У Тедди возникло неприятное ощущение, что кто-то о нем все разузнал. Его лицо вспыхнуло, и он невольно заморгал глазами, пытаясь открыть дверь. Что-то с другой стороны мешало двери открыться. Тедди почему-то вспомнил о револьвере. Он приобрел его много лет назад, когда ему угрожал муж какой-то женщины, но Тедди не мог вспомнить, кто был этот мужчина и как выглядела женщина; несомненно, когда-то он переспал с ней, иначе, конечно же, никогда не обзавелся бы оружием, так как ложное обвинение снабдило бы его обостренным чувством невиновности, позволившим бы предотвратить угрозу мужа о мученической смерти уверенным кивком или презрительной усмешкой. Тедди так и не воспользовался револьвером, и оружие теперь, несомненно, пылилось в каком-нибудь ящике вместе с обносками, предназначавшимися для беженцев из Европы, которые уже давно выросли из них.

Двери мешали открыться два здоровенных телефонных справочника и россыпь рекламных проспектов, уговаривающих Тедди купить белье на состоявшейся в прошлом месяце распродаже в «Альтмане», повысить интеллект, подписавшись на Британскую энциклопедию, последовать за Христом туда, куда он ведет человечество в настоящее время, и начать поражать друзей знанием текущих событий, для чего достаточно было всего в течение семнадцати недель читать журнал «Тайм». Тедди решил, что ему нужно будет предупредить портье, чтобы тот прибрал и больше не заходил в квартиру. Тедди на мгновение задержался в дверях, глядя на пустые комнаты, встретившие его подобно протянутым для рукопожатия рукам, затем, раскрыв встроенный шкаф, достал оттуда телескоп и 60-кратный морской бинокль. Установив подставку-треногу у восточного окна, он закрепил телескоп и настроил его так, чтобы был хорошо виден вход в здание ООН. Взглянув на новые часы фирмы «Пьже» — по заверению продавца, самые точные в мире, — Тедди стал ждать появления Барбары.

Хотел бы он знать, смотрела ли на часы Барбара и думала ли она при этом о нем. Тедди подарил ей такие же часы неделю назад, сказав: «Просто помни, что каждый час, который они отсчитывают, — это еще один час, когда я люблю тебя». Барбара поцеловала его в обе щеки, как дальняя родственница, а когда он попытался обнять ее, увлекая на заднее сиденье автомобиля, чувствуя под тонким платьем упругость ее груди, Барбара оттолкнула его, словно постороннего, и ответила: «Не подгоняй меня, Тедди. Я сломаюсь, и ты уже не сможешь меня починить». А Тедди хотелось напомнить ей, что десятимесячное ухаживание никак не вписывается в рамки «подгонять».

Когда стрелки часов показали два тридцать, сердце Тедди учащенно забилось. Он прильнул к телескопу, но в последний момент решил воспользоваться биноклем.

Тедди был так поглощен наведением на резкость, что не заметил, как Барбара вышла из главного подъезда Генеральной Ассамблеи и направилась по аллее сада. Его взгляд метался из стороны в сторону в поисках молодой женщины, капли пота застилали глаза. Барбара успела дойти до статуи Августины, когда Тедди наконец нашел ее. Бросив сумочку, женщина опустилась на траву у подножия статуи, под оливковой ветвью, которую держала сидящая верхом на жеребце всадница. Барбара ждала кого-то, встречалась с кем-то. Очень умно с ее стороны — делать это средь бела дня, среди сотен гуляющих. Никто не обратит на нее внимание. Однако она не учла возможность того, что он будет следить за ней.

Внезапный порыв ветра со стороны реки поднял остриженные под мальчика волосы Барбары петушиным гребешком. Из-за ее волос Тедди был готов плакать. Не предупредив его, Барбара обрезала их месяц назад. Потребуется по меньшей мере два года, чтобы они отросли до прежней длины — до самой талии. Все мысли о том, чтобы разложить эти волосы на подушке красивыми геометрическими узорами, подобно икебане, придется отложить до тех пор, пока они снова не отрастут. А ведь волосы уже спускались почти до самых бедер, и в тайных грезах Тедди не раз поднимал их, целуя Барбару в затылок. Жизнь обманывает людей самыми различными способами, но нет среди них более потрясающего и вероломного, чем крушение мечты. Тедди купит парики всевозможных оттенков — черных, как вороново крыло, соломенно-белых, рыжих, — длинные, пышные парики. Но будет ли это тем же самым? Тедди уже прикасался к женским парикам, и от их жестких безжизненных прядей, состоящих в основном из конского волоса, ему становилось плохо. Это чем-то напоминало общение с проституткой — вместо ощущения тела ты получаешь контакт с алюминиевой фольгой.

Пригладив черные волосы тыльной стороной кисти, Барбара улыбнулась. Тедди повел биноклем и увидел высокого мужчину с густыми усами и солнечными очками в стиле Сент-Экзюпери, которые придавали ему загадочно-самовлюбленное выражение одного из тех безмозглых идиотов из нескончаемой вереницы заграничных фильмов, на которые его таскала Барбара, действующих на него подобно нокаутирующим ударам. Это был добрый старый Франсуа, разряженный в замшевый костюм и такие же замшевые туфли — третий секретарь кого-то там во французской делегации.

За Франсуа Тедди был спокоен; когда тот мог позволить себе изысканный обед, то всегда приглашал Барбару в кафе «Шоврон», говорил о фамильных виноградниках и семейной собственности, делал предложение, получал отказ и неизменно возвращался к двум девицам из Африканского балета. Через управляющего своим парижским отделением Тедди проверил состояние дел Франсуа: никаких виноградников не было, а единственная собственность состояла из квартиры на авеню Фош, принадлежащей отцу Франсуа, мелкому служащему Министерства экономики. Несколько месяцев назад Франсуа здорово попортил Тедди нервы, пригласив Барбару в гостиницу нестрогих правил на Плац, но все непристойности закончились посещением бара в Палм Корт. Барбара, радостно заметил Тедди, заказала там томатный сок, положив конец всем надеждам француза напоить ее и затащить в комнату, которую он снял под вымышленным именем.

Сегодня они отправились не в «Шоврон», а «Трактир с часами», где было гораздо дешевле, хотя атмосфера нисколько не способствовала обольщению. Франсуа приходилось потуже затягивать пояс, чтобы заплатить за пятидесятидолларовый обед и в результате получать лишь любезную беседу. «Трактир с часами» находился как раз под Тедди, и тот минуту колебался: не следует ли ему спуститься туда? Как он объяснит свое присутствие, если Барбара увидит его? «Я просто заскочил пропустить коктейль». Она сразу же поймет, что он следит за ней, ей это не понравится, и, возможно, она накажет его, лишив на несколько дней свиданий. Этим Тедди не мог рисковать. Наверное, лучше придерживаться первоначального плана: обставить квартиру и показать ее Барбаре после завершения отделочных работ. Ее тронет этот жест. Как она выразит свою признательность? Тедди с минуту размышлял над этим, чувствуя, как по его коже бежит трепетная дрожь. Скажет ли она когда-нибудь: «Тедди, я люблю тебя. Я хочу выйти за тебя замуж»? Когда он оставался один после свиданий с ней, он повторял себе эти слова, подражая прозрачному звону ее голоса, но с его уст срывался лишь визгливый фальцет, подобный, вероятно, крику агонизирующего Христа с картины Руо, висящей у изголовья кровати Тедди и напоминающей ему о скрытых удовольствиях мазохизма.

Убрав телескоп и морской бинокль в шкаф, Тедди запер входную дверь на два замка. Если оставить в стороне размер комнат и вид на Ист-ривер и здание ООН — что хоть как-то компенсировало сумму в сто двадцать одну тысячу долларов, выложенную за квартиру, не считая расценок за услуги, доходившие до пятизначных цифр, — площадь Объединенных Наций сверкала всеми красотами морга. Даже лифтеры и портье имели пепельно-серые лица людей, постоянно общающихся с едкими химическими реактивами.

— К кому мне следует обратиться, чтобы в мою квартиру больше никого не пускали?

— К старейшему портье, — ответил лифтер, пока кабина неслась вниз к вестибюлю. — Если хотите, я могу передать ему вашу просьбу.

— Будьте добры, — сказал Тедди, протягивая доллар. — Франклин, квартира тридцать один.

— Уже обставляетесь, сэр?

— Нет, еще не начал.

Помимо своей воли Тедди прошел мимо «Трактира с часами» и быстро проскользнул на заднее сиденье автомобиля до того, как водитель успел оторваться от рулевого колеса.

— Поедем назад в контору, Фрэнк.

Тедди откинулся на мягкую обволакивающую кожу сиденья. Его «Серебряной тени» было уже около года, но кожа все еще обладала сильным, свежим и слегка терпким запахом, напоминающим дующий с реки ветер. Это был хороший запах; кроме него, были и другие: сосновый бор, зелень поля для гольфа, выдержанное виски, дым лесного костра — и, конечно же, Барбара, которая сочетала все эти запахи и заставляла Тедди испытывать физическое наслаждение от самого процесса дыхания. Тедди взглянул на часы: сейчас Барбара, вероятно, доканчивает кофе, а Франсуа, прикидывая в уме счет, играет ее пальцами, в который раз описывая прелести древнего родового замка и запутанную внутреннюю политику винодельческой провинции Медок. Но, разговаривая, француз ведь касался Барбары; выделения из его пор проникали в ее тело, отравляя ее. Тедди жил в постоянном страхе быть отравленным, словно вращался в кругах, чьими частыми гостями были наследники Борджиа, единственный смысл жизни которых заключался в том, чтобы подсыпать какой-нибудь таинственный и смертоносный дурман в суп с креветками, который нес для Тедди официант. Ненормальный страх получить внезапно сильную дозу яда уходил корнями в глубокое детство, когда Тедди съел окорок, в котором завелись черви, единственным следствием чего явились промывание желудка в ближайшей больнице и двадцатичетырехчасовые боли в животе — в основном, результат самовнушения. Тогда Тедди было семь, но и теперь, сорок лет спустя, от одной мысли об окороке у него перед глазами начинали неистово плясать круги. Сняв трубку телефона, Тедди набрал номер станции.

— Это ТФ-одиннадцать, — сказал он. — Дайте мне номер пять-шесть-три-три тысячи.

Через минуту ему ответили.

— Фирма «Т. Дж. Франклин и Компания».

— Это мистер Франклин. Соедините меня с моей секретаршей.

— Да, сэр.

Тедди услышал ее напряженный голос:

— Кабинет мистера Франклина.

— Нэнси…

Машина нырнула в туннель на Рузвельт-драйв, и в трубке стало тихо.

— Алло?.. Фрэнк, эта чертова связь оборвалась.

— Прошу прощения, я не подумал.

Таинственным образом Нэнси снова появилась на линии.

— Нас разъединили, мистер Франклин.

— Не обращайте внимания. Как на бирже?

— Индекс Доу-Джонсона по промышленности поднялся на четыре и пятьдесят девять, и объемы сделок за последний час сильно возросли. В среднем до девяносто двух.

— Дайте мне «Ксерокс», «Бекман», «Корнинг», «Ампекс» и «Дюпон».

Секретарша четким голосом прогноза погоды прочитала котировки.

— Что-нибудь необычное?

— Кто-то скупает крупными пакетами «Восточные авиалинии».

— Бальзам на душу.

— Не поняла вас, мистер Франклин.

— Это не важно. Если мистер Поли станет выяснять, кто скупает акции, скажите ему, что некоторые фонды разузнали о предстоящем увеличении ежеквартальных дивидендов и теперь скупают пакеты в надежде урвать несколько центов, используя их в качестве долгосрочного помещения капитала. Это вам понятно?

— Да, хотите, чтобы я повторила?

— Нет. Попросите мистера Поли выбросить все наши «Восточные» где-нибудь без четверти три, пакетами по пять тысяч. Это произойдет перед закрытием, будет казаться, что все начали их скупать.

— Да, сэр.

— Были звонки, на которые мне требуется ответить?

— Около двенадцати из колледжа звонил ваш сын. Он просил позвонить ему после семи, до этого времени у него занятия. — Нэнси помолчала. — Вы сегодня вернетесь?

— Не думаю. — Тедди повесил трубку.

Если бы он мог понять Барбару — так, как он понимал рынок! Тедди постучал по стеклянной перегородке.

— Я передумал. Подбрось меня до «Брукс Бразерс» на Бродвее.

«Роллс» цвета бургундского свернул с авеню, осторожно пробираясь сквозь вереницу машин.

— Не жди меня. Я возьму такси, — бросил Тедди молодому парню-водителю, когда тот открыл перед ним дверцу. Фрэнку было двадцать четыре, всего на год больше, чем Робби, сыну Тедди. Тедди подумал, кто из них достигнет в жизни большего. Он восхищался дерзостью Фрэнка, особенно когда обнаружил, что тот занимает деньги и покупает те же акции, что и Тедди.

— Мы поедем в восемь.

— Следует ли мне заехать за мисс Хикман?

— Дай подумать…

Раскрыв небольшой блокнот в обложке из крокодиловой кожи, Тедди взглянул на листок с отпечатанным распорядком дня Барбары.

— Сегодня она заканчивает в пять, так что подъезжай в семь тридцать. — Он посмотрел на вытянутое лошадиное лицо Фрэнка. — Сколько у тебя «Восточных»?

— Шестьдесят пять акций.

— По-прежнему покупаешь маленькими порциями?

— На сто у меня не было денег.

— Сдавай их.

— Я так и собирался, — ответил тот, заговорщицки ухмыляясь. — Как вы думаете, стоит ли мне еще прикупить и завтра сдать подороже?

— Нет, они поднимутся лишь на несколько пунктов, этого не хватит, чтобы заплатить налог и комиссионные. — Тедди помолчал. — Но твоя мысль, Фрэнк, правильная.

— Благодарю, мистер Франклин.

Тедди не спеша направился в сторону «Брукс Бразерс». Подождав, пока автомобиль отъедет, он перешел улицу и повернул на Нассо-стрит. Он не мог рисковать тем, чтобы Фрэнк узнал, куда он направляется; если все пойдет наперекосяк, Фрэнк сможет дать против него показания.

Закусочная была крошечной, с дюжиной поломанных красных пластиковых стульев на таких коротких ножках, что для ног совершенно не оставалось простора, и посетитель, торопливо запихнув в себя бутерброд, спешил уйти, так как предоставляемые стулом удобства не располагали его засиживаться. После толчеи обеденных перерывов теперь в закусочной было пусто, и ежедневно шнырявшие по огромным административным зданиям шесть парней-рассыльных, среди которых был Лопес, сидели у стойки, курили и тупо разглядывали заявки на сегодняшний день, нацарапанные на грифельной доске, висящей у входа. Лопес сразу же заметил Тедди и двинулся к нему мимо стульев.

— Хотите кофе, босс?

Тедди, поколебавшись, кивнул в сторону остальных парней.

— Они глупы и плохо говорят по-английски, — уверенно заявил Лопес, успокаивая его. — Вам какой?

— Черный.

Лопес толкнул чашечку с блюдцем по прилавку, и часть кофе выплеснулась.

— Сколько вы принесли, босс?

— Пятьсот.

Кофе пах так, словно провел целую вечность в урне, и Тедди захотелось выплюнуть первый же сделанный глоток отвратительного пойла. Лопес внимательно следил за ним — действительно мальчишка, но проживший большую часть своей жизни очевидцем, наблюдающим за ужасными страданиями и болезнями своего собственного народа. Лопес стал частью большой пуэрториканской диаспоры еще в пятидесятые, до того, как наивные и заботливые благотворительные работники успели понять, что сюда переселилась целая культура, которую нельзя было для простоты статистических подсчетов свалить в одну кучу с другими обитателями трущоб, неграми, что между неграми и пуэрториканцами родственного было не больше, чем между коброй и мангустой.

— Нужно семьсот пятьдесят, — сказал Лопес, поднося спичку к дрожащей сигарете Тедди.

— За что лишние двести пятьдесят? — спросил Тедди, вдыхая приторный тошнотворный аромат помады, воздействию которой подвергнул свои курчавые волосы Лопес.

— А разве вы, воротилы с Уолл-стрит, не платите комиссионные тем, кто открывает перед вами новые перспективы?

— Ты чем занимался, читал мемуары Баруха?

— Я имею право на них. Это же я нашел вам пару парней.

Лопес не ожидал возражений, он был застигнут врасплох.

— Ты и так намереваешься урвать себе кое-что, верно?

— Ну давайте сойдемся на шести с половиной.

— Здешний кофе воняет, — произнес Тедди, отодвигая чашку.

— Не я готовил его.

— Это что-нибудь изменило бы?

— Наверное, вам это не так уж и нужно.

— Возможно, — согласился Тедди, поднимаясь.

Лопес расковырял прыщ на небритом подбородке. Все его лицо было покрыто такими же самодельными шрамами, что придавало ему матовую липкость плохо полированного стола. Тедди уже долгие годы умело торговался с изворотливыми миллионерами и магнатами и с самого начала уяснил, что единственный способ добиться успеха — это заставить работать на себя преимущества своего соперника, что является также одним из основных принципов дзюдо. Если бы сейчас с Лопесом Тедди проявил слабость, тот, несомненно, позднее стал бы его шантажировать.

— Играя в покер, нельзя менять ставки, когда заблагорассудится, если с этим не согласны твои партнеры.

Обсосав эту мудрую мысль, Лопес кивнул. Его восхитило то, как Тедди надавал ему по ушам, и он решил воспользоваться той же тактикой в боевых действиях, которые сам собирался вести на Сто двадцать пятой улице, где постоянно рыскал шакалом в поисках схватки. Лопес решил, что две сотни он оставит себе, предоставив двум шестеркам делить между собой оставшиеся триста долларов.

— О’кей, босс, договорились.

— Я не стал ничего записывать, так что тебе придется все запомнить.

— У меня хорошая память.

— Адрес: двести девяносто два, Центральная парковая, Запад. Фамилия этого человека: Фрер, доктор Пол Фрер. Архив хранится в сером стальном шкафу, ребята должны искать на букву «X». Барбара Хикман. — Лицо Тедди затуманилось сомнением. — Читать-то они умеют, а?

— Ясное дело, выпускники Айви[1].

— Они умеют читать? — настаивал Тедди.

— Конечно, — проворчал Лопес.

— Хорошо. Итак, я хочу, чтобы они забрали с полдюжины дел и магнитофонных пленок — минимум полдюжины, но главное — Хикман.

— Я все понял. Где мы встречаемся?

— Мы не встречаемся.

— А как насчет получения денег?

— Ты зайдешь в здание администрации порта, и слева будут ячейки камеры хранения, а рядом с ними — телефонные автоматы. Ты уберешь то, что принес, в ячейку и положишь ключ в телефонный справочник Манхэттена, на страницу сорок восемь. Деньги будут там.

Лопес повторил указания, и, к облегчению Тедди, сделал это правильно. Тедди даже начал уважать его; так один хищник оценивает владения и силу другого зверя перед тем, как вторгнуться на его территорию или напасть на жертву, которую тот себе наметил.

— Вы уверены, что сегодня вечером там никого не будет?

— Уверен.

Лопес сообщил Тедди свой план — незамысловатый и без насильственных действий. Когда он закончил, Тедди потрепал его по плечу, устанавливая панибратскую близость, которая глубоко затронула темные, потаенные глубины Лопеса, где когда-то обитали чувства.

— Если все будет в порядке, еще двести пятьдесят будут на той же странице Бруклинского справочника, — сказал Тедди.

Лопес ответил озадаченным взглядом, сопровождаемым сморщиванием лба и искривлением рта.

— Не понимаю вас, босс.

— Если у тебя когда-нибудь будет много денег, ты поймешь.

Такси с огоньком «свободно» остановилось перед Барбарой напротив «Гэтсби».

— Перед такими ногами я не устоял, — сказал водитель. — Куда?

— Угол Восемьдесят седьмой и Ист-Энда.

Опустив флажок «занято», водитель дождался зеленого света и сразу же рванул вперед.

— Вы работаете в ООН?

— Да.

— Можно задать вам дурацкий вопрос?

— Это делают многие, одним больше, какая разница?

— Чем там занимаются — я имею в виду, на самом деле?

— Спорят, — резко ответила она, надеясь оборвать дальнейший разговор, но водитель продолжал болтать, несмотря на то, что Барбара больше не раскрыла рот, кроме как для того, чтобы сказать «на здоровье», когда тот поблагодарил ее за чаевые.

Квартира Барбары располагалась на первом этаже роскошного особняка из песчаника конца прошлого века, который претерпел целый букет усовершенствований: новые канализация, электропроводка, душ с шестью рассеивателями, нагреватель и кондиционер с термостатом и трое соседей-невидимок, которые попадались на глаза Барбаре лишь на рождественские каникулы. Несмотря на все эти удобства, особняк сохранил большинство присущих сердцу старого Нью-Йорка черт, и когда молодая женщина проводила какое-то время вдали от него, при возвращении она всегда испытывала чувство: «Вот здесь я живу… Это мой дом», чем никогда не являлась однокомнатная клетушка в «Брабурне», в которой она жила раньше.

Иметь вещи, место для жилья, деньги в банке — все это для Барбары значило мало, хотя деньги и предоставляли свободу и независимость. После окончания колледжа Рэдклифф она полтора года путешествовала. А почему бы не попутешествовать, хотя Барбара и не чувствовала себя обязанной бросать Европе вызов штампованным истеричным энтузиазмом, который выказывало большинство ее однокурсниц, готовясь к первому выезду в мир; она проехала — без какого-нибудь предварительно составленного маршрута — через Францию, Германию и Испанию в своем «фольксвагене». За время пребывания в Европе Барбара встретилась со множеством людей, но не завела никаких близких и тесных отношений и спала одна, так как никто не домогался ее. В Мюнхене ей удалось подхватить певучий южный акцент, наполненный итальянской красотой, и в Кельне все wirte[2] пансионов готовы были поклясться, что она родилась и жила в Мюнхене. Барбара обладала природным даром мимикрии, что встречается у некоторых видов бабочек, и пользовалась этим, как это делает с травой, листьями и маскхалатом снайпер, засевший на дереве и подкарауливающий ничего не подозревающую жертву.

Ее жертвой был Тедди; хотя Барбара и признавала этот факт, ей было трудно думать о нем в пассивном ключе, но, подобно большинству мужчин — с деньгами или без, — он обладал трещиной в натуре, которую, как полагал с детской наивностью, молодая женщина могла залечить каким-то волшебным бальзамом, имевшимся у нее. Барбара позволила зайти этому слишком далеко; Тедди не только думал о ней, он уже начал строить планы — иностранные автомобили, три заграничных особняка, яхта, о которой он торговался с Пандалусом, судовладельцем-греком, и свадебный круиз по Средиземному морю. Он был таким настойчивым, что Барбара уже устала отказывать ему, несмотря на трогательность его чувств и на то, что сама любила его больше, чем готова была это признать.

Подойдя к двери, Барбара обнаружила привычный каждодневный букет из дюжины роз — романтический жест, который Тедди выполнял с упорством термита в бревне древней церкви. Записка на цветах гласила: «Пора Цветов» и была подписана: «Т».

Гостиная изобиловала цветами. Сегодня была пятница, и сочные живые бутоны понедельника превратились в шелковые лепестки воспоминаний старой девы, спрятанные между страниц пыльного неоткрытого томика стихов Браунинга, пахнущие мускусом и забытые, словно память о первой любви. Большая часть кастрюль переместилась из кухни в гостиную и теперь служила вазами. Даже фотография Лауры оказалась за умирающими букетами. Барбара сполоснула фарфоровый кофейник, наполнила его водой и сунула туда новые розы — букет «Пора Цветов». В отчаянии оглядев комнату, она наконец поставила кофейник перед камином. Взяв портрет Лауры, Барбара рукавом стерла с него пыль и установила в центре каминной полки.

Лаура… Лаура Сарджент. Не было смысла думать о ней, если только, конечно, думы о мертвых не возвращали их к жизни; возможно, если никто не вспоминал о них, они безусловно исчезали, и вся их судьба сокращалась до нескольких выжатых строк статистики, таких же нелепых, как заметки в календаре.

Один вид цветов, заполняющих комнату, угнетал Барбару. Воздух казался спертым и затхлым, и молодая женщина открыла оба окна фасада. Две заблудившиеся няньки катили домой своих подопечных из парка, который раскинулся вдоль берега реки до Грейси Мэншн.

Раздевшись, Барбара залезла в ванну и рассеянно налила в воду чересчур много ароматического масла, так как ее мысли были заняты желанием смешать коктейль из мартини с водкой, к которому несколько месяцев назад ее приобщил Тедди заявлением, звучавшим как неудачное рекламное объявление: «Если вы собираетесь выпить мартини, смешайте его с водкой «Смирнофф». Для человека, нечувствительного к печальным рассказам и порнографии рекламных призывов, Тедди, как и большинство людей, сделавших самих себя, испытывал слабость к звучным именам.

Над ванной клубился пар, и, потягивая ледяной мартини, Барбара усмехнулась про себя, словно школьница, нарушающая распорядок общежития, запрещающий пить в ванной. Доктор Фрер — с прошлой недели она начала называть его Полом — принял приглашение отужинать вместе, он должен был прийти со своей женой. Барбара надеялась, что он принял приглашение потому, что хотел встретиться с ней за пределами своего кабинета, но, как всегда, ее мучили сомнения: может быть, в действительности Тедди, в плоти и крови, интересовал его и заставлял нарушить железное правило никогда не появляться в свете вместе со своими пациентами. Тедди нашел этот замысел весьма разумным. Возможно, Фрер хотел услышать совет Тедди по поводу биржевых дел, получить доступ к «особой ситуации», которая позволит ему стать миллионером. Почему бы психиатру, даже очень хорошему, не быть восприимчивым к меркантильным интересам?

Барбара надела простое черное платье с откровенным вырезом вместо глухих воротничков старых дев, которые она обычно носила, так как Фрер настоял на том, чтобы она не комплексовала по поводу своих цветущих форм. Большинству мужчин нравятся женщины с пышной грудью, и никто не прикоснется к ней, доверительно сообщил психиатр, без приглашения.

Ровно в семь тридцать в дверь позвонил водитель и, сказав Барбаре, что она выглядит очень хорошо, но оставшись в рамках приличия, проводил ее к «роллс-ройсу». В салоне стереомагнитофон играл «Битлз».

— Если вам не нравится, я сменю…

— Нет, — сказала Барбара, — все прекрасно.

— Вы уверены? — настойчиво повторил он.

— Честное слово.

Барбаре захотелось, чтобы Тедди не усердствовал так чрезмерно, заставляя всех, даже водителя, угождать ей. Хотя бы раз, когда она заупрямится или начнет перечить, хватит ли у него ума послать ее ко всем чертям?

Она услышала доносящиеся из гостиной голоса — глубокий звучный голос Фрера, умеющего хорошо слушать; чем-то напоминающий аукционного распорядителя голос Тедди, словно его владелец, проведя многие годы в Европе, не приобретя ни капли иностранного акцента, в отместку стал говорить на английском тоном музейного экскурсовода, за которым следует вереница людей, внимательно слушающих, но ничего не понимающих; и монотонный женский голос с британскими интонациями. Это должна была быть жена Фрера, Сьюзен. За все время, пока Барбара лечилась у него, он упомянул о ней лишь однажды — короткое замечание о том, что после двадцати лет супружества она по-прежнему покупала рубашки и пижамы не того размера. Это произошло после того, как Барбара начала свой очередной визит с перечисления длинного списка своих комплексов, которые она не могла преодолеть. Доктор Фрер понял, что они вот-вот прикоснутся к чувствительной территории, области ночных кошмаров, и торопливое бормотание Барбары было чем-то вроде вызова. Этот разговор должен был занять не меньше часа, но Фрер быстро и тактично обезоружил молодую женщину и перешел к делу.

Сейчас разговор шел не о Барбаре. Хорошо. Фрер никогда не выдаст ее, и, разумеется, особенно Тедди. Ее прическа была в порядке, а, так или иначе, волосы такие короткие, что не стоило о них беспокоиться. Из гостиной с двумя бутылками шампанского вышел Холл, слуга Тедди.

— Добрый вечер, мисс Хикман.

— Как поживаете?

— Прекрасно. — Он внимательно оглядел ее. — Это платье вам очень идет.

Барбара улыбнулась. Ей нравился Холл, который, по словам Тедди, был престарелым бестолковым гомосексуалистом, однако всегда обращал внимание на ее наряды.

Увидев ее, Фрер и Тедди встали. Тедди шагнул вперед и поцеловал ее в щеку. От него пахло лимоном.

— Фрэнк заехал за тобой не вовремя? — сказал он, готовый обрушиться на своего водителя.

— Минута в минуту. Я была не готова.

— Привет, Барбара. Познакомьтесь с моей женой.

Сьюзен Фрер была маленькой женщиной, выглядевшей так, словно была предназначена для того, чтобы ее носили как сережку. На голове — пышная прическа прошлогодней моды, шерстяное зимнее платье и почтительная улыбка добровольной утешительницы чужих душ, находившей искреннее развлечение в неврозах чужих людей. Возможно, ей были прекрасно известны все размеры Фрера.

Сьюзен крепко пожала руку Барбары, и ее бледно-голубые глаза отразили стремительную внутреннюю женскую бухгалтерию. Барбара подумала, что она, вероятно, великолепно разбиралась в налогах, распродажах в универмагах, а также готовила гуляш и мясо под соусом кэрри, когда у Фрера бывали гости. В таких случаях все сидели, держа тарелки на коленях, Фрер разливал красное или белое — по желанию — на ваши колени, все болтали разную чепуху про Центр Линкольна, и ни у кого не хватало мужества сказать Сьюзен Фрер: «Этот гуляш просто воняет, Сьюзен, так что не давай мне его рецепт, тем более я все равно об этом не прошу, а если ты намереваешься испытать на мне свой соус кэрри, я позвоню куда надо».

— Привет, — сказала Барбара. — Я слышала о вас много хорошего.

Сьюзен улыбнулась. Ей словно вручили успокоительное в целлофановой обертке с надписью «Джонсон и Джонсон». Фрер тоже пожал Барбаре руку. Большинство людей, вероятно, начинали кричать, когда Сьюзен брала их на мушку. Ей было около сорока, и она, несомненно, переживала по этому поводу.

— Я достал «Крюг», — гордо заявил Тедди. — Барбара сказала мне, что «Дом Периньон» — это всего лишь великий блеф.

— А «Крюг» похож на немецкий рейнвейн, который не выдержали, — добавила Барбара.

— Я и не знала, что вы так разбираетесь в винах, — сказала Сьюзен, с удивлением разглядывая ее. У нее не было припасено для Барбары «дружеского «Божоле». — Мало кто из женщин знает такие вещи, — заметила она. Определенно, любовь с первого взгляда.

— Я — Робин, Загадка Мужчин, — ответила Барбара.

Тедди рассмеялся, не сознавая, что Сьюзен вышла из себя. В людях он разбирался, словно слепая цыганка.

— На самом деле, мой отец занимался импортом вина — точнее, ввозом, но вино в Америку ввозят только в такие дыры, как Де Муэн и Шейенну, где все равно выпьют все. И я дегустировала вина вместе с отцом, словно была мальчишкой. Отец желал сына, и мне пришлось заменять его. Так, Пол?

Это прозвучало с намеком на его профессию, поэтому Фрер просто моргнул, а на лице Тедди появилось ждущее выражение, будто он собирался выслушать чью-то исповедь; он стал любопытным, как священник, точно скандалы являлись его хлебом насущным. Тедди наполнил бокал Барбары «Крюгом», слегка тепловатым, но вполне сносным. Молодая женщина мельком подумала, сколько бы он заплатил Фреру за кое-какие конфиденциальные сведения о ней. «Ничего особенного, просто где у нее свербит». Тедди не стал бы платить; он придумал бы что-нибудь более практичное: «Вы расскажете мне о Барбаре, а я введу вас в особую ситуацию». Что-то вроде обмена пленными.

— Вы работаете в ООН, да? — спросила Сьюзен.

— Верно. Я перевожу документы, иногда замещаю переводчиков.

— И сколькими языками вы владеете?

— Кроме английского с документами работаю еще на одном. А разговариваю на трех из пяти основных.

— Какими языками вы владеете? — допрашивала Сьюзен, словно сотрудник отдела кадров.

— Свободно — совершенно свободно — испанским, французским и русским, — произнес Тедди голосом папаши, гордящимся тем, что его ребенок закончил колледж.

— И немецким, если я не ошибаюсь, — сказал Фрер.

Сьюзен, удовлетворенная, кивнула — истинная энтузиастка. Еще немного, и она аккуратно всадит нож Барбаре между лопаток. Надо будет сказать Фреру: «Кто вел себя грубо? Ваша жена просто невзлюбила меня. Положа руку на сердце, дело в ней, а не во мне, и я объясню почему. Она — маленькая мышка, женщина, которой не удавалось привлечь никаких мужчин, кроме вас, и тут она встречает женщину, которую хочет тиснуть всякий нормальный мужчина, мысли о которой заполняют его голову. Красивые упругие формы, ставшая явью большинства мужчин мечта «дай схватиться за твою ляжку», — естественно, Сьюзен готова отдать часть своей жизни, чтобы побыть на моем месте, просто чтобы узнать, какова эта власть. Для пресыщенных бизнесменов я — олицетворение пятисотдолларовой проститутки или новой звезды экрана. Мой парикмахер стрижет меня бесплатно, потому что он без ума от меня. А с вашей жены он возьмет сто долларов. И как вы думаете, что она чувствует, глядя на меня? Так кто ведет себя грубо?»

Напряжение Барбары росло по мере того, как она слушала безобидную светскую болтовню Фрера и Тедди. Случайное слово — один намек, — и тайна Барбары окажется раскрытой. Молодая женщина старалась следить за Сьюзен так, чтобы та этого не почувствовала. На лице Сьюзен были высечены десять лет, проведенных в регистратуре. Барбара ясно представила ее в приемной, с зачесанными назад волосами, в твидовой юбке и кашемировом пиджаке, с сочувствующей улыбкой, носящей и перебирающей истории болезней так, словно она присутствовала на непрерывно захватывающей партии в бридж. Где Фрер встретился с ней? За чашкой какао в Центральной больнице штата в Рокленде, у изолятора, где молодой психиатр проходил практику и только что пережил потрясение от своего первого случая неврастенической эпилепсии, который, несмотря на свою психосоматичность, был настоящим; да, потягивая какао, он встретился с опытной медсестрой психиатрического отделения — старой девой по призванию, знающей толк в джиу-джитсу, кулинарии и остальных светских удовольствиях. Они занялись любовью у дверей палаты № 3, от чего у них обоих по спине пробежали мурашки, несмотря на профессиональную подготовку. Оба нуждались в человеческом общении. Можно спокойно, с подобающим артистическим восхищением, разглядывать работы Иеронима Босха в картинной галерее, но когда «Сад мирских удовольствий» оживает, обретает форму, появляются пламя, колесницы, запах горящей серы, искаженные и изможденные лица, растерзанные тела, сатанинский разврат, — требуется кое-что покрепче какао, чтобы пронестись сквозь этот клокочущий ад.

— У меня был трудный день, — извиняясь сказала Барбара.

— Должно быть, такие у вас бывают часто, — ответила Сьюзен.

Какая-то двусмысленность? Нет, она улыбалась. Интересно, она изучала досье больных Фрера? Возможно, время от времени, в промежутках между чтением акростихов; если бы Сьюзен лишь одним глазком взглянула на историю болезни Барбары, сейчас она чувствовала бы себя уверенней.

— Как вы познакомились с Тедди?

— Это было ужасно романтично.

— Неужели?

— Угу. Он проверял некоторые наши дела, и я стала его клиенткой. Разве что-нибудь может сблизить людей сильнее, чем бумажник?

— Работа мужчины…

— Правильно. Однако деньги — это работа Тедди. Если у вас когда-нибудь появится возможность побывать в его конторе и посмотреть, как Тедди следит за ползущей из телетайпа лентой, вы увидите чистейший образчик романтической любви.

— Вы в этом уверены?

— Нет, я ни в чем не уверена. В этом моя проблема.

— Что ж… — Наступила длительная пауза, в течение которой Сьюзен отхлебнула «Крюга» и затянулась сигаретой. — Думаю, он очень любит вас.

— Он еще не начал публично исповедоваться, да?

— Он это делает регулярно?

— Нет, не регулярно. Но если он начнет, клянусь, я из него живого вырву ребра.

С бутылкой шампанского в руке к ним подошел Тедди, предлагая выпить еще раз перед тем, как отправиться в ресторан «Цитадель». Он положил руку на плечо Барбаре, а Холл тем временем повел супругов Фрер на краткий осмотр дома, где особое восхищение вызывали импрессионисты и надежно вложенный в них солидный капитал.

— Ты счастлива? — спросил Тедди.

— Дальше некуда, — ответила Барбара, корча гримасу.

— Ты не счастлива? — Похоже, это озадачило его. — Я думал, ты хотела отужинать с Полом.

— Хотела. Но… — Встав, она лениво потянулась и прошла к камину, избегая Тедди. — Мне как-то не по себе, я волнуюсь. Видишь ли, когда ты устанавливаешь с человеком отношения определенного уровня, изменить их потом очень трудно.

— Этот ужин предложила ты, ведь так? — произнес он таким тоном, словно обнаружил ошибку в своем ежедневнике.

— Да, предложила. Но я частенько предлагаю всяческие глупости. Пол выводит меня из равновесия… Ну, сейчас у нас светские отношения. Но он знает меня, — с испуганным ударением произнесла она. — Я не люблю встречаться с людьми, которые знают обо мне… все. Это пугает меня.

— Я сейчас избавлюсь от них, — предложил Тедди.

— Тебе это не удастся.

— Попробую. Скажи, что мне сделать.

— Его жена смотрит на меня… Это трудно объяснить. Словно заглядывает под юбку, а у меня грязные трусики или что-то еще.

— Ты воображаешь это. Уверен, ты ей понравилась.

— Как и всем, да? — Она попробовала рассердить его.

— Ну разумеется.

— Тяжкий это крест — всемирная симпатия.

— Ты говоришь ерунду. С тобой все в порядке?

— Слегка перенервничала, это все. Впадать в истерику не с чего.

— Он тебе помогает, не так ли?

— Полагаю, да. Иногда мне становится так хорошо, что я готова плакать, плакать по-настоящему. Теперь я «пересела на другой автобус».

Тедди обвил ее рукой, но молодая женщина внезапно отпрянула назад.

— Прости. Мне просто всегда хочется обнять тебя, когда ты такая, но тебе это не нравится. Мне хочется сказать: «Крошка, все в порядке. Я позабочусь о тебе. Я буду твоим другом — и только, если ты желаешь именно этого». Вот что я имею в виду, когда обнимаю тебя. Ничего такого. Все честно…

Барбара поцеловала его в щеку, и он не сделал попытки обнять ее.

— Пол говорил что-нибудь про меня?

— Нет, конечно же, нет. Мы разговаривали о рынке, и я объяснял ему котировки различных товаров.

— Ты не пытался поднажать на него, а? Потому что, если бы мне только показалось, что это так, я тотчас же ушла бы отсюда.

— Ты ни во что не ставишь мои мозги? Я хочу знать все, связанное с тобой. Прошлое и настоящее — потому что я хочу помочь тебе; но у меня и в мыслях нет сделать что-то, что может задеть тебя, причинить боль. Барбара, просто помни, что, как только ты захочешь меня, я буду рядом. Точно пара старых ботинок, которые ты надеваешь, чтобы выйти на улицу в плохую погоду. Я никогда не стану большим — если этого ты не захочешь.

Чокнувшись, Барбара взяла его за руку.

— Знаешь, со всеми этими иностранными языками, покорными мне, с моим образованием есть всего лишь одно слово, которое описывает меня целиком и полностью.

Тедди ждал откровения.

— Я — сучка, а тебе нужно найти девушку, которая действительно оценит тебя.

Подобно обедающему, проглотившему волос в супе, Тедди поперхнулся и пожелтел замечательной желтизной божественного Микадо, цветом убийств коронаций.

— Это то слово, то слово, — повторил он, — которое ты никогда не должна употреблять в отношении себя.

После этого Тедди покинул комнату, догоняя заблудившихся гостей, которые успели скрестить шпаги по поводу того, как правильно произносить фамилию Ван Гог, — этот вопрос волнует ценителей искусства гораздо больше, чем картины художника.

Как птичка, освобожденная из клетки, распуская дрожащие крылья, пускается в полет, так повела себя Барбара, попавшая в «Цитадель». Уверенность вернулась к ней, и молодая женщина получила большое удовольствие, слушая, как Марк, владелец заведения, объяснял, как тщательно он выбирает вина, покупает продукты и следит за приготовлением блюд, что оправдывает тридцатидолларовую prix fixe[3].

Когда Марк удалился, чтобы начать надоедать посетителям за соседним столом, Барбара заметила:

— Он командует своим заведением, как прусской фехтовальной школой.

— Он может себе это позволить, — сказал Тедди. — Своих клиентов он тоже выбирает. Если вы позвоните, чтобы заказать стол и окажется, что Марк вас не знает, он обязательно поинтересуется, кто рекомендует вас и чем вы занимаетесь.

— А если вы ему не понравитесь?

— О, он очень откровенен. Он просто повесит трубку.

Тут подали шоколадное суфле…

У.Т. Грант, ночной портье-негр, ветеран двадцатилетней службы, поднялся на лифте к квартире 9Е, находившейся рядом с кабинетом доктора Пола Фрера. Грант снова приступил к работе после того, как некоторое время назад у него был сердечный приступ. В награду за многолетнюю службу ему предоставили самую легкую работу во всем здании — смену с пяти до одиннадцати, что позволяло ветерану следить за скачками, болтать с привратником и частенько вытягиваться на кушетке в закутке, который служил убежищем для прислуги. В руках Гранта были два золотых подсвечника, которые доставил рассыльный из антикварного магазина, где их приобрела миссис Коллинз, жилица квартиры 9Е. Миссис Коллинз с мужем в этот вечер не было дома, и Грант, считавший Священным Писанием правила и положения, витиеватыми буквами выведенные на табличке в привратницкой, утверждающие: «Администрация не несет ответственности за вещи, оставленные у портье», решил, как и сотни раз до этого, отнести пакет в квартиру. Позвякивая связкой ключей, словно горстью монет, Грант прошел по мягкому ковру коридора, все еще пахнувшего шампунем после недавней уборки. Открыв дверь, он оставил подсвечники на телефонном столике в темной прихожей и вдруг замер на месте, отчетливо услышав донесшийся из соседней квартиры шум падающей мебели. Грант видел, как доктор и миссис Фрер покинули здание в пять тридцать. Доктор Фрер, уходя, даже поинтересовался, как он себя чувствует, на что Грант ответил со свойственной ему краткостью: «Живу помаленьку». Остановившись в дверях темной прихожей, Грант сделал гераклово усилие, стараясь вспомнить, видел ли он возвращение доктора Фрера. Портье весь вечер не покидал своего места, значит, врач был обязан пройти мимо него. Грант взял себе за правило приветствовать входивших и выходивших жильцов в надежде заставить их вспомнить о неотданных чаевых и вообще привлечь к себе внимание, показывая, что он готов оказать какую-либо услугу. Прислонившись к двери, негр-портье постоял некоторое время, затем решительно потряс головой и прислушался. Прижав ухо к стене, он услышал звуки, напомнившие ему визжащие и ревущие симфонии, которые устраивали крысы в родном Гарлеме. Во время недавних беспорядков в Гарлеме один из жильцов издевался над ним: «У. Т., кто может позволить себе крыс на тысячу долларов в месяц?» Грант усмехался помимо своей воли. Шагая с решительностью лунатика, Грант прошел по коридору и, остановившись у соседней двери, прислушался. Позвякивая ключами, он задумался. Если позвонить в полицию, а в квартире никого не окажется, то он будет выглядеть дураком; а может быть, чета Фрер ухитрилась проскользнуть мимо наблюдательного поста, и теперь Грант мог невольно стать свидетелем семейной сцены, и его обвинят или, еще хуже, уволят. Единственной альтернативой мог быть звонок в квартиру по домофону, но это требовало долгого путешествия к главному лифту. Грант разрешил проблему, возвращаясь к своему обычному образу поведения — никогда не соваться в чужие дела. Заперев на оба замка квартиру 9Е, он пробормотал что-то под нос и двинулся прочь, и тут послышался новый звук, громче прежнего — похожий на разбившуюся лампу, и Грант пришел к выводу, что ему, по крайней мере, следует позвонить в дверь.

Нажав на кнопку звонка, он стал ждать.

Услышав звук звонка, два вспотевших девятнадцатилетних юнца застыли на месте. Они были в кабинете доктора Фрера; их работа была полностью завершена, и Грант прервал их, когда они праздновали первобытный rite de passage[4], который заключался в отрывании книжных обложек, справлении нужды в ящики письменного стола и царапании полированных поверхностей консервным ножом с ручкой в виде гидры; заключительным оргазмом разрушения должен был стать костер. Диван Фрера, ручной работы итальянского мастера, был разодран на части, в его вспоротые внутренности брошены спички, а Рафаэль и Марио танцевали безумную мамбу под звуки доносящейся из небольшого транзисторного приемника музыки. Раскрыв ножи, юнцы направились в комнату для посетителей. Остановившись у двери, они прислушались к тяжелому дыханию Гранта. Хитро подмигнув приятелю, Рафаэль поднес нож к своему животу, показывая, куда он поразит пришельца. Марио широко улыбнулся, и его золотые резцы блеснули в косом свете лампы, горящей в кабинете.

Дверь медленно отворилась, и в щель неуверенно, словно выползая из панциря черепахи, появилась голова Гранта. Глаза негра выпучились, увидев разбитые люстры, перевернутые столы и раскиданные по всему кабинету бумаги. Грант вошел внутрь, и Рафаэль и Марио встретили его лицом к лицу. Юнцы услышали, как у негра от изумления перехватило дыхание, и тут же двинулись к нему, обнажив ножи и извиваясь змеями. Они ударили его одновременно, точно эта согласованность имела важное значение, и удар явился заключительным движением сложного танцевального номера. Колени Гранта подогнулись, и он медленно развернулся, точно падающий пьяница в дешевом балагане. По мере того как негр опускался, перед его глазами сильнее и сильнее бегали разноцветные точки, наконец появилось лицо давно умершей жены, не то, каким оно было после смерти, а то, юное и девичье, каким он впервые увидел его; лицо смотрело из зияющей пещеры, но тела не было, а в глазах светились оранжевые и золотистые огоньки. Грант попробовал улыбнуться, но рот отказался повиноваться. Затем у основания пещеры он увидел две пары сверкающих черных ботинок с острыми носами, которые напугали его и заставили отшатнуться. Его голова ударилась о край длинного невысокого журнального столика, и Грант погрузился в темноту.

Минуту юнцы стояли молча, затем Марио закрыл дверь.

— Que pasa?[5] — спросил Рафаэль.

— No se[6].

Марио безучастно пожал плечами и понюхал пластинку «Бензедрина». Это прояснило его голову.

Опустившись на колено, он прислушался в поисках признаков жизни.

— Es vivo?[7] — спросил Рафаэль.

— No se.

— Quizas esta muerto?[8]

— No es importante[9], — ответил Марио.

Сунув руку в карман Гранта, он нашел там кое-какую мелочь, но ни одной банкноты.

— Восемьдесят три цента, — с отвращением произнес он.

— Tengo mal a la cabeza[10], — сказал Рафаэль, вертя головой, словно стараясь загасить полыхавший внутри нее огонь. В свою очередь достав пачку «Бензедрина», он впился зубами в мягкую резинку.

Марио поднял десантный вещмешок и сказал:

— Nosostros marchamos ahora[11].

На улице им обоим стало лучше. По дороге из центра Марио остановился на авеню Колумба у бакалейной лавки и купил там восемь пачек жевательной резинки «Джюйси Фрут». Четыре он протянул Рафаэлю.

— Гостинец от ниггера, — сказал он. На остальные три цента они купили семечек и разделили пополам. Оба любили лузгать их во время танцев, сплевывая шелуху на пол. Сев на автобус, они доехали до Сто двенадцатой улицы. Времени было около десяти, до встречи с Лопесом оставалось еще несколько минут, и они поиграли на деньги с другими парнями у входа в бар «Старый Сан-Хуан». Опоздавший на час Лопес показался им процветающим предпринимателем, будущим petit bourgeois[12]. На нем был надет черный мохеровый пиджак, а белый шелковый галстук приколот к белой расшитой рубашке заколкой в форме меча. Молодой пуэрториканец с вызовом стряхнул пепел с сигары на краденый белый «кадиллак», стоящий перед «Сан-Хуаном».

— Вы нашли то, что я хотел? — мимоходом спросил он.

