То, что произошло позавчера у Ватагиных, недоразумение. Во всем виновата я. Тамара хорошая женщина. Правда. И она очень переживает. Так уж получилось. Я пришла к Ватагиным после спектакля. В двенадцать. Елена Викторовна сразу увела меня на кухню. Шепнула, что один гость из милиции. Кажется, занимается розыском Лени.

«Ну и ну! Провели как дешевого пижона!» — расстроился капитан.

— Вы не думайте о Тамаре плохо. Она очень хочет вас увидеть, но боится. Правда!

— Ладно. Что было, то было,— стараясь не выдать своего замешательства, сказал Панин.— Вы не ответили на мой вопрос. Помните, о чем я спросил?

— Помню. Леня никуда уезжать не собирался. Ни на один день. Я бы об этом знала.

— Расскажите о его друзьях. Как он проводил свободное время?

— Друзей у него нет. И свободного времени тоже.— Данилкина слегка повела плечами.— Правда.— Она добавляла это слово, как будто боялась, что ей не поверят. И произносила она его с такой обезоруживающей искренностью, что не поверить и правда было нельзя.

— Когда он начинал — друзей было много. Из тех, с кем учился в консерватории. И школьные друзья. Я знаю, что вы были в театре. Про Леню там могли сказать плохо. Но вы не верьте. Правда! Его у нас очень любили. Почему вы молчите?

— Я вас внимательно слушаю.— Панин улыбнулся и чуть не добавил: «Правда».

Когда Татьяна Васильевна стала говорить об Орешникове, лицо ее преобразилось. Куда только подевались усталость и бледность. В глазах исчезла настороженность — словно льдинки растаяли.

— У Лени были настоящие друзья. Друзья, а не просто товарищи. Он с ними много времени проводил. Любил застолья, парилку на целый день. А когда пришел успех… Настоящий — понимаете? И Леня в этот успех поверил, он…— Данилкина задумалась на секунду.— Он решил стать настоящим эстрадным певцом. С утра до позднего вечера работа. Правда! Вы знаете, у него есть одна слабость — он любит утром поспать. Раньше говорил: «Если я узнаю, что через неделю мне придется рано вставать, всю неделю у меня плохое настроение». А теперь встает в шесть, садится на велосипед. Потом бассейн, занятия в спортзале. Вы же знаете, как он выкладывается на сцене? Потом репетиции. И на друзей почти не осталось времени. Кое-кто обиделся. Подумал, что Леня пренебрегает дружбой. Но я знаю: есть люди, которые не прощают успеха своим друзьям.

— А кто из друзей остался?

— Если по большому счету — никого. Но это я так думаю. А Леня считает, что у него много верных друзей, которые любят его по-прежнему. Звонит им, обижается, что нет ответных звонков.

— Вы можете назвать этих людей?

— Коля Орлик, солист мюзик-холла, Андрей Кокарев из политехнического. Недавно защитил докторскую. Володя Севрюк…

Панин вспомнил прилипшего к нему на вечеринке у Ватагина пьяного актера.

— Он был очень дружен с моим мужем. Но вот произошел этот несчастный случай. И счастливый…— Данилкина произнесла эти слова естественно и просто. А у капитана на душе вдруг сделалось муторно. «Что же будет с ней, если Орешникова нет в живых?» — подумал он.

— Леонид никогда не говорил вам, что ему угрожали рэкетиры?

— Угрожали? — казалось, она и мысли допустить не могла, чтобы кто-то угрожал ее Леониду.

— Да. Месяца два назад какие-то люди требовали от Орешникова, чтобы он отдавал часть своих заработков от концертов.

В это мгновение зазвонил телефон. Панин снял трубку.

— Капитан, ты вызывал Татьяну Данилкину? — спросил Семеновский.

— Да.

— Напрасно. Мог бы съездить к ней в театр. Домой, наконец! — в голосе полковника чувствовалось раздражение.— В личную жизнь нельзя вламываться кавалерийским наскоком! Сейчас звонил ее муж — устроил мне настоящую истерику! — полковник говорил очень громко, и как плотно Панин ни прижимал трубку к уху, Данилкина, наверное, уловила, что речь идет о ней. Она смотрела на Панина с тревогой.— И он прав,— бубнил шеф.— Расспрашивать его жену о певце Орешникове, который уже два года не работает в театре,— давать пищу сплетням. А по его словам, сплетен и так хватает. Ты со мной согласен?

— Нет, товарищ полковник.

— Что, что?

— Так точно, товарищ полковник.

— Знаешь, что, Александр Сергеевич, зайди-ка сейчас ко мне,— почти ласково сказал Семеновский.— Я хочу на тебя взглянуть.

— У меня сейчас на приеме посетительница…

— Данилкина? — теперь уже шепотом спросил полковник.

— Так точно.

— Ну ты даешь! — как-то совсем по-мальчишески выпалил Семеновский и повесил трубку.

— У вас из-за меня неприятности? — спросила Татьяна.

— Ну что вы! — бодро запротестовал Панин.— Работа такая. Каждый день какой-нибудь сюрприз.

— Александр Сергеевич, неужели это правда — про рэкетиров?

— Правда. Наверное, Орешников не захотел вас волновать.

— Это на Леню похоже. А знаете, недели две назад к нему в квартиру залезли воры — украли видеотехнику, все кассеты. Двести штук!

— А точнее вы не вспомните, когда произошла кража? Какого числа?

— Трудно указать точную дату. Леня на два дня уехал в Москву. На субботу и воскресенье. У него были концерты в Лужниках. Вот в эти два дня и три ночи и залезли воры в квартиру.

— Орешников заявил о пропаже?

Данилкина вздохнула:

— Точно не знаю. Произошло что-то для меня непонятное. Я встретила Леню на Московском вокзале. Он был веселый — концерты прошли с небывалым успехом. Пока мы ехали к нему домой, Леня балагурил, шутил, мешал мне вести машину…

— У вас есть машина?

— Да нет, машина чужая. Его двоюродного брата. Но он иногда дает мне ключи, когда надо встретить Леню. Или когда мы едем на дачу. Ну так вот,— продолжала она,— Леня всю дорогу веселился, а когда подъехали к дому и он выгреб из багажника цветы…— Данилкина улыбнулась.— Никогда не видела такого количества роз! Леня вдруг в лице переменился и чуть не влез в багажник. Что-то доставал там.

— Что?

— Не знаю,— пожала плечами актриса.— Я спросила, он отмахнулся: «Да, ерунда на постном масле… Не бери в голову. Потом расскажу». А потом я и забыла про этот случай: поднялись в квартиру, а там сюрприз. Видик и телевизор украли. Леня был очень сердит. Просто места себе не находил! Он такой наивный. Правда! Всегда считал, что раз его любит молодежь, рокеры, поклонники тяжелого рока, никто в квартиру к нему не полезет. Даже сигнализацию не провел. А вот залезли!

— Вы никогда не слышали от него фамилии Суриков? Или клички Сурик?

— Нет. Таких знакомых у него нет. И у меня тоже.

— Что вы можете сказать о Курносове?

— Ничего плохого,— она улыбнулась грустно.— И ничего хорошего.

— Как он относится к вашему мужу?

— Очень хорошо. У Вилена Николаевича со всеми в театре хорошие отношения.

— А с Орешниковым?

— Не знаю… По-моему, у них нет никаких отношений.

— Где покупал Орешников видеотехнику?

— Телевизор в «Березке». Он же получал валюту на гастролях. А видик привез из Японии.

— А кассеты?

— Часть привозил. Часть Курносов записывал ему. Он многим записывает. И берет не очень дорого.

— Вы не будете возражать, если мне придется обратиться к вам еще раз? — спросил Панин, вспомнив незаслуженный нагоняй от полковника.

— Нет. Только не присылайте мне повестку домой. Я сейчас живу у подруги. У Тамары Белоноговой.— Она ответила на вопрос, который Панин никак не решался задать.— У Тамары есть телефон.— В словах Данилкиной капитану послышалась легкая усмешка. Но лицо актрисы по-прежнему было доброжелательным.

Когда Панин записывал телефон, его рука предательски дрогнула.

После ухода Данилкиной капитан позвонил Диме Сомову, занимавшемуся кражами видеомагнитофонов. Заявления от певца Леонида Орешникова о том, что у него украли кассеты и видик, не поступало.

— Может быть, этим занимаются в районе? — спросил Панин.

— Можешь, конечно, позвонить и туда. Если у тебя много свободного времени,— сказал Митя-большой.— Но вся информация по видикам собирается у меня, будь они неладны, эти видики-невидимки!

Переговорив с Сомовым, капитан заглянул в кабинет к шефу. У полковника сидел какой-то пожилой толстяк, раскрасневшийся и потный, словно только что выскочил из парилки. Когда Панин, открыв дверь, замер на пороге, толстяк нервно обернулся, метнув на капитана гневный взгляд.

— Ты чего, Панин? — спросил полковник.— Есть новости?

«Новости всегда есть»,— подумал капитан и сказал:

— Явился по вашему приказанию!

— Я тебя не вызывал! — Полковник демонстративно повернулся к толстяку: — Значит, вы утверждаете, что ничего не видели и не слышали?

Панин осторожно прикрыл дверь и подумал с облегчением: «Значит, на сегодня обошлось без вливания».

Шел уже третий день с тех пор, как Панину поручили розыск пропавшего кумира ленинградских поклонников рок-музыки. С того злополучного утра, когда певец исчез с Дворцовой площади,— почти неделя. И все это время Ленинградское телевидение и радио находились в осаде: по всем телефонам звонили фанаты Леонида Орешникова. Даже в бухгалтерию и кафетерий. Не меньше звонков раздавалось и на Литейном, 4. Стоило, например, обратиться по телевидению к свидетелям автодорожного происшествия с просьбой позвонить в милицию, как тут же по названному телефону начинались звонки совсем иного рода: когда вы разыщете Орешникова? Люди просили, грозили, рассказывали невероятные истории.

Странное дело — все последние годы город постоянно захлестывали волны слухов. От самых безобидных: «Илья Глазунов женился на Мирей Матье», до мрачных предсказаний: «Двадцать четвертого июня город будет начисто разрушен землетрясением».

«Вы слышали, «Зенит» в полном составе разбился в авиакатастрофе?» — спрашивал один ленинградец другого, вместо того чтобы сказать «здравствуйте». И получал ответ: «Черт знает что такое — Игоря С. зарезали в Москве на Садовом кольце! Средь бела дня».

Немало слухов ходило в разные времена и о Леониде Орешникове. Слухи нервировали, мешали спокойно жить и работать.

«Ну почему всплеск слухов именно в Ленинграде?» — задавал себе вопрос Панин. Ему приходилось слышать небылицы и в других городах, но нигде слухи не расцветали так ярко и не держались так долго, как в его родном городе. А ведь казалось бы — высокая культура и интеллигентность ленинградцев славились по всей стране. Иногда капитан позволял себе помечтать о том, как полезно было бы доискаться до первоисточника всех этих слухов. Ведь если они возникают, значит, кому-то это нужно? Но у него не всегда выдавалось свободное время даже для того, чтобы помечтать. И в компетенцию уголовного розыска борьба со слухами не входила.

Теперь, когда для слухов о судьбе Орешникова имелись все основания, воображение горожан разыгралось. В ходу была даже версия с участием инопланетян. Конечно, вокальные данные у певца были прекрасные, но почему пришельцы остановились именно на нем, а не на Кобзоне или Иглесиасе?

По просьбе Панина ведущие информационной программы «600 секунд» дважды обращались к ленинградцам в поисках свидетелей события на Дворцовой площади. Но в уголовный розыск не последовало ни одного серьезного звонка. Казалось, что в городе, наводненном слухами, нет ни одного человека, не слыхавшего о происшествии с певцом. А люди молчали! И даже возможный свидетель — мужчина с портфелем — не отзывался. Оставалось думать, что он не ленинградец или уехал в командировку, туда, где «600 секунд» не показывают. И уехал именно в то утро, когда исчез Орешников. Панин даже выстроил гипотезу: мужчина шел через Дворцовую площадь на улицу Гоголя, к агентству Аэрофлота, откуда отправляются автобусы в Пулковский аэропорт. И по времени такая гипотеза была близка к делу: в шесть пятнадцать и в шесть тридцать три от агентства отправлялись автобусы. Но шоферы автобусов, которых расспросил Митя Кузнецов, не могли вспомнить, садился ли к ним похожий пассажир. Твердили, что в тот день народу было много. И с портфелями, и с чемоданами.

Больше всего надеялся капитан, что ему удастся выйти на Сурика. Если Инна Печатникова ничего не перепутала, версия «рэкетиры» казалась теперь самой перспективной.

Этот Сурик никак не выходил у капитана из головы. Он иногда ловил себя на том, что напевает себе под нос бесконечную песенку: «Сурик, сурик, сурик…» О всех Суриковых, проживающих в Ленинграде и области, он навел самые подробные справки. К счастью, их оказалось совсем немного. Александр попытался даже узнать, нет ли в городе мужчин по фамилии Сурикашвили и Сурикадзе. В последний год в Ленинграде много преступлений совершили приезжие с Кавказа. Но в адресном столе людей с такими фамилиями не значилось. Панин не поленился и позвонил в Тбилиси, своему знакомому, старшему оперуполномоченному уголовного розыска Отари Беденишвили и спросил, есть ли вообще грузинские фамилии Сурикашвили и Сурикадзе. Отари долго думал, а потом спросил:

— А зачем тебе, дорогой?

— Отари, это вопрос второй! Главное — есть ли такие фамилии? Бывают ли?

— Нет, Алекс,— не согласился Отари.— Это и есть первый вопрос! Если дело серьезное, я буду искать. Но вообще-то, никогда таких фамилий не слыхал. Самое близкое — Сирадзе и Сулханишвили…

Панин вздохнул.

— Не ищи. Я эти фамилии сам придумал. Понимаешь, Отари, я от клички танцевал. А кличка — Сурик.

Отари тоже вздохнул, выражая Панину свое сочувствие. Поинтересовался:

— Алекс! У вас город морской, корабли красят суриком. Достать для друга банку не проблема?

— Отари, у нас даже банку без сурика достать проблема. Ты хочешь днище «Волги» покрасить?

— Я тебе банку пришлю, милиционер. И не пустую.

— Взяткодатель!

— Вай, какое корявое слово, дорогой. Но я не обижаюсь. Успехов тебе, танцуй дальше!

Приморское шоссе Панин любил больше всех загородных дорог. Да и не было ни одного ленинградца-водителя, которому не нравилась бы эта ухоженная асфальтовая лента, то вьющаяся среди сосновых лесов, то вылетающая на берег Финского залива. Панина раздражали только ограничительные знаки, в изобилии развешанные вдоль шоссе — «60км», «Обгон запрещен», «Стоянка запрещена». Обычно капитан не слишком-то с ними считался, но сейчас скрепя сердце притормаживал. Не хватало ему новой докладной из ГАИ.

Недалеко от Солнечного у обочины притулились сверкающий хромом и яркой окраской автобус финской туристической фирмы и два блеклых «жигуленка» с ленинградскими номерами. Номера эти Панину были знакомы. Известные каждому постовому милиционеру фарцовщики Осип Калкин и Николай Иванов «торговали» у гостей из Страны тысячи озер их поношенное, но фирменное барахлишко. На Калкина и Иванова не раз устраивали охоту, бывало даже и ловили, но самое большое наказание — «премия» на пятьдесят рублей — для них было как слону дробина. Фарцовка продолжалась. Да и не всегда милицейские «Волги» и «Жигули» могли настичь «шестерки» фарцовщиков. А «Мерседесы» в управлении берегли для торжественных случаев — сопровождать своих и заграничных высоких гостей.

Один сотрудник уголовного розыска, оперуполномоченный Сысоев, принял сложившуюся ситуацию так близко к сердцу, что решил действовать на свой страх и риск. Всякий раз — а это случалось не так уж часто,— когда ему удавалось настичь скупщиков барахла на месте преступления, он не только составлял протокол, но и прокалывал шины на их автомобилях. После третьего раза Калкин и Иванов написали жалобу в прокуратуру. На партийном собрании представитель райкома наивно спросил самоуправца:

— Почему вы допустили нарушение законности?

Сысоев долго и мрачно молчал, потом вдруг улыбнулся виновато:

— Я, товарищи, после этого пару ночей поспал спокойно.

Никто из присутствующих не улыбнулся, а представитель райкома тихо сказал:

— Какой цинизм.

Реплика его была услышана, и оперуполномоченного послали служить во внутриведомственную охрану.

Месяца через два фарцовщики снова обратились в прокуратуру: кто-то продолжал прокалывать им шины, но теперь уже по ночам, на стоянке. У Сысоева на все эти случаи имелось железное алиби, и волновали его теперь другие заботы. Виновных найти не удалось.

…В Солнечном, около поста ГАИ, Панин притормозил. Два офицера копались в двигателе желто-синих «Жигулей».

— Ребята! — окликнул их капитан.— Тут недалеко Ося Калкин финнов потрошит. Может, сгоняете?

Один из офицеров поднял голову, сказал в сердцах:

— На этом драндулете?! Уж лучше бы нам велосипеды выдали! Сам-то почему мимо проехал?

— Дело в Репино.

— У всех дел по горло! Одни мы бездельники!

Панин нажал на газ.

Младший оперуполномоченный репинского отделения милиции Никитин ждал капитана в нагретом солнцем душном кабинете. Здороваясь с ним, Панин не заметил особой радости на его еще совсем мальчишеском лице.

— Чем озабочен, коллега?

— Состоянием преступности на участке, товарищ капитан,— дурным голосом доложил Никитин. Заметив, что Панин взглянул на него неодобрительно, опер добавил смущенно: — Александр Сергеевич, я тут на все отделение один оперативник, а дел…— И поднял со стола пачку тощих папок: — За последнюю неделю обворовали дачи секретаря райкома партии, двух председателей исполкомов. Два заявления от кооперативщиков о рэкете. А сегодня ночью хотели угнать «Волгу» у одного приезжего москвича…

— У москвича — это серьезно,— улыбнулся Панин.

— А что вы думаете? Москвич этот — консультант из МВД Союза. Он душеспасительной беседой не ограничился. Сразу заставил уголовное дело завести.

Никитин сложил папки в облезлый сейф и запер его.

— Едем?

— Едем. Ты о понятых позаботился?

— Ждут на соседней даче.

Дача Бабкина оказалась маленькой, похожей на сотни дач-сарайчиков дачного треста. Домик был выкрашен в необычный свекольный цвет. Темно-зеленая крыша, аккуратные белые наличники выгодно отличали его от казенных собратьев. Все говорило о том, что владелец дачи не только хороший хозяин, но и человек со вкусом. Да и место было прекрасное — большая, открытая поляна среди сосен. Сразу за дачей начинался склон, и сквозь колеблемые ветром вершины деревьев поблескивал на солнце Финский залив.

Сам хозяин сидел на увитом плющом крылечке и, завидев подъехавшую машину, резво вскочил.

— Милиция? — спросил он, когда Панин и Никитин вышли из машины. Похоже, что его насторожил цивильный вид прибывших и частный номер машины.

— Так точно,— капитан показал хозяину удостоверение, и тот внимательно прочитал его. Даже сверил фотографию с оригиналом.

На вид Бабкину было лет тридцать. Подтянутая, почти спортивная фигура, загорелое волевое лицо, стриженная наголо голова, маленькая золотая сережка в ухе. Прямо герой из эпохи рокеров. Если бы не рост. Рост у артиста подкачал — не больше метра шестидесяти.

— Никитин, покажи товарищу документ,— сказал Панин, заметив, что тот даже не сделал движения рукой в направлении кармана.

— Да что вы, что вы! Мне и одного удостоверения достаточно,— запротестовал Бабкин, широким жестом пригласив милиционеров в дом.— Знаете, сейчас столько пишут о преступности, что перестаешь верить слову.

— Чему-чему, а слову у нас никогда не верили,— проворчал Никитин.— Только документу.

— Ты поэтому и не предъявил его? — спросил Панин.

— Я, товарищ капитан, сегодня удостоверение забыл. Такая жара! Вышел из дому в одной рубашке.

— И не стыдишься признаваться в этом при товарище Бабкине?

— Меня зовут Владимир Алексеевич,— сказал хозяин, пропуская в дом оперативников.

— Александр Сергеевич,— представился Панин.— А этого рассеянного юношу зовут Евгением Никитиным.

— Евгением Петровичем,— поправил младший лейтенант, и капитан подумал, что молодые ребята теперь совершенно без комплексов и ведут себя очень раскованно. Если бы они умели и дело делать!

Внутреннее убранство дачи соответствовало ее внешнему виду. Все очень строго и скромно. Всюду дерево — хорошо обработанное, ярко демонстрирующее свои достоинства.

— Здорово тут у вас! — восхищенно сказал Никитин.

— Все своими руками,— Бабкин улыбнулся.— У меня достаток скромный. Вы думаете, что артист Ленконцерта большие гонорары гребет? Нет. Я здесь каждую досочку неделями обстругивал, чтобы она свою красоту белому свету открыла.

Тут только капитан обратил внимание на то, что все доски — и на полу, и на стенах, будучи выкрашены краской, не потеряли своей фактуры. Словно их не красили, а слегка подсветили.

— Особая техника! — гордо сказал Бабкин.— Если заинтересуетесь, могу продать секрет.— И засмеялся: — Шучу, шучу…

Манера разговаривать — чуточку многословная, мягкая — никак не гармонировала с внешним обликом хозяина — рассчитанным на симпатии молодежи имиджем поющего рокера.

— Так где же таинственным образом попавшая к вам видеотехника? — спросил Панин. Он решил, что Бабкину совсем необязательно знать о том, что рассказала ему Татьяна Данилкина о краже из квартиры Орешникова.

— Почему же таинственным?! Я уже говорил по телефону. Пока я был на гастролях, Леня привез видик на дачу. А вот зачем?…— Бабкин подошел к деревянной панели стены, быстрым движение нажал какую-то кнопку. Панину показалось, на сучок в доске. Потом толкнул ладонью одну из досок, и открылась дверь в небольшой чуланчик. Первое, что бросилось в глаза,— огромная коробка телевизора «Грюндик», а на ней поменьше — фирмы «Хитачи». За коробками на вешалке висели кожаное пальто, плащи, на полке стояло несколько бутылок сухого грузинского вина.

— Голь на выдумки хитра. Нас, обывателей, так запугали статьями о преступности, что приходится думать о самозащите. Об этом тайнике знаю я, знала моя жена, ныне покойная, мой братец Леня.

— Вы уверены, что это его техника? — спросил капитан.

— Уверен. Не так часто у нас в Союзе можно встретить «Грюндик» с хрустальным стеклом. Да и о чем говорить? Я же видел у Лени именно этот видик! Сам не однажды пользовался им.

— А брат не оставил вам никакой записки?

— Нет.

— Странно…

— Странно, что он привез технику,— недовольно сказал Бабкин.— А писать записки не в Лениных правилах. Да и зачем? Объяснил бы при встрече.

— Похоже, свидание откладывается,— сказал Панин и обернулся к Никитину: — Женя, давай своих понятых. Надо пальчики брать с аппаратуры.

— Понятых? — насторожился хозяин.— Не хотелось бы. Чужие люди, тайник…

— Это ваши соседи, старики Утешины,— доложил Никитин.

