Рождество

Рождественский сочельник, восемнадцатью часами ранее

Майами славится своей круглогодичной дежурной тропической погодой, профессиональными футбольными командами, богатством, модой, дизайном в стиле ар-деко и бикини-пляжами. Едва ли есть что-то более известное, чем Майами-Бич. К югу от Майами-Бич, через узкую ленту воды и за океанариумом Майами – там жил Флиппер – расположен остров, который называется Ки-Бискейн.

Ки-Бискейн – это семь миль в длину и две мили в ширину. Вдоль его берегов располагаются парки штата, и это означает, что недвижимость на свободном месте стоит довольно дорого. На острове находится отель «Ритц-Карлтон», эксклюзивный кондоминиум «Седьмое небо» тоже здесь. Так как местность прошита каналами, многие дома стоят у воды, и у большинства владельцев по несколько лодок. Точно напротив залива Бискейн, на суше штата Флорида, находятся Коконат Гроув, Корал Гейблс, университет Майами и старая церковь с еще более старым пастырем.

Церковь святого Иоанна Богослова всегда поражает меня своей простотой, и это странно, учитывая то, что католиков трудно обвинить в сдержанности. Я их не осуждаю, мой лучший друг – католик. На самом деле, он мой единственный друг, но это несущественно. Суть в том, что его церковь не облита золотом, как рожок с ванильным мороженым. Церковь грандиозна без величественности. Но это не значит, что ею пренебрегают. Церковный двор вылизан. Всюду роскошные растения, цветы. Щебечут колибри. Каждая арка и каждый крытый переход увиты розами. Вы не найдете ни одного сорняка. Здесь все, что на виду, создано не человеком. Это поражает, и у меня не возникает желания уйти. А я, поверьте, все хорошо осмотрел.

Я добрался до Майами утром, но, учитывая то, что было Рождество и что они служат четыре службы подряд, я не стал спешить в церковь до полудня, ожидая, пока рассеется толпа. Когда я подъехал, на стоянке оставался только черный «Рейндж Ровер». Освободившись от облика графа Монте-Кристо, я вошел внутрь, перевел дыхание и прислонился к тяжелому красному дереву. Мне нравилось это место. В дальнем углу курился ладан. Мерцали свечи. Говорят, исповедь полезна для души.

Возможно, это зависит от того, в чем исповедуешься.

Он сидел в дальнем конце. Руки сцеплены на коленях. Напротив – исповедующаяся на коленях. Между шарфом и очками на опущенной голове я не мог многого рассмотреть, но по изгибам тела это была женщина под тридцать или за тридцать. Она закончила говорить, встала, и он протянул ей бумажный носовой платок. Она вытерла им нос и глаза. Настоящая исповедь. Женщина сделала шаг, затем повернулась, нагнулась к священнику, коснулась рукой его щеки и поцеловала. Нежно. Затем второй раз. Собравшись с силами, она сошла с помоста, скрестила руки на груди и торопливо направилась к выходу. В нескольких шагах от алтаря она остановилась и что-то прошептала. Священник встал и ответил. Я ничего не расслышал. Она удовлетворенно прошла к боковому проходу и начала свое одинокое движение к задней двери – и ко мне.

Ее теннисные туфли поскрипывали на мраморном полу, а мои шлепанцы смачно били меня по пяткам. Я отошел в сторону. Снял шляпу. По моим плечам рассыпались выбеленные солнцем волосы. Женщина прошла мимо. На безопасном расстоянии. Она старательно не смотрела на меня. Спутник на орбите. Я уже видел ее раньше. Она часто сюда приходит. Шарф, солнечные очки, выцветшие джинсы. Ничего броского. Женщина могла быть кем угодно. Или никем. Она пряталась, и это было очевидно. Она скользнула мимо, из-под ее очков текли слезы. Бумажным носовым платком она промокала нос. Пластиковый браслет из больницы висел на ее левом запястье. Я бросил взгляд на исповедальню. Старик на многих так действовал.

Я прошел под сводами. Подошел к креслу. Нас разделяла тонкая занавеска. Я сел лицом к священнику. Моя духовная пуповина. Я отодвинул занавеску. Он был отстраненный, смотрел на дверь, за которой скрылась женщина. Ее аромат чувствовали мы оба.

– Что скажете?

Он посмотрел на меня. Склонил голову набок. Голос звучал тихо. Отец Стеди[5] Кэприз был священником дольше, чем я живу на свете. И если он каким и был, то точно устойчивым. Мало что качало его лодку. В восемьдесят четыре года у него было немного обязанностей в церкви: он заботился о других священниках и, когда мог, выслушивал исповеди. Он приходил и уходил, когда пожелает, хотя он редко покидал это место. Бо́льшую часть времени он бродил по коридорам, подбадривал других, перебирал свои четки и что-то шептал самому себе. Его кормили, давали ему кров, заботились о его нуждах и возвели на пьедестал, с которого он все время пытался спуститься. Он посмотрел на меня краешком глаза.

– Я храню твои секреты?

Я рассмеялся и посмотрел по сторонам. Церковь была пуста.

– Очевидно.

– Тогда не спрашивай меня о других.

– Вы в хорошем настроении.

Его глаза остановились на мне, но он меня не видел. Его что-то отвлекало: он был сосредоточен на женщине, вышедшей за дверь. Я обвел взглядом пространство собора.

– Вам все еще нравится здесь?

– Это дом.

– Что бы вы стали делать, если бы он сгорел дотла?

Стеди медленно повернулся. Его это не тронуло.

– Господь живет не в зданиях.

– Я не об этом спросил.

Он положил ногу на ногу.

– Огонь не враг.

– Нет? А что же тогда враг?

Старик скосил глаза:

– Спичка.

– А что нам делать с пальцами, которые ею чиркают?

Он сделал широкий жест рукой, обводя собор.

– Мы ими строим соборы.

В Стеди не было претенциозности. Все было тем, чем было. И, Господь свидетель, я любил его за это.

Он встал, запахнул свой шерстяной жакет и указал на полукруглый помост под деревьями, прямо над синей водой, там Стеди выслушивал исповеди других священников. Он махнул рукой:

– Идем со мной.

– И вас тоже с Рождеством. – Он улыбнулся, кивнул и застегнул свой жакет «мистер Роджерс». – На улице почти восемьдесят градусов, а вы в шерстяном жакете.

– Мое тело постарело. Мой дух – нет. – Он снова махнул рукой: – Идем.

– Я туда не пойду.

Он устремился вперед.

– Я не священник.

– А ты был бы хорошим священником.

– Я даже не католик.

Стеди обернулся:

– Подойди.

Я подал ему руку. Он не нуждался в моей помощи и знал это. И я это знал. И он понимал, что я знаю это. И все же он ее принял. Наши шаги отозвались эхом, за которым последовал стук его трости по мрамору. Я заговорил:

– Я видел это однажды в фильме «Крестный отец». Для того парня, который исповедовался, все сложилось не слишком хорошо. Он умер от диабетической комы. – Священник продолжал идти. Мы подошли к помосту. Я остановил Стеди, покачал головой: – Стеди, я люблю вас, я отдам последнюю рубашку, но не сегодня.

Его нос сморщился.

– Мне не нужна твоя последняя рубашка.

Он зашел за фиговое дерево, глядя в другую сторону. Нас разделили ветви. Листья были крупнее моей ладони. Они его маскировали. Он коснулся своего креста, провел большим пальцем по дереву. За десятилетия дерево потемнело от прикосновений его пальцев. Стеди сказал:

– Попробуй: «Простите меня, отец, ибо я согрешил».

Я потянул ветку вниз и сунул голову между ветками.

– Вы прощаете меня или Бог?

Понимающий кивок.

– Я говорил, что из тебя получился бы хороший католик.

– Вы не против моих вопросов?

Стеди улыбнулся. Покачал головой. Позади него зашуршали листья.

– Я был бы против, если бы ты не спрашивал. – Он указал себе за спину. – Но помни, ты сидел в моем кресле. – Он изучающе посмотрел на меня. – У тебя мешки под глазами. Всю ночь провел за рулем?

Старый, да, но не слепой. От него мало что ускользало.

– Рыба клевала.

Стеди протянул руку, взял мои пальцы в свои, понюхал. Его глаза сузились.

– Ты намерен мне лгать в Рождество?

Я сунул руки в карманы.

Он кивнул, довольный собой и, думаю, мной.

– И как поживает мой друг Эдмон Дантес?

Что удивляло меня в Стеди, так это не то, чего он не знал, а то, что ему было известно.

– У него все отлично.

– Много работы?

– Что-то в этом роде.

Он это принял.

– Как давно мы знаем друг друга?

– Кажется, всю мою жизнь.

Он кивнул, чуть хохотнул.

– Верно. – Стеди повернулся ко мне: – Ты, разумеется, понимаешь, что у меня осталось меньше дней, чем у тебя?

– Вы по-прежнему подталкиваете меня к исповеди, верно?

– Да.

Я пожал плечами:

– Давайте упростим дело. Вы знаете десять заповедей?

Он хмыкнул:

– Кажется, я что-то слышал об этом.

– Так вот, я никого не убил.

Он поднял бровь:

– Ты уверен?

– Это не считается.

– Когда человек убивает себя, это все равно убийство.

– Вы серьезно?

– Не убивай того, кто принес весть. – Он переступил с ноги на ногу. – Это допущение, но не исповедь. Начни с того, что причиняет наибольшую боль.

– Все болит.

Священник сделал глубокий вдох.

– У меня есть время. – Стеди пожал плечами. – Хотя, может быть, и не так много, как когда-то.

– Отец, я…

Он ждал, описывая круги вокруг меня – как утка на одной лапе.

Я подумал, покачал головой.

С минуту он молчал.

– У тебя есть любимое слово?

Я немного подумал:

– Эпилог.

Он склонил голову к плечу.

– Хорошее слово. Интересный выбор, но хороший. – Медленный кивок. – Хочешь еще одно?

Я пожал плечами.

– Мое любимое слово – переделка.

Он часто говорил по кругу или по спирали. Похоже на цепочки ДНК. Ничего не пропадало зря. Все было связано. Он махнул мне, чтобы я обошел дерево, взял меня под руку и повел прочь от помоста. Слева от нас плескался океан. Ветер с юго-запада разгладил его. Я глубоко вдохнул. Мои легкие наполнила соль. Стеди кивал, пока мы продолжали идти.

– Твоя история причиняет боль. Ее больно слушать.

– Но я вам ее не рассказывал.

– Твое лицо делает это каждый раз, когда я вижу тебя.

В волне промелькнул косяк мелкой рыбешки.

– Попробовали бы вы ее прожить.

Стеди покачал головой, глядя на юг, на несколько десятилетий назад. Лысая голова, лицо, как дорожная карта. Морщина ведет к морщине.

– Мне достаточно моей.

Он помолчал какое-то время, шевеля губами. Стеди всегда выглядел так, словно одним ухом слушает этот мир, а другим ухом – следующий. Он повернулся ко мне, внимательно глядя на мой рот, кивнул.

– Твоя речь значительно улучшилась.

– Удивительно, что можно сделать в наши дни онлайн.

– Жалеешь, что этого не было раньше?

– Я бы не отказался.

– Мне говорили, что многие заикаются из-за травмы, нанесенной отцом.

– Я об этом слышал.

Он поднял бровь и не ответил. Прошло несколько мгновений. Стеди тяжелее оперся на мою руку. Воздух сгустился. Стеди собирался что-то сказать мне, но передумал.

Я любил этого старика.

Тропа привела нас к старому зданию из ракушечника – напоминание об испанцах, – устоявшему против ураганов «Вильма», «Эндрю» и прочих благодаря стенам толщиной в четыре фута. И зимой, и летом за этими стенами было прохладно. Священники использовали здание как часовню. Шиферная крыша, арочный потолок, окна без стекол открыты для любой непогоды. Здание выглядело более средневековым или европейским, чем Южная Флорида.

Мы переступили через порог. Я покачал головой.

Стеди спросил:

– Что?

– Судя по всему, вам неплохо было бы повесить сюда дверь.

Он с трудом двинулся вперед:

– Мы не пытаемся отгородиться от людей.

– Забудьте о людях, подумайте о москитах.

Мы прошли по узкому проходу со скамьями из красного дерева по обе стороны от него. Скамья с мягким сиденьем стояла так, чтобы был виден обширный восточный вид. На каменном полу шарканье Стеди было слышно громче.

– Сядь со мной и облегчи душу умирающего.

– Вы говорите о себе или обо мне?

Он кивнул.

– От тебя ничего не скроешь. – Он пожевал губу и сплюнул кусочек сухой кожи. – Если бы ты мог написать одну-единственную картину, которая объяснила бы тебя, как бы выглядела эта картина или сцена?

Я немного подумал.

– Когда я был ребенком, я работал в доках. Выполнял случайную работу. Я зарабатывал несколько баксов. У одного из гидов-рыбаков кончился бензин. Он дал мне пару долларов и попросил принести полный стакан бензина, чтобы завести мотор. Я сунул его деньги в карман, побежал к баку для сухого мусора и достал оттуда самый большой пластиковый стакан. Шестьдесят четыре унции или что-то в этом роде. Побежал через улицу на заправку. Заплатил служащему. Поставил стакан на землю и принялся качать бензин на два доллара. А потом смотрел и не верил своим глазам, когда бензин на два доллара разъел пенополистирол и растекся по парковке. Я – стакан. Жизнь – бензин.

Минуты шли. Я ждал тех историй, которые он рассказывал мне здесь. Наконец он заговорил. Зуб за зуб.

– Мы попали в кольцо. Были окружены со всех сторон. – Этого я раньше не слышал. – Мы не могли вынести раненых. Не могли получить лекарства. Гангрена стала проблемой. Запах гноя преследовал нас. – Он провел пальцем по нижней губе. – Мы мазались ментолом, чтобы справиться с запахом. Наша дырявая палатка выглядела как укрытие времен Гражданской войны. Нам приходилось работать только пилой и горячим железом. Мы говорили солдатам, что ампутация – дело добровольное и морфия у нас нет. Им выбирать. Они держались несколько дней, надеялись. Молились, чтобы с воздуха пришла помощь. Но пули продолжали свистеть, бомбы продолжали падать, конечности раненых раздувались, и запах становился все хуже. Один за одним они сдавались. К ночи врачи так устали, что уже не могли держать пилу. Передали ее мне. Утром я отдал ее обратно. – Он замолчал. – Я привык просыпаться по ночам, весь мокрый от пота, слыша, как кричат эти люди, мои пальцы всегда сведены судорогой.

Я прислонился к стене. Он сидел и смотрел вдаль.

– Затем наступило Рождество 1944 года. Я отморозил задницу в «Битве за Выступ»[6]. – Он машинально проводил пальцем по желобку на часах, в который вправляется стекло. – Шестое задание моего взвода. За месяц мы потеряли более девятнадцати тысяч и вылечили более сорока с чем-то тысяч раненых. – Стеди покачал головой и сплюнул. – Кровь заполняла траки танков, застывала и оставляла пятна на наших штанах. На одни носилки мы клали два трупа. Мне пришлось привязать свои руки к носилкам, потому что я физически не мог тащить другого человека. В ту ночь я прислонился к танку. Позволил усталости согреть меня. Умирал стоя. Смотрел на поле битвы. Мой капитан увидел меня и пригрозил сорвать с меня нашивки, если я не вернусь на поле боя. Я махнул рукой в сторону искалеченных деревьев, туда, где из-под снега торчали ноги убитых и остатки разрушенных укреплений. «Сэр, это не страх. Я больше не боюсь. Но откуда мне начать?» Он понял, прислонился к танку рядом со мной. Хороший человек. Он закурил трубку и сказал: «Стеди, мы не можем помочь мертвым. Так что оставь их Богу». Он вынул трубку и с силой выдохнул дым в небо. Потом махнул рукой в сторону деревьев. «Но… спаси раненых». На другой день я вынес с поля боя его. Прежде чем его закопали, я вынул из кармана его рубашки трубку.

Стеди вынул из-под сутаны трубку, набил и раскурил ее. Он глубоко затянулся, его щеки коснулись пожелтевших зубов, а потом он принялся колечками выпускать дым и гнать их через ряды скамей. Стеди покачал головой.

– Я – священник с ножом. И мои сутаны запятнаны. – Он повернул артритные руки, скрюченные, словно старые пни, со старческими пятнами. – Возможно, это мой последний выход на поле боя. – Он немного помолчал. Костлявый палец уперся мне в грудь. – Это будет адски больно, но я предлагаю вырезать твою гангрену.

– Вы или Бог?

Он улыбнулся, его губы раздвинулись. Глаза были влажными.

– Ты хороший католик.

Он вытер лицо белым носовым платком. Минуты шли.

– Стеди… – Я попытался встретиться с ним взглядом. Покачал головой.

Стеди ткнул меня в грудь искривленным артритным пальцем.

– Ты все время бежишь, но что ты приобрел?

– Свободу.

Стеди покачал головой:

– У грешников в аду больше свободы, чем у тебя.

Старик глубоко вдохнул, щеки прижались к зубам, он кивнул.

Мы просидели час. Не разговаривали. Он выдыхал. Я вдыхал. Стеди незачем было говорить, чтобы утешить меня. Концерт его жизни звучал так громко, что я не расслышал бы его, даже если бы Стеди открыл рот. Вдалеке маячило судно для ловли креветок.

Стеди помолчал, прижал палец к губам, затем выпрямился, и кровь отлила у него от лица. Он выглядел так, словно в его позвоночник воткнули железный прут. Что бы ни беспокоило его с момента моего приезда, это прорывалось на поверхность. Стеди соединил части. Что-то щелкнуло. Он встал. Заговорил шепотом:

– Но, когда зайдет солнце и… – В его голосе зазвучала настойчивость. – Мне нужно, чтобы ты сделал мне одолжение.

– Говорите.

Священник оглянулся назад, на деревья, поднял обе брови.

– Что угодно, только не это.

– Я объясню, пока ты будешь вести машину. – Солнце село. Сгустились сумерки. – Возможно, уже слишком поздно.

Я собрался запротестовать, но он поднял палец, заставляя замолчать. Его голос был суровым:

– Ты мне должен.

Я прикусил губу:

– Значит… после этого мы будем в расчете?

Стеди покачал головой. На его лбу выступил пот.

– Ничего подобного. – Стеди пошел быстрее. – У нас, должно быть, немного времени.

Мы свернули за угол.

– Куда мы едем?

– В «Седьмое небо».

Я остановился:

– Вы говорите о месте за высочайшим забором, который охраняют бывшие «морские котики»?

Он кивнул и пошел быстрее.

– Но как вы планируете попасть туда? Они хорошо защищают знаменитых богачей, которые там живут.

Он покрутил на пальце два ключа.

– Откуда они у вас?

Нет ответа.

Я скрестил руки на груди.

– А код на воротах?

Он постучал по виску указательным пальцем.

– Вы знаете, что у охранников есть оружие, и, скорее всего, им не нужны особо веские причины, чтобы пустить его в ход.

Он распахнул дверь.

– В меня уже стреляли.

– Да, но в меня не стреляли.

Он отмахнулся от меня.

– Ты к этому привыкнешь. И потом… – Он с легкой ухмылкой обернулся через плечо: – Что ты теряешь? Ты уже мертв.

Я кивнул и пробурчал под нос:

– Кто-нибудь должен сказать об этом моему сердцу.

Стеди заговорил еще до того, как мы выехали с церковной парковки.

– То, что я хочу тебе рассказать, не является нарушением конфиденциальности. Я не скажу тебе ничего такого, чего бы ты не смог прочитать в таблоидах, или глянцевых журналах, или… – он покачал головой, – в неавторизованной биографии. Написано было много, но лишь малая часть из этого – правда.

Я достаточно хорошо знал его, чтобы понять: раз он предваряет историю таким предисловием, значит, она действительно важна для него. Значит, она важна и для меня.

Тишину нарушал только звук сигнала поворота. Стеди помолчал, прищурился, глядя куда-то за горизонт, как будто намекая, что его истории хватит на все наше путешествие. Наконец он выпрямился, скрестил ноги. По тому, как он начал, было ясно – он заранее обдумал, что сказать.

– Она одна такая. Одна на миллион. По тем стандартам, по которым оценивали и оценивают других. Энни, Дороти, Джульетта, королева, она сыграла их всех. На сцене она играла перед монархами и главами государств, на экране ее видели десятки миллионов. Все сидели у ее ног, очарованные и потрясенные, в мертвой тишине или награждая ее оглушительными аплодисментами. Я видел, как всхлипывали женщины. Плакали взрослые мужчины. Дети смеялись. Я видел, как она превращала циников в верующих. Стоило ей закончить, как они вскакивали и требовали все новых ролей. Роль за ролью, роль за ролью. – Старик кивнул. – И она соглашалась, в ущерб себе. Фильмы с ее участием обеспечивают беспрецедентные сборы. Киноэкран принадлежит ей. Студии встают в очередь, чтобы заполучить ее. И хотя фильмы приносят больше денег, ее любовь – это Бродвей. Билеты в первые ряды обычно продают по пятьсот долларов. Ложи стоят от тысячи до полутора тысяч. Чтобы пройти за кулисы – двадцать пять сотен. Теперь, когда она получила третью премию «Тони», в Интернете билеты могут продаваться вдвое дороже. Аншлаги на ее спектаклях – это норма, и так было в течение десяти лет. Даже критики добры к ней. Называют ее «неземной», «ангелом» и утверждают, что «для человека это невозможно».

Стеди помолчал, размышляя.

– Слава принесла ей дома, самолеты, блеск, постоянное пребывание в первой пятерке, шлейф поклонников, персонального тренера, шеф-повара мирового уровня, контракты с косметическими компаниями, двадцать четыре часа в свете софитов, потерю анонимности, пьедестал на заказ и личного священника. – Он поднял брови и слегка поклонился. – Мир расстелил перед ней красную дорожку и на серебряном подносе преподнес ей все, что мог предложить… включая одиночество. Многие мужчины пытались угнаться за ней. Мощные подбородки. Кубики на животе. Трехдневная щетина. – Он коснулся уха. – Серьга-гвоздик с бриллиантом. Возможно, сдвинутая набок шляпа. Свежая татуировка, чтобы соответствовать манере поведения. Страховой фонд, звукозаписывающая компания или линия одежды и дизайнерский аромат – все в дело. С каждым она выкладывалась полностью. Отдавала себя, свои деньги и свои связи. Они стоически держались. Упорно. Даже слегка двигались вперед. Брали все, давали мало. Правда в том, что им почти нечего было дать. Каждый хотел только одного. Чтобы его увидели, узнали как мужчину, который подчинил и покорил ее. Она была трофеем. Они купались в сиянии, но то, что они считали своим личным софитом, было всего лишь отсветом ее отражения.

Стеди снова покачал головой.

– Они не выдерживали. Оставались ненадолго, спали в ее постели, хвастались сексуальными подвигами, посещали вечеринки, улыбались для глянцевых журналов. Они брали ее деньги, водили ее модные машины, летали первым классом, требовали лучших услуг и больше шампанского. Как будто кому-то было до них дело. Но всем было на них наплевать. – Еще один кивок. Он посмотрел на меня краем глаза. – Ты когда-нибудь замечал, что софит дает направленный луч света, а не широкую полосу? Они были и оставались всего лишь подстрочным примечанием и пищей для пересудов – они никогда не выходили из ее тени. Они быстро понимали это. Справиться с этим не могли, поэтому становились холодными, отстраненными. Так, один из другим, они уходили, исчезали, оставляя ее разбираться с большей частью их багажа. Их прощальные слова были как отравленные стрелы. Особенно те, которые они произносили для газет и на ток-шоу. Она думала, что внешне крепкая броня защитит ее, возможно, отразит их. Но их слова были серебряными пулями. Шрапнелью.

Это случилось не сразу. В двадцать с небольшим она оказалась с другой фамилией, но свободной. Она была старомодной, поэтому ее это удивило. Она всегда верила в слова «пока смерть не разлучит нас». Но к уходу ее мужей смерть не имела никакого отношения. Если только смерть не выглядит как силиконовая блондинка-стриптизерша из Вегаса ростом шесть футов два дюйма. Спустя еще несколько лет, после второго брака, она снова осталась в одиночестве. У нее тряслась голова. И произошло два выкидыша. Доктора винили за перегруженное расписание. Сказали, что ей нужно снизить темп, взять отдых. Подышать горным воздухом.

Но она не была в этом уверена. И я тоже.

С вершины мира открывается бесконечный вид. Он уходит в вечность. Но у этого есть и обратная сторона. Те, кто внизу – то есть все остальные, – видят каждое твое движение. Жизнь под микроскопом. Любима всеми, но никто по-настоящему тебя не знает.

Примерно лет десять назад, по причинам, которые я не понимаю, все изменилось – и к худшему. Она никогда не говорила со мной о причине или причинах, но что бы это ни было, для нее это по-прежнему болезненно. Возможно, это и есть источник ее нынешнего состояния.

Она крепкая, поэтому какое-то время держалась, но потом у нее кончились силы, и она обратилась к таблеткам, а потом и ко мне. Шоу, на которые уже были проданы билеты, отменили. В дело вступила ее команда: «Ей нужен отдых. Расписание спектаклей было излишне насыщенным».

Она легла в клинику. Оазис в пустыне. На воротах была вывеска «СПА», но пациенты знали, что это не так. Ее люди держали все в тайне. Несколько недель спустя она вернулась на сцену, помолодевшая, чистая, ее голос, ее присутствие, ее владение залом – все стало сильнее, чем прежде.

Дымовая завеса. И она продержалась недолго.

Несколько месяцев назад, на съемках следующего великого фильма, один из продюсеров нашел ее в вагончике-гримерной за миллион долларов. Речь была невнятной, она ничего не понимала. В игру снова вступила ее команда. Утверждали, что она перепутала лекарство. Короткая пауза, еще одно пребывание в клинике. На этот раз более длительное, более дорогое. И скрыть его было труднее. Как и шрам на запястье. Продюсер посочувствовал, даже извинился, но нашел другую звезду. Восходящую. Ее люди подали иск против изготовителя лекарства. Еще один пресс-релиз: «К несчастью, она стала жертвой чужой небрежности. Команда юристов решит этот вопрос. Теперь она восстанавливает силы. Читает сценарии. Сосредоточилась на том, что важно». За дело взялся пластический хирург, который «замаскировал» порезы у нее на руке.

Не нужно быть гением, чтобы понять, что Стеди рассказывает историю, которую прожил. Вжился в нее. По его тону мне было ясно, что он радуется, вспоминая некоторые моменты, но морщится при воспоминании о других. Этот рассказ был для него одновременно удовольствием и болью. Он продолжал:

– Она снова оказалась дома. Начался столь нужный ей отпуск. Я помог ей найти виллу на берегу океана в Майами. – Еще один жест в сторону бокового стекла. – Большой участок за оградой из известняка высотой двенадцать футов с металлическими шипами по верхнему краю и бо́льшим количеством камер безопасности, чем она могла сосчитать. Месяцы свободы. Нормальная жизнь. Никаких софитов. Редкие заголовки. Мгновения анонимности. Несколько раз в неделю она надевала на голову шарф, на глаза – солнечные очки и приходила повидать меня.

Она снова очистилась, и за дело опять взялась ее команда. Ее «кукловоды» решили, что пора. Изобразить жертву. Рассказать свою версию. «Контролировать новости, а не страдать от них». Они решили, что лучший способ – это опубликовать ее авторизованную биографию. Я был против, чувствовал, что они слишком торопятся, что она еще очень хрупкая. Но об этом узнали издатели, Нью-Йорк пришел в волнение. Провели аукцион. Семизначная сумма аванса. Встречи с литераторами. Ее познакомили с одним писателем. Сказали, что она может ему доверять. Я говорил ей, что не стоит, но она не слишком хорошо разбирается в мужчинах. Как бы там ни было, он вдумчиво слушал, убедил ее, что он не такой, как все, сочувственно подливал ей вина. Поэтому она согласилась и начала с самого начала, рассказала ему «свою историю». Когда он набрал материал, он перенес на бумагу свои записи, отточил свой рассказ и исчез. Забрал ее историю с собой. Взгляд инсайдера. Продал ее тому, кто заплатил больше всех. Получил миллионы. Обошел всех: все ночные шоу, все каналы. Его книга называется «Снежная королева», и сейчас она поднимается вверх в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс».

Из-за того что она упрямая, не умеет отступать и – как я думаю – потому, что она не из тех, кто позволит себя обыграть лжецу-писаке, она согласилась на роль в спектакле, сказав: «Это роль, для которой я была рождена». Журналисты работали круглые сутки. Долгожданное триумфальное возвращение. – Стеди покачал головой, вспоминая. – Она могла обмануть безликие толпы, бросавшие ей цветы, превозносившие и обещавшие бесконечную любовь. Она могла умиротворить и своих «кукловодов», но не меня. Эта книга причинила больше вреда, чем она могла вынести. Она пробила брешь в ее броне. Я говорил им об этом, но они любят деньги, которые она для них зарабатывает, и власть, которую она им дает.

Зрители в зале, оркестр настроился, занавес поднят, луч прожектора на сцене. Она вышла из-за кулис. Ее встречают стоя, овация. Но этого недостаточно. Потом все успокоились, музыка заиграла громче, зрители застыли на краешках кресел. – Его голос смягчился. – Я знаю, я там был.

Она оглянулась по сторонам и не выдержала испытания. Она не открыла рта. Ни звука. Ни строчки.

Колени подломились. В глазах неуверенность. Она посмотрела на меня, потом собралась, развернулась и молча ушла из круга света. Спустя несколько минут появился незнакомый человек. «Леди и джентльмены, мы очень сожалеем. Наша звезда заболела».

Верно, она была больна.

Я нашел ее в ванной комнате с пустым пузырьком из-под таблеток. Я набрал 911 и держал ее, пока ее дыхание становилось все короче. Я только начал делать ей искусственное дыхание, когда приехала «Скорая». Они выкатили ее из вестибюля отеля. Нагую под простыней. Кислородная маска на лице, капельница, рядом медик, заряжающий дефибриллятор. – Лицо Стеди напряглось. Он уже не просто рассказывал, он переживал все заново. Его голос дрогнул. – Между двойными дверями, ведущими на улицу, к толпе людей, парамедик крикнул: «Разряд!», и ее тело подпрыгнуло.

Стеди покачал головой, и фары встречной машины высветлили слезы у него на глазах.

– Этого не смог бы скрыть ни один пластический хирург. В ту ночь я сидел рядом с ней. Когда около трех часов утра я вышел в коридор выпить кофе и размять ноги, папарацци подкупил одну из медсестер. Не знаю, сколько фотографий он сделал, но, судя по тому, что я видел, их было много. На следующее утро я увидел это в ее глазах. Она была пуста. Высосана до донышка. Отыграна. – Стеди поменял положение ног. – Я спустился вниз за таблеткой от изжоги и увидел в газете заголовок «Последние вздохи разбитого и еще раз разбитого сердца». – Стеди делано хмыкнул. – В кои-то веки они все поняли правильно. – Он подождал, пока я осознаю его слова. Потом сказал с нарочитостью, которою я редко замечал у него:

– Это было ровно три недели назад. День в день.

Я ждал, позволяя боли утихнуть.

– Откуда вы знаете обо всем этом?

– Я познакомился с ней, когда она была еще девочкой. Ее еще никто не «открыл». Я знал владельца театра, поэтому устроил для нее прослушивание. Это было около двадцати лет назад.

Я знал ответ, но все-таки спросил:

– Вы чувствуете свою ответственность?

Долгая пауза. Старик прошептал:

– Да, хотя… – Взгляд на меня. – Я реалистично оцениваю свою способность контролировать действия других людей.

– А у «нее» есть имя?

Стеди помедлил, потом произнес его одновременно с восхищением и болью:

– Кейти Квин.

Он замолчал. Над нами возвышался комплекс «Седьмое небо».

Майами – это что-то вроде южного Нью-Йорка в сочетании с северной Кубой. Образуется интересное смешение культур. И по-настоящему вкусная еда. Для молодежи есть ночная жизнь, которая бьет ключом, и в городе достаточно клубов, чтобы каждый вечер месяца отправляться в новый. Для богатых вечеринки на берегу океана на виллах площадью по пятнадцать тысяч квадратных футов – это норма. Средние яхты длиной семьдесят пять футов, но некоторые доходят и до ста двадцати. Как только вы оказываетесь в Майами, все ваше время будет занято тем, чтобы не отстать от соседей. Для некоторых это большой риск.

В Южной Флориде в центре жизни и событий вода. Почти у каждого есть лодка или две и пара водных лыж. Пустые трейлеры часто украшают дворы, и в большинстве случаев лодка стоит дороже машины. По выходным вопрос не в том, что вы будете делать, а куда (по воде) вы отправитесь.

«Седьмое небо» – это многоэтажный жилой комплекс, в котором квартиры начинаются от «вам это не по карману» и уходят в стратосферу до «даже не думайте об этом». Обнесенную высокой оградой, с закрытыми на замок воротами территорию патрулирует команда бывших военных в костюмах и с наушниками, которые, выйдя в отставку, решили заняться безопасностью очень богатых людей.

В квартале от въезда Стеди сел за руль и велел мне спрятаться между сиденьями. Чтобы меня не было видно. Я не стал спорить. Мы подъехали к воротам, и к дверце водителя подошел подстриженный под «ежик» мужчина, как будто вырезанный из дерева. За деревьями переливался залив Бискейн. Слева от нас, чуть дальше по улице, на узенькой парковке для обычной публики теснились папарацци. Камеры на треногах были направлены на верхний этаж. Один из репортеров стоял в луче света и что-то говорил на камеру. «Седьмое небо» служило ему фоном. Мысль о том, что Кейти Квин может в данный момент находиться в здании, привела их в состояние исступления.

Охранник направил на Стеди луч фонарика и кивнул:

– Счастливого Рождества, отец.

Охранник нажал кнопку на стенке, ворота поднялись, и он взмахом велел нам проезжать. Своего рода приветствие наоборот.

Стеди вытянул руку, коснувшись концов воображаемого креста, благословляя мгновенно раскаявшегося мужчину, и вернулся к рулю. Мы въехали на территорию, и, как только освещенный въезд остался позади, я прошептал:

– Они вас знают?

Он пожал плечами.

– Я иногда заезжаю сюда.

– Вы хотите сказать, что проделываете весь этот путь, чтобы выслушать ее исповедь?

Он повернулся ко мне. Лицо было суровым.

– Я несу носилки для раненого.

– А что насчет меня?

– Ты не инвалид.

– Кто же я?

Он бросил взгляд в зеркало заднего вида, разглядывая неугомонную толпу на другой стороне улицы.

– Упрямец.

В бухте было полно огромных лодок, но ни одного из тех людей, которым они принадлежали. На многих лодках мачты были превращены в пятидесятифутовые мигающие деревья. Одинокие звезды в человеческий рост цеплялись за спутниковые тарелки почти всех яхт. На некоторых без конца играла музыка, а на одной лодке, достойной Гаргантюа, на вертолетной площадке расположились двенадцать оленей в полную величину, тащивших Санту и его санки. Я почесал голову. Странно, что все так освещено, но нет ни одного человека.

Стеди сказал, что одна из яхт принадлежит ей.

– Одна из этих быстрых больших моторных лодок с открытым кокпитом для прибрежных гонок. – Он щелкнул пальцами. – Название какое-то броское.

Мы въехали в гараж, и Стеди остановил машину неподалеку от лифта. Черный «Рейндж Ровер» Кейти с затемненными стеклами стоял на своем месте. Незапертый и без хозяйки. Стеди коснулся капота.

– Мотор еще теплый.

Мы загрузились в лифт, двери закрылись.

– Какой этаж?

Стеди вставил свой ключ, повернул его и кивнул.

– Верхний.

Согласно списку, на пятом этаже было пять квартир.

– Которая из них?

– Все.

– Ей принадлежит весь этаж?

Стеди кивнул, не сводя глаз с цифрового дисплея на стене, на котором мелькали номера этажей.

Мы доехали до последнего этажа в молчании. Когда двери снова распахнулись, перед нами оказалась огромная дверь из темного дуба. Представьте ворота в замок. В этой штуке было, должно быть, двенадцать футов в высоту, а ручка весила не меньше двадцати фунтов[7].

Стеди открыл дверь, вошел, за ним я. На нас налетел бриз, подсказавший, что где-то в квартире открыта еще одна дверь. Стеди прислушался, потом пробормотал себе под нос:

– Это плохо.

– Что плохо?

– Ей нравится… – он помахал рукой в воздухе, подыскивая нужное слово, – чтобы ей уделяли внимание. Обычно здесь полно народа, люди только ждут ее приказаний. Мобильные телефоны просто растут у них из ушей.

В квартире было темно и очень тихо.

В кухне горел свет. На столе мы нашли конверт с надписью «Тому, кто найдет это письмо». Стеди взял его, надел очки для чтения и прочел. Закончив, он положил листок на стол, убрал очки и замер в раздумьях. Слушал.

Внутреннее пространство было огромным. Десять тысяч квадратных футов или больше. Пол был твердым и скользким. Мрамор, наверное, или плитки. Я мог разглядеть мебель в комнате и фортепьяно у дальней стены, полностью стеклянной, не скрывавшей ни капельки вида западной части Майами и Национальный парк «Эверглейдс» без единого огонька. Я никогда не видел ничего подобного.

Раздвижные стеклянные двери были открыты. Если восточная часть «Седьмого неба» переливалась огнями благодаря осветительным приборам телевизионщиков и папарацци, то западная часть была темной. И тихой. Что бы ни случилось в восточной части, это мгновенно станет достоянием публики, а благодаря Интернету мир узнает об этом через несколько секунд. О том, что произойдет в западной части, никто не узнает до наступления дня. Или позже.

Прозрачная занавеска мягко колыхалась в проеме открытой раздвижной двери, ведущей на террасу с видом на запад, в данный момент погруженную в тени и темноту. Стеди посмотрел на меня, затем снова на дверь.

Мы аккуратно прошли через анфиладу комнат, чтобы добраться до нее, обходя предметы обстановки. Мы медленно подошли. Женский голос бормотал что-то в темноте. И этот голос дрожал.

На перилах стояла обнаженная женщина. Пошатывалась. На шее веревка. Она спускалась от ее шеи по спине, была обмотана вокруг левой руки и заканчивалась у кольца под ней. Четки – в правой руке. Я уже миновал дверь, когда женщина прекратила бормотать. Ее руки перестали двигаться. Расстояние было слишком велико. Мне не успеть. Без единого слова, даже не икнув, она шагнула вперед. И исчезла.

Перья, когда падают, производят больше шума.

Я ухватился за веревку. Она обвилась вокруг меня, словно анаконда, впилась в мою руку и бросила меня на перила, угрожая вырвать руку из сустава. В то же мгновение Стеди ухватился обеими руками за ее конец, давая мне возможность освободить руки. Когда Стеди отпустил веревку, она скользнула вниз еще на десять футов, содрав почти всю кожу с моих ладоней.

Я лег на скользкий пол и уперся ногами в основание перил. Если бы я этого не сделал, она бы утащила меня за собой. Я заметил движение, ее пальцы хватались за веревку. От моей крови веревка стала скользкой. Стеди бросился на помощь, схватил веревку, и мы начали перехватывать ее руками, чтобы поднять Кейти обратно. Один из нас должен был держать веревку, пока другой будет поднимать Кейти или ее тело. Я не был уверен, что Стеди это по силам.

Я ошибся.

Мы подняли ее так, чтобы смогли достать. Я собрался с силами, кивнул, и Стеди встал. Между колоннами я видел кисти ее рук. Она обеими руками цеплялась за веревку над собой, чтобы вес тела не затянул петлю у нее на шее. На лице Кейти было выражение паники, уходящей жизни. Или отбираемой. Ее глаза едва не выскакивали из орбит. Она не издала ни звука.

Стеди нагнулся, схватил ее своими искривленными артритными руками и потянул вверх, черпая силы из резервуара, о существовании которого в нем я не подозревал. Натяжение веревки ослабело, и Кейти с глухим стуком упала ему на ноги. Стеди держал ее, пока я ослабил узел на веревке. Я никогда не был женат, у меня никогда не было детей, я никогда не присутствовал при рождении ребенка, но мне говорили, что их первый вдох ни с чем не спутаешь. То, как Кейти Квин втянула в себя воздух, подсказало мне, что к ней вернулась жизнь.

Кейти была покрыта кольцами веревки, моими кровью и потом и, возможно, собственной мочой. Я вдруг понял, что это не рекламный ход. Актриса сделала это не для того, чтобы привлечь внимание. Во всяком случае, не в тот момент, когда это происходило. Мне трудно судить о ее мотивации, но она намеревалась уйти непублично, навсегда, без возврата, и миру долгое время после ее смерти пришлось бы разбираться в этом.

Несколько минут мы все трое лежали на балконе обессиленные. Я рассматривал саднящие ладони. В каком-то смысле ей повезло, что веревка проскользнула через них. Если бы я схватил веревку и не выпустил, то под весом тела веревка сломала бы ей шею. Но веревка натягивалась постепенно, давая нам время вытащить ее.

Вскоре послышались всхлипывания. Стеди сел, притянул к себе голову Кейти и прикрыл ее тело своей сутаной. Я выпутался из веревки и лежал, глядя на звезды над нашими головами. Я попытался встать, но у меня так сильно тряслись ноги, что я оставил попытки.

Мне хотелось выбраться отсюда, пока нас никто не нашел. Не обвинил нас. Стеди сидел, совершенно не обескураженный. Не двигался. Она свернулась в позе эмбриона у него на коленях, а он шептал что-то воздуху над ней.

Борозда на ее шее пройдет не скоро. Татуировка без туши. Как и ссадины на моих ладонях. Я дошел до раковины в кухне, пустил холодную воду на содранные ладони, затем принес Стеди влажное полотенце. Он обернул им ее шею, успокаивая кожу.

Кейти лежала и рыдала. Ее трясло. Я видел не даму, не королеву большого экрана, которая шла по красной дорожке, украшала обложки «Вог», «Пипл» или любого другого таблоида, а сломанное человеческое существо, дошедшее до самого дна. Я сел, опираясь спиной о стену, и сидел, размышляя о том, что я давно подозревал, но никогда не знал наверняка. Мужчина или женщина не созданы для того, чтобы им поклонялись. Мы физически не подходим для этого. Жизнь в свете софитов, на пьедестале, на вершине мира – это одиночество, отчаяние, убивающий душу опыт.

Я прошептал:

– Не позвать ли нам кого-нибудь?

Стеди посмотрел на шрам на запястье Кейти, на ссадину на ее шее и покачал головой. Он смотрел за окно, вниз, на огни дока.

– Нам необходимо вытащить ее отсюда так, чтобы не заметили акулы внизу. Оставить ее в таком месте, где бы ей на несколько дней была обеспечена анонимность. Покой. – Он кивнул. Как будто обдумал все еще до того, как мы сюда приехали. – У тебя дома.

– У меня дома? Почему у меня дома? Отвезите ее к себе. Отвезите ее в отель. Я ухожу отсюда, пока никто не обвинил меня…

– У тебя Кейти никто не найдет, именно это ей сейчас и нужно. И еще…

Стеди очень редко, если не сказать никогда, просил меня о чем-либо.

– Еще что?

– Тебе все равно, кто она такая, и ты не собираешься извлечь из этого выгоду.

Нет, мне из этого не выбраться. Я прижался головой к стене.

– Возможно, нам следует спросить ее?

Стеди убрал волосы с лица Кейти, прошептал что-то, она прижала его руку к сердцу и кивнула.

Он указал на кухню.

– Ключи висят на панели в кладовой. Возьми ключ с якорем. Служебный лифт доставит тебя в заднюю часть здания к нижнему уровню парковки. Там в дальнем углу есть выход. Ты сможешь пройти в темноте незамеченным и миновать толпу. Мы подойдем через несколько минут. И постарайся… – между его бровями появилась морщинка, – чтобы тебя никто не увидел.

Мне хотелось спросить его, откуда ему все это известно, но сейчас было не время. Как оказалось, я был прав, потому что в эту минуту Кейти повернулась, подняла голову, и ее вырвало. Стеди взмахом руки велел мне уйти, словно для того, чтобы избавить ее от еще большей неловкости.

Стоя в лифте, я изучал гладкие панели, пока лифт вез меня вниз. Никто из охраны не появился. Здесь люди ценили свою приватность. Внизу я выбрался из грузового гаража и направился вокруг комплекса к доку, располагавшемуся в конце длинного тупика и вдали от чужих ушей. Толпа журналистов и операторов угощалась эгногом, напитком из взбитых яиц с сахаром и ромом, и становилась все оживленнее. Указывая на верхний этаж и громко рассуждая о несправедливости богатства, они не подозревали о том, что почти случилось в тени западного крыла. У меня не было ни малейшего желания рассказывать им об этом, поэтому я просто продолжил свой путь. Быстрая лодка длиной чуть больше сорока футов, стоившая больше четверти миллиона долларов, была поднята на несколько футов над водой. Даже вне воды она выглядела быстроходной. Название на корме – «Снежная королева».

Это значило, что нас ожидал долгий путь ко мне домой, значило и то, что об этом никто не узнает. Прыгнуть в такую лодку в этот час ночи и отключить сигнальные огни было все равно, что исчезнуть с лица земли. Учитывая то, чему я только что был свидетелем, это было неплохой идеей. Но это не моя проблема – или я так думал.

Я спустил лодку на воду, включил аккумуляторы и начал рассматривать панель управления, которая напоминала скорее управление истребителем, чем управление дорогой лодкой.

Я нажал на кнопку «старт», и все три двигателя ожили, взревели, а потом вернулись к негромкому низкому гудению, характерному для пятнадцати сотен лошадиных сил. Несколько минут спустя в доке появился Стеди. Он вел нетвердо держащуюся на ногах, цеплявшуюся за его руку, медленно ступавшую фигуру в плаще. Кейти была в джинсах и темной футболке с длинными рукавами. Оба поднялись на палубу. Кейти спустилась в каюту и закрыла за собой дверь. Стеди прошептал:

– Выключи огни. Вы двое сейчас же уплывете отсюда.

Моя голова дернулась:

– Что вы хотите этим сказать: вы двое?

– Охранники видели, как я входил. Они должны увидеть, как я уйду. Иначе мне придется отвечать на вопросы, на которые у меня нет ответа.

– Но…

Он отмахнулся от меня:

– Заберешь меня у «Гарпуна».

– Где?

Стеди нахмурился. Как будто я должен знать. Он поднял бровь.

– «Гарпун Пита Хейна».

Ага, это место я знал.

Я вывел лодку из дока, провел через бухту и вырулил в открытое пространство и полный мрак залива Бискейн. Мне помогали навигационная система и GPS. Я не представлял, что скажу, если вдруг Кейти выйдет из своей каюты, но, к счастью, мне не пришлось над этим думать. Во всяком случае, пока.

Мы пересекли залив Бискейн западнее Океанариума, потом повернули на юг, где появились сначала темный массив Национального парка «Бискейн», затем огни скоростного шоссе Олд-Дикси и моста Кард-Саунд. Дверь ее каюты оставалась закрытой, Кейти не издавала ни звука, во всяком случае, ничего такого, что я мог бы расслышать за гудением моторов. Мост Кард-Саунд, шестьдесят пять футов над водой, соединяет Флорида-Сити и Северный Ки-Ларго. Мост я знал, но вид снизу, с воды вверх, был мне странен. Он казался выше, чем я помнил.

Гранитный обелиск мемориала, или «Гарпун Пита Хейна», поднимался над деревьями слева от меня. Сразу за ним располагался док, чтобы лодки могли подходить к мемориалу. Я направил «Снежную королеву» носом к пристани, где стояла фигура в белом и курила трубку. С удивительной ловкостью Стеди шагнул на палубу и сразу взял меня под руку.

Не тратя времени даром, я развернул лодку и повел ее на открытую воду. Я понимал, что плавание без огней – это нарушение практически всех законов хождения на судах в ночное время, но сомневался, что нас кто-нибудь сможет поймать. А если нас все-таки поймают, у меня не было ни малейшего желания оставаться на борту. Я дросселировал и глиссировал. Ветра не было, вода как стекло, и это значило, что шестьдесят миль в час никогда не были такими легкими. Мне было уютно в воздушном кармане, который создавало ветровое стекло, и я спросил Стеди:

– Откуда вы так много знаете об этой лодке?

– Кейти позволила покататься на ней, чтобы собрать средства для нового приходского зала. Часть тайного аукциона. – Стеди пальцами обозначил кавычки. – «Приобретайте поездку на яхте вместе со звездой на скорости сто двадцать миль в час». Это принесло много денег. Помогло нам достроить здание. Она позволила и мне подняться на борт.

Я оглянулся назад, в сторону парковки.

– Как насчет моего фургона?

– Я пошлю кого-нибудь забрать его.

На севере комплекс «Седьмое небо» все еще горел огнями, словно Тадж-Махал.

– А письмо?

– Оставил.

Я посмотрел на Стеди. Удивления я не скрывал.

Он ответил:

– Выброси я письмо, это ничего бы не изменило в его содержании или в человеке, который его написал. Рано или поздно ей придется с этим разобраться.

– Что, если кто-то другой найдет его первым? К примеру, стервятники, ожидающие перед зданием?

– Ты в самом деле думаешь, что это имеет значение?

Я редко задавал вопросы Стеди.

– Вы уверены, что не играете роль Бога?

Он помолчал. Пожал плечами. Качнул головой.

– Надеюсь, что нет. – Он посмотрел вниз, на дверь кабины. – Но иногда Господь обретает кожу.

Мы пересекли канал южнее маяка в Национальном парке Билла Багса и благодаря начинающемуся приливу миновали семь оставшихся строений Стилтсвилла, города на сваях. Как и предполагает название, дома построены на сваях и возвышаются над поверхностью океана примерно футов на десять. Когда-то здесь было двадцать семь домиков для уик-энда на отмели к югу от Ки-Бискейна, но каждый новый ураган уносил с собой некоторые из них. Я всегда восхищался Стилтсвиллом и теми, кто его построил. Возможно, это многое говорит обо мне.

Я вывел лодку на открытую воду, где ветер с юго-запада разгладил Атлантику. Волны высотой два-три фута встретили нас ритмичным покачиванием. Я повернул на юго-юго-запад, и вскоре Ки-Ларго уже был у меня по правому борту.

Мы миновали Исламораду и парк Лигнемвайти и оказались в бухте Флорида. Я повернул на север на Лонг-Ки, мы проплыли под автострадой US1 и через южную часть Флоридского залива вышли к глубокой воде и отмелям залива. Без навигационного оборудования у меня бы это никогда не получилось. Может быть, Тотч Браун и смог бы, а я нет. Флоридский залив неглубокий – в среднем от нуля до трех футов, – да еще рифы из кусков известняка размером с бьюик, едва прикрытые водой. Необходимы таблицы глубин. Я вел лодку вокруг них, держась на глубокой воде. Мы проплыли через извилистые каналы Литтл-Рэббит и Карл-Росс-Ки и вышли на открытую воду как раз у Северо-западного мыса. Напротив устья Шарк-Ривер глубина увеличилась, я перевел рычаг дросселя вперед, и мы понеслись по океану со скоростью более семидесяти миль в час. Я оглянулся назад. После нас оставался пенный след в форме длинной буквы Y. Я улыбнулся. Я только что сделал кое-что, чего никогда не делал, – пролетел через южную оконечность Флориды всего за тридцать минут. К северу от нас проплывала «река водорослей» Марджори Стоунман Дуглас и первый из Десяти Тысяч островов. Если погода не изменится, то нам оставалось девяносто миль и менее двух часов пути до моего дома. Этот путь не будет прямым, потому что отмели заставят нас воспользоваться каналами, настолько узкими, что по ним может плыть только одна лодка. Плыть по отмелям среди островов рискованно. На поверхности все выглядит одинаково, просторно и приветливо. А под водой все совершенно иначе. Очень похоже на тех, кто здесь живет.

Я много рыбачил в этом районе, и Стеди знал эти места едва ли не лучше меня, но не один новичок потопил свою лодку из-за излишней самоуверенности. На всех местных картах есть надпись мелким шрифтом: «Для успешного плавания необходимо знание местности». Я не сводил глаз с экрана и с глубиномера.

Вода казалась черным покрывалом. Под нами открылась большая глубина, и я перевел дроссель вперед. Наша скорость выросла с семидесяти двух до семидесяти семи миль, потом до восьмидесяти шести и, наконец, до восьмидесяти девяти миль в час. Мы летели. Правда, на такой большой и тяжелой лодке казалось, что мы идем со скоростью не больше тридцати. Я бы не стал с нее рыбачить, но она танцевала по поверхности залива.

Я повернул бейсболку козырьком назад и вел лодку молча, окутанный вакуумом. Стеди сидел слева от меня, глядя вперед, в даль. Его сутана развевалась на ветру. Губы были плотно сжаты. Между бровями залегла морщина. Я не знаю, правильно или неправильно то, что делал Стеди – что мы делали, – и я не претендовал на то, что знаю, как лучше для этой бедной женщины. Но я скажу одно: если бы Господь обрел кожу, думаю, он был бы очень похож на Стеди.

Когда устье Шарк-Ривер осталось позади, мы миновали еще несколько устьев рек, включая Лостманс и Чатем. Устье Чатема означало, что дом недалеко. Прилив был высоким, когда мы миновали отмели у Чатем-Бенд, позади Дак-Рок и с подветренной стороны Павильон-Ки. Очень давно перед мангровыми зарослями кто-то построил дом на сваях, который смотрел на залив. Великолепный вид и отличные возможности для рыбалки, но, так как дом оказался на пути почти каждого урагана, пролетавшего мимо, жить в нем оказалось невозможно. Позже он служил лагерем для рыбаков или пристанью для таких парней, как я. Так как у дома осталось всего двенадцать обросших ракушками опор, он не мог служить укрытием от ураганов, но позволял без риска бросить якорь моему дому на воде, «Прочитанному роману».

В три часа утра я заглушил мотор и привязал быстроходную «Снежную королеву» к корме своей собственной лодки. Кейти Квин спала крепким сном, поэтому я поднял ее на руки, перенес на свою яхту, осторожно уложил на кровать в каюте и вышел, закрыв за собой дверь. Она даже не шелохнулась. Я не знал, спит ли она или мастерски притворяется.

Стеди ждал меня на камбузе. Он только пожал плечами, когда я вышел. Выдержав сегодня больше личных контактов, чем за долгие годы, я поднялся на палубу и повесил гамак. Ночи в этих местах волшебные. Я стоял на крыше своей яхты и смотрел, как «шаттл» по спирали пронзает пространство, следил за спутниками на их орбитах в небе и наблюдал за тем, как Марс карабкается по черному мраморному полу небес.

Болотистая местность Эверглейдс во Флориде начинается как река, вытекающая на юг из озера Окичоби, шестьдесят миль в ширину и сотни миль в длину, проходит по шельфу из известняка Флоридского залива и превращается в два парка на южной оконечности штата: Национальный парк «Эверглейдс» и Большой кипарисовый национальный заповедник. Вместе они насчитывают 2,22 миллиона акров[8] – самое большое пространство без дорог в Соединенных Штатах. Хотя карты этих мест составлены, границы заповедников подвижны, так как их устанавливают вода, огонь и человек. Они растекаются в мокрый сезон: с мая по ноябрь каждый год выпадает в среднем по пять футов дождей в год, засуха царит с декабря по апрель. Самая известная защитница Эверглейдса – Марджори Стоунман Дуглас – придумала название «травяная река». Индейцы-семинолы называли ее «травяной водой». А испанцы назвали ее «Озеро Святого Духа». Кипарисовые болота сменяются мангровыми лесами, лесистыми холмами и каменистыми утесами, поросшими соснами. Некоторые говорят, что это самая примитивная дикость в этих краях. Возможно. Я не знаю, как это измерить. Могу только сказать, что цивилизации здесь нет.

Я живу около Эверглейдса в том магическом супе из мангровых островков, которые называются Десять Тысяч островов. Это полоска деревьев и корней, которые растут из неглубокого шельфа между травой и глубокой водой залива. Место без начала и конца. Здесь корни мангровых деревьев пробираются сквозь воду, словно переплетающиеся пальцы в поисках добычи, и закрепляются до следующего урагана.

И острова, и суша в этих местах расположены слишком низко, чтобы на них жить, за исключением примерно сорока маленьких островков из раковин моллюсков, созданных, вероятно, индейцами калуза и текеста. Размером они от двух до двадцати футов над уровнем моря и от пятидесяти футов в поперечнике до ста пятидесяти акров. Я никогда далеко от них не уезжаю. Последними здесь жили семинолы, единственный индейский народ, не подчинившийся США. Ближайший город – Чоколоски, расположенный в восьмидесяти милях к западу от Майами, как раз на Тамайами-Трейл (автострада US 41). Примечание: я не сказал, что живу «рядом». Просто это ближайшее место на карте.

Здесь растет дикий сахарный тростник. Вместе с гуавами, сладкими яблоками, апельсинами, лаймами, грейпфрутами, папайей, авокадо и капустными пальмами. Деревья представлены американскими платанами, цезальпиниями и кокосовыми пальмами. Устрицы растут, цепляясь за корни мангровых деревьев. Здесь водятся медведи, олени, лисы, еноты, аллигаторы, бирманские питоны и больше птиц, чем можно себе представить. Козодои жалобные, плачущие голуби, совы, индейки, скопы и орлы обыденны и в изобилии.

При таком количестве воды я живу на двух лодках. Одна – это дом. Другая – это игра. Есть и третья, но до нее мы еще дойдем. Дом – это траулер «Синее море» в сорок восемь футов длиной постройки 1930-х годов. Двойной дизель, бак на пятьсот галлонов бензина, бак на четыреста галлонов воды, баллон на двести галлонов пропана. Если экономить, я смогу продержаться месяц. Около девяти лет назад я ехал на север по автостраде US1 и увидел этот траулер, лежащий на боку на пастбище для коров, потрепанный непогодой, вдали от воды или соленого воздуха. У него были красивые линии, краска облезала, а желтая ватерлиния рассказывала о более приятных моментах, проведенных за волнорезом. У чужих берегов. В тропиках. Я заплатил фермеру пятьсот долларов, отвез траулер на склад и потратил год, пять тысяч часов и пятьсот галлонов пота, превращая его в слабое подобие того, каким он был прежде. Добравшись до корпуса, я нашел альбом с фотографиями и бортовой журнал, завернутый в промасленную ткань.

В пору расцвета «Синее море» курсировал из Ки-Уэст на Кубу как чартерное судно для ловли марлина и тарпона. Бортовой журнал и карты подробно рассказывают о мужчинах и женщинах, которые ловили с него рыбу: когда, где, сколько, какую рыбу и на какую наживку. В 1943 году траулер был добровольно отдан в военно-морской флот, чтобы выслеживать подводные лодки у побережья Флориды. После войны «Синее море» вернулось на чартерную службу, но на этот раз оно перевозило далеко не простых людей. Тремя самыми известными пассажирами были Эйзенхауэр, Хемингуэй и Зане Грей.

Я не знаю, что случилось с капитаном или почему его лодка оказалась на пастбище, давая тень флоридским коровам и гремучим змеям, но последняя запись в бортовом журнале такова: «3 ноября 1969 года. Правый двигатель встал. Порт быстро скрывается. Позади меня закат. Гонка была будь здоров. Если бы мне хватило духа, я бы похоронил нас обоих в море, которому мы принадлежим. Сколько историй мог бы порассказать этот парень». Фермер сказал, что лодка уже была на пастбище, когда он купил его в 1971 году. Он не знал, как она туда попала, и не имел каких-либо сведений о капитане. В честь капитана и учитывая склонность лодки к различным историям, я переименовал ее в «Прочитанный роман». Я подумал, что капитану такое название должно было понравиться.

Бо́льшую часть времени я провожу на второй лодке. Двадцатичетырехфутовая «Джоди» называется так по причинам, которые важны для меня. Если вы не любитель рыбалки, то вам, скорее всего, эта лодка не понравится. Она создана рыбаком для рыбаков. Она уже многое повидала. Мы с ней рыбачили в Южном Техасе, Луизиане, Ки-Уэст, на Багамах, в Матансасе, на Си-Айленд и в Чарлстоне. Но в основном мы с ней находимся в водах Десяти Тысяч островов. В результате я редко бываю более чем в двух-трех часах хода от Майами. Все зависит от миграции рыбы. Если стофунтовый тарпон появляется в водах Матансаса или возле острова Си, то туда мы и отправляемся.

Такая погоня за рыбой означает, что я редко остаюсь на одном месте дольше недели. Всегда есть места, где рыбы больше, и такие места, где ловить ее лучше. За долгие годы я выловил десятки тысяч штук и понял, что если рыба не клюет, то либо я не нашел наживку ей по вкусу, либо бросил ее не в том месте. Поверьте, рыба всегда клюет. Это рыбак ошибается, а не рыба.