— Aqui esta[13], — сказал Марио, демонстрируя голубой вещмешок.

— Завязывай с испанским, — властно приказал Лопес. — Именно поэтому нас называют спеками[14]. Оттачивай свой английский, приятель, — порекомендовал он — сам уже укоренившийся житель.

— Деньги принес? — спросил Марио.

— Да, прямо с собой. Ты что, кретин или кто? Гулять по испанскому Гарлему с тремя сотнями в кармане, чтобы меня прихлопнул по башке какой-нибудь ублюдок! — Он остановился и затянулся «Уайт олд пантанеллой». — Сейчас поедем и заберем их.

— Я вскрою «кадди», — предложил Рафаэль.

— Поехать в краденой тачке и все испортить? Засунь свои идиотские идеи себе в задницу!

— Я тормозну такси.

— Давай лучше это сделаю я, — предложил Марио, пытаясь подлизаться.

— Ты полный кретин. На месте таксиста я ни за что бы не остановился перед тобой. Ублюдки, подобные тебе, пришивают таксистов, а затем разглядывают фотографии в «Дейли Ньюс», на которых изображены четыре плачущих малыша и рыдающая жена, оставшиеся после водителя, которого ты пырнул ножом. Оставь при себе свои кретинские идеи.

Такси откликнулось на пронзительный свист Лопеса. Водитель забеспокоился, увидев, как вместе с Лопесом в машину садятся Марио и Рафаэль.

— Шеф, не беспокойся об этих безмозглых. Они слушаются меня. Гони к Администрации порта. — Лопес помахал перед лицом водителя десятидолларовой бумажкой. — Это чтобы ты увидел, что тебе заплатят. Если бы к тебе сели два таких подонка, могли бы появиться какие-то проблемы.

Тедди забросил Фреров домой, теперь Барбара оказалась в полном его распоряжении.

— Я никогда не испытывал такого сладкого ощущения во рту, — сказал он. — Ты когда-нибудь раньше пробовала шоколадное суфле?

— Я его ела впервые, — ответила Барбара.

— Хочешь бренди?

Тедди подождал, словно давал ей время подумать.

— Ладно, пойдем ко мне. Я тебя угощу.

Она никогда не приглашала его к себе в квартиру; предложение взволновало его. Держа руку на колене Барбары, Тедди думал, бывал ли в похожей ситуации какой-нибудь мужчина счастливее его? Молодая женщина не делала попыток стряхнуть его руку; она даже не смотрела в его сторону. Тедди затаил дыхание, опасаясь, что малейшее движение изменит ее настроение и он снова будет отброшен диким порывом.

— Тебе нравится прикасаться ко мне, — сказала Барбара.

— Я прикасаюсь не ради касания.

— Неужели? Тогда ради чего?

В процессе логического противоборства она обычно с ловкостью хирурга перерезала ему горло. Не успевал Тедди ничего почувствовать, как кровь начинала хлестать из его шейной артерии.

— Ну… я люблю тебя. Поэтому мне так приятно.

— А разве не наоборот? Разве это не приторное, тошнотворное чувство, которое подобно подступающей к горлу желчи?

— Иногда, — признался Тедди.

— Разве не стали бы наши отношения больше удовлетворять тебя, если бы ты смог запереть меня в сейф, словно сертификат?

Он смущенно засмеялся.

— При желании ты мог бы доставать меня оттуда и гладить. И знаешь, существует множество девушек, которые были бы рады такому положению.

— И что с того?

— Найди себе одну из них.

— За эти годы у меня были дюжины таких. Всех форм и размеров.

— И цветов?

— Да, и цветов.

— Ты хорошо обходился с ними?

— Не очень. Я использовал их как шарфы. Когда холодно, их обвязываешь вокруг шеи, но большую часть времени они лежат в шкафу и пахнут нафталином.

— А с твоей женой было так же?

— С Франсис? — Тедди произнес это имя, и оно звучало эхом в пустоте. — Наверное, первые две недели; затем она начала умирать. Я работал рассыльным. Читал послания, которые разносил. Представь меня в качестве человека, обеспечивающего безопасность. Я подружился с брокером одной небольшой биржи, он пускал в оборот мой доллар-другой, я получал двадцать пять процентов. Он говорил мне, что рискует своим капиталом. За полтора года все дела, которые я советовал ему провернуть, завершились успешно. В итоге у меня стало пять тысяч долларов, я бросил свою работу и держал экзамен на брокера Фондовой биржи. И все это время Франсис умирала. Она забеременела спустя три месяца после нашей свадьбы. Как родился Робби, я не знаю. Это было каким-то чудом. Умирающая женщина родила ребенка. Когда ему стало четыре года, она скончалась.

— Ты не хотел жениться еще раз?

— Нет. Не возникало такого желания… кроме последних десяти месяцев, трех дней и… — он взглянул на часы —…и трех часов. Ровно столько времени назад в мой кабинет вошла Барбара Хикман. Я думал, что стал невосприимчив к заразе, но, наверное, моя прививка выдохлась. — Тедди остановился, чтобы зажечь сигарету; Барбара в темной глубине салона автомобиля следила за его лицом. — Когда она умерла, мне даже не было больно. Я был совершенно бессилен, врачи тоже. Мои руки перестали быть нежными. Я смирился с этим. Нанял женщину, чтобы она ухаживала за Робби; это была англичанка, в свое время она влюбилась в итальянца и жила во Флоренции. Но тот не собирался разводиться со своей женой, поэтому после пяти лет преподавания английского местным бизнесменам эта женщина решила начать все заново. Она очень хорошо относилась к нам обоим, никогда не жаловалась и не вмешивалась в то, что я делаю. Я всегда старался вести себя благоразумно, думаю, мне это удавалось. В моей квартире жили маленький мальчик и английская дама, и я не хотел доставлять им неприятности и выводить их из себя.

Барбара крепко сжала его руку.

— Ты очень хороший человек, честное слово.

Они проезжали мимо парка на Восемьдесят второй улице, и Тедди смог разглядеть несколько загубленных душ, торгующих отчаянием.

— Наверное, я хорош с тобой, с Робби, с окружающими меня людьми.

— О большинстве мужчин этого не скажешь.

— Немногие на Уолл-стрит согласятся с тобой. Я сделал миллион долларов за один год, мне было тогда тридцать два, и этого нельзя достичь только тем, что ты хороший.

Тедди прочистил горло.

— Барбара, я хочу тебя кое о чем спросить.

— Давай.

— Что ты хочешь? Я имею в виду, действительно хочешь?

Он обвил ее рукой, молодая женщина уткнулась ему в плечо. Когда он обнимал ее так, у него появлялась уверенность, что в его силах сделать все.

— Я хочу это выяснить. Я не могу просто указать на что-то, это не то — ну как мне объяснить? Видишь ли, это не…

— Понимаю, это не что-то материальное. Это было бы слишком просто.

— Я хочу получить ответы… ответы на вопросы, которые я задаю сама себе.

— Ты чувствуешь что-нибудь — хоть что-то! — ко мне?

— Я чувствую твою любовь.

— Но ты сама, что ты чувствуешь?

— Пустоту.

Музыка разрывала просторный танцевальный зал подобно набирающему силу циклону. Доносившаяся из динамиков орущая какофония больно давила на барабанные перепонки Лопеса. Он находился рядом со сценой и смотрел, как певица в расшитом блестками платье русалки виляла своей массивной кормой и стонала в микрофон какие-то слова, которые Лопес не слышал. За спиной девицы музыкант на бонгах продолжал свое соло, и в свете прожекторов было видно, как потоки обильного пота стекали с его вытянутого коричневого лица на кожу барабанов. После окончания соло некоторые танцоры слабо похлопали. Потом вступили медные. Своей виртуозностью трубач вызвал у всех головную боль, и девица, с которой танцевал Лопес, затряслась от восторга, когда наконец вновь заиграли лейтмотив. Певица проорала: «Анабакоа-коа-коа-коа!» Лопес вытер пот со лба; его костюм буквально промок насквозь, а это, как известно, вредит мохеру. От этого материал морщится, и костюм потом приходится сдавать в химчистку, а постоянные химчистки означают смерть шикарному отливу материала. К облегчению Лопеса, этот ансамбль закончил, и на сцену начали взбираться новые музыканты. Девица постояла немного, затем подмигнула. Пот масляной пленкой сиял в ложбинке между грудями. Лопес успел выучиться в Америке основам гигиены и учтиво предложил свой носовой платок. Девица вытерла щеки и грудь и вернула насквозь промокший платок. Лопес убрал его в карман, а девица покачала головой, показывая, что с нее достаточно танцев, и положила тощую кошачью лапу Лопеса себе на талию, намекая на тайные удовольствия, которые обещали ее изгибы.

Вокруг гардероба собралась толпа; там девушка — специалистка по терянию плащей и шляп — вела локальную войну с двумя девицами с обнаженными плечами, рассказывающими о потерянных номерках мужчине в смокинге цвета электрик, в достойной осанке которого чувствовался помощник управляющего, короче, человек, привыкший яростно пререкаться с девицами без сопровождения. Лопес уверенно протянул свой номерок. Невозможно смутить человека, в чьем кармане лежат четыреста пятьдесят долларов, человека, который, возможно, на следующей неделе станет владельцем бара в Сан-Хуане, Пуэрто-Рико, человека, которому судьбой было суждено вызывать уважение родных и друзей, который возвращался на родину с деньгами и положением. Лопес уже видел себя идущим упругой походкой выпускника Уэст-Пойнта[15] с устремленным вперед взглядом мимо полей сахарного тростника, на которых он работал мальчишкой. Старик управляющий, объект детской ненависти Лопеса, вероятно, захочет завести с новым Лопесом, бизнесменом и капиталистом, разговор, но Лопес просто окинет его свирепым взглядом, не ответит на приветствие и сделает то, о чем всегда мечтал: плюнет на его ботинки. Бросив монету, Лопес получил плащ девицы из тонкого габардина. Он накинул его ей на плечи, и они спустились по лестнице в полутемный вестибюль, где еще один заместитель управляющего, ростом с гориллу, дружески трепался с былым дружком Лопеса Марио. Лопес почувствовал, как его дернули за рукав, и сердито обернулся к Марио.

— Не трогай мундир, идиот.

— Рафаэль в сортире. Мы только что купили пятьдесят пакетов, собираемся заняться делом.

— Я этим не пользуюсь, — ответил Лопес.

— Я думал, ты возьмешь пакетик. У меня есть с собой. Мы собираемся распродать их, как горячие пирожки. Заплатил — бери и уноси ноги от прилавка.

Лопес внимательно посмотрел на него.

— Это мусор для животных вроде тебя.

— Настоящий, добротный героин. Ни грамма сахара. Все запечатано, парень, запечатано.

— Кто этот твой друг? — спросила девушка.

— На кого он похож? Испанский кретин. Безмозглый. — Лопес швырнул Марио гривенник. — Возьми, дружок, хлебни пива. Похоже, оно тебе не помешает.

Лопес с удовольствием вдохнул ночной аромат Бродвея.

— Как насчет того, чтобы заскочить в «Терезу»? — предложил он.

— Разомнемся в кроватке? — спросила девица, вызывающе усмехаясь.

— Что ж, посмотрим. Мой аппарат действует, это уж точно.

— Ну?

— Я его каждый день смазываю.

— Пилюли глотаешь?

— Никогда не притрагивался. От них у моего брата в прошлом году потекло.

Забравшись на заднее сиденье такси, Лопес расстегнул ширинку.

— Ты торопишься?

— Разомнусь, помассирую, — ответил он, откидываясь назад.

Мужчина протянул Рафаэлю десять долларов и получил препарат.

— Дружище, я сам тебе приготовлю, — сказал Рафаэль.

Он достал из кармана закопченную металлическую пробку. Рафаэль с трудом мог видеть ее. Зелье было превосходным, и он только что приложился к нему, второй раз за вечер. Перед раковинами в туалете стояли четыре удовлетворенных клиента. Двое из них вообразили себя королевскими мушкетерами и теперь фехтовали шестидюймовыми расческами; еще один безучастно разглядывал себя в покрытом слоем грязи зеркале, четвертый непрерывно кивал, стоя у писсуара и не имея сил отойти от него. Появившийся Марио наблюдал за сделкой.

— Слушай, дружок, — сказал он, — ты уже стряпаешь среди бела дня.

— Через минуту закончу, — ответил Рафаэль, поворачиваясь к покупателю, следившему за Марио.

— Сколько ты принимаешь за раз?

— Пятидолларовый пакет, — ответил мужчина.

— Ладно, отсыплю тебе половину. Это настоящий динамит, тебе может понадобиться провожатый.

Мужчина кивнул.

— У меня кончается запас, — сказал Рафаэль.

— Не беспокойся, дружок, у меня еще двадцать пакетиков.

— Потом мы сможем отправиться на авеню Авраама, — предложил Рафаэль. — Там мы тоже сможем кое-что спустить.

Рафаэль затрясся от смеха, и его рука с пробкой задрожала.

— Теперь мы с тобой вроде бизнесменов. Карманы полны капустой. Имеем свое дело. Хулио правильно сказал. Пора кончать с пуэрториканскими замашками. Говорим только по-английски. Выбиваемся в люди. Он обращался с нами, как с грязью, потому что мы этого заслуживали.

— Ты заболтался, — сказал Марио. — Отдай этому парню его долю, и сматываемся отсюда.

Мужчина шагнул к Рафаэлю за своей порцией приготовленного героина. Рафаэль протянул наркотик, но тот выбил его из рук. Рафаэль удивленно поднял глаза.

— Это ты сглупил, действительно сглупил.

Перед его глазами сверкнул металл. Сузившиеся до булавочных головок зрачки Рафаэля опустились на пол, словно в поисках источника этого сияния. Парень продолжал сжимать в руке пробку.

— Хватит, вставай к стене, — сказал мужчина.

— Это что такое, шутка? — спросил Марио, его голос задрожал. Он повернулся к Рафаэлю. — Это все ты со своими дурацкими идеями. Он нас взял. Это легаш.

Рафаэль непонимающим взглядом смотрел на молодого мужчину, которому не могло быть больше двадцати трех лет.

— Он! Он не легаш; он — один из нас. Смотри, у него пушка, он готов стрелять в нас. Но ты же один из нас, да, парень? Один из нас…

— Был. А теперь повернитесь к стене лицом.

Марио начал плакать. Стена была покрыта надписями и рисунками.

— Парень, можно я волью себе эту дозу? — взмолился Рафаэль. — Она ведь уже готова.

Мужчина взял у него из рук крышечку и вылил остатки в писсуар. Рафаэль увидел, как наркотик смешался с мочой и пеной заструился к сливу.

У дверей своего дома Барбара передумала и не стала приглашать Тедди к себе.

— Еще не поздно, — слабо запротестовал он.

— Для меня уже поздно.

— Я позвоню тебе завтра. Ты будешь свободна?

— Не знаю. Спасибо за сегодняшний вечер.

Она закрыла дверь перед его лицом — не нарочно, понял Тедди, но результат получился тот же. Он попытался разглядеть через матовое стекло, направилась ли Барбара прямо к себе в квартиру. Не было никакой возможности доставить удовольствие молодой женщине. С точки зрения Тедди, задача была невозможной: деньги, удобства, путешествия, положение — очевидно, это не имело значения для Барбары. Больше всего его раздражала неопределенность: удалось ли ему продвинуться в глубь укрепленных линий, или же он обманывал себя и до сих пор находится там, откуда начинал, — сидя за массивным столом своего партнера, листая папку с акциями, которые за долгие годы собрала изрядно разбавленная ленью деловая активность отца Барбары и на которые молодая женщина, словно брошенная сирота, возлагала слишком большие надежды.

— Я пойду пешком, Фрэнк, — сказал Тедди. — Отгони машину.

— До дома довольно далеко, мистер Франклин.

— Если я устану, возьму такси.

— Спокойной ночи, сэр.

Тедди повернул в сторону Ист-Энд авеню и направился через небольшой сквер, раскинувшийся вдоль берега реки до Грейси Меншн. Мост Триборо был залит огнями, словно океанский лайнер, и вереницы машин неслись по нему в сторону Куинса. Тедди прошел мимо цепочки молодых парочек, сидевших на скамейках вдоль перил. Было еще только одиннадцать; воздух был насыщен признаками надвигающегося дождя. С самого начала их взаимоотношения с Барбарой отличались постоянными, быстрыми, как ртуть, донкихотскими переменами настроений и сменой планов, словно они были жрецами, служащими Богу Хаоса. Тедди согласился принять молодую женщину только как одолжение Джо Хартману, ее поверенному, который в свое время оказал ему несколько услуг. Джо никогда не держал в руках деловых отчетов ее отца, которые последний месяц его жизни переходили из рук в руки. В конце концов Хикман понял, что его брокер не отличается разумными советами, и непрерывной сменой брокеров попытался привести перед смертью свое состояние в порядок. Бросив взгляд на пачку акций, Тедди подумал, что не может вспомнить, когда в последний раз видел подобную смесь сомнительных и неудачных акций. В папке Хикмана можно было найти всю бесполезную, несостоятельную шелуху, годами болтающуюся по биржам. Компании, которыми плохо управляли, не имеющие достаточного капитала или выпускающие продукцию, которая не пользовалась и никогда не будет пользоваться спросом, — все это он собирал, как скупец собирает старые газеты, вешалки и предохранители в надежде, что когда-нибудь ему за это хорошо заплатят. Компании, изготовлявшие резисторы, медную проволоку, какое-то новое, неизвестное слабительное, утверждающие, что имеют нефтяные скважины в Канаде, урановые рудники в Венесуэле и золотые прииски в Колорадо, — всех этих неуклюжих животных, неспособных выжить, можно было найти в этом длинном списке. Начальный капитал в сто тысяч долларов теперь стоил около десяти тысяч; большинство акций появилось из каких-то дебрей и редко выставлялось на продажу, потому что совершенно не пользовалось спросом. Нечистоплотный брокер, кому простодушно доверился Хикман, завалил этим хламом наивного торговца вином, который большую часть времени дегустировал редкие вина, практически не имеющие спроса на американском рынке, который предпочитал «белое», произведенное в штате Нью-Йорк, калифорнийское шампанское и убогие, отдающие уксусом «кьянти» и «бардолинос».

Некоторые из компаний, акции которых Хикман покупал в сороковых и пятидесятых, были такими мелкими, что консультант фирмы не смог найти даже их следов в справочнике, подготовленном «Стандарт энд Пурз». Деятельность трех компаний была остановлена контрольной эмиссионной комиссией за незаконные махинации, их акции, таким образом, теперь ничего не стоили. Для Тедди было нелепо тратить свое время на эту папку, даже если бы акции еще имели какую-то ценность, потому что для человека его положения они были слишком мелкой рыбешкой. Тедди управлял своим состоянием, состоянием своих партнеров и двух общих фондов, где управляющими считались отличники Гарвардской школы бизнеса, практически ничего не понимавшие в рынке с профессиональной точки зрения и при принятии решения вынужденные полагаться на сводки и доклады о прошлогодних доходах. Таким образом, под контролем Тедди оказалось что-то в районе трехсот миллионов долларов, и поскольку его не смущало обилие нулей, всеми делами он заправлял с ловкостью и умением.

— Для брокера у вас весьма милый кабинет, — с тенью иронии произнесла Барбара во время их первой встречи.

Тедди следил за лентой телетайпа и бесстрастно ответил, не поднимая глаз:

— Я не брокер.

— Вы не смотрите на людей?

— Нет, когда я слежу за лентой.

Барбара встала и прошлась по кабинету. Помещение использовалось для заседаний правления, стены были обшиты дубовыми панелями. На стенах висело самое великолепное частное собрание, которое ей доводилось видеть за пределами музеев. Барбизонская школа была представлена своим самым знаменитым трио — Делакруа, Милле и Коро; кроме того, были два изумительных рисунка Шиеля, изображавшие женщин, выставивших напоказ волосатую срамоту, — Барбара взглянула на них с интересом и одобрением. Такие работы не ожидаешь встретить в кабинете брокера. Барбара провела рукой по стоящей на небольшом столе изысканной бронзовой статуэтке Дега, изображающей балерину.

— Как получилось так, что она не подписана? — спросила Барбара, разглядывая статуэтку.

— Я и так знаю, что это такое. Дега отлил еще три такие. Но эта первая.

— Сколько она стоит?

— А что? Вы хотите купить?

На ленте появилась надпись «БИРЖА ЗАКРЫТА».

Тедди снял модные очки в стальной оправе — даже у Барбары были такие, — и молодая женщина почувствовала, что они были подлинными и куплены не на прошлой неделе, как ее. Тедди заметил ее взгляд.

— Шестнадцатый век, Италия. Письменный стол — Англия, восемнадцатый век, называется «стол партнера». Шкафы по обеим сторонам, пьедесталы и картины — все подлинное, и если вам нужен совет по поводу антиквариата, могу ли я позволить порекомендовать вам специалистов с Третьей авеню, которые встретят вас с распростертыми объятиями?

Барбаре понравился этот выговор.

— Я его заслужила.

— Да, — он с раздражением посмотрел на нее. — Если вы покупаете антиквариат по тому же принципу, по которому ваш отец покупал акции, могу я также предложить вам найти богатого мужа и художника-декоратора? Итак, чем я могу вам помочь?

— Нашу встречу устроил Джо Хартман. Он сказал, что вы — лучший человек…

— В чем? — спросил Тедди, лукаво улыбаясь.

— Полагаю, во многом — помимо фондовой биржи.

Тедди нажал кнопку на столе, ответила его секретарша.

— Я могу посмотреть сейчас папку Хикмана?

Он нажал другую кнопку, и телетайп оказался загороженным экраном, а из щели спустилось потрясающее полотно Сера — один из набросков к «Большой миске» — и закрыло пустой простенок.

— Не все «столы партнеров» оборудованы подобным.

У Барбары проснулся интерес, и она произнесла с милым детским любопытством:

— А можно мне посмотреть все остальные штучки?

— Ну хорошо… Вот этот телефон напрямую связан с обменным залом, этот — с моим домом, этот — с моим автомобилем; это — монитор внутренней телесети, позволяющий мне наблюдать за рабочими местами брокеров; этот телевизор — для того, чтобы смотреть футбольные матчи, это — магнитофон, а это — рация, чтобы я мог при необходимости связаться со своей яхтой. — Его бледно-серые глаза цвета сигаретного пепла оживились. — У меня все кнопки кончились.

— Надеюсь.

Тедди засмеялся, и Барбаре стало уютно.

Вошедшая в комнату женщина средних лет протянула ему лист бумаги.

— Это похоже на список гандикапов большого игрока на скачках.

— Мой отец никогда не ставил на лошадей.

— В этом не было нужды. На это у него был брокер.

— Я не понимаю.

— Это все — шелуха. Бухгалтеры и консультанты изучили весь список. При всем уважении к их труду это было пустой тратой ценного времени. Всех нас, — он протянул список. — Видите эти пометки — «ПО»? Это значит, что единственной доступной информацией по этой компании является ее проспект. У некоторых компаний нет справок о доходах — значит, эти компании развалились. Пена в котле.

— Вы по-прежнему ничего не сказали. Это все ничего не стоит?

— Большая часть — да. Вашего отца водили за нос, и он так и не узнал об этом. Все очень просто. После того как вы продадите это, заплатите налог и комиссионные брокеру, у вас останется чистыми около девяти тысяч трехсот долларов.

Лицо Барбары приняло мертвенный цвет белой китайской ширмы. Молодая женщина пристально смотрела на список, на бессмысленные цифры, сокращенные пометки — шифр сумасшедшего, составленный специально для того, чтобы сбить ее с толку.

— А как вы думали, сколько это стоит?

— Я точно не знала, но думала, что-то около ста тысяч.

— Наверное, вначале так оно и было. Теперь же задача состоит лишь в том, чтобы избавиться от них. По большинству из них даже нет рыночной котировки.

— Но это же акции, и их купили на бирже, — запротестовала она.

— Видите ли, говоря по-простому, дело вот в чем: рынок, что бы вы ни взяли — золото, сталь, олово, антиквариат, жевательную резинку, можете продолжать сами, — зависит от двух вещей. Продавца и покупателя. Если у вас есть только одна составляющая, рынка не получится. Вы хотите продать эти акции, и для того, чтобы продать их, вам требуется некто, желающий их купить. Вы следите за мной?

— Надеюсь, да.

Тедди подумал, что она выглядит маленькой, напуганной и очень красивой — такие лица он встречал только на картинах: Вермеер — застывший проникающий свет, который освещал Северную Европу и делал работы голландского мастера такими трогательными, — его освещение было в самой натуре гостьи Тедди. Барбара пожала плечами.

— Как вас зовут?

— Барбара.

— Чем вы занимаетесь, Барбара?

— Я устроилась переводчиком в ООН. Начинаю с третьего января.

— Где вы бывали? Я имею в виду, помимо Нью-Йорка?

— В Европе. Путешествовала.

— Долго?

— Почти два года. Я вернулась, получив письмо от отца. Он умирал.

— Вам есть где остановиться?

— Ну. Я поселилась в «Брабурне».

— Общежитие для женщин?

— Да. В комнатах никаких приготовлений пищи и никаких джентльменов.

— Я однажды встречался с девушкой, которая жила там. В этом общежитии живет масса народу из захолустий вроде Конвея, штат Южная Каролина. Одни лентяйки, школьные учительницы и выпускницы средних колледжей.

— Вы говорите, как знаток.

— Всего лишь одна девушка оттуда. Вечер прошел в разговорах о географии, климате штата Южная Дакота и ее рецепте орехового пирога. На середине тушеной в белом вине рыбы я отключился и очнулся лишь к персикам сорта «мелба», но девушка, кажется, этого не заметила.

Наступила тишина, в течение которой Тедди обдумывал свой следующий шаг.

— Может быть, пообедаем вместе? — спросил он.

— Вы не слишком рискуете? Может быть, я буду обсуждать ливневые дожди, всхожесть зерна и «Проблемы воспитания в Новой Гвинее».

— Я же биржевой делец.

— Как и мой отец.

— Нет, не как ваш отец, — твердо произнес он. Очко в ее пользу: он был минимум на двадцать лет старше ее, а она уже знала, что он уязвим.

За обедом она сказала:

— Я никогда не ездила в «роллс-ройсе».

— Что ж, я рад, что вы перешагнули через предрассудки. Я очень огорчился бы, если бы узнал, что вы ставите мне это в вину.

— Я думаю, может быть, вы просто умнее меня.

— Вы собираетесь убедиться в этом?

Барбара не то чтобы обнадеживала его, но в то же время и не отталкивала; и где-то в этом пассивном признании того, что он стал — нет, не возлюбленным — чем-то вроде профессионального ухажера, и родилось смущение Тедди и его предчувствие тайны. Внутри его вовсе не было никакого спящего духа романтики, ждущего, когда его разбудят; максимум, на что он был способен в этом направлении, — это «рассчитанный риск», который, как правило, заключался в том, чтобы правильно «читать людей», когда требовалось принять важное деловое решение. Что же было в нем — и что Барбара вытащила на поверхность до того, как Тедди успел это заметить, пока не стало уже слишком поздно и он не превратился в форель, прыгающую за пестроокрашенной мухой, — так это предрасположенность влюбиться при подходящих условиях. Как гусеница пробуждается ото сна и превращается в бабочку, так и с Тедди произошла постепенная метаморфоза, и эта перемена, потребовавшая некоторой доли подсознательной мимикрии и камуфлирования, покрыла его, подобно новой коже.

Стоя у перил и озабоченно разглядывая суетливые движения буксиров, перегоняющих караваны барж, Тедди почувствовал, что их первая встреча ознаменовала собой конец двадцатилетнего отчуждения.

Возможно, все решил телефонный звонок, который он сделал после того, как отвез Барбару в общежитие. Делаешь один звонок, и жизнь начинает течь по другому руслу. Хотя, может быть, ей и назначено было это русло, она должна была переменить направление, разлиться на множество небольших потоков. Чтобы оправдать этот звонок, Тедди говорил себе, что они избегали деловых разговоров, Барбара — в трудном положении, и он должен подбодрить ее. Возможно, она была очень обеспокоена, но у нее хватило ума — или рассудительности? — не обсуждать дела. По крайней мере, Барбара могла хотя бы намекнуть на это, когда они пожимали друг другу руки у дверей «Брабурна», она могла сказать: «Позвоните мне, когда примете определенное решение», или же: «Я буду признательна за любую помощь». Но ничего похожего, только крепкое рукопожатие и: «Мне действительно очень понравилось, не думаю, что смогу забыть это. Напишите на моем надгробии: «Обедала с Т. Франклином. Это все, что вам требуется знать». Она говорила серьезно, и Тедди растрогался. Эта строчка была из какого-то стихотворения, которое он читал еще в школе. Барбара прошла через вращающуюся дверь и остановилась у консьержки, и старая дама в парике вручила ей ключ от комнаты, а Тедди стоял зачарованный, немного не в себе, то ли от пары крепких коктейлей, то ли не от них. Что-то случилось с ним — нечто важное, нечто, после чего требовалось время, чтобы прийти в себя.

Это нередко происходит в покере, когда открываешь пару тузов и собираешься построить банк, и вдруг тебя бьют парой шестерок; это происходит в шахматах, когда разыгрываешь хитроумное начало и обнаруживаешь, что тебе противостоит таинственная симметрия индийской защиты; но, в основном, это происходит в отношениях с людьми: берешь инициативу, затем теряешь ее и не можешь вернуть, и тебе приходится собирать все силы, чтобы защититься.

Тедди позвонил. Ему ответил печальный голос пожилой дамы. Вероятно, сидящей у входа старой девы в парике, живого свидетельства преимуществ брака. Наконец голос Барбары.

— Я в вестибюле. Телефон стоит здесь, — ответила она на его вопрос о шуме. — Все ваши знакомые из Конвея, штат Южная Каролина, шляются в туалетную комнату и обратно.

— Мы так и не поговорили о деле, — сказал Тедди.

— Вы позвонили только за этим? — В ее голосе прозвучала обида.

— Частично.

— А.

Она старалась быть искренней, а ему не удавалось избавиться от фальши, что не слишком идет влюбленным.

— Барбара, мне было так удивительно хорошо, что я не могу выразить это словами.

— Почему?

Она услышала, как он поперхнулся от недоумения.

— Что вы хотели этим сказать?

— Почему вы не можете выразить это словами? Повесьте трубку, делайте то, что вам приказали; полиция уже выезжает.

Он разразился хохотом, и молодой женщине пришлось отставить трубку от уха.

— Кто-то наступил вам на ногу?

— Нет, я смеялся.

— Вы так называете этот звук?

— Чем вы занимаетесь?

— Читаю доклад о том, как Франция собирается накачивать Алжир франками. Не верю в нем ни единому слову и думаю, что алжирцы сделают то же самое.

— Барбара, я буду помогать вам всем, чем смогу.

— Нет.

— Буду.

— Нет, вам не нужно было говорить это.

— Что ж, я сказал.

Ему нужно было какое-то время, чтобы перевести стрелки, теперь он уже выскочил на перегон.

— Сегодня я буду отмечать праздник, — сказала Барбара.

— Как?

— Как? Я собираюсь купить себе рейтузы.

— Что такое рейтузы?

— Средство от сквозняков.

— А.

— Мне сейчас придется положить трубку.

— Кому-то нужен телефон?

— Да, тут одна молодая леди — enceinte[16] — немного озабочена тем, что хочет сделать аборт. А после двенадцати недель с ней соглашается иметь дело только одна милая цветная дама.

— Когда мне еще позвонить вам?

— Когда у вас будут лишние десять центов.

— Да… Ну, спокойной ночи.

Весь следующий день он ходил по своей конторе с улыбкой на лице. Некоторые акции, на которые он возлагал большие надежды, пошли вверх, но Тедди радовали не столько деньги, сколько то, что он сумел избавиться от всего содержимого папки Хикмана. За него он выручил девять тысяч семьсот долларов, что даже было больше, чем он рассчитывал. Получив деньги, Тедди приобрел три тысячи трехдолларовых акций новой компании по производству электронных компонентов, которую поддерживала его фирма и которые в ближайшее время должны были подняться значительно выше номинала. Тедди хочет увеличить капитал Барбары быстро, а добиться этого можно было, только вкладывая деньги во все новые перспективные предприятия и быстро перепродавая их акции. Тедди также понимал, что, хотя он никогда не признался бы в этом Барбаре, в случае неудачи этих операций он возместил бы ей весь ущерб.

Когда его автомобиль ровно в пять подкатил к «Брабурну», молодая женщина уже ждала у подъезда. Тут же стояло еще несколько девушек, которые изумленно раскрыли рты, увидев, что Барбара садится в «роллс».

— Могу я попросить вас об одолжении? — спросила она.

— Разумеется, можете.

— Если вы еще когда-нибудь приедете за мной, можно я встречу вас за углом?

— Да. А почему?

— Видите ли, когда эти клушки смотрят, как я сажусь в машину, я почему-то чувствую себя «шлю» богатого человека.

— Что такое «шлю»?

— Это из лондонского просторечия.

— И его смысл?

— Содержанка.

Барбара неожиданно задрала юбку, и рука Тедди метнулась вверх, закрывая глаза.

— Это — рейтузы. А вы можете открыть глаза, потому что все равно ничего не увидите. Они защищают не только от сквозняка.

— Понятно. А я решил, что мне досталась специальная премия.

— Тогда к чему закрывать глаза?

— Я строю из себя воспитанного человека.

— Боже мой, я и так знаю, на что вы способны. Куда мы направляемся?

— В центр, в мою контору: будем праздновать Рождество.

— Если бы я знала, надела бы бархатное платье.

— Хотите, вернемся, и вы переоденетесь?

— Нет, у меня нет бархатного платья.

— Барбара, — с серьезным лицом произнес он, — вы все время смешите меня.

— Отрада и любовь вашей старости.

— Вполне возможно.

— Конец связи.

На Бэттери нагруженный снегом ветер с ревом бил по автомобилю, но Барбара впервые за много лет чувствовала себя в безопасности. Это чувство происходило не от комфорта салона, а от того, что она была рядом с Тедди. Молодая женщина испытывала к нему искреннюю симпатию и в то же время гадала, долго ли сможет держать бизнесмена на расстоянии вытянутой руки. Она лишь знала со всей определенностью: несчастная святая Варвара, обнимая Христа, должна была чувствовать, что наконец нашла мужчину, которому могла полностью довериться.

Изогнутый нервный узел здания администрации порта, словно уворачивающегося от несущихся по Девятой авеню грузовиков к развороту Восьмой, захватил Тедди, как только он переступил порог. Было два часа ночи. Остановившись на углу у моментальной фотографии, Тедди огляделся, нет ли кого подозрительного, следящего за ним. Он доверял Лопесу, но не был уверен в его парнях: возможно, они сейчас ошиваются у кабин телефонов-автоматов или у стойки ночного кафе. Специально на такой случай Тедди захватил дополнительные пятьсот долларов. Однако парней это могло не удовлетворить. Возможно, они захотят еще, еще и еще. И когда в таком случае наступит конец? Не доведут ли его до крайности, когда придется прибегнуть к насилию? Тедди нервно кусал сухие обветренные губы. Если бы он доверил все это Фрэнку, то теперь мог бы апостолом невиновности лежать дома в кровати. Однако, хотя Тедди уверенно поручал вести другим свои дела, даже весьма важные, цену секретности он знал. А как потенциальный противник Фрэнк был бы для него значительно опаснее, чем Лопес. Фрэнк — никуда от этого не деться — знал о нем гораздо больше.

Усевшись у стойки бара, Тедди заказал черный кофе и оглядел унылые осколки человечества, готовившиеся отправиться очередным рейсом на Грейхаунд. Тедди сосчитал людей, приготовившихся путешествовать: двадцать восемь взрослых, девять детей. Были представлены все расы, кроме индейцев. Насчет национальностей уверенности не было. Тедди сосредоточился на лицах «испанской наружности». Шесть кандидатов. Двоим за пятьдесят; один лет тридцати — с семьей; одному около пятнадцати. Таким образом, оставались два парня, оба двадцати с небольшим. Оба угрюмые, с преждевременными сердитыми морщинами вокруг рта — профессиональные террористы из Центрального парка, чьи предки, вероятно, занимали высокое положение в Святой Инквизиции и передали сквозь века врожденную злобность своим дальним потомкам. Один с шумом жевал комок резинки; другой выпускал между зубов смачные плевки, истребляя этим враждебный мир, ежедневно окружавший его.

Тедди потягивал кофе, отвратительный горький напиток, с кружащимися по поверхности пятнами жира. Он подумал: возможно, ему стоит переговорить с парнями — договориться быстро и решительно. А может быть, лучше сначала убедиться, действительно ли они уезжают. Тедди подобрал экземпляр «Дейли ньюс», который валялся на соседнем стуле. Газетные строчки колониями бактерий заплясали в его руках. Газета сообщала о нанесении телесных повреждений в Бронксе, разбойном нападении на Стейт-айленд, очередном мошенничестве очередной компании, грядущих забастовках, разводе прекрасной кинозвезды, которой еще только предстояло сняться в фильме, но чье имя уже гоняли киношники по всему пространству от Джуно до Балтимора из-за недавно разошедшихся фотографий, на которых обнаженная актриса демонстрировала медузоподобные груди с нарисованными на них психоделическими рисунками. Метеослужба предсказывала температуру за восемьдесят, высокую влажность и кратковременные грозовые ливни во второй половине дня.

Стальной безжизненный голос объявил, что автобус на Вашингтон отправляется через десять минут. Часть ожидающих очнулась от дремоты. Оба парня, однако, не сделали ни движения к выходу. Один чистил ногти зубочисткой, другой свистел.

Одновременно поднявшись безо всякой видимой причины, парни направились к кабине моментальной фотографии. Жующий резинку остался снаружи, а второй зашел внутрь фотографироваться. Появившись через несколько минут, он что-то шепнул своему сообщнику, и оба быстро направились к выходу на Восьмую авеню. Бросив на стойку монету, Тедди проследовал за ними на улицу. Парни что есть мочи неслись в направлении Сорок второй улицы.

Тедди вернулся в здание вокзала. Никто не взглянул на него. Проходя мимо фотокабины, он раздвинул шторы и увидел, что ящик кассы был взломан. Тедди с облегчением обнаружил, что помыслы юнцов не поднимались выше мелкого воровства. Достав из кармана горсть серебра, он стал изображать из себя безобидного прохожего, собирающегося позвонить и медленно перелистывающего страницы в поисках нужного номера.

Тедди обнаружил ключ. Он был втиснут в переплет на странице 248. Движением волшебника, обманывающего вас перед самым вашим носом, Тедди накрыл ключ ладонью и двинулся к камерам хранения. Неизвестно почему, но он очень удивился, что ключ подошел. Ячейка пахла, словно морилка для грызунов. Достав из нее сумку, Тедди носовым платком вытер свои отпечатки с ключа.

Когда он выходил на улицу, его ноги дрожали; свободу и благосклонность удачи он обнял словно возлюбленных, восставших из мертвых. Ну кто станет показывать пальцем на путешественника, поздней ночью вернувшегося из округа Грейхаунд?

Очутившись дома, Тедди обнаружил, что слишком устал, чтобы тотчас исследовать содержимое сумки.

Заснув, он крепко проспал до семи часов следующего утра. Проснувшись, он первым делом увидел лежащую на полу сумку. С усилием поднявшись с кровати, Тедди помассировал голову, начавшую болеть, как только он открыл глаза, и засел в ванну. Включив контрастный душ, он откинулся назад в надежде успокоиться. Когда Тедди стал бриться, его руки тряслись, и он дважды порезался. Одевшись и выпив кофе, Тедди почувствовал себя лучше. Без обычного интереса он просмотрел «Нью-Йорк таймс». Когда в спальню зашел Холл, чтобы забрать поднос, Тедди торопливо запихнул сумку под кровать.

— Фрэнк спрашивает, готовы ли вы, чтобы ехать?

Было уже почти девять часов, Тедди выбился из своего распорядка.

— Через несколько минут.

Для того чтобы хотя бы более или менее тщательно изучить содержимое сумки, времени было недостаточно, и Тедди просто мельком пробежал взглядом по папкам со смятыми и скомканными листами и трем часовым катушкам с магнитофонной лентой. Он выбрал одну папку, надписанную «История болезни Лоренса Т. Гиббонса». Внутри — листы, исписанные мелким дрожащим почерком Фрера, с наклоном вправо. Понадобятся увеличительное стекло, сильный свет и катушечный магнитофон. Во внезапном порыве отчаяния Тедди запихнул содержимое обратно в сумку, которую закинул на верхнюю полку шкафа. Потом отправился в ванную мыть руки. Он понимал, что они не были грязными, но вызывали неприятное ощущение, точно к ним прилипло какое-то невидимое ядовитое вещество.

По пути Тедди едва обмолвился с Фрэнком несколькими словами. Его лицо горело и зудело, и с упрямством капризного ребенка он теребил ручки управления кондиционером. В душе Тедди не считал себя чрезмерно любопытным человеком, единственной причиной, заставлявшей его устроить это ограбление, было то, что, обладая сведениями о Барбаре, он будет лучше подготовлен к тому, чтобы помочь ей, понять ее заботы. И все же его захлестывали волны раздражающего искреннего раскаяния; Тедди хотел иметь человека, перед которым он мог бы облегчить душу — кого-нибудь, готового выслушать его раскаяние, понять его побуждение, посочувствовать затруднительному положению, в которое попал Тедди, кого-нибудь, кто отпустил бы ему грехи. У него был один такой человек — много лет назад он сказал своему сыну Робби: «Ты самый верный друг, которого только может иметь человек», и годы только усилили эту уверенность. Но одна мысль об откровенности с Робби граничила с безумием. Возможно, он нуждался в участливом ухе доктора Фрера больше, чем Барбара.

Тедди закрыл глаза и во сне поплыл к спальне, где его ждала Барбара.

— Мистер Франклин.

Кто-то дотронулся до его плеча. Тедди открыл глаза.

— С вами все в порядке?

— Что?.. — Он посмотрел в мягко-коричневые глаза. — Ночью плохо спал.

Из машины он вылез бодрым, с ясной головой.

— Эти люди вчера ночью…

Тедди не стал ждать, пока Фрэнк закончит, и бросил:

— Заедешь за мной к пяти.

Первый звонок Тедди сделал своему сыну Робби. Дожидаясь, пока их соединят, он с удовольствием вспомнил небольшую квартиру с одной спальней на авеню Содружества, в которой жил Робби. Все помещения были выкрашены в различные мягкие цвета, с которыми резко контрастировали темная мебель и ковры. Тедди никогда раньше не видел оранжевых спален, поэтому легкомысленно заметил: «Это твоя мастерская?» А Робби ответил: «Надеюсь, мне предстоит здесь неплохо поработать». Они были друзьями, смеявшимися над способами обольщения.

— Я еще не успел обновить спальню.

— Что ж, как только краска высохнет, уверен, тебе повезет.

Они торжественно подняли банки с пивом, и Тедди почувствовал законную гордость за своего сына, который учился на последнем курсе юридического колледжа и уже два семестра был лучшим в группе. Не было нужды заставлять мальчика зубрить во время учебы на подготовительном отделении, так как Робби закончил престижную школу «Фи Бета Каппа» и стал стипендиатом Гарвардского юридического колледжа. Тедди также радовали зрелость его мальчика и его вера в то, что он должен работать, хотя он сын миллионера, и что он не кичился ни деньгами, ни положением, перешедшим к нему по droit de seigneur[17]. Тедди понимал, что, подобно сыновьям некоторых его знакомых, Робби мог вырасти бездельником. Эти знакомые частенько интересовались у Тедди, как ему удалось так воспитать сына. Тедди же пожимал плечами и говорил без намека на нравоучительность: «Уважение. Это — основа всех отношений. Робби знает, что я уважаю его; полагаю, в этом вся соль». Помолчав и дав возможность этой фразе впитаться, добавлял с улыбкой: «Помимо того, мальчик умен и не обладает тем непостоянством, которое свойственно людям с его интеллектом». На окончание школы Тедди подарил сыну красный «МГБ»; теперь автомобилю было три года, но Робби так ухаживал за ним, что казалось, машина только что выехала из автосалона. Робби не принимал от Тедди никаких денег, чуть ли не с пуританским упрямством веря, что после достижения двадцати одного года мужчина должен сам заботиться о себе. Он позволял отцу каждый год оплачивать рождественские каникулы на горнолыжном курорте в Швейцарии — и только. Это была не просто гордость юноши, пытающегося доказать старшим, что он чего-то стоит, а убеждение, что, несмотря на все те преимущества, которые дал ему любящий отец, — образование, поездки за границу, положение, — он, Робби, должен показать миру, что он — нечто большее, чем просто сын богача.

Секретарша наконец соединила Тедди с сыном.

— Я пытался дозвониться до тебя вчера, — сказал Робби.

— Я перезвонил тебе, но не застал. Как у тебя дела?

— Прекрасно.

— Ты можешь вернуться в Нью-Йорк на выходные?

— Нет, весь в делах. Но буду рад, если ты сможешь приехать сюда.

Тедди посмотрел свое расписание. Он свободно мог покинуть город, но это означало быть вдали от Барбары два дня. Эта мысль ужаснула его.

— Не знаю, когда смогу вырваться.

— Отец, у меня есть новость.

— Слушаю.

— Я хотел, чтобы ты был первым, кто услышит об этом. Я сделал Элейн предложение выйти за меня замуж. Как тебе это?

— Я очень счастлив. Она мне нравится… то, что я о ней знаю.

— Ты ей тоже нравишься.

— Чудненько. Но как она относится к тебе?

— Она любит меня, па.

— Ты уверен?

— В ком?

— А ты что чувствуешь?

— Я люблю ее.

— Когда вы собираетесь пожениться?

— Думаю, после моего диплома.

— Робби.

— Да?

— В таком случае я хочу повидаться с вами обоими.

— Мы хотим повидаться с тобой.

— Уяснил. Вы оба приезжайте ко мне в следующие выходные.

— Великолепно. Согласен.

— Я хочу купить обручальное кольцо.

— Я сам хотел сделать это.

— Это моя привилегия.

— Ладно. Но ничего слишком крупного. Скажем, размером с контактную линзу.

— Пусть Элейн выберет то, что захочет. Робби, я завидую тебе. Как ты думаешь, ей понравится съездить на выходные в Ист-Хэмптон? В пятницу вы будете здесь, и мы сможем выехать в субботу утром.

— Тебе придется отпирать дом. Тебе это не трудно?

— Вовсе не трудно. Просто приезжайте как можно раньше. В четверг, если сможете.

— Ладно. И спасибо.

Секретарша подала Тедди записку, извещающую, что он опаздывает на совещание.

— Пока, Роб. Мне пора идти.

Тедди повесил трубку; он чувствовал себя слегка не в себе.

Впервые в жизни он ревновал своего сына, нашедшего чистую взаимную любовь. Может быть, теперь, когда у него была информация, которую выжал Фрер из Барбары, он наконец получил возможность пойти на последний неотразимый приступ и уже своими ушами услышать сладостную музыку жизни.

По дороге на обед Тедди остановился у газетного киоска в вестибюле здания. Купив утренний выпуск «Нью-Йорк пост», он медленно пролистал страницы. Ни в «Таймс», ни в «Ньюс» не было никаких сообщений об ограблении. Возможно, с облегчением подумал Тедди, дело было таким пустяковым, что даже не заслуживало упоминания в прессе. На восемнадцатой странице внимание Тедди привлек небольшой броский заголовок, напечатанный рядом с рекламой, обещающей восстановить упругость груди. Глаза Тедди поспешно метнулись прочь, лицо застыло, превратившись в посмертную маску из слоновой кости. Чтобы не упасть, ему пришлось прислониться к телефонной будке. Он принялся читать, медленно, словно ребенок, с трудом складывающий слоги.

Лили Понд роуд выходит прямо к морю, и именно сюда текут новые деньги с тех пор, как в Ист-Хэмптоне появился большой спрос на недвижимость. Старинные семейства — некоторые из них проводят лето в городке с начала столетия — предпочитают Хэндс Крик роуд и Иджипт лейн, потому что эти улицы тише и не притягивают туристов. Робби привез Элейн довольно извилистой дорогой. Свернув с шоссе Монтаук у Бридж-Хэмптона, они направились на север, к Сэг-Харбору. Названия мест звучали для него волшебно: мыс Барселоны, остров Спасения, Сельдяной мост, — навевая видения китобойных судов, напившихся рому моряков, крадущихся враждебных индейцев и чистого, как золото, первого поцелуя, который получил четырнадцатилетний Робби в трюме заброшенной шхуны, выброшенной на берег в районе Напеги. Девушку звали Бонни Щульц, это была тринадцатилетняя толстушка, только-только достигшая чарующей грани полового созревания. Она целовалась с открытым ртом — этому ее прошлым летом научил во Франции пятнадцатилетний парень-итальянец, который, судя по ее описаниям, владел многими тайными хитростями и уловками профессионального ухажера.