— Тем более! У них внуков целый выводок. Знаете что,— предложил Бабкин,— давайте вытащим технику в комнату, а дверь в чулан закроем? Ничего же не нарушится?

— Почему бы и не вытащить? — согласился младший лейтенант. Но Панин строго взглянул на него.— Товарищ капитан, составим протокол об изъятии техники из тайника,— как ни в чем не бывало продолжал Никитин.— А с понятыми будем пальчики проявлять.

Вытаскивать технику без понятых, а потом при них проводить все остальные следственные действия было нарушением. Но Панину стало жалко артиста — строил тайник, старался, а чужие люди будут глазеть. Неизвестно, что у них за внуки!

Не распаковывая, осторожно, они перенесли видеомагнитофон и телевизор в комнату. Телевизор был такой громоздкий, что капитан отметил про себя: одному человеку с ним трудно управиться.

— Владимир Алексеевич, а как Орешников мог попасть к вам на дачу? — спросил он, когда младший лейтенант ушел за понятыми.

— У него есть ключи.

— Он бывает здесь в ваше отсутствие?

— Бывает, когда захочет,— усмехнулся Бабкин.— Когда есть компания.

— А своим друзьям он не мог показать ваш тайник?

— Вы хотите сказать — своим подругам? Нет, товарищ капитан. У Лени хватает грехов, но слову его можно верить.

— Значит, он сюда приезжал с женщинами? — задумчиво сказал Панин. Бабкину почудилось в словах капитана осуждение, и он сказал с вызовом:

— Да, с женщинами. Не вижу в этом ничего плохого. Тем более что женщины у Леньки — люкс.

— Вы когда вернулись с гастролей? — спросил капитан.

— Позавчера.

— А приехали на дачу?

— Вопрос понят. Вы думаете, не жил ли Леня все это время на даче? У меня такая мысль тоже появлялась. И позавчера вечером я махнул сюда. Никаких следов Ленькиного пребывания! Кроме его имущества.

— Откуда такая уверенность?

— Капитан! О чем вы говорите?! Если на дачу приезжает такой человек, как мой брат, да еще с женщиной…

— Непоправимый урон припасам?

— И такое бывает. Но чаще всего наоборот. Он привозит еды и напитков на неделю, а сбегает через день. Нынче же наш кумир торопился — поставил технику и назад. Не выпил даже бутылки «пепси».

«Неужели помнит, сколько бутылок «пепси» хранится в холодильнике?» — подумал Панин, но спрашивать не стал. У него были более серьезные вопросы. В это время появился младший лейтенант с понятыми — высоким седым стариком с палкой и еще не старой женщиной. Старик был в красивой адидасовской майке, а женщина, несмотря на жару, кутала поясницу в плед. Старика Панин сразу же узнал. Несколько лет назад он работал зампредом горисполкома и частенько давал интервью по телевидению, объясняя согражданам, почему в Ленинграде не хватает продовольственных товаров. Не так давно его проводили на пенсию.

— Борис Павлович Утешев и его супруга Матильда Викторовна,— представил понятых Никитин.— Любезно поверили мне и без документов.— Говорил он вежливо, но чувствовалась в его голосе некоторая молодая снисходительность. Вот, дескать, каких классных привел я вам понятых. Любуйтесь.

«Ведь наверняка знает, что Утешев был большим начальником,— подумал капитан.— А сам Борис Павлович? Охота ему быть понятым? Может, со скуки? Все-таки событие!»

Утешев сдержанно поздоровался.

Владимир Алексеевич засуетился, отодвигая от стола стулья, чтобы посадить гостей, но спохватился и вопросительно посмотрел на Панина.

— Пожалуйста, прошу вас,— пригласил капитан садиться. Он никак не мог придумать для них объяснение тому, что милиция исследует на даче Бабкина не принадлежащую ему видеотехнику. Такое объяснение, которое не бросало бы на хозяина тень подозрения. «Скажу им как есть! — решился капитан.— Чего лапшу на уши развешивать?»

Об исчезновении Леонида Орешникова понятые знали. Знали и о том, что он двоюродный брат Бабкина. Похоже было, что видели его не раз во время приездов на дачу.

— Значит, все еще не нашелся? — посетовала Матильда Викторовна, когда капитан объяснил, почему осматривали аппаратуру.— А я хотела спросить Владимира Алексеевича, да постеснялась.

Сам Утешев не проронил ни слова, только покивал сочувственно. Он с неподдельным интересом изучал отделку дачи соседа, ничуть не стараясь скрыть, что ее чудеса интересуют больше, чем пропажа популярного певца.

Вдвоем с Бабкиным капитан осторожно вынул видеомагнитофон и телевизор из упаковки.

— У брата техника стояла в распакованном виде? — спросил Панин.

— Естественно! Он уже два года, как обарахлился.

— С упаковки «пальчики» не слишком-то хороши будут,— сказал младший лейтенант. Он уже раскрыл свой следственный чемодан и готовился снимать отпечатки. Внутренность чемодана являла собой печальную картину — не поддающаяся описанию мешанина из десятков штатных и случайных предметов.

— У нас он один на все отделение,— сказал Никитин, заметив удивленный взгляд капитана.— Пользуются, как Бог на душу положит. Один раз я в этом кейсе лифчик обнаружил!

— Давай, Евгений, начинай работу,— прервал капитан.— А мы с Владимиром Алексеевичем прогуляемся по лужайке и побеседуем.

Они вышли на крыльцо, и Бабкин, заговорщицки показав на дверь, спросил:

— Вы, капитан, знаете, что это за ребята?

Панин кивнул.

— «Были когда-то и мы рысаками…» — с чувством удовлетворения продекламировал Бабкин.— А сейчас посмотрели бы вы на их казенную дачу! Сараюха. Не очень-то жалуют у нас бывших.

— Владимир Алексеевич, вы сказали, что брат часто приезжал на дачу с женщинами экстра-класса. А не может он сейчас с одной из них купаться в Черном море или плыть по Волге на теплоходе?

— В принципе это возможно. А почему бы и нет?

— Тогда вопрос второй…

— Вопрос понят! С кем?

— Да. Вы можете назвать имена тех женщин, с которыми ваш брат мог бы внезапно уехать…— Панин помедлил, подыскивая подходящие слова.— В путешествие.— Ему показалось, что собеседник растерялся.— Вы не беспокойтесь, Владимир Алексеевич. Все останется между нами.

— Я ведь не лезу в Ленькину жизнь. И на дачу он приезжает без меня. Так что…

— Но ведь с кем-то из них вы встречались? Из тех, что вы отнесли к экстра-классу?

— Встречался только с одной. С Татьяной Данилкиной.

— Понятно. А что знаете о других? Имена, фамилии?

— Не помню. Имена, может быть, он и называл, но я не запомнил. Так, общие слова: «славная козочка», «дусенька — все могусенька»…

«Ничего-то он тебе не рассказывал,— подумал Панин.— И приезжал сюда только с Данилкиной. Зачем только вы все напридумывали, гражданин Бабкин?» И весело сказал:

— Так! С девушками мы разобрались. Татьяна Данилкина из Ленинграда никуда не выезжала. О прекрасных незнакомках нам ничего конкретно неизвестно.

Бабкин посмотрел на капитана с вызовом и многозначительно усмехнулся. Как будто хотел всем своим видом показать: «Можете делать любые выводы. А мы-то знаем, да не скажем!»

— У меня еще один вопрос. Вы приехали на дачу позавчера вечером. А когда обнаружили в тайнике технику?

— Сразу же и обнаружил. Естественное желание проверить — все ли в доме на месте. А вас интересует, почему я позвонил в милицию только сегодня? По-моему, это так понятно! Я ожидал, что брат объявится. Одно дело — милиция, знакомые, другое — родственник. Не думаете же вы, что Лени нет в живых?!

— Орешников, наверное, в первую очередь дал бы знать о себе матери.

— Она на даче под Лугой. Там нет телефона. Значит, надо телеграфировать. А если он завихрился с кем-то? Зачем беспокоить мать? Он ее письмами не балует. Я рассуждаю логично?

— Логично, Владимир Алексеевич. Спасибо, что хоть позвонили.

Бабкин метнул на капитана сердитый взгляд:

— Честно говоря, я и сегодня не очень-то горел желанием вам звонить. Решил — приедет тетушка, сначала ей все расскажу. А что? Технику Леня сам привез. Это же ясно. Объявится он когда-нибудь! А утром услышал информацию в «Новостях» — чувствую, дело серьезное…

— Владимир Алексеевич,— перебил Панин,— как вы себе представляете эту операцию?

— Какую операцию? — насторожился Бабкин.

— По доставке к вам телевизора. Ваш брат ведь не тяжелой атлетикой занимается.

Бабкин засмеялся:

— Да вы хоть раз Леньку на концертах видели? Рост — сто девяносто, выносливость как у тигра. А столько двигается по сцене?! И в таком темпе! — Он перестал смеяться и добавил: — А телевизор, кстати, не такой тяжелый. Это на «Рубине» можно пупок развязать, а они умеют делать.

— Умеют. Но коробка необъятная. Нужны руки, как у орангутанга. Да еще коробку надо ставить на крышу машины. В багажник и в салон она не влезет. Да и машина нужна…

В это время на крыльце появился младший лейтенант:

— Александр Сергеевич, дело сделано. Что дальше?

— Придется товарищу Бабкину еще одну неприятность доставить.

— Замок? — догадался Никитин.

— Капитан! Зачем вам замок? Я читаю детективы — знаю, что, если открывать отмычками, остаются царапины. Но у Лени свои ключи! Такие же, как у меня.— Бабкин вытащил из кармана несколько ключей на связке и потряс ими перед Паниным.— Точно такие же. «Родственники», а не сделанные по заказу.

— Нам замок и нужен-то на несколько часов. Если хотите, младший лейтенант подежурит у вас это время. Для верности.

— Я еще побуду здесь,— нерешительно сказал Бабкин.— Но на ночь мне бы не хотелось оставаться с незапертой дверью.

Капитан посмотрел на часы:

— Сейчас половина второго. В шесть замок будет стоять на месте. Устраивает?

Бабкин промолчал. Он с тревогой смотрел, как младший лейтенант принес из комнаты свой кейс, достал огромную отвертку и пытался попасть ею в аккуратный крестообразный шуруп аблоевского замка. Старики-понятые внимательно следили за его манипуляциями.

— Подождите, подождите, молодой человек! — не выдержал, наконец, Бабкин.— Я вам дам отвертку поменьше.— Он стремительно сорвался с места и исчез в доме. Глядя на его кряжистую фигуру, Панин мысленно поставил их рядом: высокого, с львиной копной волос, с бесшабашным задором во взгляде, до предела раскованного Орешникова и собранного, настороженного, похожего на готового к бою бритоголового рокера Бабкина.

«Еще неизвестно, как держался бы Орешников, доведись ему стать на место двоюродного брата»,— подумал капитан, проводив взглядом Владимира Алексеевича, а он уже появился на крыльце с парой красивых отверток:

— Этой удобнее. А то разнесете мне замок к чертовой бабушке. А я человек небогатый.

Бабкин отдал отвертку Никитину и подошел к капитану.

— Так на чем мы с вами остановились?

— У вашего брата нет дачи?

— Ну, какая дача! Тетушка стара, а Лене дача противопоказана. Он человек непрактичный. Его дача рухнула бы уже через полгода. Абсолютная неприспособленность ко всякому хозяйству. Но вы, по-моему, остановились на том, что для перевозки аппаратуры нужна машина.

— Сказал. Таксопарки мы проверим, но Орешников мог взять «левака». Или попросить друзей.

— Могли, конечно, подвезти друзья, но мне бы сообщили. Круг хороших знакомых у нас не очень-то широк.

— А во время ваших гастролей брат не пользовался вашей машиной?

— Нет… Он…— Бабкин замолк, словно не зная, стоит ли откровенничать перед милиционером.

— Дал зарок? — помог ему капитан.

— Вы слышали?! Не то чтобы зарок, но дал себе слово за руль не садиться. А тем более за руль моей машины. Это ведь его «жигуленок».

Панин хотел спросить у Бабкина, где этот «жигуленок»,— рядом с дачей не было ни гаража, ни машины,— но сдержался. Что-то все время настораживало его. Капитан никак не мог понять этого человека. Не то Бабкин что-то недоговаривал, стараясь уберечь брата от милицейского глаза, не то очень умело бросал на него тень.

Младший лейтенант управился с замком в считанные минуты, упаковал его в полиэтиленовый пакет, уложил в кейс и довольно нахально показал Панину на машину, давая понять, что надо бы и поторопиться.

— А протокол? — спросил Панин.

— На столе. Понятые уже подписали. Теперь Владимир Алексеевич приложит ручку, а мы отправимся в путь.

— Да, да, мы бумаги подписали,— подтвердила Матильда Викторовна.— Первый раз вижу, чтоб мужчина так быстро печатал на машинке.

— Да, как пулемет,— сказал Утешев. Это были первые слова, которые он произнес за все время.

— Машинку где взяли? — удивленно спросил капитан.

— С любезного разрешения товарища Бабкина,— улыбнулся младший лейтенант,— в его доме.

— Да, да, пожалуйста! — согласно кивнул хозяин.— Она в комнате на маленьком столике.

Панин понял, что никакого разрешения Никитин не спрашивал. Сердито посмотрев на младшего лейтенанта, он вошел в дом, внимательно перечитал протокол, приготовившись внести свои поправки, но все было составлено безукоризненно. Даже запятой не пришлось поправить. Он подписал своей размашистой малопонятной подписью и дал Бабкину. Тот подписал, как показалось Панину, не читая.

— Вы бы хоть пробежали, Владимир Алексеевич,— недовольно сказал капитан.

— Я читаю с листа,— гордо ответил Бабкин.

Панин поблагодарил понятых.

— Желаю удачи,— приветливо улыбнулась Матильда Викторовна, а Утешев молча поклонился.

Садясь в машину, капитан спросил Бабкина:

— Прозвище Сурик вам ни о чем не говорит?

— Н-н-ет. У меня, правда, есть знакомый, Федор Суриков, но его даже в детстве Суриком не звали.

— Вы не звали, а у других, может быть, он проходил под кличкой Сурик?

— Нет! Он всегда был такой серьезный, даже в школе, что никакие клички к нему не приставали.

— А где он сейчас?

— Вы, наверное, его знаете! Федор Степанович Суриков, помощник прокурора города.

Никитин рассмеялся:

— Федот, да не тот!

— А почему вы спросили? — полюбопытствовал Бабкин.

— Да так, всякие аллюзии! А ваш брат никогда не говорил, что ему угрожали рэкетиры?

Владимир Алексеевич изобразил на лице такую удивленную гримасу, что Панин засмеялся и тронул машину с места.

— Пожиже, братец, пожиже,— усмехнулся младший лейтенант.

Капитан понял, что Никитин сравнивает Бабкина с Леонидом Орешниковым.

— Ты хоть раз слышал, как он поет?

— Он поет как все. А Леонид — суперзвезда. На него только посмотришь — уже хочется что-нибудь такое клевое отчебучить! — Никитин выразительно потряс кулаком. Кулак у него был внушительных размеров.

— Ты, Женя, уж не поклонник ли тяжелого рока? — спросил капитан.

— Нет, Александр Сергеевич. Я фанат Леонида Орешникова.

В Репино мимо зеленого дома отделения милиции Панин проехал, не снижая скорости.

— Э-э, капитан! Мы так не договаривались! — закричал Никитин.— Меня обиженные и обобранные ждут!

— Я тебя реквизирую на время. Сиди и не чирикай. Тоже мне фанат! Лишний шаг ради своего идола боишься сделать!

— Да я ради Орешникова…— начал было Никитин и сник. Лицо его помрачнело.

В Солнечном гаишники все еще ремонтировали свою машину. Только теперь их было трое.

— Вот ребятам не повезло! — сказал младший лейтенант, бросив сочувственный взгляд на офицеров.— Такую тачку подсунули — второй месяц уродуются, довести до ума не могут. А ты, командир, почему рабочее время зря расходуешь? — поинтересовался он, взглянув на спидометр.

— Дурная привычка!

— Новичок?

— Сам ты новичок! — рассвирепел Панин. Он мог простить любую шутку, но младший лейтенант задел его больную мозоль.— Я еще в седьмом классе права получил! Но гаишники на меня вот такое досье собрали! — Он отпустил руль и показал руками толщину этого досье. Как ни странно, но машина, оставшись без управления, хорошо вписывалась в плавные повороты Приморского шоссе и даже прибавила скорость.— Тут уж делать нечего, поневоле поостережешься!

— Ну, влепят выговорешник! — легкомысленно бросил Никитин.— Не смертельно.

— Выговорешник? Да я как минимум служебное несоответствие получу! Или попросят «на выход».

Никитин и к этому отнесся спокойно:

— Пойдешь юрисконсультом в кооператив. Такие бабки получишь, что тебе и не снилось! — Он скосился на спидометр — стрелка уже дрожала на ста двадцати. А Панин успокоился.

— Ты, Женя, давно запрягся?

— Третий год.

— Тебе легко рассуждать. Три года тут, три года там… А когда лет десять в хорошей компании прослужишь — не очень-то захочется с круга сходить.

Они въехали в Сестрорецк, и капитан сбавил скорость.

— Не дрейфь! — покровительственно сказал Никитин.— У меня по всей трассе друзья.

Панин расхохотался. Злость его прошла.

— У меня по всему городу друзья. В талоне ни одной дырки, а на столе у начальства десяток докладных.

Он вполуха слушал рассказы младшего лейтенанта о том, как трудно приходится милиционерам, стерегущим дачи крупного ленинградского начальства,— постов много, людей мало, не отлучиться по нужде, а сам думал о том, что у Орешникова имелись серьезные основания привезти видеотехнику на дачу брата. То, что рассказала Инна Печатникова про рэкетиров, потребовавших с певца десять процентов, прочно связывалось в его голове с этой техникой. А что, если Орешников еще раз встретился с вымогателями и решил, что береженого Бог бережет? Взял и просто-напросто спрятал кое-что из своего имущества? Капитан предполагал, что хитроумный финский замок на даче Бабкина был открыт «родным» ключом и посторонних пальчиков на телевизоре и магнитофоне экспертиза не обнаружит. А Бабкин? Он что, на дачу приехал на электричке? Может быть, его «Жигули» в ремонте? Панин резко затормозил и съехал на обочину, подняв пыльное облако.

— Что случилось? — удивился младший лейтенант.— Прокол?

— Хотел бы я знать, на чем приехал артист Ленконцерта на дачу?

— Наверное, на электричке. Машин рядом с дачей не было видно.

— А следы протекторов на песке заметны. И трава примята.

— Значит, раньше ездил на машине, а сегодня на электричке. У тебя что, машина не ломается?

— Во-первых, он приехал не сегодня, а два дня тому назад. А до этого был на гастролях.

— Да ведь сегодня с раннего утра такой дождина хлестал. Чего ты озаботился его машиной? Идея есть?

— Надо бы посмотреть, что за машина? Какая модель, какого цвета? Я любопытный.

— Я тебе завтра доложу,— успокоил Никитин, но капитан, пропустив огромный югославский трейлер, круто развернулся и помчался в обратную сторону. Никитин только присвистнул, но ничего не спросил.

Когда надо было сворачивать с шоссе к даче Бабкина, Панин остановил машину и сказал:

— Подожди меня здесь, я быстро.

Он поднялся в горку по мощенной булыжником старой дороге, живо представив себе, как ранним утром бежит по ней Бабкин купаться на залив, как возвращается взбодренный и веселый в предвкушении чашки крепкого кофе на залитой солнцем веранде. Что-то похожее на зависть шевельнулось в груди. «Не отказался бы и я тут недельку покейфовать!» — подумал Панин. Он уже просунул руку над забором, чтобы открыть калитку, как увидел за деревьями, рядом с дачей, красные «Жигули». Сорок минут назад на участке их не было!

Прячась за кустами, капитан прошел вдоль забора поближе к даче. В одном месте он задел за пустую консервную банку и несколько минут пережидал, спрятавшись за толстую сосну. Рядом с забором Владимир Алексеевич устроил грандиозную свалку из пустых банок, битых бутылок, старых чайников. Даже ржавая стиральная машина валялась среди гниющего утиля. «Тоже мне экологи! — зло прошептал капитан, вспомнив чуть ли не ежедневные выступления по телевидению поборников нетронутой природы.— Походишь вокруг дач, сразу убедишься, что борцы за экологию свои личные помойки в расчет не берут!»

У Бабкина было тихо, и Панин двинулся дальше, до тех пор пока не смог разглядеть «Жигули» получше. «Где же он прятал свою машину? — подумал капитан.— И главное, зачем? А может быть, к нему гости пожаловали?»

Капитан углубился в лес и метров через сто вышел еще к одной даче — неказистому сооружению, выкрашенному в песочный цвет. Утешева сидела в шезлонге и вязала. Панин подошел к забору и негромко окликнул ее.

Матильда Викторовна подняла голову и прислушалась.

— Можно вас на минутку? — попросил капитан.

— Да что же вы за забором стоите? — крикнула она, но Панин приложил палец к губам, и Матильда Викторовна, закивав головой, пошла ему навстречу.

— Может быть, зайдете чайку попить? — спросила она шепотом.— А то соседушка вас ничем не попотчевал. Виданое ли дело, столько времени на него потратили!

— Спасибо, Матильда Викторовна. Хочу у вас поинтересоваться, где Владимир Алексеевич свои «Жигули» держит?

— Машину где держит? — в глазах женщины промелькнула хитрая искорка.— Около дачи обычно. А вчера попросил поставить к нам.— Она показала на кусты, за которыми виднелся железный гараж.— Он в гости уходил, беспокоился — сейчас стекла, что ли, вынимают? Колеса откручивают. Наши ребята в отпуск уехали, гараж свободный. Что-нибудь еще спросить хотите?

Панин улыбнулся.

— Если позволите. Несколько дней назад на дачу к Владимиру Алексеевичу привезли аппаратуру… Ту, что мы сегодня осматривали. Вы не видели — кто?

— Не видела. Смотрите, какой у нас лес — разве углядишь? Да и не услышишь — ветерок с залива все время балуется.

Панин поблагодарил женщину и спросил, как ближе добраться к шоссе. Ему не хотелось идти мимо дачи Бабкина.

— Через сто метров калитка. Там санаторий Ди Витторио. Направо шоссе. Рукой подать.

На розыски незнакомца, случайно оказавшегося на Дворцовой площади во время злополучных съемок, Панин, как и собирался, послал Никитина. Начальство на удивление легко согласилось оставить его в распоряжении капитана. Выйдя из кабинета Семеновского, Александр сообразил, что, попроси он себе в помощь кроме Никитина еще пару сотрудников, полковник теперь бы не отказал,— происшествие с Орешниковым взволновало весь город.

Передавая фотографии «мужчины с портфелем» младшему лейтенанту, Панин подумал о том, что хорошо бы отправить на улицу Халтурина кого-нибудь другого. Человек все-таки после ночного дежурства и весь день на ногах. Но Кузнецова в управлении уже не было, а медлить не хотелось. Так вяло начавшийся розыск закрутился в тугую пружину. Теперь уже никому и в голову не приходило отпускать шуточки по поводу сумасбродных выходок и эксцентричности Орешникова.