Полагаю, некоторым это покажется странным, но мне нравится жить на лодке. У меня нет газона, который нужно косить, нет налогов на недвижимость, нет и постоянного адреса, потому что он меняется каждые несколько дней. Если я не продаю то, что я не ем, то моих ловушек для крабов, случайной работы для Стеди в церкви и ремонта лодок за наличные в Чоколоски мне хватает на жизнь.

На рассвете я не спал. Одна нога свисала из гамака. Я слегка покачивался. На груди – книга. На моей лодке полно книг. Их тысячи. Они лежат, словно дрова в поленнице. На моем пути не остается ни одного букинистического магазина, в который бы я не зашел. С другой стороны, у меня нет телевизора, я не читаю газет, не выписываю журналов, не слушаю радио. За последние десять лет я говорил только с одним значимым для меня человеком. Но не считайте, что у меня нет друзей – их у меня сотни. Все они живут на страницах книг.

Меня коснулся бриз. Не слишком холодный, но и не горячий. Я вылез из гамака и потянулся, глядя поверх отмели на первые проблески дня, и один из десяти миллиардов болотных москитов из Эверглейдс ужалил меня в ухо. Раньше я их убивал. Теперь они садятся, кусают, напиваются крови и улетают прочь.

Сунув ноги в шлепанцы, я повесил на шею солнцезащитные очки для рыбаков «Коста дель Марс». Ловить рыбу накидной сетью ужасно трудно, если не видишь, что под водой. Очки в этом помогают. Думая, что Стеди, должно быть, голоден, я схватил накидную сеть и проверил, нет ли в ней дыр. Я потратил шесть месяцев, чтобы ее сплести, поэтому с особым трепетом отношусь к починке. Обнаружив два неровных разрыва, я их зашил. Я прыгнул в «Джоди» и направился к более быстрому течению с подветренной стороны острова Боунфиш. Ветер дул мне в лицо, и я повернул бейсболку козырьком назад. Одна рука – на руле, другая – на дросселе, вокруг стекло. Это было одно из моих любимых мест. Перед тобой… все возможности. Все будущее. Позади тебя… глубокая рана, которая заживает. Прошлое, которое быстро забывается.

Я выключил двигатель, прошел на нос, изучил поверхность воды и бросил сеть. Под ней сразу забилась рыба – с первого заброса я наловил на завтрак. Четыре форели ели наживку. Две форели я бросил обратно.

От безмятежности воды я вернулся к звяканью тарелок и грохоту кастрюль. Добавьте к этому крики очень рассерженной женщины. Я привязал «Джоди», спустился на «Прочитанный роман» и обнаружил, что мои гости разгромили практически все, чем я владел. Стеди пытался успокоить ярость Кейти, но, судя по осколкам тарелок и стаканов, окружавшим ее, у него это не слишком хорошо получалось. В одной руке она держала сковородку, остановившись на половине фразы о том, как она сюда попала, и ткнула ею в мою сторону, как только я вошел.

– А это еще кто?!

Стеди негромко ответил:

– Этот парень спас тебе жизнь и привез нас сюда. – Он указал себе под ноги. – Это его лодка.

Кейти услышала сказанное, но эти слова лишь подлили масла в огонь ее гнева: она сделала шаг назад и швырнула сковородку в меня.

– Зачем? – требовательно поинтересовалась она.

Сковородка задела мое плечо, вылетела в дверь каюты и плюхнулась в воду за моей спиной. У Кейти покраснело лицо, на правом виске выступила вена. Она истекала потом. Верхняя губа дергалась.

– На что ты смотришь? Что тебе нужно?

В ней, пожалуй, было пять футов и половина дюйма[9]. Черты лица четкие. Большие круглые выразительные глаза. Ее тело выдавало занятия йогой, аэробикой и пилатесом. Джули Эндрюс плюс Одри Хепберн, капелька Софи Лорен и Грейс Келли для остроты, а еще отвага и повадки той дамочки из «Терминатора», Линды Гамильтон.

Я посмотрел на Стеди, когда пластмассовая тарелка пролетела над моей головой, а за ней последовала полная бутылка воды. За последние десять лет я потратил немало времени, вешая на все открытые места на стенах каюты книжные полки и заполняя их книгами. Старая привычка. Учитывая количество романов на полках над ее головой, Кейти не могла не обратить на них внимания. Она вытащила «Старика и море» и «Графа Монте-Кристо» в твердом переплете. Я бы не имел ничего против, если бы она отправила в воду все чашки и плошки, которые у меня были, но книги – это совсем другое дело. Она подалась назад и метнула обе книги сразу. Я проявил ловкость и отбил их. Издания упали на пол, я их подобрал и сунул себе под мышку. Потом я поднял руки вверх, останавливая ее. Кейти как раз потянулась за «Отверженными». При виде содранной кожи и кровавой корки на моих ладонях она замерла, подняла бровь.

– Что у тебя с руками?

Ей ответил Стеди:

– Он первым добрался до веревки.

Ее решимость слегка ослабела.

– Больно?

Я кивнул.

Кейти снова напряглась.

– Я не просила тебя не давать мне упасть.

Снова заговорил Стеди:

– Упасть или прыгнуть?

Кейти бросила на него взгляд:

– Какая разница? Это одно и то же.

Она вытянула указательный палец в нашу сторону:

– Я хочу покинуть эту лодку. Немедленно.

Я сунул руку в карман и передал ей ключи от ее яхты. Она выхватила их из моей руки, и ее лицо немного расслабилось.

– Ты не собираешься держать меня здесь?

Я покачал головой.

– Так чего ты хочешь и почему я здесь?

Стеди продолжал отвечать за меня:

– Мы решили, что здесь у тебя будет время все обдумать. Возможно, перевести дух.

Кейти указала на дверь:

– Значит, я могу уйти, когда захочу?

Я отошел в сторону и придержал открытую дверь.

Она выскочила из каюты, прыгнула в свою лодку, включила двигатель и дала ход. Лодка натянула канат, которым была привязана, давая ей понять, что мы не лжем и она действительно может уплыть в любую минуту. Кейти держалась стоически. Она думала, держа одну руку на дросселе, угрожая. Потом толкнула дроссель вперед, до предела натягивая канат. Довольная тем, что она не пленница, она вернула дроссель в исходное положение, выключила зажигание и вернулась назад, в мою каюту. Стеди похлопал по подушке рядом с собой.

– Кейти, прошу тебя.

Она провела руками по лицу, потом резко ткнула пальцем в мою сторону:

– Ты мне не нравишься, и я тебе не верю. И мне все равно, что ты для меня сделал. То, что я на твоей лодке, не означает, что я чем-то обязана тебе.

Я не произнес ни слова. Мне отчаянно хотелось выпить кофе. Я вошел на камбуз, смолол немного зерен, заправил кофемашину и включил ее. Уголком глаза я наблюдал за Кейти. Она сидела и слушала Стеди, объяснявшего свои поступки и свой ход мыслей, но ее внимание было сосредоточено на камбузе и на мне, но особенно на кофемашине. Когда кофе был готов, я налил себе чашечку и сидел, попивая его, наслаждаясь ароматом. К этому моменту Кейти уже забыла о Стеди, глядя на меня и мою чашку. Она подняла бровь. Спокойная, выдержанная. Руки сложены на груди, нога на ногу. Одна ступня постукивает по полу.

– Черный. Без сливок. Без сахара. И подогрейте чашку, прежде чем налить в нее кофе.

Я не сводил взгляда с кофе. Я просто отодвинулся и продолжал пить кофе. Если ей хочется кофе, пожалуйста, пусть наливает, но я ей не слуга. Кейти встала, с грохотом открыла шкафчик, схватила кружку, сполоснула ее в раковине, оставила на пять минут под горячей водой. Моя драгоценная пресная вода текла в ее кружку, а из нее – в сток. Удостоверившись, что ее чашка нужной температуры, Кейти налила в нее кофе, не без удовольствия сделала несколько глотков и наконец уселась на кушетку, не скрывая своего раздражения. Капельки пота на верхней губе, сузившиеся глаза, напряженные плечи, все в ней говорило: «Оставьте меня в покое. Вы мне не нужны. Я в вас не нуждаюсь. Не хочу даже знать о вашем существовании».

Я повиновался.

Я вышел наружу и заметил течение вдоль задней части Павильон-Ки. Вода из залива проталкивается через небольшую низину, заполняемую приливом, или разлом в острове, создавая быстрое течение, в котором часто бывает много форели. Я схватил одну из моих удочек – катушка «Састейн 3000» на семифунтовом спиннинге «Ст. Круа» – и забросил поплавок в течение. Я ловлю с помощью двадцатифунтовой лески «Сафикс» с оплеткой и тридцатифунтового приспособления для направления лески из флюорокарбона. На обычном языке это значит, что я могу вытаскивать рыбу из кораллов и других обросших ракушками образований. Удочка к тому же позволяет мне забрасывать снасть действительно далеко.

Спустя десять минут я поймал трех форелей, две не меньше чем по пятнадцать дюймов, и еще одну рыбу поменьше. Я положил их в сетку к тем двум форелям, которых я поймал накидной сетью. И пока Стеди успокаивал психопатку, я бросил филе на две сковородки с длинной ручкой, добавив немного масла, соли и перца, и начал готовить завтрак для себя и Стеди.

И снова внимание Кейти переключилось на меня. Она прошествовала к кофемашине, наполнила пустую кружку и остановилась, наблюдая за мной. Я сделал вид, что не обращаю на нее внимания, и она вернулась на свой трон на кушетке.

Чем дольше я находился рядом с этой женщиной, тем больше мне хотелось, чтобы она убралась с моей лодки. Я всего лишь стоял возле нее, а у меня уже волоски встали дыбом на шее. Я никогда не встречал никого настолько холодного, закрытого и просто грубого. На ум приходит неприличное слово, но его я оставлю при себе. Там же останутся и слова «дорогостоящее содержание». Резкий контраст между тем, как я впервые увидел ее целующей Стеди в щеку в исповедальне. Я разложил завтрак на две тарелки, и Кейти это заметила. Стеди остановился на полуслове, когда она ткнула пальцем в мою сторону:

– Кто он такой, черт побери?

– Его зовут Санди. Он своего рода отшельник.

– Кто?

– Отшельник. Церковь когда-то называла их «жителями пустыни», но он… – Стеди махнул рукой в сторону воды, – опровергает это определение. Это образ жизни в добровольном одиночестве, предназначенный для того, чтобы изменилось сердце.

Актриса посмотрела на меня. Стеди продолжал:

– Это условия, в которых человек живет в уединении, предаваясь покаянию и молитве.

Кейти сменила положение ног, а ее большой палец скользил по краю кружки. Глаза не отрывались от меня. Стеди заговорил снова:

– По каноническому закону тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, церковь признала отшельническую или затворническую жизнь, когда верующий христианин посвящает свою жизнь восхвалению Господа и спасению мира через строгое отделение от мира, через молчание одиночества, усердную молитву и покаяние. – Стеди махнул рукой в мою сторону. – Закон признает отшельника как человека, посвятившего себя Богу, если он или она следует трем евангельским обетам целомудрия, бедности и послушания. А в его случае есть еще и четвертый обет.

Я понятия не имел, о чем он говорил, но не прервал его. Стеди меня заинтересовал, и мне хотелось узнать, к чему он ведет. Технически все, что он говорил, было правдой, но в этом никогда не было ничего официального. На Кейти это явно не произвело впечатления.

– Четвертый?

Стеди кивнул:

– Да. Молчание.

Священник оказался разговорчивым. Сумел перевести внимание с нее на меня.

– Исполнение обета подтверждено обетом, данным епископу конкретной епархии. – Стеди улыбнулся. – И тот или та, кто дал обеты, следует собственному плану жизни под его руководством.

Она перешла сразу к сути:

– То есть, он живет один и ни с кем не разговаривает?

– Одиночество – это не цель, а лишь подходящая среда для движения к той или иной духовной цели.

Кейти медленно повернула голову ко мне:

– Едва ли есть что-то хуже.

– Этот человек отказался от мирских забот и удовольствий, чтобы стать ближе к Богу. Его жизнь наполнена медитацией, созерцанием и молитвой, его не отвлекают ни человеческое общество, ни секс, ни потребность соответствовать приемлемым стандартам жизни в обществе. – Она подняла бровь и смерила меня взглядом. – Он придерживается простого питания с минимумом развлечений.

– Значит, – Кейти указала на меня пальцем, – он не хочет секса?

Стеди рассмеялся:

– Я не говорил, что Санди его не хочет. Я сказал, что он дал обет от него воздерживаться.

Она покачала головой:

– Жалкое зрелище. Какой же лузер даст такой обет?

Стеди пожал плечами:

– Я его дал.

– Да, но вы не в счет. Вы – священник. Вы должны это сделать. А он всего лишь парень, который… – Кейти обвела руками мою лодку, – вылетел из жизни и придумал какую-то религиозную чепуху, чтобы в его жизни появился смысл. Живет здесь, вокруг ничего нет, у него самого нет цели и повода ни для чего.

Я ее даже не знал, но она раздела меня одной фразой. Эта женщина знала меня лучше, чем мне бы хотелось. Я не ответил. Пусть сказанное ею было правдой, она все равно пыталась манипулировать мной и добиться моей реакции.

Кейти указала на меня большим пальцем:

– Он может говорить? На каком языке он говорит?

Я повернулся к ней:

– Я говорю по-английски.

Одна рука легла на бедро.

– Так он живой! – Кейти посмотрела на меня. – Я думала, что ты дал обет молчания.

Стеди пустился в объяснения:

– Санди может говорить. У него ни малейшего намерения быть грубым. Он просто старается не начинать разговоры и не вести их и избегает мест, где бы ему пришлось это делать.

Кейти смотрела на меня, но говорила со Стеди:

– Как его имя, вы сказали?

– Санди.

– Дурацкое имя. – Она закусила нижнюю губу.

– Он его не выбирал.

– Все равно дурацкое.

Она посмотрела на меня.

– Ты странный.

Еще одна наживка. Я не клюнул.

Кейти заговорила медленно, как будто для того, чтобы произвести нужное впечатление или контролировать реакцию.

– Ты знаешь, кто я?

Бо́льшая часть цивилизованного мира ее знала.

– Да.

– Итак, я знаю Стеди. Стеди знает тебя. Ты знаешь меня. Я тебя не знаю. Кто ты, не считая того, что ты отшельник?

Хороший вопрос. Ответ был простым:

– Я не тот человек, которым надеялся стать.

Мой ответ был лежачим полицейским. Она его переехала.

– Куда мне следует направиться, если я захочу отсюда выбраться?

Я указал через стекло на мангровые заросли.

– Двенадцать миль в этом направлении. Потеряете несколько пинт крови, ее выпьют москиты. Но в этом нет необходимости. Я отвезу вас туда, куда вы захотите поехать.

– Вот так просто?

– Вот так просто.

Кейти смотрела на меня некоторое время, оценивая. Потом встала, прошла на камбуз и схватила обе тарелки. Одну она протянула Стеди, вторую – с моим завтраком – оставила себе. Она взяла кусочек белой слоистой рыбы и в конце концов распробовала ее. Кейти гоняла ее по рту, не в силах скрыть своего удивления. Когда тарелка опустела, она поставила ее и вышла на палубу со своей кружкой кофе. Кейти поднялась на палубу бака и осталась стоять там, глядя на Десять Тысяч островов, скрестив руки на груди. Ветер теребил ее одежду, открывая след от веревки у нее на шее. Стеди пошел за ней и протянул ей маленький тюбик «Неоспорина».

– Кейти, если ты скажешь мне, что тебе нужно, чего ты хочешь, как помочь, то я это сделаю, мы сделаем.

Кейти бросила взгляд через плечо на него, потом – вниз, на камбуз, где она в последний раз видела меня.

– Мне не нравится то, как я обращаюсь с людьми. Я… Люди заслуживают лучшего.

Она была любительницей «американских горок». Высоко, высоко, потом низко, низко. Стеди обнял ее:

– Ты можешь отдохнуть здесь. У тебя будет время…

Кейти оставалась холодной. Ее глаза не отрывались от поверхности воды. Стеди поднял ее подбородок.

– Давай сегодня больше не будем говорить. Давай смотреть на все проще. Ты в безопасности. Кроме нас, никто не знает, что ты здесь. – Она посмотрела на меня. Стеди посмотрел на ее шею. – Это заживет.

Кейти покачала головой, глядя вперед, через залив. По ее щекам текли слезы. Она попыталась заговорить, но не смогла. Она боролась с приливом захлестывающих ее эмоций. И они топили ее. Она проигрывала. Наконец вырвался шепот:

– Если сожаления – это океан, то я тону.

Стеди отвел ее в мою каюту, где она проспала весь день. Священник же ходил по периметру лодки, перебирая четки и не сводя глаз с горизонта. Я почистил, смотал и смазал некоторые из спиннингов, заменил один из насосов на «Джуди» и уголком глаза следил за дверью каюты, карауля следующее появление Кейти. После обеда мы немного порыбачили. Ближе к вечеру я преодолел пятьдесят ярдов до пляжа, собрал плавник и развел костер. Стеди последовал за мной в ялике, и, когда стемнело, мы поджарили на гриле несколько форелей и пару дромов, спокойно наблюдая за лодкой на тот случай, если Кейти проснется и выйдет на палубу.

Никто не вышел.

У Стеди было что-то на уме. Он наблюдал за мной краешком глаза. Обычно старик долго обдумывал то, что собирался сказать, прежде чем открывал рот. Я научился не торопить его. Я подбрасывал плавник в огонь и смотрел на лодку. Луна была высоко, жаркие угли в костре раскалились добела. Стеди подошел к воде, наполнил ведро и принес его к костру. Не говоря ни слова, он вылил пять галлонов[10] воды на мой костер.

Зачем вы это сделали?

Стеди вытряс последние несколько капель. Его окутала темнота, повалил пар. Он не сводил глаз с лодки.

– Стыдно намеренно гасить такую красоту.

Я кивнул:

– Она красива.

Стеди швырнул мне ведро и влез обратно в ялик.

– Я говорил не о ней, тупица.

На «Прочитанном романе» две каюты. Одна – по правому борту, другая – по левому. Ее королевское величество заснуло в моей каюте, поэтому Стеди улегся в гостевой каюте, вернее, в своей. Потому что только он ею и пользовался. В середине ночи я повесил гамак на столбики на корме. Это гамак «Хеннеси», и я предпочитаю его любой кровати, но я привык спать один. Гамак снабжен москитной сеткой, которая перед рассветом может оказаться совсем не лишней.

Я спал вполглаза, то есть совсем не спал.

В два часа ночи скрипнула дверь. Потом закрылась «молния». Потом хлопок. Заскрипели доски. Я этого ждал. Дверь каюты открылась и медленно закрылась. Я наблюдал через опущенную сетку моего гамака. Лунный свет лежал у Кейти на плечах. Она прокралась босиком через нижнюю палубу и отвязала свою лодку. Стеди появился подо мной на камбузе. Мы смотрели, как Кейти толкает лодку к течению. Он прошептал:

– Это плохо.

Я кивнул.

– Тебе лучше отправиться с ней.

Я схватил бейсболку и ключи от «Джоди». На расстоянии я слышал урчание ее мотора. Кейти вела лодку прочь от нас, в залив. Я повернул за угол и увидел, как голубые огни панели приборов освещают ее силуэт. Вода была как черное стекло. Даже ряби не было. Это хорошо для нее и плохо для меня. Это означало, что мне ее никогда не догнать. Я ступил на «Джоди», отвязал ее, вырубил бортовые огни и включил двигатель. Следовать за ней будет легко: ее мощная лодка оставляет заметный след на воде. Правда и то, что ее яхта в три раза быстроходнее моей лодки. Ни ей, ни мне не удастся прибавить скорость, пока мы не выберемся на глубину. Ей нужно четыре фута под килем. Мне хватит двух с половиной. Кейти была примерно в полумиле от меня, когда я услышал, как взревел мотор ее лодки, увидел, как поднялся нос и она начала увеличивать расстояние между яхтой и островом.

Лодка Кейти превратилась в далекое пятнышко, когда я толкнул рычаг вперед. У меня было одно преимущество – и, возможно, единственное – выхлоп ее лодки располагался сзади. Когда Кейти глиссировала, я видел пламя. Все равно что следовать за свечой по воде. Через несколько секунд я уже мчался со скоростью шестьдесят две мили в час. Я ее не догонял, но и не терял из виду. Штука была в том, чтобы следовать за ней, но оставаться незамеченным. Если она выключит двигатель – задует свечу – и услышит позади шум двигателя моей лодки, она просто включит двигатель снова, двинет вперед до упора рычаг дросселя и оставит меня в своей пыли.

Я мог ответить на это только одним.

Я прибавил скорость до шестидесяти семи миль в час. Для моей лодки слишком быстро. Волны повыше или рябь посильнее, и я перевернусь, вероятно, сломаю себе шею, и Стеди придется плыть домой. Не говоря уже о том, что случится с Кейти.

Но мой мозг думал не о том, что может произойти в настоящий момент. Он думал о завтрашнем дне, следующей неделе, следующем месяце. Играл в игру «что если» и «если вдруг». Есть шансы на то, что если мы или я убедили эту женщину не кончать с собой, она на какое-то время задержится здесь. Куда ей еще идти? Ей нужно спрятаться, и у меня сильное предчувствие, что она об этом не думала. Хотя – готов держать пари на мою лодку – Стеди все продумал. Именно поэтому он привез ее сюда. На самом деле, я готов поспорить, что он все просчитал в тот момент, когда я появился в церкви после исповеди Кейти.

Впереди, примерно на расстоянии мили, она повернула на девяносто градусов влево и продолжала свою гонку по заливу. При такой скорости она окажется в кубинских водах примерно минут через сорок пять. Или даже тридцать. Я срезал угол и вскоре оказался позади нее. Между нами было около четверти мили. Кейти сбавила ход, потом резко повернула вправо и снова набрала скорость. Мы отдалились от берега на пятнадцать миль, и глубина в этом месте залива колебалась между девятью и пятнадцатью футами. Еще полмили, и Кейти снова резко повернула влево, потом еще раз. Эта странная гонка по серпантину продолжалась около двух миль. Я никак не мог понять, что она делает, пока мой взгляд не остановился на глубиномере.

Она искала место поглубже. В заливе потому так хорошо ловится рыба, что в нем есть отмели с водорослями. Этот шельф уходит на многие мили от берега, и там нет места глубже пятнадцати футов. Но случаются и «ямы».

Я сбросил скорость. Двигатель работал на малых оборотах, а я наблюдал, как она отчаянно ищет для себя могилу в океане. И Кейти быстро нашла ее.

Свеча исчезла.

Я заглушил двигатель и увидел, как Кейти скрылась в каюте, но только для того, чтобы появиться через несколько мгновений. Судя по всему, она несла что-то тяжелое. Пока она возилась с тем, что лежало у нее под ногами, я бросил якорь примерно в сотне футов, прыгнул в воду и поплыл, рассекая воду, к корме лодки Кейти.

Я слышал, как она тащит что-то тяжелое по палубе. Потом она подняла это на платформу на корме и положила на самый край. Я поплыл быстрее.

Я достиг ее лодки, уцепился за корму. Кейти тем временем стояла надо мной на борту лодки и что-то бормотала себе под нос. Ее руки были заняты чем-то миниатюрным. Тяжелая вещь, которую она принесла из каюты, оказалась белым ведром, и теперь оно стояло возле нее. Кейти снова разделась и стояла обнаженная, не считая веревки, которая тянулась от ее шеи к ведру. Она явно собиралась закончить то, что начала. На ее лодке была палуба для солнечных ванн, мягкая платформа непосредственно над двигателями.

Кейти сложила перед собой руки, они нервно двигались. Бормотание продолжалось. Оно звучало так, словно она снова и снова повторяет одно и то же. Или часть чего-то. Она шагнула на край лодки, пальцы ног повисли над водой. Я слушал, ловя конец фразы. Ее голос прервался. Я расслышал обрывок: «…печали и плач в этой юдоли слез». И тут луна высветила четки в ее пальцах.

Молитвы по четкам.

Ее молитва зазвучала громче. Я знал: если она решила убить себя, раньше или позже она это сделает, и никакая сила на земле – и уж точно не я – не сможет ее остановить. Ей нужен был выбор, но она должна была знать и то, что поставлено на карту. Ее ноги напряглись, колени согнулись. Она сделала глубокий вдох. Потом выдохнула. Все, до конца.

Я сумел произнести только то, о чем думал:

– Это не остановит боль.

Звука моего голоса она не ожидала. И никакого другого звука тоже. Она сдавленно вскрикнула и упала спиной в лодку. И это было лучше, чем упасть вперед. Она приземлилась с глухим стуком на мягкие сиденья и отчаянно поползла на четвереньках в каюту. Привязанная к ведру, Кейти выглядела как собака, натянувшая собственную цепь. Скрытый темнотой, слыша ее крики, я вылез из воды. Я казался существом из темной лагуны.

Я коснулся кнопки на приборной доске, включив внутреннее освещение, чтобы она видела меня. Ее глаза были размером с круглое печенье. Кейти прижала колени к груди и сидела, не произнося ни слова. Я вытащил карманный нож и собрался было разрезать веревку, привязанную к ведру, но потом передумал. Пусть все остается как есть.

Несколько минут мы оба молчали. Наконец я махнул рукой в сторону ведра и задал мучивший меня вопрос:

– Почему так? Зачем вешаться и топиться? То есть можно выбрать что-то одно, но не оба сразу.

Кейти не ответила.

Я покачал головой.

– Это ужасный способ уйти из жизни. Никто не должен этого делать. – Я пожал плечами. – И зачем вы это делаете?

Молчание. Прошла еще минута. Наконец она прошептала:

– Я это заслужила.

– Что именно? Смерть вообще или мучительную смерть?

– И то, и другое.

– Что ж… – Я потянул за веревку и посмотрел на ведро. – Для этого вы все приготовили. – Я сел. – Послушайте, я вас не знаю, не собираюсь делать вид, будто знаю, через что вы проходите или что-то о вашей жизни, но я знаю одно: я прекращаю преследовать вас и сейчас уберусь с вашей лодки. Если хотите умереть, умирайте. Ныряйте. Прыгайте с борта лодки, и пусть рыбы едят ваше тело.

– Ты не станешь меня останавливать?

– Нет. Не стану. Я не подписывался на то, чтобы оберегать вас. Вы желаете встретиться с Богом, вот и отправляйтесь на встречу с Ним. – Я повернулся к ведру. – Вот ваш билет.

Я встал, но ее голос последовал за мной:

– А если я этого не сделаю?

– Снимите веревку с шеи, оденьтесь и перестаньте принимать себя настолько всерьез. Вам пойдет на пользу, если вы поймете, что не являетесь для всех центром вселенной.

Она застыла и молчала.

Я указала на «Джоди».

– Позвольте мне объяснить вам. Дверь под номером один – это жизнь. То есть, вы возвращаетесь назад вместе со мной. Стеди отлично помогает людям справиться с пожаром, который они сами раздули. – Я коснулся ведра пальцем ноги. – Дверь номер два – это холодная, одинокая, болезненная смерть, которая ничего не исправит. – Я сложил руки на груди. – В любом случае, у вас есть выбор. – Лодка легко покачивалась на неторопливых волнах. Я прислонился к сиденью, обдумывая свой следующий вопрос. Наконец я решился: – Могу я спросить вас кое о чем?

Кейти посмотрела на меня:

– Вы действительно хотите умереть или вы просто больше не хотите быть собой?

– Какая разница?

– Ну, вы можете сделать одно без другого.

– Как?

Я почесал голову:

– А это дверь номер три.

– Расскажи мне.

– Вы действительно хотите знать?

Она кивнула.

– В дверь номер три можно войти только один раз. Никаких вторых попыток. Никогда. И вы не должны ничего брать с собой. Вы потеряете все, что вы когда-либо имели. Имя. Узнаваемость. Дома. Машины. Деньги. Если вы только не спрятали где-то пачку наличных. Все связи, которые у вас когда-то были, улетучиваются.

– И что получаешь из всего этого ты?

– Ничего.

– Дай я угадаю: ты к тому же ничего и не хочешь.

– Нет.

Кейти отвернулась:

– Правильно. И я в это верю.

– Вы можете верить во что угодно, но вы рискуете.

– Какие у меня гарантии, что однажды ты не продашь мой маленький секрет или не станешь меня шантажировать?

– Вы полагаете, что я это сделаю?

– Я знаю мужчин. Я поверила им и три раза выходила замуж. Стеди – единственный мужчина, которому я когда-либо доверяла. Только он никогда не использовал меня, ничего у меня не брал и не оставлял меня без того, что у меня было. Почему ты должен быть другим?

– Мисс Квин, ваше недоверие не имеет ко мне никакого отношения, все дело в вас. Подумайте вот о чем: я дважды спас вашу жизнь, а я даже не знаю вас.

Она покачала головой:

– Это ничего не значит. Меня и раньше «спасали». Но в конце концов каждый рыцарь, которого я знала, врывался в замок, чтобы потребовать награды. Так чего хочешь ты?

– Думайте, что хотите, но знайте одно: мне не нужны ваши деньги, не нужны ваши секреты. Я не собираюсь воспользоваться той болью, которая привела вас сюда и привязала к этому ведру. Мисс Квин, если быть предельно честным, то я вообще не хочу иметь с вами ничего общего.

Кейти откинула голову и посмотрела вверх. Лунный свет упал на ее залитое слезами лицо.

– В этом ты не похож на других.

– Точно, я и сам никогда не встречал такого, как я.

Она вытерла нос рукой, встала и оделась. Сняла с шеи веревку и села, наматывая ее на пальцы. Прошло несколько минут.

– Одно я знаю наверняка… – Кейти поставила ногу на край ведра. – Пьедестал – это самое одинокое место в мире. – Она толкнула ведро и отправила его на дно океана без себя. – И я больше не хочу быть собой.

Я пожал плечами:

– И не надо. Будьте другой.

– Ты и в самом деле думаешь, что это так просто?

– Я не говорил, что это просто. Я сказал, что это возможно.

Она скрестила руки на груди, посмотрела вдаль поверх воды. Потом заговорила, но не думаю, что она говорила со мной. Кейти как будто заканчивала разговор, который начала сама с собой в прошлом.

– Я играю с пяти лет. Я сыграла больше ролей, чем я могу сосчитать. Где-то по дороге девушка в гримерной стала девушкой на сцене. Никакой разницы. И теперь я уже и не знаю, кем я не была. – Она покачала головой. – Я устала притворяться.

Я не ответил. Кейти повернулась ко мне:

– Что бы ты сделал? Я говорю о двери номер три.

Я огляделся по сторонам и тщательно выбрал слова:

– Ну, я бы сделал это так, чтобы не осталось сомнений. Чтобы привлечь всеобщее внимание. И решил бы все раз и навсегда.

– И что бы это было?

– Я бы сжег эту штуку.

Шли минуты, и ее глаза следовали за линиями лодки. В ее голове сложились части головоломки. Кейти скрестила руки на груди, собралась было что-то сказать, но я не дал ей этого сделать.

– Помните, это билет в один конец. Никакого путешествия обратно.

Кейти немного помолчала. Наконец, она повернулась ко мне. Руки скрещены на груди, она сдерживала себя.

– Я бы хотела сейчас же вернуться. На твою лодку. Пожалуйста.

Она последовала за мной. Поездка обратно заняла чуть больше времени, потому что скорость «Джоди» была вдове меньше. Стеди ждал нас. Мы привязали лодку и стояли на корме. Я сказал Кейти:

– Ваша лодка привлекает внимание. Ее нельзя не заметить. Если вы не против, я бы предпочел спрятать ее в мангровых зарослях.

Она кивнула.

Я решил убедиться, что она понимает.

– До нее нелегко будет добраться. И вам понадобится моя помощь, чтобы вернуть ее. Но я отвезу вас, когда вы только захотите…

– Я понимаю.

– Кейти… – заговорил Стеди. Он достал из кармана сутаны iPhone и включил его. – Ты оставила его на кухне в ту ночь. Я подумал, что он может тебе понадобиться. – Он протянул телефон ей. – Если ты собираешься принять взвешенное решение, то тебе следует знать, что в этом мире есть люди, которые отчаянно не хотят, чтобы ты его покинула.

Кейти кивнула, когда в телефоне начал появляться поток СМС-сообщений и электронных писем. Следующие тридцать секунд аппарат звонил, мигал, жужжал, ее личный оркестр общения. Кейти прижала телефон к груди, исчезла в моей каюте и закрыла за собой дверь.

Я дождался прилива и спрятал ее лодку. Я провел ее вверх по маленькому ручью, где мне пришлось отодвигать ветки, чтобы лодке хватило места. В середине была большая яма, в которой жили аллигаторы, поэтому лодка останется на плаву даже во время отлива. То есть по ручью никто не сможет проплыть, но лодка на мель не сядет. Из-за яркой окраски лодку легко будет увидеть с воздуха, но с этим я ничего не мог поделать.

Прошли долгие два дня, я наблюдал за Кейти боковым зрением. Старался смотреть, не глядя.

Кейти была задумчива, нетороплива. Какое бы решение она ни приняла, спешить она не собиралась. Большую часть времени она была занята разговором с самой собой. Я отвез ее на ялике на Павильон-Ки, и она провела там день, гуляя по нескольким коротким пляжам, босая, со скрещенными на груди руками, взбивая пальцами ног песок. Она держалась вдалеке от залива, чтобы ее не увидели случайные рыбаки. Она не выпускала из руки телефон, свою связь с внешним миром. Каждые несколько минут раздавался сигнал, она читала полученное сообщение, потом снова прижимала телефон к груди, не отвечая.

Когда мы вернулись на «наш» остров, Стеди принес ей одеяло, и они говорили у костра. Я приготовил несколько тако с рыбой, но она лишь гоняла их по тарелке. Ближе к полуночи Стеди приготовил для нее чай с мятой и час спустя вернул пустой стакан. Они провели много времени за разговорами. Говорили в основном приглушенно. Доказательство того, что вырываться на свободу болезненно.

На следующее утро я проснулся раньше всех, оставил записку и отправился на «Джоди» вверх по реке Чатем до ямы, где, как я думал, должны были собраться дромы. Они там были, но слишком маленькие. Я ничего не смог оставить себе. Сезон дрома еще не наступил. Я вернулся около полудня и нашел Кейти спящей в моей каюте, то есть она была там, за закрытой дверью. Стеди дремал в моем гамаке.

После обеда я сделал то, чего никогда не делал. Я включил радио. Я думал о той записке, которую она оставила в своей квартире, и о том, нашла ли эту записку прислуга.

Нашла.

Это было во всех выпусках новостей. И, судя по тому, что я услышал, бо́льшая часть цивилизованного мира была преисполнена решимости «найти Кейти». Я сказал об этом Стеди, он ответил кивком. Он уже знал. Мы оставили это при себе. У Кейти был телефон. Скорее всего, она уже обо всем узнала, если заглядывала в Интернет. Если бы она захотела поговорить, мы были готовы, но думали, что будет лучше, если она примет решение на основании своих мыслей, а не того, что думают другие.

Я снова уплыл на «Джоди», но недалеко, на островок Дак-Ки, на расстояние радиосвязи. На тот случай, если я понадоблюсь Стеди. Лодку я оставил, забросил удочку под деревьями. Я поймал себя на том, что думаю об этой женщине. Кейти Квин. Ее в глаза называли «Королевой», за глаза – «Снежной королевой». Если я и видел какой-то фильм с ней, то не помнил этого. Но в этом нет ничего удивительного, так как я не был в кино около десяти лет. Из истории Стеди и того, что я услышал по радио, было очевидно, что у нее собственная лига. Один из актеров, сыгравший с нею в фильме, сказал по радио: «Она не «играет» своего персонажа. Она становится этим персонажем. Заставляет вас поверить».

На большинство людей это произвело бы впечатление, и думаю, что я тоже этого не избежал в каком-то смысле, но успех – это еще не все. И она была права, когда говорила о пьедестале как об одиноком месте. Так и есть. Но вы этого не узнаете, пока не окажетесь на нем.

Когда я вернулся в лодку и нашел нужную радиочастоту, диктор начал выпуск новостей следующими словами:

– Добрый вечер. Сегодня у нас часовой специальный выпуск, посвященный Кейти Квин. «Все приветствуют Королеву».

Я выключил радио.

На лодке было темно. Ужин я пропустил и долго лежал, раскачиваясь в гамаке.

Она разбудила меня в два. Я протер глаза. Кейти протянула мне чашку кофе и прошептала:

– Могу я поговорить с тобой?

Она явно плакала. Руки сложены на груди. Кейти не стала терять время.

– Я хочу знать, проведешь ли ты меня через дверь номер три?

Она тщательно подбирала слова, и этот оборот «проведешь ли ты меня» не ускользнул от моего внимания. Это очень отличается от «я прохожу». Последнее – это частное путешествие. Предыдущее – это общий опыт. И она не искала для себя опору. У меня было такое чувство, что Кейти могла бы сделать практически все, что задумала. В ее словах был намек на извинение.

– Вы уверены?

Она кивнула, но не посмотрела на меня.

Мою лодку мы взяли на буксир и миновали отмель с водорослями. Медленно. Стеди остался ждать на «Прочитанном романе».

Через пятнадцать миль я нашел мелкое место, поставил рычаг в нейтральное положение и бросил якорь на «Джоди». Ночь была ясной. Взрыв будет виден во Фламинго, в Эверглейдс-сити, возможно, даже в Неаполе. Как только мы подожжем «Снежную королеву», обратного пути не будет. Неглубокое место означало, что спасателям будет легче найти то, что осталось от ее лодки.

Я готовился затопить лодку, когда Кейти похлопала меня по плечу:

– Ты не будешь против, если мы сначала кое-что сделаем?

Я пожал плечами:

– Нет, конечно.

– Эта штука обошлась мне почти в полмиллиона долларов. Перед тем как мы ее взорвем, мне бы хотелось посмотреть, на какую максимальную скорость она способна.

– Хорошо.

Мы понеслись по черной, гладкой, как стекло, воде, освещенной луной. Я перевел рычаг дросселя на максимум. Вжавшись в мое сиденье, мы поглощали океан. Никогда в жизни я так не мчался. За считаные секунды мы достигли скорости больше сотни миль в час и прибавили еще. Лодка была тяжелой, больше двенадцати тысяч фунтов, но, когда я довел скорость до ста пятидесяти миль, думаю, в воде остался только гребной винт. Я прибавил еще, чувствуя, как желудок завязывается в узел. 160, 170, 180. У рычага еще оставалось место для хода, но я испугался на 193 милях в час. Ладони у меня вспотели, сердце бешено стучало. Но Кейти не испугалась. Она сидела спокойно, глаза закрыты. Дышала нормально. Руки сложены на коленях. Еще один миллиметр дросселя, и вот уже 203 мили в час.

Глядя прямо перед собой, я сказал:

– Еще чуть быстрее, и нам потребуются крылья.

Она кивнула и махнула рукой, как будто говоря: «Достаточно».

Я сделал большой круг, возвращаясь назад, и лодка замерла рядом с «Джоди». Я провел рукой по приборной доске.

– Как ужасно топить такое…

Кейти открыла глаза, поджала губы:

– Это всего лишь скорлупа. Вот и все.

Я устроил Кейти на «Джоди», кое-что подкрутил в бензопроводе на ее лодке и собрался уже завести двигатель, но спросил:

– Хотите что-нибудь сказать? Если бы Стеди был здесь, он бы это сделал.

Она посмотрела вдаль, туда, где заканчивалась темнота, достала из кармана телефон и бросила его в свою лодку. Он приземлился на пол возле сиденья водителя. Раздался ее шепот:

– Поджигай.

Мы отошли примерно на две мили от того места, когда почти триста галлонов бензина разом вспыхнули, разнося ее лодку ценой в полмиллиона в миллион разных направлений. Мы увидели вспышку и услышали взрыв одну-две секунды спустя. Пламя распространилось по воде, сначала оранжевое, потом голубое, пока залив поглощал корму лодки. Корма уперлась в отмель, а нос высовывался из воды. Нетрудно будет найти. Новость разнесется быстро.

Кейти заговорила, не глядя на меня:

– Откуда ты так много знаешь о двери номер три?

Пламя поднималось, отражаясь в воде.

– От Стеди.

Меня поразило то, как много могло сказать одно имя. Огни замигали. Скоро останется только дым. Еще через час или около того исчезнет и он. Как будто ничего не произошло. Водная могила.

Мы вернулись через пролив среди отмелей и начали пробираться через мангровые заросли. Белый корпус «Прочитанного романа» был заметен издалека. Я почувствовал аромат кофе. Кейти посмотрела на меня, склонив голову к плечу.

– Как давно ты здесь?

Я подсчитал.

– Лет десять приблизительно.

– Как у тебя это получается? Как ты здесь живешь совсем один?

– Книги помогают.

– Почему здесь? Почему не на какой-нибудь ферме в лесу? Или в горах? Где-то на суше. Где угодно, но не здесь.

И в эту минуту до меня вдруг дошло. Та жизнь, которую я знал последние десять лет, закончилась. Я оглянулся назад, туда, где над мангровыми деревьями поднималось облако дыма, и осознал, что вместе с лодкой на дно ушла не только жизнь Кейти. Не продумав все до конца, я взял и подписался на то, чтобы помочь ей понять, как исчезнуть. Как исчезнуть с лица планеты Земля. А если ты – это она, то за одну ночь этого не сделаешь. На это нужно время. И нужна помощь. И если я не жестокий, не жестокосердный или просто подлый, я и был этой помощью.

Моя очень частная, очень эгоцентричная, в высшей степени «такая, как мне нравится» жизнь вот-вот изменится. Правда была такова: я знал, что ей нужно. И еще я был нужен Стеди, чтобы сделать это.

Я перевел рычаг в нейтральное положение, повернулся и посмотрел, как наш след, успокаиваясь, расплывается по воде. Пена и пузыри расходились в форме буквы Y через распростертые ветви мангровых деревьев. Вода успокоилась. Движущее стекло. Отраженная картина небес. Я отмахнулся и покачал головой.

– Мисс Квин… как бы глубоко или широко вы ни копали… я не помню. Нет… шрама. – Я указал на нос лодки. – Здесь только будущее, никакого прошлого.

Она кивнула и повернулась так, чтобы ее спина оказалась между нами и тем, что было позади нас.

– Я буду рада, если ты станешь называть меня Кейти.

– Кейти там, в воде.

Она подняла на меня глаза.

– Значит, мисс Квин.

Мы услышали шум вертолета на юго-западе.

– Полагаю, что вы могли бы передумать и придумать какую-нибудь историю, но… начиная с этого момента весь мир вынужден будет поверить, что Кейти Квин только что погибла.

Она медленно потянулась к моей руке, расправила пальцы, разгладила ладонь, провела по заживающим ссадинам, как будто подтверждая то, что говорили ее глаза.

– Мне жаль, что у тебя так получилось с руками… Мне очень жаль.

Последние полмили мы проплыли молча. Я поставил рычаг в нейтральное положение, лодка скользила по воде. Потом выключил двигатель. Кейти стояла рядом, и ее лицо было в двух футах от моего. Мне показалось, что она нуждается в утешении, и мне просто захотелось утешить ее. Не знаю. Что бы там ни было, одна половина меня хотела предложить утешение, тогда как другая половина сомневалась, что я тот, кто может утешить, или что она воспримет это как утешение. Я прошептал:

– Сегодня вечером вы сделали одно заключение, которое может быть или может не быть правильным.

– Какое же?

Стеди стоял над нами на верхней палубе, глядя вниз. Его лицо было спокойным. Четки висели между большим и указательным пальцами правой руки. Сутану трепал бриз. Трубка светилась в темноте. Из угла рта выходил дымок. Седые волосы развевались на ветру. Ее лицо было близко. Капельки пота на висках. Изумрудно-зеленые глаза. Большие, круглые и говорящие. Я сглотнул.

– Что ваш секрет для меня более ценен… чем мой собственный.

В ту ночь мы сказали немного. Кейти не спрашивала, мы не предлагали ответы. Круги под ее глазами стали глубокими и темными. Она выглядела изможденной. Опустошенной. До крайности уставшей. Приняв решение, она ушла в мою каюту, закрыла дверь и рухнула в постель.

И оставалась там пять дней.

Каждые несколько часов я проходил по палубе, заглядывал в окно каюты и видел, что она лежит в кровати, свернувшись калачиком, подтянув колени к подбородку, обхватив себя руками. Она редко двигалась, подушка намокла от слюны. Думаю, она долго жила своими запасами, черпала из своих резервов. Наверное, дольше, чем кто-либо подозревал. Когда Кейти просыпалась, она не ела, не разговаривала. Она тихонько вставала, шла в ванную комнату, пила немного воды и падала обратно в постель.

Стеди позвонил в приход и предупредил, что берет несколько дней отпуска. Его поняли. Там знали, что он был священником Кейти Квин, и ее смерть не могла не ранить его. Когда он сказал, что был в «Седьмом небе» накануне и что, вероятно, он был последним человеком, который видел ее живой, ему сказали:

– Возьмите столько времени, сколько вам нужно.

«Снежную королеву» нашли в первый же вечер. Поисковые команды тщательно обыскали место происшествия. Снимки аквалангистов, державших в руках фрагменты лодки, появились на первой полосе «Майами Геральд». Один из водолазов держал в руке изуродованный и обгоревший iPhone Кейти. Эффект был мгновенным и всеобщим. О ее смерти в течение недели говорили на всех каналах всех сетей и в каждой передаче. Во второй вечер я отправился в Чоколоски, надвинул бейсболку пониже на глаза и выпил пива в баре исторического клуба «Род энд Ган».

В баре было полно прессы и горюющих фанатов. По телевизору все голливудские звезды из первого списка, сменяя друг друга, говорили о трагедии. Об их подруге Кейти. В одном из репортажей сообщили, что поврежденный пламенем iPhone Кейти был продан за шестизначную сумму на eBay.

Я допил пиво, сел в лодку и вернулся в свое убежище под деревьями. В заливе уже появилось место поклонения. Кто-то водрузил гигантский крест из белых пластиковых труб рядом с корпусом ее лодки. Корпус накрыли сеткой, к которой другие привязывали или приклеивали скотчем записки. Некоторые бросали кирпичи, привязывая к ним целлофановые пакеты со слезливыми письмами. Другие оставляли записки в бутылках, и течение уносило их туда, куда ему захочется. Нескончаемая процессия лодок, которых я никогда не видел, тянулась от Чоколоски до «могилы». Некоторые приплывали даже из Майами. В течение следующих дней появились еще кресты. Деревянные, металлические, но большинство из ПВХ или пластиковых труб, потому что такие кресты простоят дольше и выдержат штормы. Через четыре ночи после «смерти» Кейти более семидесяти пяти лодок бросили якорь возле того, что получило название «водного мемориала». Торжественная обстановка. Люди говорили, понизив голос. Воздух наполнили запахи сигарет, застарелого пива, рома и кокосового масла. На этот момент из воды рядами поднималось уже порядка сорока крестов. Телевизионные сети наняли несколько барж, бросили якорь возле освещенного свечами корпуса лодки и круглосуточно вели репортажи в прямом эфире, пока церемония продолжалась и число лодок росло, как будто Кейти Квин могла в любой момент подняться из воды.

Но Кейти Квин не была Фениксом.

Какой-то парень на яхте длиной сто десять футов поставил на палубе два плоских телевизора – с диагональю дюймов семьдесят, – подключил к ним колонки такого же размера и непрерывно проигрывал фильмы с ее участием. Поминки длились всю ночь. Я проплыл по периметру, за пределами освещенной зоны, удивленный количеством лодок и людей и их преданностью той, кого они не знали по-настоящему и с кем никогда не встречались. Я выключил сигнальные огни и вернулся под покровом темноты. Я знал, что совсем скоро у нас появится кто-нибудь с камерой и микрофоном и начнет задавать вопросы. «Вы видели взрыв?»

В тот вечер мы со Стеди провели «Прочитанный роман» и «Джоди» между островами туда, где только дух Оцеолы смог бы нас найти. И это было правильно, потому что вода буквально кишела лодками. Кейти Квин была зрелищем в жизни, и ее фанаты старались сделать так, чтобы и ее смерть стала таковым. На шестое утро Кейти проснулась на лодке далеко за деревьями. Было уже светло. Мы со Стеди потягивали кофе и лодырничали. Кейти вошла, шаркая ногами. Ее глаза превратились в щелочки. Она села к столу, натянула рукава свитера до кончиков пальцев и спрятала руки под подбородком. Круги под ее глазами все еще не исчезли, но все-таки стали не такими темными и, возможно, менее глубокими.

Стеди налил Кейти кофе, и мы все сидели в молчании. Через несколько минут она кивком указала на пейзаж вокруг лодки:

– Вид изменился.

Стеди кивнул.

– Тебя ищет много людей.

Она сделала глоток кофе.

– Какой сегодня день?

Стеди негромко ответил:

– Суббота.

Кейти отпила еще кофе, считая дни.

– Которая?

Священник улыбнулся.

– Ты проспала лучшую часть недели. – Обеими руками он взял ее ладонь. – Кейти, мне нужно вернуться на несколько дней. – Стеди посмотрел на меня. – Оставляю тебя здесь с Санди. – Он снова улыбнулся. – Если будешь хорошо себя вести, возможно, тебе удастся убедить его показать свой домик в Эверглейдсе.

Я произнес единственную испанскую фразу, которую знал:

– Mi casa es su casa[11].

Стеди улыбнулся.

– Меня не будет несколько дней. Пока ты будешь рядом с Санди, тебя никто здесь не найдет. Если тебе что-нибудь понадобится, нужно только попросить.

Кейти кивнула.

– Стеди?

– Да?

Ее пальцы бездумно крутили кружку.

– Как вы сможете сказать обо мне «прах к праху»? То есть… вы же отправляетесь на мои похороны, верно?

Он кивнул, посмотрел вдаль на воду.

– Это этическая и моральная дилемма, но… – Он посмотрел на меня. – Подобная дилемма мне знакома.

Кейти покачала головой.

– Я не могу просить вас сделать это.

Стеди засмеялся:

– Слишком поздно.

– Но… – Ее голос дрогнул. – Как вы можете делать это, когда знаете, что лжете?

Стеди откинулся на спинку, скрестил ноги.

– Однажды мне довелось услышать исповедь немца, который при Гитлере два года прятал евреев в подвале своего дома. Он сказал, что СС регулярно обыскивало его дом. Он каждый раз отрицал, что кого-то прячет. И семья в подвале выжила. Дети их детей носят его имя. – Стеди посмотрел на меня. – Думаю, Господь посмотрит на мою ложь так же, как он посмотрел на эту.

– Как это? – спросила Кейти.

Священник рукавом смахнул пот со лба:

– С улыбкой на челе.

Когда Стеди начинал рассказывать истории, все реагировали по максимуму. С минуту мы сидели молча. Я спросил:

– Почему тот немец признался в этом вам?

– Он не признавался в этом.

– В чем же он признался?

– В конце войны он выстрелил в лицо офицеру СС и хотел знать, считаю ли я это убийством.

– И что вы ему сказали?

Стеди встал. Цвет его лица изменился. На шее висел крест.

– Я сказал ему, что нет.

Я отвез Стеди в Чоколоски, и оттуда его забрал один из его священников. Стеди попросил Кейти составить список необходимых ей вещей, и она записала все на маленьком желтом листочке для заметок. Я все купил, от зубной пасты до прокладок и дезодоранта.

Ее история была всюду и у всех на устах. Главной нотой было сожаление. Или чувство потери. Что-то вроде: «Какой ужас. Какая потеря». И большинство людей качали головами. Учитывая близость города к месту взрыва, на каждой парковке стояли ощетинившиеся антеннами фургоны телеканалов, и заезжие репортеры все как один говорили одно и то же: «Кейти больше нет. И никто не знает, почему. Да здравствует Королева». Их попытки докопаться до правды ни к чему не приводили. Может, оно и к лучшему, что Кейти этого не слышала.

Уже перед тем, как уехать из города, я зашел в «Далилу», комиссионный магазин с полками секонд-хенда и винтажной одежды. Я предполагал, что Кейти носит четвертый размер, но купил все размеры, от второго до шестого. Я приобрел несколько купальников, джинсы, футболки, свитер, толстовки, ветровку с капюшоном, несколько обрезанных шортов, шлепанцы, широкополую шляпу фиолетового оттенка, подходящую для леди, несколько крупных очков от солнца, которые скроют половину ее лица, новое женское белье «Жокей» и три банданы: голубую, цвета лайма и красную.

Я поднялся на «Джоди» – солнцезащитные очки на лице, – включил двигатель и оставил его работать на холостом ходу, пока укладывал покупки. Над моим плечом раздался голос:

– Я хочу на три дня нанять тебя и твою лодку. Даю пять тысяч долларов.

Я повернулся. Высокий худой мужчина с крашеными черными волосами, собранными в «конский хвост», с диктофоном и цифровым фотоаппаратом на шее стоял у самой воды. Его глаза были пронизывающего голубого цвета, ногти покрыты черным лаком, глаза как будто подведены черным, татуировки в виде драконов поднимались по обе стороны шеи и уходили за ухо. Я сразу вспомнил индейца Квикега из «Моби Дика». Мужчина, стоявший позади него, – тучный, в шляпе с опущенными полями, – держал большую и дорогую на вид видеокамеру. Он напомнил мне пирата Сми из «Питера Пена». Квикег был примерно одного роста со мной, чуть выше шести футов. Сми был ниже ростом, кряжистее, и руки у него были мясистее. Оба явно занимались историей гибели Кейти и не сомневались в собственной значимости.

Я покачал головой:

– Я не местный. Я вам не помощник.

Высокий мужчина хмыкнул и спустился в мою лодку. Оператор последовал за ним.

– Сомневаюсь. Я неплохо разбираюсь в людях и, судя по загару на твоем лице ниже очков, по твоей обветренной коже, по тому, как ты привел сюда свою лодку, и по тому, как ты обошел все магазины в городе, пока мы тут топчемся на месте, не говоря уже о твоей тщательно ухоженной, но видавшей виды лодке и потемневшим пробковым рукояткам твоих спиннингов, я бы сказал, что ты знаешь эти воды не хуже остальных. – Он протянул пачку наличных. – Семь тысяч.

Тут я задумался о том, не был ли он свидетелем того, как я делал покупки в «Далиле».

– Спасибо, но… – Я похлопал по консоли и отклонил ее. – Лодка не сдается.

Я не сводил глаз с оператора, потому что в ту минуту, как он включит камеру, он вместе со своей камерой полетит в воду.

Худой улыбнулся:

– А как насчет тебя? Все можно купить.

Я пробыл в обществе этого парня чуть больше пятнадцати секунд, но мне уже хотелось принять душ. Я отвязал носовой канат и возвращался к консоли, когда он встал между мной и рулевым колесом. Он оказался достаточно близко ко мне, чтобы я смог разглядеть, что подводка на его глазах – это татуировка. Перманентная гей-подводка. Его голос звучал самодовольно, выдавая высокое мнение о самом себе.

– Я – авторизованный биограф Кейти Квин. И единственный, кто… – он поднял брови, – уполномочен ею, если вы понимаете, что я имею в виду. – Он отвел глаза, потом снова посмотрел на меня, пока его доблесть резонировала над водой. – А еще я автор книги, которая сейчас занимает десятое место в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс». Учитывая всеобщее безумие, – он откинул голову назад, – к сегодняшнему вечеру я возглавлю этот список.

Он указал на залив и постарался придать голосу непринужденность. Квикег думал, что произвел на меня впечатление. Этого не случилось. Он продолжал:

– Основываясь на последних событиях, мы выпускаем новое издание, добавляем несколько новых глав. Авторитетная работа. – Он указал на Сми. – CNN снимает документальный фильм о моих исследованиях. Первый выпуск выйдет на этой неделе, и еще несколько передач будет в этом месяце.

Я увеличил число оборотов двигателя.

– Что ж, желаю удачи в вашей работе.

Он положил руку мне на плечо, пощелкивая пальцами другой.

– Мы знакомы?

Я посмотрел на его руку.

– Сомневаюсь.

– Я редко забываю лица.

Сми вскинул камеру на плечо и направил ее на мое лицо. Красный огонек на ней подсказал мне, что он снимает. Я не стал медлить. Я дал обратный ход и опустил рычаг дросселя. Разумеется, мои незваные гости не успели среагировать. Рывок выбросил Сми вместе с его камерой в воду. Квикег приземлился на задницу на носу. Я нагнулся к нему, мое лицо в нескольких дюймах от его лица.

– Хочешь уйти с этой лодки или предпочитаешь вылететь, как твой мокрый друг?

Он встал, наши глаза оказались на одном уровне, и ничего не сказал. Он был ловкий, не испуганный.

Вспенивая поверхность воды, Сми месил ее и проклинал меня и всю мою родню, потому что его камера ценой в сорок с чем-то там тысяч долларов оказалась на глубине в четырнадцать футов среди колонии устриц. Я почти уверен, что соленая вода не пойдет на пользу цифровой записи.

Квикег отступил. Пачка долларов, перетянутая резинкой, осталась лежать на носу. Я поддел резинку пальцем и швырнул деньги ему. Он поймал их, его брови сошлись на переносице. На пристани собралась небольшая толпа. Пора исчезнуть. Я натянул бейсболку поглубже, повернул «Джоди» по ветру и пустился в долгий путь домой.

То, на что должно было уйти около часа, заняло у меня почти четыре. Этого времени хватило, чтобы я понял: вся эта усиливающаяся акулья активность означает, что моя лодка – это последнее место, где стоило оставаться Кейти Квин. С тем же успехом она могла бы сидеть на лавочке в Центральном парке.

Солнце уже садилось, когда я прыгнул на корму «Прочитанного романа» и обнаружил ее сидящей на носу, спиной ко мне, колени прижаты к груди. Кейти смотрела вдаль поверх мангровых верхушек. Я опустился на колени рядом, и она втянула носом воздух, потом рукавом вытерла лицо. Кейти покачала головой.

– Ты наверняка думал, что слезы у меня уже кончились?

Я не ответил.

Она посмотрела на меня.

– Ты думаешь, что я поступаю неправильно? Ставлю Стеди в такое положение, в котором он сейчас оказался?

Я пожал плечами.

– Я бы сказал, что вы находитесь в неизведанных водах. Я не уверен, что кто-то похожий на вас когда-либо делал то, что сейчас делаете вы. Если такое случалось, им это по-настоящему удалось, потому что мы об этом не знаем. Ваше решение не черное и не белое, возможно, в нем несколько оттенков серого. – Кейти попыталась улыбнуться. – Если не возражаете, давайте проясним кое-что прямо сейчас. Я думаю, что нам лучше уехать отсюда на несколько дней. У меня есть небольшой домик… – Я указал на северо-запад. – Там, в Эверглейдсе. Там будет спокойно. Стеди знает, где он находится. Он найдет нас там, когда закончит… – я улыбнулся и покачал головой, – рассказывать всем, насколько вы мертвы.

Я встал.

Она остановила меня и с подозрением спросила:

– Что-то произошло в городе?

Я подумал было солгать, но решил, что обойдусь полуправдой.

– Город и каждый квадратный дюйм воды между ним и этим местом кишит людьми, ищущими хоть что-то оставшееся от вас. И они очень настойчивы.

Кейти склонила голову к плечу, ее тон изменился.

– Ты не ответил на мой вопрос.

Она оказалась умнее, чем я думал.

– Я наткнулся на черноволосого парня с «конским хвостом» с татуировками на шее, который сказал, что он ваш…

Кейти встала и обозначила кавычки движением пальцев.

– «Биограф». – Она покачала головой. – Он не смог бы написать ни строчки.

– Судя по всему, этот тип очень высокого о себе мнения.

– Его зовут Ричард Томас. Все называют его Дики. Хотя следовало бы «коварный Дики».

– Почему столько черного цвета?

– Это цвет его сердца, который окрашивает кожу. – Она скрестила руки на груди и начала спускаться вниз, бросив через плечо: – Это ваше место в Эверглейдсе, оно безопасное?

Я улыбнулся:

– Все зависит от того, что вы вкладываете в понятие «безопасный». Если вы говорите об отсутствии змей и аллигаторов, то ответ «нет». Если вы говорите о людях, тогда ответ «да». Это все равно, что улететь на Марс. Послушайте… – Я бросил взгляд в направлении Чоколоски, пытаясь снять напряжение. – Я только что в первый раз за восемь лет купил себе дезодорант. Мои социальные навыки далеки от идеала. Если я вас вдруг обижу, то это ненамеренно. Я долго жил один.