Робби уже много лет не вспоминал об этой девушке, но в его груди продолжало жить волшебство пережитого, теперь воскресшее вместе с Элейн, которая в двадцать два года по какой-то донкихотской прихоти Робби оставалась девственницей. Девушка напоминала ему цветок маргаритки, вероятно потому, что волосы ее были соломенно-белыми, а глаза — темно-коричневыми, словно кофейные зерна. Элейн была высокой и стройной, точно былинка, с целым выводком веснушек на носу и обещающим вечное детство лицом. Девушка пережила скобки на зубах, надлежащее бостонское образование и четыре года в колледже Бенингтона и, несмотря на свободолюбие и своенравную независимость, никогда не пробовала курить марихуану, не спала с мужчиной и не участвовала в маршах к Белому дому.

День был очень ветреным, и в салоне чувствовалось, как сильные порывы раскачивали машину. Робби вел «БМГ» так, словно автомобиль был лошадью, приученной преодолевать барьеры. Остановив машину, они вылезли, подошли к ограждениям и стали смотреть на пустынный берег. Песок был цвета зрелых злаков. Порывы ветра несли песок со стороны моря, и молодой паре пришлось прикрывать глаза ладонью. Робби указал на узкую полоску земли, видневшуюся у самого колышущегося края горизонта.

— Слева — Северная бухта, а там вдали — остров Спасения. Пролив превращается в залив Гардинерс. Каждое лето мы ходим туда на яхте.

Элейн проводила лето в Нентакете; когда ей было лет пятнадцать, ее отец купил совершенно ненужный полуразвалившийся особняк эпохи Тюдоров в Ньюпорте, с холмистыми лужайками, бельведерами и аккуратно подстриженным садом в духе Капабилити Браун — к моменту их переезда заросшим и бесформенным. В целом поместье катилось в уютную дряхлую старость, но Уэстины спасли его, и Робби, проведя там летние каникулы, получил больше удовольствия, чем от своего собственного дома, потому что на Лили Понд роуд было гораздо больше условностей.

— Ты все время молчишь, — сказала Элейн. — Ты чем-то озабочен?

— Наслаждаюсь красотой окружающего вида. Я всегда люблю выезжать сюда.

Робби был неспособен притворяться, и ложь проступила на его лице, словно ядовитый плющ. Чтобы забрать свою одежду, он заехал в нью-йоркскую квартиру, надеясь преподнести отцу приятный сюрприз, но Холл сообщил, что Тедди уже уехал в Ист-Хэмптон вместе с мисс Хикман. Робби рассчитывал, что выходные они проведут втроем, и его озадачила и обеспокоила эта мисс Хикман, которую слуга описал как «знакомую вашего отца». Робби уже давно знал, что у его отца есть женщина, но он никогда не встречал ее и не имел ни малейшего желания завязать с ней отношения. Если бы у отца были серьезные намерения, он давным-давно представил бы их друг другу. Вероятно, мисс Хикман была старой девой, имевшей деловые отношения с отцом, и Тедди, несомненно, готовил почву для какой-то сделки. И все равно Робби рассматривал ее присутствие как вторжение в личные дела, так как он рассчитывал на семейный уик-энд. Он хотел, чтобы Тедди и Элейн провели какое-то время вдвоем наедине.

Восьмифутовые волны с белыми барашками с ревом обрушивались на берег.

— Роб, взгляни на море!

Неистовый ветер нес обрывки соленой пены, и длинные светлые волосы Элейн беспорядочно закрыли ее лицо. Она простонала что-то о загубленной прическе, и Робби увлек ее к автомобилю. В дороге он почувствовал угрызения совести по поводу своего отношения к гостье, которую он еще даже не видел. Они с отцом обычно сходились во мнении относительно людей, и если бы мисс Хикман оказалась чужой в их обществе, Тедди не стал бы ее приглашать. Робби стало стыдно за свой эгоизм, особенно учитывая собственное счастье. Он хотел поделиться Элейн с Тедди, наивно полагая, что счастье подобно командным видам спорта и им можно наслаждаться так же, как плаванием на яхте. Робби укрепился в мысли: ему понравится мисс Хикман, и Элейн тоже.

— Мой отец не один, — сказал он. — С ним будет какая-то женщина.

— Неужели?

— Он еще молодой мужчина. Ему всего лишь сорок семь.

— Я не имею ничего против, а вот ты, похоже, имеешь.

— Он не давал обет безбрачия или чего-то в этом духе.

— Рада это слышать. Мы потеряли бы такого привлекательного мужчину.

— Но обычно он очень спокойно относился к этому.

— Относился спокойно или не распространялся?

— Ну, не распространялся.

— Тогда что тебя беспокоит, милый?

— Действительно, глупость какая-то. Я думал, что мы будем здесь втроем, а это как-то вывело меня из себя.

— Вероятно, это очень милая женщина, раз твой отец пригласил ее. Но ты должен знать об этом больше меня.

— Мы никогда не говорили о его личной жизни. Я хочу сказать, он не делал из этого большого секрета. Просто он никогда не упоминал о ней.

Несмотря на отсутствие каких бы то ни было причин, вопреки логике у Робби появилось дурное предчувствие относительно предстоящих выходных. За неимением лучшего он приписывал это новым отношениям, которые должны были начаться у них с Тедди. В конце концов, в ближайшее время Робби должен был стать женатым мужчиной, и его отец станет чужим, лишним. Всю свою жизнь Робби принимал отца таким, каким он был, но сейчас он понял, что ему очень мало что известно о том мужчине, которого он любит больше всех остальных мужчин. Некоторые вещи приходится принимать на слово, но в отношении Тедди на слово приходилось принимать все. В основе беспокойства лежало опасение, что Тедди и Элейн не поладят друг с другом, обнаружат какие-то недостатки и Робби будет поставлен перед необходимостью выбора. Он со страхом думал о том, как разделить свои привязанности. Подобно некоторым людям, нуждающимся в могучем толчке, который выпихнет их в хищный ревущий мир, Робби нуждался в одобрении, заставлявшем его делать лучшее, на что он способен. Он поделился своей неуверенностью с Элейн.

— Все будет в порядке, Роб. Мы полюбим друг друга.

— Ты очень хорошо читаешь мои мысли.

— Хорошеньким был бы наш роман, если бы это было не так. В конце концов, я ведь собираюсь стать твоей женой, матерью твоих детей, и если я не смогу чувствовать то, что чувствуешь ты, мне будет ужасно трудно понимать тебя правильно.

— Я хочу, чтобы все было на высоте. Мне кажется, в основном меня беспокоит то, что я пытаюсь предугадать его реакцию. Я не имею в виду ерунду вроде: «Великолепно, малыш, ты женишься; позволь мне купить обручальное кольцо». Это не главное.

— Он не сможет любить меня, как ты.

— Но он полюбит тебя.

— Это имеет значение?

— Для меня. Я пришел к выводу, что не знаю его.

— А почему это должно быть так?

— Так хочет мое «я».

Робби, заведя двигатель, свернул на укатанную гравийную дорожку.

— Вот это домик!

— Ясное дело. А ты что ожидала, деревянную хижину?

— Господи, да мы по сравнению с вами — просто крестьяне. Я на седьмом небе.

Робби поцеловал ее в кончик носа.

— Возблагодарим Бога за крестьян.

Особняк располагался в глубине, ярдах в пятидесяти от дороги. Его колоннада колониального стиля была увита цепким плющом и жимолостью, подобно змеям с греческих барельефов. Монолитное здание эпохи колониального владычества было построено так, чтобы противостоять смене моды и суровым зимам. Оно гордо раскрывало свои объятия, подобно медведю гризли, неменяющееся и властное, словно замок барона или английского сквайра, который носит свое богатство так же гордо, как женщина — норку.

— Дом, милый дом, — весело произнесла она.

— Для спокойного отдыха в конце недели и медитаций, — ответил Робби, вновь обретая уверенность. Он начал снимать с багажника на крыше два чемодана, но замер, увидев спешившего от дома высокого негра, незнакомого ему.

— Я отнесу их.

— Привет, я — Робби Франклин. А это — мисс Уэстин.

— Я — Джордж. Мы говорили с вами по телефону.

— Давно вы здесь, Джордж?

— Ваш отец нанял мою жену и меня в прошлом месяце.

— Вы будете жить за городом весь год?

— Да, я никогда в жизни не чувствовал себя таким здоровым.

По дороге к дому Робби сказал:

— Где мой отец?

— Он отправился гулять с мисс Хикман.

Робби покачал головой, силясь скрыть раздражение.

— Он не получил моего сообщения?

— Да, я его передал ему.

В тех отношениях, в которых присутствует неполная откровенность и также происходит борьба за лидерство, довольно просто умалчивать о собственных тайнах, которые могут заставить тебя отступить на второй план. Гораздо сложнее, однако, сдерживать натиск на своего соперника, особенно когда имеющиеся о нем сведения надежны и ты уверен, что получишь ощутимое преимущество и приобретешь неуязвимое господство. В этом заключалась проблема Тедди, дважды он ловил себя на том, что вот-вот поскользнется, и дважды Барбара останавливала его замечаниями в нужный момент. Его силой было ее неведение; трудно было рассматривать это как чисто оборонительное оружие, в то время как оно могло выиграть войну. Тедди приходилось ступать осторожно.

Несмотря на то обстоятельство, что он был счастлив, завоевав Барбару, Тедди непрерывно глодала тревога по поводу тех средств, которыми пришлось воспользоваться. Каждый день он пролистывал газеты с отчаянием ищущего работу, но в них не было никаких новых сообщений о Гранте, ограблении и докторе Поле Фрере. Тедди наметил себе два плана: первый — анонимно назначить содержание дочери Гранта в качестве компенсации; другой обладал некоторой степенью риска и мог подставить Тедди под нескончаемые вымогательства Лопеса и его дружков. Чем больше он думал о Гранте — Грант уже начал приобретать призрачные очертания семейного скелета-тайны, в любую минуту готового вывалиться из шкафа, — тем больше он убеждался в необходимости встретиться с Лопесом и убедиться, насколько хорошо заметены следы.

Тедди гулял по берегу с Барбарой уже более часа, наслаждаясь каждой секундой. За все время она сказала лишь несколько слов; ни Тедди, ни молодая женщина не были склонны разговаривать. Неспокойная гладь воды была цвета голубого мергеля и казалась опасной и неприветливой. На Тедди были надеты толстый рыбацкий свитер с глухим воротом и вельветовая куртка, однако холод уже начал пробираться к телу. Но он отказывался признать это, так как Барбара не жаловалась, а на ней были надеты легкие брюки и тонкая замшевая курточка. Тедди предложил ей свою куртку, но она отказалась, и теперь Тедди был рад этому.

— Мне нужно постоянно жить у воды, — сказала Барбара. — Я чувствую себя здесь в полной безопасности.

— Мы сможем жить там, где ты захочешь.

— Но мы не сможем жить здесь круглый год?

— Это будет для меня не очень удобно. Но мы можем выбираться из города каждые выходные.

— Мой знак Зодиака связан с водой. Я — Скорпион.

— А моя квартира? Мне показалось, она тебе понравилась.

— Она чудесная, но спальня напоминает витрину фирмы «IBM».

— Я имел дело со многими электронными компаниями, и все эти штуковины уже много лет интересуют меня, — извиняясь, начал объяснять Тедди.

— О человеке просто судить по его игрушкам.

— И что ты можешь сказать по моим?

— Ты похож на мальчишку-изобретателя. Я ясно представляю себе, как ты возишься с химическим набором «Гильберт», пытаясь изготовить симпатические чернила.

— Я играл в «Монополию». Взрослому человеку в этом стыдно признаться, но я ни разу не проиграл, а играл сотни раз. Я спец по «Монополии».

Тедди задумался, следует ли ему сообщить Барбаре, что она скоро должна будет стать богатой по праву, сама. Он очень умело пустил в оборот ее капитал.

— Я купил для тебя несколько крупных пакетов акций.

— Подарок на день рождения?

— Нет, я же твой поверенный.

— И сколько у меня?

— Сейчас около пятнадцати тысяч, и если все будет развиваться так, как я надеюсь, скоро у тебя будет что-то около одного пятидесяти.

— Что такое «один пятьдесят»?

— Сто пятьдесят тысяч долларов.

— Ну-у. Что мне с ними делать? Хотя, знаю — это пять тысяч часов приемов у Фрера.

— Это даст тебе такую независимость, какую способны дать только деньги.

— И я смогу послать тебя куда подальше — если захочу?

— Ты делала это, не имея денег, так что я не думаю, что будет большая разница. — Тедди замолчал, заметно обеспокоенный. — Если ты надумала именно это…

— Я что, нажала на включатель паники?

— Тебе же это чертовски хорошо известно.

— Прости, я думала о своей двадцать шестой годовщине в ноябре и совсем расстроилась.

Пронесшись над их головами, чайки сделали поворот на девяносто градусов и направились к судну, шедшему вдоль побережья.

— Как ты думаешь, что почувствует твой сын?

У Тедди были мрачные сомнения по поводу реакции Робби, но он не хотел показывать свои сомнения.

— Разумеется, он будет удивлен, но уверен, он очень обрадуется.

— Имеет ли значение то, что я, возможно, не понравлюсь ему?

— Почему ты думаешь, что это возможно?

— Моя природная недоверчивость. В конце концов, ты неожиданно выставляешь меня в свет, и Робби будет интересно знать, каково мое место.

— Не беспокойся об этом. Мы уже давно хорошо понимаем друг друга, и это никак не затронет нас.

— Сейчас в тебе говорит наивность.

— Нет, надежда на лучшее.

— Что представляет из себя девушка?

— Милая и неопытная, хорошо относится к Робби. По крайней мере, это то впечатление, которое я вынес от встречи с ней. Сделай мне одно одолжение, хорошо?

— За один пятьдесят я буду расчесывать ей волосы, скрести спину, штопать платья и стричь ногти и даже одолжу свою бейсбольную биту.

Тедди смущенно залился краской.

— Видишь ли, она вела тихую жизнь в тесном семейном кругу и… в общем, веди себя пристойно.

— Что значит вести себя пристойно?

Тедди прочистил горло и, пнув пустую консервную банку, стиснул руку Барбары.

— Пожалуйста, не ругайся.

— Тедди, ты прелесть.

— Я чувствую себя прекрасно.

— И выглядишь ты так же. Респектабельный вид, серо-стальные волосы, римский нос, очки в итальянской стальной оправе, к тому же самый подходящий рост. Робби тоже высокий?

— Он на дюйм ниже меня. Где-то шесть и один.

— И ты хочешь, чтобы я не ругалась?

— Именно.

— Подожди, дай-ка я все это уясню. Я не должна при них произносить слова вроде «сука», «задница», «дерьмо»?

— Ну… э… да…

— А может быть, тебе удобнее всего будет, если я вообще не буду говорить? Разве ты не можешь сказать им, что я — глухонемая девчонка, которую ты взял под свое крыло?

— О, не надо. Я не это хотел сказать.

— Послушай, после почти целого года с Фрером я достигла того счастливого состояния, когда говорю именно то, что думаю и чувствую именно в этот момент. Фрер посоветовал мне открыть все шлюзы. Не таиться от людей. Если они станут возражать, расстаться с ними. Похоже, ты вступаешь в мягкое противоречие с Фрером.

— Барбара, уступи мне. Я просто не хочу, чтобы они составили о тебе неверное впечатление или стали копаться в твоей истории болезни.

— А ты в этом специалист, да?

Услышав обвинение, Тедди застыл. Возможно ли, что Барбара все знает и они с Фрером проверяли его? Ему надо будет вести себя чрезвычайно осторожно. Возможно, они подозревали его и ввиду отсутствия доказательств подстроили такую хитроумную ловушку.

— Я совершенно ничего не знаю о твоей истории болезни и ничего не хочу знать, если ты только сама не захочешь мне рассказать.

— О, какое молчаливое, страдающее, благородное сердце!

— Барбара, что я сделал не так? Я хочу сказать, совершенно внезапно…

Обвив его руками, Барбара прижала его голову к своей груди.

— Тедди, я так боюсь, что не понравлюсь ему и он решит, что я вцепилась в тебя, имея в голове дурные мысли. Знаешь, вроде какой-нибудь ужасной шлюхи, которая ради собственной карьеры перерыла пол-Нью-Йорка в поисках мужика.

— Я люблю тебя. Разве это не самое важное? Люди готовы поверить в какой угодно вымысел, но с этим ничего нельзя поделать.

— Это-то и беспокоит меня.

— Через шесть месяцев это не будет иметь никакого значения.

Барбара заметила их сидящих в гостиной перед камином. Держа в руках стаканы, они о чем-то шептались. Она метнулась к лестнице, и Тедди последовал за ней. Барбара настояла на том, что ей необходимо переодеться перед тем, как войти в гостиную, и Тедди, которому так не хотелось быть одному, развел руками и отпустил ее в спальню. Развернувшись, он направился в гостиную, принуждая себя быть жизнерадостным и полным улыбок. Робби, поднявшись, раскрыл объятия и сгреб отца в охапку. И сразу Тедди уже не надо было притворяться, ибо физическое прикосновение к сыну разбудило всю любовь, которую он испытывал к Робби.

Поцеловав Элейн в обе щеки, он сказал:

— Добро пожаловать в нашу семью.

Элейн тоже поцеловала его, и Тедди, обняв парочку за плечи, засиял той лучезарной улыбкой, которую в него всегда вселял Робби.

— Ты действительно хочешь выйти за этого малыша, Элейн?

— Ну, если он закончит учиться, найдет себе работу и пообещает любить, чтить и слушаться меня, я подумаю.

— Надеюсь, вы собираетесь жить в Нью-Йорке?

— Мой отец пытается убедить нас остаться в Бостоне…

— Только Нью-Йорк, — властно произнес Робби.

— Слушаюсь большого начальника, — сказала Элейн.

— Так ее, так, Робби, одень ей на шею цепь и не давай воли.

— Послушайте, вы оба, если вы будете так обращаться со мной, я позвоню своему отцу.

Тедди позвонил в маленький колокольчик, лежавший на столе, и появился Джордж с шампанским, бокалами и блюдом с черной икрой.

— Вижу, все это будет одним сплошным похмельем, — сказала Элейн.

— Ты еще не сломал эту девчонку, Роб?

— Я не могу заставить ее выпить спиртное; может быть, ты сможешь заставить ее понять, что в жизни есть кое-что помимо лимонада.

Тедди силой вставил бокал с шампанским в руку девушки и повелительным голосом произнес:

— Выпей это, Элейн. И у тебя на груди вырастут волосы.

— О, благодарю, это будет очень кстати.

Тедди прислушался к звуку своего голоса. Он казался сердечным, беззаботным, с юмором немецкого бюргера средних лет. Это был голос Тедди времен до Барбары, и бизнесмен подумал: можете оставить себе этого Тедди; мне больше по душе новый. Но именно старый образ и любил Робби, именно он вписывался в роль отца семейства. Он даже представил такую картину: он седой древний восьмидесятилетний патриарх, качающий на коленях орущих малышей, открывает счета на крошек, силящихся впервые выговорить «па-па», заботится о своем здоровье на тихих водных курортах и получает инъекции в железы, чтобы можно было безболезненно скатиться в окончательный хаос дряхлости. Пять лет вместе с Барбарой — а почему только пять, десять, пятнадцать? — будут значить больше, решил он, если эти годы будут заполнены волнением, любовью, зачаровывающей радостью. Тедди отверг подобного дедушку. Пусть они, Робби и Элейн, ищут себе кого-либо другого, чтобы он нянчился с их детьми, просиживал ночи напролет у колыбели, торчал с беззубыми семилетками у телевизора во время диснеевских мультфильмов. Тедди приведет в порядок свои финансовые дела (нет причин не делать этого) и проведет остаток дней, плавая по Средиземноморью, играя в клубах Монте-Карло, нежась на солнце на вилле на Антибах или у мыса Ферра, неподалеку от Гету и Ла Бон Оберж, посещая казино и скачки в Гоу-Карт. Барбара провела месяц на юге Франции, живя в убогом дешевом пансионе. Тедди покажет ей, как надо это делать. «Узо» в Афинах, «Кеф» в Танжере, они будут развлекаться и путешествовать так, как это доступно только богатым. На следующей неделе надо будет завершить сделку с этим упрямым греком по поводу яхты. Она стоит миллион долларов. Все что угодно будет лучше, чем вежливая услужливость семьи Элейн. Убийце требуется другой стиль поведения. Тедди подумал, как отнесется Элейн, если он скажет ей, что повинен в смерти одного старика. Вероятно, она сбежит без оглядки, бросив Робби и его безумного отца. Тедди с нетерпением ожидал появления Барбары, время от времени вставляя слово в разговор, который затрагивал такие темы, как планы купить квартиру в деревне с обшитой деревом кухней и студией, в которой могла писать картины Элейн — «Там должно быть естественное освещение», — часто ездить в Уитни, Гагенхейм, эти чудные французские ресторанчики — «в деревне их полно». И все это они сделают с его благословения. Тедди задумался: интересно, Робби уже спал с Элейн? Вероятно, нет. Заниматься этим до свадьбы — непристойно. Сексуальная революция прошла мимо семьи Уэстин. А если Робби уже затаскивал ее в постель, как у них все было? Наверное, скучно и старомодно, не то что у них с Барбарой. Вспоминая вечер, когда он напал на Барбару, Тедди мысленно похлопал себя по спине; он это заслужил. После этого можно с радостью раскроить себе череп. Это уже не будет иметь значения. Некоторые мужчины так никогда и не узнают об опасностях, которые сулят такие отношения с женщиной. Тедди выхватил кусок своего с Барбарой будущего — «Если это будет мальчик, мы назовем его Тедди-младшим» — и почувствовал прилив отвращения к себе, презрения за свое подленькое мелкое чувство.

Он поймал себя на том, что спросил вслух:

— Вы уже наметили себе конкретную дату?

Тедди подумал, передалось ли собеседникам его полное отсутствие интереса. Скорее всего, нет.

— Мы думаем, восемнадцатого июня. Это будет через две недели после выпуска, и у Робби будет возможность определиться.

Ее забота о Робби была ужасно милой и трогательной. Ведь парень мог запросто привести домой какую-нибудь сварливую язву и поставить отцу ультиматум: «Люби меня, люби мою собаку», мальчики из приличных семей поступали гораздо чаще так, чем иначе. Стало модным посылать родителей ко всем чертям. Робби мог бы причинить и большую головную боль: он мог бы связаться с какими-нибудь педиками и теперь разгуливал бы в невообразимом балахоне и поклонялся бы Марио Монтесу, самому пышному парню в мире. С этим уже не справились бы никакие заморские врачи. Некоторые друзья детства Робби пошли по этому пути. Тедди иногда сталкивался с их отцами — серыми измученными людьми, которые, несмотря на все свое состояние, носили на лицах приметы неудачников.

Тедди ненавидел себя за то, что осуждал поведение молодых людей. Какое право на это имел убийца? Никакого!

— Я все устроил, ты можешь забрать в «Уинстоне» обручальное кольцо, — сказал он.

— Па, у Лейни есть старое кольцо, которое ей оставила ее бабушка. Само по себе оно не очень ценное, но Лейни хочет, чтобы именно оно было обручальным кольцом до тех пор, пока я сам не смогу купить другое.

— Я этого не допущу. Ты можешь позволить себе купить на собственные деньги кольцо прямо сейчас.

— Но это же не мои деньги — это деньги, которые ты положил на мой счет.

— Я что, повинен в каком-то преступлении — судя по тому, как это у тебя прозвучало?

— Кто говорит что-то о преступлении?

— Тогда почему ты стараешься сделать так, чтобы я почувствовал себя виноватым? Элейн скоро станет моей невесткой, и это дает ей некоторые привилегии. Знаешь, Роб, этот разговор начинает раздражать меня.

— Решено, в понедельник я заскакиваю в «Уинстон».

— Разумная девочка. — Тедди решил усилить свое положение. — Послушай, Роб, если меня собьет машина или случится еще что-нибудь и я отдам концы, ты ведь унаследуешь эти деньги, ведь так? И если такое произойдет, ты что, будешь жить в какой-нибудь дыре, а все отдашь на благотворительность, или как? Это наши деньги. Неужели ты думаешь, что родители Лейни будут возражать? Так что успокойся и не думай, что я краду твое достоинство тем, что что-то для тебя делаю.

Робби задумчиво кивнул. Просто нельзя не любить этого человека, его силу духа и отсутствие тщеславия, которое вселяют деньги в молодых людей.

— Ты ездишь в убогой развалившейся колымаге, в то время как можешь позволить себе Бог знает что — «феррари». За два года ты не купил себе ни одного приличного костюма, питаешься в забегаловках, каждое лето подрабатываешь за гроши — а мне не позволяешь для тебя хоть что-нибудь сделать. Что ты хочешь этим доказать? Что ты лучше меня и можешь прожить без моей помощи?

Робби начал было говорить, но Тедди махнул ему рукой.

— Ты лучше меня. Признаю это. Состязание закончено. Ты победил. Я сдаюсь, ты честно и справедливо побил меня в этой игре.

— Я вел себя глупо, — признался Робби.

— Аллилуйя! А теперь займемся шампанским. Нам надо прикончить целый ящик, а у нас на это всего лишь два дня.

Черт возьми, где Барбара? У Тедди мелькнуло ужасное подозрение, что она собрала свою сумку и теперь пытается улизнуть из дома. Робби слышал, что в доме гостья, и даже не спросил о ней. Вошедший Джордж подал на серебряном подносе сложенный лист бумаги. Сердце Тедди беспокойно забилось. Он взглянул на записку: «Извини, не думаю, что смогу сделать это. Ложусь спать». Тедди дописал неровными нервными каракулями: «Я стащу тебя вниз силой. Говорю это серьезно». Он передал записку Джорджу.

— Будьте добры, передайте ей это.

Нетерпеливо встав, Тедди наполнил бокал Элейн, затем бокал сына.

— Не покажусь ли я любопытной, — сказала Элейн, — если спрошу, что это за тайна?

— Никакой тайны нет. Я пригласил сюда одну женщину, и она немного стесняется встретиться с вами обоими.

— Чем она занимается? — спросил Робби.

— Она переводчица в ООН.

— Вы попросили ее выполнить для вас какой-то перевод? — Элейн спросила это настолько серьезным голосом, что Тедди не смог сдержать нервного смешка.

— Она выполняет для меня кое-что еще.

Робби подозрительно взглянул на него, а Элейн подалась вперед, держась на самом кончике глубокого кожаного кресла.

— Как то? — спросил Робби.

Тедди захотелось выбежать из комнаты, сделать так, чтобы эта парочка исчезла. Он несколько раз проигрывал в уме предстоящую сцену, но действительное противостояние взбесило его.

— Я собираюсь жениться на ней.

— Вы шутите, — сказала Элейн.

От этого замечания Тедди стало не по себе, и он подумал, что Элейн, посторонней, не следовало совать нос в чужие дела. Раньше ему казалось, что сообщить эту новость Робби будет легче в присутствии Элейн, однако он ошибся. Со смешанным чувством озабоченности и волнения Тедди ждал, что скажет Робби.

— Я не хотела, чтобы из моих слов вам показалось, будто это каким-то образом касается меня. Просто вырвалось случайно… — Элейн почувствовала, что Тедди ее не слушает. — Я была удивлена, вот и все.

Тедди раздраженно подумал: если бы только эта закорючка заткнулась.

— Наверное, я лучше оставлю вас вдвоем…

— Нет, милая, останься, — сказал Робби.

— Ну, если ты уверен, что ни тебе, ни твоему отцу не кажется, что я мешаю, я с радостью останусь, так как я уже почти член семьи.

Робби, похоже, был скорее озадачен, чем расстроен заявлением отца, и Тедди понял, что поступил весьма бестактно. Робби втянул внутрь щеки и затеребил челку, и Тедди вспомнил, что с раннего детства это было признаком крайнего волнения. Тедди зашебуршил кочергой, двигая поленья, которые и без того хорошо горели; дерево затрещало, на ковер посыпались искры, Тедди яростно затоптал их. Робби встал и, наполнив свой бокал остатками шампанского, подошел к камину, где спиной к комнате стоял его отец.

— У меня даже перехватило дыхание, — сказал он. — Я счастлив за тебя.

— Да, Роб?

— Ну конечно, а как же иначе?

— Не знаю. Ты не выглядишь довольным.

— Почему ты не говорил мне, что у тебя кто-то есть?

— Я должен был это сделать?

— Нет, конечно же, не должен. Просто я хотел бы, чтобы мы с ней встретились раньше, до сегодняшнего дня.

— Это не что-то неожиданное. Я уже много месяцев хотел жениться на ней. Просто все утряслось только сейчас, и я решил, что теперь самое подходящее время сообщить тебе. У нас обоих радостные новости.

— Сколько времени ты знаком с… не могу продолжать звать ее мисс Хикман?

— Барбарой. Почти год.

— Ты разыграл эту партию втемную.

— Я не хотел преждевременно говорить о том, что могло впоследствии не осуществиться.

Робби протянул руку, и Тедди взволнованно стиснул ее обеими руками.

— Я очень волновался, как ты примешь это.

— Я так же счастлив за тебя, как ты — за меня.

Элейн, улыбаясь, смотрела на них обоих. Но у нее уже появилось лишающее ее спокойствия подозрение, что в конкурсе красоты ей предстояло финишировать лишь второй. Ее планы стать доверенным лицом и королевой улья Тедди теперь становились несостоятельными. Воскресные завтраки с одиноким миллионером, обожающим ее так же, как и его сын, оказались частью сочиненной Элейн фантазии. Однако, черт ее побери, если именно она сядет спиной к комнате, когда они все четверо соберутся за столом в гостиной. Элейн знала, что ее заявка была первой, но положение ее слабее, и девушка гадала, сможет ли она утвердить свое превосходство над Барбарой. Хикман — какая забавная фамилия! Не из лучших слоев общества! Дочь владельца текстильной мануфактуры? Вздернутый нос, острые уши. Должно быть, Барбара перенесла все самые лучшие операции, иначе не внешностью, ни поведением она не отличалась бы от тех дешевых куколок, с которыми, бывало, ускользал на выходные Тедди. Что ж, ее выходные были испорчены, но Элейн определенно решила со всей ясностью дать понять этой Хикман, что ей не требуются ни материнские советы, ни старшая сестра. Сколько мужчин было у Барбары до того, как она заграбастала Тедди? Они похожи на детей — эти вдовцы средних лет, и умная авантюристка может втереться в их жизнь так же просто, как может сбежать преступник из английской тюрьмы. Совершенно очевидно, Тедди уже переспал с ней; когда ты покупаешь себе подобное развлечение, нужно быть уверенным, что тебе понравится забавляться с ним, особенно в дождливую погоду. Элейн хотелось плакать, потому что их с Робби счастье теперь стало для Тедди чем-то чужим. Но, подобно большинству женщин, она умело скрывала свои личные интересы до тех пор, пока им явно не угрожали.

— Я поднимусь переодеться, — сказала Элейн и, быстро встав, вышла из комнаты, и брошенное Робби: «Что с тобой случилось?» — осталось без ответа.

— Элейн чем-то обеспокоена?

— Нет, я думаю, она просто выбита из колеи.

— Надеюсь, это все, — подозрительно произнес Тедди. — Я бы не хотел, чтобы она решила, что ее положение изменилось и Барбара станет соперничать с ней. Я действительно хочу, чтобы они стали подругами. Лейни понравится Барбаре.

— А у нее есть свои подруги?

— Свои подруги? — Эта мысль озадачила Тедди. — У нее их нет. — Я — все ее друзья.

— Это — большая ответственность.

— Я готов возложить ее на себя. Роб, я сочту более чем любезным, если вы с Лейни приложите все усилия, чтобы вывести Барбару из состояния замкнутости.

— Ты мне расскажешь еще что-нибудь о ней?

— Нет, это сделает Барбара.

— Я пойду полежу немного.

— Договорились. Ужинаем мы в восемь, а в семь тридцать соберемся чего-нибудь выпить.

Робби кивнул и помахал пустым бокалом.

— В твоей комнате есть еще бутылка. Да, Роб…

— Что?

— Ты — очень чуткий человек; пожалуйста, покажи Барбаре, почему я так горжусь тобой.

— Я получу за это медаль?

— Нет, лишь мою признательность.

— Прости меня. Я не хотел.

Тедди обнял сына за плечи и поднялся с ним по широкой спиральной дубовой лестнице.

— Ты можешь не извиняться передо мной.

— Я подкалывал тебя.

— После того, что я сказал тебе, ты просто обязан был сделать это. Я перенес твои вещи в комнату рядом с Лейни. У вас будет сообщающаяся дверь.

— Мы еще…

— Что вы уже делали и что еще не делали — это ваши заботы, а не мои. Что вы можете захотеть сделать, заботит меня еще меньше.

— Ты предлагаешь?..

— Совершенно ничего. Я просто стараюсь быть предусмотрительным хозяином.

Наконец-то его сын улыбнулся, и Тедди понял, что одержал временную победу. Все остальное будет зависеть от Барбары. Если они не сойдутся вместе или невзлюбят друг друга, Тедди будет страдать, но его страдания никоим образом нельзя будет сравнить с теми, которые он бы переносил без Барбары; такого будущего он опасался больше смерти.

Тедди целую минуту стучал в дверь Барбары, наконец, не услышав ответа, вошел в комнату. Молодая женщина сидела у окна спиной к двери — капризный, испорченный ребенок, отосланный в свою комнату и в отместку встречающий заботливого родителя недовольным концертом. Тедди прикоснулся к ее волосам, но Барбара отдернула голову.

— Почему ты не спустилась вниз?

Молчание.

— Это было очень грубо.

— Не разыгрывай передо мной школьного учителя.

— Тогда не посылай мне дурацких записок.

— Как себя чувствует счастливая парочка?

— Прекрасно. Они хотели лишь познакомиться с тобой, ты даже не спустилась на один коктейль.

— Слушаю, господин начальник.

— О, Барб, уступи немного, хорошо?

— Не называй меня Барб. Так звал меня мой отец, но он умер; мне нравилось это имя, потому что в его устах оно звучало как друг, а не «Барб, ты мерзкая девчонка».

— Я не знаю, черт возьми, из-за чего мы ссоримся.

— Я тоже не знаю. Возможно, из-за того, что чувствую себя помехой, а также не люблю такие мещанские штучки, как помолвки. Я хочу сказать, черт возьми, что же все-таки такое помолвка?

— Если мы поженимся первыми, Роб, возможно, решит, что мы похитили его счастье.

— А, черт, все эти условности — сплошная отвратительная скука. А мне несколько месяцев придется болтаться невестой.

— Согласен с тобой.

— «Познакомьтесь с моей невестой». Вшивая частушка, вот что это такое. Частушка безо всякого смысла, только мерзкие стишки с рифмой. Меня от них тошнит. — Издеваясь нам ним, Барбара закрыла рукой рот. — Ах, я забыла, я не должна ругаться. Я говорила очень грубо, не так ли? Никаких рафинированных фраз вроде «оближите мою задницу».

Тедди никогда не чувствовал такую беспомощность, никогда не бывал в таком затруднительном положении, и какое-то мгновение ему хотелось, чтобы он никогда не встречался с Барбарой, или лучше чтобы они встретились, но Барбара трагически погибла, тогда он смог бы провести всю оставшуюся жизнь, оплакивая ее, на вечерах и в ресторанах трогая за плечи женщин, которых ошибочно принимал бы за перевоплощенную Барбару. Умиротворить Барбару, убедился Тедди, было бесполезным, проигрышным делом, и в эту минуту он почувствовал себя очень усталым, сорокасемилетним и ни дня моложе, нуждающимся в сауне, массаже и вечернем телесеансе старых фильмов, с вазой фруктов на ночном столике.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Просто назови меня глупой сучкой.

— Считай, что назвал.

— Это не совет директоров, на котором ты председательствуешь.

— Ладно, ты… глупая сучка, — произнес он, ненавидя звуки собственного голоса.

Барбара раскрыла объятия, а раздавленный Тедди опустился на кушетку у окна. Молодая женщина потрясла его руку, словно закрепляя заключенную сделку.

— Теперь мы будем друзьями.

— Я люблю тебя, Барбара.

— Мне так страстно хотелось тебя, когда ты внизу разливал шампанское с видом настоящего хозяина. Я готова была прямо там броситься на тебя.

— Рад, что ты не сделала этого.

— Мисс Уэстин не одобрила бы этого, да?

— Вероятно, нет.

— Она кто, что-то вроде католички?

— Думаю, методистка.

— В школе, в которой я училась, было девяносто тысяч девиц, выглядевших, как она. Светлые волосы, простенькие туфли, скромные юбки, на книгах написано название школы — и все в этом духе. Однако это не мешало им баловаться друг с другом в спальных комнатах. Все эти бесчестные школьницы, готовые лечь под первого попавшегося футболиста.

— Она не такая, как все они.

— Нет? Что ж, мне она напоминает их. Деревенский кабачок в Скарсдейле, и после двух мартини готовы отдать ключи от своей комнаты.

Тедди показалось, что Барбара говорит отчасти о себе, но он решил не высказывать свои мысли. Очень просто быть честным за счет других.

— Тедди, я шлюха?

— Да, несомненно. Стопроцентная истинная шлюха.

— Я рада, что ты ответил искренне. Просто дело в том, что, когда я встречаю девицу, подобную Элейн, я становлюсь сама не своя.

— Не стоит.

Тедди начал расстегивать ее блузку.

— Один быстрый и неистовый перед ужином?

Он взглянул на часы. Шесть часов.

— У нас полно времени.

— А мы потом примем ванну вместе?

— Почему бы нет?

— Я тебе действительно нравлюсь?

У Тедди на лбу выступила испарина, колени помимо воли задрожали.

— Когда я тебя встретил, я был похож на лунатика.

Задрав юбку, Барбара сказала:

— Счастье — это не рейтузы.

Они воспользовались просторной ванной-бассейном в спальне Тедди. Включив дорогой душ «якудзи», Барбара, словно ребенок, закричала от удовольствия.

— Надеюсь, черт возьми, что Роб не станет стучать в дверь.

— Не станет.

— Почему ты так думаешь?

— Я прикрепила на двери записку: «Обеденный перерыв».

— Этого не может быть.

— Можешь убедиться.

— О Боже, что он скажет?

— Да ничего. Он просто поймет, что наследства ему придется ждать долго.

Барбара начала игриво пускать мыльные пузыри — ребенок, забавляющийся со своим отцом. Она уселась перед Тедди, и тот начал тереть ей спину губкой. У молодой женщины была тонкая талия, а тело крепкое и в то же время не мускулистое. Просунув голову ей под руку, Тедди поцеловал мокрую мыльную шею. Он подумал, что лишь в такие мгновения действительность по-настоящему поднималась до волшебных грез. Его зима горести, мучительной неопределенности, неспособности проникнуть в тайные мысли Барбары теперь в теплой мыльной воде превратилась в нежный бархат, в мягкую кожу, покрывающую жизнь. Теперь они дышали одним воздухом, сидели в одной воде, и впервые за все время их знакомства Тедди поверил, что их отношения стали естественными; большую часть времени его загоняли на край, а теперь он оказался в самом центре.

Одно из слабых мест удовлетворения состоит в сглаживании неравномерных чувственных всплесков желаний: достичь своей цели, своей мечты — это значит потерять ее в тот же самый момент. Тедди чувствовал себя словно стрелок, попавший в «яблочко» с пятидесяти ярдов много раз подряд и обнаруживший, что теперь, когда результат стабилен, требуется увеличить дистанцию до ста ярдов и тренироваться до тех пор, пока мастерство снова не станет совершенным.

Отношения с Барбарой, которых желал Тедди, заключались в безграничном, нескончаемом, непрерывном совершенствовании. Стоило только ему очертить привычный круг семейной жизни — дети, друзья, путешествия, безмятежность, сложный аромат неуловимой любви, — он тут же находил, что чего-то недостает. Ему начинало хотеться большего. Он стремился не просто к власти над молодой женщиной, а к полному обладанию всем ее естеством, каждой ее мыслью, каждым пережитым ею чувством, всеми гранями ее существования. Тедди подумал, догадывалась ли Барбара о его мыслях и поэтому сражалась, сама не зная почему, а теперь, уступив превосходящей силе, отдала в подарок крошечную частицу себя, сохранив все остальное, с тем чтобы перевести дух и перегруппировать силы. Осознавала ли она весь его порыв, бывший не чем иным, как жадным стремлением к возлюбленной, матери, сестре, которых олицетворяла для него молодая женщина, к некой высшей всеобъемлющей мадонне, которая в зависимости от времени являлась мириадами меняющихся обликов Деметры, Афины, Афродиты и царицы Дианы — возвышающейся над всеми грациозной всемогущей охотницы, — и в следующее мгновение превращалась в обреченную, замученную Барбару, стоявшую у трех окон, смотрящую на залитый солнцем двор в надежде, что явившийся на прощание ее отец откроет перед ней будущее.

Сидя на табурете, Тедди мягким полотенцем вытирал ей ноги. На его лице было рассеянное выражение.

— Когда ты не думаешь ни о чем конкретном, ты похож на маленького мальчика, — сказала Барбара. — Все морщины исчезают.

— Не знал, что у меня вообще есть морщины.

— Разумеется, есть. Морщины Доу-Джонсона. Каждое падение или подъем отражены на твоем лице. Мне нравятся такие морщины. Они как бы очерчивают все, чем ты являешься. В следующей жизни я хочу родиться с твоим римским носом. Я уже несколько раз примеряла твой нос, но в теперешнем виде он немного великоват для моего лица. Почему его не унаследовал Робби?

— Его мать выиграла это сражение.

— Его мать выиграла большинство сражений. Он совсем не похож на тебя, Тедди. Я хочу сказать, внешне. Я сидела на лестнице и следила за всеми вами. Он какой-то приятный и открытый, и к сорока годам у него останется налет студенчества. Профессиональный юноша. Кому-нибудь следует сбросить бомбу на магазин «Брукс Бразерс». Они заставляют всех мужчин в городе выглядеть так, словно те вырезаны из одного куска ткани. Ты сделаешь кое-что лично для меня?

— Только назови.

— Закрой там свой счет.

— Договорились. Тебе посыпать ноги тальком?

— Только если это не «Эсте Лаудер» или какая-нибудь мудреная французская штуковина. Детский порошок фирмы «Джонсон и Джонсон». Ты в детстве когда-нибудь жевал надувную резинку «Флир»?

— Не помню.

— Так вот, у «Дж. и Дж.» такой же запах.

Тедди помог Барбаре надеть голубой махровый халат.

— Я люблю этот халат, — сказала она.

— Он тебе слишком велик.

— Именно это я и люблю в нем. Это — высшая степень сексуальности, а вовсе не шифоновые или кружевные неглиже, которые женщины всегда покупают на размер меньше, так что их сиськи начинают проступать наружу, словно кроличьи носы. Мои сиськи тридцать восьмого размера, я горжусь ими, и мне не нужно заставлять их казаться больше или привлекательнее, чем они на самом деле.

— Я люблю каждый их дюйм.

— Я заметила это. У тебя жесткая щетина.

— В следующий раз я сперва побреюсь.

— Если ты сделаешь это, я тебя убью. Ты — мужчина, и немного грубости тебе пойдет. Я хочу сказать, что, если бы твоя кожа была гладкой и бархатистой и от нее несло каким-нибудь педерастическим запахом, меня бы вырвало.

Открыв его аптечку, Барбара достала оттуда флакон.

— Я купила это для тебя.

Тедди подозрительно посмотрел на флакон.

— Английский лайм? Никогда им не пользовался.

— Это древнее средство. Все эти почтенные английские плантаторы в свое время пользовались им. А затем отправлялись на поля сахарного тростника, тыча своим оружием во всех четырнадцатилетних цветных малышек, попадавшихся на пути. Вот бы в какое время жить! Если бы я была одним из этих плантаторов, я делала бы то же самое. Занималась бы любовью до одури. А чем еще можно заниматься в тропиках, кроме того, чтобы потеть, пользоваться английским лаймом и засовывать свою пушку под все юбки?

— Есть во всей Вселенной какой-нибудь предмет, по поводу которого у тебя не было бы собственного суждения?

— Я таких не знаю. Когда я слышу о чем-либо, то сразу же составляю суждение.

— Ты — единственная честная и мужественная женщина, которую я когда-либо знал.

— Можешь за это поблагодарить Фрера. Когда я впервые пришла туда, я была такой скованной. Когда-нибудь я расскажу тебе об этом. Я думала обо всех таких вещах, но никогда не говорила о них. Хранила все в темном чулане вместе со старыми роликовыми коньками и отвратительным смущением от первой менструации, о которой мне пришлось рассказать своему отцу, потому что матери для совета у меня не было. О Боже, какой момент! Мой отец покраснел, затем позеленел, он не знал, что делать, и в полком смятении отвел меня в винный погреб попробовать «Шато Марго», которое он купил. Я так напилась, что на следующий день не смогла пойти в школу. И с тех пор я всегда пью вино, когда на меня обрушиваются бедствия.

— Как насчет двадцать пятого июня?

— Что насчет него? Что ты хочешь от меня, чтобы я разожгла костер в твоей конторе?

— Я хотел сказать, двадцать пятое июня как день свадьбы.

— А чем не подходит День всех святых[24] или день Гая Фокса[25]?

— Двадцать пятое — это неделя после Робби с Элейн.

— Мы станем тогда совершеннолетними?

— Просто так удобнее.

— Ты всегда такой, все планируешь и намечаешь. Можно, после двадцать пятого июня я буду звать тебя Теодором?

— Нет.

— Тогда все, сдаюсь.

— У нас будет такая свадьба, какую ты пожелаешь.

— Я желаю карликов и акробатов-лилипутов, я желаю поединков борцов и свежей оленины, задок баранины и всех нью-йоркских мух, чтобы все походило на добрый старый английский детский праздник. Как насчет того, чтобы устроить все это в банкетном зале Плацы?

— Серь-ез-но. Пожалуйста. Ты действительно хочешь пышной свадьбы?

— А ты что, какой-то дешевый замухрышка? Ты не хочешь показать меня всем своим друзьям-тупицам?

— В общем-то нет. Я думал, можно будет ограничиться простой гражданской церемонией, а затем, если ты желаешь, устроить прием в Плаце.

— А как насчет «Недика», а затем гулянья в «Чите» или «Розленде» для знатных горожан?

— Пощади! — умоляюще простонал он.

— Вот что происходит, когда женишься на ком-то вдвое моложе себя!

— Уже семь пятнадцать, а ты еще не начала одеваться.

Поспешно покинув ванную, Тедди быстро оделся.

— Все мое барахло осталось у меня в комнате, — крикнула через открытую дверь Барбара.

Медленно и осторожно открыв дверь, Тедди убедился, что в коридоре никого нет. Подведя Барбару к двери, он шепнул:

— Пожалуйста, поторопись.

— А если у меня не получится, что тогда?

— Я люблю тебя.

— По-настоящему?

— Беги, — он шлепнул ее по спине.

Она робко остановилась на верху лестницы, стараясь услышать их разговор. Из темного коридора доносились голоса, но ей они казались лишь несвязными бессмысленными звуками. Медленно и торжественно она сошла вниз. На ней было надето длинное бархатное платье темно-фиолетового цвета, которое, измотав двух продавщиц, выбрал для нее в магазине «Бонуит» Тедди. При движении платье шелестело; положив руку на перила, она получила щелчок электрического разряда и хлопнула ладонью по ограждению. При ее шелестящем приближении в залитой светом гостиной обернулись три головы. Барбара двигалась с чрезвычайной сосредоточенностью невесты, озабоченной тем, чтобы не наступить на шлейф. Никто ничего не сказал — или, подумала она, от раздражения, что она опоздала на полчаса, или потому, что она сделала что-то не так, и они выбирали подходящее наказание. Она остановилась в дверях. Тедди, подойдя к ней, взял ее за руку — первосвященник, готовый посвятить молодую пару, сидящую перед ним, в двойное таинство огня и плоти и благословить их союз. Тедди потащил ее в комнату, чувствуя, что молодая женщина сопротивляется. Робби встал, вслед за ним — Элейн. Молодой человек выглядел еще более свежим и невинным, чем его обрисовала в разговоре с Тедди Барбара, — не просто юноша в наглаженных университетских брюках, а ребенок с обворожительным выражением изумления на лице. Его прямые волосы опускались на лоб, серые глаза светились невинностью ягненка, а рот казался красной ячменной лепешкой. Робби вполне мог быть восьмилетним мальчиком, готовым пойти вместе со своей матерью на именины. Он пожал Барбаре руку, и его гибкие тонкие пальцы оказались холодными и на удивление крепкими.