Уговаривать Никитина не пришлось. Скептически посмотрев на фотографии и спрятав их в карман, младший лейтенант сказал:

— Подбросил бы какой-нибудь добрый человек меня по назначению. Поставлю я там «под ружье» участкового да пару дружинников, и начнем с Богом. Если найдем Леню — он мне должен будет вечную контрамарку выдать на все свои концерты.

Отправив Никитина на оперативной машине, капитан с сожалением подумал, что зря не договорился с ним о контрольном звонке в управление. Если младшему лейтенанту не удастся сегодня напасть на след мужчины с портфелем, он будет звонить Панину домой только в двенадцать. Несколько часов неизвестности! Капитану они казались невыносимыми.

Чем больше Панин думал о пропаже куска пленки в монтажной, тем беспокойнее было у него на душе. «А вдруг те люди, что похитили певца, тоже вспомнили о свидетеле и пропажа пленки совсем не случайна? Фантазия? Да разве вся история с исчезновением певца не выглядит фантастично? Предположим самое плохое — пленку похитили. Не выбросили, не потеряли, не взяли на память, а похитили, чтобы найти случайного свидетеля? Кто?»

Льва Максимова капитан сразу же вынес за черту подозреваемых. Оператора Николая Мартынова — тоже. Монтажница Светлана Яковлевна? Казалось бы, самый очевидный кандидат в похитители. Украсть пленку ей было легче всех. Но если преступники попросили ее раздобыть фотографию мужчины с портфелем, она могла отдать им одну из тех, что напечатали для Панина. И не ставить себя под удар, передавая всю пленку.

Телефон Максимова не отвечал, и волей-неволей выяснение всех вопросов приходилось откладывать на завтра.

Кроме Светланы Яковлевны потенциальным похитителем мог быть любой сотрудник телецентра: уборщица, пожарник, имеющий ключи от всех комнат на студии, работники охраны… Но всеми этими людьми можно было заняться только завтра. Завтра. А сегодня преступники, возможно, уже ходят по тем же адресам, что и Никитин, выспрашивают людей, показывая такую же фотографию. Вопрос только в том, кто идет впереди? Если преступники — все может закончиться трагедией.

«Поеду-ка я тоже на улицу Халтурина!» — решил Панин и, приняв такое решение, сразу успокоился.

Несмотря на позднее время, на набережной Невы и на улицах было много гуляющих, но бывшая Миллионная словно вымерла. Один-два редких прохожих встретились капитану, когда он, поставив машину на замощенной брусчаткой набережной Зимней канавки, отправился на поиски Никитина. Да еще столкнулся он с неожиданно вывернувшей из переулка странной процессией: девять мужчин под развернутым черным флагом молча шагали в сторону Марсова поля. Одеты они были не слишком опрятно, половина — с бородами. У идущего впереди здоровенного парня Панин заметил в руках ржавую цепь. Ни лозунгов, ни эмблем — одно черное знамя. Куда они двигались так целеустремленно, какие взгляды исповедовали? В другое время капитан попробовал бы удовлетворить свое любопытство, но сейчас ему было не до молчаливых демонстрантов.

…Младшего лейтенанта Панин встретил выходящим из мрачноватого здания гостиницы Академии наук. Вид у Евгения был не самый свежий: небритый, под глазами обозначились синеватые круги.

— Что-нибудь новенькое? — спросил он с надеждой.

— Пирожков тебе принес,— Панин похлопал по кейсу.

— Да я только что перекусил. В гостинице так кофе пахло, что не утерпел; набрел по запаху на буфет. Прекрасный кофе, а пирожок завалящий. Как камень. Даже не понял с чем.

— А у меня с мясом. Горячие были.— Покупал их Панин и вправду горячими, но с тех пор прошло уже часов пять.

— Спасибо. Не хочу. У вас на Литейном все так заботятся о молодых кадрах?

— Через одного,— усмехнулся Панин.— А где участковый?

— В отпуске. Опорный пункт на замке. Все в лучших традициях перестройки.

— Вот я и приехал тебе в помощь. Пару часиков походим? Ноги еще держат?

— Ноги держат, но кто нас ночью в квартиры пустит?

— Ночи ведь белые,— пошутил Панин. Он совсем выпустил из виду, что ночи хоть и белые, но все-таки ночи. А люди ночью, как правило, спят.

— Давай несколько домов обойдем, а завтра тебе в помощь попросим ребят из райотдела.— Уходить не солоно хлебавши ему не хотелось.

Они остановились у подъезда старого особняка, выкрашенного в густой вишневый цвет. В одной из квартир первого этажа горела люстра и был виден редкой красоты деревянный резной потолок.

— Вот повезло людям,— с завистью сказал младший лейтенант.— В такой квартире живут! — И, словно отсекая все постороннее, без перехода спросил Панина: — Ты мне так и не сказал, чего приехал? Не пирожками же меня кормить? Решил проконтролировать?

— У меня только и забот тебя контролировать! Торопиться нам надо, вот и приехал. Давай ты в этот дом двигай. Потолки получше разглядишь. А я загляну в следующий.

Следующий особняк был такой же красивый. В подъезде стоял едва уловимый запах хороших сигарет. Панин подумал, что неплохо было бы во всех этих штучных особняках устроить маленькие уютные гостиницы с крошечными ресторанами. И чтобы в ресторанах этих никогда не стояли очереди и кормили в них недорого и вкусно. Тогда не надо было бы носить в кейсе пирожки, которые и есть-то можно только тогда, когда они очень горячие.

Он начал с первого этажа. Собственно, это был бельэтаж. В цокольном этаже располагалась какая-то мастерская, сейчас закрытая на большой амбарный замок. Панин взял себе на заметку, что надо выяснить, когда эта мастерская открывается.

В первой квартире на звонок никто не откликнулся. Капитан позвонил в следующую. В это время послышались быстрые, энергичные шаги: по лестнице спускался крупный молодой человек в модной куртке нараспашку и майке с американским гербом. Отвислые светлые усы и изрядное брюшко придавали парню какой-то домашний, «уютный» вид. Панин подумал о том, что надо бы расспросить усатого, и сказал:

— Молодой человек, вы живете в этом доме?

Но в это время из-за дверей квартиры, в которую он позвонил, раздался сердитый женский голос:

— Кого надо?

— Марию Васильевну,— на всякий случай назвал капитан первое пришедшее на ум имя. «Поговорю с парнем, потом все объясню тетке»,— решил он и, увидев, что усатый никак не среагировал на его вопрос, крикнул: — Молодой человек, подождите секунду!

Но парень проявил вдруг необыкновенную прыть и, перепрыгивая через ступеньки, стремительно исчез за дверью парадной.

Когда Панин выскочил на улицу, от дома напротив с оглушительным треском сорвался мощный мотоцикл. Черная «Ява» последнего выпуска. Пока капитан бежал к своим «Жигулям» и открывал дверцу, мотоциклист уже скрылся из виду, свернув в переулок, ведущий в сторону Конюшенной площади. А там сразу несколько дорог в разные стороны: на Невский, на Мойку, на канал Грибоедова…

— Подонок! — выругался капитан и с силой захлопнул дверцу.

Без всякой надежды на успех Панин позвонил с автомата дежурному ГАИ. Сообщил приметы мотоциклиста. Успел он разглядеть и номерной знак, но, если у парня есть серьезные причины скрыться, сменить его в ближайшем глухом дворе минутное дело.

Как ни разозлился капитан на то, что упустил мотоциклиста, он вдруг почувствовал облегчение. Не скачут же люди как зайцы, услышав самый обычный вопрос, если на это нет каких-то особых причин! А какая «особая» причина могла быть у этого усатика? Панин понял, что он знает эту причину.

Он снова стоял перед темной массивной дверью, предчувствуя, какой поток брани вызовет на свою голову. Минут пять ему пришлось нажимать на кнопку звонка. Наконец раздался тот же сердитый женский голос:

— Кого тут черт носит? Сейчас вызову участкового!

— Я из милиции,— сказал Александр.— Извините, очень срочное дело.

— У меня срочных дел не бывает. Приходи завтра.

— Я вас очень прошу… Буквально два слова.

Дверь приоткрылась, оставаясь на цепочке. В прихожей было темно, и разглядеть, кто притаился за дверью, Панин не смог.

— Говори свои два слова.— Судя по голосу, женщина не была старой.

— Я хотел бы показать вам фотографию…

— Кажи!

— Да ведь темно! — разозлился капитан.— Вы не увидите!

— Ты не покрикивай! Не дома,— сказала женщина и сняла с двери цепочку. Задев за что-то железное, гремучее, она зажгла свет в прихожей. Боже! Что за зрелище предстало перед глазами капитана! Грязные обои свисали со стен полосами, паркет был такой черный, словно на нем жгли костер. Вдоль стен стояли сломанные этажерки, колченогие стулья. На них лежало тряпье, авоська со сморщившейся от старости картошкой и проросшим луком.

— Ну, крикун, чего казать хочешь? — примирительным тоном спросила женщина. Она действительно оказалась не старой — расплывшаяся нечесаная баба в ярком халате. Запах перегара и жареных котлет витал вокруг нее.

Капитан показал фотографию.

— Тьфу! Я думала, кого приличного предъявишь! — презрительно сказала женщина. Панин догадался, что она когда-то уже имела дело с законом. Словечко «предъявишь» прозвучало вполне профессионально.

— Знаете его?

— А то?! Он мне тут каждый день глаза мозолит. Жилец наш, Вобликов Константин Демьяныч.

— Он сейчас дома?

— Через две недели явится. Отпускник. В свой солнечный скобаристан укатил. На Псковщину,— добавила она, посчитав, что посетитель может и не знать, что это за скобаристан такой.

— К вам передо мной никто не заходил? Не показывал такую же фотографию?

— Звонился какой-то охламон, Марию Васильевну спрашивал.

У капитана отлегло от сердца. Он даже не обратил внимания на нелестный эпитет, которым наградила его женщина.

— А вас как зовут?

Женщина посмотрела на него подозрительно:

— Вера Степановна Хомякова.

— Вера Степановна,— с трудом удерживаясь от улыбки, сказал капитан,— вы не знаете точного адреса, куда ваш Вобликов уехал?

— Вот чего придумал — ваш! Да мне этот Вобликов со всей его новой обстановкой в придачу ни на черта не нужен!

Похоже, в отношениях между Верой Степановной и Вобликовым существовала одним им известная тайна, но не это интересовало в данный момент капитана, и он переспросил:

— Ну так как, знаете?

— Адрес-то?

— Адрес.

— Невельский район, деревня Опухлики.

— Спасибо. А где он работает?

— Вобликов? — спросила она, как будто разговор шел о нескольких людях сразу.— Этот в шестнадцатом стройтресте прорабом работает. Все получками хвастается. А мне получки без интереса.

Панин не помнил точно, когда уходит поезд на Псков, но был уверен, что не так рано, как вышел Вобликов в то утро из дома. И потому спросил:

— Почему Константин Демьянович так рано на поезд ушел? И с одним портфелем?

— Да не на поезд. У них с треста грузовик катил в Великие Луки. Вот он и сговорился. Вещи с вечера на проходной оставил. А портфельчик с собой. Водку нынче и родному брату не доверишь.

Вот, оказывается, что нес прораб в портфеле через Дворцовую площадь!

— Я вас, Вера Степановна, хочу предупредить: кто бы ни пришел к вам расспрашивать про Вобликова, никому ни слова не говорите. Я вам телефон дам — звоните мне.— Он вырвал листок из записной книжки, написал свою фамилию, номер телефона.— Даже если в милицейской форме придут, ни слова! В крайнем случае попросите подождать и звоните мне. Поняли? Могут быть опасные люди.

— А то? Нынче все люди опасные. Все так и сделаю, как говоришь.— Похоже, что она совсем не испугалась.— Только ты, парень, наговорил мне с три короба, а документ не предъявил.

— Извините. Вы так долго меня не впускали, что я забыл про документ.— Панин достал удостоверение и показал женщине. Вера Степановна все прочитала и сверила фамилию с тем, что было написано на листе бумаги.

— Теперь ажур! — сказала она, возвращая документ.

— У вас в квартире телефон есть?

— Считай что нет. Воблик у себя в комнате держит.

— А на работе?

— Я женщина свободная. Не работаю.— Скорее всего, она была пенсионерка, но Панин не стал уточнять. Никогда не знаешь, как отреагирует женщина на такой вопрос.

Капитану не терпелось узнать, где успел побывать усатый парень. Раз он не заглянул к Вере Степановне, значит, начал с верхних квартир.

Дом был трехэтажный. По широкой мраморной лестнице с расколотыми ступенями и выбитыми балясинами чугунных перил капитан поднялся наверх. Ни в одной из четырех квартир последнего этажа на звонки Панина не откликнулись. Судя по тому, что у каждой двери прилепилось по нескольку звонков, квартиры были коммунальные. Капитан нажимал на все кнопки подряд. Даже стучал в двери, не очень-то доверяя звонкам. Никто не отозвался. «Пятница, все разъехались по дачам?» — подумал капитан. Но жильцы коммунальных квартир не так уж часто бывают владельцами дач. У Панина не шла из головы неряшливая Вера Степановна, ее пришедшая в запустение квартира… Такие хоромы погибают! И никому нет дела!

На втором этаже на звонки Панина откликнулись обитатели двух квартир. Заспанный лохматый мужчина в красивом махровом халате сказал, что какой-то парень недавно показывал фотографию человека с портфелем, поинтересовался, не проживает ли тот в этом доме.

— Но откуда же я могу знать? — сказал мужчина.— У нас не дом, а паноптикум. Я стараюсь ни с кем не общаться. Пришел, ушел.

Капитан спросил, как представился парень.

— Сказал, из Общества милосердия…

Посланцем Общества милосердия представился парень и в соседней квартире. Здесь собрались на вечеринку, и на звонок Панина выскочили сразу несколько юношей и девушек, разгоряченных вином и танцами. Похоже, они кого-то поджидали, потому что, увидев Панина, были явно разочарованы.

— Минут пятнадцать назад заходил молодой парень? — спросил капитан.— Здоровяк.

— Да! Возникал амбал! — проинформировал капитана блондин в белой майке с надпечаткой «КГБ», щитом с двумя мечами.

— Клевый усан,— восхищенно сказала девушка.— Брат милосердия! Ленка хотела его подкадрить,— она показала на тощую и загорелую до черноты подругу.— Только он на крючок не сел.— Девица рассмеялась хриплым смехом.

— Чего хотел усан?

— Вы тоже брат милосердия? — спросила загорелая и неумело состроила капитану глазки.

— Нет. Я его двоюродный дядя,— усмехнулся капитан и спросил требовательно: — Кто из вас живет в этой квартире?

— Все! — нестройным хором ответили молодые люди.

— Наверное, ты? — спросил Панин блондина в экстравагантной майке. Ему еще ни разу не приходилось видеть, чтобы в таких майках разгуливали по улицам, да и держался парень по-хозяйски.

— Не-е-ет! — опять хором ответили ему.

— Ребята, у меня нет времени шутить! — начал сердито Панин.

— И у нас нет времени! — похоже, это забавляло подвыпивших молодых людей и могло продолжаться бесконечно. Панин решился на крайний шаг.

— Вы певца Леонида Орешникова знаете?

— Знаем!

— Мы его фанаты! — с гордостью сказала девица со злым лицом.

— Знаете, что он пропал?

— Слышали,— буркнул блондин. Хоровое исполнение кончилось.

— Вот я и занимаюсь его поисками.— Он произнес эту фразу и тут же подумал, что сейчас посыплются вопросы. Но ошибся. Лишь загорелая девица спросила:

— Так вы из милиции?

— Помолчи, Светка! — цыкнула на нее подруга.

— Да, я из милиции.— Панин показал удостоверение.— Хозяин все-таки ты? — кивнул он блондину.

— И я тоже.

— Что же хотел усач?

— Фотку показывал,— не утерпела загорелая Светка.

— Правда,— подтвердил блондин.— Показывал фотографию, а на ней Демьяныч из второй квартиры. Идет по Дворцовой площади с портфелем.

— О чем еще спрашивал?

— Где Демьяныч работает, когда бывает дома…— продолжал блондин.— Ему какая-то помощь положена, а вручить не могут.

— Вручили бы нам,— сказала Света.

— Ты рассказал ему, где сейчас Демьяныч?

— Откуда я знаю?! Я даже не знаю, где он работает и как его зовут. Слышал от отца — Демьяныч да Демьяныч! А кто, что — мне без интереса.

— А где отец?

— В Выборге. На похороны с матерью уехали. Там у матери сестра умерла.

— Понятно.

Блондин нахмурился.

«Не дают родители парню разгуляться,— подумал Панин.— Вот он и устроил гулянку в день теткиных похорон».

— Кто-нибудь из других жильцов сейчас дома?

— Светкина бабушка.

— Твою бабушку усач про Демьяныча не расспрашивал? — обратился Панин к девушке.

— Мы сказали, что, кроме нас, никого нет дома.

— В квартире есть телефон?

— Есть.

Капитан записал номер телефона и имя парня.

— А что с Ленчиком? — спросил хозяин. — Найдете?

— Стараемся.— Панин попрощался и быстро сбежал по лестнице. Младший лейтенант стоял рядом с парадной, внимательно читал список видеофильмов соседнего клуба. В списке из десяти фильмов только против названия одного не стояло слово «эротический». Это был фильм ужасов «Ад».

Никитин добирался до Великих Лук самолетом, а в Опухлики его довезли на стареньком «Москвиче» городского Управления внутренних дел.

Такого количества озер младший лейтенант не видел даже на Карельском перешейке. А стоя на берегу озера Большой Иван, он даже не нашел подходящих слов, чтобы высказать свое восхищение водителю «Москвича». Только поцокал языком.

Густой настой распаленной полуденным солнцем сосны висел над поселком. Песок, сосны да чуть поскрипывающая лодка у деревянных мостков — таким запомнился Никитину чистенький поселок со странным, одновременно и ласковым и коварным названием Опухлики.

Константина Демьяновича Вобликова младший лейтенант застал в саду возле небольшого и очень уютного домика с резными замысловатыми наличниками и лучистым, выкрашенным в голубой цвет солнцем на фронтоне. Вобликов собирал с грядок клубнику.

Никитин сразу узнал его, хотя сейчас, когда на Константине Демьяновиче были надеты одни лишь ярко-красные трусы, он уже не имел даже отдаленного сходства с актером Пуговкиным. Среднего роста, мускулистый, загорелый, Вобликов выглядел в жизни значительно моложе, чем на фотографии. «Отдохнул недельку — и преобразился»,— подумал Никитин, направляясь по узенькой, заросшей подорожником тропинке к прорабу-отпускнику. Заметив гостя, Вобликов выпрямился и внимательно разглядывал его. Миску с крупными, спелыми ягодами он держал, прижимая к загорелому животу.

— Бог в помощь! — весело сказал младший лейтенант, радуясь, что так быстро отыскал важного свидетеля.— Младший оперуполномоченный уголовного розыска Никитин! Из Ленинграда.

Если бы жаркое полуденное солнце не слепило Женю Никитина да был он чуть повнимательней, то заметил бы, как насторожился прораб, как закаменело его лицо.

— Что-то на стройке случилось? — спросил Вобликов.

— На стройке? — удивился Никитин и тут же сообразил, что прораб, наверное, забеспокоился о своей строительной площадке.— Нет, у меня к вам другое дело.— Он оглянулся, примериваясь, где бы удобно сесть, и заметил под яблоней стол и несколько красиво обработанных и покрытых лаком пней.

— Может быть, присядем? — предложил он Вобликову.

— Можем и присесть,— не слишком радушно согласился Константин Демьянович.

Они сели на лакированные пни. Миску с соблазнительной клубникой Вобликов поставил на стол. Отводя взгляд от ягод, Никитин спросил:

— Константин Демьянович, вы уезжали из Ленинграда шестнадцатого июня, рано утром?

Вобликов задумался, словно производя в уме какие-то сложные подсчеты. Младший лейтенант достал из своего «дипломата» бланк допроса и авторучку. Прораб все молчал.

— Может быть, я ошибаюсь? — сказал Никитин.

— Нет. Шестнадцатого, утром. Все правильно.

— Тогда вы должны нам помочь. Скажу по секрету: ну и побегали мы, разыскивая вас! — Никитин все время улыбался, пытаясь расположить к себе свидетеля, но лицо Константина Демьяновича оставалось настороженным.

— Я заполню сейчас бланк, и поговорим обо всем подробно.

— О чем говорить? Может, и бумага ваша будет ни к чему?

— Поговорим о том, что вы видели в то утро.— Никитин быстро начал заполнять бланк.— Значит, так: Вобликов Константин Демьянович, тысяча десятьсот…

— Тридцать девятого, русский, член КПСС, родился в Великих Луках,— машинально продиктовал прораб.— Не судился, не привлекался… Вы мне лучше скажите, зачем такую дорогу отмахали? За казенный счет.

— Константин Демьянович, шестнадцатого июня утром, выйдя из дома, вы пошли по улице Халтурина к Дворцовой площади? Так?

— Так.

— В каком месте вы перешли на противоположную сторону улицы?

— Ну разве такие мелочи запомнишь? Может быть, и вовсе не переходил!

— Ну как же не переходили? На Дворцовой площади вы появились из-за угла Морского архива.— Младший лейтенант достал из кармана фотографию, где Вобликов, только-только появившийся на площади, оглядывается назад.

— Сюрприз,— с сомнением в голосе сказал Константин Демьянович, разглядывая фотографию.— Похоже, что это я.

— Вы, Константин Демьянович. На Дворцовой площади снимали фильм, и вы случайно попали в кадр. Здесь вы оглядываетесь, потом поворачиваетесь лицом к аппарату. Вы ведь заметили съемочную группу?

— Заметил. Стояли табором у Александровской колонны.

— А что вы заметили на улице Халтурина?

Вобликов опять задумался. На щеках у него забугрились и тотчас же опали желваки.

— В такую рань на улицах пусто,— наконец заговорил прораб.— Я торопился, по сторонам не оглядывался…

— И вы ничего не видели… там… за углом? — Никитин не мог скрыть своего изумления.

— Ничего.

— Но вас даже спросили на съемочной площадке… Режиссер спросил: не видели ли вы актера на велосипеде? И вы ответили — актера не видели, а велосипед на асфальте лежит!

— Вас как зовут, молодой человек? — спросил вдруг Вобликов.

— Евгений Петрович.

— Евгений Петрович, у вас в чемоданчике магнитофон? — Он показал глазами на «дипломат», который Никитин положил на свободный пень.

— Да что вы! Нет там никакого магнитофона. Мы с вами потом запишем ваши показания — вот и все.

— Покажите!

— Раскрыть чемодан? — младший лейтенант растерялся.— Вы мне не верите?

— Покажите.

Никитин раскрыл «дипломат». Там вперемешку лежали общипанный батон, два плавленых сырка, электробритва, носовой платок и «Бойня номер пять» Курта Воннегута.

— Никаких магнитофонов, как видите,— обиженно сказал младший лейтенант. Мирила его с таким откровенным недоверием надежда, что теперь прораб заговорит. Но Вобликов оказался непредсказуем:

— Так вот, Евгений Петрович, ничего и никого на улице Халтурина я не видел. Да, ко мне кто-то обратился на Дворцовой с вопросом. Но я по рассеянности даже не понял его. А про велосипед вообще ничего не говорил. Не видел я велосипеда.