Кейти остановилась на корме, подняла на меня глаза. Бриз был теплым, но она как будто замерзла.

– Ты сказал, что ценишь свой секрет больше моего. – Она ждала. Это был вопрос. Не утверждение. Я не ответил. Кейти попыталась еще раз: – Ты… кого-то убил? То есть я хочу сказать, ты из-за этого здесь?

Я обдумал ответ. В каком-то смысле я действительно убил.

– Вы когда-нибудь кого-нибудь убивали?

– Только себя.

Я улыбнулся:

– Что ж, тогда вы в хорошей компании.

Она остановила меня:

– Ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос?

Я ответил, не глядя на нее:

– Только когда я знаю, что ответ причинит мне боль. – Я протянул Кейти два пластиковых мешка с покупками. – Здесь то, что вы просили. И кое-какая одежда. Я не знал ваш размер.

Она сказала с полуулыбкой:

– Спасибо.

Над верхушками деревьев загудел вертолет, направлявшийся к месту взрыва.

– Нам лучше поторопиться.

Мы заперли на ключ «Прочитанный роман», оставили лодку на якоре среди густых мангровых зарослей, и я завел двигатель на «Джоди». Кейти спустилась в нее, держа пластиковый пакет со своими вещами. Она покачала головой.

– Много времени прошло с тех пор, когда все, что я имела, могло поместиться в одном пакете. – Она поставила его. – Однажды я заплатила пять тысяч долларов за чемодан для моей обуви, но не уверена, что он был таким же нужным, как этот пакет.

Когда я направил лодку прочь от залива, Кейти положила руку на мой локоть. Впервые она прикоснулась ко мне без гнева.

– Ты не возражаешь, если мы проплывем мимо… моего мемориала?

Я бы не сказал, что мне становилось с Кейти Квин все комфортнее. Или ей со мной. Мы двигались вокруг друг друга, скорее, как масло и вода, – общая граница по необходимости, но никакого смешивания.

– Нет конечно.

Пока я вез Кейти к ее водной могиле, я вдруг подумал, что собаки часто возвращаются к своей блевотине, но этой мыслью я с ней не поделился. На удалении от места взрыва мы описывали круги вокруг все увеличивающегося цирка. Маленькая чартерная лодка с капитаном и одним пассажиром держалась неподалеку от мемориала. Туры к месту смерти. Кто-то уже зарабатывал на этом деньги. Кейти пристально смотрела на одинокую фигуру на корме чартерной лодки. Она прищурилась, потом качнула головой:

– Это Сильвия, моя экономка.

Женщина на корме встала на колени, помолилась, бросила что-то в воду, потом встала и жестом показала капитану, что можно возвращаться в порт. Кейти покачала головой. Ее нижняя губа чуть дрожала.

– Никто никогда больше не будет работать на меня.

Несмотря на ее попытки справиться с ними, эмоции Кейти бурлили на поверхности, и ее стоическая способность контролировать их исчезала. В броне появились трещины. Слова вертелись на кончике ее языка.

Я изучил лодки – их было не слишком много. Мне это показалось странным. Никакой пышности. Все эти фанаты – «шоу» траура, – но всего лишь два разбитых сердца, Сильвии и Кейти. Практически все остальные казались опечаленными потерей героини экрана, которую они не знали и с которой никогда не встречались, но которая давала им то, чего они хотели. И этого после трагического конца Кейти они не могли больше получать.

Кейти заметила выражение моего лица.

– Тебя что-то беспокоит?

Я махнул рукой в сторону лодок:

– Это, скорее, имеет отношение к их потере, а не к вашей.

Она кивнула, потом со сдержанным сарказмом прошептала:

– Ты когда-нибудь читал определение слова «идол»?

Я покачал головой.

Она снова стала смотреть на цирк.

– А я читала.

Мы описали большой круг на расстоянии от других лодок и исчезли в мангровых зарослях. Кейти казалась холодной, но это было не так. Я постепенно понимал, что минутные выражения на ее лице часто говорили то, чего не произносили губы. Именно сейчас ее лицо спрашивало, куда мы направляемся. Я думаю, что эта черта появилась из-за необходимости всегда контролировать себя. Я развернул карту:

– Вот сюда. Я называю это «Гамак». Это небольшой домик… в каком-то смысле.

– Ты хочешь сказать, что это действительно дом со стенами и полом?

Я пожал плечами:

– Все зависит от того, что вы называете «домом».

Одна бровь немного поднялась, Кейти слегка склонила голову к плечу.

– Несколько лет назад я рыбачил при полной луне. Караулил рыбу. Услышал, что над головой пролетает самолет, у которого барахлит мотор. Увидел, как он пошел вниз. Сзади – хвост пламени. На другое утро я нашел его в нескольких милях на острове в глубине Эверглейдса. Оба крыла были сломаны. Нос вонзился в землю. Пилота не было. Лишь большое количество белого порошка в прозрачных пластиковых пакетах. Мне не было никакого дела ни до самолета, ни до наркотиков, но остров – это другой разговор. Площадью всего две-три мили, он был всего лишь огромным куском известняка, поднявшимся над водорослями. Окруженный деревьями, спрятанный и по бокам, и с воздуха. Я нашел несколько старых индейских могильных курганов, осколки глиняной посуды, несколько сломанных стрел. Обнаружил я и чистый источник, бивший в небольшом прудике, и высокое место. И я начал собирать дерево и другие предметы, приплывавшие к «Прочитанному роману», или покупал их в городе. С годами это место стало моим зимним убежищем.

– Почему только зимним?

– Потому что у меня ограниченное количество крови. – Я засмеялся.

– Что ты хочешь сказать?

– На всех москитов ее не хватит.

Спустя несколько часов вода стала мельче. Я полностью поднял двигатель из воды, спустился с лодки, схватил носовой канат и пошел через ветки деревьев, таща «Джоди» вверх по маленькому ручью, в котором вода появлялась только во время высокого прилива. Я прошел примерно восьмую часть мили, когда ветки позади нас сомкнулись.

Кейти сказала:

– Как же ты все-таки нашел это место?

– Я наткнулся на него, пока искал, где спрятать катер с воздушным двигателем.

– У тебя есть еще одна лодка?

Я указал на катер справа от нее.

Мой катер имеет десять футов в длину и шесть с половиной футов в ширину, оснащен четырехцилиндровым самолетным двигателем «Лайкаминг» мощностью в двести сорок лошадиных сил и семидюймовым винтом. Я назвал катер «Эвинруд» в честь персонажа из диснеевского фильма «Спасатели». Катер может развивать скорость до шестидесяти миль в час, но после этого начинает вести себя довольно странно, потому что на высокой скорости вы теряете способность им управлять. Возможно, жизнь ведет себя так же. Катер с воздушным двигателем – это чуть больше, чем модная джонка, потому что у него есть четырехфутовая «губа» на носу, нависающая над водорослями. Снизу корпус прикрывает нержавеющая сталь толщиной в полдюйма. Покрытие крепкое, скользит практически по всему, включая асфальт, – очень удобно в сезон засухи.

Я привязал «Джоди» и завел «Эвинруд». Через несколько минут мы вылетели из-под деревьев и заскользили по верхушкам водорослей со скоростью сначала сорок, потом пятьдесят миль в час. Такие катера хуже поворачивают, но отлично скользят. Или летят. Кейти сидела впереди меня. Ее пальцы так вцепились в сиденье, что побелели костяшки. Я сбавил скорость, похлопал ее по руке и одними губами произнес:

– Отпустите.

Она повиновалась, пусть и неохотно. Миля за милей, и она становилась спокойнее, ее руки расслабились. В конце концов, Кейти выпрямилась и позволила ветру играть с ее волосами. На мгновение она закрыла глаза. В глубине мангровых зарослей она что-то сказала. Я сбросил газ, заглушил двигатель. Ее глаза были широко распахнуты.

– Корни… они сплетаются друг с другом. Они как будто создают собственную опору. Один держит другого. – Она огляделась по сторонам. – Они нужны друг другу.

С Десяти Тысяч островов мы перебрались в заросли Эверглейдса. При виде первого аллигатора Кейти поджала ноги, но после сотого она снова спустила их. Видя, что она наслаждается поездкой, я выбрал длинную дорогу. Туда, обратно, вокруг. Я сидел позади нее и видел, как исчезает слой за слоем, унесенный ветром. Я бы не назвал ее счастливой, но она была намного дальше от состояния несчастья с тех пор, как я впервые увидел ее.

Ближе к закату я сбавил скорость, выключил двигатель. Темно-красное солнце садилось на верхушки деревьев. Чайки наполняли шумом воздух и окрестности. Несколько канадских журавлей сидели на деревьях. В отдалении высоко парила одинокая скопа. Я прошептал:

– Стеди говорит, что плыть на этом катере – это все равно, что ходить по воде.

Солнце село. Кейти кивнула, ответила еле слышно:

– Он знает, что говорит.

Мы добрались до «Гамака» поздно вечером. Я привязал катер, и она сошла на причал. Ее глаза пробежали вдоль дорожки, рассмотрели дом, крыльцо, дровяную печь, половину самолета. Помпа с красной рукояткой указывала на колодец с питьевой водой. Взгляд Кейти переместился на деревья вокруг:

– Откуда здесь все эти фруктовые деревья?

Вокруг нас стояли апельсиновые, грейпфрутовые, мандариновые и кумкватовые деревья. Дюжина или чуть больше.

Я пожал плечами:

– Индейцы посадили, я думаю.

Она очистила мандарин. Сок потек у нее по подбородку.

– Сладкий.

Я взял кусок мыла и новую бритву:

– Идемте.

Я повел Кейти через лес. Она шла следом, но не слишком близко.

Под раскидистым виргинским дубом Кейти похлопала меня по плечу и указала на одинокую орхидею, висевшую на уровне глаз. Ее собственное маленькое открытие. Я спросил:

– Вам нравится?

Она кивнула.

Я поднял палец вверх.

Наверху на дереве было пятьдесят или шестьдесят орхидей.

Кейти втянула носом воздух, улыбнулась.

– Я никогда не видела ничего подобного.

– Я их посадил.

Это были, пожалуй, первые мои слова, на которые она обратила внимание.

– В самом деле?

– Им здесь нравится, поэтому, когда я бываю в Майами, я останавливаюсь возле одного из придорожных торговцев, покупаю парочку и сажаю их здесь. Большинство орхидей приживается. Некоторые нет, но я думаю, что в этом больше виноват продавец.

– Ты мне врешь.

– Нет. Если заберетесь туда, то увидите, что у основания растений до сих пор привязаны ярлычки, чтобы я помнил, какого они сорта.

Спустя несколько секунд мы уже были на высоте двадцати футов на дереве и читали надписи на ярлыках. Один ярлык лежал у нее на ладони.

– Так ты не шутил?

Я пожал плечами.

– С каждой минутой, которую я провожу с тобой, ты становишься все интереснее.

Я отодвинул в сторону ветку:

– Это один из моих любимых видов.

С этой точки округа была видна на тридцать-сорок миль до самого залива.

Кейти не произнесла ни слова. И это говорило о многом.

– Вон там взорвалась ваша лодка. – Я указал ей направление.

– Ты хочешь сказать, что это ты взорвал ее там, – сказала она с полуулыбкой.

– Да, я ее взорвал.

Через несколько мгновений она прошептала:

– Как далеко отсюда до ближайшей дороги?

– Грунтовой или асфальтированной?

– Все равно.

– Вон в том направлении в двадцати милях отсюда есть грунтовая дорога.

– Это все равно что у черта на куличках.

– Думаю, нас можно увидеть с какого-нибудь военного спутника, но для этого им надо нас хорошенько поискать. – Я улыбнулся. Кейти фыркнула и оценила картинку.

– Если хочешь найти мертвого, то искать станешь на кладбище.

Мы спустились вниз, и я отвел Кейти к роднику. Там я ступил в созданную Господом в известняке ванну, в которой хватило бы места для десятерых. Несколько листьев плавали на поверхности воды. Она была чистой, глубиной фута четыре. У одного края поднимался камень, образуя естественное сиденье. Кейти вошла в воду следом за мной, и около часа мы отмокали в теплой воде, пока я рассказывал ей об острове, о том, как я построил дом и как утопил в воде весь кокаин.

Она постаралась не улыбнуться.

– Скажи честно, ты даже не попробовал хотя бы чуточку? Или припрятал немного для дождливых дней? Вероятно, это был лучший товар, прямиком из Колумбии.

– Нет. Ничего подобного.

Кейти поболтала рукой в воде:

– Ты когда-нибудь пробовал наркотики?

– Нет, хотя я до сих пор наслаждаюсь джином и тоником.

– Гм-м… – Она понимающе улыбнулась. – Жидкая отвага.

Когда кожа на пальцах моих рук и ног сморщилась, я встал, оставил мыло и бритву и указал на дом:

– Пойду приготовлю что-нибудь на ужин. Не торопитесь. Никто не смотрит. – Я развернулся к ней спиной, потом повернулся обратно и махнул рукой в сторону деревьев: – Биологи считают, что в Эверглейдсе около ста пятидесяти тысяч бирманских питонов, ползающих туда и обратно. Большинство из них – это потомство питонов, сбежавших из аквариумов, когда во время ураганов вода затапливает зоомагазины. Некоторых отпустили на волю, когда они стали слишком крупными для домашнего аквариума. Просто помните об этом.

– Что мне делать, если я увижу такого?

– Бегите со всех ног.

Когда я уходил, Кейти отошла от края ванны и изучала источник.

Она вернулась немного позднее. От нее пахло «Ирландской весной», кожа на ногах сияла. Она была горда тем, что ее не съела змея. Кейти положила мыло на край раковины, затем подтолкнула его ближе ко мне, наблюдая за мной краем глаза.

Я поднял глаза от соуса для пасты, который помешивал.

– Что, так плохо?

Она кивнула:

– Я бы сказала, воняет.

– Простите.

После ужина, вернувшись после купания, я нашел ее стоящей возле двуспальной кровати, на которой ей предстояло спать. Она терлась щекой о простыню. Я сунул голову в комнату.

– Все в порядке?

Кейти обеими руками схватила простыню и кивнула.

Выражение ее лица меня не убедило.

– Вы уверены?

Она промолчала.

– У меня есть другие простыни, если хотите.

Я принялся рыться в шкафу. На некоторых простынях была плесень, другие проела моль. Те простыни, которые лежали сверху, покрывал мышиный помет.

– Может быть, другого цвета.

– Нет, в самом деле, и эти хороши.

– Тогда почему вы смотрите на простыни так, словно на них вши?

Кейти почти улыбнулась.

– Когда я выезжала на съемки фильма… в моем контракте было сказано, что я не буду спать на постельном белье, если оно не из египетского хлопка плотностью семьсот нитей на дюйм. Матрас – только двуспальный ортопедический под названием «Рапсодия», плюс семь подушек, каждая определенного размера и формы. А температура в комнате должна постоянно поддерживаться на шестидесяти восьми градусах. Не шестьдесят семь. Не шестьдесят девять. Бутилированная вода из Италии. Шампанское из Франции. Крендельки с солью из Нью-Йорка. Дикий лосось. Лобстеры. Черная икра. – Кейти покачала головой. – Ты знаешь, насколько тяжелый тот матрас? Он летал со мной в пустыни Северной Африки, а потом на вершины Альп, чтобы я могла уснуть.

– Уснули?

– Нет. – Ее передернуло.

– Я понимаю, что это уже слишком личный вопрос, но все же, сколько вы заработали за последний фильм?

– Двадцать пять миллионов.

Я не эксперт в этой области, но где-то читал, что киноактерам приходится учить движения мышц лица, потому что камера подмечает абсолютно все. Хорошие актеры учатся говорить многое одним движением. Актеры, работающие на сцене, напротив, должны делать драматические движения – почти переигрывать, – чтобы их мимику увидели зрители на дешевых местах. Кейти выдавала только то, что хотела. Каждое движение, каждый вздох, каждая мысль были продуманы заранее, прежде чем сыграны или показаны. Актерство было в ее ДНК. Из нее получился бы хороший игрок в покер.

– Много денег.

– Неправильные деньги.

– Как это?

– У меня есть… – Кейти склонила голову к плечу. – У меня был городской дом в Нью-Йорке. Верхний Вест-Сайд. Из окна виден Центральный парк. Я обычно стояла на балконе в задней части дома и смотрела на улицу внизу. Ждала парней, которые вывозят мусор. Они могли вытряхнуть все мусорные баки на улице меньше чем за восемь минут. Мусора было очень много. Я обычно гадала, что бы произошло, если бы они не появились. Как-то раз они не приехали. Объявили забастовку. На улице начали расти кучи мусора. Мухи. Окурки. Ужасный запах. Я или, скорее, кто-то из тех, кто на меня работал, узнал, сколько они зарабатывают. – Кейти помолчала. – Тридцать шесть тысяч. Тридцать шесть тысяч вшивых долларов в год за то, чтобы собирать отбросы. – Она посмотрела в окно. – В последнем фильме я заработала столько за одну минуту только за то, что я стояла в кадре и была красивой. Но если такой парень не вывезет мусор, он будет накапливаться. Вонь. Болезни. Некрасивая картина. Если мой фильм не появится в кинотеатре, что это за потеря? Никакой. Так что это неправильно.

Я промолчал.

– Я смотрела на ту улицу почти год. Тот же парень. Каждый вторник. В одно и то же время. Ему нравилось петь за работой. Ни одного зуба, но великолепный голос. Однажды утром я вышла. Черные очки. Шарф. Протянула ему конверт с сорока тысячами долларов наличными. – На ее ресницах заблестели слезы. Она отвела глаза. – Когда я вернулась на балкон, он танцевал на улице, распевая во всю мощь легких. – Кейти покачала головой. – Двадцать миллионов не сделали меня такой счастливой, как этот человек, получивший сорок тысяч.

Я пожал плечами.

– Те простыни, которые вы держите, начинали как полиэстер плотностью пятьдесят нитей на дюйм, но за семь-восемь лет службы, думаю, в них осталось не более двадцати пяти нитей на дюйм. Но это только плюс, потому что в жаркую погоду вентиляция будет лучше.

Кейти застелила постель и почти ничего больше не сказала.

Спустя час или около того я читал на крыльце, когда она вышла из-за угла и спросила:

– У тебя есть какие-нибудь ножницы? Чтобы, к примеру, отрезать волосы.

Я сунул руку в ящик и передал их ей:

– Спасибо.

Спустя два часа Кейти появилась снова.

С короткими волосами.

Ни один волосок на ее голове не был длиннее нескольких дюймов. Голова выглядела идеально. Вот только ссадина у нее на шее стала заметнее.

– Как вы это сделали?

Кейти прислонилась к косяку.

– Когда я только начинала, я точно знала, как должны выглядеть мои волосы…

– Как?

– «Звуки музыки» в сочетании с «Завтраком у Тиффани». – Пауза. – Так что… я над этим поработала. Как только я сообразила, как пользоваться двумя зеркалами, стало легче.

У меня не было нормальной стрижки с тех пор, как я начал жить на воде. Если волосы нужно подстричь, то есть если они отрастают ниже плеч, я просто подстригаю кончики. Все. Сразу. И еще я бреюсь каждые несколько недель, неважно, нужно мне это или нет.

Я посмотрел на себя в зеркало. Выбеленные солнцем волосы ниже плеч. Кончики посеченные. Многодневная щетина. Неузнаваемый. Идеально.

Кейти подмела состриженные волосы и вынесла их в самодельной корзине для мусора из газетного листа. Она подняла ее над головой.

– Помощник официанта в Германии однажды украл мое нижнее белье и продал его онлайн за девять тысяч долларов. Если сохранишь это, сможешь продать их на eBay. Может быть, купишь еще одну лодку.

– Спасибо. Трех вполне достаточно.

Она отвернулась и заговорила через плечо:

– По моему опыту, мужчины с волосами, достаточно длинными, чтобы их собирать в «конский хвост», не заслуживают доверия.

Я кивнул.

– Правильная политика.

Около полуночи Кейти задула свою газовую лампу и закрыла дверь. Не сказав ни слова. Я сидел с блокнотом на коленях и слушал, как аллигаторы убаюкивают нас своим ревом.

На другое утро она проснулась и обнаружила меня сидящим там, где она оставила меня накануне. Кейти увидела мою кружку. Я ткнул пальцем:

– Кофе на печке. Немного староват, но крепкий. Это лучше, чем совсем без кофе.

Кейти потерла глаза и взяла кружку, висевшую на гвозде. Она бродила вокруг меня кругами, пока кофеин растворялся в ее крови. Всегда на безопасном расстоянии. Минуты шли. Я заметил, что она стоит на цыпочках, более беспокойная, чем обычно. После нескольких глотков она поставила кружку.

– О’кей, пожалуй, я не могу больше терпеть. – Кейти махнула рукой.

– Ох, простите. Идите за мной.

Я прошел пятьдесят ярдов через деревья до уборной. Открыл дверь и показал ей рулон туалетной бумаги, висящий на гвозде. Она скептически осмотрела строение, взвесила: войти или терпеть до бесконечности, потом медленно вошла и закрыла за собой дверь.

Я отошел шагов на десять, когда дверь скрипнула и раздался ее голос:

– Санди?

Она впервые назвала меня по имени.

– Да?

Кейти вышла на улицу и произнесла сквозь сжатые губы, ткнув пальцем:

– Таракан.

– Да, – кивнул я и открыл дверь пошире. На стены упал свет. Пятнадцать тараканов ползли по задней стене. Несколько побежали по деревянному полу. Один таракан высунул голову из-за сиденья туалета. Кейти скрипнула зубами.

– Другой вариант здесь есть?

– Разумеется. Любое место на острове, но если вам нужно сиденье… – Я ткнул пальцем.

Она посмотрела на белый стульчак, потом на тараканов на стене и два усика, двигавшихся словно «дворники», у края стульчака, сорвала рулон туалетной бумаги с гвоздя и ушла по тропинке, уходящей в глубь острова.

Вернувшись, Кейти села в дальнем конце крыльца, допила свой кофе, потом сходила в свою комнату и вернулась с моими ножницами в одной руке и полотенцем через плечо. Она встала позади своего кресла, слегка развернув его ко мне, откашлялась. Я отложил ручку. Кейти сказала:

– Я не часто предлагаю сделать что-либо для другого. Я привыкла к тому, что меня обслуживают. Я не прислуживаю. Это не в моем характере. – Она похлопала рукой по креслу.

Я покачал головой:

– Мне и так хорошо. Правда.

Она прикрыла глаза рукой от встающего солнца.

– Вы готовы услышать другое мнение?

Я постучал ручкой по блокноту.

– Спасибо, но…

Кейти отложила ножницы.

– Чем вы заняты, что пишете в этой книге?

– Записываю приливы. Улов. Температуру воды. Какой был клев. Выбор наживки. Направление ветра. Атмосферное давление. Я веду записи год за годом.

– Но вчера мы не ловили рыбу.

– И это я тоже записал.

– Можно мне посмотреть?

Я протянул ей блокнот.

– Вы мне не доверяете?

Она посмотрела на первую страницу.

– У вас самый красивый и аккуратный почерк, который мне доводилось видеть у мужчины, и он лучше почерка большинства знакомых мне женщин. Почерк, как у Джона Адамса или Томаса Джефферсона.

– Я практиковался.

– Это видно. – Кейти вернула мне блокнот, не прочитав его. Я начал понимать, что ей нравится задавать неожиданные вопросы, чтобы застать меня врасплох. И оценить мою мгновенную реакцию. Ее следующий вопрос был как раз таким.

– Я могу доверять тебе?

– Вы можете верить, что сказанное мною вам – правда.

– А как насчет того, чего ты мне не говоришь?

– Вас это волнует?

Она отвернулась от меня, скрестила руки на груди и заговорила, глядя вдаль:

– Когда я только начинала, я подписала несколько контрактов, не прочитав того, что было написано мелким шрифтом. Я просто была счастлива очутиться перед камерой. Как оказалось, продюсеры тоже были счастливы, вот только сниматься я должна была практически без одежды. – Кейти пожала плечами. – Теперь или, вернее, до недавнего времени я умела говорить: «Укажите степень обнаженности». И это помогло мне избежать многих неудобных моментов. Я понимаю, как это должно звучать. Ты, возможно, видел мои фильмы и думаешь: «Но я видел, как вы снимаете одежду и разгуливаете по экрану в чем мать родила…»

Я поднял руку, останавливая ее.

– Я не был в кино более десяти лет, и я не могу сказать наверняка, видел ли я хотя бы один ваш фильм.

После паузы она сказала только:

– В самом деле?

– Ничего личного. У меня нет телевизора, поэтому…

Кейти поджала губы, ее верхняя губа выдавалась над нижней. Одна бровь взлетела вверх, она что-то подсчитывала.

– Так вот, возвращаясь к вопросу о доверии…

– Это ваше право.

– Значит, мне не следует доверять тебе дальше той точки, в которой мы сейчас?

– А в какой мы «точке»?

– Неловкости больше нет.

Я почесал бороду.

– Возможно, вы правы.

Она покачала головой.

– То есть, ты говоришь, что ты нехороший человек и я не могу тебе доверять. – Ее голова слегка наклонилась к плечу. Она меня проверяла. – Ты хочешь, чтобы я думала именно так?

– По моему опыту, доверие возникает со временем, а его у нас было немного. Поэтому давайте…

Она мотнула головой.

– Однажды я прожила два года с мужчиной, который, как я думала, станет отцом моих детей. Но как-то раз я прилетела со съемок раньше и выяснила, что он пытается стать отцом детей моего менеджера. – Обе ее брови поднялись. Кейти указала на мой блокнот. – Ты спрашиваешь, доверяю ли я тебе? Ты тихонько пишешь в своем блокноте, пока я хожу вокруг тебя и говорю. Несколько месяцев назад фирма, которая занимается моей рекламой, в своей бесконечной мудрости наняла этого… – Кейти пальцами обозначила в воздухе кавычки, – «писателя». Я могла бы рассказать ему мою историю, он мог бы ее записать, и весь мир стал бы любить меня больше, и мы могли бы просить более высокий гонорар, чтобы мои агенты могли зарабатывать больше денег. В общем, они сказали мне, что все проверили, что этот парень написал много историй и что я могу доверять ему. Он был симпатичным. Фирма спешила напечатать историю, и он хотел начать немедленно. Мне сказали, чтобы я не беспокоилась о контракте писателя, что юристы все проверили, что он не сомневается: у нас все отлично получится. Сказали, что я могу доверять ему. Дали мне его… – снова жест, обозначающий кавычки, – «слово». И я доверила ему некоторые мои секреты. – Кейти пожала плечами. – Не все. Да и не секреты вовсе, если быть честной. Как бы там ни было, – она снова показала в воздухе кавычки, – мой «биограф»…

Я прервал ее.

– Вы говорите о том парне с татуировками и черным лаком на ногтях, которого я встретил в городе?

Кейти коротко кивнула.

– Коварный Дики.

– Вам понравился этот парень?

Не ответив мне, она продолжала:

– Он задавал мне множество вопросов в течение нескольких недель, показывал мне наброски. Расспрашивал о детстве, о котором я никогда не говорила, и это все знали. Я и ему ничего не сказала. Но благодаря папарацци у него и так было достаточно материала для работы. Моя команда менеджеров почувствовала, что это будет моим шансом рассказать правду.

Я рассказала ему, как катилась по наклонной плоскости и сумела скрывать это долгие годы. Но потом мой вес стал падать. В газетах появились вопросы, которые породили слухи. Врач прописал мне что-то, чтобы снять стресс, убрать круги под глазами.

Таблетка там, недосыпание здесь. Лекарства почти от всего. Когда боль меня одолевала, я сдавалась, открывала пузырек. Вскоре я ела таблетки как леденцы. Пришлось отменить шоу, на которые уже были проданы билеты.

Я обратилась в центр для тех, кто страдает от внутреннего выгорания. Мои люди хранили тайну. Счет на сто шестьдесят тысяч, и я вернулась на сцену, сильнее, чем прежде. Кто-то где-то присудил мне еще одну премию. Снова свет софитов. Еще один фильм. Снова я номер один. А потом эта биография, которая должна была рассказать, как я через все это прошла.

И вот мой… – Кейти подняла вверх обе руки, чтобы обозначить кавычки, – «биограф» записал весь материал на диктофон и отправился переносить его на бумагу. Но вместо того чтобы прислать мне черновик для ознакомления, он продал мою историю тому, кто дал больше денег. Так как он никогда не подписывал контракт, мы не могли его остановить. На те вопросы, на которые я ему не ответила, он написал ответы сам, изменив текст и многие факты. К тому моменту, когда он закончил, я выглядела совсем другим человеком, не той, кого я вижу в зеркале. А он не знал обо мне самого плохого. – Пальцем Кейти машинально коснулась шрама на запястье, потом провела рукой по ссадине на шее. Ее глаза встретились с моими. – По моему опыту, «время» не имеет ничего общего с доверием и не доказывает, что человеку можно доверять.

– Тогда на вашем месте я бы мне не доверял.

– Но я хочу.

– Так доверяйте.

– Но ты же только что сказал «не доверяйте».

– О’кей, не доверяйте.

Долгая пауза.

– Разве ты не хочешь, чтобы люди тебе доверяли?

– Вы учились делать это во время актерской игры?

– Что?

– Вот такие паузы. Это была «многозначительная» пауза.

– Камера делает со временем странные вещи. Я четко ощущаю время.

Я покачал головой:

– Вот поэтому я и живу здесь, а вы и Стеди – это единственные два человека, которые знают о моем существовании.

– У тебя есть семья?

– Я о ней не знаю.

– Что же ты знаешь?

– Я знаю, как ловить рыбу.

Кейти не колебалась ни секунды.

– Ты меня научишь?

– Вы хотите научиться?

– Я хочу научиться многим вещам, которых я никогда не делала.

– Вы никогда не ловили рыбу?

Она покачала головой.

– В самом деле, ни разу в жизни?

– Нет.

Я попытался переварить это и произнес вслух:

– Это все равно что сказать: «Я никогда раньше не дышала».

– Итак… – Кейти вложила свою руку в мою.

– Я обычно провожу в лодке долгие часы. Часто от рассвета до заката. И единственная ванная комната – на корме. Там все открыто. Никакого уединения.

– Я не возражаю.

– Это так важно для вас?

– Да.

– О’кей.

Она подержала мою руку еще немного.

– Прежде чем мы отправимся, скажи мне одну вещь о себе.

– Почему вам нужно это знать?

– А что в этом плохого? Только одну вещь. Я хочу спросить… – Она махнула рукой в сторону домика и «Эвинруда». – Как ты можешь все это выносить? Мы оба знаем, что ты не отшельник. Не тот, кто обрек себя на покаяние и молитвы. И я уверена, что твое имя не Санди.

Молодец. Быстро разобралась.

– Я занимался производством. У меня была компания. Сделал ее акционерным обществом. Продал, когда акции стояли высоко. Получил неплохой доход. Теперь я ловлю рыбу.

Ей пришлось отпустить мою руку.

– И прячешься.

Я кивнул:

– Да, и это тоже.

– И как твое имя?

– Я бы предпочел его не называть.

– По крайней мере, ты честен.

– Я же сказал, что не стану вам лгать.

– Самое трудное – это заставить тебя говорить. – Она постучала ногтем по передним зубам.

Кейти рассматривала меня. Да-да, прохаживалась по мне взглядом вверх и вниз. Она сказала:

– Тебе трудно быть рядом со мной? Я хочу сказать… – Она пробежалась кончиками пальцев по изгибам своей фигуры.

Я покачал головой:

– Нет, не очень.

– Значит, если я буду загорать без купальника, ты не будешь против?

Я закусил нижнюю губу:

– Я, вероятно, буду ловить рыбу, пока вы будете это делать.

Кейти пожала плечами:

– Ты не считаешь меня красивой?

– Я старался об этом не думать.

– Почему?

– Потому что Стеди попросил меня позаботиться о вас, а не…

Кейти кивнула с полуулыбкой:

– Тебе незачем мне льстить. Чтобы так выглядеть, мне пришлось потратить много денег.

– Правда?

Она указала на свой подбородок, потом на свой нос, на глаза и наконец на грудь.

– Ну…

Кейти хихикнула:

– Ты краснеешь.

– Послушайте, у меня не слишком большой опыт по женской части.

– Ты гей?

– Нет, я просто хотел сказать, что редко ходил на свидания.

– Когда ты последний раз ходил на свидание?

– Лет одиннадцать назад.

– Ты был женат?

Я покачал головой.

Кейти подняла бровь. Она быстро соображала.

– А ты вообще был с девушкой?

– Что значит «был»?

– Ну, ты знаешь… «был».

Я покачал головой.

– Сколько тебе лет?

– За сорок.

Ее недоумение было трудно скрыть.

– Ты уже едешь с ярмарки и ни разу не спал с женщиной?

Я не ответил.

Кейти подбоченилась.

– Брось! Ты говоришь правду? Я думала, что к твоему возрасту каждый переспал с кем-то или со многими.

– Я так и не смог найти ту единственную…

– Последний романтик. О тебе следовало бы снять фильм. – Кейти отвернулась, ее мозг работал со страшной скоростью. – Если бы я еще была жива, я бы стала режиссером, и с твоим цветом лица и волосами островитянина билеты разлетелись бы как горячие пирожки.

– Вы надо мной смеетесь, верно?

– Нет. Я серьезно. Я хочу сказать, что ты… ненормальный. Не думаю, что мне приходилось хотя бы раз встречаться с мужчиной, который не был с женщиной и не хочет быть со мной.

Я молчал. Кейти села.

– Думаю, тебе будет не слишком весело, если я буду загорать нагишом. – Она закусила уголок губы, втянула воздух через зубы. – Ты уверен, что ты не гей? То есть я не против, если ты…

– Абсолютно уверен.

– Откуда ты знаешь?

Я с улыбкой отвернулся.

– Просто знаю, и всё.

Кейти рассмеялась.

– Ты покраснел. – Одна ее рука все еще упиралась в бедро. – Сколько же ты успел увидеть на моем балконе и на корме моей лодки?

– У меня другое было на уме.

– Ага, но ты все же видел меня. Ты же человек, верно?

– Угу.

– Так сколько?

– Достаточно.

Она швырнула в меня карандаш.

– А я-то все время думала, что ты похож на Стеди.

Я смотрел на восток, через мангровые заросли, в сторону Майами. Пауза.

– Я ни капельки не похож на Стеди.

Кейти подошла ближе. Такой разговорчивой она еще никогда не была. И только что она нарушила необозначенное, но сознательно соблюдаемое мое личное пространство.

– Что ты хочешь сказать?

– Не прошло ни одного дня, чтобы я не хотел быть таким, как он.

– Как это?

Я помолчал. Постарался подобрать слова.

– Он ясно видит. – Я распахнул дверь с москитной сеткой. – Я за эти несколько дней говорил с вами больше, чем с любым другим человеком, кроме Стеди, за последние десять лет.

Кейти сделала еще шаг.

– Почему?

– Не хотел.

Она ответила кивком. Долгий многозначительный взгляд.

– Тогда… спасибо тебе за этот дар.

Пока мир искал Кейти, скорбел и пытался осознать ее смерть, Стеди вернулся в Майами, а я учил голливудского идола с персональной звездой на бульваре, как насаживать наживку на крючок, как забрасывать спиннинг, как читать по поверхности воды, как соединить направляющее устройство с леской и как протирать руки кусочками лайма, чтобы убрать запах рыбы.

Но это не был Эдем. Случались и трудности. Но преодолимые. Просто неожиданные. В первое утро, когда солнце только появилось над макушками деревьев, я предложил Кейти удочку и живую креветку. Та все еще дергалась. Кейти закусила верхнюю губу.

– Я что, должна насадить это ужасное вонючее существо вот на этот крючок?

Я обдумал вопрос.

– Нет. – Я снова протянул ей удочку. – Но, если вы хотите поймать рыбу, это поможет.

Она скрипнула зубами, насадила наживку, и мы удили в молчании. Нам было легко друг с другом. Мы не разговаривали. Не заполняли воздух нервной болтовней. Кейти не чувствовала потребности выдавать мне свое резюме с подробностями завоевания ею других миров, а я не засыпал ее вопросами о том, каково это быть ею. Мы сидели в тишине на краю мира, где Эверглейдс растекается островами, забрасывали удочки в течение и позволяли ветвям мангровых деревьев обнимать нас, даря тень и уют.

Уголком глаза мы наблюдали друг за другом. Нам было комфортно, но мы не требовали утешения. Если Кейти говорила, то делала это мимоходом, пыталась не оправдаться, а понять, найти смысл.

Я слушал. Это я всегда умел. Стеди говорит, что океан – это грудь Господа. Если так, то Он кормил нас, спрятавшихся в этой глуши.

И с каждым проходящим моментом тишины, с каждым наживленным крючком, с каждой пойманной рыбой, с каждым непроизнесенным словом в тщательно выстроенной, просчитанной, крепкой и непробиваемой стене начали появляться трещины.

Четырьмя днями позже к нам приехал Стеди. Я съездил за ним на катере и привез на остров, где мы нашли Кейти удобно устроившейся на крыльце. Руки сложены на коленях. Она о чем-то думала, но вслух ничего не сказала.

Мы зашли в дом.

Стеди достал из своего мешка газеты и положил их на стол.

– Они тебя похоронили.

Кейти взяла газеты, принялась рассматривать фотографии. Краски постепенно возвращались на ее лицо, на котором после долгих часов на солнце появился загар. Да-да, в моей голове уже давно поселилась мысль о том, что она – самое красивое человеческое существо, к которому я был так близко. Кейти спросила:

– Что они похоронили?

– Памятные вещи. Корешки билетов. Театральные программки. Плакаты. Шарф, который ты продала на благотворительном аукционе. Какие-то джинсы, о которых они сказали, что это твои любимые джинсы. – Стеди махнул рукой, как будто очерчивая воображаемый участок на столе. – Ты получила собственный участок на кладбище. Там теперь мавзолей, плюс ночное освещение и круглосуточная охрана, которую оплачивают из твоего состояния. За ним благодаря тебе наблюдаю я. Хотя… – он хмыкнул, – вскоре мне предстоит ужасный процесс по иску твоего бывшего номер три.

Кейти отмахнулась:

– Только лает, никогда не кусает.

Она сидела и читала статьи, покусывая ноготь. Одно фото она рассмотрела внимательно.

– Да, эти джинсы мне нравятся.

У Стеди было несколько вопросов, но он дал Кейти дочитать до конца. Когда она отложила газеты, священник открыл было рот, но она атаковала первой. Четко выговаривая каждое слово так, что они эхом разнеслись по комнате, Кейти произнесла:

– Мне необходимо поехать во Францию.

Она произнесла это таким же тоном, каким заказала бы диетическую колу.

Мы оба повернулись к ней. Полагаю, наши отвисшие челюсти заставили ее объясниться. Кейти начертила в воздухе контуры Франции.

– Франция. Вы знаете, западнее Италии. К северу от Испании. – Она кивнула. – Вы же видели фото.

Стеди выпрямился на стуле. Он понял, что Кейти уже приняла решение. Слишком хорошо он ее знал.

– Судя по всему, ты отправишься туда, нравится мне это или нет.

– О, вам понравится, потому что вы летите со мной.

Стеди выглядел обескураженным.

– Что?

– Вы сами виноваты. Вы вовлекли меня во все это. Я мертва из-за вас.

Признаюсь, мне понравилась мысль выкинуть ее с моей лодки и вернуться к своей ничем не осложненной жизни.

– Думаю, это замечательная идея.

Стеди похлопал себя по груди.

– Прошу прощения. Я не могу лететь. Проблемы с сердцем, врач мне запретил.

Кейти сложила руки на груди, пожевала губу и повернулась ко мне.

Мне не понравилось то, что я увидел.

Какое-то время она рассматривала меня и в конце концов кивнула.

– Придется тебе занять место Стеди. Только ты не должен путаться у меня под ногами.

Находиться рядом с ней – это все равно что кататься на «американских горках». Я посмотрел на них обоих.

– Я? Почему я?

Стеди улыбнулся.

– Кейти не может лететь одна. – Он положил руку на сердце. – Я не могу ее сопровождать, и только ты в курсе, что она до сих пор жива. – Старик пожал плечами.

Качая головой, я обратился к ним обоим:

– Но это не значит, что я должен ехать.

Кейти громко запротестовала. Напомнила мне Веруку Солт[12] на шоколадной фабрике.

Когда я не отреагировал, она перевела дух и сказала:

– Это серьезно.

– Я тоже говорил серьезно.

– Нет, ты меня даже не слушал.

– Почему же, слушал. Вы сказали, что хотите, чтобы я поехал во Францию, а я сказал «нет».

Вмешался Стеди:

– Она нуждается в тебе.

То, что он встанет на ее сторону, не приходило мне в голову.

– Она во мне не нуждается. Ей нужен священник и, вероятно, хороший психиатр.

Кейти чертила большим пальцем круги на колене. Она еле слышно прошептала:

– Это важно.

Я повысил голос:

– Что такого важного может быть во Франции? Я только что помог вам разнести себя в клочья в Мексиканском заливе!

Она скрестила руки на груди.

Стеди все еще пытался защитить ее. Он похлопал меня по плечу.

– Ты определенно должен ехать.

Я посмотрел на него так, будто он потерял рассудок, и гадал, почему он так легко сдался. Именно ему следовало знать, что я не могу лететь во Францию. Я сказал:

– Вы не ответили на мой вопрос.

Кейти посмотрела на меня и без эмоций произнесла:

– Le coeur a ses raisons que la raison ne connaȋt point.

Я понял, что это по-французски, но понятия не имел, что бы это значило. Мой взгляд «оленя в свете фар» убедил ее в этом. Она перевела:

– У сердца свои резоны, которые совершенно не известны разуму.

– Это вы придумали?

Она мотнула головой:

– Паскаль.

В этот момент я ее понял, но попытался не выдать этого.

– Слова умерших философов звучат замечательно, но они не заставят меня отправиться во Францию.

Кейти посмотрела на меня краем глаза и убежденно заговорила:

– Умирают писатели, а не их слова.

И тут я тоже ее понял.

– Так что же такого важного во Франции?

– Я тебе скажу, когда мы туда приедем.

– Этого мне мало.

Она ответила быстро, не раздумывая. По-настоящему эмоциональный ответ. Кейти не сдерживалась, она кричала.

– Мне больно. Я не хочу об этом говорить. Я не могу. Никогда не говорила…

Другой рукой Кейти прикрыла запястье со шрамом.

Стеди тронул меня за локоть.

– Можно тебя на минутку?

Я вышел за ним на крыльцо, он задвинул за мной стеклянную дверь. Кейти осталась сидеть со скрещенными руками, свирепо глядя через стекло. Ей пришлось замолчать. Мысль о том, что мы говорили о ней за ее спиной, нравилась ей не больше того факта, что ей пришлось просить нас сделать так, как она хотела. Священник сел. На нас обрушился запах соли. Стеди негромко заговорил:

– Поезжай с ней. – Он подождал, сложив руки на коленях. Молчания было достаточно для ответа.

– Почему? – наконец спросил я.

Старик вытащил щипчики для ногтей и принялся подстригать ногти. Обрезал три ногтя и только потом продолжил:

– Потому что тебе это нужно.

– Мне? Но это касается ее. – Я махнул рукой. – Это не имеет никакого отношения к…

Стеди закрыл глаза.

– Это непосредственно касается тебя.

– Какое это может иметь отношение ко мне?

Стеди обрезал ноготь, и тот упал на пол. Его ногти всегда были коротко подстрижены.

– Ты сам должен это понять.

– Стеди, кому как не вам знать, что я не могу этого сделать.

Следующий палец. Еще одно движение щипчиков.

– А кому как не тебе знать, что ты можешь это сделать?

Я покачал головой:

– Находиться рядом с этой женщиной – это все равно что гулять по спящему вулкану. Каждый раз, когда я подхожу к ней ближе чем на пять футов, я сразу думаю о том, что хочу, чтобы она убралась с моей лодки.

Стеди занялся другой рукой.

– Если ты отправишься с ней во Францию, она уберется с твоей лодки.

– Это решение второй проблемы, но не первой.

Он пожал плечами:

– Кейти как репчатый лук.

– То есть?

– Многослойная.

– Я-то думал, что вы собирались сказать, что после нее остается дурной вкус во рту, а на глазах появляются слезы. – Старик не клюнул, и я продолжал: – Если она – репчатый лук, то кто тогда я?

Он произнес это как само собой разумеющееся:

– Кокос.

Я попытался отбиться:

– Это потому что я твердолобый?

– Нет, потому что от постоянного употребления кокосового молока обязательно начнется понос.

Такого я не заслужил.

– Не смешно.

Стеди сунул щипчики обратно в карман. Это означало, что разговор подходит к концу и священник уже принял решение.

Я развернулся и ушел обратно в дом с намерением доказать, что она не все продумала. Я встал перед ней.

– Допустим на минуту, что я согласился. Что я сказал, что поеду. – Она глубоко вздохнула. – У вас будут другие большие проблемы.

– Например?

– Нужно пересечь океан. У вас нет паспорта, и без черного рынка вы его не достанете.

Кейти отвернулась. Ее голос смягчился.

– У меня уже есть паспорт.

– Не сомневаюсь, что у Кейти Квин паспорт есть. Но я не уверен… – я указал на нее, – что он есть у вас.

Она кивнула:

– У меня есть паспорт.

– Как это?

– Он у меня с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать.

– Но…

– Кейти Квин – это не мое настоящее имя.

Даже Стеди выглядел удивленным. Он спросил:

– Не настоящее?

– Я придумала имя Кейти Квин, когда мне было нужно.

– Ничего не выйдет.

– У Джейсона Борна[13] это сработало.

– Он – вымышленный герой.

Кейти подняла бровь:

– Я много раз ездила во Францию и обратно, и никто об этом не знал.

– Как?

– Все просто. Я гримируюсь.

Я не ответил. Стеди улыбнулся мне и прошептал:

– Видишь, у вас двоих куда больше общего, чем ты думаешь.

Я отмахнулся от него.

– Я тебе заплачу, – сказала Кейти. – Я могу заплатить больше, чем ты зарабатываешь за год. Или за пять лет.

– Вы не знаете, сколько я зарабатываю.

– Я видела, как ты живешь. Это не может быть много.

– Я не хочу ваших денег. – Я подался вперед. – И даже если бы я хотел их получить, я вам не по карману.

– Разумеется, по карману. Я десять тысяч раз могу купить все то, чем ты владеешь.

– А как насчет того, что мне можно доверять?

– Пожалуйста, не заставляй меня просить тебя снова. Я уже попросила.

Стеди выпрямился на своем стуле. Он почти улыбался. Старик чувствовал, что Кейти побеждает, и казалось, он наслаждается нашей перепалкой.

– Мы должны пойти в банк. – Кейти вытащила из нагрудного кармана маленький ключик на шнурке. – У меня там ячейка.

Она уже начала планировать нашу поездку.

– То есть это я должен отправиться в банк?

Кейти кивнула.

– А что в ячейке?

– Паспорт.

– Что еще?

– Увидишь, когда откроешь ячейку.

Стеди сложил крест-накрест руки на коленях и улыбался от уха до уха. Я повернулся к ней и перешел на «ты».

– Кейти…

– Меня зовут не Кейти.

– Ладно, женщина без имени. Я возьму паспорт, но я не могу ехать с тобой во Францию.

– Не можешь или не хочешь?

– И то, и другое.

– Пожалуйста.

– Почему ты не можешь поехать одна?

– Потому что ты сможешь попасть туда, куда не могу попасть я.

– Я думал, что именно ради этого ты и хранишь тот, другой паспорт.

– Мне нужен человек.

– Ты можешь нанять кого-нибудь. Так будет проще. Тебе не обязательно нужен я.

На этот раз она повернулась ко мне. Глаза стеклянные. Голос тихий. На лице – боль.

– Потому что там есть кое-что и… я не хочу встретиться с этим одна.

Теперь мы были уже ближе к правде. Я ждал.

– Я сменила имя, когда мне было около шестнадцати. Всю свою взрослую жизнь я становилась тем, кого я только что похоронила в Мексиканском заливе, потому что я больше не хочу быть ею. И вот теперь я стараюсь быть не двумя женщинами, а только одной. Поэтому выбор у меня не слишком большой. Я не знаю… – Кейти уже плакала. – Кто я теперь? Где в мире я встречу меня, если встречу и когда встречу? Я не уверена, что узнаю себя, если натолкнусь на улице. Я только знаю, что родилась одним человеком, стала вторым, а теперь я стараюсь не быть ни одним из них, пока ищу на дне океана третью меня. Насколько испорченным человеческим существом надо быть, чтобы оказаться там, где я сейчас? То есть, сколько еще «я» мне придется пройти, прежде чем больше никого не останется? Ты можешь мне ответить?

Все стало только еще запутаннее.

– Я не могу.

– Вот и я не могу. Я только знаю, что перестать быть мною, это… – она покачала головой, по щекам катились слезы, – это все равно что умирать каждый день. Снова и снова. Я ложусь спать мертвой, просыпаюсь мертвой. Я застряла посередине, я боюсь засмеяться, чтобы не воскресить кого-то, кем я быть не могу.

Повисло молчание. Шли минуты. Я надавил на нее:

– Могу я спросить тебя кое о чем, чтобы ты честно мне ответила?

Она кивнула.

– Я попытаюсь. Именно сейчас я увязла в трехмерной лжи.

Я встал, увеличив расстояние между нами.

– Это настоящие слезы или ты играешь?

Она вытерла лицо.

– Думаю, они настоящие, но если говорить честно, то я не знаю, не играла ли я. – Скрестив руки на груди, Кейти смотрела мимо меня на океан. – Я еду во Францию, чтобы кое с чем встретиться, и не уверена, что смогу сделать это одна.

Разговор с ней напомнил мне ту неделю, когда я учился водить машину с механической коробкой передач. У меня несколько дней кряду болела шея. Проблема была в том, что где-то между этими репликами находилась правда.

– Достаточно честно. – Между деревьями зашелестел бриз. Я не совсем уверен, почему я сказал следующие слова: – Я поеду.

– Правда?

– Да.

Кейти не знала, поцеловать меня, обнять или пожать руку, поэтому ничего этого она не сделала. Она смахнула слезы с лица и вытерла ладони об обрезанные джинсы.

– Что ж, спасибо тебе.

– Ты ведь понимаешь, что в авиакомпании никто не должен знать, кто ты такая?

– Они не узнают.

– Этого не должны знать и таможенники, которые будут проверять наши паспорта.

Она сделала эффектную паузу.

– Ты волнуйся только за себя, а я буду волноваться за себя.

– И ты уверена, что хочешь это сделать?

– Абсолютно.

– Лучше, чтобы это было так. Если ты думала, что раньше все было плохо, то, когда мир узнает наш маленький секрет…

Кейти, долго задерживавшая дыхание, с силой выдохнула.

– Я понимаю, чем рискую.

Если у меня и были какие-то иллюзии по поводу того, что я контролирую ситуацию, то теперь их не осталось. Я пустился в путь, но не видел дороги впереди. «Американские горки». У меня было несколько проблем, которые предстояло решить, но одна была самой неотложной. Я должен был найти свой паспорт и сделать так, чтобы я выглядел, как на фото. Я посмотрел мимо нее. В прошлое, на десять лет назад. И, возможно, цепляясь за край, заставляя мой голос дрогнуть, напомнили о себе гнев и боль, которые не смогли смыть ни время, ни океаны, ни закаты, ни приливы.

– Лучше, чтобы это так и было, потому что если ты не понимаешь, то очень скоро поймешь.

Кейти сказала, что, по ее мнению, мы уедем через неделю. Или через две. Учитывая неопределенность даты возвращения, я перегнал лодки зимовать в Чоколоски. Там у меня всего лишь старый док, где я поставил «Прочитанный роман» и поднял из воды «Джоди» на моторизованном подъемнике. Я оставил аккумуляторы заряжаться и заплатил несколько баксов пареньку по имени Ленни, который жил в трейлере в доках и готовил наживу для акул, чтобы он не позволял пеликанам гадить на мои лодки и смывал их помет, если такое случится. Он кивнул и взял деньги.

В гараже у меня стоял старый дизельный грузовичок «Додж». Я следил за его аккумулятором, но использовал машину только однажды, чтобы привезти «Джоди». Я поднял дверь гаража и вывел «Додж» наружу. Кейти и Стеди сели рядом со мной. Она смахнула пыль с приборной доски, отрегулировала термостат.

– Почему ты ездишь на дизеле?

– Мне нравится.

Она поправила решетку кондиционера.

– Значит, ты – один из этих парней.

– Что еще за порода?

Кейти возилась с термостатом, бормоча себе под нос:

– Холодно или нет, поди разберись.

Она повернулась ко мне:

– Такие парни компенсируют свои комплексы, покупая большой грузовик.

– А ты – одна из этих богатых актрис, которые компенсируют свое одиночество, покупая двадцать автомобилей?

Она положила ноги на торпеду, прижав колени к груди.

– Это нечестно.

– Неужели?

В отчаянии Кейти опустила ручку термостата до конца вниз.

– Семнадцать.

В кабине фургона можно было перевозить мясо.

– Семнадцать чего?

– Машин. – Она положила руку на колени и опустила на нее голову. – Ты все еще компенсируешь.

– Или я просто парень, которому нужно перевезти лодку, и без грузовика не обойтись.

Кейти покачала головой:

– Не-а. Это компенсация. Ты не смог поднять достаточно большую волну в жизни, когда вошел в нее, так что теперь поднимаешь ее грохотом двигателя, который не уступает трактору.

Она была права, поэтому я сказал:

– Держу пари, что у тебя «Порше», верно?

Она кивнула.

– Четыре штуки.

– И еще черный «Рейндж Ровер» наподобие тех, которые снимают в фильмах о Джеймсе Бонде.

– Два одинаковых.

– Почему два?

– Чтобы я могла водить один, пока другой стоит в мастерской. – Кейти снова потянулась к термостату. Я накрыл ее руку своей, останавливая.

– Помочь тебе отрегулировать температуру?

У Стеди тряслась голова: он смеялся про себя.

– Вы двое отлично поладите.

Кейти лишь пожала плечами, отмахиваясь от него, и сказала:

– Здесь то холодно, то жарко. Не знаю, в чем проблема, но ни в одной моей машине таких проблем нет.

– Что ж, если ты хотя бы на некоторое время оставишь ручку в покое, температура установится где-то между двумя крайностями.

Кейти повернула ручку, вернувшись к отметке «снег», и посмотрела в боковое окно.

– Ты правильно сказал.

– Что именно?

– Где-то между двумя крайностями.

Мы катили по Тамайами-Трейл с инеем на бровях. Недалеко от Долины акул Национального парка «Эверглейдс» Кейти повернула регулятор на отметку «пот», и мы вспотели. Возле мемориала жертвам катастрофы DC-9 в Эверглейдсе она опустила свое окно, а потом вернула регулятор к отметке «снег» возле Корал Гейблс. Когда мы свернули к Чудесной Миле, Стеди еле слышно пробормотал:

– Пожалуй, мне не было так холодно даже во время «Битвы за Выступ».

Еще несколько кварталов, и спокойная до этого Кейти завопила во всю мощь своих легких. Я подпрыгнул, ударил по тормозам, и мы со Стеди уставились на нее. Она тыкала пальцем вперед.

Там был «Старбакс».

Стеди попытался улыбнуться.

– Ты хочешь кофе?

Кейти кивнула.

Я свернул на парковку и обратился к зеркалу заднего вида.

– Ты могла бы просто попросить.

Она пробормотала «извини», потом повернулась ко мне:

– О’кей, именно этого я и хотела, и очень важно, как ты это сказал.

Я послушно кивнул, слушая вполуха.

Кейти продолжала:

– Я хочу тройное латте в высоком стакане, семь доз карамели, три дозы мокко, одна доза «Спленды», полпакетика «Нутрасвит», полдозы обычного эспрессо, полдозы кофе без кофеина, дополнительную порцию пены, пену перевернуть, и скажи им, чтобы пену не сожгли.

– Ты серьезно?

– Абсолютно. Мы говорим о кофе.

– Нет. Кофе я могу заказать, но это… Это совсем другое.

Я вышел из грузовика. Она закричала мне вслед:

– Если они не могут сделать то, что я просила, тогда скажи им, что я хочу двойной высокий обезжиренный, половину кофеина, добавку горячего латте со взбитыми сливками, ванилью, орехами, миндалем, малиной и ореховым сиропом, добавку пены, два пакетика «Свит’Н’Лоу», один пакетик сахара, половину пакетика «Иквола» и три дозы карамельного соуса.

– Ты пьешь кофе или печешь кекс?

– Подожди, я не закончила.

– Правда?

– Правда. Теперь будь очень внимателен. На самом деле… – Кейти схватила листок бумаги и начала писать, вслух проговаривая то, что пишет. – Я еще хочу три дозы кофе без кофеина, полторы дозы двухпроцентного амаретто, семь таблеток «Нутрасвит», дополнительно взбить, дополнительную дозу шоколада и чуть-чуть фрапучино из кофе мелкого помола.

– Ты надо мной издеваешься?

Она отмахнулась от меня.

– Я все вот здесь написала. Просто принеси все три, и всё.

Я вошел внутрь, подошел к стойке, протянул листок и сказал:

– Парень, прости меня за то, что я собираюсь с тобой сейчас сделать.

И я дословно зачитал то, что написала Кейти.

– Ты серьезно? – спросил он.

Я медленно кивнул.

– Ты даже не представляешь, насколько.

Парень понимающе кивнул, и я протянул ему листок с ингредиентами. Он прочитал его.

– Сочувствую тебе, брат.

Парень крикнул что-то нецензурное служащему, который принял заказ и вернулся с просьбой повторить. Потом он повернулся ко мне:

– А что для тебя?

– Маленький кофе, пожалуйста.

Парень улыбнулся, налил кофе и протянул мне.

– За счет заведения.

Он бросил взгляд за окно на наш грузовичок, потом долго смотрел на улицу, положив руку на кассу так, как делают это бармены.

– Кейти Квин обычно заходила сюда и заказывала именно такой кофе. – Он постучал по своему бейджу с именем. – Она всегда называла меня по имени. – Парень кивнул. – Однажды дала мне на чай сотню долларов. – Он нажал несколько клавиш на кассовом аппарате. – С тебя девятнадцать долларов и семнадцать центов.

Я протянул ему двадцатку.

Примерно через шесть минут служащий, который готовил напитки, поставил на стойку три кофе для Кейти, и четвертый – маленький черный – для Стеди. Он закрыл все четыре стакана крышками с трубочками и поставил их на картонный поднос. Из любопытства я попробовал один из кофе Кейти. Смесь ударила мне по языку, и я едва не выплюнул сладкое кофейное пюре. Пробовать два других кофе я не стал.

Я сунул сотенную купюру в ящик для чаевых и вернулся в «Додж». Там Кейти исходила слюной, словно собака Павлова. Я поставил поднос ей на колени, и все ее тело улыбнулось.

Я снова сел за руль. Стеди говорил, пока я вел машину.

– Я взял билеты на самолет на завтрашний вечер. Эту ночь вы проведете в отеле «Билтмор», я забронировал там два номера.

Кейти взяла листок бумаги, записала, отпила глоток кофе, потом еще один. К тому моменту, когда мы добрались до банка, ее ноги подпрыгивали, она все время вертела головой, ее глаза в бешеном ритме метались то налево, то направо. Понятно, как часто билось ее сердце. Кейти протянула мне ключ, объяснила, что надо сказать, и я вошел в банк. На меня никто не обратил внимания. Служащий в костюме проводил меня в комнату, вставил свой ключ, попросил меня сделать то же самое. Я сделал. Мужчина достал длинный ящик и ушел. Я закрыл шторку и открыл ящик.

Кейти Квин была либо глупой – в чем я серьезно сомневался, – либо она задумывалась о двери номер три задолго до того, как я заговорил с ней об этом. Сверху лежал ее паспорт. Открывать его я не стал. Мне хотелось, но я сообразил, что это, в общем-то, не мое дело. О’кей, потом я подумал еще, открыл паспорт и увидел фото женщины, отдаленно напоминающей Кейти Квин. Возможно, сходство было только в глазах и линиях скул. Женщина называла себя Изабелла Дюбуа Клаво Десуш.

В ящике лежал еще мобильный телефон с автомобильной зарядкой. Ниже лежали деньги, много денег. Почти двести пятьдесят тысяч американских долларов и почти столько же в евро. Все в пачках, сотенными купюрами. Рядом с деньгами в маленьком фланелевом мешочке лежали украшения – часы с драгоценными камнями, кольцо с бриллиантом, еще одно кольцо с цветным камнем, а также браслет-запястье и колье, тоже бриллиантовые. Следуя указаниям Кейти, я взял по двадцать тысяч в каждой валюте, забрал паспорт, телефон и украшения, вернул ящик на место. Я сложил все в красную сумку, которую мне выдали для удобства, и пошел к грузовичку, оглядываясь через плечо.