— Здравствуйте, Барбара. Я — Роберт.

— Робби, — произнес Тедди тоном, одновременно любящим и корректирующим.

— Здравствуйте, Робби.

Лицо Элейн было наполовину прикрыто тенью от абажура, девушка, похоже, не желала уступать своей территории, поэтому Барбара подошла к ней — победитель, способный на снисхождение. Она протянула руку, которую Элейн стиснула, словно смущенная девочка.

— Перстень… Боже мой. Уя!

— Хотите примерить его? — сказала Барбара, снимая кольцо.

— Он же размером с грецкий орех. Сколько карат?

— Не имею понятия.

— Пятнадцать, — ответил Тедди. — За такой запросто могут треснуть по голове.

— У меня мелькнула эта же мысль, — сказала Элейн, надевая перстень назад на палец Барбары. Ее рука задержалась на руке молодой женщины, точно девушка что-то искала впотьмах.

Элейн отступила назад в свет лампы, и Барбаре стали ясно видны черты ее лица. Какое-то время она не могла говорить, понимая, что растерянно смотрит на Элейн, которая спросила:

— Мы знакомы?

— Нет, не думаю.

— Тогда, возможно, мы встречались? — настаивала Элейн.

— Я училась в школе в Бостоне. Много лет назад.

— Это могло быть в каком-нибудь ресторане или музее.

— Возможно…

— Уверена в этом. Кажется, много поколений назад.

— Я уехала из Бостона несколько лет назад и с тех пор ни разу не возвращалась туда.

— Да-а, этот мир действительно тесен, — радостно сообщила Элейн Тедди. — Барбара Хикман. — Она произнесла это имя так, словно в нем была разгадка ее вопроса. — Не могу ухватить ассоциацию, но определенно она есть. Вы всегда носили короткие волосы?

— Нет, я остригла их несколько месяцев назад.

— Вероятно, они были великолепны. Готова поспорить, у нас множество общих знакомых.

— Возможно. — Барбара убрала руки за спину, чтобы никто не мог заметить, как они дрожат. Следует направить Элейн по ложному следу. — Я частенько бывала у «Джека», в «Марион» и других обычных студенческих местах. — Она никогда не ходила туда.

— Вероятно, мы виделись именно там.

— Я могу заказать водку со льдом? — спросила Барбара Джорджа, который терпеливо переминался за ее спиной. У нее дрожал голос, но она постаралась справиться с волнением. По счастью, как только она села, освещение предоставило ей определенные преимущества, рассеянный свет исходил от лампы, стоящей у противоположного края дивана. Рядом с ней села Элейн, и Барбара встала.

— Мне здесь низковато, — сказала она, направляясь к креслу с прямой спинкой, внешне производившему впечатление эпохи Регентства, но обладавшему удобством подделки. Если бы не нос, который был чуть короче, чем она запомнила, впечатление было такое, что Барбара сидела рядом с Лаурой Сарджент, и эта мысль, хотя отчасти шокирующая, потому что Лаура умерла, странным образом успокаивала, словно обретение любимого предмета одежды, которого невозможно заменить. Голос Элейн был выше, чем у Лауры, хотя, возможно, это была лишь проделка памяти, но ее дружелюбие, открытый детский энтузиазм и любознательность принадлежали той же самой уникальной россыпи талантов, которыми Лаура, вероятно, одарена была с самого рождения.

— У нас впереди двойной праздник, — сказала Элейн, мысленно рисуя себя невестой и подружкой невесты, если у Барбары нет лучшей подруги, которая удостоится подобной чести.

— Надеюсь.

— Должно быть, вы рады.

— Да, просто… — она повергла Тедди в трепет, взяв его за руку —…я сомневалась в том, что это самый подходящий момент для нашего заявления. Вы были первыми…

— Я говорил тебе, она обо всем думает, — вставил Тедди.

— Робби, я хочу чтобы вы знали, что я действительно пыталась сдержать вашего отца до тех пор, пока вы не устроитесь.

— Рад, что вам это не удалось.

— И вот мы теперь — две настоящие невесты вместе со своими парнями.

— С моей прической все в порядке? — прошептала Элейн.

— Да. В лучшем виде.

— По вашему взгляду я решила, что она сбилась.

— Нет, вы выглядите просто лапочкой.

— А чувствую я себя неважно.

— Барбара, я хочу спросить у тебя что-то важное, — сказал Тедди, обращаясь к молодой женщине как к члену совета директоров.

— Ладно, не будем жить среди тайн.

— Можно, мы перед ужином напьемся?

Робби нервно засмеялся, а Элейн, подняв бокал, сказала:

— Я провозглашаю Робби тамадой.

— Окажи нам честь, Роб.

Робби прочистил горло.

— Будучи непривычным к произнесению речей, я все-таки хочу предложить нашим дамам тост: «Пусть на ваших лозах созреют нежные гроздья».

Элейн стиснула его руку.

— Эй, Роб, это что, непристойность?

— Нет, это из рекламы вина.

— Я никогда, — доверительно сообщила Барбаре Элейн, — не знаю, когда он становится совершенно несносным.

Дамы сели, а мужчины, приблизившись к ним, чокнулись бокалами.

— Можно, следующий скажу я? — спросила Барбара.

Ее встретили аплодисментами, которыми приветствуют примадонну.

— Я хотела сказать, как я счастлива оттого, что скоро стану членом вашей семьи.

— А мы — оттого, что ты будешь с нами, — сказал Тедди, хватаясь за спинку кресла Барбары, чтобы удержать равновесие.

Была подана пища для души, а точнее, то, что южане считают и поэтому называют пищей для души: дымящиеся румяные свиные ребрышки, жаренные по-южному цыплята, ямс, черные глазки гороха, капуста и стручки фасоли появились на столе, принесенные женой Джорджа, Рут, маленькой мулаткой, которая провела всю жизнь в закусочных и грязных столовых и теперь смотрела на все с ненавистью. Она была привержена черной силе и с радостью отравила бы всех присутствующих, если бы не надежда на солидный взнос в Фонд освобождения Элайя со стороны Тедди, чьи выплаты во всевозможные лотереи и благотворительные пожертвования отличались фантастическими суммами. Тедди давал деньги всем и вся, если только ему не говорили, на что их тратят. Во всяком случае, все это запросто списывалось.

За ужином последовал беспорядочный и неумелый роббер бриджа, в продолжение которого Тедди непрерывно зевал. Извинившись, он хмуро хлебнул «Б и Б», словно виски содержало какие-то волшебные добавки, и оставил молодую троицу исследовать таинственную общественную иерархию Бостона, извращенцев Центрального парка и убийство Кеннеди, которое, как успел услышать Тедди, было устроено нефтяными дельцами Техаса. Когда он с затуманенным взором поднимался по лестнице, его охватил эмоциональный подъем: таким счастливым до этого он не был никогда в жизни и теперь не знал, как и кому поведать об этом.

Осоловевшая, но совершенно уверенная в Робби, Элейн силилась держать глаза открытыми, и тут Барбара предложила Робби сыграть партию в шахматы. Элейн не понимала этой игры и в настоящий момент не испытывала желания выслушивать объяснения; расстегнув боковую молнию у юбки и чмокнув Робби в губы, она скрылась в спальне с холодными розовыми стенами, расположенной в одном крыле запутанного беспорядочного особняка.

— Как правило, большинство женщин не играет в шахматы, — сказал Робби.

— Я играю.

— Для развлечения или серьезно?

— Серьезно. Меня волнует каждый ход, — резко добавила она.

Убрав вычурные резные фигуры из слоновой кости, Барбара открыла ящик стола и достала стандартный набор.

— Когда играю, я не выношу эти аляповатые фигуры.

— Мне все равно.

Робби развеселила ее серьезность, и он решил разгромить молодую женщину. В Лоренсвилле он был чемпионом школы, но теперь играл лишь время от времени и не встречал сильного сопротивления. Взяв белую и черную пешки, он помешал их за спиной и, зажав в кулаки, протянул Барбаре.

— Если не возражаете, я буду играть черными, — сказала она.

— Как вам угодно. — Робби расслабился, но его ум обострился; хотелось поставить Барбару на место. — Мы будем объявлять гарде и ж’адуб[26]?

— Как хотите. Но если это только ради меня, то не обязательно.

Робби решил начать ходом ферзевой пешки, Барбара ответила новоиндийской защитой, которая из-за своей сложности и точности требовала большого опыта, гибкости и хорошей теоретической подготовки.

— Кто научил вас играть?

— Мой отец.

— Вы когда-нибудь играли с моим отцом?

— Мы сыграли с ним три партии.

— И как он?

— Я разгромила его.

— Мне придется спасать фамильную честь.

Он попробовал устроить ловушку, предлагая пешку в надежде получить сильное позиционное преимущество. Барбара не приняла жертвы, и его уважение к ней возросло.

— Вы знали, что я играю, не так ли?

— Ваш отец говорил мне.

Робби сделал конем неосмотрительный ход, и ферзевой фланг оказался незащищенным. Барбара максимально воспользовалась этим, связав коня и ферзя черными слонами.

— Вам понравилась Элейн?

— Очень. — Барбара подняла взгляд от доски и стала смотреть, как Робби внимательно изучал возможность угрозы с ее стороны. — А я вам понравилась?

— Это важно?

— Очень. Я хочу стать вашим другом.

— Вы скоро станете моей мачехой.

— Не говорите подобных глупостей.

— Я — ваш пасынок или скоро буду им. От этого мне немного не по себе. Как-то странно думать о вас в этом качестве.

— Тогда к чему беспокоиться?

— Это — жизнь, юридически оформленная действительность.

— Не говорите, словно школьник. Вы что, думаете, что я стану понукать, давать советы или урежу ваше содержание?

— Шах, — сказал Робби.

— Это ошибка.

Барбара аккуратно передвинула коня, сделав вилку слону и ферзю. Робби отдал слона, но его позиция улучшилась.

— Не думаю, что вы станете делать какие-либо глупости, — сказал он.

— Это что, должно означать, что я — хитрая аферистка, имеющая какой-то стратегический план?

— Этому я не судья.

— Ладно, вы усилили натиск.

— Но вы забрали моего слона. Я действительно не знаю, что сказать, Барбара. Я в каком-то смятении.

— Вы хороший актер.

— Я очень люблю своего отца и не хотел бы, чтобы он испытывал неудобства.

— Что ж, значит, мы на одной стороне.

— Надеюсь.

Барбара сама зажгла сигарету, отмахнувшись от предложенной зажигалки.

— Вы не хотите быть моим другом?

— И что я должен сказать на это? Нам ничего друг о друге не известно. Возможно, наши темпераменты нельзя совместить.

— Вы хотите это выяснить?

— Разумеется, хочу.

— О чем вы думаете? — Она продолжила до того, как он успел ответить. — Приблизительно вот так: я готов все сложить в сумку — Элейн, ее семью, свою карьеру, деньги; если мне не понравится то, что я увижу, я смогу смыться, как только сочту нужным.

Она ослабила внимание, и Робби отыграл пешку.

— Это лишь одна из точек зрения, да?

— Вы стоите на ней?

— В настоящее время я только стараюсь выиграть партию, это простая задача. Мне кажется, что меня загнали в угол.

— В шахматах?

— Да, в шахматах, — с непроницаемым лицом ответил он.

Барбара сердито смахнула фигуры с доски, и Робби, побледневший и напряженный, поднялся из-за стола.

— Как бы вы себя повели, если бы стали проигрывать, ударили бы меня подсвечником? Послушайте, не надо так решительно наступать на незнакомого человека. Дайте мне время, хорошо? Я же знаком с вами без году неделя. Мне что, полагается любить вас?

Барбаре захотелось расплакаться, но она сдержалась.

— Вы правы. Прошу прощения. Я вела себя, как идиотка.

Он ничего не ответил, что еще больше взбесило ее.

— Я сказала, что сожалею.

Робби печально покачал головой и стал собирать с пола фигуры.

— Почему бы вам не лечь спать? — сказал он. — Вас это сильно утомило. Мне это хорошо видно.

— Это первая фраза понимания, которую вы мне сказали. Знаете, мне было очень неприятно. Ваш отец последние несколько недель вел себя, словно лунатик.

— Не говорите о нем так.

— Мне необходимо кому-то выговориться.

— Ну только не мне. Я полагаю, что вы — поразительно красивая женщина, несомненно умная, чертовски сильны в шахматах, и надеюсь, что вы оба будете очень счастливы.

— А, черт. Я кончена…

Барбара расплакалась и выбежала из комнаты. Робби замер — каменное изваяние. Его тело ныло от нервного напряжения. За ужином Робби вел себя, как на торжественном приеме по случаю вручения академических премий, вежливо выслушивал все, о чем говорила Барбара, даже ее речь о вине, которая длилась десять минут и напоминала рассказы некоторых разочарованных, эмоционально нестабильных женщин о своих пуделях. Барбара говорила на пяти различных языках, но Робби уловил только несколько французских слов, лишь половину из которых он понял. И в завершение всего, неизвестно почему, именно в эту минуту, возможно, сам особняк, морской воздух, а может быть, радостные и игривые звуки, доносившиеся из ванной комнаты, пробудили у Робби такое желание обладать Элейн, что его колени обмякли. Опустив плечи, он с трудом потащился в свою спальню. Принять душ, а затем спать допоздна.

Когда он начал раздеваться в своей ванной комнате, из соседней ванной донеслось завывающее стаккато всхлипываний. Робби открыл воду полностью, надеясь, что Барбара, услышав это, перестанет плакать. Прихрамывая, он забрался под душ. Теперь не было слышно ничего, кроме потоков воды, льющейся на кафельные плитки. Вытершись, Робби надел пижаму. Барбара все еще плакала, и его захлестнул прилив жалости к ней. Молодая женщина, неуверенная в себе, уязвимая, определенно не была крепким орешком, охотящимся за легкой добычей. Причесавшись, Робби накинул банный халат и постучал в дверь ее спальни. Он услышал шаркающие по полу шлепанцы, наконец появилась Барбара. Она была в одной комбинации, а лицо покрыто беспорядочными извилинами непросохших слез. Глаза же почернели от потекшей туши.

— Барбара, давайте забудем, что случилось. — Робби протянул руку. — Давайте будем друзьями.

Барбара поцеловала его в щеку, он почувствовал прикосновение ее бюста к своей груди и тепло дыхания на щеке. От нее пахло лимонным мылом, и Робби в эту минуту неожиданно почувствовал испуг и смущение перед ней, словно подросток. В его голове мелькнула мысль, и он поспешно отступил назад, точно уклоняясь от летящего по воздуху кинжала.

— Мне стало гораздо лучше, — сказала Барбара. — Вы — просто прелесть.

Вернувшись к себе в спальню, Робби погасил свет и забрался в постель. Шум волн, обрушивающихся на берег, успокоил его. Повернувшись на левый бок, он тут же погрузился в сон, но вскоре вдруг понял, что лежит, уставившись на тени, пляшущие на потолке. Доносившиеся из соседней комнаты голоса висели в воздухе, словно усталые мухи, Робби пытался отмахнуться от них, но разговор был почти разборчивым. Он продолжал вслушиваться. Встав с кровати, Робби прижался ухом к стене. В эту минуту он ненавидел себя, так как никогда прежде не покушался вторгаться в личную жизнь других людей и до сих пор считал себя не способным на это. Голоса смолкли, но их место заняли другие, более раздражающие звуки. Женщина стонала, затем Робби отчетливо услышал кашель своего отца. Пот застилал его глаза, хотя ночной ветер был прохладным, а окно раскрыто, впуская морской бриз. Робби вернулся к кровати и выкурил в темноте сигарету. Чем сильнее он старался не замечать доносившиеся из соседней комнаты шелестящие звуки, тем сильнее его уши боролись за то, чтобы уловить их. Конечно же, Робби не был ханжой и, разумеется, не был пуританином в вопросах половой жизни, чужой и своей собственной, но что-то поразило его в происходящем сейчас, как нечистое и безвкусное, и ему захотелось, чтобы у него появилась возможность наказать своего отца и Барбару за их непристойность.

Слово «непристойность» заставило Робби торопливо сглотнуть, и он произнес вслух: «Я проклятый лицемер».

Половые проблемы их взаимоотношений не беспокоили и не удивляли его; он принимал их как неизбежное, вроде абортов, подростков, курящих марихуану, гомосексуалистов и разных прочих прежних табу. В конце концов, шел 1967 год, общество вступило в век новой дозволенности, не одобрять которые мог только дурак или южанин. Но случившееся было не таким простым и сильно вывело его из себя, так как в давнишних отношениях с отцом это проделало приличную дыру. Робби противился самому духу происходящего; возможно, он был слишком уж чувствителен, но он обладал микроскопической сетью утонченных деликатных чувств, которые в настоящее время казались отчасти анахронизмом. По своим грехам он был благородным человеком, но ему не хотелось занимать место на скамье присяжных.

Звуки — стоны, вздохи, восклицания, писки, — не ослабевая, продолжались до тех пор, пока Робби не обнаружил, что заблудился в каком-то чарующем саду среди престарелых шлюх и непосвященных девочек-подростков, которые протягивали руки и задирали юбки, пытаясь завлечь его. Робби сбросил с себя простыню — как он вернулся в кровать, он не помнил — и начал, тяжело дыша, ходить по комнате, ошалевший, неприкаянный. Распахнув дверь, он босиком пошел по длинному холодному коридору, который извивался между разными крыльями здания. Робби мог найти дорогу в любое место с закрытыми глазами. Еще мальчишкой он всегда закрывал глаза, изучая географию здания. В гостиной горел свет, и Робби, крепко сжимая перила, спустился вниз. Открыв бар, он достал бутылку «Наполеона» пятидесятилетней выдержки и налил себе огромную дозу. Коньяк пошел гладко, и Робби, усевшись у шахматной доски, расставил на ней фигуры. Было почти три часа, и он знал, что в эту ночь больше не заснет.

Робби пытался поиграть сам с собой, но через несколько минут потерял интерес. Уставившись на короля и ферзя, он подумал, что фигуры составили супружескую пару и королева была гораздо сильнее своего супруга, обладала большей подвижностью и при первой возможности стремилась устанавливать новые смертоносные связи. Раньше Робби никогда не думал так о ферзе. Разве это не игра, только игра? Робби вернулся наверх, на этот раз поспешно, целенаправленно. Постояв у двери спальни Элейн, он медленно и осторожно повернул ручку. Девушка спала, лежа на спине, слегка подогнув колени и сбросив обе подушки на пол. Остановившись рядом, Робби смотрел на нее. Он действовал очень тихо и не потревожил Элейн. Было еще не поздно уйти, и девушка ничего не узнает. Робби боролся с самим собой, наконец, решил уйти, но, несмотря на свое намерение, остался, словно пригвожденный к месту.

Перед его глазами возникла Барбара — обнаженная, ждущая, податливая.

Скинув пижамные брюки, Робби скользнул в кровать к Элейн. Девушка повернулась набок, спиной к нему, затем, внезапно вздрогнув, повернула голову и открыла глаза.

— Робби?

— Да.

Он запустил руку ей под комбинацию и пальцами принялся поглаживать ее живот.

— Что ты делаешь?

Задрав комбинацию, Робби принялся целовать грудь.

— Робби, пожалуйста!

— Что пожалуйста?

— Не надо!

Это был приказ, но он чувствовал себя сильным и пропустил его. Так ли чувствует себя насильник? Элейн откинула назад голову и удерживала его плечи на расстоянии вытянутой руки.

— Почему сейчас?

— Потому что я хочу.

— Не понимаю… Мы же в доме твоего отца.

— Какое это имеет значение?

— Послушай, мы ведь ждали.

— Я устал ждать.

— Что? — Теперь в ее голосе прозвучала нотка паники, что еще больше возбудило его. — Чья это была мысль — подождать? У нас же были десятки возможностей… наедине. В твоей квартире, в моей. Этим летом у меня дома. Я хотела. Я не могла думать ни о чем другом, только желала тебя. Но здесь? Сейчас? Твой отец и эта — как ее зовут? — чуть дальше по коридору…

— Сейчас она выкручивает ему мозги.

— Не говори так.

— Как, черт возьми?

— Это же я, Элейн, а не какая-то потаскушка с Бэк-бея. Мне это не нравится.

— А я хочу этого, прямо сейчас. Ясно?

— Разве ты не можешь подождать до тех пор, пока мы не вернемся в Бостон? Мы будем одни. Разве ты не хочешь, чтобы в первый раз все было прекрасно?

С силой отстранив ее руки, Робби коленями вжал плечи девушки в кровать — так делают мальчишки, когда, борясь, требуют у соперника признания поражения: «Сдаюсь!». Элейн крутила головой из стороны в сторону. Робби, впившись в нежное тело, раздвинул ее бедра.

— Нет.

— Она же трахает его! — возражал он.

— Мне все равно. Если ты хочешь этого, возможно, она и тебя ублажит. — Элейн настолько разозлилась, что не могла плакать, и Робби отпустил ее. — В первый раз мне, должно быть, будет больно — на это мне наплевать, — но разве я не могу желать хоть какой-то уединенности? Не могу, Роб? Разве я прошу слишком многого?

— Забудь об этом.

Встав с кровати, Робби натянул пижамные брюки.

— Где угодно. На заднем сиденье машины, если ты хочешь. Давай поедем прямо сейчас. Но, пожалуйста, только не здесь. Когда мы вернемся, я сделаю что угодно. Мне не стыдно, мне наплевать на то, что скажет моя семья, но в первый раз я хочу, чтобы это была любовь, а не просто следствие твоей эрекции.

Робби подумал сразу о нескольких возражениях, но ни одно из них не было столь сильным, как слова Элейн.

— Хочешь, ты сейчас останешься со мной на ночь? — предложила девушка.

— И заниматься чем, болтовней?

Робби услышал ее стон, тихий крик раненого животного, и этот звук разорвал его, заставил передернуться от боли, но в настоящий момент он не мог утешить Элейн.

— Она все разрушила… эта свинья, — уходя, услышал он ее слова.

Робби сидел в старом маленьком деревянном кресле-качалке, стоящем напротив окна, выходящего на море. Это был подарок отца, сделанный на какое-то давно забытое Рождество, когда Робби еще было лет десять-двенадцать. Если не считать непрерывного грохота обрушивающихся каскадов неспокойного моря и поскрипывания кресла, в доме было тихо. На низком горизонте на востоке появилась тонкая паутинка вуали серого света. Было уже почти пять часов, идеальный день для похорон и панихид; Робби не мог вспомнить, чтобы когда-либо прежде испытывал подобную смесь печали и разочарования. Закрыв глаза, он на минуту представил, что проснулся от наркоза после операции. Что-то потеряно, удалено, и он понял, что для того, чтобы действовать спокойно, рассудительно, ему необходимо установить, что же произошло. Конфликт не является естественной частью его жизненного опыта, он оказался неподготовленным к борьбе. Совсем недавно — в последние двенадцать часов — его ровный рациональный жизненный путь оказался заражен таинственными черными семенами, которые теперь угрожали всему саду: на ветвях черных деревьев созреют черные яблоки, пораженные деревья задушат в саду все остальное и останутся в нем одни сумрачные, искушающие. Робби должен был не просить — умолять Элейн простить его, однако это тоже было чуждо его характеру. Даже если девушка простит его — а она сделает это, он был уверен, — остаток совместной жизни будет омрачен происшедшим.

Рассматривать все лишь в свете сексуальной прихоти было чрезмерным упрощением положения, так как половое влечение, понимал Робби, само по себе не имело значения. Он желал Барбару, а обратился к Элейн, и у них произошел разрыв. До этого Элейн предлагала — умоляла его об интимной близости так часто, что само действие теперь казалось менее важным, чем обстоятельства вокруг него, чем прелюдия, которую девушка планировала с прилежанием и романтическим идеализмом постоянной читательницы женских журналов.

Робби клюнул носом и крепко заснул, как ему показалось, на многие часы, но на самом деле на двадцать минут: провал Бергсона[27]. Встав, Робби потянулся так, что затрещали кости; он решил одеться и пойти погулять по берегу, чтобы проветрить голову. Краем глаза он заметил что-то — какое-то движение за песчаными дюнами у самой кромки воды. Робби подумал: могла ли бессонная ночь заставить его видеть то, чего нет на самом деле? Появилась чья-то голова, рассыпались черные волосы, но Робби не мог определить, мужчина это или женщина. Распахнув окно, он вытянул шею и тут узнал Барбару. Он застыл, она не заметила его. На ней был надет нескладный мужской халат; сев на песок, Барбара надела ласты и маску с дыхательной трубкой. Робби подумал, не стоит ли ему надеть плавки и присоединиться к ней, но в это время Барбара скинула халат и осталась обнаженной. Робби сжался и подался за колышущиеся от ветра шторы, так что, будучи невидимым, он сам мог видеть все. Барбара обернулась к дому, беззастенчиво убеждаясь, следит ли кто-либо за ней; она так долго стояла, повернувшись к дому, что Робби тотчас же подумал, что она хочет быть замеченной, хочет прельстить всякого, кто мог наблюдать за ней. Было ли это каким-либо эротическим ритуалом, который молодая женщина выполняла для его отца, а может быть, для него самого? Его колени задрожали помимо воли, он предпринял благородную попытку закрыть глаза, но не смог сделать этого. Не успел он понять, что к чему, как его рука уже метнулась к клапану его пижамы. Барбара развернулась лицом к морю, зашла в воду по колено и умело нырнула в набегающую волну, словно зимородок, охотящийся за добычей. Быстро вынырнув, она ровным кролем направилась к полосе скал, отделявших частный пляж от общественного, находящегося западнее.

Несмотря на волнение, Барбара плыла ритмично, быстро, точно рассчитывая момент встречи с очередной волной. Когда молодая женщина вылезла на скалу, ей в спину ударила волна и сбила с ног. У Робби мелькнула мысль, что хорошо бы она ударилась головой и упала без чувств, ее легкие наполнит вода, последний предсмертный вздох — и затмение, и затем ее найдут раздувшуюся, без глаз, на пустынном берегу, выброшенную вместе с топляком и вещами с утонувшего корабля. Картина ее мертвого обнаженного тела очаровала, затем ужаснула Робби, и он захотел броситься к ней, хотя и не мог бы успеть. Тут он увидел ее ближе к берегу, на краю скалы, с грудью и ногами, оплетенными водорослями. Сняв маску, Барбара вытянулась на камне, скрывшись из виду.

Оставаясь у окна, Робби все же ухитрился одеться, молясь о том, чтобы еще раз увидеть молодую женщину. Вытащив из-под кровати чемодан, он запихнул пижаму в боковой карман. Агония ожидания Барбары была даже сильнее радости тех минут, когда он действительно видел ее. Чтобы удержаться от слез, Робби закрыл глаза руками.

Было уже шесть с лишним; Барбара провела на скале полчаса. Наконец, надев маску, она снова бросилась в воду. Теперь она плыла вместе с приливом и уже через несколько минут была у берега. Когда вода стала ей по пояс, Барбара встала и, сняв ласты и маску, пошла по берегу. Она улыбнулась, и Робби, решив, что она догадалась, что он подсматривает, отпрянул за шторы. Еще больше он удивился, увидев, как она машет рукой, но, опустив взгляд, заметил Элейн в купальнике. Элейн подбежала к Барбаре, возбужденно размахивая руками, словно сообщая, что в доме пожар. Не двинувшись с места, Барбара бросила маску и ласты на песок. Она удерживала позицию. Когда Элейн подбежала к ней, Робби услышал гневный возмущенный голос, и рот девушки стал открываться и закрываться, напоминая трясущийся гребешок курицы. Робби не мог расслышать ни слова. Когда Элейн остановилась, Барбара что-то сказала и, засмеявшись, плеснула в нее водой.

Элейн, дрожащая, с красным лицом, стояла перед молодой женщиной, сердито размахивая руками. Робби увидел, как губы Барбары снова зашевелились, а лицо осунулось и стало непроницаемым; затем, небрежно пожав плечами, она обернулась, оставив свою новую требовательную блюстительницу без ответа. По мере того как эти двое находили какую-то таинственную общую почву, происходившие в них перемены все более поражали Робби. Элейн обернулась к нему — она не могла его видеть, — и вместо ожидаемого гневного выражения он увидел, что она тоже улыбается. Очевидно, были достигнуты какие-то основы взаимопонимания, но для кого очевидно? Барбара обвила рукой талию Элейн, и Робби снова спрятался в глубокие складки голубых штор. Казалось, женщины были учителем и учеником, встретившимися на этом пустынном берегу, предназначенном для таинственного посвящения послушников. Склонившись, Элейн стащила трусики, затем расстегнула верх. Купальник слетел с нее, и девушка, обнаженная, вбежала в воду и нырнула, поравнявшись с Барбарой. Они поплавали несколько минут, а затем вылезли на берег и стали вытираться большими разноцветными полотенцами. Девушки накинули халаты, и Элейн задержала свою голову у Барбары на коленях, которая принялась тщательно вытирать ее длинные светлые волосы, как показалось Робби, с материнской нежностью. Перед тем как направиться к дому, Элейн зашвырнула в море свой купальник и была вознаграждена за это похлопыванием по спине от своего нового наставника.

Робби, ошарашенный, лежал на кровати. Он явился свидетелем события, которое и не понимал, и не мог обсуждать. В девять часов стук в дверь известил его, что завтрак готов, и Робби зашевелился. Опустив ноги на пол, он почувствовал слабость.

— Копченая рыба, шотландская копченая рыба! — объявил его отец. — Я привез ее из города.

Румяный, здоровый, отдохнувший, он походил на спортсмена, только что победившего в поединке.

— Как тебе спалось?

— Не очень, — признался Робби. Он чувствовал себя неспособным на легкую болтовню перед завтраком, но от Тедди отмахнуться было нельзя.

— Как ты смотришь на то, чтобы отправиться обедать в Гурней?

— По-видимому, после завтрака мне придется срочно отправиться назад.

— Ты шутишь?

— Нет. Я не шучу. Мне нужно посидеть в юридической библиотеке.

— Это не может подождать?

— Право, нет.

— А разве библиотеки не закрыты по субботам?

— Я схожу в «Колумбию».

Тедди был раздосадован внезапной переменой планов, но решил не прибегать к силе. Лучше призвать на помощь Элейн.

Робби, услышав женские голоса, повернулся к лестнице. Продолжительный, высокий, пронзительный смех был, несомненно, Элейн, а последовавший за ним низкий, тяжелый, грудной принадлежал его мучительнице. Может ли он спросить Элейн, что сказала Барбара, — а это, должно быть, было что-то убедительное, — уговорив ее снять купальник? Если он сделает это, то таким образом признает, что шпионил или, еще хуже, был извращенцем, любителем подсматривать за эротическими сценами. Придется воспользоваться косвенной тактикой; однако в этом была трудность, заключавшаяся в том, что Робби был исключительно честным, и обманная игра удавалась ему с трудом. Несмотря на сдержанные манеры, он, как ребенок, все отражал на своем лице. Элейн поцеловала Робби в щеку, а Барбара — его отца. Приветствия сопровождались хихиканьем, как у школьниц.

— Я умираю от голода, — сказала Элейн. — Мы плавали, рано утром.

— Почему вы не пригласили меня? — спросил Тедди.

— Вы еще спали.

— Мы записались в ассоциацию пловцов, — театрально добавила Элейн. — Вы видели нас?

— Из своего окна? До него же несколько миль.

— И все-таки вы могли. — Элейн кокетливо подмигнула. Эта роль не шла ей.

— Ну, если бы у меня был мощный телескоп или морской бинокль, возможно, я и смог бы увидеть ваши голые зады. — Необходимое оборудование у него было, но оно находилось далеко. — К тому же я плохой зритель.

— Я мог видеть вас, — сказал Робби.

— Ты тоже спал. — Это, подумал Робби, была сознательная ложь. — Я открыла твою дверь, но ты был бесчувственен к окружающему миру. — Элейн обернулась к Барбаре, своей новой союзнице. — Он был похож на маленького мальчика, на плюшевого медвежонка.

— Возможно, он притворялся, что спит, и подсматривал за нами.

— И что бы я увидел? — излишне горячо воскликнул Робби.

— Голые зады, — ответила Элейн.

— Или нас вместе с нашим любовником.

— Эй, в какое же положение это ставит меня, — ничуть не смутившись, сказал Тедди сыну, — точнее, нас?

— Я слышала о парнях, которые семь вечеров в неделю ходили на фильмы с девочками — нудистские, — начала Барбара. — Не знаю, какой энергией они там заряжались, смотря на километры сисек и ляжек, но, полагаю, выходили они с облегчением. Я видела один такой фильм в Европе, английский. Он был про девиц из какой-то нудистской колонии, но было заметно, что они мерзли; они занимались одной пошлостью за другой. Девицы с бомбами сорокового размера, играющие в волейбол, затем в водное поло, затем танцующие на пляже — полагаю, они так представляли себе балет — с двумя тощими педиками, опасающимися, как бы одна из сисек не дотронулась до них. Это было нечто! Я хохотала целый час, но зал аплодировал, словно это был Феллини или кто-то не менее замечательный.

— Как получилось, что вы сами пошли? — целенаправленно спросил Робби.

— Вместе с этим показывали «Восемь с половиной»[28], и я думаю, единственным способом заманить этих придурков было пообещать показать заодно девять миль порнографии.

Робби понял, что если он станет подыгрывать ей, то к финишу придет лишь вторым. Надо предупредить отца относительно этой женщины, но как сделать это, не давая повода для подозрений, что он сам заинтересован ею? Если бы только он остался на эти выходные в Бостоне, ничего бы этого не произошло. Робби накинулся на копченую рыбу. Хотя, вероятно, это случилось бы в другой раз? Возможно ли избежать события, если уклоняешься от него, или же пространственное строение Вселенной было таковым, что событие существовало и ты встречался с ним в какой-то момент времени, которое, как учили Робби на лекциях философии, являлось капризным инструментом отсчета того, что не существовало? Девушки взяли по второй порции яиц и рыбы.

— Роб хочет уехать после завтрака, — сообщил Тедди Элейн.

Девушка скорчила гримаску, словно уличный сорванец; Робби всегда умилялся этому.

— О нет — разве это необходимо?

— Мне надо кое-что почитать в библиотеке.

— Разве вы не можете стать юристом на пять минут позже? — спросила Барбара. — Я хочу сказать, что нанимаю вас сейчас — с дипломом или без.

Тедди запел «Испанец, озаривший мою жизнь», заменив припев на «Он останется, он останется». Девушки подхватили, и Робби стало как-то не по себе, он почувствовал себя высокомерным и смущенно улыбнулся.

— Давай же, Тедди, — детским голосом взмолилась Барбара, — покажи ему, кто главный. Задай ему взбучку. Давай же.

— В наших отношениях никогда не было ничего такого. Правда, Роб?

Мягкий взгляд прозрачно-серых глаз окутал лицо Робби. Тедди — убеждающий, просящий об услуге, это случалось так редко, что он не мог отказать. Девушки без особого волнения ожидали его отступления.

— Думаю, я займусь этим по возвращении.

— Вы — зубрила, готовый на любые жертвы, — насмешливо произнесла Барбара.

— Он действительно зубрила, — сказал Тедди, гордый отец. — «Фи Бетта», и если он и дальше продолжит так же, то при выпуске получит Орден Белой шапочки[29].

— Орден Белой шапочки! — повторила Барбара. — Это похоже на те почести, которая оказала королева Видалу Сасуну за новую стрижку.

— Это почетное отличие юридического колледжа, — сказала Элейн.

— Замечательно. Ты целую минуту заставил меня беспокоиться, Роб.

— Это самое последнее, что я хочу сделать, — заставить тебя беспокоиться.

После завтрака они отправились кататься на яхте, все четверо — Тедди у руля, Робби управлял парусами. День был теплый, но ветреный, яхта делала восемь узлов. Робби акробатически передвигался от одного борта к другому, не обращая внимания ни на Барбару, ни на Элейн, которые загорали на крыше каюты. Проходя мимо, он улавливал аромат лимона, который исходил от крема для загара. Тедди управлял крошечным парусом на бизани, стоящей у самого штурвала. На нем была капитанская фуражка с золотым шитьем, и Робби показалось, что он выглядит глупо, играя роль. Несмотря на отсутствие внешнего сходства, девушки вели себя словно сестры с долгой историей взаимоотношений и стенографической речью, понятной только посвященным. Барбара начала звать Элейн «Голубушка» притворным тоном служанки из дурной английской комедии. Когда ветер стал постоянным, Робби закрепил главный парус и, прикрыв ладонью зажигалку, закурил сигарету. Это движение заставило его расслабиться, отвлекло мысли, Робби почувствовал себя легко оттого, что не было необходимости поддерживать разговор. Девушки шептались, и время от времени доносился смех одной из них. На обеих были надеты бикини, и Барбара, расстегнув застежку, убрала ее со спины, чтобы не осталось светлой полосы. Переворачиваясь, она приподнялась на локоть, на мгновение обнажив грудь. Робби не хотел этого видеть, но так получилось. Его руки впились в снасти, обжигая мягкие нежные ладони. Барбара, сощурившись, посмотрела на солнце, медленно подняла лифчик и тут заметила взгляд Робби. Тот поспешно отвернулся, но молодая женщина поняла, что он подглядывал. Возможно, она сделала это специально, чтобы потерзать его, подумал Робби. А может быть, он все это вообразил? Кажется, больше никто не заметил в ее поведении ничего многозначительного и провокационного.

— Отличная работа, матрос, — сказала Барбара.

— Рад, что вы получаете удовольствие, — коротко ответил он.

— И вы тоже, — сказала она, переворачиваясь, на этот раз придерживая верхнюю часть купальника.

Ударившая в борт волна окатила Робби.

— Откуда она появилась? — крикнул Тедди.

— Тебе следует переодеться, Роб, — сказала Элейн.

На нем были надеты белые брюки и теннисные туфли, а не одни лишь плавки, как у его отца.

— У меня внизу есть еще плавки, — сказал Тедди.

— Все в порядке.

Скинув туфли, Робби выжал из штанин воду. Опустившись на палубу, он надел солнечные очки и намазал лицо кремом от загара. Сейчас он сожалел, что не уехал, как намеревался. Сравнение двух девушек было неизбежным, и хотя Робби делал внутренние усилия не сравнивать, он чувствовал, что постоянно взвешивает их, словно ему требовалось сделать выбор. Больше всего его поражало то, что у Барбары был буквально талант обнаруживать в мужчине слабость, выставлять ее ему напоказ, а затем терзать до тех пор, пока не появлялась кровь. Барбара была умнее его и бесчестно продолжала свои издевательства. Если молодая женщина намеревалась увлечь его, то в этом она преуспела, и Робби хотел, чтобы теперь, одержав полную победу и над Элейн, и над ним самим, она прекратила бы свои атаки или же, наоборот, вытащила бы все на поверхность, откровенно заявив: «Ну что, я выиграла эту игру, так?» Робби опустил пальцы в бегущую воду, затем выпрямился, потому что в мокрых штанах действительно было неуютно, и направился в каюту переодеться. Когда он проходил мимо Барбары, та поджала пальцы на ногах. Было ли это каким-то знаком? Когда Робби завязывал плавки, она появилась в каюте.

— Я думала, вы готовите коктейль.

— Вы не просили меня.

— Я сочла это само собой разумеющимся. В следующий раз я произнесу все по буквам.

— Достаточно просто попросить.

— Вы на меня за что-то сердитесь или что?

— Есть причина?

— Мне показалось, что вчера вечером мы подружились.

— Это так.

— Похоже, дружба оказалась ужасно кратковременной.

Она стояла в нескольких дюймах от него, и Робби были видны белые полоски, выступающие из-под купальника. Если он сделает один шаг, то окажется над ней, ему хотелось сделать этот шаг, опрокинуть Барбару на стойку. Но он взял бутылку водки, стоявшую за ее спиной.

— В ведерке есть лед.

Для того, чтобы его достать, Робби должен был прикоснуться к Барбаре, прижаться к ней, но он был так возбужден, что не мог доверять себе, поэтому просто ткнул пальцем.

— Я должна передать его?

— Ну да, я это имел в виду… пожалуйста.

Ставя ведерко на полку, Барбара прикоснулась к Робби. Он дернулся назад, ударившись головой о низкую дверь.

— Вам больно?

— У меня крепкий череп. Жить буду. Водка устроит вас?

— Замечательно. Робби, вы не сердитесь на меня?.. Я что-то не так сделала, сказала?

— Почему вас нужно успокаивать через каждые пять минут?

— Такая уж я есть.

— Я должен делать именно это, чтобы доставить вам удовольствие?

— Только если вы не имеете ничего против. Мы все очутились в стеснительном положении, но я — я действительно посторонняя, поэтому, вероятно, и веду себя несколько странно.

Ее лицо было искренним; волосы сбились в сплетение немыслимых прядей, лицо блестело, ногти на пальцах казались слишком длинными, зубы слишком прямыми, бедра слишком большими, и Робби подумал, что никогда прежде не встречал такой соблазнительной и такой порочной женщины. Не привыкший разделять свои симпатии, притворяться, чуждый двусмысленным отношениям, Робби сейчас вступил на почву совершенно ему незнакомую. Он закончил смешивать коктейли.

— Я могу попросить ломтик лимона?

Он бросил ломтик в ее ладонь, старательно избегая прикосновений. Барбара съела лимон, выплюнув кожуру себе в кулак.

— Вы с Элейн успели весьма подружиться.

— Я знала, что она не окажется сложной проблемой.

— Вы всегда думаете о людях так — как о проблемах?

— В основном, нет, если только они сами не заставляют меня.

— А я — проблема?

— В данный момент — думаю, да. Но я найду, в чем дело. Я всегда добиваюсь своего.

— Это обнадеживает. Я не хотел бы оказаться исключением из правила.

— Я постараюсь определить, когда смогу позволить себе выяснить, в чем дело.

— Я предоставляю это вам.

Робби улыбнулся, довольный тем, что выиграл этот поединок. Протянув Барбаре коктейль, он поставил на поднос три пустых стакана и шейкер, ожидая, когда она освободит ему дорогу. Барбара не трогалась с места, хотя и видела, что Робби хочет пройти мимо нее.

— Мне придется хорошенько подумать о вас, возможно, и не только подумать.

— С меня хватит только первого.

— Но на самом деле вы хотите большего, так?

Отступив в сторону, Барбара церемонно махнула рукой, словно официантка, приглашающая женщину занять ее место, а затем выстрелила в его спину лимонной косточкой.

— Давайте в следующий раз воспользуемся водяными пистолетами, чтобы было по-честному, — сказал Робби.

— В следующий раз можешь отправляться ко всем чертям.

— В следующий раз, Барбара, мы воспользуемся отравленными стрелами.

Свою победу он отпраздновал тем, что за обедом напился, удивив Тедди и буквально шокировав Элейн, которая до этого никогда не видела, чтобы он пил больше двух рюмок. Обнаружив, что Робби ничего не ест, Элейн попробовала кормить его с ложечки кусками омара по-ньюбургски.

— Не надо выставлять все напоказ, — сказала Элейн, когда Робби под столом запустил руку ей под юбку.

— Думаю, он перезанимался, — сказал Тедди. — Тебе следует на Рождество смотаться на недельку во Флориду, мистер. Это встряхнет тебя.

— Полагаю, нам двоим следует провести вместе холостяцкую неделю.

— Я — за, — сказала Барбара. Она обернулась к Элейн. — Ты можешь довериться Младшему?

— Младшему всегда можно доверять, если только он не в компании шлюх, — ответил Робби.

— Эй, Робби, завязывай с этим, — сказала Элейн, и ее вилка застучала по столу.

Барбара смотрела, как лицо Тедди медленно наливается краской.

— Нет нужды говорить, присутствующие исключаются, — сказал Тедди.

— Нет нужды говорить.

— Думаю, нам следует отвести его на судно, — сказала Барбара.

— Да, давайте отведем Младшего назад, — сказал Робби, разражаясь пьяным хохотом, заставив всех в ресторане обернуться на него.

По дороге к яхте он остановился у парапета, и его долго рвало, а Тедди, молчаливо взбешенный необъяснимым поведением сына, стоял рядом, сжимая руку Барбары. Он не мог понять эту внезапную враждебность, которая, словно отравленная змеиным ядом, возникла между Робби и Барбарой. Большую часть времени Тедди был рядом с ними, и теперь он не мог понять, когда они успели взрастить такую глубокую ненависть. Может быть, Робби поссорился с Элейн, а теперь вымещает на Барбаре? Совершенно не в его характере. И тут у него возник этот отвратительный червь сомнения, который время от времени закрадывается в отношения к теми, кого любишь и никогда не подозреваешь в предательстве, — плохое вино из хорошей бутылки. Вы самодовольно, не обращая особого внимания, наливаете его в графин, но когда начинаете разливать вино гостям, обнаруживаете, что оно, кажется, скисло, и начинаете подозревать самое худшее. Сделал ли Робби какое-либо движение в сторону Барбары? Это предположение в свете того, что было известно Тедди о сыне, было столь же невероятным, как движение с его стороны по отношению к Элейн. Другая возможность была столь отвратительна, что рассматривать ее можно было лишь в каком-то безумном порыве, однако она была определенно более вероятна. Барбара, его Барбара, предприняла попытку соблазнить Робби, но была отвергнута и удержана на приличном расстоянии, а Робби, не в силах справиться с известием о браке отца, особенно после открывшейся измены Барбары, напился впервые в жизни — и на людях. В высшей степени практичный, Тедди искал логического решения, отметая скрытые мотивы и восприимчивость сына, которого он знал так же хорошо, как свой банковский счет, то есть имел формальное заключение о склонностях и достоинствах сына. Но в финансовых расследованиях Тедди всегда обнаруживал скрытые факторы, иногда в пользу компании, иногда против. В отношении же Робби он остановился на том, что принял видимое за все, что нужно было видеть.

В Барбаре Тедди нашел для себя яд и противоядие — неразрывно переплетенные, бесполезные друг без друга, совершенный сбалансированный симбиоз, необходимый для его существования так же, как и сердце. Все в ней интересовало и волновало Тедди: ее причуды и непостоянство, острота ее чувств и ее языка; в смысле половых отношений его удовлетворение было полным. Тедди хотел разобраться с Барбарой, словно с финансовой компанией, но его преследовали предчувствия того, что в ближайшее время придется делать выбор между рассудком и безумием. Если он лучше поймет Барбару, если предложит ей свое сочувствие, его положение позволит лучше помочь ей и в то же время предотвратить разрыв с Робби. С неохотой Тедди подумал о попавших в его распоряжение магнитофонных лентах, не вспоминая про убитого старика; он решил внимательно прослушать их и найти ключ к разгадке тайны. Он отказывался признать то, что, понимая Барбару, он, возможно, нашел бы скрытые причины своих собственных поступков.

Всю дорогу обратно Робби проспал в каюте внизу; Элейн управлялась с румпелем и бизанью, а Тедди здорово вспотел, носясь вокруг парусов. Барбара сосредоточилась на своем загаре, который уже превратился в здоровую обветренную позолоту. Если Робби снова решит уехать под любым предлогом, Тедди поддержит его. Положение стало слишком деликатным даже для опытного миротворца. Но еще больше враждебности, возникшей между Робби и Барбарой, Тедди озадачивала сильная привязанность, выросшая из ничего, между Барбарой и Элейн, которые вели себя точно закадычные подруги, — подруги с общими интересами и общепережитым прошлым. Тедди ожидал, что они будут соревноваться, нападать друг на друга, словно соперницы. Не найдя ничего особенно примечательного в Элейн, он гадал, чем она привлекла Барбару.

Вскоре по возвращении Робби и Элейн собрали свои вещи в машину, и Тедди на мгновение смутился, определяя, где же находятся его истинные чувства. Но помимо своей воли он испытал облегчение оттого, что в настоящий момент исчезла необходимость выбора. Со смесью печали и неспокойной совести он проводил глазами тронувшуюся машину. Теперь Барбара была в полном его распоряжении. Несмотря на стесняющее его присутствие Робби и Элейн, Тедди переспал с Барбарой прошлой ночью и сегодня утром после того, как она вернулась с купания. Каждый раз, когда они оставались вдвоем, он обнаруживал все новые чарующие грани ее натуры, каждый раз молодая женщина представала какой-то новой, другой. Теперь она зашла наверх, чтобы переодеться, и Тедди, поднявшись по лестнице, удивился, что не нашел ее. Он заглянул в ванную, затем методично прошелся по всем комнатам, тихо бормоча: «Я иду искать».