«Неужели преступники добрались до прораба раньше, чем я? — подумал Никитин.— Но как?»

— Константин Демьянович, обратите внимание на фото,— он сунул фотографию Вобликову прямо под нос.— Куда вы смотрите?

— Наверное, оглянулся на свой дом! — впервые лицо прораба осветило подобие улыбки.— Я все-таки на месяц уезжал! — Он взял крупную ягоду из миски и, оторвав листочки, отправил в рот. Никитин еле удержался, чтобы не последовать его примеру. Уж больно аппетитно выглядела клубника.

— Я, наверное, совершил ошибку, что не посвятил вас в подробности. В то утро, на улице Халтурина, можно сказать, в то самое время, когда там находились вы, совершено преступление. Похищен или убит известный певец Леонид Орешников. Вы, конечно, слышали о нем?

— Нет. Все эти крикуны для меня — на одно лицо.

Никитин чуть не прикусил язык, чтобы не выпалить какую-нибудь резкость. Чтобы так — о его любимом певце!

— Ну что ж. Кому поп, а кому попадья… Но эти, как вы выражаетесь крикуны, люди. И похищение человека — опасное преступление.

— Что вы мне прописи читаете! — недовольно сказал Вобликов и отправил в рот очередную ягоду. Он делал это, наверное, машинально, даже не вполне ощущая их вкус.

«Какое добро переводит!» — возмутился в душе младший лейтенант.

— Я вам не прописи читаю.— Он лихорадочно соображал, стоит ли намекнуть этому упрямому или запуганному человеку, что и его жизни угрожает опасность. Если преступники у него побывали — он и сам прекрасно знает об этом, если нет — можно напугать его. Когда Никитин и Панин обговаривали перед отъездом в Опухлики, как себя вести с прорабом, они, кажется, предусмотрели все варианты. Но и вообразить не могли, что свидетель откажется давать показания.— Не прописи,— повторил младший лейтенант,— а просто хочу, чтобы вы поняли: от вас зависит, сможем мы спасти жизнь человеку или нет.

— Это от вас зависит. Вы — милиция.

— Да ведь преступники видели вас! Видели! И фотография ваша у них есть. Как вы думаете, зачем?

— Вот потому я и молчу,— шепотом сказал Вобликов.— И буду молчать. И даже от этих своих слов отопрусь, если вздумаете приобщить их к делу. Поняли? Потому, что сейчас я вам понадобился, вы и за тридевять земель приехали. А когда свое заполучите, я один на один с бандитами останусь. Вы даже шагу не шагнете, чтобы меня защитить!

— Вот вы и высказались. Прекрасная речь. Яркая.— Никитин говорил очень спокойно, хотя внутри у него все клокотало от злости.— Мы так и запишем в протоколе: от дачи показаний товарищ Вобликов Константин Демьянович отказался. А за это, кстати, его могут и к уголовной ответственности привлечь.— Он протянул бланк прорабу: — Распишитесь.

Вобликов демонстративно отодвинул его, оставив на бумаге красное пятнышко клубничного сока.

— Что? И подписывать не желаете? Логично. Так и изобразим: «Подписать протокол гражданин Вобликов отказался».

Никитин вышел на дорогу. У «Москвича» были распахнуты двери, а молодой шофер спал, сладко похрапывая.

«Что же мне делать? — думал младший лейтенант.— Хоть не возвращайся. Кто мне поверит, что свидетеля не смог разговорить? Засмеют».— Он не на шутку расстроился и стоял у машины в нерешительности. Уезжать в Ленинград с пустыми руками никак не хотелось.

— Евгений Петрович! — окликнул его проснувшийся шофер.— Как охота?

— С пустыми руками,— тихо сказал Никитин. Краем глаза он заметил, что прораб подошел к калитке и смотрит на них. Показывать свое огорчение младший лейтенант не собирался.

— Едем, Коля! Мы свое дело сделали.— Он кинул кейс на заднее сиденье и сел рядом с водителем.

Из Великих Лук Никитин позвонил в Ленинград. Панин молча выслушал младшего лейтенанта, лишь время от времени отрывисто бросая: «Так! Так-так!» А когда Никитин закончил, капитан сказал: «Интересно»,— и долго молчал.

— Мне-то чего делать? — спросил Евгений.

— Поскорее возвращаться. Ты здесь позарез нужен.

— А с этим хмырем как?

— Да никак! Ты же не будешь ему пятки прижигать? Законом не предусмотрено.

То, что капитан ни в чем не упрекнул, и обрадовало и удивило Никитина. Он знал, сколько надежд возлагал Панин на «мужчину с портфелем».

— Вспомните еще раз, что произошло на съемочной площадке,— попросил капитан, когда рано утром пригласил к себе в кабинет режиссера и оператора.

Николай Мартынов, полулежавший в глубоком кресле, посмотрел на Максимова, призывая его начать вспоминать первым. Вид у оператора был сонный, словно его только что вытащили из постели. Да наверное так оно и было.

— Что же еще вспоминать? — нерешительно сказал режиссер.— Все так обычно… Мы с Леней немножко поконфликтовали из-за его костюма. Наряд он себе придумал невероятный!

— Какая-то желтая хламида! — проворчал оператор.— Можете себе представить: желтое здание архива, и он выезжает в желто-черной тряпке. Попробуйте снимать! — Мартынов снова прикрыл глаза. Дальше злополучного наряда певца разговор не двигался.

— Когда снимаешь дубль за дублем, все настолько привычно, рутинно,— сказал Максимов.— Вы уж, Александр Сергеевич, намекните, чего от нас ждете?

— Никто из посторонних не подходил к певцу?

— Да какие посторонние в такую рань? — даже не приоткрыв глаз, сказал оператор.

— Ты, Коля, не прав. Несколько молодых людей подходили к нам. Как раз в тот момент, когда мы с Леней пикировались. Но с ним не разговаривали. Леня тут же сел на велосипед и уехал. А что — это так важно?

— Посудите сами — дважды вы снимаете один и тот же эпизод. Третьего дубля могло и не быть. Правда?

Максимов кивнул.

— И дважды Орешников не уезжает за угол, не исчезает из поля зрения. Почему на третий раз он это делает?

— Да он такой холерик! — опять, не открывая глаз, сказал Мартынов.— Он даже одну и ту же песню никогда не поет одинаково.

Панин посмотрел на режиссера, призывая и его высказаться.

— Правильно,— подтвердил Лев Андреевич.— Леня такой! Да и чего тут особенного? Один раз — доехал до угла, второй — заехал за угол…

— Третий!

— Ну третий! Это же так понятно! Действовал спонтанно.

— Спонтанно! А похитители его ждали за углом тоже спонтанно? Ведь вы, Лев Андреевич, говорили мне, что третьего дубля могло и не быть? Говорили?

— Говорил.

— Что, третий дубль у вас тоже спонтанно родился?

— Что вы хотите этим сказать? — насторожился Максимов. И даже оператор наконец совсем проснулся и посмотрел на капитана с удивлением.

— Хочу сказать, что между вторым и третьим дублями Леониду Орешникову могли передать записку или сказать, что кто-то ждет его на улице Халтурина. Это одна версия. А вторая — он действительно, как вы говорите, спонтанно завернул за угол и стал свидетелем преступления. Может быть, даже кинулся кого-то защищать. Есть и третья версия — он попал под машину. Если принять вторую или третью версии, его давно уже нет в живых. Поэтому до сих пор не предъявлено требование о выкупе.

Несколько минут все молчали.

— А вы знаете, ребята,— вдруг воскликнул Мартынов,— если Леньку похитили, чтобы получить выкуп, то они не зря тянут! Через пять дней у него гастроли, не так ли?

Максимов согласно кивнул.

— Западная Германия, Бельгия, Швеция. Два месяца. Представляете сумму контракта?! А? И сумму неустойки, если Ленька не поедет? Да они просто все рассчитали, эти сучьи дети. За день-два предъявят ультиматум, Ленконцерт все заплатит. Рэкетирам платить рублями, а неустойка-то в твердой валюте. Гениальная идея?

— Да… Что-то тут есть.— Максимов вопросительно посмотрел на Панина, ожидая его реакции.

— Что-то тут есть! — передразнил оператор.— Вот так всегда! Да говорю вам — гениальная идея! Голову на отсечение даю!

— Это вы вовремя про гастроли вспомнили,— сказал капитан.— Если они за день до гастролей выкуп потребуют, то и у нас времени на разработку операции будет мало.

— Вот-вот! — Мартынов нацелил палец в грудь режиссера.— Ты, Левушка, меня сильно недооцениваешь, а товарищ капитан сразу понял, с кем имеет дело.

— Теперь бы вам вспомнить, кто подходил к певцу на Дворцовой площади,— вернул капитан своих собеседников к первоначальной теме.

— Пожалуй, никто не подходил. Ребята поглазели на Леню издалека. Даже с автографами не лезли,— сказал Мартынов.

— А из съемочной группы?

— Из наших? — хором спросили режиссер и оператор.

— А почему бы и нет?

— Я в группу подбираю проверенных людей,— с обидой сказал режиссер.— Бандитов среди них никогда не было.

— Мы в группу действительно подбираем приличную шоблу,— сделав многозначительное ударение на слове «мы», добавил оператор.— Но поручиться за каждого?! Увольте. Ты, Лев, как будто только что родился. Среди наших ассистентов, осветителей, рабочих столько новых людей! И ты за каждого поручишься? Не разыгрывай обиженного. Лучше вспоминай, кто из наших общался с кумиром.— И он снова прикрыл глаза.

Максимов не нашелся, что ответить.

— Скажите,— спросил капитан,— а монтажница Светлана Яковлевна была в этот день на Дворцовой площади?

— Нет! — Максимов сделал протестующий жест рукой.— Монтажницы вообще никогда не бывают на съемках.— Он секунду подумал и добавил: — Как правило.

— А исключения?

— Если в съемках участвует какая-нибудь суперзвезда, а съемки идут на студии, тогда поглазеть кто только не приходит! Ну, а самое главное — Светлана вне всяких подозрений! Зто наша лучшая монтажница. Она все мои картины…

— Стоп! — перебил режиссера Мартынов.— Диктую! К нашему черно-желтому кумиру подходили…

Капитан поспешно пододвинул к себе лист бумаги, приготовился записывать. Мартынов продолжал:

— Костюмерша Варвара… Ох, извините, Варвара Федоровна Коржова, гримерша Лялька Степанова, этот козел…

— Осветитель Толя Рюмин,— подсказал Максимов.

— Я и не знал, что у него такая красивая фамилия,— усмехнулся Мартынов и продолжал: — Оператор Николай Мартынов и еще одна симпатичная сыроежка, опять забыл фамилию, по имени Рита.

— Рита Скворцова,— сказал режиссер.

«Максимов прекрасно знает своих помощников»,— подумал Панин.

— Пусть будет Скворцова,— согласился Мартынов и открыл глаза.— Все, господа. Кажется, никого не забыл.

— Меня забыл, дружочек,— напомнил режиссер.

— От тебя, Левушка, я специально отвожу подозрения.

— Кто из этих людей был обязан подойти к Орешникову? — спросил капитан.— По делу? Костюмерша, гример?

— Режиссер, оператор,— продолжил список Мартынов.— Сыроежка небось подходила за автографом. А вот Рюмин?!

— А эта сыроежка кто по должности? — поинтересовался капитан.

— Помреж,— сказал Максимов.— И подходить к Орешникову в этот момент ей было совсем необязательно. А получить автограф она могла и на студии.— Он внимательно посмотрел на капитана.— Она хорошая девушка. Да и Леня Орешников не в ее вкусе.

Мартынов громко расхохотался:

— Тебе, Левушка, лучше знать!

Панин заметил, что у режиссера порозовели щеки. «Знает кошка, чье мясо съела,— внутренне усмехнулся капитан.— Интересно было бы взглянуть на эту Риту Скворцову». Ему подумалось, что у такого видного и респектабельного мужчины, как Максимов, любовница должна быть необыкновенно привлекательной.

— И хорошую девушку кто-то мог попросить о маленьком одолжении,— сказал он.— Например, передать записку.

Мартынов с усмешкой посмотрел на режиссера. Чувствуя его замешательство, Панин сказал:

— Да вы не стесняйтесь, Лев Андреевич.

— Что мне вам сказать, ребята? — Максимов улыбнулся смущенно.— Рита близкий мне человек. И я знаю о ней все. Если бы она передала записку…

— Остается Рюмин. Или некто «икс», не замеченный Николаем.

— Какое недоверие профессионалу! — воскликнул Мартынов.— Глаз оператора способен запомнить тысячи деталей, которые ускользнут от внимания другого человека.

— Расскажите поподробнее о Рюмине.

— Толя Рюмин — записной остряк и балагур. Лет тридцати,— стал вспоминать Максимов.— Работает на студии с незапамятных времен. По-моему, пришел после десятого класса. Не поступил в Мухинское и подался в осветители. Кто-то из наших режиссеров его привел…

— И все эти годы в осветителях?

— Да. Мы как-то разговорились, и Толя сказал, что работа его вполне устраивает — интересные люди, командировки, свободное время…— Режиссер помолчал немного, потом сказал с энтузиазмом: — Александр Сергеевич, а почему бы вам не собрать всю съемочную группу? Может быть, даже на Дворцовой площади. Расставить всех по местам. Словом, полностью воссоздать обстановку. И тогда вспомнятся все детали. Кто к кому подходил, какие реплики бросал.

Мартынов, по-прежнему сидевший с прикрытыми глазами, демонстративно изобразил аплодисменты.

— Вы, Лев Андреевич, наверное, детективы снимали?

— Снимал, и признаюсь, с увлечением.

— Если записку Орешникову передал кто-то из группы, он может быть связан с преступниками,— сказал капитан.— И общий сбор ничего не даст. Только насторожит. Но самое главное, у нас нет времени. Вы же сказали, через пять дней Орешников должен был бы уехать на гастроли.— Режиссер согласно кивнул.— Скажите, Рюмин женат?

— Кажется, развелся.

— А какая зарплата у осветителя?

— Небольшая. Наверное, рублей сто, сто двадцать…

— Слово для справки! — изрек Мартынов.— Осветитель огребает на выезде до двухсот. Рюмин имеет «Жигули», одевается в «фирму», любит кормить своих знакомых женщин в «Тройке», пытался приударить за сыроежкой, но получил от ворот поворот. К чести данной особы.

Режиссер опять порозовел.

— Братцы! — поднимаясь из-за стола, сказал капитан.— У меня к вам просьба…

— Никому ни слова! — подмигнул ему оператор.

— Александр Сергеевич, можно я спрошу у Скворцовой? Понимаете, мне бы хотелось быть уверенным…

— Понимаю. Но лучше будет, если я спрошу сам. Договорились?

Режиссер и оператор ушли. Один, как показалось Панину, обуреваемый сомнениями, а другой — с чувством исполненного долга. Уверенность, с которой Мартынов назвал людей, подходивших к певцу перед третьим дублем, произвела на капитана впечатление. В душе он всегда завидовал уверенным в себе энергичным людям, тем, для кого эти качества были органичными, составляли суть характера. Панин среди сослуживцев тоже слыл человеком энергичным и даже волевым. Но только он сам знал, чего это ему стоит. Сомнение было одним из главных свойств характера капитана. И начальник управления уголовного розыска Семеновский больше всего ценил эту черту в капитане. А сам Панин по молодости принимал свои вечные сомнения за нерешительность и старался подражать самым энергичным своим коллегам.

Так вот, восхищаясь наблюдательностью Мартынова, Панин все-таки подумал о том, что неплохо было бы перепроверить его показания.

Осветителя Рюмина, явно имеющего какой-то левый приработок, следовало проверить особенно тщательно, выявить круг его знакомых. Неплохо было бы присмотреться и к Рите Скворцовой, прежде чем выяснять у нее подробности разговора с Леонидом Орешниковым.

Панин набрал номер телефона Скворцовой — короткие гудки. «Что это Максимов? Едва успев выйти из управления, бросился к автомату? — подумал капитан.— Ай-ай-ай, Лев Андреевич! Уж не ревнуете ли вы?» Через несколько минут он позвонил снова, номер по-прежнему был занят. Нет, не было у Панина времени, чтобы раз за разом набирать номер Скворцовой, выявлять круг знакомых Рюмина. Он мог идти сейчас только таким путем, который сулил быстрый эффект. Все остальное — на потом.

В десять часов капитана ждали на Большой Зелениной улице. Вчера вечером в популярной программе «600 секунд» ведущий объявил: по просьбе Управления уголовного розыска «молодых людей, присутствовавших на съемках телефильма шестнадцатого июня в пять часов утра на Дворцовой площади, просят срочно позвонить по телефону…» И сообщил номер телефона, который стоял на служебном столе Панина.

Еще не закончилась десятиминутная программа, как раздался первый звонок. Молодой женский голос спросил:

— Это телевидение?

— Я вас слушаю,— дипломатично ответил капитан.

— Сейчас передали объявление… Просьбу позвонить,— девушка волновалась. Наверняка решила, что, пока она находилась на съемочной площадке, режиссер присмотрел ее для своего будущего фильма.

— Да, была такая просьба. Вы были в то утро на Дворцовой площади?

— Конечно, была.

— Назовитесь, пожалуйста.

— Зина Витухова, студентка Института культуры…

Панин записал телефон и адрес Зины. Она жила на Большой Зелениной. Выяснил, что вместе с ней был ее знакомый — Геннадий Ольховский, сосед по квартире.

— А где сейчас Геннадий?

— Рядом со мной,— после некоторого замешательства сказала девушка.

— Зина, вы разговариваете с капитаном милиции Паниным. Мне необходимо встретиться с вами. С вами и Геннадием.

Зина ойкнула и повесила трубку. «Это называется утраченные иллюзии»,— пробормотал капитан, набирая номер телефона пугливой студентки.

Минут пять из трубки неслись длинные гудки. Скорее всего, молодые люди держали совет. Наконец трубка откликнулась мягким молодым баском:

— Говорите.

— Говорю, говорю,— миролюбиво отозвался Панин.— Вы только трубку не вешайте. Дело к вам серьезное.

— У нас телефон такой,— соврал парень.— Внезапно отключается.— Он все время нервно покашливал.

— Геннадий, я завтра утром к вам подъеду. Будете дома?

— Зина,— спросил парень,— тебе завтра когда на лекции?

Что ответила Зина, капитан не услышал. Но Геннадий сказал:

— Будем, будем. Мне во вторую смену.— Но сказал он это как-то нерешительно, и Панин уточнил:

— Если неудобно разговаривать дома, можно встретиться на улице.

— Почему же неудобно? — обиделся парень, усмотрев в словах капитана намек на ограниченную самостоятельность.— Код у нас 591. Только лифт не работает.

Это был один из доходных домов, построенных в начале века. Его не так давно ремонтировали — можно было догадаться, что красили в розовый цвет, но фасад снова обветшал, осыпалась пластами штукатурка, проржавели водосточные трубы. Никакого кода не потребовалось — замок не работал. Темной лестницей идти пришлось на ощупь. О лифте Геннадий упомянул не зря — сорок шестая квартира оказалась на пятом этаже. Дверь открыла темноволосая девушка.

— Зина? — спросил Панин.

— Да. А вы из милиции?

Пока капитан ехал с Литейного до Большой Зелениной, похоже Зина Витухова времени не теряла — успела навести умелый макияж на лице и одеться, словно собралась на бал.

Коридор, по которому Зина повела капитана, казался нескончаемым. За одним из поворотов он чуть не сбил с ног крупного старика в пижаме, двигавшегося мелкими шаркающими шагами. Лицо старика заросло редкой белой щетиной. Старик посмотрел на Панина безумными глазами, а на его извинения ничего не ответил.

— Это бывший директор завода,— шепнула Зина. Капитану показалось странным, что бывший директор завода живет в коммуналке.

Девушка распахнула перед ним дверь. За дверью мерял шагами маленькую, почти без мебели — с одной только тахтой и этажеркой — комнату высокий упитанный блондин. Из тех, к которым напрашивается прозвище «пупсик».

Завидев гостя, «пупсик» замер.

— Александр Сергеевич,— капитан протянул парню руку.

— Ольховский,— ответил «пупсик» на рукопожатие и склонил голову набок. Не хватало только еще услышать: «Чем обязан?» Панин вспомнил, что видел такой жест в каком-то фильме.

— Ребята, нужна ваша помощь,— Панин окинул взглядом комнату. Кроме тахты, сидеть было негде.— Сядем рядком…— Он вынул из кармана удостоверение, протянул Геннадию. Тот осторожно взял его и с нескрываемым интересом прочел. Капитан понял, что милицейское удостоверение парень держит в руках впервые.

— А-а что мы сделали? — спросил он, возвращая удостоверение Панину.

— Пока еще ничего, но сейчас сделаете.— Он опустился на край тахты.— Садитесь, садитесь.— Он посадил их так, чтобы видеть сразу обоих.

— Как вы относитесь к Орешникову?

— К певцу? — спросил «пупсик».

— А к кому же еще! — сердито сказала его подруга.

— Может быть, к нашему начальнику смены?

— Гена, не устраивай цирк,— одернула Зина.

— Вы знаете, что Орешников пропал?

— Да. Чего только не рассказывают! — Зина взяла инициативу в свои руки, но, похоже, ее приятеля это вполне устраивало.

— Вы последние, кто видел певца.

— Мы?! — хором воскликнули молодые люди.

Капитан коротко рассказал им о том, как исчез Леонид Орешников.

— А теперь задачка на внимание: с кем разговаривал певец, пока вы находились на съемочной площадке? Перед тем как он сел на велосипед?

— Ой! Мне показалось, что все там плохо к нему относятся. Оператор заявил, что у Орешникова свидание. Еще один противный мужик, похожий на козла, сказал, что он раздает за углом автографы.

— Точно! — подтвердил «пупсик».— Мне этот Ленчик до лампочки! Не люблю кривляк, но киношники ему все косточки перемыли. И главное — за его спиной!

— Ребята, а что было до его отъезда? — нетерпеливо сказал Панин.— Кто с ним разговаривал?

Зина и «пупсик» посмотрели друг на друга.

— Высокий седой мужик. Похоже, самый главный,— сказал парень.

— Режиссер,— уточнила Зина.— Говорил что-то о кинопленке, но тоже раздраженно. Потом «козел» подходил. Передал Орешникову какую-то штуковину. Я не разглядела. А Леня сказал: «Мерси боку!» — и поднял ладонь.

— Большую, маленькую штуковину передал? — напрягся капитан.— Может быть, записку?

— Что-то небольшое. Во всяком случае, не конверт. Леня свой плащ отогнул и положил штуковину в карман «варенок».

— А что сказал «козел»?

— Не расслышала.

— Подходила одна симпатичная девушка,— добавил Геннадий.— Вот она передала Ленчику записку.

— Ты хорошо видел записку?

— Конечно.

— Он хорошо видел эту симпатяшку,— с вызовом сказала Зина.

— Что сделал Орешников с запиской? Прочитал?

— Прочитал. А потом скомкал и бросил.

— Молодцы, ребята! — порадовался капитан.— Кто еще разговаривал с певцом?

— Пестро-клетчатый! — сказал Геннадий.

— Оператор,— опять уточнила Зина.— Наверное, анекдот рассказал. Очень они смеялись. Особенно сам оператор. И еще один подходил. Совсем мальчишка. Он, по-моему, что-то с великом делал. Вот разговаривал с Орешниковым или нет — не заметила. Велосипед отдал и ушел.