В кабине я передал Кейти красную сумку и ничего не сказал. Она взяла ее, потом похлопала Стеди по плечу:

– Мне нужно кое-что в актерском магазине, если вы не возражаете.

Я вдруг сообразил, что по плечу она хлопает Стеди, хотя за рулем я.

Через несколько миль я припарковал машину перед «Товарами для вечеринок Бозо». Кейти дала каждому из нас список и особо оговорила, что мы должны купить именно то, что она написала.

– Очень важно, чтобы все было точно по списку.

Она передала мне сотню и подняла брови:

– И я хочу получить чек.

Я кивнул, и мы со Стеди вошли в магазин выполнять задание. Двадцатью минутами позже, задержав продавца практически на все это время, мы вышли на улицу с двумя пакетами, в которых было достаточно одежды, чтобы один человек выглядел как шесть разных людей. Три разных парика из волос разного цвета и длины, накладные ресницы, накладные брови, различные штуки, которыми пользуются женщины, чтобы увеличить или уменьшить грудь, переводные татуировки, колготки разных цветов и размеров, четыре пары очков с простыми стеклами и такое количество грима, что его хватило бы на год.

Кейти перебрала содержимое пакетов, улыбаясь и кивая. Дойдя до одного из тюбиков с губной помадой, она покачала головой и протянула тюбик мне:

– Я просила цвет шестьдесят четыре, а не шестьдесят шесть. Это тоже красный цвет, но не совсем…

Я открыл дверцу и сказал:

– Ты начинаешь действовать мне на нервы.

Она откинулась на спинку сиденья, глотнула одного из своих кофе, скрестила ноги, потом, застенчиво улыбаясь, ткнула большим пальцем в сторону магазина:

– Не перепутай.

Я обменял шестьдесят шестой номер на шестьдесят четвертый и повез нас в отель «Билтмор». За те десять минут, которые ушли у нас на дорогу, Кейти превратила себя в блондинку с копной вьющихся волос до плеч, с большим количеством косметики, в дорогом на вид темно-красном платье, открывавшем фальшивую татуировку, на шестидюймовых каблуках и с пышной грудью. Ну, просто Долли Партон[14]! Пожалуй, ей трудно будет пройти через вестибюль гостиницы. Стеди засмеялся, когда я остановился перед входом в отель. Я посмотрел на Кейти, разглядывая ее очевидные достоинства.

– Ты уверена?

Она пожала плечами:

– Если я не хочу, чтобы мужчины смотрели мне в лицо, то я предоставляю им возможность посмотреть на что-нибудь другое.

– Что ж, пожалуй, ты в этом преуспела.

Стеди протянул нам два ключа. Я спросил:

– Вы не останетесь?

– Мне необходимо вернуться. Некоторые талантливые репортеры сумели сложить кое-какие части головоломки. Считается, что я последним видел Кейти Квин или говорил с ней. Это означает, что множество людей хочет задать мне вопросы, на которые я не должен отвечать.

– Тогда удачи!

Я протянул ему ключи от «Доджа».

Он повернулся, четки были в другой его руке.

– Удача не имеет к этому никакого отношения.

Мы с Кейти поднялись на лифте на пятый этаж. Два номера в дальнем конце коридора, одна дверь – напротив другой. Она отперла свою дверь и сказала:

– Хочешь хорошо поужинать или… – уголки ее губ приподнялись, – предпочитаешь обслуживание в номерах?

– Ты знаешь хорошее место?

Она улыбнулась:

– Увидимся через полчаса?

Я надел шлепанцы, выцветшие джинсы и белую сорочку, завязал волосы сзади. Я постучал в дверь Кейти, и передо мной предстала не блондинка, с которой я расстался тридцать минут назад, а брюнетка с «конским хвостом», в очках с металлической оправой. Грудь стала относительно плоской. Длинные брови улетали к вискам. Темная подводка, тени для век, высокие скулы, чулки в сеточку. Короткая юбка. Длинные ноги. Она выглядела почти как азиатка, в ней не осталось ничего от Кейти Квин.

Я посмотрел на номер двери, чтобы проверить, не ошибся ли я комнатой. Брюнетка с фигурой только для демонстрации нижнего белья закрыла дверь и пошла впереди меня к лифту, слегка покачивая бедрами.

– Что, тебе больше понравилась грудастая телка?

– Нет, я просто не ожидал увидеть тебя… такой.

Мы взяли такси до Чудесной Мили, потом прошли пешком до маленького ресторана под названием «Объедки». Без моего ведома Кейти заказала столик и потребовала посадить нас именно туда, куда она указала. Мы ждали, пока официанты готовили наш столик. Вокруг нас были люди. Деловые разговоры со всех сторон. Кейти взяла меня под руку, последний штрих к этой сцене.

Нас посадили в уголке, Кейти села боком к залу. Это позволяло ей, взглянув налево, осматривать зал или, посмотрев направо, тайком разглядывать отражение зала в зеркалах. Она уже делала это раньше.

Я не успел даже открыть рот, а Кейти-Эшли, модель-азиатка, рекламирующая нижнее белье, уже заказала для нас обоих.

– Два мохито.

Официант записал это и спросил:

– Вы готовы сделать заказ?

Кейти указала на меня.

– Он будет есть салат с манго. Для меня – салат «Цезарь». Порцию бри мы разделим пополам. Потом он съест двойную порцию свиных отбивных, а я возьму пирожки с крабами.

Официант кивнул:

– Отличный выбор.

Она продолжала:

– На десерт ему принесете ваш «шоколадный декаданс», после которого хочется надавать оплеух вашей матери, а я съем банановые пончики, пропитанные ромом. – Кейти улыбнулась и легко коснулась моей руки. – После них хочется поцеловать своего бойфренда.

Официант явно был под впечатлением.

– Никуда не уходите. Я сейчас все принесу. Начнем с мохито мирового уровня.

Он исчез.

– Бойфренд?

– Суть актерской игры в том, чтобы заставить других поверить в то, что может быть, но может и не быть правдой. Правда зависит от тебя. – Кейти бросила взгляд на официанта, печатающего наш заказ. – Этот парень не думает о… – она понизила голос, – мисс Квин. Он видит перед собой пару, которая хочет весело провести время. Для него я счастлива с тобой. А счастливая пара за его столиком означает, что он получит больше чаевых.

Принесли мохито. Мы отпили немного. Коктейль обжег мне губы, потом горло. Сказать о коктейле «легкий» было бы недооценкой. Кейти улыбнулась, облизнула губы, вытащила из бокала листик мяты и понюхала его.

– Хорошо, правда?

– Нет. «Хорошо» – это чашка кофе на заправке в два часа ночи. А это… – большим пальцем я смахнул капельки конденсата с моего высокого стакана, – божественный нектар.

Она рассмеялась:

– Осторожно, он ударяет в голову.

Повисло многозначительное молчание. Думаю, эту паузу она задумала заранее. Кейти поднесла стакан к губам. Пауза. Взгляд поверх стакана на меня.

– Скажи мне что-нибудь.

– Что?

– Что-то такое, о чем больше никто не знает.

Я рассмеялся.

– Я никогда здесь не был.

Она отпила глоток.

– Ты говорил, что занимался «производством».

Еще один вопрос-утверждение. Я сделал вид, что мое внимание занято посетителями.

– Ну да.

– И что ты производил?

– Нашей целевой аудиторией были семнадцатилетние и моложе, хотя наш товар интересовал и другие возрастные категории.

– Это абсолютно ничего мне не говорит.

Еще одна улыбка.

– Я понимаю.

– Ты не раскрываешь свои карты.

– Может, и так, вот только мне далеко до… – я прошептал, – Изабеллы.

Принесли еду, и Кейти сменила тему. Мы говорили о том, что нам нравится, о странных привычках, о том, что носят люди, и почему второй мохито был хорошей идеей. Мой салат был неплох, но двойная порция свиных отбивных оказалась лучшей свининой, которую я когда-либо пробовал. А потом принесли гигантскую шоколадную штуку. Мы пробовали блюда друг у друга, как будто это были наши собственные тарелки. И если ее пирожки с крабами были вкусными, пропитанные ромом банановые пончики были выше всяких похвал. К тому моменту, когда я расплачивался по счету, я уже так наелся, что не мог двигаться. Кейти кивнула в сторону улицы:

– Давай пройдемся.

Мы вышли на тротуар, повернули налево, и она взяла меня под руку, продолжая играть сцену. Кейти рассматривала улицу, магазины, людей и говорила так, что только я мог ее слышать.

– Ты когда-нибудь замечал, что есть два Майами? Город, который ты видишь до заката, и город, который ты видишь после.

У следующего здания вытянулась очередь к билетной кассе маленького театра, вдоль по тротуару и дальше, за угол. На маркизе было написано: «КОРОЛЕВА ЖИВЕТ. МАРАФОН КЕЙТИ КВИН. СЕГОДНЯ В 9 ЧАСОВ ВЕЧЕРА». Она подняла глаза туда, где красные и белые огни отражались от ее лица. Кейти прошептала не столько мне, сколько в память об этом месте:

– «Этот мир – подмостки, где картины/ Сменяются под волхованье звезд…»

Хорошая строчка.

– Шекспир, – удивленно сказал я. – Кажется, один из сонетов.

Кейти посмотрела на меня краем глаза.

– Ты все-таки покинул лодку.

Я кивнул.

– Иногда такое случается.

В ее глазах отражались фонари. Они сверкали.

– В этом театре я начинала. – Короткий смешок. – Во всяком случае, в этих местах. В те времена здесь давали спектакли, а уже потом превратили здание в кинотеатр.

– И что это была за пьеса?

– «Маленькие женщины». Стеди помог мне попасть на прослушивание. Я играла Джо. – Она рассмеялась над собой. – Тогда мне это сходило с рук.

– Что именно?

Кейти рассмеялась и покачала головой.

Я указал на кассу кинотеатра:

– Не возражаешь?

Она посмотрела на очередь, потом на тротуар, стараясь не встречаться со мной глазами. Потом она взглянула на меня, оценивая.

– Нет.

Я купил два билета. Двери открылись. Я не мог есть попкорн, потому что наелся до отвала, поэтому мы миновали прилавок со сладостями, поднялись по лестнице и заняли два места в задних рядах. Мы уселись, и почти сразу же свет в зале начал гаснуть, начался фильм под названием «Между нами горы». Кейти прошептала мне на ухо:

– Вышел пару лет назад. Мой третий «Оскар».

Я выпрямился.

– Ты получила три…

Она прижала палец к моим губам:

– Тсс.

Возможно, во мне говорил мохито. Я медленно разогнул три пальца и прошептал:

– Ты получила три премии Академии?

Кейти подтянула колени к груди, обхватила их руками, посмотрела на зрителей и кивнула.

Она завораживала, околдовывала, контролировала себя и всех вокруг. Когда пошли титры, половина аудитории всхлипывала. Странно, пока я смотрел фильм, Кейти разглядывала зрителей и покусывала ноготь.

Несколько раз я ловил ее на том, что она одними губами произносит слова до того, как ее героиня произнесет их на экране. Пальцы ее левой руки все время шевелились, как у кукольника, который контролирует марионетку. Каждое движение ее руки повторялось на экране. А правой рукой она контролировала актера, игравшего вместе с ней. Во втором фильме она играла бездомную женщину по имени Сэм, сбежавшую из дома с дочерью Хоуп и писавшую письма Богу. Обеих спас техасский рейнджер на пенсии, который отвез их на свое ранчо в Западном Техасе. В сцене на реке Кейти купалась голышом. Короткий план верхней части ее ягодиц. Перед тем как камера показала ее входящей в воду в костюме Евы, Кейти подняла руку и закрыла мне глаза.

Потом показали еще два фильма, и последние титры побежали по экрану в пять часов утра. Я сидел совершенно очарованный. Вокруг меня зрители аплодировали стоя, свистели, скандировали:

– Еще! Еще!

Кейти прижалась ко мне.

Мы вышли на улицу под стук моих шлепанцев. Она молчала. Через две улицы после Чудесной Мили мы оказались возле книжного магазина. Он был закрыт, но витрины сияли. Все три главных витрины, каждая шириной восемь футов, были заняты одной книгой: «Снежная королева: Кейти Квин. То, о чем вам не рассказали медиа и Кейти Квин». В правом нижнем углу обложки было написано: «Неавторизованная биография». Постер с изображением Квикега красовался слева, анонсируя автограф-сессию следующим вечером. Без сомнения, он всем расскажет о новом материале, над которым работает. Только на витрине было выставлено не меньше сотни экземпляров. Они даже привлекли мое внимание. Кто-то добавил распечатку списка бестселлеров «Нью-Йорк таймс». «Снежная королева» занимала седьмое место. С прошлой недели поднялась на три пункта. Кейти покачала головой.

– Писатели. Не могу жить с ними. Не могу им доверять.

Я внимательно посмотрел на книгу:

– Этот парень действительно задел тебя?

– Он взял то, что я ему рассказала, и превратил в то, чего ему хотелось.

– Так обратись в суд.

Она пожала плечами.

– У нас не было достаточных оснований, чтобы остановить публикацию. Поэтому даже будь я жива, куда бы это меня привело? Его репутация только выиграла бы, а я выглядела бы мелочной. – Кейти повернулась спиной к книге. – Ложь. Все ложь.

Самодовольное выражение лица в сочетании с загадочной позой не помогли коварному Дики выглядеть загадочным писателем. Он выглядел искусственным.

– Этот парень пока этого не знает, но он неудачник. Он просто воспользовался ситуацией. Сегодня у него слава, а завтра о нем забудут. И его две секунды славы уже заканчиваются. А не начинаются.

– Мне все равно больно. Меня так и подмывает рассказать всю правду Стеди, а потом пусть он заплатит кому-нибудь, чтобы все расставить по своим местам.

Кейти как раз заканчивала фразу, когда мимо нас, подпрыгивая и выполняя пируэты, прокатились на скейтах два парня в худи. Один из них увидел выставленную в витрине книгу и большое фото Кейти. Презрительно свистнув, он процедил сквозь зубы:

– Вовремя она умерла. Может, теперь они заткнуться и перестанут твердить о том, какой тяжелой была жизнь у этой богатой су…

Я постарался заглушить его слова.

– Не обращай на них внимания.

Кейти даже не поморщилась. В ее глазах засверкали слезы.

– Трудно жалеть того, у кого есть все, что хотел бы иметь ты.

У меня кружилась голова, мне нужно было поспать.

– Хочешь, я остановлю такси?

– Нет. Уже недалеко.

Мы зашагали по улицам и через сорок пять минут оказались возле «Билтмора». Кейти говорила о фильмах, о сыгранных ролях, о произнесенных репликах, о потерянной любви. Я слушал, позволяя ей высказаться. Когда мы оказались в отеле, я проводил ее до номера. И не смог сдержать свое любопытство.

– Это было трудно для тебя?

Кейти пожала плечами. Потом чуть кивнула.

– Я закончила сниматься в этом фильме, а потом провела три месяца в… – она жестом обозначила кавычки, – «оздоровительном СПА», чтобы слезть с антидепрессантов. – Кейти сделала шаг через порог. – Самое удивительное в этом фильме – это то, что осталось на полу в монтажной. – Она отвернулась. – Если бы зрители увидели эти кадры, не знаю, стали бы они аплодировать, свистеть от восторга и вручать мне статуэтку.

Между Восточным побережьем и Францией разница во времени шесть часов, поэтому Стеди взял нам билеты на рейс в шесть часов вечера, чтобы мы могли прилететь туда в первой половине дня. До отлета у нас было почти двенадцать часов.

– Увидимся завтра? – спросил я.

– Ты хочешь сказать, сегодня?

– Да.

Я вошел в свой номер, увидел в зеркале собственное отражение и остановился. У меня была проблема, и я нуждался в помощи. Я схватил паспорт, пересек коридор и постучал в дверь Кейти. Она уже успела избавиться от своего образа Эшли и снова стала тем полотном, на котором создавала различные образы. Кейти смотрела на меня, не говоря ни слова. Я сказал:

– Могу я попросить тебя об одолжении?

Она кивнула:

– Конечно.

Я открыл свой паспорт на странице с фотографией и показал ей.

– Мне нужно, чтобы ты сделала меня похожим на него.

Кейти провела пальцами по моим волосам. На короткую долю секунды она вышла из образа.

– Tu es fou.

– Что?

– Это по-французски.

– Что это значит?

– Ты сумасшедший. – Кейти взяла паспорт и изучила снимок, потом посмотрела на меня без всякого выражения.

– Тебя в самом деле зовут Картрайт Джонс?

Я покачал головой.

– Откуда ты взял это имя?

– Так звали персонажа из фильма, который я очень любил в детстве, «Где летают орлы».

– Ах, вот оно что. – Кейти улыбнулась. – Сэр Ричард Бартон. Да, он был звездой. – Она снова изучила фотографию и подержала ее возле моего лица. – Не думаю, что будет очень трудно.

Кейти закрыла за мной дверь, я подошел к креслу и сел.

– Только я не знаю, какую стрижку хочу.

Она ответила мне с другого конца комнаты:

– Я знаю.

Кейти порылась в своих пакетах, выбирая то, что ей должно было понадобиться. Потом пересекла комнату, остановилась позади меня, провела пальцами по волосам, остановившись там, где они заканчивались. Понятно, что мое напряжение нарастало.

Кейти остановилась:

– С тобой все в порядке?

– Да, просто давно никто не делал так, как ты.

– Что, не стриг тебя?

– Нет… не прикасался ко мне.

Она помолчала, отвернулась, ушла в ванную комнату и позвала:

– Иди сюда.

Я вошел. Кейти стояла на коленях возле ванной, из крана текла вода.

– Садись на пол. – Я сел. – Запрокинь голову назад. – Я прижался шеей к полотенцу и опустил голову в ванну. Кейти очень медленно начала поливать мои волосы. Хотя вода в основном стекала в ванну, часть все-таки текла по моей голове, по плечам, щекотала мне живот и капала на пол. До этого момента мне никто никогда не мыл голову. А потом наступил момент, до которого мне никто никогда не скреб голову ногтями, не споласкивал и не наносил кондиционер массажными движениями.

Кейти протянула мне полотенце, я промокнул волосы, пошел следом за ней в комнату и сел в кресло. Она набросила мне на плечи другое полотенце, достала из заднего кармана расческу и принялась изучать мою голову. Потом она подняла расческу, замерла, слегка улыбнулась и приказала:

– Сиди спокойно.

Я попытался.

Кейти положила руку на мое плечо и сказала голосом командира:

– Ты дрожишь.

– Извини.

Она заговорила негромко, заглядывая мне в глаза:

– Больнее всего от того, что мы хороним.

Я медленно кивнул:

– Да.

Кейти опустила расческу в мои волосы и начала расчесывать их. Она делала это прядь за прядью, двигаясь вокруг всей головы. Она заметила побелевшие костяшки моих пальцев, вцепившихся в полотенце, похлопала по ним и прошептала:

– Отпусти.

И я отпустил.

Наконец Кейти наклонилась ко мне и попросила:

– Закрой глаза.

Я посмотрел на нее. Она положила ладони мне на глаза.

– Закрой.

Я закрыл.

– А теперь выдохни. Ты затаил дыхание с тех пор, как вошел сюда.

И это я тоже сделал.

Следующие двадцать минут она расчесывала мои волосы, негромко рассказывая о своих гримерных в трейлерах на съемках по всему миру, о Голливуде и о Бродвее. Она говорила о дизайнерах, которые занимались ее волосами, называла их имена, вспоминала о том, как они смеялись, о том, как от них пахло табаком, и о том, что случилось, когда один из них начал курить слишком много. Я слушал ее рассказ о том, как она снималась в первом своем фильме, в Испании – это была ее первая роль в кино, – и о том, что это было за ощущение, когда ей в первый раз расчесывали щеткой волосы, и о том, что это для нее значило. Тогда она расслабилась. Кейти закончила словами:

– Я побывала во многих местах, где с тебя берут кучу денег, чтобы вернуть тебя в нормальное состояние. Но убеждена, что я сама могла бы открыть такой центр, однако предложила бы только одну услугу, и очередь ко мне стояла бы на улице. – Она проводила расческой по моим волосам, осторожно разбирая их. – Два кресла. Садишься в одно, и человек моет тебе голову и наносит на волосы кондиционер. А во втором кресле тебе просто расчесывают волосы до тех пор… – ее голос сорвался, – пока твои тревоги не исчезнут.

Я скосил глаза:

– А как же лысые?

Кейти кивнула, чуть улыбнулась.

– Массаж кожи головы. Педикюр. – Она махнула расческой в сторону двери. – Очередь растянулась бы на несколько кварталов.

Мне нечего было возразить.

Кейти работала профессионально. Двигалась с вытянутыми руками, словно танцовщица. У нее были стройные мускулистые плечи, руки хорошей формы. Фитнес был частью ее прошлой жизни. Я смотрел вниз, на пол, на узор ковра под ее ногами. Мои волосы цеплялись к ее коже.

Кейти расческой подняла мой подбородок, рассматривая мои бачки. Ее лицо было в двух футах от моего. Я поднял глаза. Бисеринки пота выступили у нее над верхней губой.

Спустя сорок пять минут Кейти стояла передо мной, щелкая ножницами, у ее ног – кучка моих волос. Она склонила голову к плечу. Ничего не объясняя, скрылась в ванной комнате, пошумела там чем-то и вернулась с чашкой мыльной пены.

– Не возражаешь? – спросила она.

– Нет. – Я поднял палец. – Только не перережь мне горло.

Кейти рассмеялась, развернула кресло, придвинула меня ближе к стене и запрокинула мне голову назад. Прикрыв полотенцем мою грудь и одно плечо, она начала наносить пену на мою бороду. Учитывая то, что я не брился около двух месяцев, на это ушло некоторое время. Потом она принялась бритвой срезать волосы, сначала на лице, потом на шее. Намылив мое лицо еще раз, она побрила меня и повторила процедуру в третий раз. Закончив, Кейти отступила назад, и я стер полотенцем остатки мыла.

– Дай-ка я посмотрю, – сказала она.

Я не возражал.

Она разглядывала меня, сравнивая с фотографией в паспорте. Кейти склонила голову к плечу, помотала ею, словно собака, наконец кивнула.

– Лучше. Почти в стиле Роберта Редфорда.

Я встал.

– Спасибо.

Она ответила полупоклоном, ничего не сказала и начала мыть ножницы, расческу и чашку. Я собрал с пола все волосы, потом пошел к двери.

– Увидимся завтра, вернее, уже сегодня.

Кейти кивнула, протянула мне ключ от своего номера.

– Я всегда просыпаю. Это всем известно. Если я не отзовусь в полдень…

Я сунул ее ключ в карман, к своему ключу.

– О’кей.

Я вернулся в свою постель, включил телевизор и пробежался по каналам, пока не увидел на экране Кейти. Она смеялась и мчалась на мотоцикле по Италии. Я достал свой блокнот и нацарапал несколько строк. Исписав несколько страниц и переключив пару раз каналы, я погрузился в сон под звуки ее голоса: она пела дуэтом и играла на фортепьяно.

Я не знал, что она играет на фортепьяно.

Я постучал, но она не ответила. Я снова постучал. Тишина. Я воспользовался ее ключом, распахнул дверь и увидел ее распростертой на кровати, подобно снежному ангелу. На глазах – шарф, в ушах – что-то вроде наушников. Я потряс ее за палец на ноге.

Кейти заворочалась, стащила шарф с лица и спросила:

– Который час?

– Почти четыре.

– Вечера?

Я кивнул.

Она выпуталась из простыней, рукой прикрывая глаза от солнечного света, пробивающегося через жалюзи.

– Ты явно не жаворонок.

Она упала обратно на постель.

– Только не в те дни, когда я ложусь спать на рассвете.

Я рассмеялся.

– Жду тебя в кафе.

– Дай мне только принять душ.

Час спустя передо мной появился третий персонаж, идеально соответствующий фотографии в ее паспорте и без малейшего сходства с Кейти Квин. Это была Изабелла Десуш. Рыжеволосый профессионал. Волосы до плеч. Очки от солнца в металлической оправе. Строгий деловой пиджак и узкие брюки по фигуре. Шелковая блузка хорошего вкуса, но с низким вырезом, отороченным кружевами. Черные лодочки на высоких каблуках. Короткие быстрые шаги. Весь облик как будто говорил: «Я тороплюсь, и, когда я захочу узнать ваше мнение, я вас спрошу».

Изабелла села, поискала взглядом официанта и постучала по стакану с соком. Я наклонился к ней:

– Сколько в тебе разных людей?

В ответ – полуулыбка и кивок.

– Ровно столько, сколько мне нужно.

– Нужно? Разве одного не достаточно?

– Если все время использовать одну и ту же маску, кто-нибудь рано или поздно догадается. Этим я рисковать не могу, особенно сейчас. – Кейти посмотрела на меня. – Кто тебе понравился больше всех?

Я рассмеялся.

– Меня это не увлекает. Ни капельки. Где ты берешь одежду?

– В бутике на втором этаже.

– Ты быстро покупаешь.

– Я знала, что я хотела. – Она заметила, что я потираю подбородок и щеки. – Тебе чего-то не хватает?

Я улыбнулся.

После сока и двух чашек кофе мы прошли к выходу из отеля. Стеди как раз подъехал на моем грузовичке. Чтобы довести сцену до конца, Кейти встала чуть поодаль. Исполнитель, деловая женщина, необходимость поездки в одном автомобиле и ничего более.

Какой-то части меня это не понравилось.

Молодая полуодетая мать, чавкающая жвачкой в ухо собеседнику на другом конце телефонной линии, вышла из отеля и остановила прогулочную коляску между нами. Швейцар по телефону вызвал такси. Изабелла, спрятавшаяся за дизайнерскими очками от солнца, не подала вида, что заметила мать или ребенка. Чтобы обратить на себя внимание, малышка вытащила изо рта пустышку и бросила ее в Изабеллу. Соска ударилась о ее новые брюки, скользнула вниз, оставляя блестящий след слюны, и осталась лежать на носке ее туфли. Мать ничего не заметила и все более оживленно пересказывала события предыдущего вечера. Борясь с ремешками коляски, девочка потянулась к соске, но не достала ее. Уголком глаза Изабелла посмотрела на мать, потом на малышку и на соску. Пауза. Она незаметно нагнулась, медленно подняла пустышку, присела возле коляски, ласково коснулась носа девочки и сунула пустышку в ее испачканный соплями рот. Кейти дала девочке указательный палец, и ребенок мгновенно схватился за него. Я молча наблюдал за ними. Спустя секунду Кейти встала и правой рукой коснулась подводки под правым глазом.

Мы сели в «Додж», и Стеди повез нас в аэропорт. Он был очень разговорчивым. А мы нет. Меня мучила одна мысль. О’кей, две. Как мы попадем во Францию и пройдем таможенный контроль? И как потом вернемся в США? Я не боялся наручников и обвинения в уголовном преступлении. Нет, было кое-что похуже. Потеря анонимности. Я немало потрудился над тем, чтобы исчезнуть, и не хотел жертвовать привычной жизнью ради прихоти актрисы, пытающейся найти то, что она потеряла.

И все-таки я сидел в кабине грузовичка.

Стеди искоса поглядывал на меня. Он ухмылялся.

Мы припарковались в частном аэропорту недалеко от международного аэропорта Майами и направились к самолету. Кейти поцеловала Стеди в щеку и первой пошла к трапу. Священник потянул меня за руку, чтобы остановить. Я закрыл глаза черными очками и спросил:

– Вы уверены, что не хотите ехать?

– Нет. Когда я был там в последний раз, злые люди стреляли в меня. Я пас.

Он помолчал, сжал мою руку и приблизился к моему уху. В углу его губ осталась слюна. От него пахло трубочным дымом.

– Я говорил тебе, что отрежу твою гангрену?

Я кивнул.

Стеди посмотрел на самолет, потом на меня.

– Необходимые инструменты могут быть разными. Пила, скальпель… – Я повернулся, чтобы уйти. Он не отпустил меня. – Суть в том… – Стеди поднял очки мне на лоб, – чтобы сидеть тихо, пока врачи-профессионалы занимаются раной. И… – старик покачал головой, втянул воздух сквозь стиснутые зубы, – ты должен позволить им вырезать все, что нужно. А это значит, что резать они будут глубоко, затрагивая то, что еще живо. – Он отпустил меня, оперся на свою палку. – Питер, – прошло много времени с тех пор, как священник называл меня моим настоящим именем, – ты – один из самых одаренных людей, которых я встречал. Возможно, лучший. – Еще один взгляд на самолет. – А я встречал немало одаренных людей. – Стеди смотрел, как Кейти поднимается в самолет. – Я говорю о ней. В этой женщине три человека, и я не говорю о тех персонажах, в которых она превращается. Один человек – для обожающей публики. Второй – для друзей. И третий, которого она никому не показывает. – Он покачал головой. – Я знаю ее более двадцати лет и встречался только с первыми двумя. – Стеди посмотрел на меня. – Найди третьего.

Он отпустил меня, и я направился к самолету. Когда я поставил ногу на первую ступеньку трапа, Стеди окликнул меня со смехом в голосе:

– Не позволяй ей посадить тебя в Париже на скутер. Не поднимайся на вершину Эйфелевой башни ночью. Пей вино с каждой едой. Любое вино из Сент-Эмильона – хорошее. Если попадешь в церковь Канд-Сен-Мартен, пошарь под пятой скамьей от алтаря. И что бы ты ни делал, ни в коем случае…

Я вошел в самолет, и стюард закрыл за мной дверь.

Кейти, успевшая пристегнуть ремни, перегнулась через проход, помахала Стеди в окно и сказала:

– У тебя есть ощущение, что он все это спланировал?

Я оглядел салон, обтянутый бархатом и кожей цвета карамели, и дважды громко втянул носом воздух.

– Просто невозможно привыкнуть к запаху нового самолета, верно?

Она засмеялась.

Воспользовавшись средствами, оказавшимися в его распоряжении, и не будучи обязанным ни перед кем отчитываться, Стеди зафрахтовал «Гольфстрим», который мог перелететь через океан.

Согласно новым документам, Кейти была скупщицей дорогого антиквариата из США. Каждый месяц или каждые два месяца она летала в Европу за новыми приобретениями. Очень даже неплохое прикрытие. Оно позволяло ей вращаться в мире, к которому она привыкла, но при этом оставаться неузнанной. Умно.

Майами уходил из-под крыла самолета. Вместе с ним оставались позади Десять Тысяч островов, Эверглейдс и невидимый мир, который я там для себя создал. Мы сидели в тишине тридцати девяти тысяч футов, рассекая воздух со скоростью чуть выше шестисот миль в час. Я думал об этой хрупкой женщине: пальцы ее левой руки барабанили по подлокотнику кресла, пальцы другой постукивали по зубам. Я едва знал ее и согласился лететь с ней во Францию. Почему? Правда, почему? Что я действительно делаю в этом самолете? Я думал о том, что могло ожидать нас, и о словах Стеди. О пятой скамье в церкви Канд-Сен-Мартен, что бы там ни было и где бы это ни было. Мои мысли были заняты и многоликостью Кейти Квин, и просьбой Стеди «найти третью». Наконец, я задумался о том, что он предложил мне.

Вырезать гангрену.

Я попытался прогнать эти мысли, но тянущая боль в боку сказала мне, что уже слишком поздно. Чувство дискомфорта росло. Под нами была только вода, до самого края земли. Не хватало только надгробия.

Я давно убегал. И это мне хорошо удавалось, мне это было удобно, и я мог продолжать в том же духе намного дольше. Но в тот момент, когда я поднялся на борт этого самолета, все изменилось. Установилась ясность. Застегивая ремень безопасности, я потерял контроль. Рукоятка дросселя оказалась в других руках. Если я останусь с ней, я стану марионеткой, и Стеди будет дергать за веревочки. Что произойдет, когда Стеди-хирург методично начнет чистить рану, проходя через шрамы, которые защищали меня, и вонзит скальпель в еще живую ткань? Как только обнажится рана, мне придется иметь дело с тем, что скрывается под ней.

И с тем, что я похоронил.

Мы приземлились, прокатились по взлетному полю, и, прежде чем я успел занервничать, на борт поднялись таможенники и попросили предъявить паспорта – на английском. Потом произошла удивительная вещь. Изабелла Десуш открыла рот и заговорила на самом прекрасном языке, который мне доводилось слышать. И пусть я не лингвист, я понял, что говорила она на нем так, словно это ее родной язык. Французские слова лились с ее языка совершенно естественно. Через несколько секунд таможенники уже ели у нее с ладони. Лопотали и лопотали, работая руками почти с той же интенсивностью, что и языками. Они едва глянули на мои документы, увлеченные родинкой, как у Синди Кроуфорд, в уголке ее рта и бисеринками пота в вырезе блузки. Они поставили печати в наши паспорта и пожелали счастливого пути. Тот, что был помоложе, сунул в руку Кейти бумажку с номером телефона. Она прочитала и покачала головой:

– Французы. Предсказуемы.

Мы прошли по частному крылу аэропорта. Наш приезд остался незамеченным. Уровень моего давления вернулся к норме. Я заговорил, глядя вперед:

– Это всегда настолько легко?

– Да.

Работая своими натренированными с персональным тренером ногами на смехотворно высоких каблуках, Кейти остановила такси, что-то сказала водителю, уселась на заднее сиденье, похлопала меня по бедру и сказала:

– Теперь можешь выдохнуть.

Таксист поправил зеркало заднего вида, чтобы заглянуть в вырез ее блузки, но Кейти не доставила ему такого удовольствия.

Путь до Парижа занял около двадцати минут, потому что машин было мало. Первой я увидел Эйфелеву башню. Потом показалась Триумфальная арка. Мы объехали ее и направились вниз по Елисейским Полям. Кейти смотрела в окно, растворяясь в городе. Или, возможно, позволяя городу сливаться с ней. За магазинчиком «Неспрессо» такси свернуло налево, проехало два квартала, повернуло направо, запетляло по району ресторанов и гостиниц, пока не остановилось перед пекарней. Витрины были закрыты металлическими жалюзи, как в гараже. Кейти расплатилась с водителем, вошла в пекарню, заказала что-то, расплатилась. Когда я вошел внутрь, она уже впилась зубами в круассан. Круассан размером почти с футбольный мяч был обжигающе горячим, как будто его только достали из печи, с уголков ее губ слетали крошки. Глаза Кейти были закрыты, и она бормотала что-то о том, как она любит Париж. Я сел за столик, и хозяйка принесла две очень маленьких чашки с кофе. Кейти подтолкнула ко мне другой круассан.

– Попробуй.

И я попробовал.

Пожалуй, это было лучшее из того, что я пробовал. Внутри он был наполнен шоколадной начинкой. Я не смог скрыть своего удивления. Кейти отпила кофе, откусила еще кусочек и подняла брови.

– Добро пожаловать в Париж.

За окном слева от меня город Париж жил своей жизнью. Люди шли на работу и с работы, за покупками или домой. Вели собак на поводке. Мотоциклисты – сотнями. Самые маленькие машины, которые мне доводилось видеть, были завалены под самую крышу продуктами. Женщины курили. Мужчины смотрели на курящих женщин. Всюду голуби. Автобусы, обклеенные плакатами с лицом Кейти. Подростки, одетые во все черное, пили на тротуаре пиво. Пожилые мужчины в спортивных куртках поверх пиджаков, с галстуками с виндзорским узлом и в твидовых кепках шли с газетами под мышкой.

Кое-что меня удивило до глубины души. Париж был грязным. Здания, улицы, все выглядело так, словно город покрыт выхлопными газами или коричневым спреем. На улицах валялся мусор, почти каждый вел на поводке маленькую собачку, и тротуары были усыпаны собачьими экскрементами. И очень много было курильщиков. Намного больше, чем в Штатах. Пока я за всем этим наблюдал, в пекарню вошел мужчина с маленьким джек-расселл-терьером, заказал кофе, посадил собачку к себе на колени и начал скармливать ей маленькие кусочки багета.

– О чем ты думаешь? – спросила Кейти.

– Я думаю о том, что скучаю по своей лодке.

Она бросила на столик чаевые.

– Идем.

Мы вышли на улицу, Кейти посмотрела на часы, склонила голову сначала к одному плечу, потом – к другому и сказала:

– Ты торопишься?

– Леди, я с вами. Я понятия не имею, куда мы направляемся, почему мы здесь или когда вернемся. Поэтому нет, я совершенно никуда не спешу.

Кейти рассмеялась, достала из сумочки солнечные очки и надела их.

– Следуй за мной.

Мы прошли квартал, свернули за угол в узкий переулок, и Кейти остановилась перед третьей гаражной дверью. Она набрала код на цифровом замке и подняла дверь вверх. Мы оказались в гараже. Машина, несколько скутеров и коллекция разнообразных шлемов – ближе к нам, чуть дальше – ряд висящих на плечиках вещей, стопки потертых джинсов, горы обуви и два удобных кресла. Раковина, унитаз и душевая кабина заполняли один из углов. Кейти схватила два ключа из ящика на стене, бросила их мне и сказала:

– Выбирай шлем.

Пока я нашел подходящий по размеру шлем, она успела переодеться в джинсы, кроссовки и черную кожаную куртку. Кейти ткнула пальцем в один из скутеров:

– Это твой.

Такого я никогда не видел. У байка было два передних колеса и одно заднее.

Кейти спросила:

– Ты ездил на таком раньше?

Я покачал головой:

– Ни на чем подобном я никогда раньше не ездил.

Она надела шлем, потом нажала на кнопку, и черное забрало шлема поднялось, открывая ее глаза.

– Не волнуйся. Он едет почти сам по себе.

Ее смех подсказал мне, что она лжет. Кейти нажала на кнопку на ручках, завела мотор и начала выводить скутер из гаража. Я все еще слышал ее смех под шлемом. Когда скутер оказался в переулке, я закрыл гаражную дверь, подъехал к знаку «стоп» на улице с односторонним движением и остановился рядом с Кейти. Мимо нас, слева направо, ехали машины.

– Не отставай, если сможешь. – Голос Кейти за опущенным забралом звучал глухо, как у Дарта Вейдера. Она ударила по газам, не дожидаясь просвета между машинами. Хватило легкого движения правого запястья, чтобы скутер рванулся вперед. Ракета «Аполлон» стартовала медленнее. Я последовал за ней, повернул направо и увидел ее через три машины впереди меня. Я как будто снова услышал голос Стеди: «Не позволяй ей посадить тебя на скутер…» Мы свернули на Елисейские Поля, проехали два квартала и оказались на круге возле Триумфальной арки. Я на краткий миг увидел вдалеке Кейти, когда она оглянулась, послала мне воздушный поцелуй и исчезла.

Я отчаянно пытался выбраться из кругового движения, но люди в Париже водят машину не так, как я. Поэтому я сделал три круга, ругая про себя отсутствие светофоров. На четвертом круге у меня закружилась голова, и я резко рванул вправо и выскочил на кромку тротуара около кафе, едва не попав под колеса автобуса с громким сигналом. Какие-то парни обругали меня и показали мне средний палец. Я помешал им курить. Я припарковал байк, уронил шлем на землю и сел за столик. Когда официант обратился ко мне с непонятными словами, я произнес только одно слово с европейским звучанием, которое я вспомнил из того, что могло обозначать хоть какой-то напиток.

– Капучино.

Я выпил почти полчашки восхитительного кофе, когда появилась Кейти с поднятым забралом.

– Что случилось?

Я показал на бесконечные потоки машин вокруг арки, похожие на спагетти.

– Вот это.

Снова голос Дарта Вейдера:

– Идем, первогодок.

Мы провели целый день, лавируя между машинами, и я не отставал от Кейти только потому, что она ехала сзади. При желании она могла бы меня бросить. В какой-то момент она сказала:

– Нет лучшего способа посмотреть город.

Не уверен, что мы многое смогли увидеть.

Кейти провезла меня через парижский блошиный рынок, самый большой такой рынок в мире. Сотни, даже тысячи продавцов, и рынок измеряется не в квадратных футах, а в квадратных кварталах, он был больше некоторых городов, где я бывал. Кейти остановилась у тротуара.

– Это начали цыгане. Своего рода обмен. Рынок поднялся на идее, что мусор одного человека – это ценность для другого. С тех пор рынок только растет. Лавки некоторых самых лучших в мире антикваров находятся именно здесь. Я приходила сюда лет десять подряд. Как только покупала новый дом, я приходила сюда, покупала все, что мне нравится, заполняла пару грузовых контейнеров и отправляла через океан в новый дом. И все покупки уже ждали меня там, когда я приезжала. Дорого, но… – она улыбнулась, – забавно. Это обычно сводило дизайнеров с ума, но… – Кейти пожала плечами, – я считала, что плачу им, поэтому их дело – сообразить, как все это соединить вместе.

Пароходный контейнер, доверху заполненный различными вещами. Тем, что кто-то выбросил. И все это плывет морем в новый дом, чтобы с вещами поработал чужой человек.

Интересная картина, и я ее для себя отметил.

Затем был бранч, потом ленч, потом еще кофе, и ближе к вечеру мы остановились перед магазином «Эрмес». Кейти остановила скутер возле тротуара, рассматривая витрины.

– Это одно из моих самых любимых мест. – Она подняла руку. – И прежде чем ты исковеркаешь название, сообщаю: произносится не «хер-миз», а «эр-мес».

– Рад, что ты это прояснила.

Кейти изучала выставку в витринах.

Я сказал:

– Заходи.

– Раньше они только для меня открывали магазин по ночам. Больше ни одного покупателя. У меня около двухсот пятидесяти их платков… было. – Она покачала головой. – Красивые.

– Сколько они стоят?

– Недорогие платки стоят около трехсот евро.

Я подсчитал в уме.

– Четыреста пятьдесят долларов? – Кейти кивнула. – И это всего лишь платок.

– Это не просто платок, а ПЛАТОК.

Я посмотрел через стекло.

– Его продают вместе с телевизором или чем-то еще?

Она фыркнула.

– Иногда тебе стоит выходить на сушу. Здесь целый мир, который ждет, чтобы ты его увидел.

Закончив фразу, Кейти крутанула ручку. Через несколько секунд она превратилась в далекий огонек.

На закате мы нашли кафе в тени Эйфелевой башни. Кейти вернулась из туалетной комнаты в платке, прикрывающем уши, и в больших солнечных очках, которые скрывали верхнюю половину лица. Второй платок она повязала вокруг шеи. Образ получился идеальный – Патрисия, парижская художница. Она заказала ужин, беседуя с официантом. В парике, с платками и в солнечных очках он ее не узнал. Я слушал, глядя на ее рот. Смотрел, как она произносит слова. В отличие от английского языка, с этими словами было связано ее сердце. Слушая ее, я вспоминал тающее мороженое. Губы Кейти произносили слова, но преобразилось ее тело. И мимика изменилась тоже. Она была возбуждена, счастлива, улыбалась. Кейти махнула рукой в сторону пейзажа за окном.

– Ты слышал, как Тим Макгро поет песню о том, что следует жить так, словно ты умираешь?

– Да.

– Что ж, ему следовало бы написать песню о том, что жить нужно так, словно ты уже умер. Это намного лучше. – Кейти стала разговорчивой. В ней поселилось Возбуждение города. – Мне здесь нравится. Люди сидят в кафе, пьют пиво, курят сигареты, едят десерты и наслаждаются ими, действительно получают удовольствие. Они наблюдают, как уходит вечер. – Кейти покачала головой. – Американцы никогда не наблюдают за тем, как уходит вечер. Для нас это глупость. Мы думаем: «Зачем нам это делать?» Мы всегда торопимся, всегда думаем о следующей минуте и никогда не наслаждаемся той минутой, которую проживаем. И никто не повинен в этом больше, чем я. Я всегда была в будущем, никогда в настоящем. Я привыкла посылать между сотней и двумястами СМС-сообщений в день. И в большинстве из них я говорила людям, что им надо делать. Отдавала приказания. Здесь успех – это бутылка вина, свежие цветы или ломоть только что испеченного хлеба. Сладкое сливочное масло и тарелка с оливками. У них отпуск – шесть недель, и рабочая неделя – тридцать пять часов. Им не нужны три платяных шкафа с одеждой и четыре машины. Им нужен настоящий момент. Они живут в настоящем. Не в завтрашнем дне.

Кейти встала, дошла до торговца на углу, купила пачку сигарет, вернулась, открыла пачку, закурила сигарету, глубоко затянувшись. Наполнив дымом легкие, она выпустила его вверх и наружу.

– Ты куришь? – спросил я.

Еще одна затяжка, а за ней – улыбка. Дым струйкой выходил из уголка ее губ.

– Только в Париже.

Я прошептал:

– Ты… – я оглянулся через плечо, – сыграла много французских ролей?

Кейти затушила сигарету и покачала головой:

– Ни одной.

– Почему?

Она посмотрела на башню, к этому моменту освещенную миллионом огней. Воспоминания поднимались на поверхность.

– Мой отец обычно приводил меня сюда. – Ее внимание привлекла полная луна над Эйфелевой башней. – Мы ехали на поезде.

Фрагменты головоломки сложились.

– Ты француженка?

Глоток вина.

– Oui[15].

– Это означает «да», правильно?

Красное вино окрасило краешки ее губ. Кейти позволила вкусу задержаться.

– Oui.

Я помолчал.

– Кто еще об этом знает?

– Только ты.

– А как насчет парня по имени Ричард Томас?

– Я открыла ему кое-какие мои секреты, но не этот.

– Стеди?

Кейти покачала головой:

– В школе английский был одним из самых любимых моих предметов, и к тому моменту, когда я познакомилась со Стеди, я могла говорить почти совсем без акцента. – Она говорила, практически не задумываясь. – Около сорока процентов английских слов французского происхождения.

– Глупости.

– Ты мне не веришь? – Кейти пожала плечами. Слова полетели с ее языка, словно буквы алфавита: – Déjà vu, pièce de résistance, bon appétit, à la carte, en masse, art deco, nouveau riche, au contraire, au naturel, au pair, au revoir, je ne sais quoi, fait accompli… – Доказывая свою правоту, она считала на пальцах. Каждый палец поднимался вверх в унисон с произнесенным словом. – Avant-garde, bon voyage, RSVP, chaise longue, crème de la crème, café au lait, potpourri, carte blanche, laissez-faire, grand prix, cordon bleu, coup d’état, esprit de corps, crème brûlée, cul-de-sac, faux pas, double entendre, en route, art nouveau, film noir, Mardi Gras, nom de plume, papier-mâché, c’est la vie, raison d’être, tour de force, vis-à-vis…

Она все еще говорила, когда я прервал ее:

– О’кей, о’кей. Ты права. Я потерялся примерно пятьдесят слов назад…

Я этого не сказал, но мне нравилось то, как слова соскальзывали с ее языка. То, как она их выговаривала. Звуки чужого языка проскакивали у меня мимо ушей до того, как я мог различить знакомое слово, но все вместе, то, как они текли единым потоком, сработало. Я не лингвист, но я прочитал в какой-то книге, что французский язык держит пальму первенства по красоте произнесенных слов.

На другой стороне улицы, прямо напротив кафе располагался книжный магазин. Судя по количеству входивших и выходивших посетителей, дела в магазине явно шли отлично. Книга Томаса «Снежная королева» красовалась на витрине: только что вышедший в свет перевод с никогда ранее не публиковавшимися фотографиями из личной коллекции автора. С увеличенного снимка на нас смотрела его самодовольная физиономия. Баннер над стопками книг гласил: «Бестселлер № 1». Кейти посмотрела на это, покачала головой и сказала:

– Она меня преследует. И в ней так мало правды.

– Ты читала эту книгу? – Этот факт удивил меня.

Ее взгляд упал на Триумфальную арку и на машины, двигавшиеся вокруг нее. Указательным пальцем правой руки она бездумно водила по шраму на левом запястье.

– Да, я ее читала. – Кейти кивнула, не глядя на книгу. – Он обошел все вечерние эфиры, заработал миллионы на авторских правах и на чем? На мне и на малом количестве правды, чтобы текст выглядел достоверно. – Она посмотрела на меня. – Ты хочешь знать правду? – Кейти не стала ждать моего ответа. – Правда такова: на первой сотне страниц он более двадцати семи раз откровенно солгал. И он знает, что это ложь, потому что спросил меня об этом, и я сказала ему, что это ложь. Во многих случаях я предоставляла ему доказательства того, что это ложь. – Кейти впечатала ладонь в стол. – Я показала ему, что черное, а что белое. – Она отмахнулась от мысли о нем, как прогнала бы собаку или голубя. – Его книга – это всего лишь компиляция сведений из таблоидов. – Она махнула рукой в сторону книжного магазина. – Просто удивительно, что люди читают такое дерьмо. – Кейти покачала головой. – Номер один! Какой человек, не потерявший рассудка, купит это? – Она снова качнула головой. – Кто-то говорил мне, когда я впервые попала в этот бизнес, что люди верят в прочитанное до тех пор, пока кто-нибудь не напечатает опровержение. Тогда они верят и тому, и другому. – Кейти дернула плечом, отбрасывая это. Движение ей удавалось великолепно. Вероятно, это приходит с практикой.

Я заплатил по счету, и мы пошли гулять. Я попытался отвлечь ее от книги.

– Он мне не нравится.

– Кто?

– Квикег.

На лице Кейти проступило недоумение.

– Кто?

– Томас.

Она улыбнулась.

– Отличное прозвище. Жаль, не я его придумала. – Снова пожав плечами, она сказала: – On n’apprend pas aux vieux singes à faire des grimaces.

– Без твоей помощи мне этого не понять.

– Старых обезьян гримасничать не учат.

Что бы я ни думал о Кейти Квин, когда впервые увидел ее, все это было ошибочным. Я сделал неверные выводы. И это еще слабо сказано. Последние несколько дней доказали это. То, что я узнал за последние несколько часов, говорило мне, что я даже не царапнул поверхность.

Наш путь вел нас мимо книжного магазина. Подойдя ближе, мы смогли рассмотреть ниже книг таблоид на пластиковой подставке. На обложке журнала была книга Томаса и не слишком удачное фото Кейти. Там же была цитата из неназванного источника: «Она была чудовищем. Любой, кто был с ней знаком, знал об этом».

Несколько минут Кейти молчала. Когда она заговорила, ее голос звучал тихо, а она сама смотрела сквозь стекло.

– Я даже не знаю этого человека. Откуда они знают, какая я?

Еще минута. Кивок. Руки скрещены на груди. Она повернулась, глядя на меня через темные очки. По правой щеке покатилась слеза. Вопреки мнению ее критиков, Кейти была человеком. Ее крепкая маска оказалась не толще бумаги.

– Но я все-таки чудовище. Просто другого рода, не такое, о котором он говорит в своей книге. – Она говорила как будто с собой. – Ричард Томас ничего не понял.

У нее была удивительная способность переходить от одной темы к другой. Кейти посмотрела на башню, подхватила меня под руку и сказала:

– Давай поднимемся наверх.

Мы купили билеты, поднялись в лифте наверх, а я восхищался способностью Кейти стряхивать с себя все то, что портило ей настроение. Вот она говорит о человеке, предавшем ее, и принимает это близко к сердцу, а вот уже любуется Эйфелевой башней. Мы вышли на втором этаже, потом сели в другой лифт и поднялись на самый верх. Когда мы вышли на площадку, к нам прижался ветер. Сначала нежно, потом сильный порыв, и ветер успокоился. Сена растянулась от одного края земли до другого. Вокруг нас лежал Париж, словно сияющий ландшафт, электрический солнечный свет проникал через дыры в ковре на полу земли, лучи прорывались через узкие отверстия там, где ткань износилась и стала тонкой.

– Красная точка вон там – это «Мулен Руж».

– Что это такое?

– Ты не видел фильм?

Я смотрел на нее, не понимая.

– А как насчет картин Тулуз-Лотрека?

– Леди, я живу на лодке.

Кейти изобразила несколько танцевальных движений, в которых участвовали бедра, и это было очень неплохо.

– Но ты же слышал песню «Леди Джем»?

– Леди кто?

Кейти нахмурилась.

– Милый, тебе надо иногда выползать из-под скалы. – Снова танцевальные па. Она тихонько запела: – «Voulez-vous coucher avec moi ce soir?»[16]

– Мне, вероятно, следует знать, что это значит, верно?

Кейти покачала головой, прижала палец к губам, как будто обдумывая.

– Если подумать хорошенько, то, пожалуй, нет.

Она коротко хмыкнула. Смеялась надо мной.

– Ты надо мной смеешься, так?

– Частенько, но тот факт, что ты этого не знаешь, выглядит мило, поэтому… – Она облокотилась на перила. – «Мулен Руж» означает «Красная мельница». Это парижское кабаре с мировой славой. Место рождения канкана. Они создали целое шоу. Там выступали многие знаменитости: Элла Фицджеральд, Лайза Миннелли…

– То, что ты танцевала, откуда ты знаешь эти па?

Смешок.

– Я за это заплатила… – Она обвела глазами город. – Как и за все остальное.

Пауза. Легкий порыв ветра.

– Это твой любимый город?

Кейти взвесила свой ответ:

– Близко, но все же нет.

– Какой же тогда?

Она указала на юго-запад:

– Вон там. Город под названием Ланже. До него несколько часов.

Вокруг нас было много людей. Они фотографировали. Молоденькая девушка встала возле перил рядом с Кейти и ждала вспышки. Ее подружка попятилась на несколько шагов, чтобы максимально захватить панораму Парижа за ее спиной. Всегда помнящая о том, что происходит вокруг нее, Кейти слегка повернулась ко мне, чтобы на ее лицо упала тень. Инкогнито. Она спросила:

– Ты уже бывал в Париже?

– Один раз. Очень давно.

– Бизнес? Работа?

Новый порыв ветра.

– Что-то в этом роде. Хотя мне нравилось то, чем я занимался, я не стал бы называть это «работой». – Я сменил тему: – Я не лингвист и не знаю ни слова по-французски, но твой французский очень хорош.

– Так и должно быть. – Ее глаза блуждали по ландшафту внизу. – Я всегда так скучала по дому, даже когда снималась, что приезжала сюда, пусть у меня были всего сутки, чтобы только услышать, как говорят люди, вдохнуть аромат выпечки, выпить кофе.

– Судя по всему, ты могла это использовать во многих фильмах?

– Когда я переехала в Штаты, я начала… – Кейти засмеялась, – в Майами.

– Почему в Майами? – прервал ее я.

– Самолет сел там по дороге в Канзас.

– Что могло заставить тебя отправиться из Парижа в Канзас?

– Джуди Гарленд.

– Я не понимаю…

– «Волшебник из Страны Оз». – Кейти пожала плечами. – Я почему-то думала, что мое будущее начнется в Канзасе. У Дороти все получилось. Почему не получится у меня?

– Почему же ты не миновала Майами?

Снова беззаботный смех, как будто воспоминания больше не причиняли ей боль.

– У меня кончились деньги, когда я вышла из самолета, поэтому я отправилась на поиски безопасного места для ночлега. Вышла из автобуса перед гигантской католической церковью, начала бродить по тротуарам и потом увидела мужчину в развевающихся белых одеждах с трубкой в зубах. Думаю, я выглядела как заблудшая овечка. Стеди нашел для меня место для ночлега у кого-то из своих прихожан, а потом отвел в театр. Представил. Я прошла прослушивание, проявила все свои таланты и заработала несколько баксов. Я откладывала деньги на билет на самолет, потом все стало складываться, и Канзас стал несущественным.

– И все это из-за «Волшебника из Страны Оз»?

Кейти ответила, не глядя на меня:

– Сказка может быть очень сильной.

Я ждал. Ничего не говорил.

Кейти продолжала:

– Я не хотела, чтобы люди знали, что я отсюда. Не хотела… – Она не договорила, посмотрела на часы. – Нам пора, мы же не хотим опоздать на наш поезд?

Я смотрел, как она двигается. Слушал то, что она говорила. Почувствовал размеренный, легкий ритм ее дыхания. Если кто и был в своей стихии, то это она в этом городе.

Мы вернули скутеры в гараж, потом Кейти собрала в рюкзак кое-какие вещи, а затем превратилась в новый неузнаваемый персонаж. Мы доехали на метро до вокзала, чтобы сесть на поезд в 11:10 до Ланже. В отличие от почти любого транспорта в Америке, поезд пришел точно по расписанию. Мы сели. Он был почти пуст. Редкие пассажиры спали в своих креслах. Кейти оглянулась и прошептала:

– Я люблю ночные поезда.

Мы нашли наши места, сели друг напротив друга, разделенные столиком. Кейти вытянула ноги и как-то устроила их между моими. Весь вагон был в нашем распоряжении.

Двери закрылись, и поезд отъехал от перрона, постепенно набирая скорость примерно до ста миль в час. Мы довольно быстро выехали за черту города, и за окном встали округлые холмы. Луна поднялась выше, стала больше, сияла ярче с тех пор, как мы покинули Эйфелеву башню, и отбрасывала длинные тени на французский ландшафт. Кейти смотрела в окно, и, насколько я мог сказать, ее занимали собственные воспоминания, а не французская провинция.

В поезде мы несколько часов поспали. Засыпали и просыпались. Я спал больше, чем Кейти. В три часа утра поезд остановился на станции Ланже, и двери открылись. Мы вышли на перрон рядом с ярко-красным деревянным железнодорожным вагоном, которому на вид было лет сто, не меньше. Свежевыкрашенный, с медными табличками. Одну сторону занимала звезда Давида. Кейти провела пальцами по краю, коснулась медных букв, обводя пальцем слова. Она прочитала вслух:

– «Этот вагон перевез больше ста сорока тысяч «арестантов» в лагеря смерти».

Мы пересекли улицу и пошли по городу. Две главные улицы, магазины по обе стороны. Кафе. Пекарни. Мясные лавки. Обувной магазин. Парикмахерская. Кондитерская. Несколько баров. Кейти почти бежала вприпрыжку.

– Здесь живет около двух с половиной тысяч человек.

Она остановилась в конце Главной улицы.

– Во время Второй мировой войны там располагалось гестапо. – Она указала на огромный замок, поднимавшийся над городом, словно мыс Гибралтар. Замок Ланже. Освещенный со всех сторон. – На этих стенах вешали участников французского Сопротивления.

– Ты любишь историю?

Она тщательно взвесила свои слова:

– Я ценю ее.

Я закинул свой рюкзак на плечо и предложил понести и ее рюкзак, но она от меня отмахнулась:

– Нет, со мной все в порядке.

Мы шли по средневековому городу, петляя по узким улочкам. Кейти шла медленно, словно моряк, оказавшийся на суше после многомесячного плавания.

Я спросил:

– Это далеко?

Она улыбнулась, перепрыгивая через трещины на тротуаре.

– Что это?

Я ткнул пальцем в темноту.

– То, куда мы идем.

Она покачала головой:

– Миля, даже чуть меньше.

Вымощенная булыжниками дорога шла по серпантину и слегка поднималась вверх. Магазинов больше не было, мы миновали небольшой ручей, кладбище, церковь. Кейти указала на нее.

– Ей больше тысячи лет.

Дорога проходила совсем близко от церкви, казалось, ее двери открывались прямо на мостовую. Мы остановились, и Кейти пробежалась пальцами по сложной резьбе на мощных двенадцатифутовых дверях, потемневших от выхлопных газов.

– Сколько тебе было лет, когда ты уехала отсюда?

– Почти шестнадцать.

– Почему «Кейти Квин»?

Она пожала плечами:

– Хорошо звучит. Слетает с языка.

– Ты выбрала имя, потому что оно хорошо звучит и слетает с языка?

Кивок.

– И еще потому, что оно не имело ничего общего с тем именем, которое дал мне отец.

– Какое же?

– Изабелла.

– Изабелла – это твое настоящее имя? Я думал, что так зовут женщину, именем которой ты пользуешься сейчас.

– И то, и другое. Когда мне было шестнадцать, я оставила Изабеллу позади только для того, чтобы выкопать ее в тот момент, когда слава и состояние заставят меня воскресить ее. Поэтому теперь Изабелла – это женщина, которую ты видишь, и та, которая позволяет мне летать сюда и обратно незамеченной. – Долгое молчание. – Отец говорил, что так звали его мать. Она, по его словам, успела подержать меня на руках перед тем, как умереть. Прошептала это имя мне на ухо. На людях он называл меня Беллой. Это значит «красавица». – Кейти покачала головой. – И мне нужно было это слышать, потому что вопреки тому, что видят окружающие и ты, и тому, на приобретение чего я потратила целое состояние, красивой я не была.

– Ты шутишь.

Кейти повернула и повела меня вверх по холму.