В конце коридора, когда осталась лишь одна комната, его напряжение возросло, и он прижал ухо к двери, прислушиваясь. Тедди открыл дверь, но Барбары не было и здесь. Его неожиданно охватила паника. Он бросился в свою комнату, быстро заглянул под кровать, в шкафы, в ванную. На зеркале аптечки он заметил написанные губной помадой буквы и тут же услышал звук заработавшего двигателя, и понял, что это автомобиль, взвизгнув покрышками, выехал на шоссе. Тедди подбежал к окну и успел увидеть, как минифургон «Шеви» пронесся по Лили Понд роуд.

— Джордж… Джордж! — неистово закричал Тедди.

Записка на зеркале гласила: «Мне надо уехать. Взяла машину. Прости. Б.».

Появился Джордж, еще не понимающий, что произошло.

— Почему ты позволил мисс Хикман уехать? — потребовал Тедди.

Коротышка-негр почесал затылок, недоумевающе глядя на него.

— Ты не заметил, у нее в руках был чемодан?

— Нет, у нее ничего не было. Я не знал, что она возьмет машину.

Тедди плюхнулся в кресло.

— Ты хочешь сказать, она не взяла никаких вещей? — с надеждой спросил он.

— Только то, что было на ней надето.

— Тогда, возможно, она вернется, — сказал Тедди так, словно Джордж каким-то чудодейственным образом был способен управлять движениями Барбары.

Джордж попятился из комнаты. Он боялся сообщить своей жене, что за ужином будет только один человек. Она приготовила на целую дюжину. Хотя деньги-то ведь не их. И жена отнесет приготовленные блюда своим знакомым — сегодня вечером в черном гетто будет подаваться икра.

Тедди выдвинул ящики трельяжа, которым пользовалась Барбара. Она оставила все: свитера, белье, ночную рубашку, несколько платьев, жакет. Подняв подушку, Тедди обнаружил ночную рубашку, в которой Барбара провела эту ночь. Она еще пахла телом молодой женщины. Тедди сидел на кровати, молясь, чтобы Барбара вернулась. На рубашке были два пятна — его сперма, высохшая и пожелтевшая. Скатав рубашку в шар, Тедди швырнул ее в камин. Затем, скинув шлепанцы, он улегся на кровать. Он подумал о преследовании, но это было бы бесполезной затеей, так как Барбара может так разозлиться, что расторгнет помолвку. Тедди не смел рисковать. Она позвонит ему, когда она сама будет готова видеть его, и ни минутой раньше. Никаких объяснений, никаких извинений, чисто неуправляемый порыв; и поскольку он любит ее, он сдастся, не в силах упрекнуть ее. Для того чтобы завоевать господствующее положение, Тедди требуется какая-то опора, какие-то сведения о слабостях Барбары, которые позволят ему контролировать ее.

Мини-фургон издавал раздражающе позвякивающий шум, который исходил от незатянутого винта, крепящего задний номерной знак. Если она свернет на заправку, чтобы закрепить его, она может потерять из виду автомашину Робби, поэтому Барбара следовала за ним, уделяя все внимание дороге. Робби вел машину очень быстро, непрерывно перестраиваясь в транспортном потоке. На некоторое время Барбара потеряла его из виду на мосту Триборо, потому что ей пришлось ждать, пока охранник наберет сдачу с десяти долларов. Было уже восемь часов, и Барбара начала отчаиваться, но тут увидела, как красный автомобиль свернул на Рузвельт-драйв. Интересно, подумала она, они остановятся в квартире Тедди или в гостинице? Поездка в выходные доказала одно: Барбара не любит Тедди так, как она надеялась его любить. В постели он ей надоел, а поскольку для него это было неотъемлемой частью отношений, Барбара решила, что ей придется терпеть и сдерживаться всякий раз, когда у Тедди будет возникать желание. Он все время щупал, тискал ее, и если бы ей это доставляло удовольствие, так и быть, но в настоящий момент Барбара ощущала себя лишь клоакой, в которую Тедди сбрасывал свои нечистоты. Положение усложняло то, что молодая женщина испытывала к нему искреннюю симпатию, а временами была просто без ума от него, но ей требовалось что-то большее. В это утро она умоляла Тедди сделать ей больно, но он, получив свою долю наслаждений, лишь уснул в ответ. Только однажды все было прекрасно — в первый раз, когда он ударил ее, угрожая револьвером. Теперь, когда они были в постели, Барбара закрывала глаза и мечтала о револьвере.

Она не знала, для чего следует за Робби и Элейн. Просто ей казалось, что она непременно обязана сделать это. Интересно, хватит ли у Робби духа затащить Элейн в номер. На берегу та призналась, что до сих пор была девственницей, и Барбару странным образом подхлестнуло это признание. Все это произошло после того, как она уговорила девушку снять купальник. Барбара не ожидала, что Элейн скинет одежду, однако все произошло вполне естественно. Сначала она мимоходом сказала: «Если я пойду купаться одна, это будет неприлично; если же мы пойдем вдвоем, это будет игра, всего лишь игра». Аргумент не возымел действия, Элейн осталась при своем. Тогда Барбара сказала: «Это освободит тебя. До самого конца жизни ты будешь свободной, твое тело станет частицей тебя самой, и тебе никогда не придется думать о нем». Она дала Элейн тот самый совет, который ей дал доктор Фрер в ответ на жалобу о домогательствах Тедди.

Барбаре захотелось свернуть на Девяносто шестую улицу и поехать домой, но в последний момент она решила продолжить игру. Робби направлялся в Вилладж и на площади Вашингтона свернул на Греймерси Армз. Барбара приткнулась у пожарного крана и стала ждать. Робби вышел, оставив Элейн в автомобиле. Барбара зажгла сигарету и тоже вылезла из машины. Встав под навес кафе, она вспомнила, что за обедом почти ничего не ела и теперь голодна. По знаку Робби Элейн вышла из машины, в ее руках была лишь косметичка; Робби запер автомобиль. Продолжать преследование больше не имело смысла, и Барбара, войдя в ресторан, села так, чтобы ей хорошо был виден вход. Заказав ветчину, сыр и кофе, она подобрала номер «Нью-Йорк пост», который кто-то забыл на прилавке. Бутерброды Барбара ела медленно, с детской тщательностью. Обратившись к киноафише, она постаралась найти фильм, до которого оставалось бы немного времени. В «Бликере» шел «Испепеляющий Ангел», и хотя Барбара не очень-то любила фильмы Бюнюэля, она выбрала именно его из соображений удобства. Ей требовалось убить еще полчаса, поэтому, заказав еще кофе, она одолжила у официанта карандаш и занялась кроссвордом. Время от времени она бросала взгляд на вход в гостиницу. Разгадав полкроссворда, Барбара почувствовала скуку и, попросив счет, собралась уходить, и тут увидела, как из гостиницы с сумочкой в руках выскочила Элейн. Девушка стремительно перебежала улицу, не обращая внимания на движение. Барбара собралась последовать за ней, но официант напомнил, что она не заплатила. Протянув ему два доллара, молодая женщина вышла на улицу. Элейн забежала за угол, остановила такси и села в машину до того, как Барбара успела окликнуть ее. Молодая женщина вернулась к мини-фургону, но, поняв, что из-за одностороннего движения ей придется огибать целый квартал, отказалась от этой безнадежной затеи.

В машине Барбаре ничего не было нужно, поэтому она прошла мимо. Толпы людей на Пятой авеню и окрестных переулках удивили ее; тут она вспомнила, что сейчас субботний вечер, а она находится в центре города. Барбара остановилась у витрины лавки, откуда ей открывался превосходный вид на вход в гостиницу. Элейн могла вернуться назад, но это казалось маловероятным. Когда она ловила такси, в ее жестах сквозило такое отчаяние, такое стремление скрыться! Подумав, насколько серьезной была их ссора, Барбара пришла к выводу: видимо, очень. Чем занимался, о чем думал Робби, оставшись в номере один? Барбара не испытывала к нему дурных чувств, но он, скорее всего, теперь ее ненавидел. Она вторглась между ним и его отцом, расстроила гармонию его отношений с Элейн, и он остался один, угрюмый, вероятно, на грани какого-то необдуманного и бесповоротного поступка, который изменит течение его жизни. Барбара догадывалась, как он сейчас себя чувствует — одолеваемый сомнениями, полный решимости найти способ отплатить ей за то, что она сделала. Барбара столкнулась с этим после того, как умерла ее подруга Лаура, — даже теперь она не могла принять то, что это было самоубийство, — она тогда искала кого-то, кто смог бы помочь ей восстановить рухнувшие основы жизни. У Барбары появилась необходимость постоянно бродить по улицам, заглядывая в магазины, кинотеатры, рестораны в поисках нужного лица — лица незнакомца, который выслушает то, что ей требовалось высказать. Барбара пробудила в Робби неистовые чувства, а он не имел возможности или, по крайней мере, был не готов совладать с ними. Он был еще мальчик, всего лишь мальчик, и судя по всему, хороший мальчик, что давало ему ощутимое преимущество.

Поднявшись по лестнице, Барбара вошла в вестибюль гостиницы. За небольшим столом с убогим коммутатором сидел мужчина в пиджаке от одного костюма и брюках — от другого. Отвратительный запах испортившейся еды и прокисшего белья пропитывал вестибюль, и мужчина выглядел так, словно провел среди подобных ароматов большую часть жизни. Он читал дешевый детектив, на обложке которого была изображена девица в разорванной ночной рубашке с кинжалом в спине. Изучив Барбару на предмет внешних признаков легкого поведения и наличия багажа и не найдя ни того ни другого, мужчина взболтнул кофе в кофейнике так, словно смешивал мартини, и сообщил, что свободных номеров нет.

— Мне не нужен номер, — сказала Барбара. — Здесь остановились моя сестра с мужем.

— Фамилия?

— Франклин. Роберт Франклин.

— Здесь нет никого с такой фамилией.

— Они только что зарегистрировались… с час назад.

Мужчина перевернул несколько страниц.

— У меня было открыто не на том листе. Номер пять-ноль-восемь. Желаете, чтобы я позвонил?

— Нет, если не возражаете, я бы хотела устроить им сюрприз.

— Возражаю? — Он посмотрел на нее так, точно она сбежала из сумасшедшего дома. — Единственное, против чего я возражаю, так это против пьянства и того, чтобы люди засыпали с горящими сигаретами. От горящих сигарет начинаются пожары.

Он слабо махнул конечностью в направлении лифта.

Выйдя из лифта на пятом этаже, Барбара в оцепенении и нерешительности остановилась в коридоре. В глубине коридора женщина заперла дверь и направилась к лифту. В руке она несла сумку с вязанием и кучу спиц. Отступив в сторону, Барбара посмотрела на стрелки с номерами комнат, нарисованные на стене. Комната Робби оказалась в углу, и Барбара остановилась у двери, прислушиваясь к доносившимся звукам. Зажурчала вода в туалете, зазвенело упавшее на пол стекло. Барбара постучала в дверь и, не услышав ответа, собралась уйти. Дверь отворилась. Небольшая настольная лампа светила ровно на сорок ватт. Робби не сразу разглядел молодую женщину.

— Ты все-таки решила закончить вести себя по-идиотски?

— Это так.

Тут он разглядел ее и удивленно уставился, точно его познания в географии оказались абсолютно неточными. Казалось, он не вполне понимал, кто перед ним.

— Барбара?

— Мне можно войти?

Он отступил в сторону, позволяя ей войти, и его голова повернулась ей вслед, словно на шарнирах.

— Это Греймерси Армз, или я все-таки свихнулся?

— Я следила за тобой.

— Что вы имеете в виду?

— Я выехала спустя минуту после вас и выследила тебя. Вот и все.

— Вместе с моим отцом?

— Нет, я оставила его.

— Прошу прощения, но я просто не понимаю. Возможно, я чересчур наивный, но…

— Я не хотела больше оставаться. Только и всего.

— Вы поссорились?

— Нет. Просто я не могла там больше оставаться.

— Вы все еще собираетесь пожениться?

— Сейчас не могу сказать.

— Это из-за меня… из-за чего-то, что я сегодня сказал? Если да, то я прошу извинить меня. Я не имел права вмешиваться в его жизнь, особенно после того, как он сказал мне, что никогда не был так счастлив. Видите ли, ко всему нужно привыкать. Я не умею пить, поэтому так набрался. Но это не причина для того, чтобы вы складывали свои вещи. Отец, вероятно, очень расстроится.

Барбара села на деревянный стул с прямой спинкой, стоящий у окна рядом с маленьким столиком с поцарапанной деревянной крышкой.

— У тебя есть что выпить?

— Да. Но не из чего.

— Я слышала, как ты разбил стакан. Считается, это приносит счастье.

— Какое? Если не порежешься, собирая осколки?

На столике стояла пинта виски. Отвинтив пробку, Барбара отхлебнула из горлышка.

— Почему вы пришли?

— Точно не знаю.

— У вас должна быть причина.

— Я видела, как Элейн выбежала и уехала на такси.

— Мы поссорились.

— Это моя вина.

Взяв бутылку, Робби внимательно посмотрел на Барбару. Похоже, она была в смятении, ее темно-зеленые глаза не могли ни на чем остановиться. Хотя взгляд был направлен на него, Барбара смотрела сквозь него.

— Почему вы так говорите?

— Когда мы были на яхте, я думала о том, что разожгу костер. Я явно видела пламя. Я чувствовала запах гари.

Тишина.

— Она очень похожа на Лауру.

— Кто?

Она вселяла в него какое-то беспокойство, он боялся, что она сделает что-либо опасное.

— Элейн. Она напоминает мне Лауру, мою бывшую соседку по комнате. Они внешне одинаковы. Они очень похожи. Полагаются на людей, а когда их подводят, не находят себе места. Я попробовала было догнать ее на улице, но такси слишком быстро отъехало.

— Почему вы бросились за ней?

— Я видела, что она хочет поговорить с кем-нибудь. — Взгляд Барбары по-прежнему озабоченно метался по комнате, ища, на чем бы остановиться. — Она на редкость отвратительная, эта комната.

— Я здесь останавливался до этого. Когда еще был мальчишкой и сбегал с занятий. Здесь тихо и никто не беспокоит.

— Увидев это, она должна была сбежать отсюда.

— Раз уж зашла речь, она не сделала этого.

— Должно быть, она подумала: Боже, что за место! Оно останется со мной на всю жизнь. Это не то место, где девушка должна терять невинность. Тебе следовало бы подумать об этом.

— Барбара, я просто не понимаю, о чем все это. Почему вы так говорите со мной?

— Вся беда в том, что я всегда, ну просто всегда заканчиваю тем, что от меня хотят другие. После того как они проигрывают поединок и теряют надежду, я делаю именно то, ради чего они сражались. Я начинаю жалеть их, теряю самоконтроль, а на следующий день упрашиваю психиатра, чтобы он простил меня. О, я так лжива! Ну как можно выносить такого лживого человека?

Робби накинул пиджак, надеясь, что Барбара поймет намек. Она зашла в ванную, открыла холодную воду и, набрав в ладони, хлебнула чуть-чуть.

— У нее такой вкус, словно она прямиком из Ист-ривер.

— Вы хотите есть? — спросил он.

— Я съела бутерброд в кафе напротив.

Повернув ручку, Робби приоткрыл дверь на несколько дюймов. Барбара сполоснула лицо холодной водой и вытерлась большим грубым полотенцем.

— У меня болит совесть…

— Скорее, Роб.

— Относительно Элейн.

Она уже приготовилась идти. Робби подошел к столику и взял ее сумочку.

— Вы хотите отправиться в какое-то определенное место?

— Вот как?

— Вот так, — он улыбнулся ей.

— Ты впервые улыбнулся мне. Мне это понравилось. Итак, что ты намерен предпринять?

— Выпить немного, съесть бифштекс. Сходить на развлекательную программу в Электрический цирк.

— Именно об этом ты думаешь? Именно это у тебя на уме?

— Да, кажется.

— Почему «кажется»? Ты не уверен?

Воротник внезапно сдавил ему горло, глаза налились.

— Нет, я уверен, — сердито ответил Робби. — Почему вы издеваетесь надо мной?

— Будь честным.

Его гортань зашевелилась, но из нее не раздалось ни звука.

— Вы стараетесь подавить меня? — потребовал он, пересекая комнату и подходя к Барбаре. — Если это так, знайте, я вам не дамся.

— Я не стараюсь тебя подавить.

— На какой машине вы приехали?

— На мини-фургоне.

— Я отвезу вас домой и отгоню машину назад.

— Я не хочу, чтобы ты отвез меня домой. — Она снова опустилась на стул. — Как ты спал этой ночью?

— Плохо.

— Что ж, я это называю прогрессом. Я тоже спала плохо.

— Я думал, вы вообще не спали.

— Я ждала этого. Ты все слышал, да?

— Это все было для меня? — Его начала бить дрожь, схватив бутылку, он выпил.

— Видишь, как ты ошибался. Это был концерт по заявкам. Выступала я.

— Почему вы сделали это, если вы не хотели?

— Кажется, я объясняла, почему. Я устала спорить, меня это никак не затронуло, потому что я думала о другом.

Робби закрыл уши руками, но Барбара поднялась и оторвала его руки от головы.

— Я не желаю больше слышать ни слова. И я хочу, чтобы вы убрались отсюда к чертовой матери.

— Я намекала тебе. Ты ничего не понял?

— Намекала… О чем вы говорите?

— Сегодня утром… ты следил за мной.

— Нет.

— Не лги мне! — во весь голос крикнула она.

Упав на край кровати, Робби уставился на вытертый ковер.

— Пожалуйста, скажите, почему вы так себя ведете со мной? — взмолился он. — Я ничего не сделал, никак вас не обидел. Вы не можете оставить меня в покое?

— Я делаю только то, что ты хочешь от меня… в глубине души.

— О нет, это происходит не со мной.

— Ты хочешь переспать со мной, не так ли?

Робби не ответил, и Барбара встряхнула его за лацканы пиджака.

— Скажи правду. Скажи правду.

— Да. — Он отшвырнул ее прочь, и она отлетела к стене, ударившись спиной, и застыла там неподвижно.

— Прошу прощения, я не думал, что получится так сильно.

Поднявшись с кровати, он закрыл дверь.

— Ты принял решение?

— Относительно чего? — Он не мог продолжать разговор.

— Сейчас мы ложимся в постель, а потом забываем, что это вообще было.

— Это условие?

— Да.

— Я не могу его просто так принять.

— До свидания, — сказала Барбара.

Она уже была готова открыть дверь, но Робби, схватив, резко развернул ее лицом к себе.

— Ладно, я принимаю это условие. Но что я за это получу?

— Меня, только и всего.

Он тупо кивнул головой, словно осел, отгоняющий мух.

— Как ты думаешь, Элейн не вернется? — спросила Барбара.

— Нет, только не сегодня.

— Почему нет?

— Я сказал ей, что я не хочу ее… и я действительно ее не хотел.

Барбара повернулась к нему спиной.

— Робби, не торопись, делай все медленно и заставь меня страдать из-за того, что я делаю.

— Когда ты думаешь о треугольнике, закрываешь глаза и представляешь его себе, ты видишь треугольник?

— Да, вижу, — сказал Робби.

— А я не могу. Я вижу только углы — всякие: острые, тупые, прямые, но никогда не вижу целый треугольник. Только углы и их вершины.

— А как насчет окружности? — спросил он. — Ее ты можешь представить?

— Нет. Она рассыпается на множество пересекающихся дуг. Когда я была маленькой, я частенько рисовала циркулем такие цветы. То, что я видела. И я раскрашивала их ярко-желтыми и оранжевыми красками. Оранжевый — это мой любимый цвет. Мне хорошо, когда я вижу что-то оранжевое — платье, небо или апельсин. Я никогда не ем апельсины. В этом есть что-то кощунственное.

— Почему?

— Не знаю. Существуют вещи, которые я не хочу постигать. Я просто принимаю их.

— Ты не хочешь сейчас куда-нибудь съездить?

— Не знаю. А ты?

— Угу.

— Хорошо. Тогда поехали куда-нибудь.

Она села. Проведя пальцами между лопаток, Робби поцеловал ее.

— Ты не передашь мне мою одежду? — спросила Барбара.

— Но как же ты сможешь одеться, если не будешь видеть, что делаешь?

— Я к этому привыкла.

— С завязанными глазами?

— Да, это просто.

— Но почему же не снять с глаз повязку?

— Так надо. В этом все дело.

— Ты не можешь вынести собственного вида — или моего?

— Просто я должна поступить именно так. Не спрашивай меня почему.

— Мне полагается забыть, что это вообще было, — ты этого хочешь?

— А что, это было? — спросила она.

— И что ты хочешь на это услышать?

— Все, что приходит тебе в голову.

— Это было.

— Когда я сниму повязку, я сотру все это. Я вижу комнату, кровать, столик, отвратительный стул, и я скажу себе, что ничего не было. Тогда будет твое слово против моего, и я не поверю тебе, будучи убеждена в обратном.

— Барбара, я не понимаю.

— Тебе необходимо понимать все, что ты видишь и что делают люди?

— Я стараюсь. Это привычка.

— Что ж, в таком случае разве ты не можешь принять то, что мои привычки могут быть другими?

— Могу, но не хочу.

— Я бы хотела, чтобы ты попробовал.

Робби передал ей бюстгальтер, пояс и чулки; трусиков у Барбары не было. Он смотрел, как ее пальцы ловко сновали по пуговицам и застежкам, словно она видела, что делает.

— Повязка тебе не помогла? — спросил он.

— Это имеет значение?

— Да, имеет. Это очень важно.

— Для кого, для твоего «я»?

— А есть что-то еще?

— Многое.

— Я хочу узнать, ты получила полное удовлетворение?

— А где был ты?

— Здесь, но я не уверен. Скажи, получила?

— Да.

— А кто-нибудь… а ты раньше?..

— Высказывайся, что ты имеешь в виду.

— Я стесняюсь.

Он подождал, надеясь, что Барбара ему поможет, но она не стала делать этого. Барбара надела ботинки, миниатюрные ботинки с медными пряжками и низкими каблуками.

— Я попробую.

— Почему ты не плюнешь на это, если тебе так трудно произнести?

— Я хочу знать… У тебя еще с кем-нибудь бывало так?

— Да, — сказала она, натягивая юбку.

— Понятно.

— Ты не собираешься спросить, было ли лучше?

— Я боюсь.

— Не бойся, это всего лишь слова.

— Не действия?

— Теперь — только слова, — сказала она.

— То, что произошло, было необычным? Я был особенным?

— Да, особенным.

— Это может стать постоянным?

Барбара уже была полностью одета, теперь она развязывала платок, прикрывающий ее глаза.

— Это предложение?

— Да, это предложение.

— Я высказываюсь за, и ты тоже.

— Ты любишь меня?

— Нет.

— Ты любишь кого-нибудь?

— Да, твоего отца.

— А как насчет того, как ты с ним обращаешься?

— Слушай, Робби, что, черт возьми, такого интересного в моей сексуальной жизни? Я раздвигаю ноги, закрываю глаза, и кто-то вставляет свою «Большую Берту». И Барбара Хикман называет это основным течением американской мысли.

— Я просто хотел знать… Он делает тебя счастливой?

— Почему бы не спросить у него?

— Мне? Тебе это понравится?

— Не бросай вызов. Делай то, что тебе нужно.

— Я и не бросаю вызов. Я просто не знаю, что мне делать.

— Тогда ничего не делай.

— Но я должен поговорить с Элейн, объяснить…

— Объяснить что? И я, в общем-то, не вижу, какое я ко всему этому имею отношение.

— Теперь я тебя ненавижу, действительно ненавижу, — сказал Робби, натягивая брюки.

— Это естественно. Ты не хочешь забыть о том, что мы собирались куда-то ехать?

Обвив ее руками, он так стиснул объятия, что Барбара начала задыхаться.

— Пожалуйста, скажи, что ты что-то чувствовала.

— Хорошо, я что-то чувствовала.

На улице у входа в Электрический цирк толпилось несколько сотен человек. Робби показал свою визитную карточку, и их тут же впустили.

— Потому что ты умоляла меня.

— Не помню.

Они выпили кофе в полупустом «Рикерсе» на Шестой авеню. Барбара заказала английскую сдобу с виноградным повидлом, а Робби съел бекон с яйцами.

— С понедельника я начинаю каяться.

— Почему?

— Я должна. Я пойду к Фреру и исповедуюсь ему.

— Тебе от этого станет легче?

— Нет. Я чувствую себя прекрасно. И лучше не может быть. Все будет в порядке. Я не упомяну твоего имени.

— Разве ты не должна быть с ним искренней?

— Я с ним искренна, всегда искренна, — сказала Барбара, точно защищаясь от обвинения. — Он никогда не спрашивает имен, и я никогда их не упоминаю. Имена не имеют значения.

— Кроме людей, которым они принадлежат.

— Их я исключаю.

— Значит, ты признаешь, что то, что ты делаешь, — действительность… происходит на самом деле?

— Именно это мы пытаемся определить… лгу ли я. Я не могу определить, а он может.

— Я действительно люблю тебя, — сказал Робби.

— Любовь — это что-то, испытываемое к детям.

— Ты хочешь иметь детей от меня?

— Не хочу иметь их ни от кого. Я не имею права иметь их.

— Но ты ведь можешь иметь их?

— Откуда мне знать? Я принимаю таблетки, но когда не делала этого, ничего не произошло, так что, возможно, я бесплодна.

— Я хочу иметь детей.

— Кто тебя останавливает?

— Детей, которые будут нашими.

— Не будь сентиментальным. От этого меня буквально выворачивает.

— Дети — это не сентиментальность.

— Слушай, если ты наметил для себя генеральный план, то и выполняй его. Я не желаю принимать в этом участие. Ешь свои яйца и помалкивай.

— Давай проведем эту ночь вместе?

— Нет, решительно нет.

— Почему?

— По воскресеньям я люблю бывать одна. Я читаю газету и выхожу гулять в ближайший парк. Разглядываю буксиры и паромы. Они до сих пор плавают.

— Хочешь, я заеду за тобой?

— А твои занятия или что там еще?

— В понедельник. Ты не хочешь переехать в Бостон? И жить там со мной?

— У меня есть работа. Я работаю, чтобы обеспечивать себя.

— ООН не развалится без тебя.

— А я могу.

— Можно мне остаться у тебя, Барбара? Всего лишь один раз, а затем я сделаю все, что ты попросишь. Больше никогда не увижу тебя, никогда не буду говорить об этом, если ты именно этого хочешь.

— Не надоедай мне. Я сказала нет, значит, нет. Ты не сделаешь мне одолжение?

— Все что угодно.

— Отгони назад машину своего отца или найми для этого водителя.

— И это все? Ты собираешься просто уйти от меня?

Поднявшись из-за стола, Барбара кинула на него полдоллара и сказала:

— Смотри.

Робби кинулся на улицу за ней и схватил за руку, но она вырвалась и, открыв дверцу такси, села в машину.

— Ты сумасшедшая, — пробормотал он.

— Именно так, я сумасшедшая.

Она назвала водителю свой адрес, а Робби, словно сраженный сердечной недостаточностью, рухнул на тротуар.

Барбара не могла вспомнить, оставляла ли она в прихожей свет, но, судя по всему, решила, что оставляла. Машины Тедди она не заметила, вероятно, он оставил ее в покое на день-два и лишь потом позвонит или приедет к ней. Теперь был его черед играть роль обиженного, — роль, которой он был несказанно рад. Услышав звук включенного телевизора в своей комнате, Барбара застыла на месте, соображая, хватит ли ей времени добежать до консьержа, жившего на первом этаже, или выскочить на Восемьдесят седьмую улицу и найти полицейского. Они всегда слонялись перед клиникой или у Грейси Меншн. Тут ей пришла мысль — так велико было любопытство, — что кто-то разыгрывал ее. Сняв ботинки, Барбара на цыпочках прокралась к спальне. От двери она увидела, кто это был. Лежал на ее кровати и смотрел фильм. Барбара расхохоталась.

— Господи, ты напугала меня — я решила, что это какой-то маньяк, — воскликнула Элейн. Она выглядела очень мило и изящно в черной кружевной комбинации.

— Как ты считаешь, что я подумала?

— Ой, Барбара, прости. Я просто не знала, что делать и куда идти.

Барбара села на край кровати.

— Я опоздала на поезд в Бостон, а в аэропорт ехать мне не захотелось.

— Понятно.

— Ты не хочешь узнать, что произошло? Почему я здесь?

Барбара скинула юбку и свитер. Ей было жарко и неуютно. — Ты ничего не надеваешь вниз?

— Кажется, нет.

— Он обидел меня, очень обидел. Я нашла тебя в телефонном справочнике… — Тут ей в голову пришла мысль. — Но ты ведь не должна была возвращаться до завтра, да?

— Я решила уехать вслед за вами.

— Правда? Вместе с Тедди?

— Без Тедди.

— Надеюсь, ничего не случилось.

— Ничего, стоящего внимания.

— Когда я приехала сюда, ясное дело, я не надеялась, что застану тебя дома… Ой, я так рада, что ты приехала, это ничего, что я здесь?

Барбара покачала головой.

— Я постучала в дверь консьержа… ты помнишь, что сказала мне на пляже сегодня утром?

— Нет, а что я сказала?

Лицо Элейн разочарованно вытянулось. Девушка закрутила волосы лентой Барбары.

— Ты сказала мне, что я твоя сестра, которую ты всегда хотела иметь.

— Да, конечно же. Просто я устала и не могу думать.

— Я сказала консьержу, что я — твоя сестра. Это ничего, Барбара? Ты не сердишься, правда?

— Почему?

— Он открыл мне своим ключом. Я написала тебе записку. — Кинувшись на кухню, Элейн вернулась с двумя исписанными листками бумаги. — Смотри, вот записка. — Обвив Барбару руками, она стиснула ее. — Я так рада, что ты вернулась. Мне нужно поговорить с тобой.

— Давай поговорим завтра.

— Ты выглядишь усталой. Уверена, у тебя полно собственных проблем. Возможно, мы сможем помочь друг другу. Это возможно, Барбара?

— Мы поможем друг другу, — безжизненно ответила Барбара.

— Я смогу лечь спать в гостиной на кушетке.

— Тебе там будет неудобно. — Барбара указала на кровать. — Здесь достаточно места.

— Ты уверена, что я тебе не помешаю?

— Да, все будет в порядке.

— Сегодня утром ты была такой прекрасной, когда выходила из моря, и мне даже показалось, что ты служила моделью для «Весны» Боттичелли. Конечно, твои волосы короче, но ты все равно прекраснее. Честное слово. — Элейн запнулась, затем, убедившись, что Барбара слушает, продолжила: — Я росла с тремя братьями. Одни синяки. Дом был вечно полон бейсбольных перчаток, бутс, бит, мячей, и поиграть было с кем. Я сама неплохая спортсменка. Мне приходилось присоединяться к братьям. Барбара, я буду делать вид, что мы с тобой действительно сестры… Я чувствую себя твоей сестрой.

Повернувшись, Барбара направилась в ванную. Открыв воду, она плеснула в ванну соснового экстракта, села на табурет и стала ждать, пока та наполнится.

— Ты собираешься мыть голову? — крикнула Элейн. — Если хочешь, я тебе помогу.

Барбара слышала все, но не стала отвечать. Все казалось таким бессмысленным, но как это можно объяснить Элейн? Она подумала, что есть вещи, в которых нельзя признаться даже Богу, когда стоишь лицом к лицу с ним и он знает все, что ты делал и о чем думал. И даже тогда ты отпираешься. В двери появилась Элейн.

— Барбара, я люблю тебя, правда.

По тому, как спала Элейн, Барбара могла бы многое о ней рассказать. Отыскав свою позу — на спине, — Элейн закрыла глаза и без труда уснула. В таком положении она оставалась до тех пор, пока не проснулась. Девушка не храпела, не бормотала во сне, не ворочалась — образец детского послушания. Не имея куклы, она несколько раз хваталась за руку Барбары, чего следовало ожидать в незнакомом месте, рядом с незнакомым человеком. Барбара проснулась в три утра, заварила себе чашку чая и стала листать номер «Нью Стейтсшен», на который была подписана. Номер был трехнедельной давности. Барбара прочитала в книжном обозрении о книгах, которые никогда не купит, с последним глотком чая приняла «сонерол» и стала наслаждаться тишиной ночи. За весь вечер она услышала лишь один гудок и теперь гадала, не становилось ли по субботам движение по рекам меньше, чем в остальные дни. В воскресенье потоки буксиров и барж понесутся мимо на полной скорости, чтобы успеть к утру понедельника. Барбара всегда хотела иметь дом, выходящий на реку, где она смогла бы врезать огромное окно — двенадцатифутовый эркер, чтобы можно было когда хочешь смотреть на корабли. Если она выйдет замуж за Тедди, у нее будет такое окно, но Барбара знала, что она никогда не сможет стать одной их тех женщин, для которых торговля мехами, алмазами, одеждой и домами значит больше, чем личная свобода, право выбора. Это право, которое для Барбары было правом на саму жизнь, теряешь, когда заключаешь сделку с мужчиной. Оно становится не более и не менее чем договором об аренде между хозяином и жильцом, и тебе платят за доступность. Несмотря на маниакальную чистоту любви Тедди, он, если отбросить предоставленный им джентльменский набор положения, долларов, центов, предложил ей сделку. Чертовски хорошую сделку, в этом можно было не сомневаться, но все равно сделку, и Барбара не могла назвать это по-другому, что, возможно, было следствием какого-то дефекта ее сознания, и тем не менее с этим приходилось считаться. Подобно большинству освобожденных женщин, Барбара стремилась к господству, а не к солидному банковскому счету и двадцатикаратному бриллианту. Она могла иметь и то и другое, стоило только пойти на компромисс, но даже мысль о двойной жизни, соприкасающейся с открытой жизнью Тедди, была ей отвратительна, так как если сейчас она была лишь совестливо аморальной, то, став его женой, она будет играть роль неверной жены, превратится в бессовестную, бесчестную женщину, которой не будет веры, которая станет обузой своему достойному супругу. Единственная вера, которая требовалась Барбаре, была вера в себя. Она платила за свои права, но эта плата была односторонней: деньги перекладывались из одного кармана в другой. Никто не задает вопросов, никто не требует объяснений. Делиться следует тогда, когда есть желание делиться, а не тогда, когда кто-то выдвигает какие-то требования, напоминает об уговорах — никаких контрактов «хлеб насущный и крыша над головой».

Барбара вернулась в спальню. Элейн беззвучно спала — идеальная раба, вся жизнь которой будет посвящена скрепленному договором служению своему владыке, к чему ее заботливо и старательно готовили родители. Брак, дети и внуки, старческий маразм — утонченная интрига «спального» квартала. Вместе с Робби Элейн создаст некий апофеоз домостроя — «его кабинет облицован лакированной сосной, а в ее туалетной комнате множество встроенных шкафов», — которым восхищаются миллионы, стремящиеся к экстазу обыденности. Робби разочаровал Барбару, как и все до него. Он получил подарок и тут же начал скандалить, будучи поражен тем, что Рождество — это не постоянное развлечение с целой когортой продавцов во главе. Барбара отдала ему нечто уникальное, сделанное на заказ, а Робби на самом деле был нужен продукт конвейера, который можно купить чуть дешевле, если дождаться январской распродажи. И там Робби найдет десять миллионов Элейн, не обязательно дешевых, непременно исправных, долговечных, с гарантией производителя.

И все же было в Элейн что-то теплое и приятное, что немного выделяло ее, хотя она и была сошедшим с конвейера товаром, но добротным, стоящим своих денег, — именно тем, что заслуживал Робби. Барбара села за письменный стол, думая, как ей следует обращаться с Элейн. Возможно ли было создать ее заново, превратить в Лауру Сарджент? Если не считать некоторого внешнего сходства — носа и рта, девушки были разными. Волосы у Лауры были светлее, длиннее; она носила непривычные, броские, противоестественные сочетания цветов, которые на ней неизменно хорошо смотрелись. У нее было живое чувство юмора, веселая манера поводить бледно-голубыми глазами, внешность, которая сообщала людям, что перед ними кто-то необычный, оригинальный. Встреча с Элейн была встречей с литографией, повторенной и размноженной. Лаура видела мир так, что люди в нем казались ей рыбами, некоторые из них косяком плыли в школу, другие же прятались под камнями в толще воды, маскируясь среди водорослей и тины; существовали охотники и добыча. Это была сложная система, всех встреченных Лаура классифицировала как обитателей моря. Барбара слабо улыбнулась, вспомнив ее фразу: «Низшие из низших — это устрицы. Они даже не могут избавиться от собственного дерьма. Из него вырастают жемчужины, их покупают люди, но кому нужно устричное дерьмо, если оно к тому же приносит несчастье? И большинство девиц вокруг нас, Барбара, — это устрицы, и мужчины, которые женятся на них, покупают эти жемчужины, и что после всего этого можно о них думать? Единственный способ избежать их, Барб, — я хочу сказать, избежать возможности стать такими же, — это представить, как они будут смотреться на тарелке». Барбара рассмеялась вслух, и Элейн вышла из отрешенного состояния, подвинувшись на дюйм.

Глаза Барбары горели в темноте от недостатка сна; воспоминания счастливо прошедших дней разбойно промчались в голове, но не таковы ли все воспоминания? Они убивают настоящее, уничтожают живое, запирая жизнь в ящик со спертым воздухом, в котором не осталось кислорода. По лицу Барбары покатились слезы; пытаясь унять всхлипывания, она закрыла рот рукой. Элейн села на кровати.

— Барбара, в чем дело?

— Ничего. Спи спокойно.

Встав с кровати, Элейн зашлепала по холодному, голому паркету. Она обвила рукой Барбару, и та, закрыв глаза, спрятала лицо в теплой, голой шее.

— Пожалуйста, расскажи мне все.

— Не могу. Не упрашивай.

— Тебе станет лучше, честное слово. Послушайся меня, хорошо?

Барбара забилась в конвульсиях, и Элейн еще крепче стиснула ее.

— Скажи мне, Барб, и все будет в порядке.

— Я думала о своей подруге, ты напомнила мне ее. Вы так похожи. — Ее захлестнула волна раздирающего плача. — Она была такой необычной, знаешь, такой необычной, особенной и непохожей, и я любила ее…

— Ты больше не видишься с ней?

— Она умерла. Но я вижу ее… вижу. И помню, а ты все-таки не похожа на нее, и я сравнивала вас обеих.

— Полагаю, в сравнении я получилась второй.

— Да, — призналась Барбара, чувствуя себя неловко и удивляясь самообладанию Элейн.

— Все в порядке.

— Я полагала, что я сильнее тебя.

— Это так, но это не значит, что ты сильнее постоянно, все время. — Вытянув обе руки, Элейн заставила Барбару встать. — Может быть, мне приготовить нам чаю?

— Я уже пила. Ты спала, а я не могла…

— Ты расстроилась по поводу того, что ты сделала?

— Нет, я делала все, что могла, все, что она хотела. Просто дело в том, что она умерла, и я, похоже, не могу привыкнуть к этому.

Барбара покинула комнату и через некоторое время вернулась с фотографией Лауры, которая стояла на каминной полке в гостиной.

— Когда я вошла, я заметила ее. Меня встревожили ее глаза. Они такие невинные, словно принадлежат маленькой девочке.

— Это так. Она не была готова к жизни, хотя в некотором смысле была более приспособлена, чем кто-либо, кого я знала. Она видела людей насквозь. Не в смысле экстрасенса, но если Лаура проводила пять минут — всего пять минут — вместе с тобой, она узнавала о тебе все, что стоило знать; она всегда сочувствовала и все понимала.

— Ты была похожа на нее?

Барбара засмеялась, удивив Элейн, сидевшую на краю кровати с фотографией в серебряной рамке, которая, очищенная от пыли и налета, сверкала в ее руках.

— Я стала ею… Она сделала меня по своему подобию… Я была способной ученицей.

— Ты подражала ей?

— Я была ею. Я обесцветила волосы, сделав их белоснежными, скопировала ее стиль одежды, заговорила с южным акцентом. Так что если кто-то встречал нас впервые, он решал, что мы — двойняшки. Мы стали друг для друга сестрами-близнецами, которых ни у меня, ни у Лауры не было.

— Мне стало как-то жутко.

— Все началось как шутка, правда, а затем все стало серьезно. Мы ходили вместо друг друга на занятия, сдавали экзамены, выполняли контрольные, вместе закончили школу. Однажды перед рождественскими каникулами на первом курсе мы смотались на неделю раньше и стали искать работу. Знаешь, перед Рождеством появляется миллион различных работенок, и мы устроились в одиннадцати местах. Мы ходили на них поочередно. В одном универмаге мы работали в четырех разных секциях. Затем мы устроились на почту, потом работали в приемной какого-то госпиталя, так, где еще? Да, в мебельном магазине, валяясь по восемь часов в день на кроватях, выставленных в витринах, показывая, какие чудные матрацы, и притворяясь, что мы спим. Вроде все — о, я забыла самое главное, салон «Крайслера», демонстрируя автомобили для женщин. Управляющий едва не свихнулся. Только я садилась в машину с одной клиенткой, как Лаура уже выезжала с другой. В один день мы выезжали шесть раз, а к остальным продавцам даже не обращались. Мы продали четыре автомобиля. Я никогда в жизни не получала столько удовольствия. Наверное, мы работали по четырнадцать часов в день на разных работах. Я поочередно была Сильвией Худ, Джоанной Минсер, Сью Стайлс, Терезой Зуччи, Глорией Мей Харриган. А имена, которые брала себе Лаура, — Фритиз Авалон, Милдред Бразерс, Джу-Джу Раштон, Ли Симонски и Дж. Ф. Ландри — оно мне нравилось больше всего. Когда нас оформляли в автосалоне, сотрудница отдела кадров спросила, что скрывается за этими инициалами, а Лаура ответила, что Дж. Ф. — это ее имя и она предпочитает, чтобы продавцы звали ее мисс Ландри, но управляющий может обращаться к ней «Дж. Ф.».

С губ Барбары неожиданно сорвался страшный крик — завывание, который перерос в пронзительный вой; напуганная Элейн вскочила. Она никогда не слышала подобных звуков. Девушка прижала голову Барбары к своей теплой ото сна груди, и звуки прекратились.

— Барбара, пожалуйста, не надо, — ласково заговорила она, словно мать, успокаивающая разбуженного кошмарным сном ребенка.

— Я была так счастлива, так счастлива. О Боже, я была так счастлива.

— Ну же, Барб, успокойся.

Она отвела Барбару к кровати, прижала одеялом ее руки; аккуратно уложив одеяло, Элейн расправила сбившуюся простыню и сама нырнула в постель. Барбара протянула к ней руку, и Элейн сжала ее. Прижав ее голову к своему плечу, Элейн принялась массировать лоб Барбары пальцами.

Барбару разбудил звук воскресной почты, просовываемой под дверь. Было уже девять с лишним. Молодая женщина приняла душ и оделась, не тревожа Элейн. На улице был солнечный, ясный день. Приготовив кофе, Барбара отнесла поднос с чашками на письменный стол. Элейн зашевелилась и вытянула руки, ее лицо тронула улыбка.

— Мне снился такой чудесный сон, — сказала она.

— Я не думала, что буду так шуметь.

— Он уже кончился, этот сон. Он был о Робби… Кофе пахнет хорошо. Не знаю, куда я подевала свою зубную щетку.

— У меня есть лишняя. Она в аптечке.

Элейн лениво направилась в ванную, проходя мимо Барбары, она нежно пожала ей руку.

— Тебе лучше?

— Гораздо лучше, — сказала Барбара. — Мне так неудобно…

— Слушай, сама судьба привела меня сюда. Я бы не хотела, чтобы ты впала в меланхолию, а меня не было бы поблизости. Что угодно могло бы случиться.

— Думаю, мы станем подругами, — негромко застенчиво произнесла Барбара.

— Я не Лаура.

— Нет, ты не Лаура. Возможно, одной Лауры для человека достаточно.

— Кажется, я это не поняла, — сказала Элейн, с хрустом кусая тост.

— Бросим это.

— Нет, ну давай, скажи.

— Лаура знала обо мне все. Она понимала меня, и временами это начинало надоедать. Она проникала в мой мозг. Я была каким-то подопытным существом, которое она изучала и которым стала потом повелевать.

Барбара бегло изучила шесть номеров «Нью-Йорк таймс», Элейн тем временем одевалась в спальне. Барбара услышала щелчок снятой телефонной трубки, но не тронулась с места, хотя у нее и появилось инстинктивное желание подслушать. Так или иначе, скоро она узнает, о чем был разговор, так как Элейн даже сильнее, чем она сама, испытывала необходимость выговориться, найти одобрение. Телефон снова щелкнул.

— Я позвонила ему. Я была должна, — сказала Элейн.

Они гуляли по набережной перед парком Карла Шурца. Мимо медленно протащились три парома, набитые людьми. Быстро текущая серо-стальная вода была неспокойной, с грязно-зелеными неровными волнами.

— Он ждал моего звонка. Не спал всю ночь.

У входа в парк группа малышей играла в мяч. Все это место напоминало лагерь перемещенных родителей. Воскресные папы профессиональными японскими фотоаппаратами снимали своих детей. Барбара легко могла отличить, какие родители разведены, собираются сделать это, живут раздельно, по безумным усилиям, предпринимаемым ими для того, чтобы развлечь своих угрюмых непонимающих детей.

— Он был так поражен тем, что я осталась у тебя. Он полагал, что ты по-прежнему в Ист-Хэмтоне вместе с его отцом. Он спросил, есть ли у тебя какие-нибудь новости от Тедди. Я не стала ему говорить.

Несколько парочек на газоне перед мэрией заканчивали недоделанное с прошлой ночи. Полицейские прилежно штрафовали стоящие перед парком машины. Транзисторные приемники гремели поппури из церковных служб, поп-музыки, сообщений о результатах вчерашних футбольных матчей и интервью с тренерами, которые, словно ученые, обсуждали намеченные планы.

— Он заедет за мной где-то в три тридцать, и мы отправимся назад в Бостон. Я должна с ним помириться. Я очень люблю его… Мне кажется, что с прошлой пятницы прошла целая жизнь. Надеюсь, ты не возражаешь, что он придет к тебе домой. Мы же не можем встретиться на улице…

Завтра мне будет лучше, думала Барбара. Завтра я исповедуюсь, Фрер объяснит мне, почему все так получилось, и мы поговорим о самоконтроле.

— В кино идти еще слишком рано, но мы можем сходить в музей. Я очень неплохо рисую, правда. В Бостоне я продала несколько своих работ. В прошлом году была выставка нашей группы…

Остановившись у перил, Барбара свесилась за парапет. Волны бились о набережную, образуя маленькие серо-черные водовороты.

— Мне будет тебя не хватать, Барбара, но мы будем друг с другом видеться. Может быть, ты как-нибудь приедешь в Бостон на выходные. Каждый уик-энд у нас по три-четыре вечеринки, но если на них будет скукотища, мы можем не ходить. Роб пресытился ими.

К Восемнадцатой улице людей на аллее стало меньше, и девушки уселись на скамейку.

— Кажется, я знаю, почему мы с Робби поссорились. Он не хочет в этом признаться, но ты и Тедди — это смутило его. Он не ожидал ничего подобного, и это его потрясло. Он еще мальчик, хотя и ведет себя, как мужчина. Он считает, что ты его не выносишь. Наверное, мне не следовало спрашивать; это значит — совать свой нос… — Элейн задумалась на несколько минут, а Барбара смотрела на воду, мысленно улыбаясь. Затем, посчитав, что Барбара внимательно и участливо слушает ее, Элейн сказала:

— У тебя с Тедди не произошло ничего серьезного — я бы очень не хотела, наверное, я думаю только о своих интересах, но я бы очень этого не хотела. На тебя, Барб, я могу положиться, а есть люди — и родственники, — которых я знаю всю жизнь, но положиться на них не могу. Ты — настоящая подруга, и чем дольше мы будем знать друг друга, тем будет лучше. Есть люди, с которыми хочется быть вместе до конца жизни, стать частью их, и ты — одна из них. В глубине души Робби чувствует то же. Ему потребуется больше времени, чем мне, чтобы постигнуть это. Но он замечательный человек. Посмотри, как он вырос — без матери и со всеми этими деньгами. Ему ведь не нужно было поступать в юридический колледж, вообще чем-либо заниматься в жизни. Он мог бы превратиться в одного из этих молодых повес, которые только пьют и шляются с девками. Но он не стал таким, потому что у него есть характер. Это также заслуга и Тедди — он так воспитал сына. Они — друзья. Так что, пожалуйста, будь с Тедди терпелива. Он жил совсем один много лет, поэтому, я думаю, он вел себя с тобой довольно глупо. Но, видит Бог, он любит тебя. Если бы я была мужчиной, а ты собиралась бы за меня замуж, возможно, и я временами вела бы себя, как дура. — Элейн остановилась; затем, так как Барбара продолжала смотреть прямо перед собой, она встала и подошла к ней. — Ты не хочешь говорить со мной?