— Этот пацан потом в кабину автомобиля залез,— вспомнил «пупсик».— Я еще подумал: хорошо бы и мне туда — покемарить. Мы с Зинаидой Илларионовной всю ночь глаз не сомкнули.

— И ты об этом очень жалеешь? — с укором посмотрела на Геннадия Зина.

— Вы могли бы парнишку узнать?

— Конечно,— кивнул Геннадий.— Пацан клевый, весь в фирме.— Жаргонные слова прозвучали у него фальшиво, и Панин улыбнулся. Спросил:

— Ты где, товарищ Ольховский, учишься?

— Работаю, товарищ следователь. Работаю в поте лица на фабрике Урицкого.

«И как это ему удается на табачной фабрике сохранять такой цвет лица?» — подумал Панин. И еще подумал о том, что, хоть и рассматривал «пупсик» его служебное удостоверение долго, ни имени, ни фамилии не запомнил. Наверное, от волнения.

Когда он ехал в управление, у него было сильное желание завернуть на Дворцовую площадь. Поискать у подножия Александровской колонны записку, выброшенную Орешниковым. Но прошло уже столько дней, а Дворцовую площадь, не в пример другим площадям и улицам, все еще хорошо убирали. Да и балтийский ветер задувал последние дни довольно резко. И еще ему вспомнилась старинная песенка, которую иногда напевает отец: «Меня еще с пеленок все пупсиком зовут, когда я был ребенок, я был ужасный плут». Мать не раз, смеясь, рассказывала Александру, что в детстве, укачивая его по ночам, отец напевал эту песенку вместо колыбельной.

Едва Панин вошел в кабинет, раздался телефонный звонок. Приятный женский голос осведомился:

— Это товарищ Панин?

Получив подтверждение, женщина сказала:

— Вас беспокоят из Ленконцерта. Алла Борисовна Рыжова. Товарищ Семеновский адресовал меня к вам по поводу Леонида Орешникова.

— Вы не могли бы дать свой телефон? — попросил капитан.— Я вам перезвоню, а то что-то плохо слышно.— Он всегда прибегал к таким, как говорил Семеновский, «деревенским хитростям», если хотел проверить звонившего.

Алла Борисовна продиктовала ему номер, и через минуту Панин снова услышал ее приятный голос.

— Рыжова слушает.

— И что же вы хотели узнать, Алла Борисовна?

— Через пять дней Орешников должен ехать на гастроли за границу. Вы найдете его к тому времени?

Панин чуть не подскочил со стула.

— А разве полковник Семеновский не сообщил вам точную дату, когда мы найдем певца?

— Не-е-т. Он сослался на вас— В голосе Аллы Борисовны появились нотки сомнения.— Вы не подумайте, что я…— она замешкалась, не находя нужных слов.— Но поймите и нас! Если Орешников не найдется, Ленконцерту придется платить громадную неустойку. В валюте. Откажись мы сегодня — неустойка была бы меньше.

— А если Орешников найдется, но безголосый?

— Вы шутите, а для нас это трагедия,— сказала женщина упавшим голосом.

«Обойдетесь,— подумал капитан.— Вот для Орешникова и для его близких это действительно трагедия».

— Так что же нам делать?

— Оповестите всех заинтересованных лиц, что Леонид Орешников на гастроли поедет,— сказал Панин. Ему неожиданно пришла в голову шальная мысль: если эта Алла Борисовна раззвонит по всему Ленконцерту ответ милиции, то, глядишь, и до преступников дойдет информация. А если дойдет, они непременно встревожатся. А когда людей охватывает тревога, они делают ошибки.

— Правда? — обрадовалась Рыжова.— Значит, у вас есть уверенность?

— Алла Борисовна, я и так сказал вам слишком много. Превысил свои полномочия.

— Понимаю. Спасибо вам большое. До свидания,— представительница Ленконцерта повесила трубку в самом радужном настроении.

«Семь бед — один ответ,— подумал капитан.— Семеновский сам виноват: сказал бы дамочке все что положено в таких случаях».

Чем больше сведений получал капитан в ходе расследования, тем сложнее выглядело дело. Открывались все новые и новые обстоятельства, а движения вперед не было. Сплошные вопросы без ответов.

Что за катавасия произошла с видеотехникой? Татьяне Данилкиной Орешников сказал, что ее украли. Но в милицию о пропаже не заявил. Почему? Его двоюродный брат нашел видик и телевизор на своей даче в тайнике. Кто их туда положил? Сам Орешников, как считает Бабкин? Воры? Это должны были быть уж очень осведомленные воры. Не хотели ли они бросить тень на Бабкина? И опять — почему?

«Потому что потому, окончание на «у»,— пришла Панину на ум детская присказка. Он улыбнулся. Да, стоило только начать вспоминать…

Кто передал певцу информацию о том, что его ждут за углом здания Морского архива? Осветитель Рюмин? Любовница режиссера Рита Скворцова? Или кто-то третий? А кто похитил обрывок киноленты с изображением «мужчины с портфелем»?

Составленный Паниным фоторобот мотоциклиста, рыскавшего по квартирам на улице Халтурина, уже разошелся по милицейским службам города. Рано или поздно он выведет на оригинал. Но если поздно… Капитан даже не хотел думать об этом.

А еще бегали по городу «Жигули», мелькнувшие в кадре, но о них было известно только то, что они красные, пятой модели.

Каждая из этих ниточек могла бы привести к преступникам. И к Лене Орешникову. Но какие же были длинные эти ниточки! Панина тоска брала, когда он в очередной раз переписывал разбухающий план розыскных мероприятий. Все новые и новые имена появлялись в этом плане, и у капитана возникло озорное желание изобразить людей, носящих эти имена, в виде пляшущих человечков. Наподобие тех, которых рисовали герои Конан Дойла. Тогда, думал он, до начальства скорее дойдет, как трудно ему справиться с таким «демографическим взрывом».

— Вот тот с бородкой — Толя Рюмин,— показал Максимов на плотного молодого мужчину, одетого в пеструю рубашку. Мужчина что-то яростно доказывал маленькой хмурой женщине в глубине съемочного павильона.— Но знакомиться с ним вы будете сами,— добавил режиссер и, прощально взмахнув рукой, удалился.

Бородатый Рюмин был действительно похож на козлика. «Ему бы рожки да хвост»,— подумал Панин. Наконец осветитель кончил спорить, причем женщина даже рта не раскрыла, пока Рюмин перед ней распинался, только в конце покачала головой и сказала одно короткое слово. Наверное, «нет». Рюмин возмущенно хлопнул себя ладонями по ляжкам и направился к выходу, теперь уже разговаривая сам с собой.

— Анатолий Станиславович,— окликнул его капитан,— можно вас на пару слов?

— Даже нужно! — живо отозвался Рюмин.— И хорошо бы — за рюмкой водки. Это не женщина, а фабрика стрессов! — Он с любопытством посмотрел на Панина: — А мы с вами знакомы?

— Нет. Но за этим дело не станет.— Панин представился.

— Ксивы необязательно! — остановил его Рюмин, заметив, что капитан полез в карман.— У нас теперь все строится на доверии. Я доверяю вам, вы доверяете мне. Все вместе мы доверяем Организации Объединенных Наций. О'кей? Где будем проводить пресс-конференцию?

— Вы здесь хозяин, лучше ориентируетесь.

— У меня своих апартаментов нет… Может быть, в вестибюле? Там есть где посидеть удобно…

Пока они быстро шли неуютными холодными коридорами и спускались по лестнице, Рюмин рассуждал вслух:

— Ваши два слова — о Лене Орешникове. Я знал, что рано или поздно ко мне придут спросить о моем друге. Удивительно, что пришли поздно. Не странно ли? Сначала расспрашивают тех, с кем он работал, сослуживцев в некотором роде и только в последнюю очередь — друзей.

Панин едва поспевал за Рюминым, так стремительно двигался осветитель. «Вот так всегда! — думал капитан.— Мы осторожничаем, стараемся разговаривать конфиденциально, просим людей не проболтаться, а в коллективе все становится известно. Даже в таком интеллигентном, как этот. А может быть, здесь слухи распространяются быстрее, чем где бы то ни было?»

— Ну, что же вы отмалчиваетесь? — спросил Рюмин, когда они сели друг против друга в мягкие удобные кресла.— Я разливаюсь соловьем, а вы воды в рот набрали?

— Анатолий Станиславович, вспомните то утро, когда пропал Орешников.

— А что вспоминать? Оно врезалось навечно.— Он постучал ладонью по лбу.— Спрашивайте!

— Что вы передали Орешникову перед тем, как начались съемки третьего дубля?

— Да съемки-то и не начались. Леня тю-тю… А откуда вы знаете, что я ему что-то передал? Может быть, это он мне передал? А?

— Анатолий Станиславович!

— Хорошо, хорошо! Режиссура ваша! — Рюмин залез в карман, вытащил что-то и кинул Панину. Капитан поймал на лету. Разогнул ладонь. На ней лежала карамелька «Театральная».

— Любите? — Бездонные черные глаза Рюмина смеялись. И всем своим видом осветитель как бы говорил: «Да расскажу я тебе все, расскажу, товарищ хороший. Скрывать-то нечего. Иначе неинтересно».

Панин развернул карамельку и отправил в рот.

— Ну вот! — удовлетворенно сказал Рюмин.— И Леня Орешников театральную карамель страсть как любит. Я ему и подкинул тогда на площади.

«Только он почему-то не отправил конфету в рот, как я, а положил в карман,— разочарованно подумал капитан. И тут же спохватился: — Да ведь петь с конфетой во рту нельзя! Что-то я чересчур подозрительным стал!»

— Не удовлетворены моими показаниями? — спросил Рюмин. Наверное, он уловил кислинку в улыбке своего визави.— Не поверили?

— Ну почему же не поверил? — запротестовал Панин.— Я бы тоже не возражал, если бы меня такой карамелькой подкармливали.

Толя Рюмин рассмеялся. Громко, с какими-то утробными раскатами. Глядя на него, не смог удержаться от смеха и капитан. Успокоившись наконец, он спросил:

— Ну а какое настроение у вашего друга было в последнее время?

— У Лени? Неважное. Смурной ходил. Боялся, что бомбить его будут.

— А почему? Ему угрожали?

— Так вам же Инка Печатникова рассказывала!

Похоже, здесь все знали все про всех. Наверное, были и исключения — режиссер Максимов, например, Николай Мартынов. Руководство студии. Простые служащие — осветители, помощники режиссеров, ассистенты, администраторы — жили своей обособленной жизнью, и между нижними и верхними слоями полного сцепления не существовало.

— Но вы-то, Анатолий Станиславович, слышали о происшествии от самого Леонида? Или от Печатниковой?

— Этого секрета мой друг Орешников мне не доверил,— сказал осветитель со вздохом сожаления.— Но меня не проведешь! У Толика Рюмина есть интуиция! Сыщику с такой интуицией цены бы не было.

— Поступайте в школу милиции.

Бородач опять расхохотался:

— Только меня в милиции и не хватало! Вот была бы сенсация! Все чуваки бы отпали. И чувихи тоже.

— Вы знакомы с братом Орешникова?

— С Петушком? Конечно, знаком.

— Я говорю о Бабкине.

— И я про него же. Это прозвище у него такое — Петушок. Сам же Леня его и наградил.

— Почему?

— Да какой из Володьки певец? Ни голоса, ни слуха. Вот Леня его и поддразнивает.

— А на даче у Бабкина вам приходилось бывать?

— Конечно. Уютный домик, но…— он издал губами такой звук, какой издает проткнутый мячик.— Хиловат по нынешним временам.

— А ты, Анатолий, почему в осветителях засиделся? — неожиданно переходя на «ты», спросил Панин.

— Вопрос на засыпку! — покрутил головой Рюмин. И не остался в долгу: — Знаешь, капитан, не люблю служить. Меня тут не очень прижимают, а для капусты имею небольшой бизнес. Пишу хорошим людям и фильмы, и музыку Но все в пределах закона.

— Тут твоя интуиция дремлет?

Рюмин опять раскатисто расхохотался. Легонько толкнул Панина в колено:

— С тобой, капитан, не соскучишься!

Тут только Панин как следует разглядел узоры на рубашке Рюмина. Это были факсимиле известных политических деятелей, артистов, художников. Какие только росчерки не украшали дешевенькую синтетику! Тут были факсимиле Ленина и Троцкого, Бухарина и Джорджа Вашингтона, Элвиса Пресли и клоуна Карандаша.

Одна заковыристая роспись особенно заинтересовала капитана. С трудом он сумел разобрать: «Рюмин».

Заметив его интерес, осветитель спросил:

— Впечатляет?

— Еще как!

— А ты свою не хочешь оставить?

— Рановато. Может, через недельку-другую,— усмехнулся Панин и спросил: — Толя, среди твоих знакомых нет человека по кличке Сурик?

Он замер, внимательно вглядываясь в лицо осветителя.

— Слышал я и про Сурика. Тоже от Инки! Да разве бы я отмолчался, если бы знал! Сразу бы к вам рванул. Хоть и не люблю я мильтонов, не обижайся.

— Ну а просто шепелявого из блатных?

— А шепелявый-то тебе зачем?

— Один говорит вместо «шашка» — «сашка», другой Сашку «шашкой» обзывает.

— Логично. Ну, ты крутой мужик, сообразил! Значит, не Сурик, а Шурик? — Рюмин весело рассмеялся.

— Если чего наклюнется, позвони,— попросил Панин и записал на листе бумаги свой телефон. Потом добавил: — О нашем разговоре ни гугу! Хорошо?

«Сыроежку» капитан разыскал с помощью инспектора отдела кадров в кафе. Из всех женских достоинств — по крайней мере из тех, что обнаруживаются с первого взгляда,— она обладала лишь одним. Молодостью. Бледная, с невыразительным скучным лицом и фигурой подростка, скрытой джинсовым костюмом, Рита Скворцова не произвела на Панина впечатления. Он невольно вспомнил Льва Андреевича — породистого красавца с пышной седой головой. «Лет сорок разницы минимум»,— прикинул капитан.

— Милая девушка, можно задать вам вопрос? — обратился Панин к Скворцовой, подсев к столику, где она в одиночестве пила кофе.

— Я вам не «милая»,— Рита посмотрела на капитана с таким презрением, что он пожалел о своей фамильярности, обычно срабатывающей безотказно.

— Хорошо. Пусть не милая. Но вопрос остается.

— Чего вы привязались?

— По службе, Маргарита. Меня зовут Александр Панин, я из уголовного розыска.

Девушка внимательно оглядела Панина, лицо ее смягчилось:

— Вы у Льва Андреевича были?

— Скажите, Рита, какую записку вы передали во время последних съемок Лене Орешникову?

Он никак не ожидал такого эффекта — лицо у Скворцовой сделалось белее белого. Она так закусила губу, что Панин подумал: прокусит. Секунду она сидела как вкопанная, потом резко вскочила, расплескав по столу кофе, который собирался выпить капитан.

Панин догнал ее в коридоре…

Только через полчаса капитану удалось хоть немного успокоить Маргариту. Они сели на большую скамейку под тополями Кировского проспекта, и сквозь затихающие всхлипывания Панин услышал признание, от которого ему сделалось и грустно, и смешно. В записке Маргарита просила Орешникова о свидании и сообщала свой телефон.

— Только я вас очень прошу, товарищ капитан, миленький, не говорите никому на студии! — Заплаканная, с расплывшейся под глазами тушью, она выглядела настоящей дурнушкой.

— Ни одна живая Душа не узнает,— пообещал ей Панин и чуть не поперхнулся от своих слов: они прозвучали кощунственно. Ведь о судьбе Орешникова так ничего и не было известно.

«Может быть, я пошел по неверному пути? — рассуждал Панин.— Придумал историю с похищением и теперь все подстраиваю под нее? Ну зачем похищать Орешникова со съемок? Ждать, когда он исчезнет с поля зрения съемочной группы. А если бы он не заехал за угол? Сложно, сложно… В жизни все бывает проще. Сколько трагедий, например, скрывается под нехитрой рубрикой ДТП. Дорожно-транспортное происшествие. Только почему же тогда нет следов столкновения на велосипеде Орешникова?

Посылая Дмитрия Кузнецова на улицу Халтурина расспросить жильцов, которых не удалось застать в первый обход, капитан попросил его заглянуть в уголовный розыск района.

— Узнаешь, не было ли каких интересных происшествий в ту ночь.

— Ты же разговаривал с ними! — попробовал возразить Митя-маленький, но капитан настоял:

— Иди, иди! Повторенье — мать ученья. И выясни все происшествия в районе, а не только на улице Халтурина.

Каково же было удивление Кузнецова, когда в районном управлении ему сказали, что рядом с улицей Халтурина, в доме на Зимней канавке была в эти дни ограблена квартира. Украдено несколько картин известных художников, дорогой сервиз и видик!

— Что же вы нам не сообщили? — рассердился Кузнецов.— Мы запрашивали о всех происшествиях в ночь на шестнадцатое.

— А мы и сейчас не знаем, шестнадцатого разбомбили квартиру или в другой день! — сказал громоздкий, как шкаф, и флегматичный капитан.— Хозяева в Ялте загорали. Сегодня прилетели — и к нам. А в какой день грабанули, узнаем у воров. Когда поймаем.— Он рассмеялся тоненьким смешком.

Кузнецов записал адрес и все данные потерпевших. Арнольд Иванович Лебов был престидижитатором в цирке. А проще говоря, фокусником.

В последнее время кражи видеомагнитофонов стали в городе настоящим бедствием. Нельзя сказать, что воров не ловили. Ловили. Но большое число нераскрытых краж видиков наводило на мысль об опытной, хорошо организованной группе. В отделе по борьбе с квартирными кражами тоже создали группу. И поставили во главе оперуполномоченного Дмитрия Сомова — Митю-большого. Но Сомов оказался генералом без войска — ни одного помощника из аппарата Главного управления ему не дали. Генерал сказал: «Привлекайте к розыску сотрудников из тех районов, где совершены кражи». Легко сказать «привлекайте!». У сотрудников уголовного розыска в районах дел было невпроворот.

Судя по всему, преступники вели длительное наблюдение за намеченными квартирами, за соседями, потому что ни разу не наткнулись на хозяев, не встретились на лестнице с другими жильцами дома. Двери каждый раз отжимали или снимали с петель. Не перерывали квартиры в поисках денег или драгоценностей, не брали одежду, не мелочились. И не оставляли следов — ни отпечатков пальцев, ни следов обуви. Обнаружив сигнализацию, исчезали до приезда патрульных. Привидения, да и только.

Увозили добычу на машинах, скорее всего на разных. Милиции удалось найти брошенную «Волгу», по описаниям прохожих несколько минут стоявшую у подъезда, где находилась одна из обворованных квартир. Сиденье в автомашине рядом с водителем было до предела отодвинуто назад, а чехол порван. На полу «Волги» нашли несколько кусков картона. Исследования показали, что это картон от коробок, в которые упаковывают телевизоры фирмы «Панасоник». Похоже, коробка не лезла в салон, пришлось поднажать, и картон порвался. Потерпевший подтвердил, что телевизор и видик у него украли вместе с коробкой. Благо упаковка стояла в передней на шкафу. Это был единственный случай, когда воры позарились на упаковку.

Найденная «Волга» была утром того же дня украдена на набережной Фонтанки от подъезда «Лениздата».

На служебном столе старшего лейтенанта Сомова лежал не слишком аккуратно вычерченный график: пятнадцать краж — пятнадцать строчек по горизонтали с самыми разнообразными сведениями об этих кражах. А начинал Митя-большой свои графические упражнения с шести строк.

Из графика Мити-большого можно было узнать о способе, с помощью которого преступники проникли в квартиру, о марке и приметах похищенной аппаратуры, о том, где она приобретена. Сведения о месте покупки имели существенное значение. Два года назад угрозыск задержал вора, который прослеживал путь видеомагнитофона от магазина Внешпосылторга до квартиры счастливого покупателя. Стараясь выяснить какие-то общие для всех краж приемы, старший лейтенант фиксировал в своем графике приход в квартиры потерпевших случайных людей и работников службы быта: мастеров по антеннам, слесарей-сантехников, всевозможных умельцев, постоянно предлагающих то укрепить или обить двери, то перетянуть матрасы или кресла. Он даже хотел выяснить, не обращались ли потерпевшие в гарантийные мастерские или в кооперативы по ремонту. Но заграничная техника выходила из строя редко, а советскую не воровали.

Так вот ни по одному из «показателей» в графике Сомова не было абсолютных совпадений! Чаще всего — три раза в квартиру потерпевших приходили мастера по налаживанию антенн. Это происходило в разных районах города, и мастера были разные.

Старший лейтенант их проверил. Оснований для подозрений не оказалось.

Изучал Сомов и людей, с которыми потерпевшие обменивались кассетами. Это была нелегкая, тягомотная работа. Не очень-то охотно раскрывали владельцы видиков свои секреты. И на этом пути никаких открытий старший лейтенант не сделал.

Панин застал Сомова разговаривающим по телефону На столе дымилась чашка черного кофе и лежали на блюдце два пирожка. Все в управлении знали, что Митя-большой любит поесть и что жена ничуть не осуждает его за это, а даже поощряет гастрономические наклонности супруга, выдавая ему на службу термос с прекрасно сваренным кофе, бутерброды или пирожки. Пирожки она пекла отменные, и, пожалуй, не было в управлении угрозыска человека, которому не довелось полакомиться этими пирожками.

Капитан сел напротив Сомова и подвинул к себе блюдце. Митя-большой довольно спокойно перенес утрату одного из пирожков. Оказалось, что пирожки с мясом и необыкновенно вкусные. Но когда Панин потянулся к кофе, Сомов показал ему кулак.

— Вера, я тебе перезвоню через пятнадцать минут,— заторопился он.— Ну ладно, завтра утром!

Он положил трубку и сказал:

— Саша, это последняя чашка. А мне еще здесь куковать.

— Мне стоило бы съесть оба пирожка,— с сожалением сказал капитан.— Жена тебя балует, а ты кадришь какую-то Веру…

— Да это же Вера Прауст из Дзержинского УГРО. У нас с ней два видика повисли.

Чтобы избавить коллегу от дальнейшего искушения, Митя проглотил пирожок и быстро выпил кофе. Сказал в утешение Панину:

— Саша, правда, последняя чашка. Одна гуща.

— Митя, покажи мне твой знаменитый график,— попросил капитан.

Сомов насторожился:

— Что это он тебя заинтересовал?

Несколько дней назад на оперативном совещании генерал — в который уже раз! — поднял Сомова и потребовал доложить, как идет поиск преступников. Успехами старший лейтенант похвастаться не мог и пустился в долгие объяснения, ссылаясь на анализ своих графических изысканий.

— Прекрасно! — в голосе генерала прозвучал сарказм.— Вы будете строить графики, а помогать вашим любителям порнографии буду я? — Генерал почему-то был уверен, что все владельцы видеомагнитофонов смотрят только порнографические фильмы.

После этого случая острые на язык сыщики донимали Митю-большого вопросами наподобие такого: «Дмитрий, что нового в твоих порнографиках?»

Вот и сейчас в вопросе Панина старшему лейтенанту почудился подвох.