– Я была толстухой с прыщами на лице, в очках с толстыми стеклами, с брекетами и легким страбизмом.

– Стра… что?

– Бизмом. – Кейти посмотрела на меня и свела оба глаза к носу. – У меня было косоглазие.

– Ты лжешь.

– Хирурги это исправили, но… – Она позволила глазам занять нормальное положение. – Время от времени, когда я устаю…

– Я ничего не заметил.

– Об этом никто не знал.

– Что ж, многие дети имеют лишний вес, носят очки и вынуждены исправлять прикус.

Она кивнула.

– Да, и я этим воспользовалась, когда стала старше.

– Каким образом?

– Я ничем не выделялась и так долго была незаметной, что, когда я стала «заметной», меня никто не узнал. Ни один человек не сложил головоломку.

Мы подошли к высоким воротам. Кейти набрала код на электронном замке и медленно отворила створку. Электронные фонари мгновенно зажглись, вытянувшись вдоль дорожки, словно кости домино, карабкающиеся вверх по холму, очерчивая путь длиной в четверть мили среди деревьев к зданию настолько большому, что заставляло подумать либо о гостинице, либо о замке. Кейти скрестила руки на груди, согретая воспоминанием, о котором она не сказала.

Я пошел за ней вверх по дорожке. Ее шаги стали быстрее. Она говорила на ходу:

– На этой земле первая постройка появилась больше тысячи лет назад. Первое здание было деревянным. Позднее появилось каменное. – Кейти махнула рукой вправо, через покатую лужайку. – С помощью металлодетектора я нашла вон там, в грязи использованные магазины от американских автоматов. – Она ткнула пальцем в другом направлении, мимо дома. – А вон там нашла римскую монету.

Мы шли среди деревьев вверх по подъездной дорожке. Когда мы достигли вершины, она обвела рукой спиралевидное четырехэтажное здание передо мной, бассейн слева, сады на холме за домом и еще четыре здания, разбросанных по участку, освещенных с земли и с деревьев. Это было огромное поместье на холме. Ничего подобного я никогда не видел.

– Добро пожаловать в Шатофор. – Она повернулась ко мне. Перед нами расстилались несколько акров ухоженной лужайки. Внизу, в долине, раскинулся Ланже.

– Это твое?

Кейти оглядела здание, участок, кивнула и честно призналась:

– Это мой дом.

Мои брови взлетели вверх:

– Твоя семья владела им?

Она хмыкнула:

– Я этого не говорила. Я сказала: «Это мой дом».

Кейти указала на пересечение подъездной и пешеходной дорожек. Остатки трех стволов поднимались из мульчи вдоль пешеходной дорожки. Она откинула рукав, открывая локоть и показывая маленький шрам.

– Я упала с того дерева. Я держалась до тех пор, пока не показалась кость.

– Что ты там делала?

Кейти посмотрела на окно второго этажа над нами.

– Вылезала из окна своей спальни примерно в такое время ночи. – Она вцепилась в мою руку. – Идем.

Открыв боковую дверь, Кейти впустила меня в вестибюль, обшитый резными деревянными панелями. С одной стороны – большой камин. В глубине – просторная лестница. Над камином – портрет пожилой женщины. Зеленое бархатное платье. Бриллиантовое колье. Возможно, ей было далеко за семьдесят, когда она позировала для портрета. Кейти указала на портрет.

– Графиня. Она владела Шатофором, когда пришло гестапо и потребовало, чтобы она покинула замок. В то время над камином висел портрет ее мужа, немецкого графа, у которого вся грудь была в орденах. Она встала на лестнице в своем самом лучшем платье и указала на его портрет. Немецкий офицер отсалютовал портрету, развернулся, и Шатофор уцелел во время Второй мировой войны.

– Откуда ты об этом знаешь?

Кейти долго смотрела на портрет. Ее голос зазвучал мягче.

– Мне рассказала графиня.

Достав из ящика два фонарика, она посмотрела на часы.

– У нас есть несколько часов до того момента, когда прислуга обнаружит, что я здесь. Как насчет экскурсии?

– Прислуга?

Снова смех.

Идем.

Самой старой части замка было больше пятисот лет. Потолки в двадцать футов. Темные деревянные полы, каждая доска шириной в фут. Каменные стены на старом каменном фундаменте прикрыты либо деревянными панелями, либо обоями, либо бархатом, либо шелком. Камин в каждой комнате. В музыкальной комнате стены обшиты черным деревом, акустические панели сгруппированы вокруг «Стейнвея». Круглая лестница уходит вверх на четыре этажа и расположена чуть ближе к центру комнаты. Кейти провела рукой по перилам и посмотрела вверх.

– Обычно я съезжала по перилам, и у меня начинала кружиться голова.

В столовой за столом могло сесть по двенадцать человек с каждой стороны. Здесь сверкали хрусталь и фарфор.

Кейти ткнула пальцем:

– Это фаянс. Его делают здесь с 1880-х и до настоящего времени. Самый желанный – это коричневый с красным. Цвета взяты у почвы. – Она покачала головой. – Нигде в мире больше нет такого. – Мы поднялись на второй этаж. – В пору расцвета в замке было шестьдесят четыре комнаты. – Кейти принялась открывать двери по очереди. – Мне они показались маленькими, и я превратила их в тринадцать апартаментов.

– Почему тринадцать?

– Это было предопределено расположением комнат и архитектурой.

– Ты когда-нибудь принимала здесь гостей?

Кейти покачала головой:

– Нет, только я и мои воспоминания.

Для каждой комнаты своя цветовая гамма. Синяя, красная, в полоску и с аэропланами. Кейти отвела меня на третий этаж и показала угловую комнату в дальнем конце коридора. Она распахнула дверь.

– Ты можешь спать в любой комнате, но я подумала, что эта должна тебе понравиться.

Комната оказалась огромной. Очень широкая кровать. Две зоны для отдыха. В ванную комнату вел небольшой коридорчик, и она была больше тех комнат, в которых мне доводилось спать. Я подошел к окнам. Из них открывался вид на сад на холме, часть замка Ланже и весь город. Кейти открыла два противоположных окна, позволяя воздуху циркулировать.

– Я подумала, что бриз, возможно, напомнит тебе лодку.

Казалось, моя лодка осталась на краю света. Я попытался пошутить:

– А у меня есть лодка?

Кейти улыбнулась, и я сказал:

– Спасибо. Мне здесь будет замечательно.

Она подошла к картине на стене. Старуха, беззубая, морщинистая, скрюченные пальцы, грязный фартук, в глазах смех. Кейти сделала шаг назад, любуясь картиной.

– Разве она не прекрасна?

– Это действительно Рембрандт?

Кейти обвела рукой комнату. На стенах висели восемь картин, слегка освещенные специальным, направленным сверху светом.

– Некоторые из них.

– Тебе принадлежат картины Рембрандта?

Она пожала плечами:

– И Гогена.

– Прости, его я не знаю.

– Он тот самый парень, с которым Ван Гог поссорился как раз перед тем, как отрезать себе ухо.

– Закадычный друг, да?

– Если не считать приступов депрессии и изредка появляющейся тяги к самоубийству, он, вероятно, был отличным другом.

– Почему эти?

Кейти прошла мимо каждой картины, сложив руки за спиной.

– Причин две: в ту эпоху, когда художники творили реальность, рисуя людей такими, какими они хотели быть, эти писали их такими, какими они были. С язвами и прочим. Французы называют это «d’un beau affreux».

– Что это значит?

– Красивый-уродливый. – Она вернулась к беззубой старухе. – Эти художники каким-то образом находили в людях красоту, с которой те родились, и заставляли ее литься с холста. – Кейти провела пальцем по раме. – Это мое напоминание.

Стили были совершенно разными. Один – с большим количеством подробностей, чем ближе к картине, тем она лучше. Другой – более свободный, и чем дальше от полотна, тем понятнее картина.

– Напоминание о чем?

– Гоген говорил об этом так: «Уродство может быть красивым». Стоит писать то, какие мы есть. – Она кивнула. – Мы достаточно хороши еще до того, как мы пытаемся ими быть. До того как откроем глаза. – Кейти посмотрела на картину долгим взглядом. – Никто никогда не писал моего портрета. Меня часто об этом просили. Предлагали много денег, но я не согласилась. – Она одобрительно кивнула. – Но этим ребятам я бы согласилась позировать.

– А какая вторая причина?

Кейти помолчала, посмотрела вверх.

– Каким бы странным ни был художник, всегда есть шанс на то, что он создаст произведение искусства, которое люди, подобные нам, повесят на стену и будут обсуждать и после его смерти. Сумма важнее, чем слагаемое. И один случай не составляет жизнь. – Кейти потерла лицо обеими руками, постаралась скрыть зевок. – Все, я сломалась. Иду спать. Увидимся утром.

Я посмотрел на сады, на другие здания. Мне было весело.

– А как насчет остального?

– Как-нибудь в другой раз. Я увижу тебя за завтраком?

– Конечно.

Кейти дошла до площадки наверху лестницы, повернула ручку, которая выглядела так, словно была частью занавеса, и перед ней распахнулась дверь, которой я не заметил. Она была полностью скрыта большой картиной с видом замка. За дверью оказалась узкая винтовая деревянная лестница, ведущая, следовало думать, на четвертый этаж. Кейти поставила ногу на ступеньку и произнесла:

– Mi casa es su casa.

– Я как будто уже слышал это.

Она махнула рукой в сторону замка.

– Будь как дома. Спокойной ночи. – Она улыбнулась и закрыла за собой дверь, которая мгновенно слилась со стеной.

В своей комнате я сел на край кровати, глядя во все эти глаза, смотревшие на меня. Я думал о замке. Трудно представить, чтобы в такой красоте никто не жил. Тринадцать пустых апартаментов? Никто не знает, никто не наслаждается, не с кем это разделить. Чудовищность этого поразила меня.

Я лег в кровать, открыл свой блокнот и, следя за скрипом половиц над головой, прислушивался к тому, что делает в комнате надо мной Кейти. Часом позже, где-то около четырех утра, я услышал, как закрылась дверь, и Кейти медленно спустилась по лестнице. Внизу открылись и закрылись несколько дверей, а потом из дальнего конца дома донеслись звуки рояля. Негромкие, успокаивающие, нежные, тоскливые. Я сел на ступеньке лестницы и вслушался. В моей руке был карандаш. Она сыграла одну песню, потом другую и вернулась наверх.

Я больше не мог держать глаза открытыми, поэтому улегся в постель и заснул, оставив блокнот лежать раскрытым на моей груди.

Спустя полтора часа Кейти потрясла меня за плечо.

– Думаю, я придумала кое-что, что тебе захочется сделать.

Она не стала новым персонажем. Чистый холст.

Я сел, протер глаза.

– Ты совсем не спала?

Кейти держала в руке пустую кружку.

– Спала, но не слишком много. Идем.

Она провела меня в комнату в задней части дома, которой я еще не видел. На стене висели четыре спиннинга. Я снял один.

– Я впечатлен. Думал, что ты не умеешь ловить рыбу.

Кейти покачала головой.

– Не умею, но я заплатила консультанту, который сказал мне, что если я займусь рыбной ловлей и у меня будет хорошо получаться, то эти удочки я оценю. Поэтому я их и купила. Я все время обещала себе, что научусь…

Я разглядывал спиннинг.

– «Лумис». У тебя хороший вкус.

Кейти схватила шарф и большие солнечные очки, и мы вышли из дома и пошли по тропинке, протоптанной среди деревьев и убегавшей прочь от дома. Ее фонарь освещал землю впереди. Она махнула рукой в сторону холмов напротив замка.

– Там мне принадлежит пара акров. И там тоже. – Она снова махнула рукой. – И еще мне принадлежит ручей внизу. Если мы на кого-нибудь наткнемся, то этот человек нарушает границы чужой собственности, и тебе придется с ним разобраться.

Мы прошли полмили до ручья шириной с дорогу и медленно подошли к берегу. Кейти прошептала:

– Его чистят каждую весну.

– Но на рыбалку ты не ходишь?

– Нет.

Я начал разматывать леску.

Я подвел Кейти к краю ручья, встал позади нее и вложил спиннинг ей в руку. Берег был открытым, судя по всему, его время от времени затапливало, поэтому деревья отступили подальше от воды. Идеальное место, чтобы забросить удочку. Работая вместе – ее спина прижата к моей груди, – я показал ей, как забрасывать удочку, начиная сначала выполнять маленькие круги, потом круги побольше. И наконец, описать большую восьмерку.

Кейти стояла рядом со мной. Толкала меня плечом. Она стала со мной игривой. Ей было легко. Удобно. И я против этого не возражал.

Притворство, стены, сдержанность, все исчезало. Облетало, словно кожура. Шелушилось. Лучшее слово, какое я смог придумать, это «отрезвление». Она трезвела. Или обнажалась. Избавлялась от груза. От багажа. Путешествие налегке. Женщина, которую я впервые увидел в пятнадцатимиллионном кондоминиуме, уступила место человеку, которого я не ожидал увидеть. И выяснилось, что к этому человеку я не испытываю неприязни.

Рыба просто набрасывалась на наживку, ее никогда не «ловили», она никогда не видела крючка и кидалась на все, что бросала ей Кейти.

Меньше чем за двадцать минут она выловила девять рыбин. Рыба клевала, Кейти сматывала леску, я снимал рыбу с крючка и бросал обратно в ручей, и Кейти снова забрасывала удочку. Спустя полчаса она опьянела от успеха. За следующие два часа мы прошли вдоль всего ее ручья – почти милю – и поймали более восьмидесяти рыб. Большинство недотягивало в длину и до двенадцати дюймов, но восемьдесят штук – это восемьдесят штук. К девяти часам утра Кейти легла на берег, снежный ангел в траве. Она смеялась. Улыбалась. Растирала болевшую руку.

– Это была моя лучшая рыбалка.

Я внимательно посмотрел на ручей и на двенадцать рыбин на моем кукане.

– Да, скорее всего, этот рекорд побить будет трудно.

Кейти сорвала цветок, перевернула его вверх ногами: ягодка в чашечке или оранжевый фонарик. Невероятное создание природы. Цветок напомнил мне кизил. Она сказала:

– Он называется «l’amour en cage».

– То есть?

– «Любовь в клетке».

– Странное название для цветка.

– Нет, если только под этим названием ты его и знаешь.

Я не ответил. Кейти не колебалась ни минуты, захватила меня врасплох. Именно так она и планировала наше с ней общение.

– Чего тебе не хватает?

– Ты о чем?

– Есть что-нибудь такое в твоей жизни, что ты привык делать, но теперь не делаешь и тебе этого не хватает?

Это было легко, и мой ответ не открыл ей слишком многого.

– Я был причиной того, что люди улыбались. И этого мне не хватает.

Кейти встала, развернулась и пошла вверх по холму, к дому.

– Захвати рыбу. Ты приготовишь завтрак, – окликнул я ее.

Мы вернулись и обнаружили, что за время нашего отсутствия прислуга уже принесла на кухню свежие продукты. Кейти скользнула наверх, чтобы превратиться в Изабеллу. Потом она приготовила завтрак, странное сочетание жаренной в небольшом количестве масла рыбы, блинов со сливочным маслом и ликером «Гран-Марнье». Я предложил свою помощь, но она остановила меня, подняв ладонь.

– Вон.

Судя по всему, французы с трепетом относятся к своим кухням. Или, по крайней мере, оберегают их. Когда я напомнил Кейти, что мы пьем ликер в десять утра, она пожала плечами:

– Ослабь немного вожжи. Это Франция.

Так она реагировала практически на все с момента нашего приезда.

После завтрака я уселся в шезлонг рядом с кухней, и сочетание ночи без сна, углеводов, сливочного масла и «Гран-Марнье» обеспечило мне глубокий и фантастический сон. Потом какой-то звук разбудил меня. Я услышал гудение пылесоса где-то в глубине коридора, на улице женщина разговаривала с мужчиной. Я посмотрел на часы. 11:45. Я протер глаза. На часах все равно было 11:45. Я подошел к окну. Женщина была в возрасте, пожалуй, лет пятидесяти. Серебряные волосы собраны под заколку. Мятая соломенная шляпа. Рабочий комбинезон. Грязные руки. Спина слегка сгорблена. Хромота. Свежие цветы в горшках рядом с ней. Некоторые она уже посадила. Женщина опускалась на колени, копалась в земле, не боясь испачкать руки.

Когда я появился у окна, женщина-садовник прикрыла глаза от солнца, подмигнула мне, указала на кухню, потом раскрыла ладонь и показала мне все пять пальцев.

Я отправился в душ, бормоча себе под нос:

– Сколько разных женщин в этой женщине?

Я побрился, оделся и отправился в кухню, где меня уже ждал свежий кофе. Грета-садовница приветствовала меня там.

Она улыбнулась мне. Я покачал головой, схватил чашку с кофе и сел за стол. Кейти прошептала:

– Местные и остальная прислуга считают, что все это принадлежит богатой владелице фонда из Коннектикута. – Кейти пожала плечами. – Частично это правда. Я основала в Коннектикуте отделение компании «Перро и партнеры инк.». Если разобраться во всех технических подробностях, выяснится, что Изабелла Десуш является его единственной владелицей. Замок и другая недвижимость принадлежат компании. – Она улыбнулась. – «Перро» платит прислуге, которая работает полный рабочий день, поэтому при необходимости я «играю» различные роли. Но у меня есть два постоянных персонажа: дальняя родственница владелицы, живущая в парижской квартире, но которая любит сад и приезжает сюда время от времени, чтобы заняться садоводством, – улыбка и книксен, – и рыжеволосая Изабелла, с которой ты прилетел сюда.

Стеди говорил, что есть три Кейти, и он не шутил. Невозможно было сказать, сколько лиц у этой женщины.

– Иногда, когда я здесь, я выбираю только одну роль, иногда несколько. Однажды я сыграла одновременно Изабеллу и ее секретаршу. Все зависит от того, сколько времени я провожу здесь, кого я вижу, что мне нужно сделать. В доме работают люди, занятые неполный рабочий день: уборка, мелкий ремонт, доставка продуктов. И в маленьком городке лучше играть несколько персонажей, чтобы люди не проявляли слишком пристального внимания к одному из них. – Кейти ткнула пальцем за окно: – Другие работники заняты на винограднике вот за этим холмом.

Я едва не поперхнулся кофе.

– Виноградник?

Улыбка, брови взлетели вверх.

– Хочешь посмотреть?

– Леди, я настолько ошарашен в настоящий момент, что я знаю, уезжаю или приезжаю. И я определенно не имею ни малейшего представления, кто вы, но если у вас есть виноградники, то да, я бы хотел взглянуть на них.

– Отлично. – Кейти вытерла руки о фартук и подала мне фриттату, фруктовый салат, только что выжатый апельсиновый сок и свежие круассаны. – Изабелла вскоре проведет для тебя экскурсию.

Когда Кейти выходила, я спросил вдогонку:

– Это изматывает?

Она оглянулась, пожала плечами:

– Есть ли цена у анонимности?

Я пожал плечами:

– Полагаю, она стоит намного дороже после того, как была потеряна?

Кейти хмыкнула:

– Сам скажи.

Она исчезла за дверью, и я пробормотал себе под нос:

– У меня такое чувство, словно я путешествую с женским воплощением Алого Первоцвета.

Кейти громко пропела на лестнице:

– «Мы ищем его здесь, мы ищем его там. Эти французишки ищут его повсюду. Он на небесах? – Он в аду? Этот проклятый, неуловимый Первоцвет».

Со своим блокнотом и идеальным выражением «не подходи ко мне» на лице Изабелла вышла вместе со мной из дома, дошла до гаража и уселась в карт для гольфа с пухлыми шинами. Она провезла меня вокруг дома, вверх по холму, по длинной грунтовой дороге и на маленькую горку, которая оказалась самой высокой точкой в округе. Внизу под нами оказались крыши замка, еще ниже – Ланже. Вокруг нас раскинулись пастбища. Кейти медленно проехала еще немного вперед, и я увидел другой склон холма. Или, вернее, холмов.

До самого горизонта, насколько хватало глаз, вытянулись виноградники.

Догадываюсь, что у меня слегка приоткрылся рот, потому что Кейти протянула руку и коснулась моего подбородка указательным пальцем.

– Закрой рот, не то муха влетит.

– Это все твое?

Она кивнула.

Мы поехали вниз, через виноградники. Толстые основания кустов поднимались на два фута над землей, и новые побеги уже карабкались по проволоке, образующей, как казалось, мили симметричных рядов. Я ткнул в них пальцем:

– Как ты находишь время управлять всем этим?

– Ну, я этого не делаю. Я наняла парня, который этим занимается. У нас относительно маленький виноградник. Бутик, честное слово. И маленький доход. Я хорошо плачу управляющему, даю ему указания, и он счастлив помочь «Перро и партнерам» сделать хорошее вино. – Лукавый взгляд. – Хочешь попробовать?

Я кивнул, и мы поехали вниз по холму. Я прикрыл глаза солнечными очками.

– Чем больше я тебя узнаю, тем интереснее ты становишься.

Кейти рассмеялась:

– Какая именно «я»?

Она привезла меня к старому амбару, в котором выстроились металлические на вид бочонки и находилась компьютеризированная система управления. Кейти махнула рукой в сторону бочек:

– Мы больше не используем дуб. Просто алюминий.

В дальнем конце амбара из своего офиса вышел высокий веснушчатый мужчина за пятьдесят с растрепанными морковно-рыжими волосами. Он выглядел так, словно только что сунул палец в розетку. На его лице сияла улыбка от уха до уха, говорил он с сильнейшим австралийским акцентом.

Мужчина почти задушил в своих медвежьих объятиях сначала Изабеллу, потом меня. Она сначала говорила по-французски, потом перешла на английский. Когда она закончила, управляющий ответил ей на французском, потом повернулся ко мне и заговорил по-английски.

– Добро пожаловать, приятель. – Он протянул мне широкую, мозолистую, мускулистую руку. – Йен Мерфи. Если вам что-нибудь понадобится…

Он сразу же мне понравился.

Изабелла подвела меня к столу, где Йен уже открывал несколько бутылок. Две бутылки белого вина, две красного, одну игристого. Австралиец протянул мне стакан, потом повращал свой, чтобы вино закружилось в водовороте. Он назвал это «аэрацией». Затем Мерфи сделал глоток, покатал вино во рту, прополоскал горло и выплюнул в некое подобие плевательницы у его ног. Странно, но Изабелла сделала то же самое. Глоток, водоворот, полоскание горла и такой же безошибочный плевок. Она знаком подозвала меня. Я отпил вина, покатал его на языке и проглотил.

– Вообще-то ты должен был его выплюнуть, – сказала Кейти.

Я поднял стакан. Вино было по-настоящему хорошим.

– Я не большой знаток вина, но я не готов выплюнуть это.

Йен гулко рассмеялся, одобряя мой комментарий. Он свободно говорил о вине и процессе его производства. Он употреблял такие слова, как «плотность», «липнет к щекам», «мышечная структура», «высший пилотаж». Из того, что он говорил, я не понимал ни слова, но за пять секунд он убедил меня в том, что знает о вине куда больше, чем я. Йен налил второй стакан, потом третий, четвертый и, наконец, пятый. Он гордо улыбался, держа бутылку в луче солнечного света.

– Две тысячи пятый год. Лучший наш год. Девяносто девять из ста. – Он разлил вино по стаканам. – Оно плотное во рту. Можно почувствовать целый букет вкусов.

Я ничего не знал о плотности или букете вкусов, для меня это было просто хорошее, вкусное вино. Я кивнул. Из глубины сарая раздался молодой мужской голос, что-то крикнувший по-французски. Австралиец поставил стакан.

– Рад был с тобой познакомиться, приятель. Если я что-то могу…

Он пожал мне руку и вернулся в амбар.

– Что ты ему сказала?

– Ты о том, почему ты здесь оказался?

– Да.

– Я сказала Йену, что ты закупаешь вино для одного из дистрибьюторов в Штатах.

Могу представить, насколько неубедительным я был. Но если Йен и решил, что я имею к Изабелле другое отношение, то вида он не подал.

Кейти смотрела на меня несколько долгих секунд, что-то обдумывая, оценивая меня, потом сунула блокнот под мышку.

– Идем, я хочу тебе кое-что показать.

Она повезла меня обратно в замок, но по другой дороге. Мы спустились по холму и оказались возле другого строения, похожего на амбар или гараж, с несколькими дверями в скале под замком.

Кейти вышла из автомобильчика и махнула рукой в сторону железных дверей, которые вели в некоторое подобие пещеры, вырубленной в скале.

– Более тысячи лет назад люди, жившие по берегам Луары – их называли троглодитами, – пришли сюда и вырубили – иного слова и не подберешь – «дома» в скалистой породе. Со временем эти пещеры стали больше. – Она открыла первую дверь и щелкнула несколькими выключателями на стене. Зажегся свет, и выяснилось, что пещера уходит глубоко в гору. Въезд был достаточно велик даже для трактора. Мы пошли по главной пещере, вдоль которой с обеих сторон расположились пещеры меньшего размера. Кейти сняла со стены фонарь, где он находился в гнезде аккумулятора, и осветила пещеры поменьше. В каждой находились бутылки вина, на этикетках был указан год. Чем дальше мы проходили в пещеру, тем старше становилось вино. Наконец, примерно метрах в трехстах от входа, она провела меня по ступенькам, вырубленным в скале и ведущим вниз. Там Кейти снова защелкала выключателями. Свет оказался желтым и тусклым. В самом низу она открыла кованую решетку и распахнула ее. Решетка скрипнула. Снова щелчок выключателем. Эта пещера была совсем маленькой. Низкий потолок. Мне едва хватало места, чтобы не упираться в него головой. Кейти указала фонарем на отверстие в потолке. Там вниз головой спали две летучие мыши. Она прижала палец к губам, повернула налево и подошла к железной двери. Как и в предыдущих пещерах, в этой на специальных стеллажах до самого потолка лежали бутылки с вином.

– Температура круглый год остается постоянной, пятьдесят два градуса по Фаренгейту. Идеально для вина. – Она открыла железную дверь побольше, распахнула ее, снова щелкнула выключателем, и мы вошли внутрь. – Это комната моего отца, где он хранил свои запасы. – В комнате было не меньше тысячи бутылок с вином. Кейти указала на бутылку с надписью «1977. Изабелла». – Он разлил его в тот год, когда я родилась, и отложил до моей свадьбы. – Потом на датах снова замелькали двадцатые годы. – Некоторое вино испортилось, – продолжала Кейти, пожав плечами, – какое-то нет.

Она посмотрела на меня.

– Мой отец был главным садовником. В конце концов он все-таки завоевал доверие графини после смерти ее мужа, и она доверила ему еще и виноградники. – Взгляд в сторону. Потом снова взгляд на меня. В меня. – Он был тем, кого графине нравилось называть «фиолетовый палец, эксцентричный гений виноделия». Моя мать убирала в доме, стирала белье и ушла, когда мне не было еще и года. Я ее совсем не помню. Я… – Она пробежалась пальцами по пыльным бутылкам. – Я была уродливым ребенком в очках и с падающими на лицо волосами. Папе был не по карману детский сад, поэтому я бегала в город, на рынок, в пекарню, мыла полы и старалась быть одновременно полезной и невидимой.

Кейти посмотрела по сторонам.

– К тому времени, когда умерла графиня… – она пожала плечами, – прошло уже почти десять лет, как я уехала из дома, и я успела заработать кое-какие деньги. Я была здесь вроде как в отпуске. Увидела табличку на парадных воротах о том, что замок выставлен на аукцион. Он был в ужасном состоянии, нуждался в ремонте. Графиня была вдовой, семьи у нее не было, и год из года она продавала то одну часть поместья, то другую, потому что нуждалась в деньгах. Шатофор был всего лишь тенью себя прошлого. В тот же день я пошла в банк и купила его. Когда у меня стало больше денег, я купила еще. Вернула поместье в то состояние, в котором его знал мой отец. – Она огляделась по сторонам. – Я думаю, что он был бы доволен.

Подземелье представляло собой лабиринт погребов с бо́льшим количеством вина, чем я видел за всю свою жизнь.

– Когда я купила замок, здесь уже была примерно четверть вина. И бо́льшую часть занимали вина моего отца.

– Тебе пришлось немало потрудиться.

– Это Йен работал, не я. – Веселая улыбка. – Я только подписывала чеки. – Кейти сунула руку в карман. – Кстати, о чеках… – Она протянула мне пачку евро. – Это на тот случай, если ты заблудишься.

– Спасибо.

Кейти фыркнула:

– Считай это платой за оказанные услуги.

Я рассмеялся и убрал деньги в карман.

Из погребов мы вышли ближе к вечеру. Солнце садилось. В воздухе повисла прохлада. Кейти повернулась ко мне, указывая на замок:

– Как ты думаешь, ты сумеешь найти дорогу назад?

Я кивнул, она отвернулась, кажется, хотела что-то сказать, но не сказала. Потом бросила через плечо:

– Мне нужно кое-что сделать. Сможешь несколько часов занять себя сам?

– Конечно.

– Я ненадолго. Ты не будешь против, если я приготовлю для тебя ужин? Скажем, в восемь часов?

– Я могу помочь?

Еще одна веселая улыбка.

– Нет, но ты сможешь наблюдать. – Кейти сделала широкий жест рукой. – Это Франция. Еда – это впечатления.

Она уже было ушла, но вернулась.

– Если будешь хорошо себя вести, я разрешу тебе откупорить бутылочку вина. И если ты не станешь свысока относиться к моей стряпне, я действительно разрешу тебе зайти в кухню. Поверь, это серьезно.

Я махнул рукой, посмотрел, как Кейти дошла до гаража и села в серебристый «мини-купер» с затемненными стеклами. Она остановилась рядом со мной и опустила стекло.

– Если пойдешь в город, то тебе необходимо запомнить очень важное выражение: «с’иль ву пле»[17].

Кейти вернула на место солнечные очки, включила первую передачу, отпустила ручку и выехала на подъездную дорожку, которая, петляя среди деревьев, вела к главным воротам. Я слышал, как взвыл мотор ее автомобиля, когда она включила третью скорость, прежде чем скрыться за холмом.

Я развернулся и посмотрел на замок, возвышавшийся надо мной на вершине холма. Здание напоминало огромную скорлупу, в которой никто не жил, где по коридорам бродят воспоминания. У меня появилось тянущее ощущение в животе. Это не была боль в прямом смысле слова. Но я не знал, как еще это назвать. Мне захотелось позвонить Стеди и спросить его, во что он меня втянул, но я хорошо понимал, что он-то как раз отлично знал. Именно поэтому и послал меня. И не могло быть никакой ошибки: Кейти или Изабелла могла думать, что это она приглашает меня, или приказывает мне, или делает что-то еще, но мы с ней были всего лишь марионетками.

Если я и думал, что я человек сложный, то ошибался. Я жил одной ложью. Кейти жила несколькими. Одновременно. Вероятно, она была гением, учитывая тот факт, что она ни разу не сбилась. Понятно, как она сумела получить три премии «Оскар». Если бы они знали, какова она на самом деле, они бы дали ей «Оскара» за каждого персонажа: грудастую блондинку Дейзи, длинноногую азиатскую модель Эшли, горящую на работе деловую женщину Изабеллу, измученную артритом пожилую любительницу садоводства Грету. Невозможно предсказать, кто будет ждать меня на кухне этим вечером. И если желание анонимности объясняло появление некоторых масок, то оно не оправдывало их всех. Одного или двух персонажей вполне хватило бы. Возможно, корни всех этих превращений в чем-то другом. Кое-что в количестве ее личин тревожило меня: как будто Кейти отчаянно старалась не быть кем-то конкретным.

В моем распоряжении было несколько часов, поэтому я взял бумажник, спустился по подъездной дорожке и направился в город. Может быть, я сумею заказать чашку кофе. Я прошел милю до города, миновал тысячелетнюю церковь, обошел похожий на мыс Гибралтар замок Ланже и оказался в центре города, где мой нос привел меня к пекарне. Я сел за столик, и ко мне подошла официантка.

– Bonjour[18].

Я поднял один палец.

– Кофе?

Она спросила:

– Américain?[19]

Я кивнул, сообразив, что если она предлагает, то я соглашаюсь. Девушка улыбнулась, кивнула и исчезла внутри помещения. Когда она вернулась с тем, что выглядело как чашка кофе, я указал на витрину, где за стеклом были выставлены круассаны.

– Круассан?

Она сказала, старательно выговаривая слоги, как ей казалось, на иностранный манер:

– Шо-ко-латт?

Я задумался. Слоги крутились в моей голове, пока я наконец сообразил.

– Да.

Потом я попытался вспомнить то, что сказала мне Кейти, и выговорил:

– Си… вью… плейс.

Девушка расхохоталась, схватила круассан с подноса в витрине, положила его передо мной и оставила меня наедине с моим кофе и выпечкой. Я был горд собой. Мне только что удалось сделать заказ. Если я вдруг останусь без Кейти, то голодать мне не придется. Я огляделся по сторонам и подумал: удачно, что мне не пришлось спрашивать, где туалет, иначе мне пришлось бы искать кусты или я оказался бы в городской тюрьме, так как окружающие неправильно могли истолковать мои жесты.

Я выпил кофе, оказавшийся хорошим, и съел круассан с шоколадом. После второй чашки кофе и третьего круассана девушка принесла счет. Я оставил купюру в двадцать евро на столике, полагая, что этого хватит и на оплату того, что я съел и выпил, и на чаевые. Хватило. Официантка попыталась принести мне сдачу, но я сказал «нет», и она улыбнулась.

Я решил, что хватит испытывать судьбу моими знаниями чужого языка, поэтому встал и отправился домой.

Рев мотора и что-то серебристое привлекли мое внимание. «Мини-купер» с тонированными стеклами поднимался по серпантину выше на холме. Определенно в городе не могло быть второй такой машины. Автомобиль остановился, из него вышла Кейти с цветами, которые она несла головками вниз, и пошла через лужайку на холме надо мной. До нее было не больше полумили, но она меня не видела. Ее внимание было занято чем-то другим. Я попетлял по улицам, поднялся по ступеням и вышел к кладбищу. Оно было очень старым. Изабелла, скрывшись за шарфом и солнечными очками, преклонила колени в дальнем углу. Я не стал подходить к ней, спрятался за старыми надгробиями и склепом. Она смахнула с могилы мусор, поставила цветы в медный держатель, потом долго стояла на коленях. Я слышал ее. Кейти сначала говорила, потом заплакала. Время от времени я слышал ее голос, но не мог различить слова. Расстояние проглатывало их. Такой я ее еще не видел. Никакого глянца, никакой корректировки, открытая, обнаженная. Кем бы ни была эта женщина, она была настоящей.

Кейти ушла час спустя. Я смотрел, как она села в машину и поехала через город к замку. Когда она скрылась из вида, я подошел к могиле. Цветы были свежими. На мраморе еще блестели слезы.

В меня как будто вогнали кол. Все внутри меня болело так, как не болело десять лет. Старые раны открылись. Шрамы разошлись. Я отвернулся, посмотрел в сторону. Боль – это боль, твоя она или чужая. Одно дело – терпеть собственную боль, и совсем другое – видеть, как другой человек ломается пополам.

Я пошел обратно в город. Глазел на витрины. Одна часть меня хотела сбежать, оставить эту женщину с ее проблемами и ее болью, рвануть обратно через океан. Другая часть меня не хотела этого делать. Мой мозг гудел. Мучился вопросами, на которые я не находил ответа. Я чувствовал себя так, словно Стеди шел рядом со мной. Я слышал, как он шаркает ногами. Впервые за долгое время я заговорил с ним. Вслух. Вернее, с мыслью о нем. «Почему я? Что я могу сделать? Как мне поступить? Что я стану делать? Нет, не отвечайте на этот вопрос». Мне навстречу шли женщина и ее дочь, они пересекли улицу и пошли по другой стороне, держась от меня на безопасном расстоянии. Очевидно, мой разговор со Стеди стал излишне оживленным. Часом позже я осознал, что стою перед лавкой букиниста и смотрю на витрину. За стеклом была выставлена биография Кейти, она смотрела на меня с обложки. У хозяина магазина были издания и на английском, и на французском языках.

Я уступил своему любопытству, заплатил и сунул книгу под мышку.

«Снежную королеву» я прочел быстро. Вчитаться было легко. Автор соединил слухи из таблоидов и историю Кейти с немалой дозой собственных выдумок. Все начиналось со сцены, которая должна была бы завлечь читателя, мелодраматической до предела. Около десяти лет назад Кейти «достигла дна». Да, что-то было правдой – Кейти и сама это признавала, – но бо́льшая часть была сфабрикована, а тон изложения и намерения были просто жестокими.

К десятой странице я готов был уже отложить книгу. Парень оказался обычным золотоискателем, а Кейти – его золотой гусыней.

Звон сковородок и кастрюль вместе с музыкой «Олмэн Бразерс» привели меня на кухню. Женщина, которую я видел возле могилы, исчезла. Ее место занял кто-то другой. Эта новая женщина распевала:

– И мне пришлось бежать, чтобы не прятаться.

В отличие от всего остального в ней, голос ее не был хорошим. Когда я высунул голову из-за угла, Кейти выглядела так, словно обсыпала себя мукой от ушей до локтей. Она чихнула, сморщила нос, махнула белой рукой, приглашая меня войти.

– Входи. Быстро.

Я повиновался. Она дернула носом, прижалась к моему плечу, потерлась о него, оставив на моей рубашке муку и сопли.

– Спасибо, – сказал я.

Кейти чихнула, потом чихнула еще раз, на этот раз громче. В конце концов, она выгнула спину, сделала глубокий вдох, задержала дыхание и изо всех сил чихнула в третий раз. Брызги полетели по всей кухне и попали на то, что выглядело как наш ужин. Кейти потрясла головой и сказала:

– Ух!

– Тебе лучше?

– Да.

Я сначала подумал, потом произнес вслух:

– Как может такое маленькое существо издавать такой громкий звук?

– Дешевые места.

– Что?

Кейти указала на воображаемые ряды кресел где-то за пределами кухни.

– Дешевые места. В задних рядах. Если хочешь, чтобы зрители тебя услышали, нужно уметь направлять туда голос.

– Понял.

На этот раз Кейти была максимально близка к своей привычной внешности с тех пор, как мы покинули мою лодку. Ни парика, ни грима, никаких накладных ресниц, фальшивых грудей или вставных зубов. Она была просто женщиной. Я не знал, как назвать ее. Поэтому с этого я и начал:

– Как мне тебя называть?

Кейти месила тесто. Она улыбнулась, не глядя на меня.

– Это непросто, когда не знаешь, как обращаться к человеку, верно?

Я кивнул.

– Туше́.

Она махнула рукой в сторону маленькой бутылочки с ванильным экстрактом:

– Дай мне ее, пожалуйста.

Я взял экстракт, отвинтил пробку и передал ваниль Кейти.

– Питер.

Она замерла, встретилась со мной глазами, обдумала сказанное. Капля благодарности. У нее появился вопрос. Или я сам его придумал.

Я пожал плечами:

– Это мое настоящее имя.

– А как же «Картрайт Джонс»?

– Я его купил. Или, вернее, заплатил каким-то парням, чтобы это имя стало моим. Я подумал, что оно мне пригодится, если придется бежать еще дальше, чем я уже убежал. Я пользовался им пару раз. когда приезжал в Канаду и уезжал оттуда.

– Рыбу ловил?

– Нет, просто хотел проверить, сработает ли это.

– Ты проделал такой путь только для того, чтобы посмотреть, попадешь ли ты по поддельному паспорту в Канаду?

Я снова пожал плечами:

– Ну, в общем, да, но еще мне было любопытно, впустят ли меня обратно.

– Мы в некотором роде параноики, правда?

– Нет. Возможно. – Я улыбнулся. – Ладно, да.

Кейти вернулась к своей стряпне. Она улыбалась. В такие моменты, как этот, я уже замечал, что она умеет менять направление разговора в мгновение ока, совсем как великие футболисты меняют направление на поле. Умение застать человека врасплох – это лучшая сыворотка правды и осторожная попытка пообщаться более тесно, но только на ее собственных условиях.

– И как далеко ты убежал?

Я обдумал ответ – и его ответвления. Я выбрал приблизительную честность:

– Я долго бежал.

Кейти приняла мой ответ, потом нацарапала что-то на листке бумаги и протянула его мне.

– Фонарь вон в том ящике. – Она указала в заднюю часть кухни. – Эта дверь приведет тебя в винный погреб. Первые две бутылки в корзине тридцать семь. Третья бутылка в сорок третьей, кажется. Или в сорок четвертой. Я их все время путаю.

Я включил свет и спустился в главную башню замка, разговаривая сам с собой.

– Да-да, я тоже всегда путаюсь в своем винном погребе под своим замком.

Я спустился по винтовой лестнице, прошел по коридору, освещенному цепочкой ламп, спустился еще по одной лестнице и в конце концов оказался в том самом погребе, который мы осматривали утром. Я сориентировался, потом миновал еще несколько ступеней вниз и оказался в запасниках. Я открыл чугунную решетку, рассмотрел этикетки, сравнил их с ее запиской и пошел к выходу.

Фонарь создал тень, которая привлекла мое внимание. Узкие ступени, вырезанные в камне у моих ног, вели вверх к маленькому круглому отверстию за моим плечом, достаточно большому, чтобы протиснуться через него. Я поставил бутылки, поднялся по ступеням и посветил фонарем. Это было что-то вроде чердака над тем погребом, в котором я находился. Об этом месте надо знать, чтобы туда попасть. Я пролез через отверстие и замер в согнутом положении, упираясь спиной в потолок. В комнатке было пусто. Дверь кто-то давно открыл и больше не закрывал. Единственным признаком того, что здесь кто-то когда-то был, являлась вырезанная от руки надпись на стене: «5 мая 1992 года». Около двадцати лет назад. Цифры были нацарапаны не слишком глубоко, что позволяло предположить авторство девочки. Я обвел их пальцем, подсчитывая в уме. Если надпись оставила Кейти Квин или Изабелла Десуш, то ей тогда было пятнадцать. То есть годом позже ее самолет сел в Майами.

Я вернулся с вином, и Кейти предложила мне накрыть на стол в меньшей из двух столовых, которую я нашел в конце короткого коридора, идущего от кухни. Задняя часть замка уходила в гору или холм. Это значило, что столовая, в которой мы ужинали, была высечена в скале. Своего рода пещера. Низкий потолок. Камин. Стол из темного дерева. Свечи на стене. Я накрыл на стол, и, так как температура была неизменной – пятьдесят два градуса по Фаренгейту, – я разжег камин и зажег свечи. Никто еще ни разу не называл меня романтиком и даже не обвинял в том, будто я понимаю, что такое романтика, но у меня возникло ощущение, словно эта комната относится именно к этой категории.

Тремя часами позже мы доели самый потрясающий ужин из тех, которые мне доводилось есть. Три перемены. Мы начали с томатного супа. Три разных сорта только что испеченного хлеба. Масла вкуснее я не пробовал никогда в жизни. Ягненок. Спаржа под соусом из сыра пармезан. Что-то из картофеля с сыром. Салат с клубникой и грецкими орехами. И еще одно: французы очень серьезно относятся к выбору вина и никогда не выпивают просто одну бутылку за ужином. С каждой переменой блюд они выпивают всю бутылку или ее часть. Мы выпили три разные бутылки: «Блан де Линч-Баж» 2007 года, «Сент-Эмильон Гранд-Крю» из замка де Лиску 2005 года – оно мне понравилось больше всего – и «Шато Лафон-Роше Сен-Эстеф» 1993 года. Я знаю названия, потому что я их записал.

Я также выяснил, что французы ужинают в обратном порядке. Суп, основное блюдо, потом салат. И вместе с салатом подают то, что они называют сыром. Обратите внимание: я сказал, они называют сыром. Я не говорил, что я считаю это сыром. Кейти подала салат, потом предложила мне тарелку с сырами. От запаха меня едва не вывернуло наизнанку. Я икнул. Она постаралась подавить улыбку и выглядеть удивленной.

– Что не так?

Я отвернулся от тарелки.

– Что это такое?

– Козий сыр.

Я вернул ей тарелку. Только это я и смог сделать, чтобы меня не вырвало.

Кейти снова протянула ее мне.

– Попробуй.

– Нет, спасибо.

– Попробуй, тебе понравится.

– Этим бы и червяк подавился.

Кейти отрезала кусочек и положила в рот. Она наслаждалась вкусом. Потом прожевала и проглотила.

– Поступай, как знаешь.

– Как ты это ешь?

– Это французский сыр.

Я покачал головой. Она отломила ложкой кусочек от сыра другого сорта. Я поджал губы.

– Тебе наверняка захочется прополоскать рот после этого.

Я как раз заканчивал фразу, и Кейти смеялась над ней, когда мы услышали громкий и настойчивый стук в дверь. Она перестала жевать, побелела и начала оглядываться по сторонам. Как будто искала, где спрятаться. Я спросил:

– Ты кого-то ждешь?

– Нет.

Кейти оглядела себя, покачала головой:

– У меня нет времени для грима.

Я встал.

– Я сам открою.

– А что, если они будут говорить по-французски?

– Иди за мной. Поднимись на второй этаж. Если они меня не поймут, ты сможешь крикнуть им сверху и сказать, что ты говоришь по громкой связи с Америкой.

Кейти пошла за мной, держась за мою рубашку, прячась за моей спиной.

– Ты ловко придумал.

– У меня было время потренироваться.

Мы прокрались через комнаты. По дороге я выключал свет. Кейти поднялась наверх. За стеклом парадной двери я увидел мужскую тень. Я отошел в сторону, включил свет на крыльце и увидел Йена Мерфи с бутылкой в руке. Я распахнул дверь.

– Bonsoir[20], приятель.

Я все еще держал в руке салфетку.

– О, привет.

Он слегка наклонился вперед, но не переступил через порог.

– Я могу увидеть мадам Десуш?

Я собрался было ответить, но с площадки второго этажа раздался голос Кейти. Он эхом пронесся по холлу:

– Йен, я на громкой связи с людьми из Штатов. Это может подождать до завтра?

– Да, конечно. Ну, что ж… – Управляющий передал мне бутылку. – Это для вас. Одно из наших лучших вин. На здоровье. – Йен пожал мне руку.

– Спокойной ночи.

Я стоял у окна и смотрел, как задние фонари его автомобиля исчезают среди деревьев. Я почувствовал, как сзади подошла Кейти, ощутил ее дыхание на моей шее.

– Мы едва не попались.

Я кивнул.

Она потянула меня за рубашку:

– Идем. Суфле остывает.

– Суфле?

Мы вернулись в обеденную пещеру. Кейти быстро стряхнула с себя впечатления от неожиданного визита, достала из духовки суфле и велела мне сесть на свое место и закрыть глаза. Я повиновался. Она поставила передо мной тарелку. Как будто я мог съесть хотя бы кусочек. В разбухшем от воды тике больше места. Мой нос ощутил аромат. Рот наполнился слюной. Кейти села.

– О’кей, налетай.

Я открыл глаза. Это было шоколадное суфле, политое чем-то вроде малинового соуса и посыпанное сахарной пудрой. Рядом лежал шарик мороженого с корицей.

Сочетание горячего и холодного, шоколада и малины, корицы и сахара было божественным. Спустя пять минут я отложил ложку. Тарелка была пуста. Кейти посмотрела на меня поверх своей ложки.

– Вкусно?

– Лучший десерт в моей жизни.

Она кивнула:

– Спасибо.

Мы сидели, оба в отблесках красновато-оранжевого пламени камина и золотистого пламени свечей. Мне хотелось спать. Момент был идеальным, и я старался не думать о прошлом, но это было трудно. Перед моим мысленным взором мелькала Кейти в разных обликах: вот она вся в муке на кухне, вот стоит на корме моей лодки и забрасывает удочку поперек течения, вот на скутере мчится по Парижу, вот плачет у могилы, вот находится в винных погребах. Разные женщины. Я не мог не думать о жизни, которая ждала ее впереди. Сколько она сможет скрываться? Сколько она продержится? И когда она будет беззащитной, кто откроет вместо нее дверь?

Свечи догорели, огонь в камине погас. Я откинулся назад, вытер губы.

– Думаю, это был лучший ужин в моей жизни.

Кейти смотрела в камин и ответила, не глядя на меня:

– Благодарю.

Она зевнула. Я встал.

– Ты готовила. Я все уберу.

– Спасибо. – Кейти положила салфетку на стол. – Пойду, приму ванну и лягу спать.

– Увидимся утром.

Она подошла к двери, прислонилась к косяку.

– Я знаю, что ты, скорее всего, уже скучаешь по своей лодке и… Мне нужно еще несколько дней побыть здесь.

Я начал собирать тарелки.

– Мои лодки отлично обойдутся без меня. – Я погладил себя по раздувшемуся животу. – Я только начинаю привыкать к такой еде.

– Мне, видимо, нужно было спросить тебя об этом раньше. Ты бы не хотел посмотреть окрестности? Как насчет экскурсии перед тем, как мы отправимся назад?

Я почувствовал, что Кейти ищет предлог. Ей просто нужно больше времени.

– Мне бы это очень понравилось.

– Правда? – Она как будто удивилась этому.

– Правда.

– Значит, ты не слишком торопишься вернуться домой?

– Тарпона можно будет ловить только через пару недель. У меня есть время.

– Неплохо, наверное, планировать свою жизнь вокруг рыбы.

Я пожал плечами:

– Тогда отправимся завтра?

– Увидимся утром.

Я вернулся в свою комнату к «Снежной королеве».

За завтраком Кейти появилась с сияющими глазами и в облике нового персонажа. Такой я ее еще не видел. На вид ей было за шестьдесят. Седые волосы убраны в пучок. Брючный костюм. Тонкая талия. Украшения, которые я забрал из банковской ячейки в Майами, теперь красовались на ней. Часы. Кольцо. Колье. Бриллианты задавали тон дню.

– Мне будет трудно воспринимать тебя всерьез. Я хочу сказать… – Я обвел взглядом кухню. – В твоем возрасте не понадобятся ли нам памперсы для взрослых?

– Забавно. – Кейти похлопала меня по плечу и протянула мне связку ключей. – Замолчи и отправляйся за машиной. Возьми черный «Рейндж Ровер». Ты шофер.

– И кого я вожу?

– Миссис Клермонт. Она богатая вдова и близкая подруга хозяйки замка. Во время своих визитов сюда всегда останавливается в голубых апартаментах. Ей нравится заново обставлять свой дом в Лондоне, и Изабелла помогает ей советами, рекомендуя торговцев лучшим антиквариатом в этом регионе.

Я указал на ее драгоценности:

– Сколько все это стоит?

– Несколько сотен.

– Уточни, пожалуйста.

Кейти задумалась, производя подсчеты.

– От шести с половиной до семи.

– Примерно так я и думал.

– Что ты имеешь в виду?

– Теперь я еще и твой телохранитель.

Мы проехали по подъездной дорожке и миновали ворота. Кейти обвела рукой долину внизу.

– Они называют это место Долиной королей.

Я рассмеялся:

– Что ж, здесь ты на своем месте.

Она фыркнула:

– Ты собираешься смешить меня весь день? Если так, то мы никогда не посмотрим все те места, которые я хочу тебе показать. – Кейти изо всех сил сдерживалась, чтобы не рассмеяться. – А теперь замолчи. Нас ждет много интересного.

Она снова сделала широкий жест рукой.

– Говорят, что здесь колыбель французского языка и, учитывая наличие виноградников, еще и сад Франции. Так что красота растет здесь и облекается в слова.

– Кто говорит?

Улыбка.

– Люди, которые знают лучше.

Я сказал, не глядя на нее:

– Что ж, в этом они определенно правы.

Кейти наслаждалась. Она была словно тюльпан на рассвете. Положив голову на подголовник, она смотрела в окно. Используя палец как указку, она не умолкала.

– Это Луара, самая длинная река Франции. В наши дни на ее берегах находятся более четырехсот замков, и большинство из них – в частной собственности. – Кейти повернулась налево: – Эта крупная черно-белая птица по-французски называется «пи». Выглядит совсем как американская сорока. – Она повернулась направо. – А эти гигантские роскошные деревья – ливанские кедры, посаженные еще в девятнадцатом веке. Возможно, ты о них слышал: царь Соломон использовал их для строительства храма.

– Вау! Ты и вправду много знаешь.

Кейти только махнула головой.

– Леонардо да Винчи переехал в Амбуаз – он находится вон там – в конце своей жизни и привез с собой три незаконченные картины, одной из которых была «Мона Лиза». Он похоронен в часовне в Амбуазе. Мы можем туда заехать, если хочешь.

Я попытался что-то сказать, но Кейти прервала меня:

– Теперь слушай, потому что это важно.

– Я весь внимание.

Улыбка.

– Тсс. Мой отец обычно говорил мне, что для Франции самой важной датой было одиннадцатое ноября, потому что произошли три важных события.

Снова наживка. Я клюнул.

– Ты не говорила.

Она опять фыркнула и объяснила:

– Во-первых, в этот день мы подписали…

– Мы?

– Да, мы.

– Мистер Томас наверняка удивился бы, услышав это.

Кейти заставила меня замолчать, снова махнув рукой.

Глубокий вдох. Опять выражение лица лектора.

– Мы подписали перемирие с Германией, закончившее Первую мировую войну. Во-вторых, это день святого Мартина. Святой Мартин был римским солдатом, который стал монахом, а позднее и епископом Тура. Он умер в Канд-Сен-Мартен одиннадцатого ноября триста девяность седьмого года.

«Канд-Сен-Мартен», – эхом пронеслось в моей голове.

Кейти продолжала:

– Когда он умер, его тело повезли вверх по течению реки в Тур, чтобы похоронить. Когда процессия прибыла в Тур, в полях по берегам реки расцвели цветы – зимой. – Кейти говорила с уверенностью. – Это чудо задокументировано и называется «Лето святого Мартина».

– Знаешь, если бы из тебя не получилась актриса, ты могла бы работать персональным гидом. Ты великолепна. Я вижу настоящий потенциал.

Кейти проигнорировала мою реплику.

– И, наконец, если верить моему отцу, самое важное событие – это… – она улыбнулась, что делала теперь часто, – мой день рождения.

– Не думаю, что Квикег знал эту дату.

– Он знал ту дату, которую ему назвала я.

– А как же твой отец?

Она покачала головой и долго молчала.

– Он умер, когда мне было пятнадцать.

– Как его звали?

– Дидье. Дидье Андре Максимилиан Бонье Клаво Десуш. – Она помолчала, потом подняла палец вверх. – Когда мы были только вдвоем, папа всегда называл меня «ма шери».

Я ждал перевода.

Кейти как будто пробовала слова на вкус.

– Это значит «дорогая моя».

– Нежно…

Она кивнула.

– И даже больше, когда это обращено к тебе.

Мы провели в машине несколько часов. Шенонсо, Вилландри, Азе-ле-Ридо. Кейти разбиралась в архитектуре, в обустройстве садов, в истории. В некоторых местах – все зависело от количества посетителей – мы покупали билеты и входили внутрь, мимо других просто проезжали, и Кейти объясняла мне, кто, что, где, когда и почему. У нее были энциклопедические знания.

Во второй половине дня мы зашли в кафе на берегу реки в Канд-Сен-Мартен, средневековом городе, где, как утверждали, умер святой. Над нами возвышалась церковь Святого Мартина. Ее возраст насчитывал более тысячи лет, углы стали гладкими. Кейти указала на десяток безголовых статуй, вырезанных высоко на стенах церкви, и сказала:

– Один из способов выиграть религиозную войну – это обезглавить то, что дорого врагу.

Кафе у подножия города было чуть больше хижины для наживки на лодочном причале, и я почувствовал себя почти как дома. Под нами текла река. Старые деревянные лодки, каких я никогда не видел, плыли вверх по реке. Кейти сделала глоток капучино и махнула рукой в сторону реки.

– Река мелкая. Течения быстрые. Много обратных прибойных потоков. Эти лодки очень старые. Те, что поменьше, называются «ту», те, что побольше, «гарбар». На них плавают по реке сотни лет.

Я кивнул.

– Исторические плоскодонки.

Она улыбнулась.

После кофе Кейти заказала блины с «Гран Марнье».

Их принесли, и, пока я запихивал первый блин в рот, она сложила пальцы в виде квадратной рамки и сделала вид, что фотографирует меня. По моему подбородку текло масло вперемешку с ликером.

– Ты бы прижился во Франции. Ты умеешь наблюдать, как крутится мир.

– У меня было время попрактиковаться. – Я замер, не откусив следующий кусок. – Повтори мне название этого города.

– Канд-Сен-Мартен.

Снова это название. Я повторил его вслух. Потом еще раз. Наконец, я вспомнил слова Стеди.

– Пятый ряд… – Я схватил Кейти за руку и бросил деньги на столик. – Идем.

– Что? Куда мы?

Мы побежали вверх по холму.

– В церковь.

– Ты скажешь мне, зачем?

– Просто шевели ногами.

– Но ты же никогда здесь не был.

– Верно. Но Стеди был.

Кейти держала меня за руку, когда мы поднимались по ступеням церкви. Витражи. Высокие потолки. Белый камень. Ряды скамей. Потемневшее от времени и прикосновения рук дерево. Верхние и задние части были темнее из-за масла на руках прихожан. На этих скамьях поместилось бы несколько сотен верующих, но сейчас церковь была пуста. Наши шаги и шепот сопровождало эхо. Я подошел к пятой скамье, опустился на четвереньки и пополз по старинному мраморному полу слева направо, заглядывая под каждую секцию. Кейти нагнулась.

– Что ты делаешь? Нас сейчас вышвырнут отсюда.

Нацарапанным на дереве словам было больше шестидесяти лет, но их оказалось легко найти. Стеди нацарапал их своим штыком, поэтому буквы получились глубокими и не исчезли со временем. Я лег на спину и поманил Кейти к себе. Она встала на колени, потом перевернулась на спину и легла рядом со мной, плечом к плечу. Я указал ей на надпись.

– Во время войны Стеди провел здесь ночь, когда его часть шла через город.

Кейти, улыбаясь, прочитала слова. В них был весь Стеди.

– «Если ты позволишь мне пережить это, я стану твоим священником. Понесу носилки и меч. Эти одежды запятнаны. Я пойду обратно по полю битвы, спасая раненых, предлагая вырезать гангрену. То, что случится после этого, зависит от тебя».

Кейти провела пальцем по вырезанным буквам и прошептала:

– Даже здесь…

Я вырвал листок из блокнота, положил на аккуратно вырезанные буквы и начал водить по бумаге карандашом, копируя надпись.

Мы пролежали на полу несколько минут, читая и перечитывая слова. Я записал впечатления в блокнот. Когда мы услышали шаркающие шаги возле главной двери, мы сначала сели, потом встали, вышли из церкви и пошли вниз по улице. Это был хороший день. По-настоящему хороший день. Я повернулся к Кейти:

– Спасибо тебе за сегодня. Мне, правда, понравилось.

– У тебя есть время заехать еще в одно место?

У нас оставался еще, по меньшей мере, час светлого времени.

– Леди, я всего лишь шофер.

Я вывел автомобиль с парковки возле маленького кафе, и мы поехали по вымощенной брусчаткой улице через город. Мы переехали через реку и свернули на двухполосную дорогу, которая шла вдоль нее. Мы ехали по сельской местности. По обе стороны от дороги стояли холмы, старые дома и еще более старые города. Луара текла внизу слева от нас. Появился указатель с надписью «ЗАМОК ЮССЕ» и стрелка направо.

Большой замок на холме был виден издалека. Спирали и стены. Воплощение сказки.

Дорога вела нас вперед, замок Юссе стоял в отдалении, огромный и неизбежный. Кейти указала на него, я повернул, и замок оказался прямо перед нами на расстоянии мили. На полпути к нему она снова указала пальцем, и я въехал на парковку, обустроенную так, чтобы любоваться замком. На столе для пикника стояла молодая пара, замок служил им фоном, и приятель с фотоаппаратом сказал им что-то по-французски. Я решил, что это значит: «Улыбайтесь». Я остановил «Рейндж Ровер», и мы сидели в тишине, глядя на замок. Меня не оставляла мысль о том, что я видел этот замок на картинке, но никак не мог вспомнить. В отличие от предыдущих часов этого дня, когда истории лились с ее языка еще до того, как мы попадали на место, а часто и после этого, на этот раз Кейти молчала. Шли минуты. Когда она заговорила, ее голос звучал как шепот. Он прерывался. Кейти попыталась откашляться.