— Мне нравится молчать. Я слышала все.

— Ты выглядишь печальной.

— Нет. Я рада, что мы провели это время вместе.

— Ты произнесла это так, словно больше этого никогда не будет. Я не действовала тебе на нервы?

— Нет. Ты спала, словно кукла, не шевелясь.

— Да? Должно быть, тебе было неудобно.

— Мне нравится, когда ты рядом.

— Я представила себе воскресное утро с Робби. Мои родители утро воскресенья проводили вдвоем, мы находили, что это очень хорошо, даже когда стали достаточно взрослыми для того, чтобы понимать, чем они занимаются. Они завтракали в постели, и мы не видели их до обеда. Но это утро было странным. Я не хотела, чтобы рядом со мной был Робби — вместо тебя. Я даже представила себе — это похоже на безумный бред, я не хочу, чтобы тебе стало неприятно, — представила, что я — мужчина, а ты — моя возлюбленная. Я проснулась в шесть и тоже наблюдала, как ты спишь. Я смотрела на твое тело и хотела, чтобы оно было моим. Чтобы Робби обнаружил в постели меня с твоим телом. Это по-прежнему была бы я, но — ну, с твоим телом, чтобы он наслаждался его видом.

— Ты очень симпатичная.

— Я? Я худа. Послушал бы кто, как мы отвешиваем друг другу комплименты. — Элейн вспыхнула. Она выглядела такой робкой, стеснительной и неопытной, что Барбара крепко стиснула ее.

— Ты выглядишь прекрасно.

— Я до сих пор девственница, — безутешно произнесла Элейн. — Иногда я думаю, что я такой сойду в могилу. Я не боюсь, и прошлой ночью мы с Робби едва не… я просто не понимаю. Позапрошлой ночью он едва не изнасиловал меня, а вчера, когда мы были вдвоем и я решилась, он почему-то передумал. Он прогнал меня. А сегодня утром я обрадовалась этому, так как почувствовала себя в безопасности. Ты была рядом со мной, и мне было совершенно спокойно.

Барбара не помнила, как они шли в музей, и, обнаружив себя в небольшой нише окруженной Рембрандтами, почему-то развеселилась. Ее ноги стали невесомыми. Барбара проникла в странную, неописуемую область между сном и реальностью, ее оторванность от окружающего, от того, как она сюда попала, была полной. Шла ли она пешком или ехала в такси? Точно ответить она не могла, да это ее и не интересовало. Если тебе неизвестно, на что ты потратил время, возможно, ты его не тратил вообще, так как время — это лишь то, что наполнено впечатлениями. Поискав взглядом Элейн, Барбара не нашла ее. Автопортрет Рембрандта, изучающий собственную душу и в то же время заставляющий зрителя заняться нелицеприятным самоанализом, смутил молодую женщину. Она предприняла такую попытку, но не смогла ничего рассмотреть внутри себя. Внезапно Барбара решила, что ей необходимо уйти. Элейн догнала ее в вестибюле.

— Ты собираешься уйти?

— Я решила, что ты уже ушла.

— Без тебя? Я просто слонялась по музею.

Действительно, подобно ребенку, впервые попавшему в зоопарк, Элейн металась от клетки к клетке, стараясь посмотреть всех животных.

— Это просто сказка. Не знаешь, за что раньше схватиться, — сказала Элейн. — Какая ты счастливая, что живешь рядом с музеем «Метрополитен».

— Раньше я ходила сюда часто.

— Теперь больше не ходишь?

— Я увидела то, что мне не следовало видеть. — Барбара взглянула на часы.

— Что напоминает мне… нам следует поспешить, иначе Робби будет нас ждать.

Они вышли на улицу. Воздух прогрелся, солнечный день напомнил Испанию, подумала Барбара, вспомнив множество подобных, проведенных в Барселоне.

— Я тебя не подвожу, а, Барб?

— Нет.

— Ты сегодня вечером увидишься с Тедди?

— Не знаю.

— Не хочу лезть с советами, но, наверное, тебе следует позвонить ему. Он наверняка переживает по поводу твоего отъезда.

Робби ждал их у дома. Облокотившись на свой миниатюрный красный автомобиль, он изучал дорожный атлас. Элейн заметила его, как только они вышли из-за угла, и, бросившись к нему, обогнав Барбару, повисла у него на шее. Похоже, он оказался застигнут врасплох и позволил, чтобы его пообнимали и почмокали в щеки. Поверх плеча Элейн он смотрел, как к нему приближалась Барбара, и когда ее заслонила голова Элейн, он отодвинул девушку в сторону.

— Ты стесняешься, Роб? Извини, просто я так рада, так рада, что ты на меня не злишься. Ведь ты не сердишься, правда?

— Разве на тебя следовало бы злиться?

— Не знаю, кто прав, кто виноват, но давай забудем об этом.

— Здравствуйте, Барбара, — сказал Робби.

Она кивнула ему с той отчужденностью, которую обычно бережешь для соседей, столкновений с которыми тщательно избегаешь.

— Если у вас есть время, я приготовлю кофе.

— Я не знаю. Ты как, Роб?

— Конечно, полчаса больше или меньше — это роли не играет. Благодарю вас, Барбара. Если это не трудно.

Открыв входную дверь, Барбара впустила их внутрь. На ступенях на середине пролета сидел мужчина, читающий газету.

— Что ж, терпение вознаграждается — моя мама всегда мне это говорила, — заявил мужчина, сворачивая газету и тяжелыми шагами спускаясь вниз, сжимая в руке букет фиалок.

— Здравствуйте, Алекс, — сказала Барбара. — Давно ждете?

— Десять минут. — Мужчина повернулся к Робби и сказал, протягивая руку: — Привет, меня зовут Алекс Хаммонд.

— Роберт Франклин, — подозрительно произнес Робби, — а это Элейн Уэстин.

— Я пришел не вовремя, Барбара?

— Да нет, мы как раз вернулись, — сказала Элейн.

Четверка смущенно замерла у дверей гостиной, глядя на увядающие цветы Тедди.

— Ваш поклонник все еще не сдается? — спросил Алекс.

— Ее поклонник является моим отцом, — резко ответил Робби.

— Робби, принеси из спальни вещи Элейн, — властным тоном произнесла Барбара. — Они на кровати.

Робби почувствовал себя так, словно его ребра треснули, затем, неуверенно тряхнув головой, последовал туда, куда указывала рука Барбары, а именно — в спальню.

— Алекс, приготовьте нам чего-нибудь выпить, хорошо? Я сейчас вернусь, — сказала Барбара, трогаясь вслед за Робби.

Тот как раз поднял сумку, лежащую у кровати.

— Именно здесь все это происходит, Барбара? — спросил он, нажимая рукой на кровать.

— Понизь голос.

— Тебе на меня совершенно наплевать?

— А какое это имеет значение?

— Я не могу просто так вычеркнуть прошлую ночь, словно ничего не произошло. Кем… кем тебе приходится этот мужчина?

— Я с ним встречалась однажды. Слушай, забирай ее вещи и уходи. Я ответила на твои вопросы.

— И еще один.

— Не надо.

— Нет, я спрошу. Он спал с тобой?

— Если я скажу тебе правду, ты уйдешь?

— У меня есть выбор?

— Нет, на самом деле — нет. — Она ласково посмотрела на него. — Нет, не спал.

— А будет?

— Не знаю. А что, это важно? — На ее лице появилось усталое, отрешенное выражение.

— Чертовски важно.

— Ладно, а теперь сматывайся.

— Барбара, надеюсь, ты умрешь за свои деяния.

— Я умерла много лет назад.

Его рука метнулась к ней под юбку. Барбара прижала свои губы к его. Высохшая страница старинной книги. Робби стиснул молодой женщине подбородок и заставил ее раскрыть губы.

— Ну а теперь будь примерным мальчиком, уходи.

— Мои пальцы пахнут тобой.

— Тогда спеши к ближайшей заправке, отмоешь их в сортире.

— О чем ты думала ночью, когда я пожирал тебя?

— Что то же самое до этого делали знатоки.

— Разве тебе было со мной плохо?

— Я — нормальная женщина. Мне понравилось.

В уголке ее глаз навернулись слезы, и Барбара вытерла их костяшками пальцев.

— Я не могу слушать всю эту похабщину, изображая из себя крутую девку. Я преподнесла тебе подарок — подарок, Робби.

Взяв сумку, Робби вышел из комнаты.

— Я не хотела мешать вам, — сказала Элейн. — Полагаю, вы говорили о Тедди?

Алекс звенел льдом в пустом стакане. Он сидел на стуле с высокой спинкой, словно судья на теннисном корте. Увидев Барбару, он поднялся.

— Кажется, меня занесло в семейные дела, — сказал Алекс.

Элейн, целуя, стиснула Барбару, а Робби ждал своего череда, стоя спиной к Алексу. Наконец он по-братски поцеловал Барбару в щеку.

— Похоже, в вашей жизни, Барбара, все происходящее приобретает форму значительного события.

— Мой отец и Барбара помолвлены, мистер, — сказал Робби.

— С облегчением слышу это. Я думал, что потеряю рассудок, когда узнал, что Барбара бродит неприкаянная. Счастлив ухажер, несчастливы все прочие.

— До свидания, — сказала Барбара, провожая Робби и Элейн к двери.

— Не пропадай, Барб. Обещай мне.

— Обещаю.

После того как они ушли, Барбара осталась у двери, словно ища в памяти волшебное слово, которое закроет дверь.

— Лед здесь замечательный.

— Загляните в бар.

Алекс встал, открыл бар и налил себе стакан виски.

— Я звонил вам все выходные. Я вовсе не собирался забредать в то, что не является моим делом.

— Я рада, что вы пришли, — сказала Барбара, выпивая большую часть содержимого его стакана.

— Вы выглядите так, будто провели те еще выходные.

Барбара молча села на пол у ног Алекса, и тот понял, что ему нужно продолжать болтать о чем угодно, удерживая ее от того, чтобы попросить уйти, как только он докончит свой коктейль.

— Это правда, что вы выходите замуж?

— Я передумала.

— Немногое мне известно о вас, и еще меньше я понимаю.

— Возможно, так лучше. — Барбара взяла из его рук стакан и, встряхнув кубики льда, бросила один себе в рот и принялась его сосать.

— Я отобрала ваш коктейль.

Она приготовила еще один.

— Сегодня я не хочу оставаться одна.

— Я тоже. Но я пришел не просто в поисках общества.

— У вас бывало такое чувство, не имеющее под собой никакой основы, что вас ожидает впереди масса неприятностей?

— Оно бывает у меня всякий раз, когда я отправляюсь в суд. Необъяснимые страхи, которые обычно оказываются неожиданными свидетелями или тем, что некто, чей рассказ я слышал шестьдесят три раза, стал перед присяжными менять свои показания. Я боюсь того, к чему не могу заранее подготовиться, поэтому большую часть времени я опасаюсь катастрофы — чьей-либо жизни или свободы. — Он усмехнулся про себя. — Кажется, у меня это звучит словно мелодрама.

— Вы хороший специалист в своем деле?

— Ну да, хороший. Довольно хороший.

— Вы выиграли этот процесс?

— По правде говоря, нет. Но я добился того, что обвинение смягчили до неумышленного убийства. Барбара, чем вы хотите сегодня заняться?

— Ничего не могу придумать.

— За кого сражался этот мальчик, за себя или своего отца?

— За обоих.

— Вы в этом замешаны?

— Как я могла остаться незамешанной?

— Возможно, мне не стоит больше задавать вопросы? Просто у меня профессиональное стремление устанавливать истину.

— Да, не надо устанавливать истину и не надо говорить об юриспруденции.

Они решили съездить в Рэй, где располагалось здание, которое Алекс намеревался осмотреть, и где в сельском клубе у него были какие-то знакомые, которым он обещал заехать и выпить стаканчик-другой. Всю дорогу они слушали по радио музыку. Барбара не разговаривала, а Алекс не принуждал ее к этому. Они свернули на Гринтри-авеню.

— Не так давно я заезжал в «Эль-Морокко» со своим клиентом. Я уже целый год не бывал там, но он был со Скалистых гор и решил, что это лучшее место для разговора, а поскольку я был его гостем, то решил не возражать. И получилось так, что там очутилась моя бывшая жена. Это так интересно — наблюдать за людьми, когда они тебя не видят. До этого я с ней не сталкивался, и у меня в груди как-то защемило, а потом это чувство переросло в боль. Моя жена сидела в кабинке, а я — у самой стены, так что ей потребовалось бы подойти вплотную, чтобы заметить меня. Я наблюдал, как она танцует. Виляя задницей, прижимаясь к этому типу, и я мог видеть удивленное выражение в его глазах, словно он зашел в универмаг, протянул в кассу пять долларов, а продавщица дала ему сдачу как с двадцати. Момент противоборства. В его руке шестнадцать долларов и покупка, и он не знает, что делать. Он пригласил сюда мою жену, мало что рассчитывая получить взамен, и обнаружил, что она — потаскушка. Сперва он не знал, как к этому отнестись, но когда жена дала ясно понять, что к концу вечера не будет никаких проблем и ночных сценок «где там твоя молния», он осмелел. Я не мог не смотреть. После второй бутылки шампанского жена заказала третью, и мне было видно, что она лишь едва касается еды — так поступает человек, выпивший лишнего. Мужчина запустил руку ей между ног, она стала целовать его в ухо, и оба продолжали пить. Я испытал не столько отвращение, сколько ужас от того, что был женат на этой шлюхе, делился с нею — постельные отношения значили меньше всего, — но я доверился ей, усердно трудился, чтобы стать хорошим адвокатом, она была одной из причин, по которой я обладаю всем тем заработанным потом и кровью, что имею. Моя жена, спотыкаясь, пошла прочь, бормоча что-то официанту, а мой клиент со Скалистых гор обернулся ко мне и сказал, улыбаясь: «Алекс, вот оно, обаяние… именно в нем все дело, дружище». А когда мы вышли на улицу, он сказал мне: «Дружище, этот вечер — из непревзойденных, из незабываемых».

Дом стоял на углу, с маленькими окнами, закрытыми тюлевыми занавесками, и приличных размеров загоном перед входом. На газоне их ожидал мужчина.

— Почему вы мне рассказали о ней? — спросила Барбара.

— Потому что я чувствовал себя мерзко, а рассказав все вам, стал чувствовать себя не так паршиво.

— Надеюсь, вы не рассчитывали на обмен откровениями?

— Нет, Барбара, не рассчитывал. Вы расскажете мне то, что захотите, тогда, когда будете к этому готовы.

— Почему вы развелись со своей женой? Из-за фотографа?

— Отчасти. Она была гулящей, а я — постоянен, а это сочетание никогда ничего не приносит, кроме горя. Я знавал пары, которые пробовали жить так — иногда это тянется многие годы, — но затем однажды муж застает свою жену в спальне, или на вечеринке, или Бог знает где еще, на коленях у кого-то, более чем хорошо ему знакомого, а из друзей, как правило, получаются самые лучшие любовники. Их подвергают тому же обольщению, что и мужей, и обычно в то же самое время, поэтому они — хорошее капиталовложение, а поскольку они друзья, то принадлежат тому же социальному слою. Кроме того, они — самые безопасные.

Барбара никогда раньше не ездила в спортивных «ягуарах», поэтому, когда она вылезала, у нее возникли некоторые трудности. Алекс инструктировал ее: сначала перекиньте ноги, затем возьмитесь за крышу.

— У вас чересчур длинные ноги, — сказал он.

— Да, именно так, разве нет?

Агент по недвижимости направился к ним, позвякивая ключами.

— Мистер Хаммонд?

— Да. Я могу посмотреть дом один?

— Разумеется. Сейчас мне необходимо встретиться кое с кем. Я могу попросить вас оставить ключи в почтовом ящике?

— С радостью это сделаю.

— Надеюсь, вам и вашей жене здесь понравится, мистер Хаммонд.

В доме пахло увядшими цветами, горящими в камине дровами, семейными обедами и детьми.

— Вы не стали утруждать себя тем, чтобы поправить его, — сказала Барбара.

— Я просто не стал терять на это время. Я обнаружил, что все время объясняю людям что-то, что их нисколько не интересует. Мне он показался довольно приятным. Я думал, что нас будет ждать какой-нибудь разведенный истерик, который устроит кругосветное путешествие Кука, не переставая рассказывать о том, что игровую комнату можно использовать вместо пятой спальни, и подобные вещи.

Нижний этаж состоял из кухни, гостиной и кладовки, которая выходила на два акра ухоженного фруктового сада, засаженного яблонями и вишнями. Кроме того, там находились оранжерея, мангал, беседка и качели. Открыв заднюю дверь, Барбара направилась к качелям. Одернув юбку, она крепко схватилась за ржавые цепи и начала качаться. Алекс носился по верхнему этажу, заглядывая в спальни со сводчатыми потолками, ванные с высокими душами, и остановился в гостиной, располагавшейся над кладовкой и выходящей окнами в садик. Услышав пение Барбары, он распахнул двустворчатую стеклянную дверь, выходящую на балкон. Барбара в саду ощутила какое-то странное безмятежное смущение, подобное тому, какое испытывает девочка, проведшая дома школьные каникулы и собирающаяся снова вернуться из детства в действительный мир. Алекс не подозревал, что в молодой женщине было что-то нежное и мягкое, что она прятала под внешней твердой оболочкой. У него мелькнуло мимолетное видение себя и Барбары с двумя маленькими мальчиками и малюткой-дочкой, сидящих в гостиной возле рождественской елки, украшенной сиянием свечей, с грудой подарков под ней. Алексу было тридцать четыре, он уже устал от холостой жизни, развлечений на одну ночь с одинокими женщинами в квартирах со спящими детьми, обоями в цветочек и крохотными кухоньками. Купить дом в Рэе и жить за городом, подумал он, было единственным способом сбежать от унылых кафе и случайных знакомств. Но ведь Барбара — это случайная знакомая. Хотя, возможно, она будет не такой, как все.

Когда Барбара увидела, что он спускается к ней, она прекратила пение.

— Внезапно я почувствовала себя счастливой, — сказала она.

— Не могу принять на свой счет благодарность за это.

— Вы собираетесь купить этот дом?

— Вообще-то могу.

Барбара спустилась с качелей, подобрала туфли и, опершись на плечо Алекса, влезла в них.

— Они слишком велики для меня, но, с другой стороны, в маленьких всегда тесно и неудобно. Я не жила в собственном доме с раннего детства.

— Вам этого не хватает?

— Вы меня прощупываете?

— В каком-то смысле, думаю, да.

— Ну, я не могу представить себе, что увязну здесь и превращусь в провинциальную кумушку.

— Если бы у нас были дети…

— Я не семейный человек. Я не хочу нести ответственность. От того места, где я живу сейчас, до ООН десять минут, кроме того, там есть река, что очень важно для меня.

— В конце этой улицы пролив.

— Вы говорите словно рекламный агент.

— Я уже устал от крысиных бегов. Половину времени я в разъездах, если же нет, я стараюсь избегать своей квартиры.

— Расторгните арендный договор. Вы же адвокат.

— Дело не в том, чтобы расторгнуть арендный договор. Кстати, я его не заключал. Я просто хочу узнать, нужна ли мне другая жизнь.

— На вашем месте я бы оставалась одна и ни с кем не связывалась или же женилась бы на какой-нибудь девятнадцатилетней девчонке, чье понятие о счастье заключается в шести беременностях и вязаных ползунках для малышей. На ком-нибудь глупом и зависимом, кто будет считать вас гораздо умнее себя и станет терпеливо сносить время от времени проведенный вами вне дома вечер, так что вы смогли бы гулять с подружкой, припасенной еще со старых времен. Это — мужская нирвана, Алекс.

— Это действительно так ужасно?

— Нет, это вовсе не ужасно, если вам действительно хочется этого. Самое трудное — это раз решиться и больше не упрекать себя. Так много знакомых мне мужчин, не имевших в жизни никаких забот, достигали тридцати пяти или сорока и внезапно обнаруживали, что ненавидят своих жен, презирают детей и желают уйти от всего этого. Это — головная боль женатых мужчин. У них нет проблем, и они начинают искать их. После вашего рассказа о жене у меня сложилось впечатление, что вы отслужили во Вьетнаме, а теперь хотите снова вернуться туда. Есть умники, которые ходят и думают только об этом, но зачем же присоединяться к ним? Если не можете оставаться дома, найдите себе полезное увлечение, например кегли, или ставьте перед собой задачи. Спите лишь с одной из каждых трех снятых женщин. Вы станете словно футболист, имеющий неплохую среднюю результативность. Будет игра, будет удовольствие. — Увидев серьезное, обеспокоенное выражение на его лице, она рассмеялась.

— Я не могу поверить, что вы говорите искренне. А что вам нужно?

— Я не отвечаю на вопросы о личном по воскресеньям, днем, в Рэе, Нью-Йорке, в одном квартале от пролива.

— Вы издеваетесь надо мной?

— Ага, разве это не ясно?

Алекс предложил показать дом, но Барбара отказалась, и они отправились в сельский клуб, который являлся идеальным демонстрационным залом всех скучающих пьяниц и неудавшихся Ромео пятидесяти миль округи. Барбаре не нравилось то, как она выглядит, поэтому она уселась на углу спиной к залу, глядя в окно на зелень восемнадцатого века. Друзья Алекса еще не вернулись с гольфа, и ей захотелось уехать, но добраться до города без Алекса не было возможности. Однако Барбара испытывала странную, необъяснимую симпатию к нему; его личная жизнь, кажется, была подвержена тем же самым неуклюжим шараханьям из стороны в сторону, как и жизнь большинства людей. Двое мужчин замахали Алексу с края зеленого поля.

— Много времени это не займет, — сказал Алекс. — Я просто сообщу ему, что выяснил кое-что, что поможет его сыну.

— Что натворил его сын?

— Он обвиняется в изнасиловании девушки.

— Это действительно так?

— Тогда еще двадцать других парней виновны точно так же, как он.

— Именно это дело вы ведете сейчас?

— Это и восемь других. Давайте-ка посмотрим. Два убийства, одно вооруженное ограбление, самооборона, наркотики, покушение на убийство…

— И вот еще изнасилование.

— Да, это делает картину полной, не так ли?

— Как вам удается вести их одновременно?

— Они все на различной стадии готовности. А это дело пришлось взять, так как этот человек — мой друг.

— Вы бы взялись за него, если бы знали, что парень виновен?

— Да. Но он не виновен. Поэтому мне гораздо легче.

— Я поражена. Правда.

— Что ж, то, что я — осел в личной жизни, еще не значит, что я плох в своем деле.

— Я просто сделала вывод.

В течение всего разговора мужчина по фамилии Брукс смотрел на Барбару, пытаясь определить, кем она приходится Алексу. Вместе с ним был адвокат их семьи, курильщик сигар средних лет, который, похоже, трудился в основном на площадке для гольфа. Барбара смотрела на Алекса и с новым восхищением слушала, как он обрисовывает дело. Он не вдавался в детали, так как сознавал, что Брукс чувствует себя неуютно в присутствии Барбары, и они договорились встретиться в конторе адвоката на следующей неделе, когда Алекс сможет сказать больше. Когда Брукс поднялся, чтобы уходить, он впервые обратился к Барбаре.

— Вы не имеете никакого отношения к Уолл-стрит, а?

— Нет, — ответила она, ожидая, когда же он уйдет.

— Но мы встречались. Уверен, что встречались. У вас есть брокер?

— А что? Вы занимаетесь бизнесом?

— Я специализируюсь на инвестициях. Фонд Корнуолла.

— Ничего мне не говорит. Моего брокера — полагаю, я могу называть его своим брокером — зовут Тедди Франклин.

Лицо Брукса отразило смесь удивления и радости.

— Я же знал, что мы встречались. На рождественском вечере в его конторе в прошлом году. Я только на этой неделе говорил с Тедди, и он сообщил мне, что собирается жениться. Вы — Барбара.

— Полагаю, да.

— Простите, что я так подозрительно отнесся к вам, но мой мальчик попал в такую ужасную ситуацию; благодарю Бога, что на помощь пришел Алекс. Ну разве это не прекрасно! — Он протянул руку, и Барбара пожала ее. — Счастливый Тедди, но он столько лет был один. Полагаю, пришло его время.

— Время чего? — спросила Барбара.

— Время счастья. Удачи вам.

На обратном пути Алекс старательно избегал разговаривать с Барбарой. Похоже, он был не столько рассеян, сколько озабочен, на все ее вопросы он отвечал краткими «да» и «нет», отказываясь разговаривать на эту тему.

— Эй, что я натворила? — спросила Барбара, когда автомобиль завернул на ее улицу.

— Ничего, кроме того, что сделали из меня дурака.

— Почему?

— Вы раньше не упоминали о Франклине.

— А что, вы его знаете?

— Никто его не знает, но все о нем слышали.

— Что-нибудь плохое?

— Нет, ничего плохого. Он — гигант с Уолл-стрит. Упомянуть его… это то же самое, что упомянуть Лоэба, Дюпона или Лемана. Он — выдающаяся личность.

— И вы тоже.

— Я не знал, что это он.

— Почему вы так говорите о нем?

— Ну, потому что он меня пугает. Я хочу сказать, вы говорите — и, очевидно, не знаете этого, так как сейчас, судя по всему, удивлены, — вы говорите о монолите.

— Разумеется, он богат. Мне это известно.

— Богат? Он стоит что-то около ста миллионов долларов. Недавно о нем была заметка в «Уолл-стрит джорнел». Вы не читаете газет?

— Только не газеты Уолл-стрит. А что, я должна?

— Боже мой, Барбара! Разве вы не боитесь находиться рядом с таким большим состоянием?

— Нет, а должна? Господи, вы ведете себя так, словно впервые слышите о деньгах.

— Дело во власти, которая им сопутствует.

— Не замечала этого. На самом деле во многих отношениях он обыкновенный человек с обыкновенными слабостями.

— Вы — одна из его слабостей?

— И что с того, если это так?

— И вы что, улизнули от него?

Барбара заколебалась, прежде чем ответить. Кожа на лице Алекса натянулась, он нервно зачесал в затылке. Барбару в нем больше всего привлекал налет легкомысленности, но теперь его сменило раздражительное напряжение. В клубе, с Бруксом он был на коне, уверенный, логичный, имеющий перед собой ясно видимый путь. Барбаре с трудом верилось, что мужчины, подобные Тедди и Алексу, да и Робби, могли быть такими трогательно уязвимыми. Даже Фрер чувствовал себя неловко и неуверенно, когда ему требовалось социальное чутье. Люди теряли равновесие, вели себя несвойственно; они теряли уверенность, и эта мысль обнадежила молодую женщину и укрепила ее самомнение.

— Вы не хотите отвечать мне? — настаивал Алекс.

— Да нет. Ну, ладно, я улизнула от него… но не просто так. Просто он хотел меня с определенной целью, а я именно поэтому его не хотела. Видите ли, вся эта болтовня о деньгах, о страхе иметь или не иметь их для меня неважна. Как неудачная шутка конферансье… Другие вещи беспокоят меня. Пугают. Состариться, умереть, не иметь семьи. В свое время у меня была подруга, настоящая подруга, но сейчас я не могу вдаваться в подробности. Она много для меня значила. Она умерла. А я чувствую, что меня несет по течению. У меня нет опоры. Вот в чем проблема, а не в том, нарушила ли я помолвку и есть ли у мужчин деньги. Вы должны знать это, раз встречаетесь в суде с убийцами и ворами. Если бы они знали, на что опереться, то не попали бы в суд, ведь так?

— Барбара, похоже, вы не понимаете, что попали в беду — не в беду в смысле полиции, — но, возможно, даже в худшую. Разве вы не знаете, какую репутацию имеет Франклин? С такими людьми не шутят.

— А он что, какой-то мошенник?

— Дело гораздо хуже, он — уважаемый человек. Он покупает людей, предприятия, чиновников — все, что ему нужно.

— А вам откуда известно?

— Откуда мне известно? Из того, что я знаю о нем, вполне можно предположить, что он нанял сыщиков, которые следят за вами — за нами обоими — прямо сейчас. Знаете, давайте выйдем из машины.

— Вы не хотите зайти?

— В общем-то, могу.

— Не заставляйте меня принуждать вас.

— О, Барбара, вы еще ребенок, право же.

Барбара приготовила ужин на двоих: омлет по-деревенски и бутылку холодного «Моммезина». Ей доставляло удовольствие ухаживать за Алексом. Казалось, он был каким-то своим, близким; над ней ничего не довлело. Они старательно избегали упоминаний о Тедди; он принадлежал прошлому, которое оба желали забыть. И все же они чувствовали его присутствие; само его отсутствие, подобно мрачному, неясному символу высшего суда, угрожающе нависло над их головами с мечом в руке. Телом Тедди был простой смертный, а духом — мститель. Никогда раньше Барбара не думала о нем с чувством, хоть отдаленно напоминавшим страх, но теперь, увидев реакцию Алекса, она почувствовала какой-то необъяснимый ужас, источаемый Тедди, который, словно воплощение божества, обладал властью повелевать всем и вся.

Алекс и Барбара ели, смотрели телевизор. Разве не похожи они на любую американскую молодую чету, думала Барбара. Она представила себе Алекса, жующего бутерброды и запивающего их кофе из термоса в убогих гостиницах, разбросанных по всей стране. Это человек, о котором следует беспокоиться, которому надо хранить верность. Больше того, мимолетный взгляд на его работу заинтересовал Барбару. Ее восхитило то, что Алекс, как и она, обладал способностью страдать. Это доказывали его отношения с женой. Алекс не предпринимал никаких попыток нажимать на Барбару. Ей понравились его поцелуи в их первый вечер, и теперь она представляла себе, как проснется утром в одной постели с ним, и решила, что он предпримет попытку уговорить ее переспать.

Они посмотрели программу новостей и остались такими же непросвещенными, а затем с фамильярностью, которая показалась Барбаре очень милой, Алекс разорвал пополам «Таймс», и они в течение часа читали. Рядом с ним жизнь казалась Барбаре простой. Скинув ботинки, он растянулся на кушетке. Барбара зажгла бра, и Алекс кивком поблагодарил ее.

— Почему же вы пришли сегодня? — спросила Барбара, когда они обменялись половинками газет.

— Меня что-то ударило — впервые. Как правило, в подобных случаях я действую по правилу пришел-ушел. Но когда мы расстались, я обнаружил, что думаю о вас, и понял, что здесь есть что-то, к чему мне необходимо вернуться. А так я рассчитывал провести выходные в Бингхэмптоне, бесцельно слоняясь, сегодня, возможно, порыбачить, а вечером улететь в Чикаго. У меня там предварительное слушание. Сын Брукса проходит по Северо-Западному.

— Вы собирались рассказать о Тедди что-то еще… когда мы ехали в машине.

— Да?

— Вы не хотите? Существует что-то, что мне не следует знать?

— Я думал об этом. Мне трудно решить, что я должен делать. Это вроде как бы подтасовывать карты против себя.

— Не буду принуждать вас выдавать конфиденциальные сведения.

— Я в таком затруднительном положении, — сказал Алекс. — В прошлом у меня бывали всевозможные случаи, когда происходила борьба интересов, суть которой такова: следует ли мне делать то, что является лучшим для моего клиента, или же на первом месте стоит верность обществу, частью которого я являюсь. Обычно побеждает подзащитный, и в большинстве случаев настоящей борьбы не бывает, иначе я не брался бы за эти дела. Но бывало так: я верил, что человек невиновен, а потом уже во время дела обнаруживал, что он виновен, но закон пока знает об этом не больше, чем в начале расследования. И тогда мне приходилось убеждать двенадцать честных и порядочных людей, что моего подзащитного необходимо освободить, и если я хорошо вел дело, мне удавалось добиться своего.

Его голос смолк, а Барбара продолжала сидеть в ожидании. Алекс начал усиленно кусать губу, отсутствующе уставившись в пол.

— Вы пытаетесь сказать, что вам известно что-то о преступлениях Тедди?

— Пытаюсь. Но то, что я знаю, является закрытой информацией, и я не должен никому ее разглашать.

— Опять вы используете слова вроде «разглашать».

— Видите ли, вы заставляете меня действовать как адвоката, а не как мужчину, с которым вы проводите вместе время. Я хочу продолжать встречаться с вами, а то, что я скажу, может помешать этому.

— Не помешает! — Барбара произнесла это с таким порывом, что обнадежила Алекса.

— Меня сильно ранили в прошлом, Барбара, и я пытаюсь застраховаться, чтобы больше этого не произошло. Я хочу, чтобы то, что происходит между нами, имело развитие, медленное естественное развитие, в результате которого станет неизбежным то или иное решение.

— Я рада, что вы откровенны.

— Разве существуют другие способы начинать? Видите ли, наша встреча была случайной, и я не хочу, чтобы что-либо еще было случайным, не хочу, чтобы вы услышали такое, что заставит вас по-иному смотреть на меня.

Он поменял закинутую ногу, а Барбара села рядом с ним, взяв его за руку. Алекс поцеловал ей руку, и молодая женщина почувствовала прилив симпатии к нему.

— Я завязан с мистером Франклином.

— В чем?

— Я работаю на него.

— Что-что?

— Ну, не прямо на него. Но все сводится к тому, что ему принадлежит фирма «Дейл, Джэнсон, Паркер и сотрудники». Я — это «сотрудники».

— А как насчет остальных партнеров?

— Часть фирмы принадлежит им, но хозяин — он. Юридически, формально, как угодно. Вы — пятый человек, который знает об этом. Двенадцать лет назад у мистера Франклина были большие неприятности… Я не могу вдаваться в подробности, но каким-то образом ему удалось выскользнуть. Ему пришлось заплатить огромные гонорары юристам, что-то около полутора миллионов долларов, и он решил, что ему необходимо иметь свою юридическую фирму. Кого-то, кто будет работать по контрактам, кого-то — по инвестициям, кого-то — по недвижимости, и ему пришла в голову гениальная мысль. Зачем тратиться на юристов, которых все равно не сможешь контролировать, когда можно взять горстку людей, которые будут хранить верность, ставить твои интересы на первое место и обеспечат тебя ценной, подробной информацией об остальных людях, которых ты привел в фирму? Он нашел в Гарварде Эда Джэнсона, в Стэнфорде — Стэнли Паркера, в Йейле — Джона Дейла. Все трое — лучшие на курсе. Он предложил им неслыханную сумму в пятнадцать тысяч долларов на один год на то, чтобы войти в дело. Это значило, что стажировочный период, плохооплачиваемый и скучный, сокращался до минимума. Все трое стажировались год в солидных фирмах Уолл-стрит, а Франклин их субсидировал. Когда они были готовы, он открыл их контору, стал клиентом номер один и притащил вместе с собой еще сорок или пятьдесят других клиентов. Тот факт, что все эти люди перешли в другую фирму, произвел много шума. Когда я закончил юридический колледж, меня пригласили к ним на стажировку, и я работал два года, но потом собрался уходить, так как меня интересовало уголовное право, но я пришелся им по душе, они посчитали, что я слишком хорош, чтобы меня можно было потерять, и предложили открыть в деятельности фирмы еще одно направление — уголовное право.

Барбара слушала, словно ребенок, раскрыв рот, с вытаращенными от восторга глазами.

— Никогда не известно, когда понадобится адвокат по уголовным делам, и всем заинтересованным лицам лучше, если он — член семьи.

— Но теперь вы все — это процветающая фирма. Разве вы не можете выйти и начать собственное дело?

— Разумеется, можем, но зачем? Сейчас у нас есть репутация и клиенты. Правильные клиенты.

— Что такое правильный клиент?

— Президенты банков, люди, имеющие места на Нью-Йоркской фондовой бирже, крупные корпорации, есть и отдел бандитов, которым руковожу я. Зачем кому бы то ни было из нас уходить? Мы получаем самую лучшую информацию — Тедди сделал из ребят миллионеров. Это очень удачное соглашение. Деньги перетекают в подставные компании, которые используются для сокрытия налогов. О всех скупках контрольных пакетов мы узнаем за месяцы. Каждый потихоньку прикупает акции, а когда об этом заявляется публично, у всех уже солидная прибыль.

— Разве это все законно?

— Это незаконно, бесчестно, неэтично и прибыльно.

— И вы участвуете во всем этом?

— Не смотрите с таким возмущением.

— Не могу удержаться. Все это похоже на спрута.

— Барбара, именно это я имел в виду, когда говорил, что вам ничего не известно о Франклине. Никто не знает, не слышал, чтобы он когда-либо раньше серьезно заинтересовался какой-либо женщиной. Это общеизвестно. В городе у него несколько женщин, которых он содержит. Каждый месяц они получают от него чеки, но по-настоящему он не заинтересован и не связан ни с одной из них. Они обслуживают его, и только это ему и требуется. Поэтому то, что он помолвлен — или был помолвлен — с вами, очень серьезно. Вы не можете отмахнуться от него просто так, как от всех остальных.

— А что я такого делаю? — спросила Барбара, вскидывая руки, и в ее голосе прозвучала паника.

— Одному Богу известно.

— Он платит за мое лечение; он достал мне квартиру; он занимается моими капиталами. — Барбара засмеялась. — Они были ничем, но он приумножил их. Насколько мне известно, он отдает мне свои деньги.

— Он любит вас?

Она кивнула.

— А вы?

— Не знаю. Я в смятении. Думала, что люблю, затем что-то кольнуло меня, и я решила: э, нет, так дело не пойдет, мне пора выбираться. И сделала именно это. Взяла его машину и уехала прочь.

— Он вернется за своей машиной и всем остальным.

Алекс взглянул на часы, слез с кушетки и начал надевать ботинки.

— Мне уже пора ехать в аэропорт.

— Можно мне поехать вместе с вами?

— Да, если хотите. Кстати, можете пользоваться моим автомобилем до моего возвращения.

— Если вы позвоните или пришлете телеграмму, я вас встречу.

— Мне будет приятно, Барбара. Правда.

Она стояла на наблюдательной площадке и смотрела, как аэротакси подкатило к взлетной полосе, разогналось и исчезло в непроницаемо темном небе. Впервые в жизни она чувствовала, что счастлива. Она нашла что-то, но уже успела потерять.

Тедди не помнил, как падал. Последним сохранившимся у него образом была фотография Шарля Азнавура, на которую он пялился больше часа, и было пьяное стремление расшифровать код на обратной стороне конверта пластинки. Отпечатанные буквы превратились в пауков, а Тедди не смог найти очки. Пока он лежал без сознания, в его мозгу запечатлевался мотив: «Я подарю тебе голубых птиц в декабре… лимонад… я подарю тебе любовь…» Пластинка все еще крутилась на проигрывателе, когда Джордж обнаружил Тедди у подножия лестницы. Кровь на рваной ране над глазом свернулась и приобрела ржаво-черный цвет. Когда Тедди попробовал встать, он почувствовал головокружение, и местный врач, которого вызвали в воскресенье утром, поставил четыре скобки над правой бровью. Он посоветовал Тедди провести весь день в постели, выписал успокоительное и «секонал» и сообщил, что боли являются в основном следствием похмелья, а не травмы.

Тедди принял предписанное успокоительное, но когда оно не сняло с него забот, на обратном пути в Нью-Йорк в автомобиле обратился к «Чивас Регалу». Если не считать тупых биений над глазом, Тедди почувствовал себя немного лучше, так как возвращение алкогольного тумана покрыло его мозг, как слой асфальта. Слушая на кассетной деке Азнавура, Тедди почувствовал меланхолию, затем отчаяние, затем гнев. Разгневанный и трезвый, Тедди обладал убедительностью танка «шерман», пьяным он превращался в огнемет в руках «зеленого берета».

Холл, слуга, напуганный его внешним видом, засуетился, запричитал и закудахтал, словно наседка, и предложил богатый выбор домашних снадобий, почерпнутых из «Библиотечки домашнего доктора», которую он прилежно изучал; жертва мигреней, радикулитов, нервных тиков, всевозможных двухфунтовых болезней, которые терзают непрактикующих негетеросексуалов средних лет, Холл предложил Тедди понюхать импортного порошка «Бихем», попарить ноги и выпить грог с яйцом, но Тедди от всего отказался. Он потребовал еще одну бутылку «Чивас», ведерко со льдом и графин с холодной водой. Выполнив все приказания, Холл удалился. Он никогда не видел Тедди настолько потерявшим самообладание, находящимся на самой грани срыва. В свою очередь, Тедди продолжал опохмеляться.

Он сидел, развалившись, в удобном кресле, окруженный своими картинами: «Руанский собор» Мане, «Девушка в ванне» Боннара, «Балерина» Дега и челищевский набросок тушью к «Пряткам», его любимое. Тедди представлял себя королем, восседающим на троне в своей сокровищнице, безутешным и одиноким, потому что неверная королева покинула его. Если бы только он смог определить своего соперника, то почувствовал бы себя в большей безопасности, — разумеется, если этот соперник существовал. Он смог бы воспользоваться бесчисленными способами сдержать его; самым безопасным были деньги. От любого человека можно добиться того, что хочешь, если достаточно предложить ему. Если у этого мужчины было собственное дело — а Тедди пришел к заключению, что мужчина существует, — Тедди сотрет его в пыль. Он вступит с ним в противоборство и заставит продать все за бесценок; если этот мужчина где-то работает, Тедди позаботится о том, чтобы тот потерял работу; если он не сможет договориться с ним, то уничтожит его. Взяв с письменного стола блокнот и карандаш, Тедди набросал список преимуществ, которые получит Барбара, оставаясь с ним.

Деньги

Положение

Верность

Любовь

Понимание

Драгоценности

Картины

Путешествия

Яхту

Дома

Машины

Меха

Семью

Дружбу

Время — мое время, — все время, которое осталось прожить мне.

Не упустил ли он чего-нибудь в списке? Тедди изучал его, помечая карандашом различные вещи и богатства, которые унаследует Барбара, когда они поженятся. Он не смог найти ничего, что бы он пропустил. Налив в стакан виски высотой в четыре пальца, Тедди бросил туда пару кубиков льда и выпил все долгим глотком. Чего она хотела? Он был привлекателен, с сединой, хотя и с редеющими на макушке волосами, по совету Барбары он начал отпускать небольшие баки; его костюмы шил итальянский портной; он построил себе винный погреб. Что он сделал не так?

В порыве ярости Тедди разорвал список и сжег обрывки в пепельнице.

Он задумался, было ли Барбаре неприятно то, как он занимался любовью, но нет — он был внимателен и неэгоистичен и ждал, ждал, ждал ее до тех пор, пока его тело буквально не взрывалось от сдерживания. Они занимались любовью семь раз, и Барбара лишь однажды достигла оргазма, но она не могла винить его за свои психологические сложности. Фрер заверил Тедди, что у него были некоторые успехи, и Барбара приобретала значительно более сильную и защищенную личность. Она станет уверенной, эмоционально стабильной. Тедди был уверен, что он нравился Барбаре, и временами она, наверное, чувствовала что-то приближающееся к любви. Он решил, что ее, вероятно, расстроили Робби и Элейн, но если не считать необъяснимого пьянства Робби за обедом, в их общении не было ничего странного или заметно напряженного. У Тедди началась головная боль, его взгляд на мгновение затуманился, и он почувствовал, что впервые в жизни плачет. Он осознал, что Барбара была не просто женщиной, которую он любил, которую можно было заменить другим симпатичным лицом или податливым телом: Барбара была жизнью. Тедди уже расправился с четвертью бутылки виски, что, учитывая выпитое в машине, составило больше, чем полбутылки. Упав на бок, он уткнулся в холодную черную кожу кресла и зарыдал. Услышав, как в дверь стучится Холл, он остановился и сказал:

— Со мной все в порядке. Можешь ложиться спать.

Тедди чувствовал, что продолжение преследования неминуемо приведет его назад, в тот же самый тупик. Барбара должна вернуться к нему сама, без какого-либо давления. Он боролся с самим собой, чтобы не звонить ей. Достав моментальную фотографию, которую он сделал, пока Барбара спала, Тедди сел с нею за письменный стол и зажег лампу. Крепко зажмуренные глаза, пальцы, стиснувшие одеяло, — в объятиях сна, в который Тедди не мог проникнуть, Барбара пыталась вырваться от какого-то призрака. Был ли он этим призраком? Со смесью ожидания и отвращения Тедди открыл сумку, в которой находились магнитофонные ленты и архивы, за которые погиб У. Т. Грант. Включив в сеть магнитофон, Тедди поставил катушку номер один и нажал кнопку воспроизведения.

— Начните с чего хотите, — сказал Фрер.

— Со слова или с чего?

— Ну, я просто хочу, чтобы вы почувствовали себя расслабленно и удобно, мы не собираемся играть в словесные игры, проходить тесты Роршаха и тому подобное.

— Хорошо. — Наступила пауза. — Можно мне закурить вот это?

— Что это такое?

— То, на что оно похоже.

— Марихуана?

— Правильно.

— Я не против этого, но предпочел бы вначале наших сеансов обойтись без каких-либо наркотиков. Если я обнаружу, что вы в них нуждаетесь, мы сделаем все разумно и законно. Я не могу законным путем выписать вам марихуану или гашиш. Но есть и другие.

— ЛСД?

— Да, наверное, что-нибудь вроде ЛСД. Но давайте сначала посмотрим и убедимся в том, что нам это действительно нужно.

— В колледже я играла в одну игру… с Лаурой.

— В какую игру?

— О, что-то вроде салонных занятий психологией.

— Существует множество подобных. Если это все облегчит, можем попробовать.

— Она называется «Я живу в лесу».

Фрер рассмеялся, вслед за ним — Барбара, и у Тедди создалось впечатление, что шлюз открылся.

— Помню такую.

— Но мы взбунтовались, — сказала Барбара. — Есть жесткие законы игры, но мы играли целый год, и она стала у нас очень усложненной, мы использовали вариации. — Она запнулась и закашлялась. — Полагаю вам известно, что означают вопросы?

— А почему бы вам не сказать мне?

— Хорошо. Но сначала мне бы хотелось кое-что вам объяснить: ближе к концу, перед смертью Лауры, игра стала очень серьезной и глубокой. Мы были совершенно искренни и разыгрывали друг перед другом плоды своего воображения. До этого времени я не знала, что оно у меня есть, но тут произошло странное. Лаура передала свои фантазии мне. Она поборола меня. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Она была тем, кем вы восхищались.

— Она была сильнее меня. — Тедди услышал, как она высморкалась, щелкнула зажигалка, и Барбара сказала: — Благодарю. Могу я спросить вас кое о чем?

— Да, о чем угодно.

— Сколько вы берете?

— Тридцать пять долларов в час.

— Тедди согласился оплачивать счет?

— Согласился.

— У вас заключено с ним соглашение?

— В каком смысле?

— Ну, вы расскажете ему — если что-то обнаружите?

— Нет, конечно же, нет.

— Он не будет давить на вас?

— Не думаю… а если будет, я объясню, что наши отношения конфиденциальные. Вы можете рассказывать ему что хотите, но пока я бы хотел, чтобы вы ничего не обсуждали с ним. Вы сможете рассказать ему то, что может оказаться нам полезным.

— Как вы думаете, я когда-нибудь стану нормальной?

— Я не могу ответить на это до тех пор, пока не обнаружу, что вам кажется ненормальным. На самом деле это может оказаться совершенно пустяковым.

— Когда вы это обнаружите, вы сможете мне это объяснить?

— Постараюсь. Позвольте мне сказать так: «Наше сомнение — это наша страсть, а наша страсть — это наша задача». Генри Джеймс сказал это о художественной литературе. Я имею в виду просеивание правды… Вы рассказывали мне о своей игре.

Тедди услышал, как она вздохнула, и представил ее распрямленную грудь и потерянное озадаченное выражение лица.

— Я живу в лесу. А теперь, доктор, вы говорите: «Как выглядит лес?»

— Как выглядит лес?

— Темный, с гигантскими красными деревьями в несколько сотен футов высотой, а я нахожусь в высокой траве. Вы не можете меня видеть, потому что я распласталась на земле. Это отвратительный лес — с жалящими иглами, ядовитым плющом и раскрывающимися хищными растениями. Животные не ходят рядом с растениями, так как те, раскрываясь, пожирают их. Я видела, как растение проглотило лисицу. Ее голова начала растворяться. Растение вырабатывало какое-то тепло, и лисица плавилась. Этот лес пугает меня. Но я не могу пошевелиться. Я боюсь, что, если я попробую убежать, меня съест одно из растений или на меня упадет дерево. Поэтому я остаюсь неподвижной. Только так мне удается сохранить душевное равновесие.

— Теперь вы видите медведя. Что вы делаете?

— О, так вам известна эта игра? — В ее голосе прозвучала радость.

— Да, известна. Не хочу отвлекать вас или заставлять играть в нее. Как профессионал, я считаю ее несерьезной, интересной разве что любителям. Итак, что же происходит, когда вы встречаете медведя-гризли? Что вы делаете?