— Похоже, наши с тобой дорожки перекрестились,— сказал Панин.— Я тебе уже говорил: у Леонида Орешникова тоже украли видик.

— Ошибка! В моем графике Орешников не значится,— запротестовал Сомов.

— И на старуху бывает проруха,— улыбнулся капитан. И, заметив недоумение на лице Сомова, добавил: — Успокойся, певец в милицию не обращался.

Он рассказал товарищу о том, что узнал от Рюмина и Данилкиной.

Митя-большой достал лист ватмана и разложил на столе. Капитан сразу же заглянул в последнюю, шестнадцатую графу. В нее уже был вписан Арнольд Лебов. Фокусник.

Бегло прочитав список потерпевших, Панин стал выписывать на листок имена тех, кто имел отношение к искусству: Мишин, пианист из филармонии; Невякин, артист разговорного жанра из Ленконцерта; Седова, балерина Мариинки; Гуслинский, аккордеонист Ленконцерта; Шатилов-Спасский, администратор театра-студии на Красной улице… Шестым капитан записал в свой список Лебова. В графике значился один неизвестный Панину писатель, но капитан им пренебрег.

— Зачем тебе понадобились эти люди? — спросил Дмитрий, внимательно следивший за действиями капитана.

— А ты не задумывался, почему среди потерпевших так много людей творческих?

— Еще бы! — снисходительно улыбнулся Сомов.— Я, Алекс, изучил своих потерпевших вдоль и поперек. Ты, конечно, сейчас подумал: «Лучше бы изучил вдоль и поперек преступников!» Все в свое время. Так вот — совершенно естественно, что в моем графике так много работников культуры. Для многих из них видик — орудие производства. И коллег изучать, и себя! Раз! Эти люди часто бывают за границей, имеют возможность привезти аппаратуру. Два! И более высокий уровень культурных запросов! Три!

— Более высокий, чем у кого? У тебя? — усмехнулся капитан.

Сомов посмотрел на него с укоризной.

— Более высокий, чем у меня, уровень благосостояния. И чем у тебя, Саша.

— Виноват, виноват,— поднял руки Панин.— А тебе не приходила в голову мысль о том, что есть некто, обладающий хорошей информацией об этих деятелях культурной нивы? О том, кто из них привозит видики из загранки, кто покупает в «Березке». О том, кого и когда можно застать дома и когда эти люди бывают на гастролях или заняты в спектакле?

— Ну… Я не исключал такой возможности,— на широком добром лице Сомова отразилась растерянность.— Одним из главных моих вопросов к потерпевшим был: «Кто из ваших знакомых знал об аппаратуре, знал, когда вы бываете на гастролях?» Но таких людей находились десятки! Ты считаешь, что надо было составить списки знакомых всех потерпевших, а потом сравнить? Выяснить общего кореша?

Панин подумал о том, что воображение Мити-большого уже рисует ему новый грандиозный график. И чтобы пресечь его фантазии, сказал:

— Нет, это все лопнуло бы. Таким общим корешем может быть человек, никогда и не бывавший в домах у потерпевших. Разве при встречах на концертах, за кулисами не ведутся разговоры о том, кто и что привез или купил? Что за фильмы смотрел? Мужики еще больше болтливы, чем бабы.

— У тебя, Алекс, есть идея? — с надеждой спросил Сомов.— Хорошие идеи нынче в цене!

— Нет, Митя! — усмехнулся капитан.— В цене нынче хорошие шмутки. А идей — пруд пруди. И одна другой лучше.

— И все-таки я готов раскошелиться.

— Митя, срочно нужны снимки четырех автомобилей.

— Кому нужны?

— Нам с тобой! Но если ты будешь задавать много вопросов, моя идея так и останется идеей. Ну что ты на меня уставился? Товарищу нужно доверять. Я бы на твоем месте взял хорошего пушкаря из НТО и отправился в путь. Причем на хорошей скорости!

Сомов сдался, хотя на лице у него все еще отражалось сомнение.

— Адреса, фамилии, номера…— старший лейтенант протянул Панину авторучку.

Капитан достал записную книжку, быстро выписал на листок сведения о машинах и их владельцах. Митя-большой внимательно прочитал написанное.

— Да, расстояньице! А если у человека гараж?

— Неужели это первые трудности в твоей жизни? Кстати, снимать надо «в профиль».

Сомов взялся за трубку телефона. Звонить в научно-технический отдел. Пробормотал, набирая номер:

— Тот пирожок, который ты съел, мне бы сейчас очень пригодился.

К вечеру на столе у Панина лежали четыре крупные фотографии красных «Жигулей». Все — пятой модели. Дима Сомов, гордый от того, что ему удалось так быстро организовать съемки, взял одну из фотографий, перевернул:

— На обороте я записал фамилии владельцев…

— Стоп! — капитан почти вырвал из рук Сомова фото. Положил на стол.— Попробуем сравнить.

На отпечатке, сделанном с кинопленки, изображение оставляло желать лучшего. Не слишком четкое из-за многократного увеличения и немного смазанное. Машина-то ехала на большой скорости! Но опытный взгляд автомобилиста сразу схватил характерные особенности. И первое, что бросилось в глаза Панину,— щегольские кооперативные колпаки на колесах. Ни на одном из остальных снимков у «Жигулей» таких колпаков не было. «Колпаки сменить — минутное дело»,— подумал капитан и стал внимательно изучать кузова. Это у новых машин кузова похожи, а на боках изрядно побегавших автомобилей всегда можно отыскать особые приметы: царапины, еле заметные впадины или пятна свежей покраски, словно тучки на небосводе сверкающей эмали, чуть опущенный бампер, тронутый ржавчиной молдинг… Да разве перечислишь все! И еще: каждая машина несет на себе яркие приметы личности своего хозяина. Увешанные дополнительными стоп-сигналами и антеннами, нужными и ненужными приспособлениями вроде автоблокнотов или держателей бутылок, обклеенные яркими этикетками иностранных фирм — автомобили дешевых пижонов. Пыльные, загаженные голубями машины нерях, латаные-перелатаные «старушки» скромных людей, десятилетиями ждущих, когда подойдет очередь в автомагазине. Панину приходилось видеть личные автомобили, в салоне которых на видном месте красовалась трубка от телефона, по которому никуда нельзя было позвонить.

Не слишком много времени потребовалось капитану на то, чтобы определить — по Дворцовой площади мчался автомобиль, которого на фотографиях, раздобытых Сомовым, не было.

— Осечка! — с огорчением сказал Панин.

— Может быть, теперь ты объяснишь мне толком, ради чего мы с фотографом гоняли по городу?

— Эти «Жигули»,— капитан показал на кадр с кинопленки,— сняты в тот день, когда пропал Орешников.

— А при чем здесь мои видики? — возмутился Митя-большой.— Ты, значит, меня надул?

— Нет, Митя,— мягко сказал Панин.— Не вели казнить… Нам с тобой известно, что незадолго до того, как Орешников исчез, у него украли видеоаппаратуру, а он в милицию не заявил.

— Это тебе известно,— возразил было Сомов, но капитан остановил его.

— Почему не заявил? Его приятельница, по-моему, кого-то подозревает, но мне даже намека не высказала.— Он задумался, вспоминая разговор с Данилкиной.— А может быть, мне это почудилось? Во всяком случае, Орешников собирался ей что-то объяснить, но, похоже, так и не объяснил. Не успел. Или не захотел.

Сомов молчал.

— Так, Митя, так! Ну нет у меня никаких конкретных данных. Не сердись. Из близких у Леонида Орешникова есть матушка, подозрительный для меня двоюродный братец, тоже певец, но безголосый, любимая женщина и один доброжелатель из «Театра Арлекинов». Доброжелателю этому я ни на грош не верю. Вот его аппарат! — теперь Панин пододвинул старшему лейтенанту фото с «Жигулями» Курносова, даже не взглянув на подпись на обороте.

— Ты что же, подозреваешь брата? — удивился Сомов, разглядывая фотографию.

— Он, по-моему, Леониду жутко завидует. А тот еще заводит братца. Прозвал «петушком». Самое обидное для певца прозвище. И учти — краденая аппаратура объявилась у этого братца на даче.

— Сама объявилась?

— Остряк! Позвонил он, конечно. Но…

— А матушку ты не подозреваешь?

— Нет,— совершенно серьезно сказал Панин.— И любимую женщину не подозреваю. И даже ее нелюбимого мужа. А, наверное, зря. Но вот жуликоватый приятель…— капитан недоговорил.

— Но видики-то при чем?

— При том, что каждый из этих голубчиков теоретически — теоретически, Дима! — мог знать все о твоих потерпевших культуртрегерах! Наличие аппаратуры, адрес, когда на гастролях, есть ли сигнализация…

— Вот это уже поинтереснее!

— А если предположить, что последняя кража — у фокусника — произошла рано утром, в то время, когда на Дворцовой площади велись съемки? И Орешников, заехав на улицу Халтурина, столкнулся нос к носу с ворами?

— Машины-то на снимках не те! Сам же ты и говорил, брат в эти дни был на гастролях. Рюмин — на съемках.

— Правильно. И ходил на улицу Халтурина. Посмотреть, куда запропастился певец. Попавшийся ему навстречу дядька сказал режиссеру, что видел на улице валяющийся велосипед. Когда же Рюмин вернулся, то заявил, что никакого велосипеда там нет. А я, между прочим, выловил этот велик из Зимней канавки. Впечатляет?

— Впечатляет. Но твои красивые умозрения ни на шаг не приблизили тебя к Орешникову, а меня к моим видикам. А главное, если к исчезновению Леонида Орешникова причастен кто-то из его знакомых, то певца уже нет в живых. Им свидетели не нужны.

— Ты прав, Митя. И времени у меня не осталось совсем. Где ты нашел автомобиль Рюмина?

— На Глухозерском шоссе. Ну и местечко — не приведи Господи!

— А чего он там делал?

— Ты у него и спроси. А мне пришлось покрутиться, прежде чем я этот адресок получил.

— Ладно. Спрошу.— Панин поднялся со стула, потянулся. Внезапно его охватило какое-то сонное оцепенение. Очень захотелось лечь на мягкую постель и закрыть глаза. Хотя бы на десять минут.

— Так и пошел, не оказав товарищу практической помощи?

— Могу дать совет,— капитан с силой провел рукой по лицу, прогоняя сонливость.— Попробуй отработать связи Рюмина с твоими потерпевшими.

— Нет уж! Свои версии проверяй сам!

— Зря отказываешься. Толя Рюмин не только хорошо знает работников искусства. Он еще и записывает им видеофильмы.

В кабинете капитана ожидал Никитин.

— Есть успехи? — поинтересовался Панин.

— Ноль. Светлана Яковлевна, как и миллионы пожилых советских женщин, живет скромно, без мужа, затыркана бытом. Имеется сынок лет двенадцати…

— Ты еще назови ее старухой!

— Я могу и ошибиться. Ну сколько ей может быть лет? — Он демонстративно окинул взглядом Панина: — По-моему, она вашего возраста.

— Ладно, давай без лирики.

— И на службе, и дома отзываются о ней очень хорошо. Труженица редкая для периода развитого социализма. Это я цитирую ее непосредственного начальника. Все свободное время посвящает сыну и Владимиру Алексеевичу Бабкину. Но ведь это нынче не предосудительно? С момента возвращения Бабкина с гастролей встречалась с ним дважды. Один раз накоротке, в садике Дзержинского… Слышали о таком?

— Ты рассказывай, рассказывай! О том, чего не знаю, сам спрошу.

— Второй раз ездила к нему на дачу. На субботу. А в воскресенье — к сыну в пионерлагерь.

— Ну вот, а ты говоришь, успехов нет!

— Я дипломат, Александр Сергеевич! — усмехнулся младший лейтенант.— Всегда даю возможность оценить мои успехи начальству. А так как сейчас вы мое временное начальство…

— Будь моя воля, произвел бы тебя в лейтенанты,— сказал Панин.— Со временем.

— Я согласен на чашку кофе, но только сейчас. Ты мне говорил, что у тебя есть кофеварка?

— Есть. Один звонок сделаю, и попьем.— Панин набрал номер домашнего телефона Рюмина. Он не надеялся на успех — ведь Сомов видел «Жигули» осветителя на Глухозерском шоссе,— но Рюмин мгновенно откликнулся:

— Приемная Анатолия Станиславовича Рюмина.

— И большая у Анатолия Станиславовича приемная? — спросил Панин.

— Очень. Мой музыкальный слух подсказывает, что звонят из милиции.

— Анатолий,— уже серьезно сказал капитан,— ты не мог бы подъехать на Литейный? На десять минут?

— Зряшный вопрос. Попробуй не приехать — силой привезете!

— Кончай трепаться. Мне нужна твоя помощь. Пропуск будет у постового.

— Кофе я сейчас сварю, Женя, но пить его буду с Рюминым,— сказал Панин, положив трубку.— А ты бери следственный чемодан и вниз. У нашего друга красные «Жигули», К 91-56 ЛД. Как только он пройдет контроль, сними пальчики. Очень быстро. Но только снаружи. В машину не лезь,— санкции прокуратуры у нас с тобой нет.

— Ты же с ним кофе здесь распивать будешь! Пальчиков хоть отбавляй.

— Мы ведь и о будущем должны подумать, Женя. Если он в этом деле завязан, так не один же работает!

— Издалека он поедет? — с надеждой спросил Никитин, глядя, как капитан извлекает из стола банку кофе и кофеварку.

— С Васильевского. Через десять минут будет здесь. Младший лейтенант вздохнул и, подхватив следственный кейс, пошел вниз.

— Мрачновато у вас тут,— вместо приветствия сказал Рюмин.— И снаружи, и внутри.— Он, как всегда, улыбался, но сегодня в его шуточках чувствовалось что-то натужное. И Панина он уже не называл на «ты». Капитан сделал вид, что не замечает перемены.

Разложив на столе несколько фотографий, он сказал:

— Анатолий, требуется твой острый взгляд. Взгляни, может, узнаешь кого?

— Оценили мои способности, товарищ капитан? Хотите заполучить в тайные агенты? — Он расхохотался, обнажив крепкие белые зубы.— Не выйдет! — Продолжая смеяться, Рюмин бросил быстрый взгляд на фотографии и ткнул пальцем в карточку Вобликова:

— Кажется, встречались. А если принять во внимание, что капитан Панин занимается делом моего друга Лени Орешникова, то с этим типом мы столкнулись нос к носу во время съемок. Точно? — Он победно посмотрел на Панина.

— Точно! — подтвердил капитан. Он не ожидал такой прыти от Рюмина,— прораб Вобликов был сфотографирован возле своей дачи в Опухликах. Раздетый по пояс и мало похожий на «мужчину с портфелем» с Дворцовой площади.

— Молодец, Анатолий Станиславович. Идентифицировали важного свидетеля. За такие подвиги у нас принято поить хорошим кофе.

— С коньяком? — спросил Рюмин.

— На коньяк милицейской зарплаты не хватает, только на кофе.

Кофеварка бурно выпустила пары, по кабинету поплыл аромат «арабики».

— Анатолий, а ты знаком с монтажницей Светланой Яковлевной? — спросил Панин.

— Что вы подразумеваете под этим туманным словом? Если любовную связь, то Светка не в моем вкусе.

— А про ее вкусы ты что-нибудь знаешь?

— Товарищ милиционер, вы действительно хотите из меня сделать бесплатного осведомителя?

— Мне не до шуток.

— Начальство жмет?

— А ты как думал! И общественность покоя не дает.

— А я-то думал, вы нашего Леньку по зову сердца ищете. А у Светки вкус плохой, она с Петушком валандается.

Они пили крепкий напиток, весело болтая о всякой чепухе. Вдруг Рюмин, наткнувшись взглядом на фотографию прораба, сказал:

— Чудной какой-то тип! Где вы хоть его разыскали?

— Это целая эпопея! На днях я тебе расскажу подробнее.

Зазвонил телефон. Никитин доложил, что дело сделано.

— Хорошо, товарищ полковник,— учтиво сказал Панин.— Сейчас отпущу посетителя и приду.— Он положил трубку.

— Начальство призывает? — Рюмин поднялся с кресла.— На цырлах к нему, на цырлах! Голосок-то сразу елейный стал.

— Служба, Анатолий.— Панин подписал осветителю пропуск, проводил его до лестницы. Никитин, с кейсом в руке поднимавшийся по ступеням, бросил на козлобородого меланхоличный взгляд.

В кабинете капитан спросил:

— Не напылил?

— Все тип-топ! Пойдешь в НТО?

Отпечатки пальцев Рюмина совпали с несколькими отпечатками, оставленными на раме велосипеда Леонида Орешникова. «Теперь бы еще выяснить, не трогал ли Рюмин велосипед во время съемок?» — подумал Панин. Он уже хотел уходить из лаборатории, как вдруг его осенило:

— Валентина Васильевна, милая, сравните с теми, что сняли с видеоаппаратуры Орешникова.

Но здесь его ждало разочарование. Рюмин к видеоаппаратуре не прикасался.

Панин вошел в квартиру, когда напольные часы в прихожей начали бить восемь. Несмотря на преклонный возраст и облезлый вид, бой у часов был удивительно чистый и мелодичный.

Ни разу за последние несколько недель капитану не удавалось так рано попасть домой. Сегодня Панин решил чуть-чуть расслабиться — завтра он надеялся получить в прокуратуре разрешение на задержание Рюмина. Было над чем подумать без суеты и нервотрепки. И еще одна причина заставила Панина поторопиться домой. Причина очень личная…

У Холмса имелось много свободного времени. И много красивых привычек: он играл на скрипке, курил трубку, сидя у камина, занимался химическими опытами. Мэгре курил трубку и любил между делом выпить пива с сандвичем или рюмку перно. Мисс Марпл вязала… Весь мир хорошо знает о маленьких слабостях и причудах великих сыщиков. Капитан Панин свое увлечение не афишировал. О нем знали только его близкие друзья. Его коллекция солдатиков была надежно укрыта от посторонних взглядов в картонных коробках из-под финских яиц. Хотя у капитана не было столько свободного времени, как у его коллеги с Бейкер-стрит, он иногда позволял себе расслабиться и достать с антресолей томившееся от безделья воинство. Правда, всеобщие смотры теперь становились все реже. Последний плац-парад, устроенный по поводу приобретения наполеоновского гренадера работы Клода Александра, Панин проводил в прошлом году, когда все домашние уехали отдыхать в Майори. Нынче летом сняли дачу под Ленинградом. В Карташевской. В Прибалтике стало не слишком уютно.

Беглые смотры войскам капитан устраивал теперь только тогда, когда удавалось разжиться новыми экспонатами. Такой случай и представился сегодня — университетский товарищ Александра адвокат Анатолий Зубарев привез ему из Рима коробку с солдатиками папской гвардии Ватикана.

Вынимая из кейса красиво упакованную, перевязанную белой шелковой лентой коробку с гвардейцами, Панин с удовольствием подумал о том, как достанет с антресолей свое воинство, расставит по странам и родам войск и вынет из коробки пополнение. И только тогда сварит кофе.

Часы кончили бить, и капитан услышал из гостиной негромкую трель телефона. Он поставил коробку с солдатиками на полочку у трюмо, но к телефону не торопился. Подождал с надеждой, вдруг повесят трубку. Но аппарат все жужжал и жужжал. Капитан нехотя пошел в гостиную, снял трубку.

— Панин слушает.

— Капитан Панин большой мастер совать нос в чужие семейные дела,— голос говорившего мужчины был раскален от гнева.— А когда требуется его помощь, Панина нет ни на службе, ни дома!

«Что еще за хам?» — удивился Александр и сказал:

— Я бы советовал вам сменить тон и назваться.

— Сменить тон! Сюсюкать с вами, что ли? Жену шантажируют бандиты, а я должен с вами расшаркиваться?

Теперь Панин узнал голос Данилкина, главного режиссера «Театра Арлекинов».

— Скажите спокойно, что случилось?

— Что случилось! Позвонили Татьяне в театр. Сказали, что в ее руках жизнь этого идиота Орешникова. Потребовали привезти драгоценности. Какие к черту у нее драгоценности?!

— Куда ей надо приехать? — перебил Панин режиссера.

— Глухозерское шоссе, дом 5.

— Квартира?

— Семнадцать.

— Когда?

— Сейчас! Она поехала домой взять свои цацки. Золотые сережки и колечко за триста рублей!

— Жена на машине?

— Мой помреж взялся подвезти. Моя машина сломалась.— «Курносов»,— отметил Панин.— Татьяну предупредили, чтобы была одна. Помреж довезет только до дома.

— Дежурному по городу звонили?

— Какому дежурному, Панин? — голос Данилкина вибрировал от ярости.— Они сказали: «Позвонишь легавым,— это слово Данилкин произнес с удовольствием,— и тебя порешим, и певца». Сказали, что в милиции у них есть свои люди.

— Блеф! — отрезал Панин.— Блефуют напропалую.— И отметил с удовольствием: «Но мне-то Данилкин позвонил!»

— Откуда вы звоните? — спросил он.

— Из автомата. Жду, когда Татьяна из дома выйдет… Идет, кстати…

— Попробуйте задержать ее на несколько минут,— попросил Панин.— Во что бы то ни стало! А к дому на Глухозерском шоссе даже близко не подходите! Поняли?

Вместо ответа Данилкин повесил трубку.

На мгновение Панин почувствовал растерянность. Как поступить: попытаться перехватить Данилкину? А потом? Пойти вместе с ней? Значит, поставить под смертельную угрозу Орешникова! Отпустить одну — рисковать ее жизнью. Панину вдруг показалось, что от напряжения и невозможности найти правильное решение у него расколется голова. Он поднял телефонную трубку, чтобы позвонить в управление, но тут же опустил — времени на звонок не оставалось. Ему еще надо спуститься вниз, завести машину, а Курносов с Данилкиной уже несутся по городу к Глухозерскому шоссе…

Панин думал об этом, а сам уже был в прихожей, сорвал с вешалки куртку, достал из кейса пистолет в кобуре. Надев его под куртку, кинулся вниз по лестнице, прыгая через несколько ступенек.

Когда капитан выезжал на Суворовский проспект, его поприветствовал знакомый инспектор ГАИ. Панин знал только, что зовут его Володей. Знакомство их началось с того, что этот лейтенант Володя остановил Панина за превышение скорости…

Панин резко затормозил, сдал машину назад. Открыл перед лейтенантом дверцу:

— Володя, садись живо! Выручай!

— Ты серьезно? — на лице инспектора было написано недоумение.

— Садись, говорю! — заорал Панин. Заорал он очень громко, и несколько прохожих остановились, с любопытством разглядывая «Жигули». Инспектор сел, и Панин, даже не дождавшись, пока он захлопнет дверцу, рванул машину вперед, под красный свет. Резко затормозил троллейбус. Панин услышал характерные щелчки — это у троллейбуса сорвались с проводов дуги.

— Ты что, спятил? — возмутился инспектор.— Куда гоним?

— Вова, твой громкоговоритель работает? — спросил Панин, покосившись на портативную рацию, висевшую на плече инспектора.

— Работает,— он включил ее, и салон сразу заполнился обрывками разговоров и шорохами радиопомех. Далекий голос призывал отозваться «тридцать первого». Случайно залетевшая на милицейскую волну диспетчер таксомоторного парка диктовала адрес пассажира, желающего попасть в аэропорт.