– Многие великие писатели – французы. Рабле, писавший романы в шестнадцатом веке. Александр Дюма, написавший «Граф Монте-Кристо», «Три мушкетера», «Человек в железной маске». Оноре де Бальзак, Пьер де Ронсар, Гюстав Флобер, написавший «Мадам Бовари», Виктор Гюго, автор «Отверженных». Но самый великий французский писатель на все времена… – Кейти перевела взгляд на замок, – жил здесь. Замок Юссе какое-то время был домом для человека по имени Шарль Перро. Он жил в этой башне примерно в тысяча шестьсот сороковом году. При Людовике Четырнадцатом. – Пауза. – Он прожил здесь год. Эксперты говорят, что проведенное в этом замке время повлияло на его творчество. Именно здесь он написал «La Belle au Bois Dormant».

Кейти посмотрела на меня – ее грим меньше отвлекал меня, когда я видел ее глаза, – и перевела:

– «Спящую красавицу».

Я сразу вспомнил картинку. Замок выглядел точно как в мультфильме Диснея. Молодая пара спрыгнула со стола для пикника и уехала. Кейти вышла из машины, подошла к столу, села на него лицом к замку и похлопала по столу рядом с собой.

– Когда мне было восемь лет, мой отец привез меня сюда. На эту парковку. Я только начала понимать, что не слишком… желанная. – Кейти смахнула слезу ладонью, высморкалась. – Он поставил меня на этот стол и прочитал историю. Во всяком случае, первую ее половину. Я запомнила ее. Знала каждое слово наизусть. – Она попыталась рассмеяться. – Странно, как один писатель, давно покойный, может вселить такую надежду в такого гадкого утенка, каким была я.

Я вспомнил наш обмен мнениями о Паскале, об ушедших писателях и об их словах. Я еще тогда подумал, что за этим кроется что-то еще. Я был прав. Теперь я знал, и ее слова пронзили мне сердце.

– Папа обычно убирал волосы с моего лица и говорил: «Ма шери, твой принц найдет тебя». Потом он улыбался и говорил: «Le seul vrai langage au monde est un baiser». – Долгая пауза. – Это значит: «Единственный истинный язык в мире – это поцелуй».

Слезы текли по щекам Кейти, по подбородку и капали на каменную скамью под нашими ногами.

– Я думала, что папа прав, и позволяла большому количеству мужчин целовать меня, но… – Она покачала головой. Долгий взгляд на замок и в годы позади него. – Я проспала всю свою жизнь.

На обратной дороге Кейти молчала. Она проспала бо́льшую часть пути. Мне помогал навигатор. Уже почти совсем стемнело, когда мы въехали в ворота Шатофора. Кейти проснулась и сказала:

– Я пойду вздремну. Разбуди меня около восьми, и мы приготовим ужин.

– Конечно.

Она пошла наверх, а я посмотрел на огни Ланже внизу, потом на свои часы. Времени у меня было немного.

Владелец букинистической лавки как раз собрался перевернуть табличку с «открыто» на «закрыто», когда я подбежал к двери. Он улыбнулся и открыл мне. Я вошел и махнул ему рукой.

– Bonjour, monsieur, – сказал он.

– Bonjour, – ответил я и сразу же добавил по-английски: – Здравствуйте.

– Вы дочитали «Снежную королеву»? – спросил он по-английски с сильным французским акцентом.

– Еще нет, я на полпути.

– Хорошо?

Я не знал, как ответить, чтобы не обидеть его.

– Пока еще не знаю. Я вам скажу, когда дочитаю до конца.

Мужчина улыбнулся:

– Вам нужна помощь?

– Да. У вас есть более старые книги? Примерно пятнадцатилетней давности? «Пират Пит и ненужные люди»?

Хозяин лавки понимающе кивнул, развернулся и повел меня к полке. Там было несколько изданий. В твердых и бумажных переплетах. На испанском, французском, немецком и английском языках. Некоторые были зачитаны больше, чем другие. Он указал на две книги, на французском и на английском, нежно коснувшись их.

– Вот эти две – первое издание. Очень ценные книги для правильного человека.

Я купил обе книги.

Он спросил:

– Вам нужна подарочная упаковка?

– Будьте добры.

Заворачивая книги, мужчина спросил, поглядывая на меня поверх очков для чтения:

– Вы это читали?

– Да.

– Вы прочли все пять книг из этой серии?

Я кивнул.

Он провел пальцем по названию.

– У нас с женой четверо мальчиков. Мы всем им читали эти книги. – Он с шумом втянул воздух. – Такие книги, как эти… – мужчина покачал головой, – появляются, наверное, один раз в поколение.

– Жаль, – сказал я.

– Да, действительно очень жаль. – Он протянул мне пакет, похлопав по книгам внутри.

Я заплатил, поблагодарил хозяина и вышел на улицу. Дискомфорт в боку становился все сильнее.

Я положил дрова в камин, разжег огонь и дочитал «Снежную королеву». Автор явно злоупотребил доверием. Если бы я не был против сожжения книг, я бы ее сжег. Проблема в том, что, по-моему, лучше знать правду о мыслях другого человека. Если сжечь книгу, не убьешь правду или ложь, которая находится под обложкой. Возможно, я впервые узнал об этом из романа «451 градус по Фаренгейту».

Я поднялся по лестнице и разбудил Кейти в восемь часов. Она устала, проснулась с трудом и опиралась на меня, пока мы спускались вниз. Она даже держалась за мою руку. Неожиданная зависимость. Мы разогрели остатки и поужинали в той же самой пещере, где мы ужинали накануне вечером. Я все время подбрасывал поленья в камин, и от его тепла нами овладела сонливость. Мы устали, поэтому разговаривали мало. После десерта мы развернули кресла лицом к огню и расслабились. Я начал засыпать. Кейти негромко сказала:

– Belle journée. – Слова легко слетели с ее языка.

– Звучит красиво. Что это значит?

Языки пламени танцевали на ее лице.

– Прекрасный день.

– Да. Таким он и был. – Я встал и начал собирать тарелки. Кейти выглядела усталой. – Я займусь посудой.

Она явно удивилась.

– Два вечера подряд? – Кейти сморщила нос. – Если бы я не знала…

Я прервал ее:

– Это связано с тем, что я живу один. Если я не помою посуду, вместо меня этого не сделает никто. В самом деле, я вымою посуду. Увидимся утром. Спасибо за сегодняшний день. Мне действительно понравилось.

Кейти кивнула, посмотрела на меня, потом ушла наверх.

Часом позже я заканчивал убирать на кухне. Отмывая столешницу, я повернулся и увидел, что Кейти смотрит на меня. Влажные волосы. Пижама женская, но выглядит как мужская. Аромат лаванды.

– И давно ты здесь?

Она прислонилась к косяку:

– Могу я показать тебе кое-что?

Кейти взяла меня за руку и повела вверх по лестнице. На третьем этаже она повернулась, открыла потайную дверь, повела меня по винтовой лестнице на четвертый этаж и включила там свет. Двускатный потолок с открытыми балками. Я смог выпрямиться только в центре комнаты. Истоптанные деревянные полы, двуспальная кровать под окном, в дальнем углу – ванная комната. Я изучил комнату. От пола до потолка стены покрывали фрески в человеческий рост. Сцены в лесу, комната короля, бальный зал в замке. Принц на белом коне. Спящая принцесса. Сказочные персонажи занимали каждый квадратный дюйм на каждой стене. На стене над кроватью почти идентичное изображение замка Юссе.

Краски поблекли и потрескались. Кейти заговорила:

– Из-за моей внешности у меня не было подруг, поэтому мой отец создал для меня мир, в котором я была бы в безопасности. Он читал мне сказки, вплетая мое имя в историю. Он нарисовал все это, чтобы я стала участницей сказки. – Она показала на одну картину. Возможно, Золушка на балу. – Это я. У графини был артрит, поэтому она никогда не поднималась выше первого этажа. Она так и не узнала об этом.

На стене висели платья.

– Папа зарабатывал немного, но все деньги он тратил на меня. Он купил ткани, швейную машинку, и мы сшили вот это. – Кейти коснулась пальцами каждого наряда. В углу стояла старая швейная машинка. Рядом с ней – рулоны ткани. – Папа купил книги, научился шить сам и научил меня. – Она засмеялась. – Сначала получалось очень плохо, но потом стало лучше.

Я увидел столик для грима, покрытый косметикой, париками и всем тем, что необходимо, чтобы превратить одного человека в другого.

– У нас не было денег, чтобы исправить мое косоглазие, поэтому я пряталась здесь, где было безопасно. Здесь я не слышала смех, меня никто не мог найти, – Кейти покачала головой. – И с тех пор в каждой роли, в каждом характере, в каждой отрепетированной строчке я пряталась там, где мне казалось безопасно. – Ее глаза наполнились слезами. Кейти отвернулась. Она держала в руке край платья, которое она не надевала. – Вот здесь я в максимальной степени я. Кто бы ни была эта женщина, я – это она, в этой комнате.

Кейти подошла к окну и посмотрела на Ланже. Охваченная воспоминаниями, она прислонилась головой к раме окна.

– По ночам, после репетиций, когда все расходились по домам, я выходила на темную сцену. Никаких софитов. Только я, мое эхо и теплый красный свет от надписи «выход». Весь мир был цветным, панорамным и 3-D. А там, где-то за радугой – Джуди Гарленд за желтыми кирпичами и изумрудным миром, я раскрывалась и отдавала себя. Делилась со старыми креслами в зале, ложами и пустыми бархатными подушками. Удовольствие было простым и полным… От отдачи себя. Потом… – Выражение лица Кейти изменилось. От воспоминаний ей стало больно. – Они говорили, что я «единственная». – Вымученный смешок. – А теперь я просто одна из многих. Статистка. Когда-то я была метеором и яркой сияющей звездой, а теперь я ребенок с плаката о катастрофе и пожаре. – По лицу Кейти текли слезы. Она посмотрела на меня. – Трость для упавшего.

Я осмотрел комнату, ища что-то – хоть что-нибудь, – чтобы ответить ей, и ничего не нашел.

Кейти провела пальцами по краю картины:

– Расскажи мне о своих родителях.

Я пожал плечами:

– Не могу.

Она посмотрела на меня с подозрением:

– Не можешь или не хочешь?

– Не могу. – Кейти не спросила меня почему, но я все равно ей ответил. – В моем деле, во всяком случае, в том, что я прочитал о себе, сказано: я родился где-то во Флориде. Моя мать два дня не кормила меня, а потом оставила меня в пустом трейлере, где я набрался вшей и блох, получил чесотку. Еще через два дня меня нашел там бездомный парень, который искал место, где бы отсидеться.

Выражение лица Кейти снова изменилось, но я не был готов продолжать этот разговор, поэтому я закончил так:

– Так что я не могу ничего сказать. И не хочу.

Кейти изучающе смотрела на меня, и я сказал:

– Я кое-что купил для тебя сегодня.

– В самом деле? – Она выглядела удивленной.

– Подожди здесь.

Я прошел в свою комнату, взял пакет с книгами и вдруг понял, что у меня трясутся руки и дышу я прерывисто.

Я вернулся и встал перед ней, протягивая пакет. Кейти подозрительно посмотрела на меня. Я сказал:

– Очень давно я нашел кое-что, кое-что ценное. И я этим поделился.

– Что же случилось?

Я не знал, как ответить, поэтому протянул ей подарок.

– Я привык дарить это людям, таким, как ты.

– Как я?

Я кивнул.

– Людям, которым больно.

– И скольким же людям ты это отдал?

Я отвернулся и покачал головой:

– Напрямую или опосредованно?

– И так, и так.

– Первый раз я подарил это девочке по имени Джоди. Потом счет пошел на десятки… миллионов.

Взгляд Кейти упал на подарок в ее руке, и ее губы слегка раздвинулись.

Я вышел из комнаты и спустился на несколько ступенек, когда услышал, как она медленно разрывает бумагу. Я бросил через плечо:

– Я подписал это для тебя.

Она открыла титульный лист и провела пальцами по имени «Белла». Я держался за перила, боясь оглянуться назад.

– Ты была права насчет писателей.

Ее голос был не громче шепота:

– Как это?

– Они умирают. Их слова – нет.

Я спустился на четыре пролета, у меня подгибались колени. Мне хотелось убежать, но я не знал, куда, поэтому я вышел на улицу, и меня вырвало в кустах. Как только первая волна прошла, меня вырвало снова. Опустошенный, я вытер лицо рукавом, сунул руки в карманы и стал бродить по садам, стараясь не думать о том, что происходит в доме. Эти мысли провели меня через пастбище, потом через виноградник.

Это была долгая, долгая прогулка.

После полуночи я вернулся к себе в комнату, лег на кровать с блокнотом на груди. Мое сердце гулко билось. Окна были открыты, бриз шевелил занавески. Около трех часов утра я выключил свет, но не уснул. Надо мной все время скрипели доски, позволяя предположить, что Кейти не спит. Все еще читает. Всю ночь до меня доносились смех и приглушенные всхлипывания. За последний час она не издала ни звука.

Где-то около пяти утра заскрипели ступени лестницы. Я повернулся и увидел, что она стоит на пороге, прижимая книгу к груди. В руке – бумажный носовой платок. Кейти медленно подошла к кровати, обошла ее и присела на край. Ее глаза покраснели, лицо опухло. Прошло несколько минут, прежде чем она заговорила. Но это были не слова.

Кейти легла рядом со мной, положила руку мне на талию и поцеловала меня. Ее слезы текли по моей щеке.

В своей прошлой жизни я кое-что узнал. Я помню это выражение на лицах детей в больнице. Вот оно: все сердца хотят только одного. Это одна простая, невысказанная, неоспоримая потребность. Один неоспоримый страх.

Быть узнанным.

Вы можете подавить это. Убить. Положить в ящик и запереть. Заглушить и закрыть дверь на ключ. Похоронить. Заложить камнями. Но в конце концов потребности сердца сорвут все запоры со всех дверей, вырвутся из земли и разобьют камень. Ни одна из возведенных тюрем их не удержит. Те из нас, кто думает, что мы это можем, лгут самим себе. И тем, кто рядом с нами.

Надежда никогда не умирает.

Кейти придвинулась ближе, ее спина прижалась к моей груди. Спустя несколько секунд она уже спала, а я нет.

Был уже почти полдень, когда я открыл глаза. Лицо Кейти было в нескольких дюймах от моего, и она смотрела на меня. Мои руки были скрещены у меня на груди. Одна ее рука лежала поперек моей. Ее пальцы переплелись с моими – две молодые лозы винограда, направленные виноградарем на опору. Она прижала наши переплетенные пальцы к своей груди и прошептала:

– Привет.

– Привет.

Кейти повернулась, потянула за собой мою руку и прижалась спиной к моей груди, крепко обнимая себя моей рукой. Снова объятия.

– Не могу поверить, что это ты. То есть что ты это ты.

Я хмыкнул.

– Это действительно я.

Кейти заговорила через плечо:

– Есть люди – в большинстве своем это те, кто верит, что Элвис Пресли и Мэрилин Монро до сих пор живут в хижине в Австрийских Альпах, – которые думают, что ты все еще жив. И не умирал никогда.

– Те же самые люди, вероятно, начинают говорить то же самое о тебе.

Кейти пожала плечами.

– Теперь мне понятно, почему ты так много знаешь о двери номер три.

– Да, конечно…

Кейти была почти игривой. Как будто мое признание поставило нас на одно и то же игровое поле. Соучастники в преступлении.

– Не могу поверить, что это и в самом деле ты. – Она снова пожала мои пальцы. – То есть я о том, что ты действительно Питер Уайет. И сам Питер Уайет лежит в моей постели. Спит под моей крышей.

– Ты уже это говорила.

– Посмотри на меня: у меня вспотели ладони. Так вот как это бывает, когда встречаешься со знаменитостью?

– Я не уверен, что до сих пор настолько знаменит.

Рука Кейти легла на ее бедро.

– И что же случилось с той последней книгой? Той самой, по которой весь мир сходил с ума? С твоим «утраченным шедевром»?

Я покачал головой:

– Честно говоря, не знаю.

– Но ты ее написал, разве нет?

– Да.

– Ты ее потерял?

– Что-то в этом роде.

– А ты не можешь написать эту книгу заново?

Я покачал головой.

– Почему нет?

– Причину, по которой я ее написал, у меня отняли. И ни тогда, ни сейчас я не мог и не могу понять, почему.

Кейти улыбнулась:

– Догадываюсь, что не у одной меня есть секрет.

– Думаю, да.

Ее спина крепче прижалась ко мне. Я почувствовал аромат ее волос. Она снова улыбнулась:

– Могу я кое-что тебе сказать? Сделать признание?

– Лучше оставь это для Стеди.

– Я серьезно. Это важно.

– Конечно, можешь.

– И ты не будешь возражать против моей грубой откровенности с тобой?

– Нет.

– Впервые в своей жизни я провела ночь в постели с мужчиной и проснулась одетой.

– Могу я кое-что сказать тебе?

– Да. – Снова улыбка.

– И ты не будешь возражать против моей грубой откровенности с тобой?

– Нет.

– Я впервые в жизни спал с женщиной.

Кейти хмыкнула.

– По-моему, ты что-то такое уже говорил. – Она сжала мою руку. – Что ж, ты делаешь успехи, но может быть еще лучше.

– Так мне говорили.

Кейти села лицом ко мне, скрестила ноги, положила руки на колени. Она подыскивала слова.

– О’кей, еще одно откровенное признание. Я кое в чем ошибалась. – Кейти покачала головой. – Ты ничего не компенсируешь.

– Что?

– Я насчет твоего грузовика. Я сказала тебе, что у тебя большой грузовик, потому что ты что-то компенсируешь. Стараешься быть кем-то, кем не являешься. Потому что ты не наделал много шума в мире. Но теперь я думаю, что ты водишь грузовик потому, что он тебе нужен.

– Спасибо.

Она пожала плечами:

– Я же, в свою очередь, владею четырьмя «Порше» по причинам, в которые мы не будем углубляться.

Ее самоанализ меня смущал. Я гадал, куда это приведет.

– О’кей.

Она сидела, постукивая пальцами по одеялу, как будто над невидимой картой, и в мгновение ока меняла направление.

– Красиво. Только… как ты это делаешь?

– Люди то же самое говорят о тебе.

– Да, но я бы не смогла начать… Не знала бы, что… Я играю, это всего лишь притворство. Все по сценарию. Между мной и ими есть щит, но это… это настоящее. Это совершенство. Каждое слово – честное. – Кейти пожала плечами. – Послушай меня. Я в восторге. Как и мои фанаты, я оказалась в присутствии великого человека и рассыпалась на части. – Она повернулась, схватила мою книгу. – Спасибо, я буду ее беречь.

– Я был бы рад, если бы ты… В общем, это было очень давно.

Кейти крепче обхватила себя руками.

– Твой секрет в безопасности. – Пауза. Ее губы дрогнули в улыбке. – Ты знал, что у твоей странички в Facebook более четырехсот тысяч фанатов?

– Я даже не знал, что у меня есть страничка в Facebook.

– Что ж, она у тебя есть.

– А у тебя есть?

Кивок.

– И сколько у тебя фанатов?

– Ты имеешь в виду до того, как лодка сгорела в заливе?

– Да.

– Чуть больше двадцати миллионов.

Был уже почти вечер. Стемнело. Беззаботность Кейти напомнила мне игру в шарады в средней школе. Вопросы, которых я от нее ждал, все эти «как случилось» и «что произошло», не последовали, хотя я был готов с ними справиться.

Ее обращение со мной напомнило мне маленькую девочку, которая бесконечно перебирает подарки под елкой, взвешивает на руке, держит против света, чтобы рассмотреть содержимое, но не срывает обертку и не вскрывает коробки, потому что она слишком много раз обманывалась. Подарок никогда не оправдывал ее ожидания. Не будучи уверенной в содержимом и боясь нового разочарования, Кейти довольствовалась тем, что потянула за уголки моей обертки. Она поглядывала на меня краем глаза. Когда она все-таки решилась копнуть поглубже, то сделала это нежно.

– Тебе не нравился мир, в котором ты жил, и поэтому ты из него ушел, так?

– Да.

– А что было не так?

– Боль перевесила радость.

Кейти крепче обняла мою книгу.

– Учитывая твой подарок, некоторые могли бы обвинить тебя в том, что ты довольно эгоистичный человек.

Я кивнул.

– Раньше я таким не был.

– А что, если миру нужен твой подарок?

– Я все еще борюсь с этим.

– Твоя честность обезоруживает.

– Я стремлюсь быть честным. Вот и все.

– Я знаю, что мир смотрит на меня и считает, что я «в шоколаде». А что, если это не так? Меня видит весь мир, и я демонстрирую ему идеальную картинку, чтобы… кучка людей могла делать деньги на желании женщин быть такой, как я. Но эти женщины… Им не следует хотеть быть мной. Я хочу сказать им, что все эти мужчины… Как только они тебя добиваются, им хочется только похвалиться этим. И что дальше? Что они приобрели? Только не мое сердце. И что более важно, что именно или что еще они потеряли? Что потеряла я? Есть ли граница? То есть сколько мы можем потерять?

Кейти наконец добралась до вопроса, который действительно хотела задать. Ее зрачок ушел в угол глаза.

– Как ты думаешь, твой уход из мира вывел из себя Господа?

– Этот вопрос тебе следовало бы задать Стеди.

– Я не спрашиваю Стеди. Я спрашиваю тебя.

Правду было трудно произнести. Я прошептал:

– Я не думаю, что я вывел из себя Господа, скорее, я разбил Ему сердце.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что мне потребовалось очень много времени, чтобы перестать плакать.

Я долго смотрел в окно, потом негромко сказал:

– Истории устанавливают порядок вещей. Они начинаются как сейсмический сдвиг, потом пробиваются на поверхность, становятся волнами, которые бьются в чужие берега. Они – эхо, которое отдается в этом мире и в следующем.

Кейти встала рядом со мной у окна, глядя на те же самые звезды. Она все еще прижимала книгу к груди.

– Думаешь, Господь читает это?

По моей щеке покатилась слеза.

– Я на это надеюсь. – Я посмотрел на нее. – Я написал эту книгу для одного из Его ангелов.

Кейти похлопала по книге ладонью.

– Я хочу кое-что сказать тебе, но, когда дело доходит до важных вещей, у меня намного лучше получается, если кто-то напишет для меня слова. – Искренняя улыбка. – Я хочу, чтобы ты знал…

Она крепче сжала книгу, потом покачала головой и протянула мне руку.

Я принял ее.

Кейти провела меня по всему дому до комнаты, которой я еще не видел, распахнула две высокие двери, ведущие в огромный бальный зал. Высота потолка была не меньше двадцати футов. Четыре хрустальные люстры размером с «мини-купер». Камин такого размера, что в нем можно было спать. Окна от пола до потолка и занавеси от потолка до пола. Черно-белый мраморный пол. Каждый камень – восемнадцать квадратных дюймов. В дальнем углу рояль «Стейнвей». Кейти открыла дверцу в стене, нажала несколько кнопок освещения на панели, больше похожей на звуковую систему для НАСА, и медленно пошла по периметру комнаты. Из многочисленных динамиков, которые я был не в состоянии сосчитать, полилась музыка. Кейти посмотрела на динамики.

– «Вальс цветов».

Она вошла в воспоминания и слегка покружилась в углу. Потом заговорила, не глядя на меня:

– До войны графиня очень любила танцевать.

Кейти подошла к занавеси и обернула ею ноги, словно матадор плащом.

– Я обычно пряталась здесь и смотрела, как представители высшей знати кружатся здесь в танце. Я представляла, что меня приглашает на танец самый красивый мужчина. Он выводит меня на середину зала, но через несколько минут его похлопывает по плечу следующий кавалер. К концу вечера я бы перетанцевала со всеми. – Кейти повернулась к роялю. – Графиня учила меня танцевать. Она говорила, что я – прирожденная танцовщица и могла бы танцевать в Вене или в Мельбурне. – Кейти сделала пируэт в центре. – Некоторые из самых теплых моих воспоминаний связаны с этим местом.

Музыка закончилась, началась следующая пьеса.

– Пахельбель, – назвала автора Кейти.

Она подошла к роялю, села и начала подыгрывать. В середине пьесы она остановилась, положила руки на колени и оглядела зал.

– Мои воспоминания об этой комнате похожи… – взгляд на меня, – на чтение твоей истории. Это как половина глубокого вдоха. Всегда только вдыхаешь и никогда не выдыхаешь.

Кейти вышла в центр зала, глядя в пол и танцуя с партнером, которого не было рядом. Она подняла руки и танцевала очень красиво, положив руки на плечи воспоминания. Танцуя, Кейти говорила:

– В тот раз графиня впервые пригласила меня на светский вечер. Кто-то обязательно играл бы на рояле, все танцевали бы, кто-нибудь, возможно, спел… Искрилось вино, сверкали женщины, смеялись мужчины. Большой вечер. – Еще один пируэт, еще один поворот. – Мне было почти пятнадцать. Графиня заказала для меня платье… – Голос Кейти прервался. – Она сама причесала меня. Мой отец сидел и с удивлением смотрел, как она преображала меня у него на глазах. Графиня пригласила весь город. Она сказала, что сделала это, чтобы у меня были «варианты». – Руки раскинуты, еще один пируэт. – Я танцевала со всеми мальчиками. Я ходила со многими из них в одну школу, но до этого вечера никто не обращал на меня внимания. Без сомнения, это был лучший вечер в моей жизни. Моя собственная сказка… – Голос Кейти сорвался. – На следующее утро я проснулась с мозолями на пятках. Я вернулась в школу и обнаружила, что шестеро мальчиков добиваются моего внимания. И я щедро дарила его. Я была так счастлива. Из этой шестерки один понравился мне больше остальных, и, к моему огромному удовольствию, он признался, что я тоже ему нравлюсь.

Зазвучала следующая мелодия.

– Моцарт.

Тон Кейти снова изменился. Воспоминания дорогие, но они становились все печальнее.

– Мы гуляли, ели мороженое, ужинали в городе, пили после школы капучино. Я упала так больно и так быстро… Мы продолжали встречаться до мая… И я наконец… уступила.

Ее танец прервался. Голос стал холодным. Она скрестила руки на груди и уставилась в пол. Холодная и одинокая.

– Папа предупреждал меня. Умолял. Пытался… – Кейти покачала головой. – Он, тот мальчик, повел меня в пещеры. Я охотно последовала за ним. Мы… сделали это. – Голос зазвучал еще тише. – Когда он закончил, то ушел, не сказав мне ни слова. – Кейти подняла глаза, из которых лились слезы. – Это было пятнадцатого мая тысяча девятьсот девяносто второго года. – Она подошла к окну и посмотрела в ночь. – На следующей день слухи об этом разлетелись по школе. Все смотрели на меня. Я узнала, что парни на меня поспорили. Спор состоялся в этом самом зале в вечер бала. Тогда я думала, что они сражаются за меня, а они делали ставки. Каждый мальчик поставил некоторую сумму денег. Весь банк должен был получить «победитель» после того, как… – Она не договорила. – Мой «завоеватель» был весьма горд собой. Мне сказали, что он купил себе новые часы.

Ночь была темной, безлунной. Кейти вышла из бального зала и прошла к парадной двери. Она прикрыла голову шарфом, надела очки и посмотрела на меня. Кейти дрожала. Никакого грима. Просто женщина. Для этой роли у нее не было сценария. Никаких кулис, чтобы уйти. Кейти спросила:

– Пройдешься со мной? Пожалуйста…

Измученное выражение ее лица подсказало мне, что именно ради этого мы приехали во Францию.

– Да.

Мы прошли по темным улицам, поворачивали и налево, и направо, шли по пути без опознавательных знаков, пока я не увидел указатели, подсказывающие дорогу к монастырю. Большая кованая вывеска сообщала, что монастырь Богоматери был построен несколько веков назад. Он начинался с пещер в высоких утесах на берегу реки. Какое-то время здесь жил Наполеон. Позже он отправлял сюда своих узников. Здания разрастались из пещеры и многократно пристраивались. Комплекс был довольно большим. Сиротский приют. Школа. Больница для нуждающихся.

Мы еще раз свернули за угол, и вдалеке увидели одинокий оранжевый фонарь над входом в монастырь. Кейти споткнулась, и я подхватил ее. На этот раз она тяжелее оперлась на мою руку. Как будто вернулась боль где-то в животе. Перед нами встали две дубовые двери. Справа от нас была дубовая дверь побольше, через которую веками шли люди. Высотой футов двенадцать, железные полосы крест-накрест, большая ручка. Кто бы ни решил ее открыть, ему бы пришлось навалиться на нее всем телом. Другая дверь располагалась слева. Высотой футов пять, она была больше похожа на вращающийся двухсторонний поднос для еды, чем на настоящую вращающуюся дверь. Дверь вращалась на оси. На ее стороне, обращенной к нам, располагалась полка. Единственный способ попасть внутрь предполагал, что вы сядете на эту полку и будете ждать, пока кто-нибудь изнутри не повернет дверь. Стена справа от двери была сложена с таким расчетом, чтобы при вращении двери невозможно было заглянуть внутрь. Стены как будто защищали каждую сторону от взглядов с другой стороны. Я провел пальцем по полке. Ее отполировало время, и ширины как раз хватило бы для корзины с бельем.

Кейти цеплялась за меня, тяжело повисла на мне. Она пряталась за мной. Я услышал ее голос:

– Отцу было очень стыдно, и графине тоже. В Америке на это никто бы, наверное, и внимания не обратил, но эта маленькая деревушка не Америка, и все обо всем узнали. Графиня была из другого поколения. Она так много сделала, представила меня всем, кого она знала… Чувствуя себя опозоренной и стыдясь этого, она уволила моего отца и велела ему убираться из ее поместья. Я хотела поговорить с ней, объяснить, но она не приняла меня. Школу я бросила, и мы жили в съемном доме недалеко отсюда. Отец работал на трех работах, подхватил пневмонию и умер за три месяца до рождения ребенка. Я была на шестом месяце, и у меня не было денег, чтобы похоронить его. Поэтому я пробралась в дом графини и украла все деньги, которые смогла найти. Я три месяца прожила одна. Я думала, что смогу родить дома, но… Когда у меня отошли воды, я доплелась до больницы и потеряла сознание в приемном покое. Ребенок родился несколько часов спустя. Учитывая трудные роды и тот факт, что я была молоденькой девушкой без семьи, меня продержали в больнице несколько дней, пытаясь придумать, как со мной поступить. Через четыре дня после родов я вышла из больницы и бродила по городу почти до полуночи. Наконец я дошла до монастыря, завернула малыша в одеяльце, которое сама сшила, и положила вот на эту полку. У меня была с собой бумага из больницы, не свидетельство о рождении, а скорее справка о рождении. Фамилия матери, дата рождения, вес, рост… Я оторвала ту часть, на которой стояла моя фамилия, и сунула справку в одеяльце. Потом я позвонила в колокольчик и встала в тени. Дверь повернули изнутри, против часовой стрелки. Иногда, когда я слышу скрип двери, я… Дверь поворачивалась, и я смотрела, как исчезает мой сын. Он плакал и пытался вылезти из одеяльца. Я помню, что у меня потекло молоко, а у меня не было бюстгальтера для кормящих. Дверь закрылась, молоко текло у меня по животу. Это было первого марта тысяча девятьсот девяносто третьего года. – Кейти замолчала, закрыла глаза. – Я пошла на станцию, доехала на поезде до Парижа и воспользовалась деньгами, украденными у графини, чтобы купить билет на самолет в США. Я приземлилась в Майами с паспортом, который отец отдал мне в мой двенадцатый день рождения, купила билет до Майами – потому что он был дешевым – и вышла из самолета с тремя долларами, одним сильно косящим глазом и именем Кейти Квин. Я солгала насчет моего возраста, моей истории… Я лгала обо всем. Я нашла три работы, накопила достаточно денег, чтобы исправить косоглазие, а потом я стала заниматься тем, что, как я знала, помогает облегчить боль… Чтобы я смогла притворяться, что я не та, кто есть на самом деле. – Кейти посмотрела на меня. – Я вышла на местную сцену, направила мой голос и талант на задние ряды и стала сама выбираться из той ямы, которую я для себя выкопала. На это ушло несколько лет, но, когда я скопила достаточно денег, я переехала в Лос-Анджелес. И там мне повезло. Я снялась в независимом фильме, и эта роль оказалась трамплином. Моя карьера пошла вверх. Я нигде не ошиблась. Я едва успевала за всем этим. Я была нужна всем. – Она снова повернулась к двери. – Квин. Так звали моего сына.

Мне было двадцать два года, когда я смогла вернуться сюда. Ему было семь лет. Я видела его один раз, он был вместе с другими детьми в деревне. Мальчик выглядел счастливым. У него были мои глаза. – Пауза. – Следующие три года я приезжала сюда при каждом удобном случае, всегда надеясь узнать что-нибудь о нем или даже увидеть его. Я не могла быть здесь Кейти Квин, поэтому я превращалась в других женщин, у которых были поводы взаимодействовать с людьми вокруг мальчика. Однажды я едва не дотронулась до него. Он пил воду из фонтанчика рядом со мной, когда я за ним следила. – Пауза. – Учитывая то, что я сделала, я не могла заставить себя заявить свои права на него. Я думала, что ему лучше без меня… Я винила во всем назойливых папарацци. Но правда в том, что мне было стыдно и я боялась последствий, боялась того, что подумают люди. Вся сила, которая у меня была, оказалась игрой. Я не была тем человеком, которым хотела казаться. Кейти Квин была просто еще одной ролью. Но у меня было время, чтобы все исправить. Во всяком случае, я думала, что оно у меня есть…

Кейти закрыла глаза и встала позади меня. Она говорила через мое плечо.

– Однажды он перестал появляться на игровой площадке, поэтому я наняла детектива.

Ее голос дрогнул. Пальцы у нее дрожали. Она старалась сдерживаться.

– Я сразу все поняла. Не знаю как, но поняла.

Кейти посмотрела на дверь.

– Я была здесь сотню раз. Стояла на этом самом месте, но ни разу не позвонила в колокольчик.

Она взяла меня за руку и посмотрела на меня.

Я подошел к колокольчику и негромко позвонил. Кейти пошла за мной, прикрывая лицо шарфом и надев очки. Когда через пять минут мне никто не открыл, я позвонил снова. На этот раз громче. Через несколько минут мы услышали шаркающие шаги справа, за той дверью, через которую в монастырь входили люди и выходили из него.

Огромная дверь открылась, и к нам вышла старая женщина. Пожалуй, ей было около восьмидесяти. По ней было видно, что мы прервали ее глубокий, безмятежный, спокойный сон. Монахиня была высокой и худой. Не такой, как я ожидал. Она посмотрела на меня:

– Puis-je vous aider?[21]

Кейти спрятала лицо за моим плечом и держала меня под руку.

– Прошу прощения, я не говорю… – начал я.

Монахиня подошла ближе. У нее был добрый голос. Спокойный.

– Я говорю по-английски.

Я вошел в круг света.

– Мэм, много лет назад у двери вашего монастыря оставили ребенка. Мне бы хотелось знать, что с ним случилось.

Она посмотрела на меня.

– Прошу меня понять, мы не даем никакой информации.

– Я понимаю, но, если я назову вам дату и время, может быть, вы хоть что-то мне скажете?

– Вы знаете дату?

– Первое марта тысяча девятьсот девяносто третьего года. Примерно в этот час ночи.

– Мальчик или девочка?

– Мальчик.

Монахиня посмотрела на меня, потом на Кейти. На нее она смотрела долго и внимательно. Ее веки чуть опустились. Сочувствие без слов. Кейти отвернулась, еще больше пряча лицо. Монахиня слегка поклонилась и сказала:

– Прошу вас, следуйте за мной.

Мы вошли следом за ней в монастырь. Пропустив нас, она надавила на дверь и заперла ее. Мы прошли под аркадой, вдоль которой находились деревянные двери. Монахиня дотронулась до одной из них и махнула в сторону остальных:

– Это наша школа.

Мы пересекли двор, потом поднялись по каменным ступеням, которых было больше сотни. Ступени закончились под высокими деревьями с листьями размером с листок бумаги, где росла трава, похожая на ковер. Монахиня сняла обувь и распахнула железную калитку, жестом приглашая нас войти. Мы тоже скинули туфли, прошли через калитку и последовали за ней по траве.

Это была трава кладбища.

Кейти обхватила себя руками, ее шаги замедлились. Мы миновали несколько надгробий. Некоторые были старыми, другие нет. Женщина открыла еще одну калитку, на этот раз меньшего размера, и повела нас дальше. Мне хватило одного взгляда по сторонам, чтобы понять: этот участок предназначен для детей. Длина могил была меньше, меньше было и расстояние между надгробиями. С лица Кейти ушли все краски.

Наконец монахиня остановилась, включила фонарик и навела его луч на участок травы под нашими ногами. Трава была зеленой, ее только что подстригли. Газон был безупречный, без единой проплешины. Каждый надгробный камень в идеальном состоянии. Монахиня негромко заговорила:

– К тому времени я пробыла в монастыре всего несколько лет. Я была в часовне, когда услышала звон колокольчика.

Я смотрел на нее, не веря своим ушам. Женщина не сводила глаз с камня и рассказывала историю так, словно время вернулось.

– Я потянула за веревку, поворачивая дверь. Появился красивый мальчик, завернутый в самодельное одеяло. Я взяла его на руки. Справка о рождении была воткнута в одеяльце. Фамилия матери была оторвана.

Монахиня сделала движение пальцами.

– Сейчас ему было бы почти двадцать лет.

Она подняла глаза к небу. Слова «было бы» эхом отозвались под деревьями. Кейти встала рядом со мной, глядя в землю. Монахиня помолчала, подбирая слова.

– Я отнесла его внутрь. Покормила. Мы – все мы – воспитывали его вместе с другими детьми. – Она покачала головой и чуть улыбнулась. – У него были самые красивые голубые глаза, которые мне доводилось видеть. Почти неестественные… – Она провела рукой по краю могильного камня. – До двух лет с ним все было в порядке. Потом у него началась астма. Очень серьезный случай. Временами его горло отекало, легкие сжимал спазм, и он не мог дышать.

Монахиня замолчала. Углом глаза я заметил, что у Кейти затряслись руки. Женщина продолжала:

– Я перевела его в свою комнату, чтобы я могла за ним присматривать. Мы перепробовали все. Врачи, лекарства, народные средства. Я ночами лежала без сна, спрашивая Господа, почему он не позволит этому несчастному ребенку дышать. Почему Он не вольет воздух в его жизнь. Не откроет его горло. Не откроет его легкие. Я ни разу не видела, чтобы ребенок так страдал. Когда мальчик стал старше, он увлекся футболом. Неохотно, но я позволила ему играть. Мальчик много болел. У него часто бывало воспаление легких. Поэтому играл он мало.

Монахиня замолчала и махнула фонарем в сторону маленькой могилы у наших ног. Кейти застыла. Женщина сделала шаг назад. Свет фонаря упал на надгробный камень. Я прочитал имя «Квин». Прочла его и Кейти, потому что она громко втянула в себя воздух, прикрыла рот рукой и застонала. Она рухнула на колени. Ее указательный палец едва заметно дрожал, когда обводил даты. Мальчику было десять лет.

Монахиня отошла в тень, выключила фонарь и продолжила:

– Он умер, – она закрыла глаза, – в своей постели, потому что не мог дышать.

Кейти сломалась. Она сорвала с себя шарф и очки, вцепилась в камень. Очень долго она не дышала и не издавала ни звука. Монахиня смотрела на нее, склонив голову, не тронутая ее страданиями, и не двигалась. Кейти раскачивалась взад и вперед.

Когда она снова начала дышать, раздался звук, который я слышал в своей жизни лишь однажды. Глубокий, первобытный, исполненный боли.

Я стоял позади нее, слушая, как душа изливается наружу. Слезы, крики, десятилетия боли. Через несколько минут Кейти дернулась в сторону, и ее вырвало. Потом еще раз. И еще. Когда в желудке ничего не осталось, начались пустые позывы к рвоте. У Кейти не было персонажа для этого. Ни парика. Ни грима. Ни лицедейства. Цепляясь за мрамор, ее пальцы обводили буквы имени сына. Целая жизнь мучений выходила из ее тела. И делала это грубо.

Монахиня исчезла.

Я встал на колени, обнял Кейти. Ее тело было все в поту, сотрясалось от спазмов. Она сломалась. Никакие королевские лошади и никакие королевские рыцари никогда не смогут снова собрать ее.

Часом позже я поднял Кейти и поставил ее на ноги. Она была как тряпичная кукла и цеплялась за меня, когда мы спускались по ступеням. Каждые несколько минут из ее горла вырывался звук. Полустон, полувой, невыразимая боль.

Я провел ее через двор и под аркадой мимо школы. Мое внимание привлекла зажженная свеча. В углу двора стояла маленькая стеклянная часовня. Монахиня, оставившая нас на кладбище, стояла там на коленях. Руки сложены. Голова опущена. Кейти остановила меня, сняла свои часы, бриллиантовое кольцо и бриллиантовое колье и вложила их мне в руку.

Я подошел к часовне и откашлялся. Монахиня обернулась, но не сказала ни слова. Я подошел к ней и протянул руку. Она подставила свои. Я разжал ладонь. Женщина посмотрела на драгоценности и хотела что-то сказать, но я повернулся и ушел.

Мы вышли через ту же дверь и вернулись в темноту улицы. На полпути домой Кейти упала. Я подхватил ее, поднял и понес по улице к замку.

Я усадил ее на кровать, намочил полотенце, вытер ей лицо и рот. Я проделал это пару раз, каждый раз споласкивая полотенце. Потом я завернул в полотенце лед и положил на лоб Кейти. Ее голова дернулась, губы шевельнулись, но она не произнесла ни слова. Кейти лежала спокойно, глядя на что-то за окном. Когда лед растаял, я положил в полотенце новый и вернул полотенце на лоб Кейти. Она коснулась моей руки и прошептала:

– Я хочу умереть.

Я мысленно вернулся на несколько недель назад, начиная с нашей первой встречи на террасе. Потом был взрыв в заливе и все остальное. Мне стало стыдно – я был аксессуаром. Я отбуксировал ее лодку, поджег ее, создал иллюзию. Я помог убить Кейти Квин. Я думал, что помогаю ей. Я думал, что имею некоторое представление о том, как лучше, потому что сам через это прошел.

Оказалось, не проходил.

Простыни под ней промокли от пота. Кейти выдохлась, она никогда не могла бы стать мной. Не могла бы жить той жизнью, которой жил я. Оставаться в одиночестве. Все время прятаться. Вдали от всех, в изоляции. Кейти осталась бы наедине со своим прошлым. И это убило бы ее. Или убило бы то малое, что осталось. У меня отняли повод находиться в свете софитов, поэтому я ушел в тень, тогда как Кейти вышла под свет софитов, чтобы убежать от боли теней.

Она уже дважды пыталась покончить с собой. Ее шрамы тому доказательство. В третий раз все будет иначе. Кейти ничего не оставит на волю случая. В этом нет сомнений. Ночь прошла. И я гадал, что она предпримет на этот раз. Веревка? Нож? Ружье? Таблетки? Утренний поезд? Или она просто умрет во сне. Умрет от разбитого сердца.

Солнце осветило ее лицо. Голубая вена пульсировала на виске. Я смотрел на нее и вдруг поймал себя на том, что задерживаю дыхание. Три слова эхом поднимались из земли. «Расскажи мне историю».

Перед моим внутренним взором предстали лица, которых я не видел десять лет. Лица, исполненные надежды. Лицо Джоди. Было время, когда я думал, что истории помогают привести сломанных людей в порядок. И нет ничего сильнее истории. Истории были антидотом.

Я посмотрел на свои руки. Сморщенные, в пятнах. Слишком много часов на солнце.

Я глянул на свой блокнот. На меня смотрели белые страницы.

И тут я понял. Если у меня есть хоть какой-то шанс спасти Кейти, то для этого я должен рассказать ей свою историю. Это был обмен.

Мой секрет в обмен на ее.

По лбу Кейти тек пот. Глаза под веками метались влево-вправо, тело изгибалось. Вена на виске пульсировала. Попытка номер три была вопросом не «если», а «когда».

Я вспомнил Стеди. Белая сутана, трубка в руке, слюна в уголке рта, губа дрожит. Я через океан услышал его слова. «Я предлагаю тебе вырезать гангрену». Когда он это сказал, я ему поверил. Я только не догадывался, что для этого он использует мою собственную ручку.

Я взглянул на свой блокнот. Оттуда на меня смотрела правда. Если это выйдет наружу, если кто-то еще, кроме Кейти, прочтет эти строки, если она этим поделится или передаст кому-то, моя жизнь изменится.

Перестать быть Кейти – значит перестать быть мной.

Когда я проснулся, Кейти исчезла. Остались запятнанные слезами простыни. Я поискал внизу, но не нашел ее. Я прошел по саду, заглянул в бальный зал, осмотрел весь замок, но не нашел Кейти. Наконец я поднялся по винтовой лестнице в мансарду. Она сидела на полу и смотрела в окно, потерянная где-то за краем Франции. Я попятился, провел день в своей комнате, прислушиваясь к скрипу половиц надо мной.

Я ничего не услышал.

На следующее утро я отнес ей завтрак. Когда я обратился к ней, она не ответила. Она лежала на полу, обхватив руками колени, с открытыми глазами, и смотрела в окно. Вечером я принес ей ужин, потом опять завтрак, потом снова ужин и опять завтрак, и так еще два дня без всяких изменений.

Я сидел в комнате под ней, засунув колени под письменный стол, и яростно писал. Никогда раньше я не писал с такой скоростью. Решив ничего больше не скрывать, я сломал стены, открылся, и хлынула Ниагара. На третий день я поднял голову, руку у меня свело. Я понял, что писал последние двадцать семь часов подряд.

Две женщины пришли убрать в доме. Их как будто не беспокоило мое присутствие. К четвертому этажу они даже не приближались. Подозреваю, что они не знали о его существовании. Они ушли во второй половине дня.

После ночи на могиле сына Кейти прошло пять дней. Я мало спал и много писал. Наконец я положил ручку и позволил сну завладеть мной.

Меня разбудили шаги множества людей и поток машин у подножия холма. Я посмотрел на город. Все улицы были заставлены автомобилями. Недалеко от центра города и фермерского рынка были припаркованы фургоны телеканалов. Каждый ощетинился антеннами. Мой слух уловил звук телевизора внизу.

Я вошел в кухню. Телевизор был включен. Французская журналистка вела репортаж. За ее правым плечом мелькнула фотография Кейти. За ее левым плечом появились два снимка. На одном был Стеди. На другом – Ричард Томас. Я не понимал слов этой женщины, но пока она говорила, на экране появилась панорама Ланже, которую явно транслировал один из фургонов возле центра города. Потом на экране появились копии документов компании «Перро и партнеры» из Коннектикута и сравнение подписи Кейти и подписей на документах этой компании. Возможно, Томас был плохим писателем, но он оказался чертовски хорошим детективом.

Это был только вопрос времени.

Я поднялся на четвертый этаж и увидел Изабеллу. Ее лицо, осанка и язык тела изменились. Стены, потрескавшиеся за последние несколько дней и недель, были отремонтированы и укреплены. Женщина, стоявшая передо мной, была той самой, которую я видел в патио кондоминиума «Седьмое небо» сразу после того, как она прыгнула с перил. Вокруг глаз залегли темные тени. Она прошла мимо меня и начала спускаться по лестнице.

– У тебя есть пять минут.

– Но, Кейти?

Она застыла. Указательный палец взлетел вверх. В уголке губ появилась слюна.

– Не называй меня этим именем. Больше никаких имен.

– О’кей, но куда мы направляемся?

Она была жесткой, в броне.

– Не в город и прочь из Франции.

Спустя шесть минут я вышел на улицу с рюкзаком на плече. Изабелла уже сидела в машине, мотор работал, большой палец ее руки постукивал по рулю. Я сел рядом с ней, и она резко рванула машину с места, взметнув гравий еще до того, как я успел закрыть дверцу. Мы выехали из города по грунтовым дорогам. Когда мы оказались на скоростном шоссе, она включила пятую скорость. Мы направлялись не на станцию, и даже не в Париж, если верить указателям. Я не задавал вопросы, она не предлагала ответы.

Через тридцать минут Кейти съехала с автострады и по петляющей грунтовой дороге доехала до частного аэродрома. Там уже ждал самолет. Она припарковала машину, оставила ключи в зажигании и направилась к самолету. Я пошел следом.

Мы поднялись в салон. Кейти поговорила с пилотами. Они проверили наши документы, и через восемь минут мы уже взлетели и продолжали набирать высоту. Я взял лед, бутылку «Перье», налил ей и поставил перед ней на столик. Она оттолкнула пластиковый стаканчик. Он сам и его содержимое ударилось в стенку с моей стороны салона. Один из пилотов обернулся. Кейти сказала, не глядя на меня:

– Если я чего-то захочу, я возьму сама.

Я пристегнул ремни. Я ее потерял.

Спустя пять часов мы приземлились в Майами. Все это время она смотрела в иллюминатор и не сказала мне ни слова. Таможенники поднялись на борт, проверили наши паспорта, наш багаж и поставили печати. Мы прошли через парковку в гараж. Кейти достала из сумочки электронный ключ, нажала на одну из кнопок, сработала сигнализация. За моим левым плечом ожил черный «Рейндж Ровер», замигав фарами и громко загудев. Кейти изменила направление движения и отключила сигнализацию.

Мы сели в машину и поехали. Нас окружала все та же кричащая тишина, в которой мы прожили последние несколько часов. Мы выехали из терминала и съехали к автостраде. Слева от нас поднимался плакат с фотографией Кейти и подписью: «Кейти, мы любим тебя. Да здравствует королева». Она сменила полосу, прибавила скорость и въехала по пандусу на автостраду. Мотор ревел от перегрузки. На спидометре было больше ста тридцати миль в час, прежде чем она сбросила скорость. Машина выехала на Тамайами-Трейл и остановилась на парковке перед индейским казино «Микосуки». Но Кейти на стала ее парковать.

Ароматы и чувства Франции казались очень далекими. Кейти произнесла, не глядя на меня:

– Выходи.

– Почему ты не идешь со мной?

Ее большой палец постукивал по рулю.

– Ты хотя бы представляешь, куда ты едешь? Что станешь делать?

По-прежнему нет ответа.

– Кейти…

Она подняла палец и качнула головой. Появилась одинокая слеза, сорвалась с ресниц и покатилась по щеке.

Я открыл дверцу, вышел из машины и вытащил из рюкзака свой блокнот. Я взвесил его на руке, предлагая. Потом положил блокнот на сиденье и медленно убрал руку. Кейти не взглянула на меня. Я придержал дверцу и сказал:

– Таким когда-то был я.

Двигатель взревел, взвизгнули шины. «Рейндж Ровер» превратился в черную точку, потом исчез. Я повесил рюкзак на плечо и пошел пешком в Чоколоски. Мысленно я перечитывал сопроводительное письмо, гадая, прочтет ли его Кейти.

Я не помню своей матери. Или отца. В моем личном деле сказано, что мою мать изнасиловал ее бывший приятель. В результате изнасилования на свет появился я. Моя мать была рядом со мной примерно сорок восемь часов и бросила меня в трейлере, где меня нашел бездомный парень, искавший крышу над головой. После этого я переходил из одной приемной семьи в другую, где питался в основном сигаретным дымом и фастфудом. В два года меня нашли в грязной колыбели с недостатком веса, поэтому отправили в новую семью – пятую или шестую – и почему-то сделали мне обрезание. По причинам, которые я не могу объяснить, к четырем годам я начал заикаться, но я не помню времени, когда я не заикался. Хотя я много и часто переезжал из одной приемной семьи в другую, и иногда мне попадались хорошие люди с хорошими намерениями, я не помню, чтобы я был желанным. Или нужным. Потому что я им не был.

Никто не усыновил меня.

Я был мечтателем. Тихий. Незаметный. Сцена меня пугала. Не пугали тени. Я сидел в задних рядах и краем глаза наблюдал за миром. То, что я видел и слышал, входило через мои чувства, ища место, где можно зацепиться. Успокоиться. Обрести значение. Но в этом была проблема. Я не знал – или не умел – придать значение. Что значит то или иное, не всегда было ясно. Я не уверен, но думаю, что в этом уравнении большую роль играют родители. Я предполагаю, что они должны помогать нам понять, что значит то или иное. Как будто значение – это эстафетная палочка. Это как рыбная ловля: ты можешь до посинения читать карты, но значение имеет только то, что написано мелким шрифтом. Внизу каждой рыболовной таблицы обязательно написано: «Знание местности необходимо, чтобы не попасть в яму и найти точное расположение косяка». Именно поэтому люди платят профессиональным рыбакам-гидам, чтобы они отправились с ними на рыбалку. Знания местности, в них все дело.

В детстве у меня не было гида и было очень мало знаний, как понять смысл мира. То, что у меня было, я открывал, споткнувшись. Из-за этого разговор становится трудным. Сарказм и юмор – это совершенная загадка. Многочисленные варианты для выбора – это катастрофа. Я жил в мире без твердой земли. Не на чем было стоять. Не на что было опереться. Если я один раз спросил себя: «Что это значит?» – потом я спрашивал себя тысячу раз. Иногда по вечерам я закрывал глаза и прикрывал руками уши, чтобы замедлить вращение мира. Остановить плохого человека.

Растущее облако, из которого не прольется дождь.

В школе я сидел сзади, редко поднимал руку и никогда не повышал голос. Но отсутствие вербального выражения не значило, что я был глух к нуждам других. Не значило, что я не могу думать и чувствовать. Не впитываю. Я и думал, и чувствовал. Впитывал как губка. У меня было отличное периферическое зрение. Я плакал, когда чужим людям было больно. Смеялся, когда другие улыбались.

То, что вошло в сердце, изменило его.

Когда ты никому не нужен, у тебя остается только надежда. Надежда на то, что кто-то тебя возможно захочет. Только эта мысль первые восемнадцать лет моей жизни заставляла меня утром вставать с постели. Именно этим я жил. Мы все так живем. Мы можем обойтись без еды и воды, но не можем жить без надежды.

Неспособность понять мою жизнь сделала мое детство достаточно трудным. И заикание тоже не помогало. Я большей частью молчал, говорил редко, даже когда со мной говорили. Но это не значило, что я не хотел говорить. Я хотел.

У меня появились две привычки. Так как у меня не было настоящего дома и никто меня не ждал, я пошел туда, где, как я знал, я никогда не буду один. В библиотеку. И так как я был ребенком, я начал с детского отдела. Я читал все, что попадало мне в руки. Все, что угодно, только бы история перенесла меня в любое другое место, кроме того, где я находился. «Винни-Пух», «Питер Пен», «Хроники Нарнии», «Волшебник из Страны Оз», «Плюшевый кролик», «Кролик Питер», «Там, где живут чудовища», «Полярный экспресс», «Чарли и Шоколадная фабрика», «Маленький домик в прериях», «Таинственный сад», «Дети из товарного вагона», «Индеец в шкафу», «Дающий», «Ветер в ивах», «Джеймс и чудо-персик», «Энн из Грин-Гэйблс», «Стюарт Литл». Я даже прочел «Хайди» и «Маленькие женщины», когда никто не смотрел. Когда я стал старше, я перешел к более толстым книгам, где текст был мельче и меньше было картинок. «Цветок красного папоротника», «Хоббит», «Зов предков», «Убить пересмешника», «Гекльберри Финн» и «Том Сойер», потом «Большие надежды», «Отверженные», «Саккеты», «Моби Дик», «Граф Монте-Кристо», «Три мушкетера», «Смерть короля Артура», «Робинзон Крузо».

Библиотека была волшебным местом, потому что каждый раз, когда я переступал ее порог, там уже были тысячи голосов, готовых и желающих поговорить со мной. Я входил, смотрел на все эти стопки и переплеты и шептал:

– Расскажите мне историю.

И они делали это.

Я понял, что я принадлежу библиотеке. Моей мечтой стало добавить свой голос к сотням тысяч тех голосов, которые я слышал вокруг. И это значило, что я читал еще больше. Каждый день у меня появлялся новый друг.

И ни один из них не отверг меня.

Я оставался там до ужина, потом шел в приют, ел среди разговоров, в которых меня никогда не приглашали участвовать, потом уходил на свое спальное место или в гамак на крыльце, если он был свободен, и продолжал с того места, на котором остановился. Я вступал в разговор, но мне ни разу не пришлось открыть рот. Я представлял собственные фантастические истории, вырезанные из того же материала, что и те книги, которые я читал днем.

Поэтому я никогда не чувствовал себя одиноким.

Приют находился в нескольких кварталах от воды. По ночам, когда с океана дул ветер, мы чувствовали запах соли и слышали колокола кораблей для ловли креветок, приходивших и уходивших. Когда я достаточно подрос, я стал ходить в доки и пытался найти для себя занятие. Гидам, которые возили туристов ловить рыбу, всегда нужна была помощь, чтобы помыть лодку, намотать леску на катушку спиннингов, набрать наживки. Я был слишком юн, чтобы работать официально, поэтому работал за чаевые. Мне было все равно, потому что чаевые означали книги. Вскоре владельцы туристических лодок начали доверять мне. А это значило, что они говорили со мной. Делились своими секретами, которые могли пригодиться позже.

Каждый квартал библиотека устраивала распродажу книг, и так я начал собирать истории, помогавшие мне в детстве. Много первых изданий. Найти такие книги было все равно, что отыскать золото инков. Моя стопка книг росла, заняв сначала одну полку, потом две, потом три. С каждой новой книгой начальница смотрела на меня и смеялась:

– Ты что, шутишь?

Нет, я не шутил.

Естественно, чтение привело к писательству. Обратная сторона той же монеты. Я создавал своей ручкой мир, в котором люди не смеялись и не тыкали в меня пальцем, как это случалось, когда я разговаривал. Где мои родители подтыкали мне одеяло на ночь. Где я не заикался. Где у меня были обязанности, которые были записаны в таблице с моим именем. Где у меня было свое место за столом и за меня начинали беспокоиться, когда звенел колокольчик, а меня не было на месте. Где я всегда был принцем, который спасал принцессу, Хоббитом, уничтожившим кольцо, мальчиком, который спас Нарнию. Где я был Пипом.

Иногда я писал всю ночь напролет. Исписывал один блокнот за другим. Неважно, правдой или вымыслом. Жизнь была в рассказе. В выдохе. Писательство стало выходом для одностороннего разговора в моей голове. Единственным местом, где я познал самовыражение. Мысль, облеченная в слова. Дыхание, достаточно глубокое, чтобы наполнить меня. Уверенная пунктуация. Писательство выражало то, что происходило внутри меня. Создание истории придавало смысл тому, что я не мог понять. Например, как это – быть сиротой и не быть усыновленным.

Людям, имеющим родителей, которые их любят, это трудно понять, но все просто. Быть сиротой – это нелогично. Мозг никак не может этого понять. Никогда. Он сохраняет эту мысль в файле «разное». Это как книга без своего места на полке, навсегда отправленная в тележку, которая ездит по библиотеке и никогда не останавливается, чтобы отдохнуть между двумя потертыми переплетами.

Писательство стало моей терапией и породило во мне революционную мысль. Может быть, я не сумасшедший? Оно же позволило мне задать самому себе переворачивающий вселенную вопрос: а что, если я имею ценность? Или даже лучше: а что, если я имею значение? Все было достаточно просто: люди, о которых я читал в книгах, имели значение. Если они не имели значения, тогда почему они стоят на полках? А если они имели значение и впустили меня в свой мир, может быть, и я что-то значу?

В восемнадцать лет я был предоставлен сам себе. Я покинул приют с одним чемоданом и шестнадцатью коробками книг. Старшие классы школы я закончил в Джексонвилле, за двадцать пять долларов в неделю снял комнату без кондиционера над гаражом недалеко от доков. Так как речь о колледже даже не шла, я начал по-настоящему работать в доках. Там парни, которое много работают, могут делать хорошие деньги. Сначала появлялись гиды, следом за ними – туристы и их удочки, и я предлагал либо помыть лодку, либо почистить рыбу. Большинство меня знало, потому что я годами болтался в доках. От уборки на лодках я перешел к починке спиннингов, работал с туристами, если гиды уставали от этого и позволяли мне занять их место. Я работал с утра до позднего вечера, не высовывался и вешал все новые полки для книг в своей комнате. Вскоре я уже жил в библиотеке, которую создал сам. Больше всего на свете я боялся не смерти и не болезни, а пожара.

Наконец я смог купить у одного парня подержанный ялик, отремонтировал старый двухтактный двигатель и начал изучать залив. Так как я очень давно вертелся около рыбаков, я много знал о том, что и как ловить, задолго до того, как смог выйти в океан и сделать это. Как только я оказался на воде, я пустил в ход свои знания и начал накапливать сведения о местности. Один-два года, и по округе распространился слух о «молчаливом гиде». Вскоре мое расписание было составлено на полгода вперед. Свободных мест не было. К счастью для меня, клиентам было все равно, может ли их гид разговаривать. Главное, чтобы рыба ловилась. Я узнал, где и как ловятся снук, тарпон, дром и водится больше форели, чем люди могут съесть. Я решил, что моя карьера состоялась.