— Ну, медведь замечает меня, и это заставляет меня сдвинуться с места, но я боюсь делать это из-за деревьев, растений, змей, однако мне приходится, иначе меня съедят. Под корнями одного дерева есть большая нора, где обитают волки, и я вижу, что волчица ушла на поиски добычи. Я ползу на четвереньках и забираюсь в нору. Медведь видит это и подходит ближе, но ему не удается залезть в нору. Он рычит, и мне слышно, как он когтями скребет по стволу дерева. Внутри норы стоит сильный запах зверя, испражнений и мертвечины — два волчонка поедают белку. Волчата рычат на меня, скалят зубы и подползают ближе. Я слышу, как перед норой ворчит медведь; идти мне некуда. Волчата начинают терзать мою блузку, а я пытаюсь отогнать их. Наконец блузка совершенно разорвана спереди, и я закрываюсь руками. Волчата щелкают зубами, но не трогают мое обнаженное тело, и я понимаю, что они просто играют. Вот они начинают облизывать и обнюхивать меня, а я раскрываю руки и показываю, что я им друг, а потом беру их на руки. Они начинают лизать мою грудь, а тот, что сидит в левой руке, берет сосок в рот; тут и другой тоже начинает сосать мою грудь. И мне нравится то ощущение, которое я от этого испытываю. Я чувствую себя в безопасности и под защитой.

— Когда медведь уходит прочь, у вас появляется возможность выбраться из норы, и вы бродите по лесу, потому что знаете, что скоро вернется волчица. Вы находите что-то на земле. Что это такое и что вы делаете?

— Я всегда нахожу одно и то же.

— Что вы находите?

— Черное яблоко.

— А почему не зеленое или красное? И почему вы думаете, что это яблоко?

— Видите ли, потому что я действительно живу в этом лесу, и мне известно, что другие яблоки не растут. Я пробовала выращивать их, но саженцы яблонь погибли. Как только были посажены. А черные яблоки растут все время. Им здесь раздолье. У них есть такие — я не знаю, как они называются. Не хвостик. Как называется кожа, которая растет внутри на щеке?

— Слизистая оболочка?

— Да, оболочка. Нежная, шелковистая, влажная и немного скользкая. Дерево растет в этой оболочке. Я видела это во сне. Я видела, как оно росло. Идешь, а вся земля устлана ими. На них нельзя не наступить, они мнутся и лопаются и начинают вонять. Очень странный запах, словно у тебя гнилой зуб, а ты нюхаешь его, сидя в кресле у зубного врача. Итак, я поднимаю одно яблоко — дальнейшая часть никогда не меняется. Видите ли, когда я раньше играла в эту игру с Лаурой, я всегда видела черное яблоко и поднимала его, и даже когда пыталась дать волю воображению и представить, что у меня в руке что-то другое, оно неизменно оказывалось черным яблоком. Лаура говорила, что я не хочу выдавать себя.

— Вы знаете, что означает эта часть?

— Разумеется, — уверенно ответила она. — То, что ты находишь — я имею в виду предмет, — это твой возлюбленный. Мы тогда шутили над этим, и Лаура частенько говорила мне, что в моей жизни будет цветной мужчина. У самой Лауры был цветной мужчина — один раз в Нью-Йорке. Она встретила его в баре — ой, думаю, это было в первый День Благодарения, после того, как мы познакомились, значит, я была знакома с ней едва ли два месяца. С сентября. Лаура позволила мужчине ухаживать за собой, затем он отвел ее в гардероб, потому что там никого не было, задрал юбку, и они сделали это стоя. Лаура говорила, что впервые она смотрела во время этого в глаза мужчине, и когда он уже доходил, он заморгал, словно у него был тик. Она говорила, что ощущение было таким, будто внутри ее — деревянная палка. Она буквально протаранила Лауру, которая была так поглощена разглядыванием номерков на вешалках, что забыла получить удовольствие. Затем оба вернулись в бар, выпили по коктейлю — у Лауры в тот момент был период саранчи, — пожали руки и больше никогда не видели друг друга. Лаура клялась, что меня в связи с черными яблоками тоже ожидало подобное удовольствие.

Фрер, извинившись за свою простуду, откашлялся. Тедди к этому времени пил из горлышка.

— Теперь перед вами вода, и вам надо пересечь ее. Как вы сделаете это, или же вы не станете утруждать себя этим?

— Это океан, и он буквально доисторический. Я вижу пещеры с людьми внутри, а на скалах вспыхивают оранжевые и зеленые краски. Думаю, именно так эти люди получают свет, так как солнца нет. Затем я вижу кристаллы. Я ныряю за ними, но море становится неспокойным. Волны поднимаются на восемь, двадцать, сорок футов. Меня настигает волна прилива, я не могу уплыть от нее или поднырнуть и попадаю в ловушку. Волна становится все больше и больше, я начинаю захлебываться, но она почему-то проходит надо мной; у меня намокли волосы, ноги кровоточат, потому что порезаны острыми камнями, и крабы начинают стаскивать с них туфли. И тут становится видно небо, оно молочно-серо-голубое, и я начинаю плыть. Я действительно хорошо плаваю. В колледже я была чемпионкой на стометровке вольным стилем. Мне нравится находиться в воде, потому что я приобретаю уверенность в себе. Именно поэтому я не понимаю эту большую волну. Я неоднократно купалась в бушующем море, но эта волна все надвигается и надвигается на меня.

— И что происходит?

— Я просто продолжаю плыть и наконец замечаю берег. Но через что мне надо пробраться, чтобы достичь берега? Прожорливые черепахи, угри, бьющие электрическими разрядами. Водяные змеи. А на камнях скользкие и слизистые водоросли. Они похожи на чьи-то внутренности, только что вынесенные из операционной… Но я выбираюсь на берег.

— Очень хорошо, Барбара, — одобрительно произнес Фрер. — Я никак не думал, что мы сегодня достигнем такого.

— Вы правда так думаете?

— Я чрезвычайно доволен вами.

— О, я так рада. Я была уверена, что разочарую вас.

— Может быть, проведем последнюю часть игры и закончим на этом?

— Хорошо.

— Вы чувствуете себя усталой? Если вы предпочитаете, чтобы мы закончили…

— Нет, просто это очень хорошо, что вы так обо мне говорите. Мне не нужно давать вам кучу всяких объяснений. Вы понимаете.

— Немного. Нам необходимо идти дальше. Теперь мы заняты тем, что плывем через океан, через который никто никогда не плавал. Это путешествие открытий. Мы занесем все на карту и тогда увидим, куда плывем; мы не заблудимся, а в океане откроется регулярное морское сообщение. Но на это потребуется некоторое время.

— Пока вы думаете, мы обязательно доберемся до противоположного берега.

— Обязательно. Теперь вы видите дом. Как выглядит этот дом и что вы делаете?

— Это белое здание с белыми кирпичными стенами, увитыми вирджинской лианой. Из трубы поднимается дым, но дом пугает меня так, как не путала даже приливная волна. Он производит какое-то неясное гадливое впечатление, и у меня душа замирает от страха. Я не хочу подходить близко к дому, но какое-то — о, я даже знаю что, — какой-то импульс, толчок изнутри притягивает меня к нему. В стене есть окно, и я вижу маленькую пожилую даму, сидящую спиной ко мне, на ней надеты белый кружевной чепец и длинное платье из красного бархата. Свет как-то странно освещает ее голову. Кажется даже, что дама сошла с полотна Вермеера. Я наклоняюсь ближе, дама шьет, окно открыто, я просовываю голову и вижу, что на коленях старухи лежит чья-то голова. Она зашивает веки! Это женская голова, а на столе лежат еще головы — мужские, женские, детские, и все смотрят с тупым, мертвым, животным выражением, — они ждут, когда им зашьют глаза. Я быстро убираю голову и бросаюсь бежать, и на бегу делаю в штаны, и я уже не могу управлять собой. Все это ужасно и стыдно, и я уууууух…

— Превосходно, Барбара.

— Я как-то измучена.

— Вы хорошо спите ночью?

— Большую часть времени довольно хорошо.

— Вам не нужно снотворное?

— Да нет, нет.

— Хорошо… Что ж, тогда встретимся в понедельник.

— Можно мне кое-что спросить у вас, доктор Фрер?

— Конечно.

— Чем вы собираетесь сегодня заниматься?

— Я обещал своей жене сходить на дневной спектакль.

— А вечером… вы встречаетесь с друзьями?

— Ничего особенного. Пойдем в кино.

— Все звучит так буднично… Я думала…

— Что вы думали?

— О, я не знаю.

— А у вас есть какой-то план?

— Да. Тедди, — мрачно произнесла она, заставив Тедди вздрогнуть.

— Наверное, что-то очаровательное.

— Да, очаровательное. По субботам мы ходим в картинные галереи.

— До свидания. Желаю провести приятные выходные.

— Благодарю, и всего вам хорошего.

— Барбара, вы можете пока воздержаться от марихуаны и тому подобного?

Звук отодвигаемых стульев, лента кончилась.

Тедди очень отчетливо помнил тот день. Он сидел в автомобиле, читая серию отчетов о недавнем приобретении химической компании, которую принес ему его клиент. К тому времени он был знаком с Барбарой три месяца и уже после первого месяца обнаружил, что влюбился в нее. Тедди вытащил молодую женщину из «Брабурна» и нашел ей квартиру на Восемьдесят седьмой улице; о Фрере он узнал из рекомендации Джона Дейла из своей юридической фирмы. Сестре Дейла, страдавшей умственным расстройством и проведшей большую часть своей жизни в лечебницах, Фрер помог, и Дейл, молчаливый и необычайно подозрительный человек, не мог найти достойных его слов похвалы. Именно после рождественского вечера Тедди решил, что Барбаре требуется психиатр.

Мысленно он вновь увидел, как она вышла из здания, оглядываясь в поисках такси. Они договорились встретиться дома у Тедди, затем отправиться обедать.

— Трогай, Фрэнк, — приказал Тедди водителю.

«Роллс» подкатил к Барбаре, и ее лицо озарилось удивлением и признательностью. Тедди вышел из машины.

— Богатый дядя решил заехать за своей молодой, прекрасной подопечной, — сказал он. Тедди ненавидел то, что ставил себя в такое положение, но он заметил, что Барбара любила его больше и чувствовала себя свободнее, когда он говорил о себе с некоторым оттенком иронии.

— Прекрасная, молодая подопечная благодарит своего дядю за его заботу.

— Как все прошло?

— Я немного измотана и умираю с голоду.

— Звучит здорово.

— И кстати, сказала ли я тебе сегодня, каким хорошим и тридцативосьмилетним ты выглядишь?

— Это все мой новый костюм от Кардена, — сказал Тедди. — Скрывает мое брюшко.

— Встань и дай хорошенько поглядеть на тебя.

— Я не могу встать в автомобиле.

— Попробуй. — Тедди постарался встать как мог. — Он превосходный. Ты выглядишь молодым, определенно педерастичным и совершенно непохожим на воротилу Уолл-стрит.

— Насчет педерастичности я не уверен.

— О, ну ладно, тогда похожим на сатира. И ботинки тоже!

— Английские.

— Я так рада, что ты устроил в «Бруксе» встряску. Ты приобрел себе целиком новый гардероб?

— Я заставил этого итальянца сшить мне дюжину костюмов.

— Великолепно. Мы позаботимся, чтобы ты обзавелся еще и девушкой. Почему бы тебе не отослать свое старое барахло какой-нибудь организации для беженцев?

— Это ты так думаешь о моей одежде?

— Да, это так, — тоном хозяйки притона произнесла Барбара. — Исключительно от голода.

— Я заказал столик в «Ля Кот Баск».

— Читаешь путеводитель по хорошим кухням — что следующее?

— Я всегда там обедаю.

— О, я же издеваюсь над тобой.

Барбара не послушалась совета Фрера и, спустившись на лифте на первый этаж, отправилась в прачечную. Там она увидела цветную девушку, собиравшую выстиранное белье, и подождала, пока та выйдет, затем зажгла смятую папиросу с травкой, которую показывала Фреру. Она встала за дверью, откуда могла дотянуться до раковины и выбросить туда папиросу, если бы кто-нибудь вошел. Ей здорово ударило в голову, но папироса обожгла пальцы. Франсуа сказал, что кто-то привез их с Мадагаскара; на прошлой неделе был Алжир, а перед ним — Тунис. Хвала Господу за дипломатическую неприкосновенность и французский колониализм.

Теперь, сидя в глубине автомобиля, Тедди наблюдал ее веселое настроение и блеск в глазах и думал, что причиной этого является он сам. В «Ля Кот Баск» метрдотель получил десять долларов, и их посадили за стол Джеки Кеннеди[30].

— Почему ты сделал это? — спросила Барбара.

— Я думал, ты захочешь здесь сидеть. Обычно это место держат для нее, но сейчас, полагаю, ее нет в городе.

— Ты когда-нибудь встречался с ними?

— Я несколько раз обедал с ним во время избирательной компании, естественно, я поддерживал его… по-крупному.

— Что такое по-крупному?

— Я поставил на кон пятьсот тысяч долларов. Странное дело. Я с самого начала знал, что для деловых кругов Никсон был бы лучше, но я не хотел, чтобы он победил. Мне лично стало бы легче и в Вашингтоне, и в Комиссии по делам фондовых бирж и выпуску ценных бумаг, но я не мог поддерживать Никсона.

— Почему не мог?

— Он зануда. В общем-то, его политическая карьера — это образчик скуки. Я сам не принадлежу к политическому зверинцу, и единственное требование, которое я выдвигаю к политику, — отбросив услуги, — состоит в том, чтобы он верил в нечто большее, чем собственная персона. У меня сложилось впечатление, что Кеннеди верил.

Подошел официант, чтобы принять заказ. Тедди сказал, что они подождут, и заказал пару мартини «Танкерей».

— И оказывалось так, что тебе требовались услуги?

— Естественно… но меня тоже просили об услугах. Это общение всегда бывает двусторонним.

Тедди перетащил магнитофон на столик, стоящий рядом с креслом. Он уже начинал испытывать некоторую сонливость, а прослушанная запись повергла его в смятение. Перевернув катушку, Тедди включил магнитофон. Появился голос Фрера, слегка тяжеловатый от заложенного простудой носа.

— Барбара Хикман. Искусная лгунья. Вчерашний прием был первым, и она пришла хорошо подготовленной, точно прилежная актриса. На самом деле она разыграла представление. То, что она приготовилась играть в эту игру, указывает на в высшей степени состязательный дух, и я полагаю, она изучила массу доступной литературы по психиатрии. Мне следует ожидать сильное сопротивление моим исследованиям. В настоящее время проблема имеет две стороны: изучить различные символы и определить, действительно ли они принадлежат ее сознанию. Или они принадлежат кому-то еще. Не проверяет ли она меня, наблюдая, не попаду ли я в расставленную ею ловушку? Она очень часто играла в эту игру со своей подругой Лаурой, которая в настоящий момент кажется наиболее важной личностью прошедшего периода жизни Барбары.

— Сьюзен, — крикнул Фрер, — ты можешь сделать телевизор потише? Я себя не слышу.

— Некоторые элементы игры несомненно имеют определенное психологическое значение. Даже если Барбара разыгрывала передо мной представление, то, что она избрала темой для этого представления, может оказаться весьма красноречивым. Она видит жизнь мрачной, безнадежной, ничего не обещающей, и по ее поведению и выражению лица я готов поверить в этот пессимизм. Кого проглатывает растение в этом каннибальском лесу? Лисицу. Кто такая лисица? Кто-то умный. Это она или Лаура? Что это, воспоминание о каком-то неудачном коитусе или же о потере девственности, которая, возможно, была болезненной и отталкивающей?

Медведь не столь полезен, хотя он указывает на то, что Барбара боится жизни и отступает перед ней. Но и это отступление перед жизнью тоже оказывается пугающим. В норе под корнями деревьев на Барбару нападают волчата. Это может быть чем угодно — дородовыми воспоминаниями, поисками утробы собственной матери — норы. Волчата имеют большое значение, а то, что они сосут ей грудь, указывает на некоторый психосексуальный инфантилизм. Почему волчат двое? Была ли у Барбары сестра-близнец или просто брат или сестра? И была ли схватка за материнскую любовь? Что-то вроде родственного соперничества? Барбару очень заботит ее внешность, особенно нижняя часть тела. Я заметил то, как она все время прикрывает себя руками, и привычку проводить пальцами по бедрам. Запах гнили? Борьба не на жизнь, а на смерть за материнскую любовь, а мать-волчица отсутствует, возможно, она мертва.

Черные яблоки. В лесу Барбара обнаруживает смерть любимого человека. Этот человек мертв, так что очень важным становится процесс появления черных яблок. Вокруг дерева находится оболочка — предохранительная; дерево растет, и с него падают черные, или мертвые, яблоки. Акт коитуса является для Барбары актом смерти, возможно болезненным, напоминающим о какой-то форме диспаревнии и неудовлетворенной половой жизни. Лаура выдвинула предположение, что Барбару ждет связь с негром. Возможно, у нее есть какие-то видения на этот счет. Рассказ Лауры о половом акте с негром в баре обладает всеми признаками вранья. Возможно, она просто дразнила Барбару? Лаура играла с ней, словно с насекомым. Издеваясь над ее половой жизнью, о которой у Барбары были видения. Мужской член, становящийся палкой.

Водное пространство оказывается океаном. У Барбары бурная половая жизнь. Приливная волна едва не убивает ее, но женщина спасается, потому что она превосходная пловчиха, поэтому, вероятно, у нее есть какой-то идеал половой жизни. Возможно, именно его она и ищет, и ее готовность переплыть бушующий океан указывает на то, что Барбара готова найти свой идеал даже при крайне неблагоприятных обстоятельствах. Примитивные, стереотипные символы черепах, змей и тому подобного указывают на трудный путь, который приходится преодолевать Барбаре, чтобы перебраться на другой берег. Общественный стандарт нормального человека. Крабы кусают Барбару за ноги. Здесь она представляет себя мужчиной, обессиленным ее сексуальными потребностями, и эта двойственность в критическую минуту весьма многозначительна. Не заставляли ли ее когда-либо играть роль мужчины? В детстве?

В белом доме Барбара узнает дом смерти. Ей любопытна смерть, но жизненные порывы удерживают ее от того, чтобы заглянуть дальше. Старая дама зашивает глаза женщине — умершей подруге Лауре? Но это зрелище приводит Барбару в восторг, ей стыдно, так как оно вызывает у нее оргазм, она убегает прочь, потому что напугана этим оргазмом. Это, однако, является утверждением жизни.

Похоже, Лаура — ключ ко многим загадкам сознания Барбары. Чем на самом деле были их взаимоотношения? Кое-какие указания позволяют сделать вывод об имевшейся некоторой гомосексуальной привязанности. Но в какой степени? По описаниям Барбары, и она, и Лаура — гетеросексуалы, посмеивающиеся над любовными связями друг друга. Барбара была поражена тем, какие обыкновенные у меня развлечения. Она полагает, что для того, чтобы получать наслаждения, люди должны жить на полную катушку. В настоящий момент кажется, что их отношения с Франклином являются односторонними. Возможно, он просто временная затычка. Барбара боится, что я свяжусь с ним.

Использование наркотиков, судя по всему, продолжается долго и началось, вероятно, в колледже. С Лаурой? Лаура, скорее всего, заменила ей мать, и попытки использовать марихуану и тому подобные наркотики предполагают стремление найти удовлетворительное суррогатное взаимопонимание. Необходимо исследовать ее прошлую жизнь. Хотя пока нет впечатления невроза или чего-то подобного, я подозреваю, что позднее он проявится, и обнаружится какой-то фетишизм. Я думаю… просто думаю, не являются ли некоторые линии поведения Барбары навязанными ей подругой Лаурой и не было ли какой-либо передачи невроза. Пожалуйста, напечатай к утру понедельника.

Тедди щелкнул выключателем магнитофона. Его грудь и ребра, синие и черные, болели, а к горлу подступала приторная тошнота. Он взглянул на часы, с трудом разглядел цифру десять и в мрачном оцепенении медленно опустился назад. Даже заснув, Тедди боролся со сном, беспокойно ворочаясь и стеная после прослушанных записей. Их было еще много; он узнает все, бормотал он во сне. Он не мог поверить в то, что Барбара его просто использует — временная затычка на каком-то пути. Куда? Куда она шла? Они были в поезде. Тедди посадил Барбару в вагон, она помахала ему из окна. Затем в последний момент, когда поезд набирал ход, он вскочил в вагон. Кондуктор протянул ему руку. Тедди оказался в одном поезде с Барбарой. Как она сможет поехать проводить их медовый месяц без него? Когда Тедди вошел в ее купе, он обнаружил, что вместе с Барбарой есть еще кто-то. Было слишком темно, чтобы разглядеть, мужчина это или женщина. Внезапно Тедди схватили, открылось окно, и его вышвырнули головой вперед в ночь. Падая, он взметнул руки к голове…

Тедди очутился на полу под диваном. Было четыре часа утра, его голова была ясной. Прополоскав в ванной рот, он осторожно вымыл лицо, опасаясь намочить бинты.

— Я закурила сразу же, как только покинула ваш кабинет, — произнесла Барбара с дрожью вызова в голосе. — Я не могла удержаться. Обычно я на это не рассчитываю. Но я должна была встретиться с Тедди. Он ждал меня на улице в своем «танке». Думаю, он очень многое делает лишь для того, чтобы произвести впечатление. Широкие жесты в венском духе. В «Ля Кот Баск» я заказала только салат с сыром, чтобы уколоть его. А Тедди стал болтать какую-то чушь о президенте Кеннеди, о том, что он его знал и помогал в предвыборной борьбе.

— Но он действительно знал его, — с удивлением произнес Фрер. — Я видел их вдвоем на митинге в Мэдисон Сквер Гарден.

— Но он ведь упомянул об этом для того, чтобы произвести на меня впечатление, разве нет?

— Я не могу так сказать.

— Видите, какая я маленькая дрянь? Унижаю его, веду себя с ним отвратительно. Я хотела бы остановиться, но он пробуждает во мне все самое худшее.

— Он хочет быть вашим другом.

— Да, знаю, — безжизненно произнесла она, — и я ненавижу себя за то, что я такая стерва.

— Барбара, мы можем на некоторое время забыть о текущих событиях? Дело в том, что мы отвлекаемся. Вы накурились, теперь вы испытываете по сему поводу стыд, поэтому оставим Франклина в стороне. На самом деле ваша враждебность направлена на меня за то, что я запретил вам курить марихуану.

— Я подвела вас. Прошу прощения. Вы простите меня?

— Дело не в прощении. Я просто не хочу ставить на нашем пути ненужные препятствия. А применение наркотика не поможет нам, по крайней мере сейчас… Сейчас я хотел бы, чтобы вы расслабились, мысленно вернулись назад и постарались рассказать ваши самые ранние впечатления.

Наступила минута тишины.

— Я… да, я сижу в автомобиле рядом со своим отцом, и мы едем по дороге. По какой-то сельской местности. Очень тепло. Лето. Я чувствую запах цветов. У меня в руках кукла.

Затем мы подъезжаем к черным металлическим воротам и въезжаем в них. Мой отец говорит: «Четыре года, Барб». Мы выходим из машины. У моего отца два букета цветов. Он говорит мне, чтобы я оставила куклу в машине, и дает в руки букет… да, фиалок. Мы идем по дорожке, вдоль которой стоят ряды высоких каменных плит с именами на них. Меня начинает бить дрожь. Мы останавливаемся у одного камня и опускаем цветы, и отец снова говорит: «Четыре года. Я не могу в это поверить». Он склоняет голову, и мы кладем цветы к камню. Потом отец начинает плакать, а я не знаю, что мне делать. Я так напугана. А он берет меня за руку: «Я так любил ее, Барб». А я говорю: «Кого, папа, кого?» А он говорит, что это мама. Мама лежит под землей. Он не может прекратить плакать, а я бегом направляюсь к машине, беру свою куклу и возвращаюсь назад. Отец стоит без движения, его плечи трясутся, а я говорю: «Папа, я оставляю с ней Тич. Ей не будет так одиноко». Так звали куклу — Боже, я не думала, что помню это. Тич. Разве это не странное имя?

— Когда умерла ваша мама? Вы помните?

— При родах. Нас было двое. Я и мой брат Лоренс. Мы были разнояйцевыми близнецами, но он умер вместе с мамой. Я была старше на восемь минут, а он родился… и… их обоих не стало.

— Еще что-нибудь вы помните?

— О кладбище ничего. До шести лет за мной присматривала женщина по имени Линдстрем. Видите ли, у моих родителей не было братьев и сестер. Они оба были единственными детьми, и, как выяснилось, я тоже. Я звала эту женщину тетей Линдой. Думаю, ей, наверное, было около сорока.

— Вы любите ее?

— Да, она была добра ко мне. Но очень часто я ее не понимала. У нее был сильный акцент, до того она работала в нашем районе уборщицей, полагаю, у нас ей было легче. Она стала, ну, какой-то солидной… домохозяйкой, что гораздо лучше, чем уборщица.

— Что вы можете рассказать о Линде? Ну, она обижала вас или вы ее?

— Наверное, такие случаи бывали. Ребенком я была очень послушной. Вот почему мой отец отпустил Линду, когда я была еще совсем маленькой. Он уже сам мог справиться со мной. Подождите минутку… они из-за чего-то поссорились. Я этого не поняла. Однажды он вернулся домой очень рано из своего магазина, и мы не услышали. В нашем городке отец занимался оптовым импортом вина, кроме того, у него был небольшой магазин розничной продажи. Это было узкоспециализированное дело, и в те времена люди не пили так много — не так, как сейчас. Очень большая конкуренция, все толкаются локтями. Просвещать население трудно. Сегодня отец скорее всего составил бы себе состояние, но тогда все было очень сложно. Я научилась произносить французские и немецкие слова, читая этикетки на бутылках.

— Из-за чего поссорились ваш отец и Линда? Вам это известно?

— Из-за чего-то такого, что сделала она. Он отнесся к этому отрицательно.

— Итак, он неожиданно вернулся домой.

— Правильно. Мы этого не услышали, вероятно, я тогда вела себя вовсе не тихо, а капризно, а в таких случаях тетя Линда сажала меня на колени, расстегивала кофточку и давала мне пососать свою сиську. И я чувствовала себя лучше. Груди у нее были великолепные — и совершенно белые, испещренные тонкими синими венами. Они выглядели так, словно были высечены из мрамора, и у них был очень хороший вкус и запах. Поэтому иногда я нарочно становилась плохой и раздражительной, чтобы тетя Линда посадила меня на колени и дала пососать грудь.

— Когда она ушла, вы ощутили чувство потери?

— В некотором смысле да. Но отец сказал мне, что у нее возникли какие-то неприятности с законом и ей пришлось вернуться назад в Швецию. Время от времени начинала я гадать, что с ней сталось. Сначала мне ее очень не хватало, но потом я ее забыла. Я приходила после занятий в магазин и делала там домашние задания и считала бутылки, когда приходила новая поставка. Я считала гораздо лучше, чем мой отец или мистер Чапин, его помощник. Затем, после того как отец запирал магазин, мы шли пешком через город в «Солсбери» и ужинали там. Какие там были ужины! Должно быть, мы бывали там тысячи раз. Мы были самыми любимыми завсегдатаями, к нам относились очень дружески, а официантки — да, Рита и Джо — покупали мне подарки на день рождения и на Рождество. Моим любимым блюдом были сэндвичи со свежей ветчиной…

— Где все это происходило?

— В Уэстпорте, штат Коннектикут. Мне казалось, я вам говорила.

— Как насчет подруг? Их у вас было много?

— Нет. В детстве я была одинокой, полагаю, это же верно в отношении колледжа. Сверстники обзывали меня Сверхмозгом. Я получала хорошие оценки. Делать было нечего — только читать и ходить в школу. Я не могла пригласить кого-либо из одноклассников пойти со мной в наш магазин. Я как-то чувствовала, что не нуждаюсь в других детях. Вот почему Лаура так много значила для меня. Она стала первой и единственной моей настоящей подругой.

Тедди услышал, как Барбара плачет, и ему показалось, что ее печаль задушит его.

— Прошу прощения, доктор.

— Все в порядке, Барбара. Стесняться нечего. Вы потеряли подругу.

Барбара снова заговорила, все еще продолжая всхлипывать.

— Я ничего не могу поделать. Когда я думаю о ней, то теряю самообладание. А, черт, к чему вся эта жизнь? Я хочу сказать, что, кроме моего отца, других в ней не было. Когда я отправилась в Европу, папа понял. Мне требовалось уехать, и я уехала. Папа не сказал мне, что заболел. Но это было так.

— Когда вы выросли, у вас были преподаватели, которых вы любили?

— Только мисс Слейтер. Она была старой девой и лучшим учителем в школе, и мне кажется, что я была ее любимицей. Все школьные годы я носила короткие волосы, как сейчас. Папа не умел их расчесывать и укладывать, а с короткими было проще управляться. Потом я стала старше и уже могла заняться ими сама, но мне не хотелось связываться. Однажды мисс Слейтер сказала, что я должна отпустить их. Что у меня прекрасные волосы, и если я не отпущу их, то стану старой девой, как она. У нее тоже были короткие волосы. Приблизительно месяц я обдумывала ее слова — я тогда уже была первокурсницей и немного отпустила их; но папа сказал, что они стали слишком длинные, и я остригла, как прежде.

— Похоже, у вас с вашим отцом были замечательные отношения.

— Это так. Он снимал с меня много неприятностей.

— Вы с ним были во всем откровенны?

— Нет, не могу сказать. С ним я могла говорить о школе, городке, людях. Понимаете, когда я там росла, городок еще не стал фешенебельным «курортом Уэстпортом», он был обыкновенным, довольно приличным маленьким городком, где все люди знали друг друга по именам.

— Когда вы учились в колледже, вы часто ходили на вечеринки — я полагаю, их было множество, — так вот, вы часто ходили на них?

— Приглашали меня часто. Конфирмации в милые шестнадцать лет, приглашения кавалеров, когда я стала старше — но приглашали меня между прочим. Не то чтобы меня забывали или кто-нибудь имел что-то против меня — просто я не была обязательной. Я хочу сказать, никто не говорил: «Если у нас будет вечеринка, мы должны быть уверены, что там будет Барбара». Нет, так вопрос не стоял. Лично меня никто не требовал. Но в то же время меня не приглашали из сострадания. Я просто появлялась на вечеринках.

— Вы получали удовольствие? Были какие-нибудь, которые вам особенно запомнились?

— Была одна ужасная, которую я не могу забыть. Когда мне было пятнадцать — так, дайте посмотреть. Был день рождения Тони. День рождения Тони Рэндольф. Ее отец владел довольно большим агентством по недвижимости, и они принадлежали к лучшему обществу. Тогда они были большими снобами, жили в прекрасном доме — большом, широко раскинувшемся двухэтажном георгианском особняке, построенном из серого песчаника. Заросли плюща, увивающего фасад, окна, выходящие на пролив. Имели собственный причал; по городским слухам, пили сверх меры, а у мистера Рэндольфа были деньги, старые деньги, которые ему достались. В течение нескольких лет он был мэром нашего города. Мне они очень нравились, я познакомилась с ними, когда натаскивала Тони по алгебре.

— Вы регулярно занимались репетиторством?

— Ну да, я подрабатывала. Я занималась математикой, французским и немецким.

— Вы с Тони были подругами?

— Она была недалекой и туповатой. Она проводила много времени со своими родителями и их друзьями, пробовала «Канадиан клаб» и имбирное пиво и поэтому считала себя всесторонне развитой натурой. Большинство ребят, судя по всему, соглашались с ней.

— Очевидно, вы не соглашались.

— У меня не было сильных чувств ни за, ни против. Понимаете, то, что там происходило, — ну, действительная жизнь людей в нашем городе, — было не так важно, как то, что происходило у меня в голове, — моя внутренняя жизнь.

— Тони было шестнадцать, так?

— Да.

— Мы еще вернемся к другой вашей жизни.

— Хорошо. Теперь я чувствую себя гораздо свободнее. Когда вечеринка была в самом разгаре, я случайно услышала, как Тони спорит со своими родителями. Она хотела, чтобы они ушли… оставив нас одних. Мы веселились на первом этаже, там было что-то вроде гостиной, а нас было пар двенадцать.

— Вы пришли со спутником?

— Да. С Томом — не могу вспомнить его фамилию, но он был увлечен другой девушкой. Джойс какой-то там. И он крутился вокруг нее, мешая ее парню. У Тома была репутация большого бабника.

— Вы знали это, когда пошли вместе с ним?

— О, конечно же. Но он был единственный, кто пригласил меня, поэтому я согласилась. Я хотела пойти, но без какого-то отчаяния «если не пойду, то покончу с собой». Понимаете, я не могла пойти без спутника. Итак, в конце концов Рэндольфы ушли, и Тони и все остальные смогли беспрепятственно повиснуть друг у друга на шеях. А я помню, как мистер Рэндольф подошел ко мне и сказал: «Что ж, пока ты здесь, Барб, я могу уйти со спокойной душой». Думаю, он считал, что, раз я занимаюсь с его безмозглой дочерью, я буду кем-то вроде блюстителя морали. Ничего не могло быть более далекого от правды. Разумеется, я знала о сексе, но верила в порядочность. Я не напрашивалась на откровения и сама не давала их. Не знаю, черт возьми, чего он от меня ждал. Я хочу сказать, у меня не было никакой власти над этими ребятами. Можете вы представить меня в качестве содержательницы притона? Уф! Полагаю, у мистера Рэндольфа были какие-то подозрения, потому что, как только он ушел, свет погасили и все разбрелись по парам. Я была так поражена… Я училась вместе с этими девочками и даже не представляла, какие они в действительности. Я не принадлежала к приспешницам Тони. Джойс, Глория, Анджела — кто еще там был? Банни, Луи. И кто-то еще. Так вот, хотите — верьте, хотите — нет, Тони и ее подруги действовали как подстрекатели. Они бросились в дело, как отряд коммандос. Они закрыли и заперли все двери и опустили шторы, и какие-то ребята, достав бутылки виски, начали угощать всех вокруг. Я тоже сделала глоток, и виски вызвало у меня отвращение. Мой отец взрастил меня на изысканных букетах «Шато Икем», «О’Брион», «Эшезо» и «Батар-Монтраше», поэтому, разумеется, от «Карстера» и «Семи Корон» у меня по спине не побежала дрожь восхищения. Но мальчишки с удовольствием пили виски, запивая его имбирным пивом.

Я сидела одна — вдоль всей комнаты в стену была вделана кожаная кушетка, — а большинство ребят облизывали друг друга. Полагаю, я была слишком не испорчена. Понимаете, я не то чтобы была шокирована, но мне все это показалось чересчур подстроенным, к тому же не было ни одного парня, который нравился бы мне и чье прикосновение было бы приятно. Затем…

От этого громкого восклицания Тедди вздрогнул.

— Приблизительно через полчаса эти забавы стали серьезными. Рядом с баром находилась небольшая комната, в которой мистер Рэндольф хранил клюшки для гольфа и прочее спортивное снаряжение. Тони зажгла там свет, заиграла музыка, и она воспользовалась комнатой как сценой. Это было единственным освещенным местом в гостиной, и Тони сказала: «А теперь пора раздеваться».

Остальные девочки нервно захихикали, а я совершенно застыла. Перепугавшись до смерти, я забилась в угол.

«Кто начнет?» — спросила Тони.

Никто не произнес ни слова. Все парни учащенно дышали.

«Птенчики… птенчики!» — воскликнула она.

Кто-то из ребят переменил пластинку, и началась медленная сексуальная баллада.

Я не могла поверить, что эта дура, которую я натаскивала по алгебре и которая даже не могла найти скорость в задачке про расстояние и время, не говоря уже о квадратных уравнениях, эта большая дура, с толстым задом и лоснящейся кожей, оказалась такой самоуверенной. Устроила такое шоу. В общем, она начала показывать стриптиз, и делала она это достаточно хорошо — не то чтобы я разбиралась, но у ребят перехватило дыхание, словно в комнате стало не хватать воздуха. Тони была сложена очень плотно, и мы все хлопали ей — наверное, это нервы, — а она действовала все увереннее и увереннее. Она разделась до лифчика и трусиков, бросив предметы одежды на стойку бара и намотав на шею чулки.

Затем — кажется, Том — крикнул:

«Сними же, сними, мучительница!»

Я никогда не забуду выражения лица Тони, хотя, видит Бог, я несколько столетий не думала об этой вечеринке. Это была самоуверенная улыбка, словно Тони ждала вызова и знала, что примет его, не испугается. И она сказала:

«Мне нужен партнер, Том. Хочешь стать им?»

Встав, Том подошел к двери комнатки и, ухмыльнувшись, пощупал Тони за грудь.

«Конечно, я буду твоим партнером».

Стащив лифчик, Тони провела им Тому по лицу, и большинство парней нервно рассмеялись. Но на лице Тома появилось паническое выражение, потому что он смутился. Все зашло слишком далеко. Тони медленно стащила трусики, и в комнате стало тихо. Все молча смотрели на них. Понимаете, все были потрясены. Все начиналось как игра.

Тони сказала:

«Ну же, Том, теперь твой черед».

Он не шелохнулся.

«Хочешь, чтобы я возбудила тебя? Ты этого хочешь? Ладно, сделаю это».

Взяв с бара свечу, она вставила ее в себя и начала двигаться взад-вперед. Пара девиц захлопала. Представляете?

«Вижу, некоторые из вас знают, как рвать вишенку, — сказала Тони. — У кого еще цела вишенка? О, замечательно, вы все опытные».

Никто не желал сознаваться в том, что она девственница.

Затем Тони заставила Тома взять свечу и засунуть ее как можно дальше, так, что остался виден один фитиль. При этом она стонала от удовольствия. Опустившись на колени, не вынимая свечи, Тони расстегнула Тому ширинку. Каким было выражение его лица! Охотничий пес, получивший приз на выставке в Уэстпорте. Я решила, что он сейчас отключится. Тони стянула с него брюки и трусы, и у него произошла чудовищная эрекция. Кто будет его винить? И Тони спросила: «Петушок мытый и чистый?»

Он что-то пробормотал, и Тони, засунув член в рот, принялась сосать его.

«Ням-ням, петушок такой вкусный!»

И она сосала его.

Незнакомый мне парень подошел ко мне в темноте и сказал:

«Возьми, возьми его, ради Бога!»

Он обнажил свой член и, не в силах сдержаться, мастурбировал над моим платьем. Я ткнула его в живот, и он, сложившись пополам, упал на пол.

Том начал издавать хриплые завывающие звуки, и я поняла, что он кончает Тони в рот. Затем он оттолкнул ее лицо, и я почувствовала, что задыхаюсь. Мне в глотку словно засунули дверную ручку. Я не могла дышать, и после этого еще много лет я иногда заново переживала эти ощущения.

Поднявшись с пола, Тони зажгла дополнительный свет, чтобы мы все смогли увидеть ее, и пошла от девочки к девочке. С краев ее рта стекала белая пена, похожая на манную кашу. Она поочередно кланялась всем, и когда она подошла ко мне — уууух, — мне захотелось, чтобы земля разверзлась, и если бы я могла провалиться в щель… А Тони, улыбнувшись, взяла мое лицо в руки и выплюнула все на меня. Я заплакала. Я не знала, что делать, как вырваться из этого.

«Всезнайка ни разу не держала петушка во рту, не так ли?» — измывалась надо мной Тони. Обернувшись к остальным, она расхохоталась: «У кого есть чудный петушок, который Всезнайка сейчас поцелует и пососет?»

После мгновения ужасающей тишины все парни, расстегнув ширинки, бросились ко мне, а девчонки подбодряли их: «Замечательно, она поцелует их все».

Никогда прежде я не видела мужской половой орган, если не считать маленьких мальчиков, писающих на улице. Я подумала: сейчас я умру и попаду к маме и Лоренсу, и все будет хорошо, я возьму на руки Тич — да, все будет хорошо, могильщики засыпают землей мой гроб, отец плачет, но мама говорит, что любит меня, и я увижу Лоренса, у которого, как и у меня, зеленые глаза, он мой близнец, и он большой и сильный, он поможет мне, а потом становится тихо, все скорбящие покидают кладбище, а земля мягкая, и мне слышны их шаги, а Лоренс кладет мою голову на свое плечо, мама говорит, что ужин готов и какая мы счастливая семья, раз мы так любим друг друга, а я вижу, что в гробу нарисована мама со мной и Лоренсом на руках, мы еще маленькие, а мама улыбается, она счастлива, а картина окружена золоченой рамкой с рельефными ангелами, но парни приближаются и приближаются, и кто-то кричит: «Оставьте ее. У нее умерла мать, она никому не мешает — зачем приставать к ней?»

У меня изо рта начинает идти какая-то жидкость, лица перед глазами расплываются, и меня рвет на платье. Одна из девчонок говорит: «Отведите ее наверх. Если она не хочет играть, она не обязана делать это. Нас и так достаточно».

Расплывчатые лица медленно отдаляются, возобновляются разговоры, я испытываю огромное облегчение, одна девочка помогает мне подняться, я пробую идти, но меня настолько шатает, что я вынуждена опираться на нее, а Тони говорит: «Без обиды? Ты ведь будешь помогать мне с алгеброй, правда? Это была игра, ты ведь никому не скажешь?»

И все закричали: «Конечно, конечно, ты ведь не скажешь?»

У нее перехватило дыхание, и она судорожно вздохнула. Фрер сказал:

— Расслабьтесь. Вам никто не сделает ничего плохого.

— Но я отплатила ей, этой свинье!

— Вы не хотите сказать мне, как?

— Да! Я работала в комиссии по распределению, разбирая справки и отзывы, которые школа рассылала в колледжи. Я была в выпускном классе. Я сказала председателю комиссии, что видела, как Тони списывала на выпускных экзаменах. Поскольку я была лучшей ученицей, мне доверили читать торжественное обращение от всего выпуска, и меня приняли в колледж Рэдклифф, к моим словам отнеслись очень серьезно. Вызванная к директору, Тони отрицала все, и, по моему предложению, ее заставили переписать экзаменационную работу. Она не решила четыре примера из пяти.

— Вы видели, как она списывала?

— Нет, но я знала, что она будет скована, потому что, вероятно, что-то все-таки было нечисто. Последовала ужасная ссора ее родителей с директором, те хотели узнать, кто донес на их дочь, но меня не выдали. Тони не дали аттестат зрелости, а поскольку мистер Рэндольф сделал какие-то угрозы в адрес общественного попечителя школы, ее вообще выгнали, а мистера Рэндольфа привлекли к ответственности и признали виновным в попытке подкупа должностного лица. Об этом стало известно всем в городе, его дела пошли плохо, и ему пришлось продать дом и уехать из города.

— Вас беспокоит совесть?

— А вас она беспокоила бы?

— Со мной ничего подобного никогда не случалось.

— Полагаю, что некоторое время беспокоила. Но гораздо больше, чем то, что случилось с Рэндольфами, меня взволновал тот нездоровый восторг, который я испытала перед Тони за то, что она сделала. Я желала, чтобы это произошло со мной. Понимаете, я хотела сделать это, и, хотя испытывала отвращение от того, что видела, восхищалась этим. Разве не ужасно признаваться в этом?

— Нет, не ужасно. Вы были любопытны.

— До того времени я ни разу — ну — не прикасалась к себе.

— Вы занялись мастурбацией?

— Не употребляйте это слово!

— Хорошо, вы прикоснулись к себе?

— После этого я не могла спать ночью, у меня стали возникать неясные видения, к горлу подступали спазмы. А затем однажды, приняв ванну, я села перед зеркалом и прикоснулась к себе.

— Вы чем-нибудь пользовались?

— Я стесняюсь говорить.

— Все в порядке, Барбара. Вы помните, о чем вы думали, когда сидели перед зеркалом?

— О Тони на коленях перед столом… и примерно год — нет, два, пока не закончила колледж — я много ходила в церковь. Каждый день, как часы. В церкви, и только там, я видела Лоренса, маму и себя, я смотрела на мерцающие перед алтарем свечи и различала черты, но, как только выходила на улицу, больше ничего не видела.

— Вы видели это раньше?

— Разумеется, все время. Даже когда с нами еще жила Линда. Папа зажигал каждый вечер свечи и говорил: «Хотя вы умерли, я вижу, что вы счастливы и вы вместе, и я скоро буду вместе с вами, и мы опять станем счастливым семейством».

В поисках тропинки к Барбаре Тедди обнаружил, что попал в болото, кишащее змеями и крокодилами; пересечь его можно было лишь по зыбучему песку. Бестолковая мелочь откровений Барбары создала в нем ощущение обреченности, от чего его тело вздрогнуло. Горечь скальпелем пронзила Тедди, он вскинул руки вверх, затем охватил себя жестом такого глубокого отчаяния, словно остался последним человеком в мире. Магнитофонные ленты были у него, Грант умер, но Барбара показала ему лишь отпечаток внешней поверхности своего сознания: выгоревшие кратеры, призраки памяти, отрочество, населенное чудовищами, чья задача состояла в том, чтобы увлечь ее прочь от света и невинности. Долгое время Тедди был убежден, что человеческие существа по природе своей непорочны до тех пор, пока их не начинают толкать на путь порока, и это привело его к уверенности, что мораль существовала лишь как общие понятия, определяющие поведение индивидуума. Но, слушая эти записи, Тедди впервые увидел последовательный путь разрушения человеческой личности, такой же реальный и осязаемый, как авиакатастрофа. Он не мог вынести дальнейших прослушиваний, однако мрачно догадывался, что только таким образом сможет получить полное представление о Барбаре, помочь ей; он знал также, что, помогая ей, он обязательно уничтожит себя. Некоторые люди относятся к трагедии так же, как относились бы к женщине, настойчиво, с сознанием обреченности; даже бросаясь в порыве самопожертвования, они все же ожидают некую высшую, смутно представляемую награду, точно увешанные медалями солдаты, живыми возвращающиеся с войны. Тедди знал, что без Барбары он, образно говоря, будет доживать свою жизнь: найдет ей какую-нибудь замену, станет вести обычную жизнь, замышлять новые финансовые интриги, но это уже будет конец, его жизненный цикл будет бесконечно повторять одно и то же. Его поведение — а это было несвойственное ему поведение, потому что он никогда не поступал столь безответственно и безрассудно — сформировано под воздействием безумства, в которое его ввергла Барбара.

Тедди посмотрел на свое лицо: серые мешки под глазами, набухшие глаза, налитые кровью, высеченный из камня крепко сжатый рот — это лицо могло принадлежать любому пропойце из Баури или бродяге средних лет из полицейского застенка. В своем отчаянии он чувствовал себя как никогда близким Барбаре. Он делил с ней все стороны ее жизни, все неприятно пахнущие выделения, ее нутро, подобно хирургу, который стоит, держа в руке внутренности больного; но в то время, как Тедди смотрел на темную сторону личности Барбары, на него падали нежные отсветы ее глаз: струившийся от алтаря свет.

Тедди взял катушки, изучил так аккуратно напечатанные надписи и бросил на пол все, кроме одной. На той, которую он продолжал держать в руках, разглядывая, словно человек, стоящий на карнизе небоскреба и смотрящий на суетящихся под ним людей, было написано: «Хикман 67» и красным в скобках: «(Лаура)».

Тедди смутно припоминал фотографию Лауры, которую он десятки раз видел в квартире Барбары; будучи такой знакомой, она скрылась в глубины памяти, словно мебель, которую регулярно протираешь, но не замечаешь. Он с трудом вспомнил высокую, белокурую, курносую девушку с волевым лицом, снятую перед студенческим общежитием. Судя по всему, фотография была сделана летом, так как на девушке были надеты красная блузка с короткими рукавами, белые шорты и грязные теннисные туфли. Ее изящные ноги на снимке казались чересчур мускулистыми. Но лучше всего Тедди запомнились глаза, которые задели его; когда он мимоходом обмолвился о них, Барбара сказала: «Когда Лаура смотрит на тебя, она отсекает весь окружающий мир и становится твоим миром». Цвет ее глаз приближался к берлинской лазури, такой темной, что даже на цветной фотографии они казались черными; при беглом взгляде казалось, что глаз не было совсем, одни лишь черные зияющие глазницы. От вида этого лица Тедди пронимала дрожь; когда Барбара переехала в новую квартиру, первым делом она поставила портрет на середину каминной полки, так что лицо сразу же бросалось в глаза вошедшему. Барбара изучала фотографию со всех мест в комнате и поправляла ее до тех пор, пока та не оказалась в самом центре; и Тедди обнаружил, что непрерывно слушал то, что ему казалось массой пустых рассказов о подвигах Лауры, которые интересовали его не больше, чем церковные гимны. Единственное, что он мог отчетливо вспомнить, было то, что Лаура приехала из какого-то городка или фермы в окрестностях Бирмингема, штат Алабама, и что она умерла перед самым выпуском.