— Вызови свое начальство,— сказал Панин.— Пусть свяжутся с дежурным УГРО и передадут: похитители певца потребовали от Данилкиной привезти драгоценности на Глухозерское шоссе, дом пять. Сейчас она в пути. Пытаюсь перехватить по дороге. Поеду с ней. Возьмите дом под контроль.

— «Буран», «Буран!» — начал призывать лейтенант.— Срочное сообщение. Ответьте седьмому.

«Буран» откликнулся тут же густым устрашающим басом:

— Что у тебя, Узлов?

Инспектор слово в слово повторил все, что сказал ему Панин.

— У них что, связи своей нет? — недоуменно сказал «Буран».

— Лишней секунды нет! — крикнул Панин так, чтобы голос его был услышан.

— Нервные они там все, в уголовном розыске,— сказал «Буран», и голос его прозвучал чуть помягче.— А ты, Узлов, как я понимаю, трассу оставил?

— Да передайте вы срочно то, о чем просят! — вырвав у гаишника рацию, со злостью прошипел капитан. Машина вильнула, едва не столкнувшись с летящим навстречу КамАЗом.

— Передаю,— сказал «Буран» и отключился.

— Хуже нет на трассе дежурить,— проворчал инспектор.— Уже начальство из Смольного давно разъехалось, а они все трясутся. Будет еще мне за то, что с трассы уехал.

— Кто тебя обидит? — усмехнулся Панин.— Вон ты какой здоровый, как танк!

— Скажешь! — отмахнулся инспектор, и на лице у него расплылась довольная улыбка. Он и правда был крупным мужчиной. Когда он сел в «Жигули», Панину показалось, что машина накренилась на правую сторону.

— А я-то тебе на что? — спросил гаишник.— Прикрыть, когда с бабой в дом пойдешь?

— С бабой! — передразнил Панин.— Она актриса.

— Но бабой-то быть не перестала?

— По-моему, нет! — расхохотался капитан. С инспектором Володей ему повезло. Успев предупредить своих, Панин успокоился.

— Тебе прикрывать меня не придется. Не хватало там в мундире отсвечивать. Подежуришь на подъезде. Актрису должен помощник режиссера привезти…— Опять его охватила тревога: «А что, если они успеют раньше?» — Вот и постережешь его до приезда наших.

— А зачем его стеречь? Заслужил?

— Да нет, это я так…

— Ты что ж, один в дом пойдешь?

— Довезу актрису до места на машине помрежа и останусь ждать. Не пешком же ей топать! Правда?

— Годится,— согласился инспектор.

— Нет. Не годится,— с досадой сказал Панин.— Машину помрежа бандиты могут знать.

— А на твоей?

— Я уж перед ними помелькал.

— Что за драгоценности у актрисы? — поинтересовался Володя.

— Муж говорит — грошовые. Из-за них серьезные люди рисковать не станут. Только муж, я думаю, не все знает. Леня Орешников мог привезти ей из-за границы кое-что стоящее! Но, может быть, преступникам нужна сама Данилкина?

— Зачем?

— Для шантажа.

— Долго же они ждали! Я слышал, певец уж с неделю как пропал.

Панин вздохнул.

— Если им Данилкина понадобилась, значит, Орешников еще держится.

— Или его уже нет в живых.

— Не веришь?

Инспектор с опаской проводил взглядом огромный трейлер, пронесшийся совсем рядом с «Жигулями», и сказал:

— Ты бы, капитан, следил хорошенько за дорогой. А то отберу у тебя права. Трижды под красный свет пролетел.

С Синопской набережной они выехали на проспект Обуховской обороны. Остались справа зеленые кущи Александро-Невской лавры. Сквозь шум нескончаемого потока грузовиков до них неожиданно донеслись негромкие удары колокола.

— У преподобных отцов служба,— сказал инспектор.

Свернув на Глиняную улицу, Панин остановился и вышел из машины.

Инспектор тоже выбрался из «Жигулей», одернул тужурку, поправил портупею. В руках у него по-прежнему был милицейский жезл. Щегольским движением он крутанул его и, довольный собой, сказал:

— Ну, нарушитель, показывай, кого тормознуть?

— Как твоя шарманка? — Панин показал глазами на радиотелефон.

— Сейчас проверим,— инспектор щелкнул тумблером, но аппарат молчал. Владимир потряс его — никакого эффекта.— Батареи сели, что ли? — он проверил контакты, еще раз энергично потряс, но чертова коробка не подавала никаких признаков жизни.

— Вот проклятье! — выругался Узлов.— Стоишь без дела — работает как часы. Оглохнуть можно. А как приспичит!…— Он вдруг с силой раскрутил аппарат, как пращу, и Панин испугался, что сейчас запустит его за забор, уныло тянувшийся вдоль улицы. Но инспектор опустил руку и сказал виновато: — Потом год придется выплачивать. Дорогая игрушка, сволочь.

Панин посмотрел на часы — половина девятого. С тех пор как Данилкин повесил телефонную трубку прошло не более двадцати минут. У капитана отлегло от сердца: за двадцать минут из района Долгого озера в Невский район не добраться. «Может быть, Татьяна Данилкина заезжала не к себе домой, а к Тамаре Белоноговой? Она ведь сейчас живет у нее? Но режиссер сказал определенно: «Она поехала домой взять цацки…»

В это время из-за угла появилось такси, и капитан подумал о том, что таксомотор с рацией помог бы ему решить все проблемы: и со своими связаться, и подъехать с Данилкиной к дому на такси. Это выглядело бы совсем безобидно. Но машина была без антенны.

— Володя, останови таксиста с радиотелефоном,— попросил Панин, с надеждой глядя на перекресток.

— Правильно! — обрадовался инспектор.— Хороший камуфляж!

И в это время из-за угла появился еще один таксомотор, с длинной антенной на багажнике. В такси сидел пассажир, и Панин понял, что возникнут сложности. Но на пустом Глухозерском шоссе пустого такси можно было и не дождаться. Он сказал:

— Давай, Володя, тормози!

Инспектор поднял жезл.

В какое-то мгновение Панину показалось, что машина не остановится — она пронеслась мимо инспектора, не сбавляя скорости. Но тут же раздался резкий скрежет тормозов. Молодой шофер торопливо выскочил из машины.

— Ты чего, командир? Иду без нарушений.

Одет он был в легкий спортивный костюм с фирменной лилией на груди, но большой живот портил фигуру.

— Не переживай, не переживай! — добродушно сказал инспектор.— У нас до тебя дело есть…

Пока инспектор объяснялся с шофером, Панин решил поговорить с пассажиром. В конце концов инспектор может довезти его до места и на «Жигулях». Он двинулся к таксомотору, пытаясь разглядеть пассажира. Это был козлобородый Рюмин. В руках он держал маленький, почти игрушечный автомат. Панину эта игрушка была знакома. Израильский автомат «узи».

— Сурик! Назад! — крикнул Рюмин.

«Не успею послать патрон в патронник»,— подумал Панин, выхватывая пистолет. Но его выручил инспектор. Услышав окрик Рюмина, он оглянулся и тоже увидел автомат. Чтобы достать пистолет, ему нужно было освободить руку, все еще державшую бесполезный радиотелефон. И он, вложив в бросок все свои сто килограммов, метнул аппарат в опускающееся стекло. Глухой удар совпал с автоматной очередью, но она ушла в белесое вечернее небо.

Панин успел передернуть затвор и выпустил в Рюмина три пули. Он почувствовал, что все они не прошли мимо. Выстрелов из машины больше не последовало. Панин рванул на себя дверцу. Рюмин вывалился прямо на него, и капитану пришлось отступить на шаг, чтобы не испачкаться — вся голова была залита кровью. Панин подхватил падающий автомат.

Рядом раздалось еще несколько выстрелов: это инспектор стрелял по убегающему шоферу. Панин видел, как шофер споткнулся и присел, схватившись за ногу. И в это время снова раздался резкий скрип тормозов: вылетевшие из-за угла красные «Жигули» чуть не налетели на раненого. Из машины выскочил Курносов и кинулся его поднимать.

— Назад! — крикнул инспектор.— Он вооружен!

Курносов испуганно отпрянул и спрятался за «Жигули». Наверное, шофер испугался, что его могут пристрелить, и швырнул свой пистолет под ноги осторожно приближающемуся инспектору ГАИ.

А Панин склонился над Рюминым. Тот застонал. Глаза его были открыты. Капитан заглянул в салон, отыскивая глазами аптечку, но аптечки не было.

— Где Орешников? — спросил капитан.

Рюмин попытался плюнуть, но сил у него на это не хватило — только на губах выступила розовая пена.

Панин схватил трубку радиотелефона такси, но тут же положил — диспетчер могла быть связана с бандой.

На дороге начинали скапливаться автомашины — любопытство заставляло водителей позабыть на время о тех делах, по которым они ехали. Примчался на мотоцикле старшина Госавтоинспекции. Он услышал выстрелы с Обводного канала. «Ну и ладненько! — подумал Панин.— Теперь они и без меня разберутся». Он подошел к «Жигулям» Курносова. Сам помреж все еще опасливо прятался за машиной. Татьяна Данилкина, с перекошенным от ужаса лицом, глядела туда, где лежал Анатолий Рюмин. На заднем диване «Жигулей» сидел Валерий Николаевич Данилкин.

— Таня, вы согласны ехать дальше? — спросил капитан.

Данилкина даже не посмотрела в его сторону, кивнула.

— Тогда пойдем.

— Я тоже! — режиссер открыл дверцу.

— А вы останетесь!

— Нет! Это мое право! — угрюмо сказал Данилкин.

— Да заткнитесь вы, черт возьми! — не выдержал Панин.— Мало вам этого? — Он посмотрел туда, где лежал Рюмин. Инспектор в это время оттаскивал с проезжей части раненого шофера.

— Я не боюсь! — буркнул режиссер, но в голосе у него уже не было требовательности. Наверное, понял, что не только себя подвергает риску.

Данилкина как сомнамбула пошла вслед за капитаном.

— Мы поедем на такси,— крикнул Панин Володе и увидел, с какой злостью сверкнули глаза раненого шофера.

— Ну, курва, держись! — сквозь зубы бросил он Данилкиной.

Инспектор отвесил ему такого «леща», что преступник сразу замолк.

— Володя, дай-ка мне его курточку,— попросил Панин…

Инспектор одобрительно кивнул и стал снимать с шофера его адидасовскую куртку. Для этого пришлось разомкнуть наручники.

— Как вам не стыдно! — крикнула из остановившегося рядом «Москвича» пожилая дама.— Ведь это же…— Фразу она не закончила. Володя сдернул с шофера куртку, под которой был надет бронежилет и висела пустая кобура.

— «Скорую» вызвал? — спросил капитан, принимая из рук инспектора куртку.

— Угу,— инспектор с удивлением рассматривал бронежилет.— Хорошо, что я ему по ногам целил! — сказал он с удовольствием. А у Панина подступил к горлу ком,— он все еще видел перед собой простреленную голову Рюмина.

— Где Орешников? — спросил он шофера, с трудом превозмогая слабость, охватившую все его тело.

— В…— вместо ответа пустил тот матом, и капитан понял, что пытаться сейчас что-то узнать от него — пустая трата времени.

Он удивился, что мотор «Волги» все еще работает. Передние сиденья, торпедо, пол — все было забрызгано кровью, усеяно мелкими, похожими на крупу осколками стекла. Вытирать сиденье было нельзя. Панин и так шел на риск, не оставив машину на месте до приезда следственной группы.

Окрыв перед Данилкиной заднюю дверцу, капитан сказал:

— Не смотрите вперед, Таня. Можете даже закрыть глаза. Езды нам — две минуты.

— Крови я не боюсь. Вы зачем на них напали? Что теперь будет с Леней?

— Дурацкий случай,— ответил Панин и тронул машину. Движок работал прекрасно: мягко, приемисто. «Не простая это таксишка,— подумал Панин.— Хорошо отлаженная».

— Они услышали стрельбу и убьют Леню.

Данилкина сказала то, что мучило и Панина. Услышали или нет?

— Не беспокойтесь. Расстояние большое, и железная дорога рядом. Если вас спросят, кто привез, скажете: остановилось такси, какой-то бородатый назвал по имени, пригласил в машину, сказал, что он приятель Орешникова — Анатолий.

— Он действительно знает Леню?

Капитан не ответил. Судя по нумерации домов, отстоящих друг от друга чуть ли не на полкилометра, они приближались к месту.

— Скажете, что Анатолий сейчас подойдет. Понятно?

Данилкина кивнула.

— Через пять минут дом будет окружен, ничего не бойтесь.

Она снова кивнула.

— Почему они позарились на ваши драгоценности? Муж сказал: красная цена им рублей триста?

— Муж не все знает,— Данилкина раскрыла сумочку, вынула большую плоскую коробку, нажала на защелку. На темно-васильковом бархате сверкнули браслет, кольцо и сережки.

— Ленин подарок,— бесцветным голосом сказала Данилкина и захлопнула коробку.— Вы не дадите мне пистолет?

Панин мотнул головой. У него появилось к Данилкиной сразу несколько вопросов, но не осталось времени, чтобы задать их. Он притормозил у дома пять, поставив машину как можно ближе к дому, загородив въезд в подворотню.

— Кто знал об этих драгоценностях?

— Только я и Леня.

Данилкина вышла из машины и огляделась. Единственная парадная была заколочена. Она вошла в подворотню неверной, дергающейся походкой, словно ноги у нее задеревенели. Но уже через несколько метров шаг Данилкиной сделался легким и свободным. У капитана мелькнула мысль: вот так справляется с волнением актриса Данилкина перед выходом на сцену.

Легкий, еле слышный свист привлек внимание Панина. Он отвел взгляд от Татьяны и оглянулся. Кусок фанеры, которым было заколочено разбитое стекло дверей парадной, сдвинулся, и из-за него выглядывал Митя Кузнецов.

«Значит, они заехали с противоположной стороны,— подумал Панин.— С улицы Качалова».

Митя нарисовал в воздухе круг. Это означало, что дом окружен. Панин улыбнулся и, показав Кузнецову два пальца крест-накрест, рубанул ладонью. Его так и подмывало мальчишеское желание вытащить из-под куртки израильский автомат и продемонстрировать лейтенанту.

Кузнецов опустил фанеру, и Панин опять остался один на пустынной пыльной улице. Лишь редкие автомашины время от времени пролетали мимо.

Дом № 5 был выложен из красного кирпича лет сто назад и походил на казарму. За толстым слоем пыли, осевшей на стеклах, трудно было разглядеть, что творится внутри. И живут ли вообще здесь люди?

Шло время. Никто из дома не выходил. Панин решил ждать пятнадцать минут. Если никто из преступников не выйдет поинтересоваться, почему Рюмин не поднимается, он пойдет вслед за Татьяной.

Человек появился через пять минут. Он выскочил из подъезда в глубине двора и почти бегом потрусил к машине. Панин сразу узнал его. Это был мотоциклист, с которым он столкнулся на улице Халтурина. Как и рассчитывал Панин, преступник в первый момент принял его за шофера: для того, чтобы увидеть лицо, надо было нагнуться. А яркая адидасовская куртка сразу бросалась в глаза.

— Гена, где шеф? — недовольным голосом спросил мотоциклист.— Баба голыши принесла…— И осекся, увидев битое стекло и кровь на сиденье.

— Пикнешь, пришью! — Панин почти уперся стволом в лоб мотоциклисту, наклонившемуся над ним. Он увидел, как из дверей парадной выскочил Кузнецов и еще кто-то из сотрудников и дернули преступника на себя. Он был так ошарашен, что не проронил ни звука и исчез вместе с милиционерами за дверью парадной.

Теперь надо было идти в дом. Капитан вынул ключи из замка машины, бросил взгляд в зеркало: волосы на голове спутались, глаза смотрели затравленно. В «бардачке» «Волги» Панин нашел красивую алую кепку с длинным козырьком и нахлобучил себе на голову…

В подворотне его догнал Кузнецов. «Зря он высунулся»,— с раздражением подумал капитан, но останавливать Митю было уже поздно: они вышли на открытое пространство четырехугольного захламленного двора.

— Не уточнил номер квартиры? — спросил Панин. Шел он ссутулившись, низко наклонив голову.

— Молчит, сволочь! — отозвался Кузнецов.— Актрису в семнадцатую вызывали?

— Да,— Панин поднял голову и, прикрыв лицо ладонью, обежал глазами окна. Они были такие же грязные, как и с фасада. От бачков с пищевыми отходами тянуло гнусным смрадом.

— Может быть, здесь общежитие? — шепотом произнес Кузнецов, как будто смрад и непробиваемая для солнца пыль на окнах — непременные спутники каждого общежития.— Семнадцатая квартира направо,— сказал он.— Третий этаж.

Где-то совсем рядом загрохотал тяжелый поезд. Панин вопросительно посмотрел на товарища. Понимая, что его беспокоит, старший лейтенант доложил:

— За насыпью оперативники из районного управления.

Они подошли к подъезду.

— Ну, хоп, Митя! — Не оглядываясь на спутника, Панин быстро вошел в подъезд. Теперь он не видел ни грязи на лестнице с обломанными железными перилами, ни обшарпанных стен. Только узкие ступени да таблички с номерами квартир. Сзади легко и пружинисто перескакивал через ступеньки Кузнецов.

Семнадцатая квартира и правда была на последнем этаже. Четыре фамилии, четыре разнокалиберные кнопки звонков… Панин нажал наугад первую попавшуюся. Кузнецов встал в стороне. Так, чтобы человек, открывший дверь, его не увидел. Из квартиры не донеслось ни звука. Капитан нажал на другую кнопку и долго не отпускал палец. Теперь было слышно, как где-то в глубине квартиры требовательно заливается звонок. И опять никакого движения. Загрохотал очередной поезд. Дом дрожал мелкой дрожью, позвякивало стекло в окне на лестничной площадке. «Как только люди тут живут?» — подумал Панин, протягивая руку к следующей кнопке. И в это время распахнулась дверь квартиры.

На пороге стоял вполне мирный старик с бритой головой и загорелым морщинистым лицом. Панин поманил его к себе пальцем, и старик безбоязненно шагнул на лестничную площадку. Капитан тихонько толкнул дверь ногой — так, чтобы из прихожей не было видно, что делается на лестнице, и в то же время не захлопнулся замок.

— Ой, да вас тут двое? — удивился старик.— Вам чего, ребята? Стаканы, может быть, нужны? — похоже было, что он принял их за выпивох, зашедших в парадную распить бутылку водки.

— Дедушка,— шепотом сказал Панин,— мы из милиции. Кто в квартире?

— Сосед. Хромов Алексей Федорович. Час назад со службы пришел.

— А еще?

— Пусто,— развел руками старик.— Хоть шаром покати. Сожительницы мои по деревням разъехались. В отпуску.

Панин и Кузнецов переглянулись.

— Десять минут назад к вам в квартиру никто не заходил? — спросил Панин.

— Нет. А что случилось?

— Телефон у вас есть?

— А-а! — махнул рукой старик.— Какой телефон! Наш небоскреб пятнадцать лет назад на слом отписали, да, видно, в нем и помирать придется. Да что ж мы на лестнице калякаем — пройдите в квартиру.

— Вы, дедушка, не сомневайтесь,— сказал Панин и вытащил удостоверение.

— А я и не сомневаюсь,— старик метнул на капитана сердитый взгляд. Похоже, «дедушка» ему пришелся не по вкусу.— Глаз у меня наметанный.

Старик распахнул дверь, пропуская вперед гостей. Но в квартиру вошел один Панин. Кузнецов остался на лестнице.

— Вы мне покажите, где ваш сосед живет,— попросил Панин. Старик показал одну из дверей. Капитан постучал.

Хромов не откликался.

— Спит, трудящийся,— шепнул старик.

Панин прислушался — из-за двери доносился сочный храп.

Капитан взялся за дверную ручку, осторожно повернул. Комната у Хромова была крошечной — стол, на клеенке пустая сковородка, три стула и кровать, на которой, прикрывшись простыней, спал хозяин. Одежда висела на гвоздях, забитых в стену. Так же осторожно Панин закрыл дверь…

У старика — его звали Алексеем Макаровичем — оказались ключи от комнат, в которых жили уехавшие в отпуск женщины. Обе женщины, по словам старика, работали на прядильно-ниточном комбинате. Их комнаты были маленькие, как и у Хромова, но чистенькие и уютные. Комната Алексея Макаровича была самой большой.

«Наверное, я допустил оплошность,— подумал Панин, разглядывая светлую, с хорошей мебелью комнату старика.— Преступники назвали семнадцатую квартиру из осторожности. А Данилкину перехватили на лестнице».

— А вы так и не сказали мне, молодой человек, что случилось? — упрекнул Алексей Макарович капитана — карие глаза, совсем не поблекшие от времени, смотрели на Панина пристально, не мигая. Старик ждал ответа.

— Нам позвонил неизвестный, назвал ваш адрес и сказал, что воры держат в этой квартире краденые вещи…

— Схулиганил, значит. Анонимщик. А вы поверили?

— Извините. Вынуждены были проверить.— Панин еще раз окинул беглым взглядом комнату старика. Какое-то смутное воспоминание царапнуло ему душу. Так иногда тревожит человека забытый сон: ничего конкретного, только неясные ощущения, не поддающиеся осмыслению образы. Александр был уверен: задержись он в комнате подольше, без сомнения, разобрался бы в этих ощущениях. Но медлить было нельзя.

— Извините, Алексей Макарович, за беспокойство,— сказал он, прощаясь со стариком.

— Нет нужды в извинениях,— усмехнулся старик.— Служба такая. Хорошо, что люди с пониманием приехали, интеллигентные. А ведь могли такой тарарам устроить! У меня в голове мысль копошится: кто это нам такую пакость устроил? Наслал на нашу квартиру милицию? У меня, слава Богу, врагов нет. Завистники имеются.— Лицо у старика было загорелое до черноты. А верхняя часть лба белая. Панин вышел на площадку и увидел, с каким нетерпением ждет его Кузнецов, но не хотел обидеть старика и оборвать на полуслове.— У Алеши Хромова,— продолжал старик,— и завистники отсутствуют. Образ жизни у него не скажу что правильный, но праведный. Днем трудится как вол на Невском заводе, вечером пиво дует, ночью спит. Всегда один, заметьте. Как он без баб обходится? Молодой мужик…

— Ничего? — спросил Кузнецов, когда Алексей Макарович наконец захлопнул дверь.

— Ничего,— не слишком уверенно ответил Панин.— Будем прочесывать весь дом. Наших приехало много?

— Хватит! — усмехнулся Дмитрий.— Когда позвонили из ГАИ и сказали, что ты умыкнул инспектора, шеф понял: дело серьезное. А ты почему задержался?

Войдя в четырнадцатую квартиру, расположенную под квартирой Алексея Макаровича, Панин сразу же понял, что за неясное ощущение вдруг охватило его в комнате этого загорелого старика. Отделка! Деревянные панели, тонированные в свекольный цвет и сохраняющие фактуру дерева. Дача Бабкина! И еще — комната старика была намного меньше той, в которой сейчас находился капитан. А в остальном планировка квартир полностью совпадала. Значит, там сделана выгородка?!

— Дима! — крикнул Александр Кузнецову, который разговаривал на кухне с хозяйкой.— Быстро наверх!

За считанные секунды они одолели два пролета лестницы и остановились у знакомой двери с ободранным черным дерматином. Панин снял с плеча автомат. Кузнецов вытащил пистолет.