Но я еще даже не царапнул поверхность.

Это случилось в субботу, ближе к вечеру. Условия были идеальными. Моим клиентом был адвокат Джейсон Патрик. Хороший парень. Он выловил крупного красного дрома. Почти сорок дюймов в длину. Он потащил рыбу в лодку. Я бросил якорь, чтобы лодка держалась на месте, и встал на колени, чтобы поднять рыбу. Когда я это сделал, красный дром решил, что борьба еще не окончена. Он дернул головой, выплюнул крючок, и клиент, продолжавший поднимать удочку, вогнал тройной крючок мне в ладонь.

Обычно я просто проталкивал крючок через кожу, обрезал зубец и продолжал работать. Клиенты платят за полный день и рассчитывают получить оплаченное. Но на этот раз все было иначе. Крючок задел нерв. Раньше или позже, но без врача мне было не обойтись. Учитывая то, что мы ушли от берега почти на шестьдесят миль, это означало позже. Два часа спустя я высадил Джейсона на пристани, заплатил парнишке, чтобы тот почистил его рыбу, и отправился в больницу Ривер-сити, стоявшую на берегу реки в Джексонвилле. Было около девяти часов. К тому времени, когда моей рукой занялся врач, она одеревенела, распухла и приобрела почти багровый цвет.

Доктор вырезал крючок, зашил рану, сделал укол от столбняка и попросил мою визитную карточку. Он сказал, что хочет поймать тарпона. Я ответил, что знаю места.

Выходя из больницы, я ошибся и свернул не туда, заблудился и в конце концов оказался, как я потом узнал, в детском крыле. Было уже около полуночи, я устал. Мне нужно было вернуться в доки к пяти часам утра, чтобы встретить воскресного клиента, но есть что-то такое в местах, предназначенных только для детей.

Я повернул за угол и увидел мальчика в тапочках и голубом одеяле, стоявшего посреди коридора. Он выглядел так, словно здесь было его место. На его пижаме были нарисованы тигры и аэропланы, она свободно болталась на нем. Рядом с ним стояла стойка капельницы на колесиках, на ней висел мешок с прозрачной жидкостью. Пластиковая трубка выходила из-под рукава пижамы и соединяла мальчика с мешком.

– П-привет, п-приятель, как мне отсюда в-выбраться? – спросил я.

Он развернулся и пошел от меня, таща за собой капельницу. Я пошел за ним. Мы прошли до конца коридора. Там он повернулся ко мне и указал на табличку с надписью «выход».

– С-спасибо, – поблагодарил я.

Мальчик кивнул и вошел в ярко освещенную комнату сразу за холлом.

Сейчас я уже и не помню, почему я пошел за ним. Думаю, из любопытства. На стенах висели плакаты с кадрами из детских фильмов, которые мы все смотрели. «Звездные войны», «Индиана Джонс», «Робин Гуд». Мебель была плюшевой, комфортной и сделана для отдыха. Вдоль одной стены выстроились стеллажи с книгами в потрепанных переплетах. На противоположной стене на таких же стеллажах лежали коробки с «Лего», головоломки, деревянные поезда и все игрушки, которые можно только представить, чтобы занять детей и отвлечь от боли, терзающей их тела. На дальней стене висели два телевизора с большими экранами. Каждый из них был подключен к своей игровой приставке.

Ничего подобного я никогда раньше не видел.

Мальчик подошел к одной игровой приставке, нажал несколько кнопок, и экран телевизора засветился. Через несколько секунд он уже управлял мотоциклистом на экране. Я быстро понял, что у него очень хорошо получается.

Я сделал несколько шагов вперед, гадая. Где родители малыша? Где медсестры? Врачи? Кто в этом мире присматривает за этим ребенком? Восемь камер безопасности на стенах подсказали мне, что кто-то откуда-то наблюдает за каждым нашим движением. Но «наблюдать» и «заботиться» – это две разные вещи.

Я-то знаю.

Мальчик повернулся ко мне и предложил такой же пульт дистанционного управления, как у него. Я покачал головой.

– Я… я н-никогда н-не играл.

Он снова предложил пульт и сказал:

– Это легко. Я тебе покажу.

Справа от меня висел вставленный в рамку постер фильма «Волшебник из Страны Оз» 1939 года с Джуди Гарленд.

В следующие два часа я проиграл ему восемнадцать заездов подряд.

Пакет на его капельнице опустел, и мальчик встал, чтобы уйти. Он повернулся ко мне и протянул руку:

– Рэнди.

Я улыбнулся и протянул ему ту руку, которая не была замотана бинтом, левую.

– П-Питер.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Ты завтра придешь?

Я покачал головой:

– Нет, я т-только…

Мальчик отвернулся и ушел.

Наступило воскресенье, мой клиент поймал достаточное количество рыбы, а я все время думал о Рэнди. Весь день я ловил себя на том, что смотрю на пластмассовый больничный браслет, болтавшийся у меня на запястье.

В воскресенье вечером я сидел в своей комнате, глядя на погасший экран телевизора, пытаясь набраться храбрости. Я разговаривал сам с собой. «Ну, какой чудак отправится играть в видеоигры с детьми, с которыми он даже не знаком? Тебя посадят в тюрьму. Скажут, что ты извращенец».

В понедельник у меня всегда был выходной. Я обычно заново наматывал катушки спиннингов, чистил лодку и чинил то, что сломалось. Проведите много времени на воде, и что-нибудь обязательно сломается. Даже хорошее оборудование, хотя оно, как правило, ломается реже.

В семь часов вечера я приехал в больницу, взяв с собой плюшевого тигра и модель аэроплана в коробке. Выглядел как дурак. Я казался себе «рыбой, вытащенной из воды». Я нашел дорогу в детское отделение, вошел в игровую комнату, пытаясь выглядеть так, словно я знал, что делаю и что мое место здесь. Комната была пуста. Я стоял, почесывая голову. Носатая медсестра спросила меня:

– Я могу вам помочь?

– Я ищу Рэнди.

Обе ее брови сочувственно поднялись.

– Симмонса?

– Честно говоря, мэм, я н-не знаю. Я был здесь в субботу вечером, он научил меня играть в игру и п-пригласил зайти еще раз. На нем была пижама с тиграми и аэропланами, и он возил за собой капельницу.

Женщина кивнула:

– Похороны в эти выходные.

Я стоял, озираясь по сторонам. Временность жизни поразила меня.

Медсестра указала на игрушки в моих руках.

– Если вы не знаете, куда это деть, то у нас здесь еще пятнадцать мальчиков по имени Рэнди, всех размеров и форм. Мы отдадим эти игрушки в хорошие руки.

Я протянул их ей и пошел по коридору.

Я был почти уже у самого выхода, когда услышал за спиной ее голос:

– Дети обычно приходят около восьми. Иногда в девять. После вечернего обхода.

Я кивнул, вышел на улицу, и меня вырвало в кустах.

Прошло два месяца. Моя рука зажила, массово пошел тарпон, и я едва успевал поворачиваться. Семь дней в неделю в течение семи недель подряд я ловил рыбу. Я привык называть это «работой», однако это было удовольствием. Работа – это когда с плохими клиентами, но от таких я уже давно избавился. Я был разборчивым, не прыгал выше головы, и у меня не было желания заработать миллион долларов. Это позволяло мне рыбачить с теми, с кем я хотел. Я был создан для лучшей жизни. Не раз я отходил от пристани только для того, чтобы выгрузить своего клиента тридцатью минутами позже, потому что он был уверен, будто за свои деньги покупает меня. Не поймите меня неправильно, я не против того, чтобы обслуживать людей. С этим была связана моя работа. Я насаживал наживку на крючки, подавал содовую, вытирал воду, продолжить можете сами. Все дело в отношении. В том, что на меня смотрят свысока. И я не позволю вам ступить на мою лодку, чтобы вы ходили тут и задирали нос. Если бы вы были лучше, чем я, то не нанимали бы меня, чтобы я повез вас на рыбалку. Это не высокомерие. Это система ценностей.

Шел август. Мы с моим клиентом возвращались с рыбалки. Солнце садилось. Мой клиент, рентгенолог, посмотрел на мое запястье.

– Что случилось?

Пластиковый браслет успел пожелтеть.

– Тройной крючок и сорокадюймовый дром.

Я показал ему шрам.

Он кивнул.

– Знаешь, ты можешь больше не носить этот браслет. Можешь его снять.

Я улыбнулся и кивнул.

В тот вечер, в девять часов я стоял возле поста медсестры и ждал женщину, которую встретил несколько месяцев назад. К моему удивлению, она вышла из-за угла.

– Я могу вам помочь?

– Д-да, мэм, я… был здесь…

Медсестра кивнула:

– Я помню. Тигр. Аэроплан. Вы искали Рэнди.

Я улыбнулся.

– П-правильно. – Я поставил на пол коробку, которую принес. – Я п-подумал, м-может, я м-могу получить разрешение больницы, чтобы заниматься с детьми.

Я ткнул коробку носком ботинка.

– М-может, я бы играл с ними в видеоигры… Только тогда, когда им захочется.

Женщина подняла бровь. Ее губы сжались.

– Вы согласны пройти проверку?

Я кивнул:

– Да… И я не стал бы винить вас за то, что вы ее проведете. Только не спрашивайте меня о родителях или о моем настоящем имени. Я никогда не знал ни того, ни другого.

Она склонила голову к плечу.

– Я сирота.

– О, вас усыновили?

– Нет. Я просто сирота.

Медсестра кивнула.

– Если вы оставите мне сведения о вас, позволите снять копию с вашего удостоверения личности, то я все передам администрации, и вам позвонят.

Что-то грызло меня с той минуты, как я оказался на этом этаже. Я махнул рукой в сторону коридора:

– Какова история этого места?

Медсестра указала на портрет благородной дамы на стене.

– Видите ее?

– Да.

– Восемнадцатого августа тысяча девятьсот семьдесят второго года ее дочь родила близнецов на два месяца раньше срока. Обе девочки весили около фунта. Они могли бы поместиться у вас на ладони. Ни у одной из них не раскрылись легкие, а больница не была оборудована для выхаживания детей, родившихся раньше времени. У нас был только один инкубатор, поэтому девочки лежали в нем по очереди.

Женщина указала еще на одну фотографию на стене.

– Этот врач выхаживал их обеих восемь дней. Когда одна из девочек начала угасать, у другой случилась остановка сердца. Он смог спасти только одну из них.

Ее палец вернулся к первой фотографии.

– Это ее очень рассердило. Так появилась детская больница Ривер-сити.

– А где родители этих детей?

Медсестра склонила голову к плечу.

– Я думала, вы знаете.

Она покачала головой.

– У них нет родителей. – Она пожала плечами. – Во всяком случае, никто не заявляет свои права на них. Многие поступают к нам из сиротских учреждений Юго-востока. Большинству больше двух лет, поэтому их шансы на усыновление невелики. Добавьте к этому заболевания… От этого их шансы лучше не становятся. Благодаря частным грантам мы можем их лечить. Даем им шанс, которого в противном случае у них могло и не быть.

Я понял, по какой причине мне понравилось это место.

– Спасибо.

Я протянул медсестре свое удостоверение личности. Она сняла копию, вернула его мне и сказала:

– Вам кто-нибудь позвонит.

Женщина посмотрела на игровую комнату, и ее голос смягчился.

– Они всегда ищут кого-то, чтобы пообщаться. Если у вас все в порядке с биографией, то я уверена, что вам обязательно позвонят.

Я протянул ей игровую приставку в коробке.

– С-сохраните до тех п-пор, п-пока я не вернусь.

Она изогнула бровь:

– А если вы не вернетесь?

Я пожал плечами:

– Н-наслаждайтесь.

Женщина рассмеялась и взяла приставку.

– Спасибо. Она нам пригодится. Дети быстро ломают такие вещи. Они выходят из строя каждые полгода.

Прошло две недели, и я почти потерял надежду, когда зазвонил мой мобильный телефон. Незнакомый мужской голос спросил:

– Питер Уайет?

– С-слушаю вас.

– Это Уорд Стивенсон. Я администратор в больнице Ривер-сити. Ваше имя мне дали люди, координирующие работу с детьми.

– Все верно. Я п-просто н-надеялся… м-может, я с-смогу… п-приходить и п-проводить некоторое время с детьми… когда это б-будет удобно… вам всем.

Мужчина помолчал.

– Вы кого-нибудь знаете в нашей больнице?

– Нет. А я д-должен?

– Нет. Просто ваша просьба первая за те пятнадцать лет, которые я проработал в больнице.

Я улыбнулся:

– Что ж, если от этого вам станет лучше, то я впервые за двадцать пять лет моей ж-жизни обратился с просьбой.

– Мы не сможем платить вам.

– Н-не беспокойтесь. Пока рыба будет к-клевать, я в п-порядке.

Стивенсон рассмеялся.

– Мы вас проверили. Все чисто. В документах сказано, что вы устраиваете рыбалку для желающих.

– Это… верно.

– Ну, и как?

– Про меня говорят, что у меня клюет, когда у других нет клева.

Он снова рассмеялся.

– Если сможете, подъезжайте в больницу в любой рабочий день после обеда, от четырех до семи, найдите Джуди Стентон. Она занимается досугом детей. Она даст вам пропуск и все покажет. И вы сможете начать.

– С удовольствием.

– Питер?

– Да, с-сэр?

– По моему опыту, людей, которые делают то, что вы просите поручить вам, надолго не хватает. Это может быть… непросто.

Я помолчал.

– Я п-понимаю вашу тревогу.

– Удачи вам.

– Спасибо, сэр.

Спустя два дня я оставил машину в гараже и начал подниматься по лестнице в детское крыло.

Джуди Стентон оказалась не той медсестрой, с которой я уже разговаривал. Ту женщину перевели. Мне не сказали почему, но я догадывался о причине. Джуди было далеко за пятьдесят. Она была вспыльчивой. И очень яркой. Она выглядела как ходячее цветовое колесо. В этот день она отдала предпочтение основным цветам.

Она встретила меня у двери, повесила мне на шею временный пропуск и потащила осматривать больницу. Ее обувь поскрипывала на чистых полах. Наконец мы пришли в игровую комнату. Джуди повернулась ко мне.

– Что ж… – Она посмотрела на свои часы. – Дети не приходят сюда раньше восьми часов, но вы можете приходить и уходить, когда захотите. Дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобится.

– Спасибо.

Игровая приставка, которую я оставил, уже была включена в сеть и выглядела так, будто ею часто пользовались. Как и дисками с играми про Джеймса Бонда и гонками мотоциклистов, которые я купил вместе с приставкой. На полу перед телевизором извивались провода, они заканчивались двумя контроллерами, стоявшими вертикально на полу. В игровой никого не было, поэтому я спустился в кафетерий, съел на ужин индейку и к восьми часам вернулся в игровую.

Когда я был ребенком, нашим любимым рождественским фильмом был «Рудольф – Красноносый олень». Но не по тем причинам, о которых вы могли подумать. Да, мы любили Рудольфа и его красный нос, но засматривали пленку до дыр из-за Острова ненужных игрушек. Потому что они не были забыты.

Это понятно и без объяснений.

В восемь тридцать в игровую, шаркая ногами, начали входить дети. Когда они вошли, я подумал о том острове.

Они были всех форм и размеров. Высокие, маленькие, девочки, мальчики, в очках, с веснушками. К девяти часам вечера в комнате сидели двенадцать ребятишек. Они были заняты игрой, головоломкой, игрушкой или книгой. Некоторых привели медсестры, но они в игровой не остались. Дети были молчаливыми, не слишком шумными. Даже стол для пинг-понга молчал.

Я встал, думая, как начать, и понял, что Рэнди помог мне больше, чем я представлял. Я поскреб подбородок, и тут что-то толкнуло меня под ребра. Я посмотрел вниз. Она была совсем маленькой. Фута четыре. Очки с толстыми стеклами. Брекеты. Светло-каштановые волосы. На ней было платье, закрывавшее ее почти целиком. Резиновые полоски брекетов делали речь девочки искаженной и невнятной. Она снова ткнула меня книгой.

– Почитаешь мне сказку?

Я огляделся. Никто как будто не возражал.

– К-конечно.

Девочка развернулась и пошла к большому креслу, показав мне, что брекеты у нее не только во рту. Внешнюю поверхность ее ног обнимали полоски металла. Ее походка напомнила мне пингвина. Не хватало только голоса Моргана Фримэна, говорящего, что вот-вот произойдет нечто плохое.

Ее ноги отходили от бедер под странным углом. Сверкающие серебристые полоски должны были с этим помочь. Они были тяжелыми, неуклюжими и заметными. Железный дровосек ходил с большей грацией. Девочка не могла вскарабкаться в кресло, поэтому она плюхнулась на пол и похлопала по креслу, приглашая меня сесть. Ее ноги звякнули и, прямые, легли на пол. Она в ожидании подняла на меня глаза.

Я сел. Она протянула мне руку:

– Я – Джоди.

Я взял ее руку в свою:

– П-Питер.

– Рада с тобой познакомиться.

– Я т-тоже рад п-познакомиться с тобой.

Она склонила голову к плечу.

– Что с твоим ртом?

– Я з-заикаюсь.

– Это больно?

Я рассмеялся.

– Нет. П-просто иногда, к-когда я х-хочу что-то сказать, мысли покидают мой мозг и з-застревают во рту. Не знаю п-почему.

Девочка кивнула. Подползла ближе ко мне. Закусила уголок губы.

– Ты пьешь лекарство от этого?

– Нет.

– Операция нужна?

– Нет.

– О’кей.

Ее внимание вернулось к книге. Я перевернул первую страницу. Я не смог бы чисто произнести фразу, даже чтобы спасти свою жизнь. Говорил как дурак со сломанным языком. Но дайте мне историю, которую я мог бы прочесть, где слова не мои, и… Вы бы проиграли пари. То же самое происходило и с Мелом Тиллисом. С той только разницей, что он пел. Я начал читать.

– Первая рыба. Вторая рыба. Красная рыба. Голубая рыба.

Джоди внимательно смотрела на меня. Слушала. Где-то на середине книги она ткнула меня в ногу.

– Эй, твой рот. – Она указала на мое лицо. – Он исправился. Тебе стало лучше.

– Ну, к-когда я ч-читаю истории, он как-то сам собой чинится.

Джоди кивнула.

– Тогда… тебе следует читать истории.

Некоторые вещи были вот такими простыми.

– О’кей.

Пока я читал, в игровую пришли еще дети. Библиотека в больнице была очень жалкой, книг было мало, но к нашей четвертой книге передо мной, скрестив ноги, сидело уже пятеро ребятишек. Каждый раз, когда я заканчивал, Джоди поднималась с пола, шла к полке, доставала следующую книгу, и я снова читал. Через час я взглянул вниз на шесть лиц, смотревших на меня. То же самое я чувствую в зоомагазине, где продают щенков и котят.

В одиннадцать часов вошла медсестра, собрала детей и повела их по палатам спать. Они по одному вышли в коридор. Осталась только Джоди. Она подтянула свое тело в кресло, бормоча себе под нос:

– Неваляшки качаются, но не падают.

Я встал, не зная, что делать. Сунул руки в карманы. Вынул их. Снова убрал в карманы.

Джоди улыбнулась, протянула мне руку.

– Подержишь мою руку?

Я взял ее.

Девочка наклонилась в одну сторону и выбросила ногу перед собой. Она хотела, чтобы нога переместилась вперед и вправо. Джоди посмотрела на меня.

– Иногда… – еще один шаг, – я падаю.

Я проводил ее до палаты. В дверях Джоди остановилась.

– Ты вернешься?

Я кивнул:

– Да.

– Когда?

– З-завтра.

Она улыбнулась.

– О’кей.

Малышка развернулась, вошла в ванную комнату и закрыла за собой дверь. Я посмотрел через стекло и решил в ту минуту, что прочту ей десять тысяч историй, стоит ей только попросить.

За шесть недель мы перечитали все книги, которые были в библиотеке больницы, и многие книги из моей библиотеки, чтобы заполнить пробелы. Дети оказались жадными слушателями. Как только мы закончили с их небольшой библиотекой, мы перешли к книгам с несколькими главами. А это совсем другое дело, чем книга, которую вы можете прочесть за один раз. В таких книгах вам приходится загибать страницу. И это метка. Вы не просто держите свое место в книге. Это не просто складка на листе бумаги. Это обещание. Клятва, которую нужно выполнять. Загнутый уголок страницы говорит: «Я вернусь, и мы продолжим».

Чтение превратилось в событие. Поначалу я устраивался на кушетке, дети садились передо мной. Но, желая быть ближе ко мне, они стянули меня на пол. Колени к коленям. Когда комната была полна, что случалось чаще всего, она выглядела так, словно Бог играет с детьми в вытаскивание спичек. Они лежали рядом друг с другом, друг на друге и поперек друг друга. В заторе на реках больше порядка. И наши колени всегда соприкасались. Такая была связь между нами.

Мы прочитали многие из моих любимых книг. Я часто читал по четыре часа кряду, и дети ни разу не возразили. Если ребятишкам к концу второй главы книга не нравилась – и об этом язык их тел говорил куда красноречивее, чем слова, – мы ее оставляли и начинали другую. Это кое-чему меня научило. Вы живете и умираете на крючке, поэтому зацепить надо как можно раньше. Если этого не сделать, вам их никогда не вытащить. Забавно, как жизнь отражает рыбную ловлю.

Дети приходили и уходили, и они были такими же разными, как и болезни, приведшие их в больницу. Некоторые задерживались на неделю или две, иногда на три. Но некоторые из детей оказались долгожителями больницы. Джоди была одной из них. Еще младенцем она попала в автомобильную катастрофу. У нее не было детского сиденья. После аварии остались сломанными обе ноги, таз и еще несколько костей. Положение осложнилось из-за того, что сразу после автокатастрофы ее плохо лечили. Кости срослись неправильно. Чтобы исправить ноги, требовалось несколько операций в течение нескольких месяцев, и больница взяла это на себя. И неважно, сколько времени это займет.

Критики говорят, что медицинская система сломана. Я в этом не убежден.

Благодаря постоянным визитам я познакомился с персоналом, администрацией и даже кое с кем из врачей. Каждый тепло встретил меня и одобрил то, что я делаю, хотя на самом деле это была такая малость. Заика, парень, окончивший школу с не слишком хорошими оценками, читает детям книги. Это не бог весть что. Так как я не мог находиться в больнице полный день, а дети были там все время, я поинтересовался, не мог бы я подарить им свои книги. Меня спросили:

– А сколько у вас книг?

В то время в моей библиотеке было около десяти тысяч книг.

Каждый вечер я приносил с собой книгу, которую читал детям, и брал с собой еще несколько, чтобы они могли взять книгу с собой в палату. Оставить себе, если захотят. Большинство передавало ее следующему. Делилось ею. Или ставило на полку в растущей больничной библиотеке. Я отдавал книги еще по одной причине, сугубо эгоистичной, должен признать. Я жил возле доков, а это означало постоянную влажность и постоянную угрозу пожара. Кроме того, многие книги оставались непрочитанными, потому что я мог читать только одну книгу за раз. Отдавая их больнице, я знал, что двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю они будут находиться в помещении с контролируемой температурой, и прочитать их сможет куда большее количество людей. Книг у меня было много, зачастую у меня было несколько экземпляров одной и той же книги. Однажды у меня оказалось сорок два экземпляра «Больших надежд», двадцать семь экземпляров «Робинзона Крузо», тридцать «Хоббитов», семь «Винни Пухов», семнадцать «Гекльберри Финнов». Некоторые люди не могут пройти мимо бездомных кошек. Я не мог пройти мимо книг без хозяина.

На перемещение моей библиотеки ушло несколько месяцев, но я начал приезжать в больницу с ящиками, полными книг. Под библиотеку отвели отдельную комнату рядом с игровой, поставили там стеллажи, положили на пол ковровое покрытие, повесили качели-корзины, достаточно большие, чтобы свернуться в них калачиком, и поставили большие кресла для чтения, в которые могло бы поместиться двое или трое ребятишек. Вскоре игровые приставки покрылись пылью, а вот книги – нет. Джоди сама себя назначила библиотекарем, и мы вместе разработали систему для каталога и расположения книг на стеллажах.

Если рука Джоди оставила трещину во Вселенной, окружавшей меня, остальные дети пробили большую брешь. Она становилась шире с каждой их улыбкой, с каждой молчаливой просьбой. Ребенком я пристрастился к чтению, оно помогало мне справиться с болью, которой была моя жизнь. Персонажи, с которыми я познакомился, стали моими лучшими друзьями. Теперь, когда я сидел на полу в окружении детей, колени к коленям, я знакомил своих старых друзей со своими новыми друзьями.

Я нашел свое место в этом мире.

Хотя все дети были сиротами, Джоди повезло. Молодая пара, Род и Моника Блу, предпринимала активные действия, чтобы удочерить ее. Род не мог иметь детей после перенесенной в детстве свинки. Они выбрали Джоди. После третьей операции, когда она была прикована к инвалидному креслу, меня пригласили в зал суда, где Род и Моника должны были стать ее родителями. Судья произнес слова «неотъемлемое право», и с моего подбородка закапали слезы. Это был хороший день. Остров потерял одного из своих жителей, и это было хорошо.

Джоди сказала, что хочет поехать на рыбалку, поэтому я взял их с собой. Я переделал лодку так, чтобы ее инвалидное кресло надежно стояло на одном месте, а не болталось. Мы поймали дрома, форель, несколько барабанщиков, а Род выловил маленького, но симпатичного тарпона. Моника все снимала на видео, делала фотоснимки. Я насаживал наживку на крючки, завязывал узлы, подавал содовую и сандвичи. Это был один из моих лучших дней на воде.

Шли месяцы, за одной успешной операцией последовала еще одна, шаги Джоди стали быстрее, улыбка – шире, и мы все забыли о том, что могло бы случиться. Что могло случиться. Мы были вместе, опирались друг на друга, и наша надежда крепла.

Хватило малости, чтобы она разбилась.

Ее пятая операция прошла хорошо. Врачи были довольны, но вирусы и бактерии трудно увидеть. И еще труднее с ними бороться. Глубоко в кости бедра Джоди началась инфекция. Чтобы ее обнаружить, потребовалось время. У Джоди поднялась температура. Она ослабела. Врачи впервые употребили слово «ампутация». Я перестал выходить в море с клиентами и сидел в больнице, ломая руки. Бросил для себя одеяло на полу в кладовке уборщицы. Род вел себя как стоик. Молчал. Моника была в ужасном состоянии. Врачи вкололи ей что-то, чтобы она смогла уснуть.

Это произошло в понедельник ночью. В два часа ночи. Род разбудил меня.

– Она спрашивает о тебе.

Вид у него был измученный.

Джоди была бледной, лежала за пластиковой занавеской. Я потянулся вперед, соединил свою ладонь с ее ладонями. Между нами был пластик. Высокая температура лишила ее сил. Джоди знала о моих блокнотах, знала о том, что я пишу. Я показывал ей отрывки. Слишком слабая, чтобы открыть глаза, она прошептала:

– Расскажи мне… – девочка ткнула в меня пальцем, – твою историю.

Когда я был маленьким, одной из моих любимых историй был «Волшебник из Страны Оз». Я прочитал все книги из этой серии, но именно эта лежала у меня под подушкой. Не могу объяснить, почему. Возможно, это было как-то связано со словом волшебник… или с тем фактом, что где-то, в каком-то мире был кто-то, контролирующий рычаги, которые контролировали меня. Как бы там ни было, я читал ее тысячу раз, не меньше. Когда я видел книгу в последний раз, ее обложка из зеленой стала белой, нескольких страниц не хватало, да и переплет не один раз заклеивали скотчем. Ребенком я этого не знал, но автор этой книги, Фрэнк Баум обычно рассказывал увлекательные истории детям, и эти истории легли в основу книг об Стране Оз. Я читал о том, что Льюис, Милн, Льюис Кэрролл, Джеймс Бэрри, Кеннет Грэм и Джоан Роулинг делали то же самое. Люди часто спрашивали меня, откуда я беру свои истории. До тошноты подвергали меня психоанализу, пытаясь найти место, откуда росли мои истории. В самом деле, картина простая: сиротский приют, место на двухъярусной кровати, карманный фонарик, Оз и я. Ничего сложного нет. Если же они находили что-то более сложное, значит, они умнее меня и я слишком глуп, чтобы понять то, что они говорили.

Когда я не ловил рыбу или не читал детям, я записывал сцены в блокноте, который всегда носил в заднем кармане. Джоди об этом знала. Знала она и о том, что я описал в своей книге ее. Чтобы сюжет стал интереснее, я сделал ее персонажем своей истории. В ней она была здорова. И Джоди не терпелось ее услышать.

Я кинулся к своему грузовику, вытащил страницы и оседлал железный стул возле кровати Джоди. В книге было несколько сотен страниц. Не слишком короткое чтение. Это была история об одноногом пирате Пите, путешествовавшем во времени, который жил на старом корабле под названием «Многоречивый». Пит носил рубашки с оборками и широкополую фиолетовую шляпу с павлиньим пером. На шее у него висела волшебная медная подзорная труба, которая могла переносить его в прошлое. Годы были обозначены на медном корпусе подзорной трубы, от настоящего времени до нескольких тысяч лет до нашей эры. Чем больше он раздвигал подзорную трубу, тем дальше он видел в прошлом и мог туда отправиться. Он, его корабль и те приятели, которые путешествовали вместе с ним, могли попасть в любое место или время. Они могли также перенестись в любое место из тех, что было описано в книгах, стоявших на полках в большой библиотеке на его корабле. Это давало простор для бесконечных приключений. Учитывая мою любовь к океану и тем вещам, которые были связаны с морем, злодеем был настоящий голландский пират семнадцатого века Пит Хейн, первый и единственный капитан, сумевший захватить всю испанскую армаду. Из-за этого рухнули европейские рынки, в жизни воцарился хаос. Не слишком обеспокоенный состоянием европейских рынков, Хейн отвез награбленное в Голландию, что понравилось королю Филиппу III еще меньше. Проблема заключалась в том, что, делая его бесконечно богатым, награбленное не содержало одной вещи. Да, вы уже догадались. Хейн не привез волшебную подзорную трубу. В начале моей истории Пит плывет вверх по реке Сент-Джонс, бросает якорь у пристани возле больницы Ривер-сити и начинает набирать свою команду. Глава первая начинается со стука его деревянной ноги в коридорах детского крыла, как раз за дверью в палату Джоди. Через окно видно, как луна отбрасывает тень от главного паруса корабля Пита на беззвучно текущую реку. Времени у них немного.

– На это потребуется время, – сказал я.

Джоди улыбнулась:

– У меня есть время.

И вот впервые в своей жизни я открыл рот и рассказал историю, которую написал. Рассказал кому-то, кроме самого себя.

Всю мою жизнь я хранил любовь где-то глубоко в душе, откуда не было выхода. Я сдерживал ее там. Оставлял для себя. Боялся выпустить ее на волю. Думал, если я ее отдам, то она исчезнет и я останусь ни с чем. Когда я открыл свою книгу, то наклонил кувшин, в котором хранился мой небольшой запас любви, и начал выливать его. Поначалу скупо. Одну-две капли за раз. Потом потек ручеек, потом – поток. И чем больше я выливал, тем больше у меня оставалось. Чаша, которая никогда не пустела. Странно, как это работает?

Три часа чтения, и Джоди открыла глаза. Днем она уже выпила воды, и ей приподняли голову. Род и Моника сидели и слушали. Некоторые из медсестер и врачей во время перерыва старались сесть так, чтобы съесть свой ленч и послушать мою историю.

Такого – чтобы девочке, которая, возможно, умирает, читали историю, – в больнице никогда раньше не случалось.

Спустя двадцать четыре часа я все еще читал. Соперничающая с Питом банда пиратов взяла Пита в плен и потребовала сказать, где он спрятал подзорную трубу. Команда Неподходящих людей только что высадилась на остров, где держали Пита и собирались подвергнуть его пытке. Джоди сидела в постели. Жар у нее спал. Потом она задремала и проспала несколько часов, и я тоже поспал. Рядом с пластиком, окружавшим ее кровать. Когда она проснулась, я начал читать с того места, на котором остановился. В тот вечер она впервые за неделю поела. За два дня температура стала нормальной и оставалась такой.

Через два дня я закончил историю. Историю, которая была частично сказкой, частично – любовной притчей, частично приключениями. Меня вдохновили Толкин, Льюис, Макдональд и Л’Амур, все они были брошены в одну кухонную раковину, и Джоди играла главную роль. От младшего члена команды она доросла до первого друга. Когда я остановился, дочитав историю, медсестры и врачи встали и начали аплодировать. Некоторые плакали, другие улыбались. Моника поцеловала меня в щеку, Род обнял меня. Он дрожал всем телом. Джоди встала за своей пластиковой стеной и поклонилась аудитории, окружавшей ее кровать.

Она выздоровела. Ее перевели обратно в палату, где она почти сразу попросила принести ей фиолетовую шляпу с павлиньим пером. Она надевала ее каждый день. Вскоре мы вернулись в игровую комнату, и все дети захотели услышать мою историю. Джоди заставила меня прочесть ее снова. Комната была полна. Медсестры устроили перерыв. Даже врачи приходили.

С этого начались два тренда. Первый был связан со шляпами. Все, включая врачей и медсестер, начали носить шляпы. Второй тренд: каждый ребенок захотел стать частью моей истории. Сыграть роль. Превратиться в персонаж – члена команды. У меня было много историй, поэтому это оказалось довольно легко. Я просто называл персонажей их именами. Чтобы все было по-честному, мы пустили по кругу шляпу с бумажками. «Победители» до конца истории давали персонажу свое имя, но после этого они пропускали шляпу, давая возможность «выиграть» другим, пока все дети не становились участниками истории. Второстепенные роли, когда персонаж появлялся всего лишь в одной-двух сценах, я оставлял напоследок, давая ребятам надежду, что они могут блеснуть в эпизоде истории. Формула сработала, детей в игровой стало еще больше, поэтому администрации больницы пришлось снести две стены в библиотеке и расширить ее.

Один сказал другому, другой – третьему и так далее, пока об этом не узнали на местном канале новостей. Приехали телевизионщики с камерами. Джоди сидела в кровати, ела, говорила о том, что будет бегать и играть в футбол. Они добрались и до меня, направили свет мне в лицо. Потом взяли интервью у врачей. Те только качали головами.

– Я никогда не видел ничего подобного. Эта девочка была на пороге смерти, но тут вошел он и начал читать ту историю… Он просто вытащил ее.

Одна из телестанций ухватилась за это, прислала своего ведущего утреннего эфира, показала историю.

С этого момента мой телефон начал звонить.

Джоди начала потихоньку ходить вокруг больницы, хотя и с помощью костылей. Но тот факт, что она могла сделать это сама, оказался достаточно действенным. Каждый день она проводила долгие часы на процедурах. Род и Моника не отходили от нее. Днем я ловил рыбу, но каждый вечер проводил в больнице. И хотя мне было комфортнее читать истории других авторов, никто больше не хотел их слушать. Дети хотели услышать от меня истории, которые написал я.

Я был в заливе, когда зазвонил мой телефон.

– Питер Уайет?

– Да, это я.

– Меня зовут Джад Роллингер. Я руковожу издательством в Нью-Йорке. Я слышал, что у вас есть история, которую нравится слушать детям.

– Н-ну, они с-сидят тихо, к-когда я ее рассказываю.

– Я слышал, что они сидят как приклеенные.

– Н-некоторые.

– А название у нее есть?

– Я о нем не знаю.

Он рассмеялся.

– Вы не возражаете, если я ее прочту?

– Н-нет, сэр, я н-не возражаю.

Когда Роллингер закончил ее читать, он позвонил мне и сказал:

– Сынок, я думаю, что тебе лучше придумать название для твоей книги.

– Я могу это сделать.

Я позвонил Джоди. Спросил, есть ли у нее какие-нибудь идеи на этот счет. Она с минуту подумала и сказала:

– Назови ее «Пират Пит и ненужные люди. Книга первая».

– Книга первая?

– Ну конечно. Иначе как ты собираешься называть следующие книги?

За аванс в десять тысяч долларов нью-йоркское издательство купило «Пирата Пита и ненужных людей», напечатало пять тысяч экземпляров, не стало посылать меня с книгой в рекламный тур и поставило книгу на полку где-то в задней части книжных магазинов. Дело в том, что издатель передумал и не хотел шума или смущения из-за провалившейся книги. Издателю книга нравилась, но он не представлял ее аудиторию, поэтому не мог предсказать, кто ее купит и станет читать. Сначала он решил, что история о том, как я читаю детям, увлекательна сама по себе. Но не был уверен в том, что написанная мной книга настолько же увлекательная. Поэтому в результате ему захотелось просто спасти свое лицо и возместить убытки. Перед тем как книга была издана, дама-редактор спросила меня, кому я хочу ее посвятить. Это было легко. Посвящение было таким: «Посвящается Джоди, самой храброй девочке из тех, кого я знаю». Я вошел в книжный магазин и увидел свою книгу среди миллионов других книг.

Я присоединился к разговору. Нашел свое место за столом. Добавил свой голос к хору тысяч голосов, зазвучавших раньше меня.

К сожалению, похороненная между двумя другими историями, моя книга там и осталась. Собирала пыль. Погибла на лозе. Но у жизни есть забавная манера соединять известное и неизвестное, живое и мертвое.

На мою книгу наткнулась жена одного актера. Ее внимание привлекло название. Она была авантюристкой. Прочла книгу за один присест. Потом прочитала ее своим детям. Их реакция ее удивила. Она рассказала о книге своей подруге, ведущей вечерних новостей в Лос-Анджелесе. Та прочитала книгу и рассказала о ней своей подруге, редактору из «Майами Геральд». Та за бокалом вина поговорила о ней с парнем, который снимал рекламные ролики для косметической компании. Тот упомянул о книге одной леди, которой было все равно и которая никак не могла взять в толк, из-за чего такой шум. Но где-то среди всего этого кое-что произошло. О книге заговорили, а только это и помогает книге продаваться.

Целыми днями я ловил рыбу. Мои клиенты ни о чем не подозревали. Не имели ни малейшего представления. По вечерам я читал детям новые эпизоды историй, которые я писал. Проведя в больнице почти целый год, Джоди наконец выписалась и отправилась с Родом и Моникой домой. Они пригласили меня на праздник по этому поводу. Сказали, что хотят видеть только семью, поэтому нас было четверо. У нас был праздничный торт, потом бургеры. Именно в таком порядке, как любила Джоди.

Прошли месяцы. Люди заговорил о писателе, которому удалось написать то, что хотели услышать многие дети. Он перенес их в места, которые они хотели посетить. Создал персонажей, которых они надеялись увидеть и чьему голосу они поверили. Книга была рассчитана на детей, и родители никак не могли определиться с ее жанром. В одном из ранних отзывов ее назвали книгой «вне жанра».

Вы слышали о переломном моменте?

Я в это не верил, поэтому ехал в книжный магазин, садился в уголке с бутылкой воды и краем глаза наблюдал за читателями. По очереди оценивал выражение их лиц. Это было нетрудно. Возможно, мне не следовало так удивляться. «Питер Пен», «Волшебник из Страны Оз» и «Хроники Нарнии» выросли в похожих условиях – какой-то человек читал истории кучке ребятишек. Потом я увидел удивительную вещь. В магазин вошел отец с тремя детьми. Они держались за руки. Троица подбежала к полке, вытащила книгу и взмолилась: «Почитай, папочка!» Он сел, они с широко раскрытыми глазами по-турецки уселись на полу. Отец начал читать, заменяя их именами те имена, которые были у меня, переворачивая страницу за страницей. Я сидел через проход от них, прислонившись головой к стеллажу, и слушал. Я сидел и покачивал головой. Ничто во Вселенной – ни вещь, ни власть, ни сила – такого не сделают.

Прошло полгода. Огонь распространился. Никто не знает, какая именно соломинка переломила спину верблюду, но одно было ясно. Жизнь изменилась.

Критики сходили с ума. «Удивительное достижение». «Завораживающе». «Монументально». «Ничего подобного со времен Толкина и Льюиса». «Мерило…» Комментарии заставляли меня чесать в затылке. Хотя должен сказать, что я улыбнулся, когда обо мне сказали: «Реинкарнация Фрэнка Баума».

Честно говоря, я не представлял, о чем говорят все эти люди, хотя читатели зачитывались моей книгой, и литературная звезда, то есть я, взлетела в стратосферу. Мой издатель был приятно удивлен цифрами продаж. Он позвонил.

– У вас есть еще одна книга?

У меня их было много. Вскоре вышла вторая. Джоди назвала ее «Пират Пит. Возвращение на Остров ненужных людей».

Я отправился в рекламную поездку, и если я подписал одну книгу, то был обязан подписать и десять тысяч других. Благодаря книге на больницу тоже обратили внимание, как и на детей. На остров приехал Санта, и в тот год я четырежды побывал в зале суда и услышал слова «неотъемлемое право». Это был хороший год.

Голливудская студия купила права на экранизацию первой и второй книги, поэтому то, что мне присудили национальную премию «Книга года», казалось само собой разумеющимся. Когда меня пригласили на торжественный ужин по этому поводу, я, с разрешения Рода и Моники, взял с собой Джоди.

Она вышла со мной на сцену и приняла награду. Ее аппараты на ногах щелкали, скрипели, а двойная подошва из дуба и кожи скребла по сцене. Павлинье перо покачивалось. Присутствующие встали и аплодировали десять минут. Шум был оглушающий. Род и Моника обнялись и похлопали меня по плечу. У Моники потекла тушь. Когда ведущий церемонии спросил у Джоди, почему она носит шляпу, она ответила:

– Потому что, как и Пит, я живу в мире без границ.

Забавно, как три слова могут все изменить. На следующий день об этой истории написали в «Нью-Йорк таймс». На первой странице под заголовком: «Мир без границ».

За одну ночь Джоди стала девочкой-надеждой с плаката. Ее фото в фиолетовой шляпе с павлиньим пером появилось в больницах и журналах по всей Америке.

Ребенок, которого никто не усыновил, нашел свое место в мире, и в результате я излил всю любовь и слова, которые мог найти.

Интервью, статьи, ток-шоу, люди хотели познакомиться со мной. Прикоснуться ко мне. Увидеть меня. Узнать мое мнение. Услышать мои размышления. Они поднимали вверх мою книгу и спрашивали меня:

– Откуда все это?

Я только пожимал плечами. Я не знал. Они продолжали называть меня «писателем». Я говорил им, что этот термин следует оставить для тех, кто этого заслуживает. Я всего лишь гид для рыболовов.

Критики сочли мои жалкие ответы высокомерием, смеялись над тем, чего не понимали, и над теми, кем они не могли стать. Это не значило, что я не хотел отвечать на их вопросы. Я просто не мог. Я ерзал на своем стуле. Такие большие вопросы для такого маленького человека. Такого незначительного на фоне времени. Они говорили, что я написал историю, которая «говорит с целым поколением». Однажды вечером Ларри Кинг спросил:

– Как вам удалось обратиться к столь многим?

Я покачал головой и ответил еле слышным шепотом:

– Я н-не обращался ко многим. Я говорил с собой… – я указал на Джоди, – и с маленькой девочкой по имени Джоди. Просто так случилось, что это понравилось еще нескольким миллионам.

Я немного помолчал.

– Я н-не рассказывал историю миллионам. Я рассказывал ее м-маленькой девочке, которая могла умереть или потерять ногу. И, возможно, я рассказывал ее тому мальчику, каким я когда-то был.

С этого момента книга начала улетать с полок.

Моя третья книга, «Пират Пит и ненужные люди: плоский мир», сорок две недели занимала первую строчку. Когда на экраны вышел фильм, снятый по первой книге, в списке бестселлеров в твердой обложке в «Нью-Йорк таймс» первые три места занимали три мои книги. Мне сказали, что лауреаты премии «Оскар» – продюсеры, режиссеры и актеры – звонили руководителям студий и просили мои истории, объясняя, почему они так хотят получить их. Мой издатель нанял целый штат людей, чтобы отвечать на адресованные мне письма. Я определенно не смог бы этого сделать. Я был слишком занят рыбной ловлей. Я купил плоскодонку за шестьдесят тысяч долларов, новые катушки и спиннинги, несколько пар солнечных очков для рыболовов и отправился в залив. Я никогда не экономлю, если речь идет о снаряжении. Днем я ловил рыбу, как обычно работая с клиентами, а по вечерам рассказывал истории целой комнате детей. Никогда мое сердце не чувствовало себя таким живым, таким полным.

Расширенная библиотека разрослась, и ей опять стало мало места. Люди приезжали из других больниц, чтобы послушать, как я читаю. Больные, прикованные к капельницам с препаратами для химиотерапии, женщины без волос, мужчины с увеличенной простатой, дети со шрамами на груди – все формы и размеры, все болезни и недуги. Редко я бывал счастливее, чем в те минуты, когда читал историю, которую написал сам.

Разумеется, хороший косяк тарпона занимал почетное второе место. То же самое относилось и к выловленному снуку или сорокадюймовому дрому. Но ценность мне придавало чтение истории, которую я придумал.

Пять лет. Пять книг. Переводы на десятки языков в более чем шестидесяти странах, более семидесяти миллионов проданных экземпляров. Говорили, что траектория моей карьеры – это нечто невиданное. И все потому, что я открыл рот и рассказал историю.

А еще были деньги. Я зарабатывал больше денег, чем мог потратить, и заплатил больше налогов, чем некоторые зарабатывают за всю жизнь.

И хотя все это превосходило мои самые невероятные мечты, я кое-что узнал, и это знание далось мне нелегко. Слова могут подарить людям надежду. Они странным образом сделали меня богатым и знаменитым. Благодаря им мое фото появилось на обложке журнала «I». Но одну вещь слова делать не могут.

Они не могут возвратить людей к жизни.

Я закончил редактировать свою последнюю книгу и поливал лодку водой, размышляя над тем, куда отправиться ловить рыбу следующим утром. Так я давал мозгу отдых. Мой редактор и мой издатель с нетерпением ждали рукопись, чтобы вцепиться в нее. У них были большие планы. Я же намеревался сначала прочитать ее детям. Я так всегда делал. Они были моей лакмусовой бумагой. Единственным человеком, которому я отдал рукопись, была Джоди. У нее был единственный экземпляр рукописи новой книги, и, судя по сообщению, которое она оставила на автоответчике накануне вечером, она как раз закончила ее читать.

Я сказал детям, и они с восторгом ждали. Мы должны были начать этим вечером и прочитать книгу за четыре-пять вечеров. Больнице нравилась открытость, возбуждение. Мне позвонили оттуда и спросили, не могли бы мы перенести «чтение» в ближайшую аудиторию. И добавить к слушателям пару сотен человек. Я ответил «нет».

Я был в нескольких минутах езды от больницы, когда зазвонил телефон. Это был Род. Его голос дрожал.

– Она спрашивает о тебе… и поторопись.

Спустя девяносто секунд я посмотрел на спидометр. Он показывал сто десять миль в час.

Джоди уже было шестнадцать. Красивая молодая девушка. Когда я приехал, мне коротко рассказали о случившемся. Она вышла из школы, остановилась на углу улицы. Жевала виноградную жвачку. Джоди шла домой, чтобы принарядиться для танцев на школьном вечере. Она не заметила автобус, который ослепил ее. Мне сказали, что она читала на ходу. Зачиталась.

Пчела отвлекла женщину за рулем автобуса, она дернулась. Автобус выехал на тротуар и сбил Джоди на скорости сорок миль в час.

В коридоре рыдали медсестры.

Я аккуратно просунул руку под ее ладони.

– Привет, детка.

Ее веки дрогнули. Тело было изломано, искривлено. На губах запеклась кровь. Она попыталась заговорить. Потом попыталась еще раз, сглотнула. Ее глаза смотрели в точку на границе между этим миром и следующим.

– Расскажи мне историю. – Джоди сжала мою руку. – Почитай мне…

Она впала в кому. Аппарат искусственной вентиляции легких. Система жизнеобеспечения. Медсестра протянула мне пластиковый пакет с листами моей рукописи. Их собрали на улице. Я сложил страницы по порядку и читал без остановки девяносто семь часов. Когда на мониторе надо мной появилась прямая линия, чаша внутри меня, та, в которой была моя любовь, разлетелась на миллион острых кусков. Осколки остались глубоко во мне.

Несколько дней спустя мы похоронили Джоди. Я стоял рядом с ее гробом, слушая, как Моника издает звуки, которые я никогда не слышал у человека. Я смотрел, как мои слезы текут по дереву крышки. Я стоял, и мне было больно. Такой боли я никогда не испытывал. На планете шесть миллиардов… Почему она? Какой Бог смог это сделать? Я поклялся, что никогда больше не расскажу ни одной истории. Никогда не загну уголок ни одной страницы.

Виктор Гюго когда-то сказал, что надежда – это слово, которое Господь написал на лбу каждого человека. В самом деле?

Тогда к черту надежду.

Шли дни. Мой телефон разрывался от звонков, поэтому я дошел до конца причала и скормил его рыбам. Я не хотел читать детям. Ни в этот вечер, ни в какой другой. И мне было наплевать, прочтет ли кто-нибудь что-то из моего. Я не ел, я не спал. Я заливал неутихающую боль джином с тоником, так продолжалось месяц. Я не хотел ловить рыбу. Не хотел разговаривать. Не хотел жить.

Алкоголь и одиночество подпитывали мой гнев. А я был очень, очень зол.

Слово «отшельник» не подходит. Я отсоединил свое сердце от тела, которое его питало. Я никого не видел, и никто не видел меня. Прошел год без единой книги. Начались разговоры. Одна настойчивая репортерша заплатила служащему на почте, где я арендовал абонентский ящик, чтобы тот позвонил ей, когда я приду забирать почту. Он это сделал. Я вышел, и она сунула микрофон мне в лицо. Свет камеры ослепил меня.

– Вы пишете?

Мой ответ не был невежливым.

– Н-нет.

– Значит, вы ее закончили? Шестую книгу «Пиратских хроник»?

Я пожал плечами. Кивнул.

– Она вам нравится?

Я снял солнечные очки, прищурился от бликов на воде, склонил голову к плечу, уставился куда-то в пустоту.

– Вы можете рассказать нам об истории?

Ее улыбка показалась мне привлекательной. Глаза – добрыми. Не слишком профессиональными. Она напирала, но просто делала свою работу. Я видал и похуже. На мгновение я задумался, не выпьет ли она со мной чашечку кофе. Но ради чего? Мой мозг не работал. Репортерша снова сунула мне микрофон.

– Джоди понравится эта книга?

– Д-да. Очень.

Я смотрел на нее. Слезы были близко. Я сел в свой грузовик и уехал.

«Нью-Йорк таймс» объявила: ОТШЕЛЬНИК ПОЯВЛЯЕТСЯ ВНОВЬ: ОН РАБОТАЕТ НАД СВОИМ ШЕДЕВРОМ. Я никогда не понимал шумихи. Я много чего не понимал. За шесть месяцев до объявленного в сентябре выхода книги, благодаря предварительным заказам через Интернет, мой манускрипт без названия занял первое место.

Сентябрь наступил и закончился. А книга так и не вышла. Это не значит, что она не существовала. Она просто не была напечатана. Репортеры исследовали каждую деталь, каждый след. Мой ящик на почте заполнился, потом письма стало некуда класть, но я за ними так больше и не приехал. Сколько бы раз я ни менял номер своего телефона, он все равно становился известен. Я перестал отвечать на звонки.

Таблоид опубликовал слух о том, что я встретил девушку, женился. Но через год она бросила меня. Слухов становилось все больше. Кто-то прошептал: «Трагедия». Я представления не имел, о чем они говорят.

Двумя годами ранее, когда мои книги разошлись неожиданно большими тиражами, мой издатель сделал мне подарок – «Мерседес». Самый быстрый из всех. Сияющий, черный. S65 AMG. Более шестисот лошадиных сил. Цена более 210 тысяч долларов. Для меня слишком броская машина, так что я редко ее водил. Но она была быстрой, поэтому я вывел ее из гаража.

В полдень я выехал из Джексонвилля. Рукопись – под бутылкой джина и литровой бутылкой с тоником, все завернуто и завязано в мусорный пакет, потому что в мусор все и должно было отправиться.

Я позвонил редактору и сказал:

– С-спасибо вам… п-правда.

Я позвонил своему бухгалтеру и велел ему записывать телефонные звонки, распорядился, как вложить деньги и что сделать с остатками моей библиотеки. Я позвонил своему агенту и сказал:

– П-прощайте и с-спасибо.

Стоило мне повесить трубку, мой телефон зазвонил. Меня вычислили сотрудники службы новостей Южной Флориды. Я ответил на звонок. Без долгого вступления репортер спросил:

– Насколько мы понимаем, ваше издательство подало против вас иск, чтобы заставить вас выпустить вашу следующую книгу.

– Это п-правда.

– Вы ее закончили?

– Д-да. – Чем меньше слов, тем лучше.

– И где она?

Я посмотрел на пассажирское сиденье, на котором лежала шестая книга, «Пират Пит и ненужные люди: последний закат», завернутая в пластиковый пакет.

– З-здесь.

– И как вы планируете с ней поступить?

Когда я честно ответил, природа интервью сразу изменилась. Мой ответ застал всех врасплох. Местная история сразу стала национальной, и я тут же оказался в прямом эфире.

– У вас есть рукопись? Почему она заключительная? Где вы находитесь в настоящий момент?

Я отхлебнул из бутылки и ответил на последний вопрос, сказав, не где я был, а где я буду. Потом я выбросил мобильный телефон в окно, он ударился об асфальт на скорости восемьдесят миль в час и разбился вдребезги. Я прибавил скорость, расстегнул ремень безопасности. Чтобы ничто не помешало моей голове удариться в стекло, открыл в крыше люк, пусть у пожара, который я собирался разжечь, будет достаточно кислорода.

В моей крови уже был огонь. Три четверти джина, одна четверть меня.

Я выбрал время и место – теперь и мост Кард-Саунд – по двум причинам. Во-первых, несколько лет назад мне крупно повезло, и здесь у меня был лучший улов тарпона за всю жизнь. Я подумал, что это будет хорошим местом, чтобы все закончить. Во-вторых, мне нужна была окончательность. Мост Кард-Саунд раскинулся над водами, в которых я ловил рыбу. Бонус: туда не пускали пешеходов, и мост был очень высоким. Шестьдесят пять футов над водой. Более, чем достаточно.

Я перестроился в другой ряд, гадая, появится ли кто-нибудь. Или всем будем все равно?

Им оказалось не все равно.

Машины стояли. Длинная череда задних габаритных огней. Пробка. Собралась толпа. В свете фонарей поблескивали видеокамеры. Прибыл фургон теленовостей, настроил свою антенну. Репортер встал перед камерой на фоне толпы и моста. Я был рад. Есть свидетели – нет сомнений. Я поджег конец тряпки, свисающей из канистры с бензином на заднем сиденье, надавил на клаксон и замигал фарами. Камеры развернулись в мою сторону. Толпа замахала руками. Некоторые размахивали моими книгами. Я посмотрел на мост, вдавил педаль газа в пол, рванулся вперед.

Потом я вывел машину на мост Кард-Саунд и вылетел с него.

Свидетели происшествия – а таких было много – говорили, что катастрофа была ужасной. Репортеры описывали, как моя машина пробила ограждение, в стороны полетели стекло, осколки бетона и искореженные части фонаря. Мощный мотор помог моему автомобилю описать дугу и исчезнуть в темноте. В полете машина совершила четверть оборота и вертикально вошла в воду. Некоторые говорили, что машина на долю секунды зависла в воздухе, почти замерла, тогда как другие клялись, что слышали, как я кричал, запертый в машине, горевший заживо. Так как темнота скрывала поверхность воды, удар оказался внезапным и громким, но не таким громким, как наступившая после этого тишина.

Широко раскрыв глаза, толпа затаила дыхание, а быстрое течение под мостом приняло машину и потащило ее и меня на дно канала, не оставив ничего, кроме пузырьков воздуха. Более ста ошеломленных людей одновременно набрали 911, некоторые включили карманные фонарики и начали осматривать поверхность воды. Другие прыгнули следом за мной, но только для того, чтобы через несколько мгновений самим просить о помощи. Вызвали частные спасательные суда, прибыли и водолазы, но течение в канале оказалось слишком сильным. Они качали головами и смотрели на восток.

– Вероятно, его унесло в океан.

Очень похоже на мою жизнь. Прибыли психологи и утешили тех, кто слишком расстроился из-за увиденного. Спустя два дня уборщики нашли на берегу мою разорванную рубашку вместе с брюками и одним ботинком. На полмили ниже по реке на глубине восемьдесят футов нашли машину и подняли ее на поверхность. Из нее достали мои вещи. Мешок для мусора с наполовину полной бутылкой джина, пустой бутылкой из-под тоника, очки «Коста Дель Марс», спиннинг, катушку, нож для шпаклевки, солнцезащитный крем, канистру для бензина на пять галлонов и несколько ламинированных карт. Тесты ДНК подтвердили, что это моя машина.

Хотя часть страны моя смерть не тронула, многих она огорчила. Спустя неделю состоялась поминальная служба. Толпы скорбящих, зевак и просто любопытных заполнили пляж к востоку от моста. Люди стояли под дождем, держа запятнанные слезами книги, стараясь подойти как можно ближе к импровизированному и растущему святилищу. В полном составе прибыли федеральные средства массовой информации. Церемонию вел местный священник. Он выразил сожаления по поводу того, что не встречался со мной, и сказал что-то о «красоте в прахе». Если и была какая-то красота, то стоявшие на пляже ее не увидели.

В следующие несколько месяцев агентства новостей высосали из этой истории все, что только возможно. Документальные фильмы, часовые передачи, расследования из двух или трех частей. В изобилии множились теории заговора. Через три месяца после катастрофы на полках появилась неавторизованная биография, на которую ушли «годы работы». Написанные мной книги снова заняли первые места в списках бестселлеров. На берегу появился бетонный столб, и место поклонения стало постоянным. Местный торговец, утверждавший, что видел все своими глазами, продавал футболки, кружки, коврики для «мышки», широкополые соломенные шляпы и мои книги в мягком переплете. Некие коллекционеры выставили на продажу «подписанные» первые издания, хотя я не помню, чтобы подписывал их. Местный университет открыл писательское отделение для особо одаренных. К первой годовщине моей смерти на экраны кинотеатров по всей стране вышел фильм с историей моей жизни. Меня играл один из моих любимых актеров. Хорошая работа. Фанаты выстраивались в очередь. К концу дня моей гибели я стал еще популярнее, чем когда-либо был при жизни. В последующие пять лет журналисты, комментаторы, блогеры, предсказатели и все, у кого были силы и голос, чтобы выступать перед аудиторией, исчерпали все до последней детали моей талантливой, трагической и короткой жизни, не оставив ни одного неперевернутого камня.

Но… книгу они так и не нашли.

Я очнулся на пляже. Голый. Замерзший. На моем лице лежала морская пена. Мой нос покусывал краб. Я понимал пару вещей: я не знал, как сюда попал, но, чтобы получить помощь, отсюда надо уходить. О том, что я жив, я догадался не по слепящему солнцу, запаху соли или крикам чаек, а по раздирающей боли в груди и в горле.

Я поднял голову, огляделся. Берег слева уходил вдаль. Берег справа уходил вдаль. Белый песок. Много деревьев. Шумные птицы. Ни одного человека. Мысли медленно возвращались. Тяжелые. Спотыкающиеся. Должно быть, я на каком-то острове. Странно, когда я закрыл глаза, мое состояние не изменилось.

Я не хотел выжить, и я не понимал, как мне это удалось. Очевидно, я проплыл большее расстояние, чем люди догадались обыскать. Я услышал шаги. Заскрипел песок. Потом появился он, одетый в белое. Сутана развевалась. Он нагнулся, бросив тень на мое лицо. Моим глазам понадобилось время, чтобы сфокусироваться. Он сказал:

– Тебя ищет очень много людей.

Я кивнул.

Он помолчал, глядя вниз, на пляж, потом снова посмотрел на меня.

– Ты хочешь, чтобы тебя нашли?

Это был простой вопрос. Сложным был ответ.

– …Нет.

Он кивнул. Еще одна пауза.

– Как долго?

Была такая британская рок-группа под названием «Квин». Может, она до сих пор есть. В любом случае, я вспомнил их песню под названием «Кто хочет жить вечно?». Кажется, это часть саундтрека к фильму «Флэш Гордон», о парне, который умер. Очнулся в другом мире. В моей голове звучала эта песня, и я знал, что это не для меня. Мои глаза впервые остановились на лице старика, и я почти уверен, что никогда не видел таких голубых глаз. Я прошептал:

– В-вечно.

Он выпрямился.

– Что ж, тогда идем. Если ты останешься здесь, то и в самом деле умрешь.

Я встал и сразу упал. Снова встал и упал во второй раз. Я поднялся в третий раз, и он подхватил меня. Я прислонился к нему. Он сказал:

– Ты не можешь разгуливать в таком виде.

Он снял через голову сутану. Под ней были черные брюки, черные туфли, черная рубашка с белым воротничком. Старик надел на меня сутану, помог сунуть руки в рукава. Одеяние задрапировало меня.

Шаг одной ногой, потом другой.

Мы прошли среди деревьев на другой берег острова, где он в защищенном месте оставил лодку. Двадцать четыре фута, мотор «Ямаха-250». Оказалось, что он священник со страстью к рыбной ловле. Я упал на носу. У меня кружилась голова. Я не был уверен, виноват в этом джин или авария или и то, и другое. Я потер затылок. Выяснилось, что я лишился почти всех волос. Одни пеньки. Я осторожно дотронулся до кожи на затылке и плечах. Она была чувствительной. Я вспомнил, как языки пламени обняли меня сзади. После этого я больше ничего не помнил.

Я спросил:

– К-как давно я…?

Он поднял якорь, провернул двигатель и ответил, не глядя на меня:

– Три дня назад.

Значит, это не джин. Наверное, обезвоживание.

– У в-вас есть в-вода?

Старик протянул мне бутылку. Она была холодной. На стенках выступили капли конденсата. Я сделал глоток, потом еще один и еще. Стало легче сфокусировать взгляд.

Священник завел двигатель и начал выводить лодку с мелководья. Он повернулся ко мне:

– Как мы будем тебя называть?

Об этом я не подумал. Ни о чем таком я не думал. Мысль о том, что я не умру, не приходила мне в голову. Мой мозг работал над вопросом: что теперь делать? Я не хотел никакого имени, потому что не хотел, чтобы ко мне кто-то обращался. Я пожал плечами, покачал головой.

Он кивнул, поджал губы, обдумал ситуацию. Через минуту он спросил:

– Как насчет Санди[22]?

– Что?

– Санди.

– В-вы хотите с-сказать, к-как день недели?

Он кивнул:

– Да.

Мир все еще оставался мутным, в нем было мало смысла, но это совсем не имело смысла.

– Почему… С-санди?

– Это мой любимый день недели.

В этом было еще меньше смысла. Думаю, мой пустой взгляд убедил в этом священника.

– Почему?

– Он обозначает начало. Новый старт.

Полагаю, в его сумасшествии была некоторая логика. Слово «Санди» грохотало внутри меня. Я посмотрел на старика. Он надел солнцезащитные очки. Я встал, прищурился. Он откинул сиденье рядом, взял другую пару и протянул ее мне.

– Надевай, это тебе поможет.

Так и случилось. Очки приглушили грохот в моей голове. Он перевел ручку дросселя вперед, и лодка быстро набрала скорость. Ветер рванул одеяние, в которое я был одет. Я повернулся к священнику. В происходящем не было смысла.

– К-как мне называть вас?

– Стеди[23].

Я покачал головой и схватился за поручень из нержавеющей стали, обрамлявший центральную консоль.

– Н-нет, устойчиво я себя не чувствую.

Он улыбнулся:

– Это мое имя.

– Вас зовут Стеди?

Старик кивнул.

Я посмотрел вдаль. Мир изменился с тех пор, как я его покинул. Мало что имело смысл. Я закрыл рот, перешел на нос лодки, закрыл глаза и позволил бризу прижаться ко мне. Я думал о детях. О больнице. О Джоди. О Роде и Монике. О сиротском приюте. О той двухъярусной кровати, на которой я спал. О жизни, которую я знал когда-то.

В тот день многое изменилось. Все изменилось.

Ну, или почти все.

Не имея ни жены, ни детей, Стеди нашел для себя хобби. Еще одно пристрастие, кроме церкви. Ужение на муху. Он был фанатом тарпона. А я-то думал, что много знаю о рыбной ловле. Много лет назад Стеди купил маленький остров и поставил там хижину. Это было его убежище. Его спокойное место на сваях. Его взгляд на мир с берега. Туда он меня и отвез.

– У этого острова странная история. Во времена Великой депрессии люди гнали здесь самогон. Потом другие использовали это место для хранения наркотиков, которые они везли с Кубы. Позже здесь же прятали контрабандные товары из Южной Америки. – Стеди обвел рукой мангровые заросли и москитов. – Чувствуй себя как дома.

Я не знал истории этого острова, но люди, которые занимаются подобными делами, не выбирают для них места, которые легко найти. Они находят такие места, до которых трудно добраться и которых нет на карте. Этот остров был одним из таких мест.

Моя жизнь изменилась. Ни телефона. Ни адреса. Ни надежд. Я по-другому спал, ел, пил и даже говорил. Когда-то мне сказали, что я не смогу исправить заикание. Что ж… те люди не прожили мою жизнь и не вылетали с моста на скорости сто сорок миль в час. Если мои мысли не заикаются, почему же мой рот должен это делать? Во всяком случае, я так думал. Единственное, что не изменилось, – так это мой образ мыслей. Я не мог изменить человека, которым был до того, как открыл глаза. Я изучал поверхность воды. Читал передвижения рыбы. И рассказывал истории. О том, что я не умер, мне сказало разбитое сердце. Я все еще ощущал это. Я нашел приют в Эверглейдсе, на Десяти Тысячах островов, на воде залива и вокруг Флориды. Там я и оставался.

Как только я пришел в себя, я начал вспоминать какие-то обрывки. Куски. Я помню, как машина проломила бетонное ограждение, полетела с моста, нырнула в воду и слегка повернулась вокруг своей оси. Я помню грохот разбившегося стекла, жар пламени на моей шее, рев мотора, потом удар, подушка безопасности прижалась к моему лицу, в салон хлынула вода, поглощая меня. Я помню, что смотрел на рукопись в пластиковом пакете, столь долгожданную книгу, которая поднялась над сиденьем, поднятая потоком воды. Я мог бы схватить ее, но я этого не сделал. Я просто смотрел. Я больше не хотел быть писателем и не желал иметь ничего общего ни с этой, ни с какой-либо другой книгой. Слишком долго я верил в божественную силу слов. Но в смерти Джоди не было ничего божественного, не было божественного и в том, как изменилась больница после ее смерти.

Когда в машину хлынула вода, пригвождая меня к сиденью, в моей голове билась мысль не о том, как сделать еще вдох или выплыть на поверхность. Я думал: за что?

Это произошло девять лет и 197 дней тому назад.

Люди долго спрашивали меня о том, как могла смерть невинной девушки, которая не была мне ни дочерью, ни невестой, так сильно подействовать на меня. Или у меня были «недозволенные отношения» с Джоди? Этот вопрос оскорбляет меня. Нет, у меня не было с ней отношений. Я любил ее, но Джоди любили все. Смерть Джоди причинила мне боль, но не ее исчезновение отправило меня с моста на скорости сто сорок миль в час.

Все дело в автобусе, который сбил Джоди и сломал или раздробил тридцать семь костей в ее теле. Ведь она уже пострадала в аварии и выжила. Я просто не мог – ни тогда, ни теперь – понять этого. Джоди умерла от внутренних повреждений и кровотечения, вызванного ими. «Вся королевская конница и вся королевская рать» могли только стоять рядом и смотреть. В ужасе, не веря в случившееся, я поехал на то место, где ее сбили. Кровь Джоди еще оставалась на тротуаре, и я закричал во всю силу своих легких:

– Если вот так заканчиваются наши надежды, добрые намерения и любовь, то почему бы просто не пристрелить нас всех сразу? Зачем отправлять нас сюда, давать нас друг другу и наполнять мечтами, дарованиями и чувствами только для того, чтобы пролить их на асфальт, как дешевую краску?

Мы похоронили Джоди, ее нежное эхо умолкло в больничных коридорах, и я вдруг понял, что нахожусь в месте, полном гнева, где радость мимолетна, а страдание постоянно. Где сила слов не в том, что они могли бы сделать, а в том, чего они сделать не могут. Поэтому я вдавил педаль газа в пол и рванул к южной оконечности полуострова, надеясь утопить себя в джине и соленой воде, похоронить себя и свой дар на дне канала. Тремя днями позже я очнулся нагой на берегу, встретил старика в белой сутане с удочкой в руке, пускающего кольца табачного дыма.

Стеди отвез меня к себе домой, попытался залечить мою рану. Но я никогда не подпускал его к ней, поэтому она кровоточила почти десять лет. Пока несколько недель назад, по причинам, которые, возможно, понимает один лишь Стеди, он не показал мне осколок, которым являешься ты, Кейти, в зияющей дыре, которой являюсь я.

И это сработало. Кровотечение прекратилось. Доказательство в твоих руках.

И еще одна вещь. Дверь номер три – это не выход. Не путь наружу. Для тебя это гримерная за кулисами, где ты можешь слышать актеров на сцене и реакцию зала, но тебе навсегда запрещено участвовать в шоу. Для меня это мир, наполненный бумагой, но без чернил. По эту сторону двери мы живем наедине с нашими воспоминаниями, мы не можем выразить свой дар, но мы о нем помним, и у нас остается потребность его использовать. Это чувство остается и растет. Неудовлетворенное.

Кейти, вернись, снова перешагни через порог, но в обратном направлении. Напиши свою собственную историю. Начни с чистого листа. На нем нет слов. Не написаны конец, следующий поворот, следующая перемена, следующее прозрение, следующий конфликт, который требует решения. На этом листе не написано решение. И когда ты туда доберешься, окажешься в луче прожектора на пьедестале, созданном для одного человека, развяжи свой мешок, высыпи осколки на сцену и скажи миру, скажи так, чтобы услышали люди на дешевых местах: «Такой я была когда-то… Но теперь все иначе».

Домой я добрался автостопом. Какие-то ребята на тридцатилетнем «Форде»-пикапе довезли меня до Эверглейдс-сити. Я был не слишком голоден, но купил кое-какие продукты. Пятнадцать минут пребывания дома, и мне пришлось признать, что за все время за границей или на любой из моих лодок я никогда не чувствовал себя более одиноким.

В моей голове шел бесконечный спор. Мне следовало что-то сделать, что угодно, чтобы Кейти не причинила себе вреда. С другой стороны, что я мог сделать? Даже если бы я висел у нее над головой как вертолет «24/7». Если человек решил навредить себе, он найдет способ это сделать. Кейти – взрослая женщина. Рано или поздно ей придется нести за себя ответственность.

Это мне не слишком помогло, да я и сам в это не верил.

Вечер я провел на корме лодки, глядя на Млечный Путь, наблюдая, как падающие звезды царапают снизу небесный пол. Вокруг моей головы жужжали москиты. Я зажег свечу с цитронеллой, и, вдоволь насмеявшись над ней, они снова зажужжали вокруг моей головы. Я все пережевывал то, что однажды сказал мне Стеди: «Твоими словами тебя оправдают и твоими словами тебя осудят». Когда он это говорил, его палец был направлен мне в лицо.

Я боролся с этим, сидя на корме лодки. Я много думал о Джоди, Роде, Монике, о детях, сидевших на полу вокруг меня, когда я читал, вспоминал шаркающие шаги, худые лица, шрамы, пластыри, трубки капельниц, одобрительные взгляды врачей и медсестер, свою прошлую жизнь. В то время я бы сделал для этих детей что угодно. Что угодно. Тогда резервуар моей надежды был глубже, чем я представлял. Его глубины хватало, чтобы жить. Но сейчас? Некоторые могли бы назвать меня трусом. Возможно, это правда. Боль – мощное устрашающее средство. Особенно сердечная боль. Я это знаю. Думаю, Изабелла Десуш тоже это знает.

Я сидел и пытался определить то, что напугало меня. Тот страх, который был при мне или при котором был я. Страх, заставивший меня жить в одиночестве, на лодке, посреди пустоты, где никто не мог до меня добраться, никто не мог причинить мне боль, никто не мог заставить меня заплакать. А теперь по моему лицу текли слезы. Появилась картинка: больница. Мысль о том, чтобы войти туда, сесть на пол и прочитать историю кучке ненужных ребятишек, напугала меня. Я видел, что из этого получилось, что могло получиться. Потом я увидел, чего быть не может. И где-то там я сломался.

Я плакал громко и долго, выплакивая десятилетний запас слез.

Я проснулся, когда солнце коснулось верхушек мангровых зарослей. Я сварил себе кофе и сел, спустив ноги в воду. Меня звала форель в течении, мои спиннинги только и ждали, чтобы я взял их в руки, но я не хотел ловить рыбу. Я ничего не хотел делать. Я целый день хандрил в одиночестве. Мне было жаль Кейти. Мне было жаль себя.

В полдень я позвонил Стеди. Он меня выслушал, но почти ничего не сказал. Правда причинила ему боль. Вспоминая этот разговор, я понял, он был разочарован тем, что нам не удалось. Мне не удалось. Я сказал ему, что буду поблизости от лодки на тот случай, если Кейти решит найти меня. Возможно, она чувствует себя здесь в безопасности. Стеди молча повесил трубку. Дни сложились в недели, а я все время находился неподалеку от лодки.

Но Кейти так и не появилась.

К апрелю я уже по колено погрузился в жалость к себе, поэтому я поехал к ее мемориалу. Народу было очень много. Три сотни лодок покачивались поблизости. Люди купались, веселились. Такое количество собравшихся удивило меня. Я остановился и спросил у мужчины, стоявшего на плоту с банкой пива в руке:

– В честь чего такой шум?

Он посмотрел на меня так, словно я лишился рассудка:

– Парень, это же Пасха.

В своем одиночестве я потерял счет дням.

– Ах да, конечно. Верно.

Я направил лодку вокруг растущего парка прибывавших лодок. Дети на плотах, взрослые на водных лыжах, рассекавшие волны; быстроходные лодки, готовые вот-вот сорваться с места; женщины в бикини, покрытые солнцезащитным кремом, и просто любопытные. В воздухе висел запах кокосового рома, сигаретного дыма, лосьона для загара и марихуаны. Число белых крестов из ПВХ всех форм и размеров, прикрепленных ко дну залива, перевалило за сотню. Они выглядели как неудачная игра «вытащи спичку».

Я покачал головой и оставил всю картину за кормой. Вскоре у них и в самом деле появится повод для траура. Я несколько раз говорил со Стеди, но у него не было никаких вестей от Кейти. Ни электронного письма, ни сообщения на голосовой почте, ни конверта с надписью «тому, кто найдет это письмо». Мы звонили ей на мобильный телефон, на тот, из банковской ячейки, но она ни разу не ответила и ни разу не включила голосовую почту. Я думал, что Кейти тихо ушла. По-своему. В свое время. Без свидетелей. Так что я считал, что ее тело найдут, это всего лишь вопрос времени.

В моей груди поселилась невыразимая боль. Мне было трудно дышать.

Я вернулся к берегу и затерялся на старых аллигаторовых тропах в мангровых зарослях, куда давно не осмеливался заглянуть ни один человек. Ближе к вечеру я направился домой. Садилось солнце.

Кейти не выходила у меня из головы. Честно говоря, я только о ней и думал. Я гадал, как она это сделала. И как я буду жить, когда выясню это. На этот вопрос я ответить не мог, но знал, что мне нужно завершение. Возможно, Стеди тоже в этом нуждается. Я достаточно долго отсутствовал.

Пора навестить старика.

Я принял душ, добрался до Чоколоски и поехал в Майами, понимая, что мой визит может придать горький вкус его самому любимому дню в году. К тому же на его утренней службе, восьмичасовой мессе, будет очень много народа. Чем больше толпа, тем легче в ней затеряться. Я припарковал машину, поднял воротник и смешался с толпой. Я выглядел как человек, который ходит в церковь один-единственный раз в году. Звук моих шлепанцев утонул в шуме разговоров почти тысячи человек, эхом отражавшихся от стен.

Храм освещали тысячи свечей. В воздухе висел аромат ладана. Голоса звучали приглушенно. Семьи торопились занять места на скамьях. Ряды были тесно сдвинуты. Люди преклоняли колени, их губы шевелились. Девочки в белых и розовых платьицах. Мальчики в костюмах из ткани в крепированную полоску. Матери поправляли сыновьям прическу, убирали рубашку в брюки. Отцы суетились вокруг матерей, суетившихся вокруг детей, которые выглядели замечательно.

Стеди в фиолетовой рясе, с широкой улыбкой на лице стоял недалеко от передней двери, пожимал руки, обнимал младенцев, целовал детей. Его лицо сияло. Золотое шитье на его одеянии отражало свет свечей. Стеди любил говорить, что церковь ослепила его своим блеском.

Я нашел место сзади, в последнем ряду, в самом конце. Далеко от алтаря и еще дальше от глаз восьмидесятичетырехлетнего Стеди. Я не хотел, чтобы он увидел меня перед мессой. Мне не хотелось испортить ему службу, потому что вид меня одного, без Кейти, ее точно испортит.

Заиграла музыка, явно играл профессионал. Хорошо, что среди прихожан не оказалось пожарного инспектора. У сардин в банке больше места, чем было у нас. Я часто думал, что католическая служба – это хорошая тренировка и что католики наверняка пребывают – или им следует пребывать – в лучшей форме, чем, скажем, баптисты или методисты. Католики встают, садятся, опускаются на колени, повторяют все сначала. А другие конгрегации только встают и садятся. Разумеется, приверженцы англиканской и епископальной церкви встают, садятся, опускаются на колени, поэтому я не знаю наверняка, что они говорят об этом. Как бы там ни было, каждый раз, когда я оказываюсь на службе у Стеди, я вспоминаю термин, который он однажды сам со смехом использовал: «церковная аэробика».

Прошло немного времени, и все собравшиеся преклонили колени. Я последовал общему примеру. Головы склонились. Моя тоже. Я боролся с настоятельным желанием уйти, поехать в кондоминиум Кейти, посмотреть, повесилась ли она на балконе, перерезала ли себе запястья, лежа в ванной, или умерла в гостиной, проглотив сотню таблеток. Но что-то подсказывало мне: она избрала другой путь.

После чтения текстов Стеди пригласил детей выйти вперед. Сел среди них, объяснил, почему сегодня его самый любимый день в году. Позади него, высоко на стене над его головой, висел плакат со словами: EGO SUM LUX MUNDIS[24]. Дети слушали, смеялись. Они буквально ели у него с руки.

После своей мини-проповеди Стеди вернулся к алтарю, с улыбкой преломил плоть и предложил кровь, говоря, что это «расскажет о лучших вещах, чем история Авеля». Впереди ряды пустели, люди шли к священнику, и Стеди опускал облатку в вино и клал им на язык.

Я сидел и смотрел на истертый мрамор под ногами. С моего носа упала капля и приземлилась на полу передо мной. Потом еще одна. Потом еще. Капли собирались в прожилке на мраморе.

Следующая слеза уже почти летела вниз, когда из-за моего плеча появился большой палец и осторожно смахнул ее со щеки.

На Кейти был шарф, солнечные очки, потертые джинсы, шлепанцы, белая сорочка из материала «оксфорд», не заправленная, с поднятым воротником. Лака на ногтях не было. Она вложила свою руку в мою и опустилась на колени. Кейти дрожала. Ее пальцы сплелись с моими, словно лозы.

Она опустила очки и посмотрела на меня. Потом поцеловала меня в щеку, выдохнула через залитую слезами улыбку и прижала ладонь к моему сердцу. Попыталась что-то сказать, не смогла, попробовала еще раз, и у нее снова не получилось.

Кейти прислонилась ко мне, слилась со мной, висок к виску. Снизу на нас смотрел старый мраморный пол. Ее слезы смешались с моими. Впереди Стеди омывал нас мессой. Его голос разносился эхом. Кейти внимательно осмотрела окружающую нас толпу народа, набираясь мужества.

Сделав глубокий вздох, она подтянула под себя ноги, садясь на корточки, как будто готовясь к тому, чтобы встать. Ее губы прижались к моему уху. Дыхание Кейти согрело мою щеку.

– Ты ошибся в одном.

Я посмотрел на нее.

– Слова возвращают людей к жизни. – Она сжала мое лицо ладонями и поцеловала меня в губы. – Особенно твои.

Кейти встала, прошла позади скамьи и остановилась в центральном проходе. Без сценария. Без отрепетированных реплик. Кейти Квин сама была для себя режиссером. Стеди стоял лицом к ней на расстоянии примерно сорока рядов. Он увидел ее, прищурился, потом его плечи поднялись, он поперхнулся. Взял себя в руки, и его улыбка стала еще шире. Возможно, он просто выдохнул. Кейти повернулась ко мне, потом осторожно развязала свой шарф, сняла солнечные очки, бросила их на пол и медленно направилась к Стеди.

Женщина справа от нее вскрикнула. Затем еще одна. И еще одна. Шепот сменился громкими разговорами. Люди вставали на скамьи.

Кейти подошла к Стеди. Его глаза сияли, он не мог спрятать улыбку. Она покаянно встала перед ним. Священник окунул облатку в вино и положил ей на язык. Кейти склонилась перед ним. Стеди положил руку ей на голову, его губы зашевелились. Самое подходящее слово для описания паствы в этот момент это «столпотворение».

Я встал, пробрался к задней двери и нажал на нее. Прежде чем выйти, я обернулся. Стеди обнимал плачущую Кейти, но его глаза не отрывались от меня, и улыбка исчезла.

Кейти вернулась через дверь номер три. Когда-то это был исключительно выход с надписью «Обратного пути нет» над дверной коробкой. Но она сорвала дверь с петель, снова доказав, что мир ошибается. Ее воскрешение стало темой для первых страниц в мировой прессе под такими заголовками, как «Чудо в Майами», «Пасхальный сюрприз», «Воскрешение Кейти Квин» и «Да здравствует королева!» Один французский писатель назвал это событие «Лето святой Кейти».

Она появилась во всех ток-шоу, во всех новостных программах. Даже Стеди несколько раз был гостем телепередач. Вопросов было множество. Кейти отвечала достаточно расплывчато. Она взяла на себя ответственность за все, что с ней случилось У нее были шрамы, чтобы доказать произошедшее, и она не пыталась скрыть их гримом или одеждой. Камеры снимали ее крупным планом. Она держалась стоически. Не волновалась. Не стыдилась. Когда Кейти спросили, почему она вернулась, она ответила:

– Я кое-кого встретила.

– Кого?

– Человека, который сделал так, что я снова захотела жить.

– Как ему это удалось?

Кейти помолчала, задумалась.

– Он дал мне причину.

– И что же это за причина?

Кейти посмотрела в камеру.

– Возможно, он когда-нибудь поделится этим и с вами.

– Чем вы планируете сейчас заняться?

Она пожала плечами:

– Сыграю того, кого я никогда не играла, для кого еще не написан сценарий.

Этого «кое-кого» искали все. Новостные агентства не жалели никаких денег, но они так и не догадались, что это я. Кейти сдержала свое слово. Я был в безопасности. Она перестала быть Кейти, но это не значило, что я должен перестать быть Санди.

Кейти посетила мемориал в заливе и поблагодарила всех тех, кто нес там вахту. Один парень, не просыхавший последние два или три десятилетия, взял на себя ответственность за его создание и сиял перед камерами. Кейти казалась намного спокойнее, как будто демон, терзавший ее, испарился. Я знаю, я наблюдал.

Я поставил на якорь «Прочитанный роман», загрузил «Джоди» снаряжением так, чтобы мне хватило на несколько месяцев, может быть, даже на год, и исчез, уйдя еще дальше в скопление островов. Я проплыл вверх, вдоль западного побережья, по внутренним водам Луизианы до Техаса, вернулся обратно к островам в Мексиканском заливе и нигде не останавливался дольше чем на одну ночь. Примерно раз в неделю я находил какой-нибудь отель и горячую пищу. Я понемногу ловил рыбу, записывал приливы и отливы и смотрел с кормы вдаль. Шли месяцы.

Однажды утром я покупал бензин в Ки-Ларго и взял «Уолл-стрит Джорнэл». Кейти приступила к репетициям главной роли в бродвейском шоу. Билеты разошлись в течение нескольких часов после того, как об этом объявили. В другой газете было написано, что она подписала контракты на несколько фильмов. Самая высокооплачиваемая леди в этом бизнесе.

Я поставил «Джоди» в эллинг, отправился поездом в Нью-Йорк, проехал через город в метро и остановился в отеле на Пятой авеню. Голубые огни и неон. Казалось, все пьют мартини, кроме меня. Я купил новый костюм, подстригся, побрился, даже надел черные лаковые ботинки. Моим ступням было страшно некомфортно. Служащий оторвал мой билет, вернул мне корешок, и я сел на свое место в первом ряду балкона, глядя сверху на мир, которым командовала Кейти. Она завораживала. Была невероятной. Мы готовы были есть у нее с руки. Все, даже те, кто сидел на дешевых местах.

Я сидел, покачивая головой. Стеди оказался прав. Она была единственной. Тот стандарт, по которому мерили остальных.

В конце шоу зрители встали, они аплодировали и свистели минут десять. Кейти вывела на сцену всех актеров, представила каждого, все они кланялись и махали руками. Люди бросали цветы. Какой-то парень выкрикнул из зала:

– Кейти, ты выйдешь за меня замуж?

Она рассмеялась. Счастливая, не такая настороженная. Кейти даже прибавила несколько фунтов.

Я сунул под мышку подарок и нашел капельдинера, пожилого джентльмена с седыми волосами. Я протянул ему три стодолларовые бумажки и подарок. Я нанял парня в Майами, который занимается редкими книгами, чтобы он нашел для меня старинное издание «Спящей красавицы» на французском языке. Что-нибудь такое, из прошлых веков, в кожаном переплете. И он нашел. Я подумал, что Кейти это понравится. Я обернул книгу в платок от «Эрмес», потом завернул все это в коричневую бумагу и завязал бант. Капельдинер поднял на меня глаза. Я сказал:

– Не будете ли вы так добры передать это мисс Квин? Она возьмет подарок. Вы оставите себе деньги.

Он пожал плечами:

– Сэр, я могу только положить его вместе с остальными.

Я кивнул:

– Достаточно честно.

Я передал ему и подарок, и деньги.

Капельдинер улыбнулся.

– Но я могу положить это на самый верх кучи.

Я улыбнулся:

– Я был бы благодарен.

Я развернулся и вышел на улицу.

Поездка на поезде домой была одинокой, как и моя жизнь, теперь измеряемая приливами и отливами. Шли недели. Я больше занимался собой, много думал о своей жизни и о том, какой она стала. Честно говоря, это была не жизнь. Даже я это понимал.

Единственным человеком, с которым я виделся, оставался Стеди. Каждый понедельник и четверг он приезжал ко мне, привозил кое-что необходимое, и мы ловили рыбу в последний час прилива и несколько часов во время отлива.

Солнце садилось. Я оценил воду и преследовал рыбу до места сумасшедшего клева возле северо-восточного побережья Павильон-Ки, того самого маленького острова, где Кейти, не проронив ни слова, провела день в раздумьях, прежде чем попросить меня провести ее через дверь номер три. Возможно, в каком-то смысле я пытался вернуться назад. Сделать круг.

Я вытащил «Джоди» на берег, развел огонь и поджарил несколько филе камбалы, которую я поймал после обеда. Когда солнце уже скрывалось за горизонтом, я услышал в отдалении шум вертолета. Он шел со стороны залива. Винтокрылая машина облетела остров и приземлилась на его дальнем конце, в паре сотен ярдов от меня.

Пилот заглушил двигатель, и из вертолета вышла Кейти. Она улыбнулась, помахала рукой и направилась ко мне. Бриз зашелестел листвой деревьев, восковые листья звонко захлопали друг о друга. Даже деревья аплодировали ее появлению.

Мы встретились на полдороге. Кейти стояла, чуть улыбаясь, руки сложены за спиной, голова склонилась к плечу. Я покачал головой.

– Полагаю, ты меня нашла.

Кейти обняла меня:

– Спасибо тебе за книгу.

– Пожалуйста.

– Знаешь, ты мог бы зайти ко мне за кулисы. Тебе нужно было только сказать…

– Я знаю.

Она кивнула, поцеловала в щеку и прошла мимо меня к костру. Ее прикосновение согрело меня. Кейти зарылась пальцами ног в песок.

– Что на ужин?

Она хорошо выглядела. Нет, вычеркните это. Она выглядела фантастически. Шрам на ее шее побледнел, но она не старалась скрыть то, что осталось. Ее аромат наполнил меня. Кейти опустилась на колени у огня, взяла мою сковородку и начала медленно есть мою камбалу. Я сел напротив, окрашенный отсветами пламени и окутанный ее присутствием.

Кейти подняла вилку с куском рыбы.

– Ты голоден?

Ее голос был сильным, звучным.

Я покачал головой.

Она съела кусок рыбы и спросила, не глядя на меня:

– Тебе понравилось мое шоу?

– Да.

Кейти возила кусок камбалы вилкой по сковородке.

– А что тебе в нем понравилось?

– Я никогда не видел ничего столь завораживающего. Ты была феноменальна. Я…

Кейти улыбнулась:

– Скажи что-нибудь оригинальное.

– На эти три часа ты заставила меня поверить в то, что мир на сцене реальный, а тот мир, в котором сижу я, – нет.

– Забавно. – Кейти указала на меня вилкой. – У меня возникает точно такое же чувство каждый раз, когда я читаю одну из твоих пяти книг. А я их прочитала несколько раз. – Она подняла брови. – И это заставляет меня спросить тебя кое о чем. – Многозначительная пауза. – Книга номер шесть. Когда я смогу взять ее в руки? Я знаю, что она осталась у тебя где-то здесь… – Кейти постучала меня по виску.

– Тебя прислал мой издатель?

Кейти рассмеялась. Это был легкий смех. И она ничего не скрывала.

Лопасти вертолета перестали вращаться. Пилот стоял рядом с машиной и курил сигарету. Я спросил:

– Что ты здесь делаешь?

– У меня свободный вечер. Я прилетела, чтобы повидать Стеди. Он сказал мне, что я могу найти тебя здесь.

– Понятно.

– Я гадала, смогу ли убедить тебя вернуться вместе со мной. – Кейти перестала жевать и посмотрела на меня. – Через несколько дней шоу сворачивается, и у меня будет немного времени.

– Перед чем?

– Перед съемками в Европе. И я смогу провести достаточно времени на севере Франции. Кроме того, сценарий нужно доработать, и студия ищет писателей.

Я посмотрел на восток.

– Я почти чувствую на языке те круассаны. – Я изучающе посмотрел на нее. – Ты выглядишь счастливой.

– Ты просто проигнорировал мои слова о том, что студии нужны писатели.

– Точно. – Я рассмеялся. – И сделал это намеренно.

– Миру нужны хорошие писатели, знаешь ли.

– А ты проигнорировала мою реплику о том, что ты счастлива.

Кейти кивнула.

– Я счастлива. Жизнь не идеальна, – она пожала плечами, – но она стала лучше. Я нечасто бываю счастлива вне сцены.

– Ты заслуживаешь счастья.

Кейти ждала, держала паузу. В этом молчании ей было комфортно, а мне нет.

– Кейти, я не могу поехать с тобой.

– Не можешь или не хочешь?

– Туше́. – Я кивнул. – И то, и другое.

Не отводя взгляда от воды, она поставила сковородку.

– Как здесь рыбалка?

На ее лице появилась широкая улыбка.

– Отличная.

Кейти встала, я протянул ей спиннинг и наживил на крючок четырехдюймовую искусственную наживку с запахом креветки. Она забросила удочку поперек течения. За час Кейти поймала больше тридцати штук.

Поднималась луна, я подбросил в костер дров. Мы сидели на берегу, зарывшись пальцами ног в песок. Мы говорили о нынешней жизни Кейти: шоу, будущие фильмы, финансовые дела, сумасшедший ритм, который пытался выжать из нее все соки, и о рамках, которые она для него установила. Кейти явно было хорошо. И внешне, и внутренне. Она сказала:

– Несколько издателей просят меня написать мою историю. Реальную.

Я поднял бровь.

Кейти продолжала:

– Они готовы заплатить немыслимые деньги за всю историю, включая загадочного парня, который сумел меня снова собрать. – Она хмыкнула. – Им очень хочется узнать о нем.

– Ну и? – спросил я.

– Не я должна писать эту историю.

Только в эту минуту я понял, насколько здоровой она была. Насколько цельной. Кейти сделала это. Она снова стала самой собой.

Ближе к полуночи Кейти встала. Пилот отдыхал на песке на дальнем конце острова. Каждые несколько секунд он затягивался сигаретой, и ее кончик горел в темноте рубиново-красным огоньком. Кейти посмотрела на часы.

– Я точно не смогу убедить тебя? – Она обвела рукой остров и «Джоди». – Здесь никто не будет скучать без тебя.

– Я уверен.

Кейти обеими руками потянула меня за рубашку, прижалась ко мне и уперлась лбом в мою грудь. Наконец, она подняла глаза.

– Все еще болит, верно?

Я посмотрел на юго-запад, через залив, потом на нее.

– Каждый день.

Она улыбнулась. Ее глаза были влажными. Кейти кивнула:

– У меня тоже.

Она поцеловала меня в щеку, потом в уголок губ и пошла к своему вертолету. Пилот уже сидел в кабине и готовился к полету. Лопасти винта начали медленно вращаться. В нескольких футах от меня Кейти остановилась, повернулась ко мне, тщательно подбирая слова:

– Иногда, когда я стою на сцене, мне напоминают.

– О чем?

– О том, что этот дар не мой. И все это… – Она указала на себя и на вертолет. – Это не обо мне.

– О чем же тогда?

Она усмехнулась, почти заговорила, но сдержалась и отвернулась. Три минуты спустя не слышно было даже шума вертолета.

Шли недели. Все истории заканчиваются.

Было субботнее утро. Я сидел с чашкой кофе на коленях, отмахивался от москитов и думал о своей жизни. О том, что мне было дано в последнее время. И о том, что с этим стало. Что это была за жизнь. Смирившаяся.

Тут я услышал стук небольшого мотора и увидел приближающийся маленький ялик. На корме лодки сидел Стеди, держа руку на румпеле. Я был удивлен, тем более что это был не понедельник и не четверг. При виде Стеди я немного встревожился.

Старик заглушил мотор, и я привязал булинь.

– С вами все нормально? Что-то случилось? Кейти в порядке?

Стеди вышел из лодки, поправил сутану и долго смотрел на меня. Наконец он указательным пальцем коснулся подбородка.

– Думаю, ты – моя самая большая неудача.

Даже через мои солнечные очки его одеяние сияло в лучах солнца.

– Что?

Стеди выпрямился.

– Я в этом уверен.

– С Кейти все в порядке?

Старик ткнул в меня дрожащим пальцем:

– Я почти всю жизнь ношу сутану, и я не смог на тебя подействовать.

– Я жив, не так ли?

Он сплюнул в воду.

– Я видел побелевшие от времени кости, куда более живые, чем ты.

– Я тоже рад вас видеть. Мы сегодня раздражительны, верно? Неужели только поэтому вы приплыли сюда в такое время дня?

Его глаза встретились с моими.

– Я из-за этого не сплю по ночам.

Я знал, что он говорит правду.

– Вы не можете спасти всех.

Его ответ был быстрым, хотя и неотрепетированным. Стеди все еще сердился.

– Я не пытаюсь спасти всех.

– Я думал, что успех и проигрыш как бы прилагаются к сутане. Ну, вы знаете, в чем-то выигрываешь, в чем-то проигрываешь.

Старик выбирал слова. В уголке его рта скопилась слюна.

– Мне, вероятно, следовало бы поблагодарить тебя.

– За что?

– За Кейти.

– Я не вернул вам Кейти. Она сама вернула вам Кейти.

Он пожал плечами:

– Возможно.

Стеди вытащил из кармана трубку, набил ее, зажег, раскурил. Когда он заговорил, из его рта вышел дым.

– Но еще остаешься ты.

Я промолчал.

Еще одна затяжка.

– Одевайся. Поедем, прогуляемся.

– Вы не хотите ловить рыбу?

– Я ловлю.

Это была наживка. Я не клюнул.

– Куда мы едем?

Стеди поднял бровь:

– Ты стал разборчивым?

Я принял душ, натянул джинсы, рубашку с длинными рукавами, воспользовался дезодорантом и сунул ступни в шлепанцы. Мы отправились на его лодке в Чоколоски. Там нас ждал церковный фургон. Стрелка показывала, что бак полон, раньше такого никогда не бывало.

Часом позже мы подъехали к пункту пропуска. Стеди остановился, заплатил доллар, и мы поехали по мосту Кард-Саунд. Я впервые проехал до конца моста. Я только поднялся по нему, но никогда не спускался. Я посмотрел на бетонную заплату на парапете. Грязная, тусклая, она сливалась со старым цементом, но тот, кто знал, что искать, ее бы заметил.

Мы проехали еще милю, свернули на дорогу с одной полосой. Мост был к северу от нас, Атлантика – на востоке. Вода с двух сторон. Стеди вел машину между деревьями, пока мы не выехали на асфальтированную парковку. Там он остановил фургон и вынул ключи из замка зажигания.

– Идем.

Я пошел за ним.

По мягкому песку мы дошли до края воды и до мемориала, который был построен вскоре после моей смерти. Спиралевидная черная масса из гранита с прожилками, размером с городской автобус, стоявший вертикально – или на бампере. В трещины были засунуты записки, вокруг стопками лежали памятные вещи и завернутые в целлофан книги. Из-за общей формы и из-за того, что здесь произошло, местные называли его «Гарпун Пита Хейна». Думаю, они решили, что Пит Хейн получил лучшее от пирата Пита. Может, и так. В любом случае, мне говорили, что это место популярно у туристов. На самом верху было выбито мое имя вместе с датами рождения и смерти. Ниже – названия всех моих книг.

Стеди сказал:

– Сядь.

Я сел.

Он встал передо мной.

– Закрой на минуту глаза.

– Что?

– Закрой глаза.

– Зачем?

– Потому что я так сказал.

Я закрыл глаза.

– Они закрыты?

– Да.

– Уверен?

– Абсолютно.

Я услышал шуршание ткани, ворчание, а потом ладонь Стеди ударила меня по лицу. Я стукнулся о гранит. Во рту появился вкус крови. Губа запульсировала и мгновенно распухла.

У Стеди дрожала нижняя губа, на глазах выступили слезы. Он ткнул в меня пальцем.

– Когда ты наконец перестанешь жалеть себя?

Я сплюнул – кровь на граните.

– Как насчет того, что нужно подставить другую щеку?

Он ударил меня снова.

Я понимал, что к этому шло, и успел увернуться.

– Я не жалею…

– Не лги мне.

– Я не лгу вам.

– Ладно. Значит, ты лжешь самому себе.

– Возможно, – мой тон изменился, – но я никогда не лгал вам.

Ему было больно думать обо мне. Я видел это. Его лицо приблизилось к моему. Теперь Стеди уже кричал:

– Тогда почему ты остаешься здесь?

Я тоже закричал:

– Потому что я боюсь!

– Чего?

Я похлопал себя по груди:

– Боли.

– Значит, ты трус.

Я встал, мой голос зазвучал громче.

– Я не хочу им быть.

Он снова ударил меня. Мой зуб порезал ему кожу на косточке пальца. Стеди завязал ранку носовым платком и сказал, не глядя на меня:

– Ты не единственный в этом мире, кто любил и потерял.

Я снова сел.

– Моя голова это понимает, мое сердце – нет.

Он заговорил сквозь стиснутые зубы:

– Я оставлю тебя в покое при одном условии.

– Говорите.

Старик сунул руку под сутану, достал пластиковый пакет и протянул его мне:

– Прочти это детям из крыла Уайета в больнице Ривер-сити.

Трясущимися руками я открыл пакет. Внутри оказались когда-то намокшие, но теперь совершенно сухие страницы моего шестого и последнего романа. Рукопись лежала рядом со мной на сиденье, когда я направил машину с моста. Сморщенные страницы были потертыми. Кто-то читал их, и не один раз.

– Они все время были у вас?

– Я ждал, пока ты сможешь снова прочесть их.

– Но как вы…?

– Когда я нашел тебя на берегу, ты крепко держал их. Так я узнал, кто ты такой. Ты был без сознания, поэтому я спрятал рукопись на лодке.

– То есть вы ее украли?

Он кивнул:

– В каком-то смысле да.

Пятьсот страниц никогда не были такими тяжелыми.

– Стеди, я не могу…

Старик выпрямился и похлопал ладонью по верхней странице:

– Семь страниц. Ты прочтешь семь страниц, а потом можешь идти и делать все, что захочешь. Можешь даже броситься с другого моста, мне все равно, но эту малость ты мне должен.

– Почему семь?

– Потому что… – Стеди нагнулся ближе, я почувствовал на лице его дыхание. – Если к этому моменту тебя не зацепит, то не зацепит никогда.

Семь страниц. Пересечение моей глубочайшей потребности и моего самого большого страха.

Я кивнул.

Стеди шесть с половиной часов вел машину на север, остановившись один раз, чтобы залить в бак горючее, один раз, чтобы я поменял спустившее колесо, и три раза его заставила остановиться его раздутая простата. Говорили мы мало. Когда мы подъезжали к Джексонвиллю, меня начало трясти. Шоссе I-95 было на ремонте, и это заставило нас объехать город с запада по автостраде I-295. Потом мы свернули на восток, на шоссе I-10, проехали по мосту Фуллер Уоррен, и слева от нас небо осветили огни Джексонвилля.

Больница стояла перед нами на южном берегу. Над ней нависли подъемные краны. На щите было что-то написано про новый конференц-зал. Размеры стройки позволяли предположить, что здание будет довольно большим. Стеди остановил машину перед путепроводом. Я открыл дверцу, и меня вырвало на бетон. Когда зажегся зеленый свет, стоявшая за нами машина посигналила, и меня снова вырвало. И это как будто заставило сигнал смолкнуть. Стеди остановился перед главным входом и сказал:

– Я поднимусь через несколько минут.

Потом, повернувшись ко мне, он похлопал себя по лицу и посоветовал:

– Вытри чем-нибудь рот.

Я схватил рукопись, вытер рот рукавом и вошел в больницу. Проблема состояла в том, что в последние десять лет мои истории хорошо продавались. Очень хорошо. И это значило, что больница получила большие суммы. Больница, в свою очередь, была за это благодарна, и, не желая забывать, откуда поступали эти деньги, администрация выразила свою благодарность тем, что повесила мое фото почти на каждую стену, мимо которой я проходил. Я спрятался за солнцезащитными очками и дошел до задней лестницы, не попав в объектив большинства камер. Еще ни разу в жизни я не чувствовал себя настолько неловко. Я миновал два этажа, вышел в просторный холл, свернул налево, прошел по новому коридору, по которому я еще ни разу не ходил. На стенах были нарисованы сцены из моих книг. Каждая была мне хорошо знакома. Художником был некто по имени «Джон Т.». Он сотворил чудо с картинами, которые зародились в моей голове. По обеим сторонам коридора располагались детские палаты. Из палаты в палату переходили медсестры в яркой форме.

Новое крыло закончилось и привело меня к месту соединения со старым крылом. Белые плитки пола встретились с пожелтевшими и старыми. На стене висела табличка: «Простите за беспорядок. Скоро начнется ремонт». Я замедлил шаг. Меня наполнили запахи. И звуки тоже. Где-то раздался голос ребенка. По коридору пронеслось эхо.

Все началось именно здесь.

Было около восьми часов вечера, когда я вошел в пустую комнату, где впервые играл в видеоигру с Рэнди и читал Джоди и другим ненужным ребятишкам с острова. Ни одной медсестры. Ни одного ребенка. Никого.

Спустя десять минут вошел парнишка лет десяти-одиннадцати и исчез в библиотеке. Он был худым, с кудрявыми рыжими волосами. На меня мальчик не обратил никакого внимания. Я дал ему несколько минут, потом прошел следом, где меня встретил запах моих книг. Паренек стоял у дальней стены, глядя на полку с книгами, до которой ему было не достать. Он как раз подтащил стремянку, когда я оказался рядом с ним.

– Тебе что-то понравилось? – спросил я.

Он кивнул. Ткнул пальцем.

Я снял книгу с полки и протянул ему. Я помнил, как впервые читал ее, где я тогда был и как; стоило мне ее закончить, я сразу же вернулся к первой странице и начал читать снова.

– Это хорошая книга.

Мальчик кивнул и сунул ее под мышку. Он обвел взглядом стеллажи. На его лице появилось выражение восхищения.

– Вы знаете, что все эти книги подарил нам один человек?

– Да.

Парнишка покачал головой.

– Держу пари, что тот парень знал много историй. – И снова это выражение восхищения и удивления. – У него наверняка много друзей.

Он повернулся и, шаркая, пошел по коридору.

Я изучал полки с книгами, здороваясь со всеми своими старыми друзьями, когда меня нашел Стеди. Он сильнее опирался на свою трость. Волосы он зачесал назад и воспользовался лосьоном после бриться. Два моих любимых аромата – «Виталис» и «Олд Спайс». Я оглядел пустую комнату и прошептал:

– Здесь никого нет.

Старик кивнул:

– Я знаю.

Я был на середине фразы: «Теперь мы можем идти?» – когда до меня дошло. Меня подставили.

Стеди взял меня под руку и потянул за собой:

– Идем.

Мы оказались возле урны, я повернулся к ней, у меня возник позыв на рвоту, но меня не вырвало. Еще один позыв на рвоту, и Стеди посмотрел на меня неодобрительно.

– Ты закончил наконец?

На нас смотрели медсестры, перешептывались.

– Думаю, да.

– Хорошо, потому что ты не сможешь этого себе позволить, когда она выведет тебя на сцену.

– Она?

– Ну, разумеется. Кто еще тебя представит?

Я схватился обеими руками за края урны, чтобы не упасть.

– Если бы вы не были священником…

– Идем, пока мне снова не понадобится помочиться. – Он покачал головой. – Молодость впустую расходуется на молодых.

Стеди провел меня по коридору, потом по длинному переходу. Люди стояли в очереди по обеим его сторонам, но на меня никто не смотрел. Все пытались попасть в Зал Уайета на тысячу двести мест, но не могли. Остались только стоячие места в холле. Несколько телевизоров с плоским экраном должны были показывать то, что происходит на сцене. Несколько телеканалов вели передачу. Кейти продала еще одно шоу в прямом эфире.

Мы стояли сзади. Стеди вцепился в меня. Я вцепился в пластиковый пакет. Когда на сцену вышла Кейти, зал встал. Несколько минут зрители аплодировали и свистели. Она подошла к микрофону, улыбаясь, пережидая, совершенно в своей тарелке.

Когда люди в зале успокоились, Кейти заговорила:

– Несколько месяцев назад я устроила себе нечто вроде каникул. Возможно, вы об этом слышали… – Зрители ответили ей на это новыми продолжительными аплодисментами, засвистели. – В это время я познакомилась, вернее… – она посмотрела на Стеди, – меня познакомили с одним человеком. Своего рода свидание вслепую. Сначала он не дал мне покончить с собой. В буквальном смысле ослабил петлю на моей шее. – Пауза. Камера крупным планом показала шею Кейти. – Не самый лучший момент в моей жизни. Шли дни и недели, и ему удалось добраться до моего сердца. Он видел меня такой, какой я никогда никому не позволяла себя увидеть. Потом, когда я опустилась на колени у могилы моего маленького сына и достигла дна, он сделал кое-что, чего ни один человек и уж точно ни один мужчина никогда не делал. Он вернул мне радость жизни. – Кейти похлопала себя по груди и немного помолчала. – Этот человек показал мне, что… – Она замолчала, встретилась со мной взглядом и дословно процитировала мои слова: – «Возможно, любовь, настоящая любовь, о которой говорят только шепотом, которой жаждут наши сердца, заключается как раз в том, чтобы открыть свой мешок и рискнуть произнести самые болезненные слова из тех, что произносят между растянутыми краями Вселенной: «Когда-то я был таким».

Кейти протянула ко мне руку.

– Я знаю его как Санди, но вам он известен под другим именем.

Она сделала шаг в сторону и замерла в ожидании. Стеди подтолкнул меня.

Дрожа, я повернулся к нему.

– Вы сделали это намеренно.

Старик кивнул. Его взгляд был взглядом солдата времен войны.

– Да, я сделал это намеренно.

Я прижался губами к его лбу.

– Я люблю тебя, старик.

Он потянулся ко мне, схватил за руку и прошептал:

– Ego te absolve, in nomine Patris et filii et spiritus sancti[25].

Стеди провел по моему лбу большим пальцем. Я развернулся и начал долгий, медленный путь к сцене. За три ряда до сцены в проход вышли Род и Моника. Он поседел. Она прибавила несколько фунтов. Справа от них стояли трое детей. Мальчик и две девочки. Моника шагнула ко мне. Она прикрывала руками рот, качала головой и плакала. Через несколько секунд она обняла меня, вцепилась. Род сделал то же самое. Потом он положил руку на плечо мальчика:

– Это наш сын. Наш Питер.

Мальчику было лет семь. Может быть, восемь. Очки с толстыми стеклами. Симпатичный парнишка. Он протянул мне руку.

– Здравствуйте, сэр. Вы тот самый писатель? – Он подтолкнул очки повыше. – Мы прочли все ваши книги.

Я пожал ему руку. Моника не отпускала меня несколько мгновений. Плакала. Всхлипывала. Я поцеловал ее в щеку, а потом опустился на одно колено, чтобы поговорить с мальчиком, глаза в глаза.

– Я был когда-то писателем. – Я перевел взгляд на сцену. – Думаю, сейчас нам предстоит выяснить, остался ли я им.

Он кивнул.

Медсестра, передавшая мне в лифте именинный торт, перегнулась через подлокотник своего кресла у самого прохода. На ее лице было изумление. Я схватил ее за руку.

– Ваша улыбка… согревает меня. У вас очень красивая улыбка.

Когда я повернулся, возле меня стояла Лиза. Ежик рыжих волос. Она выросла. Просто Джули Эндрюс в детстве. Никаких катетеров, никакой капельницы. Хороший цвет лица. Я встал на оба колена. Глаза в глаза. Она потянулась, провела по моей щеке тыльной стороной ладони, а потом вцепилась в книгу, которую я подарил ей на Рождество.

Я поднялся по ступеням.

Кейти встретила меня, взяла под руку, подвела к микрофону и прошептала:

– Mon chéri[26].

Она поставила передо мной микрофон, отошла в тень и остановилась там. Свет прожекторов освещал мое лицо, оно появилось на всех экранах, и кое-кто узнал меня. В зале воцарилась мертвая тишина, такое выражение подойдет. Единственным звуком было мое прерывистое дыхание, усиленное микрофоном. Перед сценой сидели ребятишки – человек сто. Коляски, костыли, капельницы, очки с толстыми стеклами, шрамы и пластыри. Я посмотрел сначала на них, потом на остальную аудиторию. Я разгладил рукой первую страницу, пытаясь найти слова. Место, с которого начать. Я посмотрел на Кейти, но она даже не попыталась подойти ко мне. Сияющий Стеди стоял в задних рядах. Я истекал потом.

Я стоял один, потребность – в одной руке, страх – в другой, надежда – вне досягаемости.

– Я… – Это было трудно, может быть, труднее всего. – Я…

Сколько бы я ни пытался, слова не шли.

Не в силах произнести ни слова, я взял микрофон со стойки, подошел к краю сцены, сошел с нее на ковер и сел по-турецки. Я махнул рукой детям и медсестрам, которые были рядом.

– Идите сюда. Ближе. Садитесь вокруг меня.

Дети сползли на края своих сидений. Медсестры им помогли. Кейти тоже. Сотня ребятишек начали игру «вытащи спичку». Куча-мала перед сценой. Я ждал, пока каждый из них не окажется – шаркая, переваливаясь или ползком – рядом со мной. На это ушло несколько минут. На многих детях были футболки с изображением пирата Пита, Пита Хейна или поднявшего все паруса корабля «Многоречивый». У некоторых на шее висела имитация волшебной медной подзорной трубы. Кое-кто крепко держал в руках старые издания моих книг.

– Всегда лучше, когда наши колени соприкасаются.

Они придвинулись ближе. Огромный экран над моей головой показывал меня сидящим среди моря сломанных и смеющихся детей. Я посмотрел на экран и увидел себя, смотрящего на самого себя. Четкая картинка.

Я среди ненужных людей. Мое место в мире.

Многие в задних рядах встали, чтобы видеть меня. Операторы телевизионных каналов снимали со сцены над моей головой и из ряда передо мной. Тремя рядами дальше махал мне рукой мой бывший издатель. Редактор плакала. Мне нужно было кое-что объяснить.

Кое-кто из детей неуверенно держался в отдалении. Я махнул рукой.

– Идите сюда. Я подожду. Я не кусаюсь.

Они рассмеялись, куча-мала выросла.

Я положил рукопись на колени. Когда намокшие в воде страницы сморщились, пожелтели, внешние уголки потемнели от масла с большого пальца Стеди. Я чувствовал слабый запах его трубки. Интересно, сколько ночей он наслаждался текстом. Откуда-то из-за стен эхом донесся голос Джоди. Слезы застилали мне глаза. Я вытер лицо рукавом, поднял голову и сказал:

– Привет, меня зовут… Питер Уайет. И мне вас очень не хватало.

Кейти сказала, что хочет, чтобы я называл ее Кейти, и я испытал некоторое облегчение. У нее было столько имен, что я обрадовался, когда она остановилась на одном. Что же до ее костюмов и грима, она ими пользовалась только на сцене, на съемочной площадке или при случайных поездках в Париж. Отсутствие такого количества персонажей означало, что Кейти стала Кейти, которой комфортно в своей коже.

Она называла меня П. У. на публике и иногда, когда никто не слышал, «mon chéri». Мне нравилось звучание и того, и другого, но второе обращение совершало у меня внутри что-то такое, чего первое не могло. Я, со своей стороны, начал называть ее Белла, и она как будто не возражала. Думаю, что ее отец тоже не был бы против.

После нашего возвращения в публичную жизнь издательский мир как будто сошел с ума, пытаясь добиться от нас рассказа нашей истории. Кейти играла с нажимом, и очень скоро издатели закусили удила. Кейти сказала, что расскажет историю, только если ее автором стану я. Своего рода сделка два в одном. Я согласился. Организовали аукцион – соревновались пять издателей, – потом подписали контракт. Короче, нас ожидала несколько бо́льшая аудитория, чем в больнице.

Чтобы перенести историю на бумагу, Кейти отложила все, и мы втроем провели месяц на «Прочитанном романе». Стеди взял отпуск в церкви и, честно говоря, оказался бесценным свидетелем тех деталей, о которых мы с Кейти забыли в наших историях. Он же рассказал нам о том, как и когда наши истории пересеклись с его собственной. Разумеется, мы ни разу не позволили писательству помешать нам ловить тарпона. Это был процесс ремонта для всех нас.

Учитывая тот факт, что это был мой первый опыт в документальной прозе, я много думал и каждую ночь переписывал уже написанное. Надо сказать правду: то, что получилось, больше было похоже на роман, чем на обычные мемуары. Зачастую солнце заставало меня на том же месте, где меня покинула луна. Я хотел бережно обойтись с тем, что мне было доверено, потому что Кейти, надо отдать ей должное, раскрылась и рассказала о таких деталях, о которых я не знал, да и не мог знать.

Когда книга была написана, издатель сказал, что хотел бы отправить нас в рекламную поездку. Кейти ухватилась за такую возможность, ответила «да». Она никогда не ездила в такие поездки и не могла дождаться ее. Потом она повернулась ко мне, думая, что я тоже буду рад этому. Я сказал:

– Нет. Я бы этого не хотел. Рекламные туры – это не для меня.

Кейти не нравилось, когда ей говорили «нет».

Я сказал ей, чтобы она привыкала к этому.

Кейти надула губки, потом попросила:

– Пожалуйста.

Итак, я собираю вещи. Стеди тоже. Он сказал, что ни за что на свете такое не пропустит. А я – эгоист, поэтому скучаю по своему гамаку. Мне не хватает спокойного ритма приливов. Не хватает звука якоря, который я вытаскиваю. Не хватает детей из больницы, где я теперь бываю регулярно. Кейти сжалилась надо мной и пообещала отвозить меня к ним один-два раза в неделю. У нее свой самолет, так что…

Тур начинается с чтения детям в больнице. Мы думали, что это как примерка. И потом все они хотели сфотографироваться с Кейти. Им нравятся мои истории, но ее они любят.

В это утро Кейти и я были гостями шоу в прямом эфире. Они прислали команду, чтобы снять нас на «Прочитанном романе». Нас усадили на палубе. Всходило солнце. Прямо за кормой в течении резвилась форель. В нашу сторону плыл дым из трубки Стеди. Ведущий повернулся к Кейти:

– Книга называется «Перестать быть собой». Вы можете рассказать нам об этом?

Кейти даже не моргнула.

– Причина такова. Когда я была маленькой, из-за моей внешности мне говорили, что я выгляжу неподобающе. С тех пор я пыталась перестать быть собой. Но это было все равно что каждый день умирать. – Она повернулась ко мне. – Я ложилась спать мертвой. Просыпалась мертвой. Я никогда не знала, кого я увижу в зеркале. Я все время боялась воскресить того, кем я быть не смогу. – Кейти покачала головой и схватила меня за руку. – Питер… изменил это.

– Каким образом?

Кейти уверенно улыбнулась:

– Он научил меня, как жить без сценария, такой жизнью, где я сама пишу слова, которые станут мной.

Ведущий с улыбкой повернулся ко мне:

– Судя по всему, Пит Хейн не извлек все лучшее из пирата Пита.

Это было хорошее начало, и я улыбнулся.

– Конец истории все еще не написан.

Он кивнул.

– Многие читатели будут рады это услышать. И больше всех будут рады мои дети. – Ведущий выпрямился, меняя тему: – Документальная проза для вас в новинку.

– Да.

– Книга выходит завтра. Этим утром предварительные заказы поставили ее на первое место. Многие смотрят эту передачу прямо сейчас, им интересны вы и эта история. Гадают, есть ли еще в вас это. Так как, это есть?

Кейти взяла меня за руку, улыбнулась. Я сказал:

– Я не знаю, есть ли у меня еще «это», имея в виду дар писательства. Об этом придется судить вам.

– Что вы можете рассказать нам о романе?

Я скрестил ноги и начал:

– Позвольте аналогию. Представьте, что я всюду хожу с мешком. Например, с большим мешком для грязного белья, который прикрывает всю мою спину. Возможно, это напомнит вам Санта-Клауса, которого вы видели в детстве, только в моем мешке не подарки, которые я был бы рад всем раздать. На самом деле я бы предпочел спрятать этот мешок, потому что в нем кучка сломанных вещей – миллион вещей, – которые когда-то составляли меня. Понимаете, когда-то я был целым, но потом кое-что произошло, и я сломался или разбился, и теперь я весь из осколков. Потом я встречаю вас и понимаю, что у вас тоже течет кровь, потому что вы сломались, как и я, и никто не сможет снова собрать в вас в одно целое. А потом я понимаю, что вы угасаете и вас нужно починить. Иначе вы не продержитесь до утра. Поэтому я даю вам то, что есть у меня. Я протягиваю вам свой мешок и говорю, что вы можете взять что-то или все, чтобы залатать вашу рану. Более того, это не будет вам стоить ни гроша. Вы можете взять даром. Я заплатил за них, когда сломался. И так как вы в отчаянии и успели перепробовать почти все, вы вываливаете содержимое моего мешка на пол, ворошите, словно щепки, просматриваете каждый осколок. И где-то среди этого беспорядка вы находите ту часть, которой вам не хватало. Одну на миллион. Или на десять миллиардов. И потом вы вставляете эту часть в головоломку, которой вы стали. Кровотечение останавливается, и, возможно, в первый раз за всю жизнь ваша рана начинает затягиваться. И когда это происходит, вы протягиваете мне ваш мешок, потому что моя рана еще кровоточит. Книга будет об этом.

– Вы можете прочесть нам какой-то отрывок?

Кейти кивнула, поэтому я открыл книгу и прочел первые несколько строчек:

– «Женщина в исповедальне преклонила колени. Священник сел бок о бок с коленопреклоненной. Она отдернула занавеску и вдохнула запах «Виталиса» и «Олд Спайса». Ей нравилось находиться так близко к мужчине, у которого не было желания прикоснуться к ней, завоевать ее. Она смотрела мимо него. Куда-то за пределы настоящего.

– Простите меня, отец, ибо я согрешила…»