— Уйти незаметно отсюда не могли? — шепотом спросил капитан.

— Нет. Что тебя смутило?

— По-моему, я дал себя надуть! — ответил Панин, нажимая на кнопку звонка. На этот раз старик не подавал признаков жизни.

— Алексей Макарович! — крикнул Панин.— Откройте!

— Плечом ее не выбьешь,— сказал Кузнецов, почти с восхищением оглядывая огромную дверь. Капитан вспомнил, что изнутри она закрывается на крюк.

— Вы кого-нибудь из НТО захватили? — спросил Панин, продолжая нажимать на звонки.

— Коршунова.— Кузнецов свесился над лестничным пролетом и негромко свистнул. Внизу появился кто-то из оперативников.

— Пришли науку! — крикнул Дмитрий, и через две минуты эксперт из научно-технического отдела раскрыл на полу перед квартирой свой потертый чемодан…

Квартира казалась вымершей. Старик и «сосед» Хромов, «мирно дремавший» несколько минут назад, исчезли. На кухонном окне были подняты шпингалеты. Панин заглянул вниз — ржавая пожарная лестница обрывалась на уровне первого этажа. «Они могли спрятаться в тайнике»,— успокоил себя капитан, но здравый смысл подсказал ему, что в квартире их нет.

— Тю-тю дедушка? — спросил озадаченный Кузнецов.

Панин не ответил. Показал Коршунову на красивую деревянную панель.

— Здесь тайник! Николай Владимирович, ломать надо!

— Ломать не строить,— с осуждением сказал Коршунов.— Вы уверены, Саша, что надо ломать?

Панин постучал по дереву. Ему показалось, что за стеной раздались глухие стоны.

— Саша, вам приходилось стрелять из такого редкого оружия? — спросил эксперт, с опаской покосившись на небрежно висевший на плече Панина автомат.— Учтите, у него очень легкий спуск.

— Учту, Николай Владимирович.— Панин протянул автомат Кузнецову. Тот взял его бережно, словно диковинную хрупкую стекляшку.

— Вы что, собираетесь идти на таран? — обеспокоенно спросил Коршунов.— Я сейчас найду запор…

— Пока вас дождешься…— проговорил капитан, но эксперт этих слов не услышал. Они потонули в грохоте, с которым обрушилась замаскированная дверь, а вместе с нею и капитан, выбивший ее плечом.

Панин вскочил мгновенно. Плечо саднило, но на душе сразу стало легче. В темном закутке друг против друга сидели Орешников и Данилкина. Он — прикованный к стене цепью, она — привязанная к стулу. И оба с кляпами во рту.

Капитану поручили отвезти Орешникова в больницу. Певец было заартачился, но Семеновский умел уговаривать.

— Леонид Николаевич, на одну ночь! Генеральская палата. Маму привезем к вам. Друзей тоже.— Он посмотрел на Данилкину, ища поддержки. Татьяна дотронулась до плеча Орешникова, и он согласился.

Когда они садились в машину, Кузнецов успел шепнуть Александру, что тело одного из преступников нашли на железнодорожном полотне — похоже, что он сорвался, пытаясь вспрыгнуть на проходивший поезд. А старик ушел.

Орешников, осунувшийся и заросший рыжеватой щетиной, не отрываясь смотрел в окно. На губах у него то появлялась, то исчезала еле заметная улыбка. Панин заметил на узких ладонях певца следы ожогов.

— Пытали?

— Работали с нажимом,— как-то отрешенно сказал певец и посмотрел на свои руки. Данилкина ойкнула и, притянув их к себе, заплакала.

— Татка, не распускайся,— прошептал Орешников ласково.— Не руки главное.— Он посмотрел куда-то вперед, поверх головы Панина.— Ну, не надо, не надо. От твоих слез раны щиплет. Правда.— Орешников улыбнулся и неожиданно пропел: — «День Победы порохом пропах, это праздник с сединою на висках…»

— Больше всего я боялся, что голос сядет. Неделю не пел. И вот ничего, получается! — Он взял несколько очень высоких нот и опять радостно засмеялся.

— Сумасшедший,— улыбнулась Данилкина.

— Леонид, почему вы не обратились в милицию, когда украли вашу видеоаппаратуру? — спросил Панин.

Орешников вздохнул.

— Вы подозревали брата?

— Украли не только видик, но и коллекцию брелоков. Она мне дороже всех видиков. Три тысячи штук. А в машине у Бабкина я нашел свой брелок… Ну, думаю, Петушок, кому ты свой шарабан отдавал? Покрутишь у меня! Решил все выяснить сам. Не жаловаться же на брата в милицию!

— И о драгоценностях он знал?

— Знал. Они бы меня живым не выпустили! — сказал Леонид весело.— Черт меня дернул в третьем дубле завернуть на улицу Халтурина! Хотел Левушку Максимова позлить. Ну и напоролся на свой бывший «Жигуль». Что, думаю, за чудеса: Бабкин на гастролях, а машина сама по себе разъезжает?

«Почему же я не смог опознать его автомобиль?» — подосадовал капитан. Но тут же успокоил себя: значит, по площади ехали совсем другие «Жигули».

На углу Глиняной и Глухоозерского шоссе все еще стояло несколько машин и «скорая помощь». Курносов разговаривал со следователем около своих «Жигулей». Рядом маячил Данилкин. Панин украдкой посмотрел на Татьяну,— она не заметила ни скопления машин, ни мужа. Смотрела с мягкой, светлой улыбкой на Орешникова.

Певец неожиданно сказал:

— Товарищ капитан, красивый у вас кепарик. Вот бы всем милиционерам такие нахлобучить. Издалека заметно. Порядку бы в городе стало больше.

Тут только Панин вспомнил, что так и красуется в алой кепке, которую надел в таксомоторе. Он раздраженно сдернул ее с головы, секунду помедлил, соображая, куда бы засунуть, а потом швырнул в окошко. Орешников посмотрел на Александра с изумлением.

— Зачем же выбрасывать? Подарили бы мне. Давно мечтал о таком кепарике.

— Да это их кепка,— смущенно сказал Панин.— Я для камуфляжа натянул.

— Нехорошо, Александр Сергеевич,— с ехидцей сказал шофер.— Как-никак вещественное доказательство.

Из стенограммы допроса гражданина Бабкина (Орешникова) Владимира Алексеевича следователем по особо важным делам следственного Управления ГУВД Леноблгорисполкома:

— Как вы познакомились с осветителем Рюминым?

— Меня познакомил с ним мой двоюродный брат, певец Леонид Орешников.

— С какой целью?

— Без всякой цели… Просто познакомил. Приехал однажды вместе с ним ко мне на дачу.

— Вы подружились?

— Нет.

— Вы говорите неправду. Показаниями свидетелей… (идет перечисление фамилий) доказано, что ваша дружба продолжалась более трех лет. Вплоть до смерти Рюмина.

— Да, мы поддерживали знакомство, но дружеских отношений между нами не было.

— Это вы сказали Рюмину о том, что ваш брат купил видеоаппаратуру и подарил своей приятельнице актрисе Данилкиной драгоценный гарнитур?

На этот вопрос следователя гражданин Бабкин отвечать отказался.

— С какой целью вы оформили доверенность на свой автомобиль марки «Жигули», государственный номерной знак С 47-55 ЛЕ, на имя шофера таксомоторного предприятия Яковлева А.В. по кличке Сурик?

— Яковлев помогал мне ремонтировать машину. Кроме того, я часто бываю в гастрольных поездках, машина остается без присмотра.

— Вы знали, что на вашей машине преступная группа, в которую входили Рюмин, Яковлев А.В., нигде не работающий Звонков Р.С. и другие лица ездили на ограбления, возили награбленное имущество?

— Да, знал.

— И знали о том, что они собираются ограбить квартиру вашего брата?

На этот вопрос Бабкин отвечать отказался.

— Вы напрасно молчите. Арестованные Яковлев и Звонков дали следствию показания о том, что вы просили Рюмина похитить из квартиры Орешникова видеотехнику и коллекцию брелоков для того, чтобы, по вашим словам, проучить брата.

— Это ложь!

— Арестованный Яковлев добровольно выдал следствию дубликаты ключей от квартиры Орешникова, которые изготовил с оригинала, переданного вами.

(Подследственному были предъявлены дубликаты ключей от квартиры Орешникова.)

— Вы по-прежнему отрицаете, что знали, кто ограбил квартиру Орешникова?

— Подумаешь, цаца! Никто его не собирался грабить! Решили проучить, чтобы не слишком зарывался. Через неделю собирались все вернуть. Так эти подонки прихватили еще брелоки и тут же продали. Я сам позвонил в милицию, чтобы сообщить, что техника у меня на даче!

— Другие арестованные по делу утверждают, что видеомагнитофон и телевизор решили не продавать потому, что после случайной встречи с Орешниковым на улице Халтурина и его похищения это сделалось опасным. Они также показали, что вы позвонили в милицию потому, что испугались. Очная ставка между вами, Яковлевым и Звонковым будет проведена сегодня.

Заявление следователя Бабкин не прокомментировал.

— Гражданин Бабкин, вы знали, что вашего брата Леонида Орешникова собираются убить?

— Это ложь!

— Нет, это правда. В подвале дома, где его прятали, была вырыта могила. Для Орешникова и Данилкиной.

На этом допрос был прерван из-за плохого самочувствия подследственного.

Продолжение допроса гражданина Бабкина Владимира Алексеевича.

— Гражданин Бабкин, повторяю свой вопрос: вы знали, что вашего брата Леонида Орешникова собираются убить после того, как Данилкина привезет драгоценности?

На вопрос следователя Бабкин отвечать отказался.

— У вас с братом были плохие отношения?

На вопрос следователя Бабкин отвечать отказался.

— Может быть, вы сердитесь на Орешникова за то, что он позволял себе подшучивать над вами?

На вопрос следователя Бабкин отвечать отказался.

На Большом проспекте у входа в ресторан «Приморский» толпились несколько молодых подвыпивших парней. Они громко общались между собой преимущественно с помощью междометий и мата. То один, то другой из них подходил к дверям и нетерпеливо стучал, тщетно пытаясь привлечь внимание швейцара. Чуть поодаль, всем своим видом стараясь показать, что они не замечают расхристанных юношей, стояла пожилая пара. Он — загорелый крепыш в темном костюме, на лацкане которого алела красной капелькой орденская лента. Она — тощая, с замкнутым лицом, крашеная брюнетка. Несколько розовых гвоздик она держала небрежно, как веник, и что-то сердито шептала своему спутнику. И поминутно оглядывалась, словно боялась, что кто-то подслушает.

И были еще двое — курсант мореходного училища с девушкой. Оба длинные, красивые. И в дым пьяные. Они все время целовались, не обращая внимания на окружающих, не следя за тем, двигается ли очередь. Капитану в какой-то момент показалось, что и в ресторан-то им не надо, просто остановились где пришлось и занимаются своим приятным делом.

«Похоже, я просто теряю время,— с сожалением подумал Панин,— народ в ресторане сидит плотно, до закрытия». Он уже собрался уходить, как к дверям деловым шагом подошел мужчина, наверное грузин, и вместо того, чтобы стучать в дверь, как юнцы, привычно поднял руку и позвонил. Только тут все, кто так жаждал попасть в ресторан, увидели, что рядом с дверью имеется кнопка звонка.

Через минуту по лестнице спустился швейцар — седой пузан неопределенного возраста, но дверь не открыл, а посмотрел вопросительно на звонившего. Каким-то неуловимым жестом вновь прибывший прижал к стеклу пятерку, и трудно сказать, чем кончился бы этот эпизод, если бы швейцар не посмотрел в сторону Панина. Они сразу узнали друг друга. Капитану уже дважды приходилось беседовать с этим пузаном, известным в мире рэкетиров и спекулянтов под кличкой Глобус. Поводом для бесед было близкое знакомство Глобуса с одним убитым кооператором. У Панина были подозрения, что Глобус — Григорий Павлович Маре-ев — незадолго до убийства кооператора крепко с ним повздорил. Но, как любил говорить полковник Семеновский, подозрения к делу не подошьешь, и Глобус разгуливал на свободе.

— Александр Сергеевич, что же вы не просигналите! — запричитал швейцар, одной рукой открывая дверь, а другой упираясь в грудь устремившегося в ресторан смуглого мужчины.— Ваши уже давно за столом! Юбилей в разгаре!

Один лишь смуглый соискатель места под солнцем решился протестовать, когда Панин вошел в двери ресторана.

— Почему он? У меня тоже юбилей!

Но Глобус даже не затруднился с ответом.

— Один, Александр Сергеевич? — спросил он, поднимаясь по лестнице рядом с Паниным.

— Один, Григорий Павлович.

— Чувствую, что не по службе.

— Правильно чувствуете.

Глобус расплылся в довольной улыбке:

— Дело житейское. Я сейчас шепну мэтру, чтобы уровень был!

— Только…— начал было капитан, но швейцар засмеялся:

— За кого вы меня принимаете? Шепну об одном, чтобы не мытарил.

Он действительно что-то шепнул молодому, довольно потрепанному метрдотелю и, когда тот вальяжным жестом руки пригласил Панина в зал, пожелал капитану приятного аппетита.

Свободные столики в зале были. Не слишком много, но рассадить тех, кто маялся у закрытых дверей, можно было без труда.

— Вы хотите сидеть один? — спросил метрдотель.

— Хорошо бы.

— Подальше от оркестра?

Панин кивнул.

Его усадили за маленький столик для двоих у колонны. Официант тут же положил перед ним карту. Не раскрывая ее, капитан спросил:

— Что порекомендуете?

— А что вы будете пить? Коньяк, водку, сухое?

— Хорошо бы джин с тоником,— сказал Панин.

— Если вы не возражаете, джин я принесу вам в графине.— Официант дал понять, что остальным посетителям этот напиток не полагается.— У нас «Бифитер».

— Прекрасно! — веселея, сказал Панин и подумал: «Ай да Глобус, ай да швейцар!»

— Рекомендую — черную икорку, столичный салат, приготовим свеженький,— счел нужным особо подчеркнуть официант.— Первое не будете?

— Нет.

— Тогда осетринку по-монастырски…— Он что-то еще сказал, но Панин не расслышал: за соседним столиком сидел Данилкин и смотрел на него.

— Принимается? — спросил официант.

— Принимается,— машинально ответил Панин, отводя взгляд от режиссера. Меньше всего ему хотелось сейчас выслушивать упреки Данилкина. А уж в том, что такие упреки могут быть злыми и ядовитыми, у старшего оперуполномоченного сомнений не было.

Он демонстративно развернул стул и с повышенным интересом стал разглядывать сделавших перерыв оркестрантов. Некоторые из них двинулись по коридору, ведущему в кухню. Наверное, у них там была своя комната. Двое остались на сцене — молодой сухощавый скрипач с надменным лицом и ударник. Тоже сухощавый, но улыбчивый и с добрыми глазами. Он с интересом разглядывал посетителей, среди которых у него было немало знакомых. Кому-то подмигивал, кого-то приветствовал взмахом ладони. А скрипач достал книжку с яркой обложкой серии покетбукс и углубился в чтение. Панин разглядел название. Это были «Сатанинские суры» Рушди на английском языке.

— Разрешите? — раздался голос. Александр оглянулся — Данилкин стоял рядом со столиком. В одной руке у него была бутылка коньяка, в другой — боржоми.

Панин молча показал на стул. Режиссер поставил на стол свои бутылки — марочный грузинский коньяк был уже ополовинен — и тяжело сел. С минуту он молча смотрел на Панина, и тот не увидел в его глазах злости. Скорее, усталость.

— А вы, капитан, в миноре,— наконец сказал Данилкин.

— Майор,— поправил Панин, ощетинившийся в ожидании крутого разговора.

— Так это же прекрасно! Есть повод! — Данилкин взялся за бутылку, чтобы разлить коньяк, но Панин прикрыл свою рюмку ладонью.

— Что так? — удивился режиссер. В его удивлении не было никакого наигрыша. Только искреннее удивление. Панину стало стыдно за свой жест.

— Извините, я джин заказал…

— Похвально! А я думал, что работники уголовного розыска предпочитают русскую горькую.

В это время официант принес Панину графин с джином, бутылку тоника с ободранной для камуфляжа этикеткой, закуску.

— А я вот, Кира, знакомого встретил,— сказал Данилкин официанту.

— Вы за свой столик не вернетесь? — деловито поинтересовался парень, не посчитав даже нужным отреагировать на слова режиссера.

— Не вернусь, Кира, я, может быть, никуда не вернусь. Но тебя это не интересует. Тебя интересуют клиенты на освободившийся столик.

Только сейчас Панин понял, что полбутылки коньяка не прошли для режиссера даром.

— Вы не обижайтесь, Валерий Николаевич,— почти ласково сказал официант.— Мы теперь на подряде, каждый клиент на счету. Но для вас пустой столик можем хоть сутки держать.

Когда официант удалился, Данилкин выразительно посмотрел на Панина, словно говоря: «Видишь, милиционер, как меня тут все уважают?»

— Так выпьем или черта с два?

— Может быть, джин? — предложил Панин, берясь за графин.

— В другой раз,— Данилкин налил себе коньяк, поднял рюмку и опять внимательно, совершенно трезвыми глазами посмотрел на Панина. Он был еще бледнее, чем всегда, только на щеках выступили маленькие красные пятнышки. Бледность и худобу режиссера еще больше подчеркивал тонкий, плотно облегающий торс синий свитер.

— За вас, Панин. Все-таки вы спасли этого подонка. Псу живому лучше, чем мертвому льву.

Они выпили. Услышав такой тост, Панин даже забыл разбавить свой джин тоником и почувствовал, как обжигающая волна разлилась по всему телу.

— Я вам доставил много неприятностей,— сказал он.— Извините. Но вы оказались твердым орешком.

— А вы привыкли каждый орех раскалывать?

— Ситуация сложилась жесткая, Валерий Николаевич. Пришлось быть навязчивым.

— Идти напролом? Так это называется по-русски? — в голосе Данилкина чувствовалась горечь.— Только не подумайте, что я вас в чем-то хочу обвинить. Знаете, капитан… Ох, простите, майор!

— А нельзя ли попроще? Меня зовут Александр Сергеевич. Можете звать даже Сашей.

— Прекрасно, Александр Сергеевич! Вот что я хотел вам сказать, Саша…— Данилкин помедлил, словно еще раз примерялся к Панину.— Вы мне помогли. Да, да, помогли. Вы даже не представляете, как помогли! — Он налил себе коньяк и требовательным взглядом показал Панину на графин с джином.

— Во-первых, вы открыли мне глаза на прохвоста Курносова. Услужливый и льстивый советчик оказался рядовым подлецом.— Он долго и мрачно молчал. Потом вдруг улыбнулся виновато: — Да и я хорош! Столько лет настоящего обличья разглядеть не мог. Можете себе представить — за границу на гастроли едут пятнадцать человек, а он оформляет весь коллектив, на всех валюту получает. Разницу куда? Как вы думаете? Нет, не себе. Добавляет уезжающим. Дают-то нам гроши. Вроде бы и не ворует. Но ему, в благодарность, то одну дорогую вещицу за кордоном вскладчину купят, то другую. Вот так-то!

Панин удивился, почему это помреж занимается в театре валютой, но спрашивать не стал. Подумал с неприязнью: «Ну их к черту! Пускай сами разбираются!»

— Изгнание козлищ из храма уже состоялось,— продолжал Данилкин.— Да, да! И никакие профсоюзы не заставят меня взять его назад. Ну и потом, с Татьяной…— Данилкин провел ладонями по лицу.— Ну, сколько бы я смог это вынести? Еще год, два. А теперь вы вернули ей ее любимого подонка. Она уже не будет брошенной женой. Пусть уходит. И из театра тоже…— Он вдруг засмеялся.— Нет, из театра она не уйдет! Это я, дурак, боялся ее ухода. Боялся, что все окончательно развалится. Уговаривал! На колени вставал. Да, да. И зря. На жалости, как и на страхе, бетона не замесишь. Одна замазка! Татьяна меня не любит, а без театра обойтись не сможет. Без моего театра! Именно, без моего. Ну и ради Бога! Пожалуйста! Каждый волен уходить или оставаться.

Панин слушал, и ему было жалко Данилкина. И еще он жалел Татьяну Данилкину, которая, наверное, действительно любила театр, где царил нелюбимый муж. И любила Леню Орешникова, блестящего певца и задавалу. Панину все время хотелось сказать распалившемуся режиссеру о том, что зря он честит Орешникова подонком. Тот ведь ничего плохого не сделал. Просто полюбил чужую жену. Но он тут же остановил себя: что он знает об их отношениях, об их сложном мире? Столкнула его служба с этими людьми и тут же развела в разные стороны. Он вспомнил статью в молодежной газете, с которой началось его знакомство с «Театром Арлекинов». Вот вам и полное самоотречение!

— Кому нужно самоотречение? Актеру или схимнику? — спросил Панин, прервав режиссера на полуслове.

— А? — испуганно переспросил режиссер.— Вы что-то сказали? — Наверное, он не привык, чтобы его монологи прерывали.

— Самоотречение кому нужно? Актеру или схимнику? — повторил Панин и налил себе большую порцию джина. Теперь уже сознательно не разбавив его тоником. И тут же выпил. Данилкин с неподдельным интересом проследил за этой манипуляцией майора и даже слегка поежился, словно это он, а не Панин глотнул полстакана огненного зелья.

— Так что вы все-таки хотели сказать?

Неожиданно для самого себя Панин произнес тихо:

— Я человека убил.

Сейчас он понял, наконец, почему ему было жалко и Данилкина, и его жену. И даже Курносова. В нем подспудно жила, терзала его жалость к самому себе.

— Из пистолета? — спросил Данилкин, как будто это было так важно — из пистолета был убит человек или кирпичом. Панин кивнул.

— Хотите, чтобы я вас пожалел? Зря. От этого вам будет еще тошнее.

— Меня-то чего жалеть! — сердясь на себя за то, что разоткровенничался, поддавшись минутной слабости, сказал Панин.— Моя служба такая.

— А я думал, для сыщика уложить пару бандитов — семечки. Плевое дело.— Режиссер оживился. Куда только подевалась его величественная флегма.— Или это только вы такой субтильный молодой человек?

«Дернул же черт меня за язык! — еще больше раздражаясь, подумал Панин.— Теперь не отвяжется».

— Ну, что же вы молчите? Неужели и правда переживаете? Или это выпивка?…— Он обвел глазами стол и расхохотался.— Нет, нет! Чушь собачья. Когда человек хочет надраться, он берет бутылку водки и закусывает тем, что под рукой окажется.

— А вы-то! Отборный коньячок хлещете! — вырвалось у Панина. Фраза прозвучала словно у обиженного мальчишки.

— И правда,— прекращая смеяться, согласился Данилкин.— Страдаем красиво.— И добавил чуть помедлив: — Значит, не слишком и страдаем. Но вы-то… Удивили вы меня, Саша. Этот человек из тех, что выкрали Леньку?

Первый раз он не назвал Орешникова подонком.

Панин кивнул.

— Вооруженный?

— С автоматом. У них в подвале уже была выкопана яма для Орешникова.— Панин чуть не сказал: «И для Татьяны», но прикусил язык. Данилкин и так все понял. Лицо его словно судорогой свело.