— Я всегда хорошо играла в шахматы, когда мне было шестнадцать, я победила в шахматном первенстве округа Фэрфилд, — с некоторой гордостью говорила Барбара Фреру. — Мой отец научил меня играть, когда мне было семь, эта игра всегда волновала и привлекала меня. Ведь в ней ты противопоставляешь свое воображение и умение воображению и умению противника, и нет никакой примеси удачи и случая. Тот, кто говорит, что для того, чтобы играть в шахматы, надо быть математиком, — чокнутый. — Она засмеялась. — Когда я ругаюсь, мне становится лучше. Так проще. Я думаю о чем-то, и вместо того чтобы закупоривать это в себе, я выговариваю все и чувствую себя как-то лучше. Это идет из моей души. Хотя Тедди это очень не нравится. Он застывает, а на его лице появляется выражение «сохраните нас святые. Что она сделает дальше?»

— Мы лечим вас, а не его. Он сам может неплохо позаботиться о себе, — едко заметил Фрер.

— Но как я должна вести себя с ним? Он непрерывно домогается меня, и иногда я думаю: черт возьми, почему бы и нет? Чего мне терять?

— Я искренне убежден, что вам следует не спешить…

— С браком?

— Нет, с окончательным решением. Вы не готовы сделать выбор. Еще не готовы.

— А когда-нибудь буду?

— Разумеется, будете. Но сейчас еще не время.

— Он так много тратит на меня… Я имею в виду ваши счета и все остальное, вроде одежды, которую он мне покупает. Он собрался купить мне норковую шубу и повез меня в «Ревейон эт Сакс», и мне пришлось сражаться с ним, чтобы удержать его от этого. Продавщица решила, что я — взбалмошная особа. Но чем больше я принимаю, тем больше я связываю себя.

— Я рад, что вы так благоразумны.

— Ну, видите ли, я стала чувствовать себя лучше… в глубине души, и полагаю, в этом его большая заслуга, так что я ему признательна.

— Вы должны испытывать к нему больше чем признательность.

— Так и бывает время от времени.

— Барбара, я не собираюсь делать выбор за вас. Единственное, что я могу сделать, — это посоветовать вам. Ждите — ради вашего и его благополучия. Вы не готовы принять ответственность; Тедди больше чем на двадцать лет старше вас. Он может рассчитывать на снисхождение, но вы не можете. Если у вас ничего не выйдет, — я не говорю, что не выйдет или не может выйти, — он просто выпишет вам чек и станет свободным. Но что будет с вами? С чем останетесь вы?

— Наверное, вы правы. Как-то недавно я едва не потеряла рассудок и не легла с Тедди в постель.

— Рад, что этого не произошло.

— Вернувшись из Европы, я веду себя, как примерная девочка.

— А как насчет человека, который угощает вас марихуаной?

— Франсуа? Нет. Он лишь непрерывно ухаживает за мной, словно спортсмен, поддерживающий нужную форму.

— Вы испытываете к кому-либо влечение?

— Иногда к Тедди. Я чувствую, как он страдает, и его боль я могу вылечить тем, что пересплю с ним. В конце концов, он этого заслуживает, а мне не так уж трудно.

— Вы чувствуете непреодолимое желание?

— Нет. Это что-то вроде возвращения долга.

— Тогда не делайте этого. Это не долг, и вы не проститутка, которая так просто разменивает себя.

— Я снова хожу в церковь.

— Вам теперь там хорошо?

— Лучше, чем когда бы то ни было раньше. Я подхожу вплотную к вере, но затем что-то чуть ли не осязаемое встает между мной и Христом, и я говорю себе: «Барбара, ты — отвратительная лицемерка и снова пытаешься разыгрывать представление. Однако теперь в моем сердце появилось какое-то чувство к церкви… к тому, чем она может быть. К заключающейся в ней добродетельности. А потом… я вижу монашку, у нее оказывается лицо Лауры, и я чувствую, что ничего хорошего не выйдет. Я обманываю себя. На прошлой неделе я увидела в баре одного мужчину, и мне понравилась его внешность. Он не видел меня, и я убежала прочь. Наверное, он бы решил, что я жду, чтобы меня сняли, и разочаровался бы, если бы я не согласилась.

— Что ж, познакомьтесь с ним и выясните это.

— Вы хотите сказать, я снова должна пойти туда и искать его?

— В этом нет ничего плохого. Вы испытывали к нему влечение, да?

— Что-то в нем было. Его лицо… я не знаю, испытала ли я влечение. В смысле постели.

— И вы продолжаете думать о нем?

— Да, продолжаю.

— Определитесь. Вы мечтаете?

— В церкви… среди бела дня. Возможно, у меня были закрыты глаза. Не уверена. Я думала, что не сплю, но…

— Так иногда случается. Вы находитесь в месте, которое кажется вам знакомым, и начинаете думать о человеке или событии, связанном с этим местом.

— В мечтах я вернулась назад в Уэстпорт. Ходила в церковь каждое воскресенье. Стала религиозной… католичкой. Все дело было в том, что я верила — хотела верить в нечто большее, чем я сама. В нечто, существующее вне меня. В какой-то большой жизненный принцип. И я не хочу сказать, что я искала легких путей, просто объяснения, но быть католиком, томистом — это значит быть интеллектуально удовлетворенным. На первом курсе у нас был профессор философии, который буквально разодрал на части «Сумму теологии», но когда он закончил, оказалось, что книга осталась на прежнем месте, словно Гибралтарская скала, и однажды после занятий я подошла к нему и спросила, действительно ли он считает все это ерундой, а он ответил: «В аудитории мне приходится разыгрывать представления. Именно поэтому студентам нравятся мои лекции, но, видите ли, мне приходится иметь дело только с книгой, а не с Фомой[31], и если бы он был жив и стоял на кафедре рядом со мной, он оторвал бы мне руки и ноги». Помимо своей воли профессор был поклонником Ренана и кардинала Ньюмана…

— Профессиональный скептик. Незаменимый участник образовательного процесса. Такие полезны студентам, как ирригационная система. — Фрер прочистил горло, и Тедди услышал шелест бумаг. — Меня кое-что смущает — время. Когда вы познакомились с Лаурой?

— В конце второго курса. Мы жили в одной комнате в общежитии.

— И на предпоследнем курсе тоже?

— Да. А на старшем курсе нам разрешили жить за пределами студенческого городка.

— Вы когда-нибудь встречались с родителями Лауры?

— Нет, она воспитывалась в приюте, а когда ей исполнилось двенадцать, ее удочерила семья Гадсденов. У них была ферма в Аннистоне — несколько сотен акров, они выращивали хлопок, фрукты и овощи. У Гадсденов было пять сыновей, и все работали на ферме, а миссис Гадсден требовалась помощь на кухне и по дому, поэтому они отправились в приют в поисках крепкой, здоровой девочки и нашли Лауру. Точно купили на рынке скот. Они подписали какие-то бумаги, заплатили заведующей — пятьдесят долларов — и приобрели себе рабыню. Гораздо дешевле, чем платить кому-то по пятьдесят в неделю или сколько там они платили. Лаура провела у них пять лет, и как она ухитрилась ходить в школу и тем более закончить ее, является величайшей загадкой. Лаура всегда вставала очень рано, Гадсдены поднимали ее в четыре утра, на четыре часа раньше, чем всех остальных, чтобы она успевала выполнить всю работу к девяти, когда наступала пора идти в школу. Мы ездили в Аннистон на Пасху в тот год, когда Лаура умерла, — я позже расскажу вам об этом.

Итак, этот ребенок, как скотина, работал на ферме, а Гадсдены всегда недолюбливали ее, потому что она не была одной из них. Они были настоящими, примитивными, белыми крестьянами, серыми и безграмотными, которых можно встретить на сборищах ку-клукс-клана или в Бирмингеме во время беспорядков, подзуживающих полицейских действовать решительно. Для того чтобы убедиться в том, что подобные люди действительно существуют, а не являются выдумкой журналистов, требуется самому приехать туда. Гадсдены регулярно били Лауру, и один раз они даже прижгли ей задницу раскаленным железом. Просто ради забавы. Отец и старший сын, подонок по имени Кэл, по очереди развлекались с Лаурой, мучая и терзая ее. Сначала у них дошло дело до кулаков, отец повалил Кэла на землю и уже был готов прибить его, но остановился, так как Лаура, увидев все это, закричала, и сказал сыну: «Парень, ты пока трахай одних овец, и когда у тебя это станет неплохо получаться, ты сможешь замещать своих родственников в их отсутствие». Затем он изнасиловал Лауру, но она говорила, что ей было все равно, она хотела завоевать их, думая, что, если она даст им то, что они требуют, они станут относиться к ней лучше. Об этом проведала миссис Гадсден и отлупила Лауру хлыстом, а затем приставила к ней трех младших сыновей, чтобы они за ней следили, в результате чего Лауру стали насиловать каждый день, даже когда она чувствовала себя неважно.

Вы когда-либо хотели кого-нибудь убить? Полагаю, никогда не хотели, но когда я услышала то, что мне рассказала Лаура, я готова была, не задумываясь, убить их всех. Когда она сдала вступительные экзамены, семья отказалась отпустить ее, и Лауре пришлось обращаться к администрации штата в Монтгомери, встречаться с помощником губернатора и рассказывать ему то, что с ней делали на ферме, и была даже какая-то судебная шумиха. Но все это не вышло за границу округа, и хотя ей разрешили поступить в колледж, с Гадсденами ничего не произошло. Против слов одной были слова семерых, к тому же Гадсдены были знакомы с шерифом, а судья годами получал от них бесплатно овощи, так что дело было закрыто за недостатком улик. Но, благодарение Богу, Лаура вырвалась на волю.

— Она рассказала вам все это, как только вы познакомились?

— Нет, это, должно быть, произошло по меньшей мере полтора года спустя. Когда у нас уже была своя квартира. Лаура хотела убедиться, что мне можно верить. На то, чтобы добиться ее доверия, потребовалось время. Лаура потом больше никогда не говорила об этом до того вечера, когда умерла. Тогда я снова все это услышала во всех ужасающих подробностях. Понимаете, в своей основе она была очень скрытной. Она производила впечатление открытой, необузданной и поверхностной, но она все держала в себе… все то, что не должно происходить с человеческим существом.

— Почему вы улыбаетесь, Барбара?

— Я думала о хорошем, а вместе с Лаурой у нас было много хорошего.

— В колледже?

— Да, мы гуляли с ребятами из Гарварда и Тафта, они часто устраивали танцы, а мы каждый месяц устраивали в нашей квартире шумные вечеринки. Ничего мудреного — простые попойки; мы просиживали ночи напролет, откровенничая друг с другом, и Лаура оказалась самым чистым, самым честным человеком, которого я когда-либо знала, и в то же время я хочу сказать, что если бы не она, я не оказалась бы теперь в таком положении, как сейчас. Здесь, у вас. У меня были бы лишь обыкновенные слабости, как и у всех. Понимаете, Лаура приобщила меня ко всему.

— Например?

— Все это происходило в то время, когда в Гарварде занимались этими опытами с ЛСД, и многие наши знакомые умели приготовить его сами или же имели знакомых в лаборатории, и, думаю, многие студентки в Рэдклиффе попробовали это. Я никогда не слышала о ЛСД до тех пор, пока мне не сказала об этом Лаура. И в последний семестр мы отправились с ней в большое путешествие, и жизнь стала более наполненной и интересной. Понимаете, я чувствовала себя исследователем. Я не пристрастилась к наркотикам, Лаура тоже. Мы пытались разузнать обо всем, а не просто посмотреть на разноцветную мишуру. Но что находится внутри головы! Казалось, мы исследовали под микроскопом собственный мозг и видели, как рождаются мысли… видели эти мысли. Это было каким-то священнодействием, словно мы присутствовали при рождении ребенка… Вот как случилось, что мы поехали в Аннистон. Мы заранее решили купить билеты на поезд, и я сказала отцу, что на пасхальные каникулы приеду на неделю позже, так как мне требуется закончить одну работу и для этого нужно заниматься в библиотеке. Понимаете, Лаура сказала мне, что у нее было видение и я была частью этого видения: мы вместе были на ферме Гадсденов; и у Лауры появилась настоятельная потребность поехать туда, так что я не могла отказаться.

Мы сели на поезд в Нью-Йорке и даже ухитрились занять купе, хотя и не платили за него. Проводник был очень милым, и Лаура сообщила ему, что едет домой умирать, так как в ее сердце рана, а на купе у нее нет денег. А как только мы забрались в купе, мы сразу же принялись сосать кубики сахара, и говорю вам, я никогда прежде… никогда прежде не была в таком приподнятом настроении. Понимаете, очень часто ребята, достававшие нам ЛСД, не знали его точного состава и силы, потому что этого вообще никто не знал, и поездка на поезде совершилась за три минуты. Однако она должна была длиться семнадцать часов, потому что с поезда мы сошли в Бирмингеме. Прямо на вокзале города Бирмингем. И еще кое-что относительно этой поездки: я стала Лаурой. Я хочу сказать, я прошла через все то, о чем она мне рассказывала. Меня изнасиловал Гадсден, я видела мужчин, трахающих овец, на моей заднице появились царапины, я заговорила с южным акцентом, узнала все деревенские запахи, я следила за грузовиком, отправляющимся с овощами на рынок, наблюдала за возящейся на кухне миссис Гадсден, чистила картошку и смотрела, как варится ботва репы. Лаура и я превратились в одну и ту же личность — две стороны одной монеты, — и когда мы говорили об этом, она сказала мне, что тоже превратилась в меня, ясно видела Уэстпорт, винный магазин и эту ужасную вечеринку у Тони дома, и все это было очень необычным, точно переселение душ. Никогда в жизни я не чувствовала себя столь близкой к другому человеческому существу. ЛСД превратился в просфору святого причастия. Мы соединились с Богом, проникли в его тело… О, я не могу объяснить, думаю, вам кажется, что я говорю нечленораздельно.

— Нет, все идет превосходно, — сказал Фрер.

— В Бирмингеме мы поселились в большой гостинице. В «Татвейлере». Когда Лаура была маленькой, она воображала, что для того, чтобы снять там номер, нужно быть миллионером. А по выходным, когда происходили крупные футбольные встречи, «Татвейлер» заполняли ребята из Алабамы, из университета, которые распивали «Цветок магнолии», танцевали и занимались любовью; и Лаура всегда хотела пожить в этой гостинице, потому теперь мы так и сделали. Мы там поужинали и пошли гулять по городу, и Лаура показывала мне все ужасные достопримечательности Бирмингема. Для нее это было подобно путешествию Кука в ад, но она говорила, что мне нужно знать и посмотреть все, чтобы, когда я соберусь умирать, мне не было страшно, так как ад я уже видела. Я не хочу сказать, что город был внешне уродлив, просто он был сценой виденных Лаурой кошмаров. Она показала мне приют, кондитерскую лавку, в которую бегала девчонкой, а затем, когда мы устали гулять и собрались возвращаться в гостиницу, Лаура сказала, что эту ночь мы должны провести на ферме. Я не хотела, но она меня уговорила.

Она взяла машину напрокат, и мы поехали в Аннистон. Кажется, с автомобилем что-то случилось, так как Лаура свернула к заправке. Точно сказать не могу, так как я приняла ЛСД и, несмотря на ночь, видела все, как при дневном свете. Сколько времени мы ехали, я не знаю. Возможно, больше часа, и когда мы въехали в Аннистон, все уже было закрыто. Там было мрачно и угрюмо — это я помню. Магазины мужской одежды с костюмами тысяча девятьсот тридцатых годов, ужасные обувные магазины с тупоносыми башмаками, которые носит деревенщина. Мы остановились у светофора, и я помню, что увидела несколько человек, сидящих в машине, и мужчина на переднем сиденье высунул из окна бамбуковый шест длиной в девять футов. Я подумала: «Отлично я полетела, этого быть не может, я все это себе представила», а Лаура сказала: «Барб, это называется ужением черномазых. Они сидят в машине и, когда мимо проходит цветной, опускают окно, высовывают шест и бьют его по коленям, а если тот сопротивляется и пытается убежать, его догоняют и задают порядочную взбучку. Поэтому негр предпочитает оставаться на месте и, получив несколько ударов, говорит: «Благодарю вас, джентльмены, за то, что вы учите меня хорошему поведению». А эти люди скалятся и говорят: «Это хороший парень, а не один из этих митингующих ниггеров. Ты хороший парень, ага». И они позволяют ему пройти. Мне такое не могло прийти в голову. Я потом собиралась спросить у Лауры, действительно ли она говорила мне это. Чтобы вновь вспомнить. О чем-то. Наверное, о поездке. Мы проехали мимо придорожной закусочной «Красное Яблоко», где пара фараонов торговала контрабандным виски. В каждом округе голосуют за введение сухого закона. В этом округе сухой закон был введен, но спиртное мог достать каждый.

Мы свернули с главной дороги, и Лаура поехала по крутой грунтовой дороге. Наконец она остановила машину, помогла мне выйти и сказала: «Вот оно, во всей своей животной красе». Я увидела грядки с овощами, а в некотором отдалении — дом с темными окнами. А еще ярдах в ста перед нами — сарай и свиной хлев рядом с ним. Мы пошли туда, и в руках у Лауры что-то было. Что, я не знала. И я увидела, словно при дневном свете, ферму, зеленые ряды салата, услышала хрюканье свиней, почувствовала запах коровьего навоза. «В разное время я пряталась здесь на каждом дюйме, — сказала Лаура, — здесь есть такие укромные места, о которых наши ублюдки даже не имеют представления, так как никогда по-настоящему не прятались». Мы приблизились к сараю — большому квадратному зданию с покатой крышей. «Эта крыша из гофрированного железа, в разгар лета она нагревается до ста двадцати градусов, а когда холодно, промерзаешь до костного мозга. Здесь всегда сквозняк, так как открытое место. Лес кончается где-то в миле за домом. Бывало, я спала там, и клянусь, что насчитала девяносто триллионов дождевых капель. Я всегда их хорошо считала». Мы подошли к хлеву, там визжала целая сотня свиней. «У меня для тебя, Барб, специально припасен рассказ о свиньях. Потом я расскажу тебе его. Кэл и Дрю любили свиней. Да, они очень любили их». Лаура толкнула дверь сарая, и та широко распахнулась. Она потрогала хомуты — так, словно они были старыми друзьями, с которыми ее связывали воспоминания. Затем Лаура швырнула что-то на пол. Это был бензин. Она принесла его из машины в канистре. «Когда я подожгу это, мы побежим к зарослям. Там у меня есть убежище в камнях. Там нас не увидят». Лаура зажгла спичку, и тут же вспыхнуло пламя. Оно распространилось быстро, послышался ужасающе громкий треск, будто сарай был живым существом.

Мы побежали, Лаура нашла укрытие в камнях, мы прильнули к раскисшей земле и стали смотреть. Я увидела самые прекрасные краски; забегали и закричали какие-то мужчины в длинном нижнем белье, запричитала старуха — мне были видны их лица. Высеченные из скалы. Каменные лица. А Лаура обвила меня руками и сказала: «Барб, разве это не прекрасно? Ты меня видишь? Мое лицо среди языков пламени?» Я посмотрела и увидела или представила себе, что увидела его. «Барб, я там — я маленькая девочка». И я видела лицо маленькой девочки. «Ты видишь меня, Барб. Я перерождаюсь. Прямо у тебя на глазах. Из пламени появляется сотворенная Богом новая Лаура». И — да, я увидела маленького ребенка, вышедшего из огня, а Гадсдены кричали, было светло, как днем, и я чувствовала себя частью Вселенной, частью созданий Эдемского сада, а моя душа, покинув тело, вселилась в тело Лауры. Мы побежали назад к машине. Она стояла на уклоне, Лаура сняла ее с тормоза, машина скатилась вниз до шоссе; там Лаура завела двигатель, и мы поехали назад в Бирмингем. Лаура была в восторженном возбуждении, и я не понимала половины того, что она говорила, — она говорила так быстро… А потом я очутилась в постели, и белье хрустело, как новая долларовая бумажка, и было прохладным. А Лаура стояла на коленях у своей кровати и молилась: «Господь, благодарю Тебя за Твою божественную доброту, за то, что Ты позволил нам взглянуть на рай».

Мы вернулись поездом в Нью-Йорк, и Лаура провела вместе со мной и папой Пасху, мы все вместе навестили могилу мамы, и все было хорошо, очень хорошо, почти до того времени, как настала пора возвращаться назад. Мы каждый день ходили под парусом и ни разу не глотали ЛСД, нам и так все время было хорошо. Хорошо от сознания того, что мы были с папой, пили вино.

— Что все испортило?

— Ничего. Я же сказала, что все было прекрасно, — хриплым голосом ответила Барбара.

— Вы не доверяете мне?

— Разумеется, доверяю. Я не была столь откровенной со священником на исповеди.

— И все же что-то вас беспокоит. Угрызения совести по поводу пожара?

— Нет-нет. Это было хорошее, хорошее чувство. А, черт, рано или поздно это все равно всплывет, но — о, я просто не знаю, как это объяснить. Мой отец и Лаура… ну, скорее всего, это была ревность, и на самом деле ничего не произошло, наверное, потому, что мы были так близко, я потеряла возможность видеть отчетливо, но самое важное то, что, когда мы вернулись в колледж, эта способность вновь вернулась ко мне, и я злилась на себя лишь за то, что только подумала подобное.

— Они? Ваш отец и Лаура?

— Именно так. Они. Удовлетворены?

— Буду, когда вы мне все расскажете.

— Вы — упрямый человек. Но… ничего не было.

— Однако вы подумали что что-то было.

— Да, подумала. Я никогда не обсуждала с отцом личные дела, наверное, я считала, что нельзя упоминать о… его половой жизни. Были ли у него время от времени какие-то женщины или не были… я просто не желала знать. Наверное, он был одним из тех мужчин, которые не особенно интересуются женщинами. Вежливые, заботливые по отношению к ним — это да, но он не был дамским угодником до тех пор, пока к нам не приехала Лаура. Он дважды встречался с ней в Бостоне, мы вместе ужинали, потом ходили в кино, болтали о колледже и планах на будущее, но когда мы стали жить в одном доме, я ужаснулась.

— Почему? Лаура вела себя откровенно?

— Нет, в том-то и дело, я не могла ни на что указать пальцем. Происходило что-то вроде подсознательного соблазнительства, хотя, возможно, оно было намеренным. А может быть, я все напридумывала. Понимаете, в Лауре была какая-то… не то что женственность, хотя это у нее тоже было, еще она обладала чем-то чувственным, словно у нее были какие-то запретные знания, и стоило только познакомиться с ней поближе, как можно было в них проникнуть. Лаура притягивала мужчин. Стоило ей только щелкнуть пальцами, и она получала, кого хотела, и не просто потому, что она была симпатичной. Если бы вы побывали в ее обществе, не знаю, но мне кажется, вы тоже узнали бы что-то про себя. Как бы мне это выразить? Она что-то дарила вашей жизни. Полагаю, многие мужчины, встречавшиеся с Лаурой, хотели переспать с ней. Немногие были разочарованы. Она была совершенно аморальна. Не то чтобы неразборчива. Если она хотела какого-то мужчину, она ложилась с ним в постель. Ее нельзя судить по общепринятым правилам, учитывая ее прошлое. Для Лауры менять мужчин было все равно что ходить в разные рестораны. Мои слова не звучат так, словно я ее осуждаю? Мне бы этого не хотелось.

— Нет, вы ее не осуждаете.

— Лаура не могла иметь детей. Она узнала об этом, когда поступала в колледж, и это произошло совершенно случайно. Ей пришлось пройти медицинское обследование. После этого ее отношение к жизни и к мужчинам сильно изменилось. Лаура любила детей и собиралась взять приемных после того, как выйдет замуж, если только ей встретился бы кто-нибудь «достаточно глупый для того, чтобы взять в жены красотку-южанку, шлюшку из Рэдклиффа». Моему отцу было далеко за пятьдесят — пятьдесят семь, — и, возможно, он думал и чувствовал, что как мужчина находится на закате. Нестарый, но вряд ли способный завести связь с женщиной, а Лаура была — дайте-ка сосчитать — на тридцать шесть лет моложе его, но обращалась с ним не как со старым папашей Барбары, а как с привлекательным и свободным мужчиной, и я видела, что она испытывает к нему настоящую симпатию. Я так и спросила, когда мы вернулись в колледж — шутливо, разумеется, — насколько привлекательным она его нашла. Лаура ответила — очень, а затем, посмотрев мне прямо в глаза, сказала: «Если бы я переспала с ним — а я об этом думала, — это явилось бы благословением, актом милости». Мне сразу стало душно и неуютно, я хотела верить, что Лаура надо мной издевается, но она была серьезна.

Однажды вечером я зашла в свою школу повидать мисс Слейтер и директора, и мы долго душевно болтали, и у меня необыкновенно поднялось настроение. Девушка успешно учится в колледже и навещает учителей, которые застыли на месте, чьи знания износились до дыр — а знания изнашиваются, словно старый костюм, когда тридцать и больше лет преподаешь один предмет. Это естественный процесс истощения, я видела, что ученики выжали мисс Слейтер, а доктор Грэхем, защитивший диссертацию по языкознанию, опустился до директорского кресла; вероятно, он позабыл все, что знал в своей специальности, просто потому, что слишком долго болтался по административным должностям. Они встретили меня прекрасно, и я должна признаться, что испытала злорадное удовлетворение, обнаружив, что мисс Слейтер, бывшая моей любимой учительницей — она преподавала английский, — веками не читала ничего, кроме учебников. Пробелы в ее чтении были колоссальными. Она не следила за современной европейской литературой и едва разбиралась в американской. Действительно хорошо знала она лишь «Лира», «Волшебную королеву», немного романтической поэзии и кое-что из Диккенса и Харди, и я вспомнила, как она объясняла ямбический пентаметр: «Вот это древний лес стоит» — в действительности это были все стихи, которые она знала. Я знала больше, чем она! Как такое могло произойти всего лишь за четыре года?

— Люди не рискуют ходить слишком далеко.

— Я похвасталась значком «Фи Бета Каппы» и увидела, что они гордятся мной. Доктор Грэхем затеребил цепочку от часов, пытаясь привлечь мое внимание к двум своим значкам, но это были почетные значки каких-то туманных литературных обществ, о которых никто не слышал и не знал. Когда я уходила от них, то чувствовала печаль и удовлетворение. Я направилась в «Солсбери» выпить кофе и потрепаться с официантками и Леном, цветным поваром буфета. Папа по-прежнему ужинал там, и я немного поиздевалась над знаменитым «солсберийским бифштексом», сказав, сколько тысяч этих бифштексов я уже съела, и теперь одна мысль о том, что придется есть еще, заставляет мои волосы раскручиваться. Я действительно очень обрадовалась, увидев их всех вместе, похлопав их по спинам.

Когда я вернулась домой, было уже за семь, Лауры и папы не было. На столе на кухне лежала записка, извещающая меня, что они отправились в Гринвич в «Рачью клешню», а за мной в семь тридцать заедет такси. Я надела черное платье и стала выглядеть в нем по-нью-йоркски симпатичной. В этом ресторане устраивали танцы, а местные жители использовали его для того, чтобы отметить торжественные случаи; метрдотель-итальянец изображал из себя француза, носил смокинг, шикарным жестом укладывал салфетки и лаял на официантов, так что у посетителей складывалось впечатление, что они получают обслуживание по-французски. Готовили там чуть ли не прямо на столах, все блюда в меню были порционными, но создаваемая обстановка, с какой-то безумной точки зрения, казалась интимной, и я подумала, что это было несколько странно, что папа решил пригласить нас туда. Он поставлял в ресторан вина, поэтому вокруг него там всегда суетились, но все-таки это было не то место, куда следовало приглашать свою дочь и ее подругу. Не могу объяснить… нам требовалась романтика, а там по углам шныряли женатые проходимцы из Нью-Йорка.

Я подъехала туда после восьми и сразу же заметила отца и Лауру на танцплощадке, которая была заполнена народом. Они были с краю, у самого оркестра, и двигались очень медленно. Я не помню, чтобы когда-либо видела своего отца танцующим. Мне стало любопытно, поэтому я села в баре, который находился в другом помещении, но танцплощадку оттуда было видно, и заказала выпивку. Отец и Лаура танцевали близко друг к другу, даже слишком близко, и когда я стала следить за ними, меня пробрала дрожь. Мой отец был мужчиной, но я думала о нем только как об отце — старом, бесполом, слегка не в себе, и вдруг он — на танцплощадке, до смерти стискивающий мою соседку по комнате. Танцуя, они переместились в центр площадки; когда папа оказывался ко мне спиной, я видела, как пальцы Лауры бегали по его затылку, щека отца была прижата к ее щеке, и в этом не было ничего родственного или дружеского. У меня под желудком возникла какая-то щемящая пустота, я почувствовала комок в горле… стала задыхаться. Я выпила еще два коктейля мартини, и, полагаю, они действительно ударили мне в голову, потому что я принялась есть все подряд — орехи, сыр, галеты, крендельки, словно ребенок, поглощенный фильмом ужасов, с прикованными к экрану глазами, подсознательно жующий, чтобы снять нервное напряжение. Около девяти я взглянула на часы. Я уже опаздывала на час, а они продолжали танцевать, прижимаясь щека к щеке. Ни тот ни другой не сделал ни одного движения, чтобы поискать меня, а я становилась все пьянее и злее — с каждой минутой, — и у меня начались видения. Ужасные. О них двоих. Призрачные кошмары. Лаура — моя мать, а я — маленькая девочка; а потом я посмотрела в зеркало над стойкой и увидела их двоих в постели, и Лаура набросилась на моего отца, и мне захотелось убежать отсюда со своими нездоровыми, грязными мыслями.

— Это глупо. Тут нет ничего нездорового. Даже люди, у которых совсем нет проблем, время от времени воображают подобное. Видишь мужчину и женщину и начинаешь гадать… Или же создаешь различные комбинации из знакомых тебе людей. Очевидно, что-то происходило.

— Итак, я так расстроилась, что захотела плакать. Два человека, которых я так любила, играли со мной такую грязную шутку. Это было просто несправедливо. И отвратительно. Я решила, вернувшись в колледж, наехать на Лауру. Именно так. Я должна была сделать это. Хочет развратничать — замечательно, но только не с моим отцом.

Когда я уходила из бара, у меня кружилась голова, кажется… я хотела поехать домой, просто уехать отсюда, но мне нужно было взять такси, а денег у меня при себе было недостаточно, и я…

Они увидели меня! Папа замахал рукой, Лаура, обернувшись, улыбнулась мне. В полубессознательном состоянии, чувствуя неудобство, я подошла к ним. Готовая к ссоре. Меня предали! Они немного поболтали о том, где я была, что они меня ждали, уже десять часов, а они еще не делали заказа.

«Вы двое выглядите так, словно побывали на вечеринке», — придираясь, сказала я.

«Это правда, Барб, — ответил отец, вежливо пододвигая нам стулья. — Вижу, я кое-что потерял оттого, что не учился в колледже».

«Возблагодарим Господа. Никто из нас не был бы в безопасности, если бы вы, Джордж, охотились среди нас», — сказала Лаура.

Когда я услышала, как она называет папу «Джорджем», мне стало жарко. Сочетание фамильярности и призывности. Мерзость.

— Почему мерзость? — спросил Фрер.

— Она окручивала его, точно мальчишку из Гарварда, стерва. Я уже все это видела раньше. Милая, простодушная болтовня, непрерывные движения глаз, шарящих по всему телу, и привычка опускать глаза, а затем медленно поднимать их, застенчиво улыбаясь, — а через двадцать секунд Лаура уже скидывала с себя одежду. Она говорила, что отвечает на доброту, а я сказала ей: «Что касается тебя, весь мир состоит из добрых людей». Наверное, я дерьмо, но я не могла удержаться от подобных мыслей. В течение ужина я страдала — действительно страдала. Они говорили обо мне, рассказывали что-то о том, что все время, пока ждали меня, беседовали обо мне и как хорошо, что в их жизни есть я. Намешивая все подряд, мы здорово напились. Коктейли, потом «Шабли» с устрицами, кларет с говядиной, за которым последовал арманьяк с кофе. Лаура могла пить, как моряк.

По дороге назад мы пели в машине. Папа делал не больше десяти миль в час. Когда мы приехали домой, отец остался, чтобы закатить машину в гараж, находившийся ярдах в тридцати от дома. Мы втащились вверх по лестнице, срывая по пути одежду. Ею мы забросали все вокруг; мы жили в моей комнате, так как гостевая комната была тесной и сырой. Я так набралась, что не могла закрыть глаза, так как тотчас же начинала кататься на русских горках. Но Лаура чувствовала себя великолепно. Борясь с тошнотой, я приняла «пептобисмал». Лаура сидела на краю моей кровати, держа у меня на голове холодный компресс. Не знаю, сколько времени мы так пробыли, как вдруг я вспомнила, что мы не слышали возвращения папы. Я спросила Лауру, не слышала ли она, она ответила — нет, не слышала. Я не могла пошевелиться: думала, от этого рассыплюсь. Лаура сказала, что спустится вниз и крикнет, и ушла. Должно быть, я задремала, потому что очнулась от собственных стонов. Я позвала Лауру, но ее не было в кровати. Я подумала: возможно, она в ванной. Заглянула.

Выбравшись из своей комнаты, я прислушалась у двери папиной комнаты. Не слышно ни звука. Тогда я спустилась вниз. Зажигая свет, добрела до кухни. Папа содержал ее в безукоризненной чистоте, точно медицинскую лабораторию… Вдруг совершенно внезапно у меня перехватило дыхание… Я выскочила через черный ход и даже не сообразила, куда попала. Гараж находился невдалеке, я была босиком и побежала по гравийной дорожке вокруг дома. Я услышала звук работающего двигателя, но в гараже было темно. У меня ноги были изрезаны камнями; я распахнула дверь гаража и услышала звуки, которые напугали меня. Дернув за шнур выключателя, я обошла машину и посмотрела сквозь лобовое стекло. Лаура лежала у отца на коленях, и оба они плакали. А в гараже стоял сильный запах от двигателя — угарный газ. Я не знала, что делать. Просто стояла, застыв, словно статуя, и смотрела. Мой рот шевелился, но я не могла связать слова. Затем я открыла дверцу и взяла отца за руку. Он вытер рукавом глаза, а Лаура осталась лежать на сиденье, всхлипывая. Все молчали.

Я помогла отцу выбраться из гаража и дойти до дома. Он был похож на маленького мальчика, который не способен что-либо сделать самостоятельно. Я развязала ему галстук, расстегнула рубашку, сняла ботинки и уложила его в кровать. Вытерла ему лицо салфеткой. Отец выглядел старым, серым и побежденным. Он сказал: «Спасибо, Барб. Знаешь, Лаура — это самый лучший человек. Заботься о ней. Когда я соберусь умирать, я вспомню, что встречался лицом к лицу с ангелом». Повернувшись на бок, он уснул. Я провела рукой по его тонким и очень прямым волосам.

Когда я вернулась в свою комнату, Лаура уже лежала в постели. Она перестала выть, но отказывалась говорить со мной и объяснить, что произошло. Никогда в жизни я так не злилась. Готова была убить ее.

— Вы выяснили, что произошло в гараже?

— Да… выяснила… позже, — глухим безутешным голосом произнесла Барбара. — Я хотела бы, чтобы этого не произошло. Некоторые вещи о своих близких лучше никогда не знать. В ту ночь, когда Лаура умерла…

— Вы тщательно и, я бы даже сказал, умело обходите этот вопрос.

Тедди услышал, что у Барбары сорвался голос; она зарыдала так отчаянно, что он тоже содрогнулся. Он хотел быть рядом с ней, сказать, что защитит ее, что ей больше никогда не придется плакать.

— Все дело в этом, да, Барбара? В смерти Лауры?

— О Боже, мне так стыдно, что я готова умереть. Господи, прости меня. Сохрани. Пожалуйста. Клянусь, в этом не было моей вины. Я подралась с ней. Я избила ее! Ууууууууууууууууух!

— Вы должны мне все рассказать, — настаивал Фрер.

— Не могу. Я никому не могу рассказать это.

— Послушайте, как только вы выговоритесь, вам станет лучше. Мы сможем объективно взглянуть на все это.

— Объективно? Что, черт возьми, все это значит? Объективно. Она убила себя, и это — моя вина. Вот что значит объективно.

— Почему вас не арестовали?

— Я нажала на курок или побудила Лауру сделать это. Но нет, нет, нет, нет, я не могу. Не буду! В чем дело? Что вы собираетесь мне вколоть?

— Это транквилизатор. В таком состоянии я не смогу отпустить вас домой.

— Пожалуйста, умоляю вас, не будем говорить об этом. Не задавайте мне больше никаких вопросов.

— Если бы я сказал вам, что у вас рак, а я — хирург, который может вас успешно прооперировать, и вы сможете после этого продолжать жить, вы бы позволили сделать это?

— Только не колите. Я скорее умру. Ой! Больно. Почему вы вкололи мне в вену?

— Чтобы сразу попало в кровь.

— Ваше лицо начинает расплываться. Наверное, это сильный препарат. Я такой раньше не принимала?

— Нет, это новое лекарство. Почему бы вам не подобрать на кушетку ноги и не попробовать расслабиться на несколько минут? Выбросьте все из головы и начните считать назад от десяти до одного.

— Десять, девять, восемь, семь… шесть, шесть… три…

— Барбара, вы меня слышите?

— Да.

— Вы спокойны и расслаблены?

— Да, — ответила Барбара деревянным, безжизненным голосом.

— Попробуйте представить себе киноэкран. Чистый киноэкран. Вы видите его?

— Да. Вижу.

— Мы с вами сейчас будем смотреть фильм. Мы находимся в операторской кабинке. И вы вынимаете бобину с фильмом из коробки. Вы передаете ее мне. Вы можете это сделать?

— Да. Вы берете пленку. Коробка поцарапана.

— Прекрасно. Я вставляю ленту в кинопроектор. Так, сделано. В комнате, кроме нас, никого нет.

— Да, начинается фильм. Я вижу на экране цифры.

— Мы в вашей квартире. Ночь. Вы с Лаурой поужинали и теперь разговариваете. До выпуска остается неделя. Что надето на Лауре? Я не очень хорошо вижу.

— Она примеряет новое платье. В следующую субботу мы должны пойти на выпускной бал.

— Какого цвета платье?

— Оно из черного бархата с кружевными рукавами и кокеткой. Разве Лаура не выглядит восхитительно?

— Она выглядит прекрасно. А что делаете вы?

— Я закалываю ей платье.

— Вы собираетесь принять ЛСД?

— Нет, после пожара мы это прекратили. Вернувшись, мы поклялись, что больше не будем.

— Но ведь что-то у вас есть, так?

— Да, мы собираемся побалдеть. У нас есть пачка гашиша, но сначала мы должны заколоть друг другу платья, а забалдев, мы не сможем сделать этого.

— Вы пригласили кого-нибудь?

— Нет, мы собираемся забалдеть, послушать музыку, а позже, если проголодаемся, поесть.

— Вы можете разглядеть все краски в квартире, всю мебель?

— Конечно, могу. У диванчика скрипят пружины, он темно-зеленый. Камин из красного кирпича. У нас есть сухие дрова. Включен кондиционер.

— Вы слушаете музыку?

— Да. Квартет современного джаза. «Согласие». Сегодня утром Лаура купила эту пластинку для меня.

— Что еще происходит?

Тедди услышал звук, но не смог определить, что это. Он звучал нечеловечески: крик, стон, разрывающий какую-то адскую пропасть. Тедди почувствовал себя путешественником из научно-фантастического рассказа, перенесенным из своего времени в страну, населенную фантастическими чудовищами, ставшими теперь его современниками; для того чтобы выжить, ему необходимо найти скрытый смысл жизни. Казалось, человечество деградировало до какого-то атавизма… который Тедди не мог понять. Шум, что производит этот шум? Тедди глубже вжался в мягкую кожу кресла…

— В чем дело, Барбара? Экран пуст?

— Дверь. Я боюсь двери.

— Но ведь рядом с тобой Лаура. Ты закалываешь ей платье и слушаешь музыку.

— Да, но дверь в комнату открыта.

— Она была открыта и раньше?

— Да.

— Ты бывала в комнате у Лауры?

— Редко. У нас были свои комнаты, и они были чем-то личным.

Вас пугает что-то в ее комнате или же дверь?

— Я вовсе не…

— Вы по-прежнему продолжаете закалывать ей платье?

— Да, у него край слишком длинный. Стоя на коленях, я передвигаюсь вокруг Лауры.

— О чем вы разговариваете?

— О бале. Лаура рассказывает о мужчине, которого я не знаю. Ему около сорока, и она этим очень расстроена, но говорит, что обязана отдаться ему… Лаура должна отблагодарить его за услугу, а он хочет попасть на студенческий бал. Это он достает Лауре гашиш. По-моему, он какой-то делец или спекулянт. Я закончила подкалывать край. Лаура снимает с себя платье. Я надеваю свое. Оно атласное, из желтого атласа, а выше пояса — розовое. Я купила его в Нью-Йорке в «Лорде и Тейлоре», но у меня не было времени, чтобы его там подогнали.

— Вы разговариваете о том, чем собираетесь заняться после выпуска?

— Да. Мне предложили аспирантуру в Коламбийском университете на кафедре романских языков, а Лаура получила приглашение в ООН. Да, именно так. Я помню, что, когда пошла в ООН справляться о вакансии, я уже слышала о ней от кого-то… Только сейчас вспомнила, что от Лауры.

— Вы сознательно забыли об этом?

— Да. Но я все-таки чувствовала, что хотела работать там. Мы с Лаурой собираемся снимать на двоих квартиру в Нью-Йорке. Вот почему я согласилась на Коламбию. У меня был выбор: Стамфорд или Коламбия. Лаура собирается работать у этого мужчины — не знаю, в качестве кого, — а я буду помогать папе и проведу лето в Уэстпорте. Мы условились, что Лаура заедет к нам после четвертого июля. Лауру что-то беспокоит. Ой, она уколола меня булавкой.

— Вы можете повторить то, что говорите друг другу?

«Следи за тем, что делаешь!»

«Прости, Барб. Может быть, нам стоит прерваться?»

«Ладно. — Я смотрю на часы. — Сейчас девять. Не хочешь сходить поесть, а потом зайти в кино?»

«Нет, мне кое-что требуется для того, чтобы стало хорошо».

Она берет платье и уходит в свою комнату. Я переворачиваю пластинку и ставлю «Далеко впереди», «Клиффорд и Макс», поет Джени Пэрис и «Джаз Западного побережья из Лайтхауза». Мы обе — фанатичные поклонницы джаза. При первой возможности мы стараемся бывать в Сторивилле. В квартире чертовски жарко. Кондиционер опять накрылся, и я включаю вентилятор. Я слышу шум душа. Взяв проспект аспирантуры Коламбии, я пролистываю его. Затем принимаюсь за статью о Кеннеди в «Таймс». Сходив к холодильнику, я достаю кубики льда и приготовляю два джина с тоником. Господи, как же жарко. Мне хочется принять душ, но там Лаура. Я вешаю платье на дверь. Вся комната уставлена коробками с книгами, одеждой и посудой — в конце недели мы навсегда уедем отсюда. Шум душа смолкает.

«Я смешала тебе коктейль, Лаура».

«Спасибо, крошка».

Она уже в гостиной, и у нее на голове все еще надета купальная шапочка. Лаура вытирается. Она не вытерла часть затылка. Я встаю и, взяв край полотенца, вытираю Лауре шею. У нее длинная шея, а спина изогнута великолепной буквой «S». Так, как извивается сельская дорога. Я немного расстроена тем, что учеба закончилась и нам предстоит ехать в Нью-Йорк. Я почти успела позабыть, что произошло между Лаурой и моим папой на Пасху, я чувствую к ней невероятную нежность. Всякий раз, как я вижу на ее спине шрамы, я вздрагиваю. Лаура необычайно красива… и я не знаю… Вытирая ее и смотря на нее, я не удерживаюсь от того, чтобы по-сестрински не шлепнуть ее. И я поцеловала ее в затылок. Обернувшись, Лаура улыбнулась мне и поцеловала меня в щеку.

«Ты мой ангел, Барб. Как ты думаешь, стали бы мы более близки друг другу, если бы были сестрами?»

«Нет, не стали бы».

«Ты моя семья, Барб. Мать, отец, брат, сестра — в одном лице».

«Я чувствую то же самое».

«Я знаю это».

У Лауры в руках какой-то сверток, она разворачивает газету. Внутри — комок черной слизи.

«Когда это засыхает, то становится похожим на свиное дерьмо. Возможно, поэтому его называют дерьмом».

«Как же это курят? Это не похоже на травку».

«Предоставь все старухе Лауре, королеве здешней кухни. Эта штука нагревается и смешивается с табаком».

«Выглядит сложно. Я пойду быстро сполоснусь в душе».

«Да, поторопись».

Минут через пять я вернулась и увидела, как Лаура раскатывает на ладони длинные колбаски гашиша.

«После этого меня можно брать поваром в трехзвездочный ресторан в Мишлене. У нас хватит на десерт и останется еще».

Я сажусь в кресло с высокой спинкой и зачарованно слежу за Лаурой. Достав тальк, я присыпаю им ноги.

«Viens, ma soeur»[32].

Лаура протягивает мне «Пэл-Мэл», но сигарета набита неплотно и неровно. Я беру и зажигаю ее. Лаура приготовила с десяток сигарет.

«Ты усердная девочка».

«Как сказал архиепископ — там, откуда я родом, такое бывает — молодой хористке: “Я никогда не откладываю то, что могу сделать сегодня”».

Лаура зажигает свою сигарету.

«Помягче, чем травка…»

«Мы устроим вакханалию. Ууух, а джин с тоником вкусный и действует освежающе».

«O-о, я уже полетела… Ха-ха-ха-ха-ха».

«Мне нравится эта пластинка. Ты мне ее поставишь?»

«”Жаворонка в небе”?»

«Да, “Жаворонка в небе”. Джени Пэрис. Ну и голос! Он прямо вонзается мне между бедер, проникает в душу и узнает всю мою плоть».

«Уяяяяяяяяяяяяяя. О, хорошо. Лучше, чем ЛСД. Мне никогда не было так здорово».

«Я тоже вхожу в резьбу, Барб».

Мы докурили сигареты, Лаура зажигает еще одну и протягивает мне. Я уже потеряла голову. Мой взгляд раздвоился, затем расстроился, затем стал нечетким. Я вижу, как шевелится рот Лауры. Я делаю еще одну затяжку и слышу, как снова начинает звучать «Жаворонок». Наверное, Лаура поставила пластинку с самого начала. О, как прекрасно! Мне так хорошо. Не так, как в поездке, но очень хорошо. Я не теряю над собой контроль.

— Вы думаете о чем-то определенном, Барбара? — прервал ее Фрер.

— Да, о своей матери и Лауре, мы обе в ее руках, и кто-то смотрит на нас. Мы нарисованы на картине, висящей на стене музея. Теперь я не могу смотреть прямо. Я улыбаюсь каким-то своим мыслям. Вентилятор дует мне на ноги, мышцы на моем лице движутся, губы пересохли. Я беру стакан и чувствую, как начинаю глотать. Настолько пересохло у меня в горле. Лаура закинула ноги на диван и смотрит на меня. Тут я слышу какой-то звук. Лаура плачет. Я делаю огромное усилие и поднимаюсь с кресла. Подхожу к ней и сажусь у нее в ногах. На ее ногти на ногах нанесен черный лак, и они напоминают мне яблоки. Я вижу десять яблок, но в действительности это всего лишь ногти на ее ногах.

«В чем дело, Лаура? Скажи мне».

«Они зарезали свинью».

«Кто?»

«Дрю и Кэл. Они стоят у сарая. Я слышу их смех. Я живу там первую неделю. Не могу разобрать, что они говорят. Они заходят в сарай. Я стою рядом с коровой. Здесь три коровы. Я не понимаю, что собираются сделать Дрю и Кэл. Но мне страшно. Они зовут меня: “Лори, Лори, мы знаем, что ты прячешься. Лори, выходи”. Я не знаю, что мне делать, я слишком напугана, чтобы двигаться. Дрю нагибается, я пытаюсь забиться в угол. Дрю замечает меня и начинает манить пальцем. Я встаю. Колени у меня дрожат. Сзади ко мне подходит Кэл. Он хватает меня за волосы. Я вижу на деревянной колоде заколотую свинью. Они подводят меня к колоде и связывают руки за спиной. Я пытаюсь закричать, но не могу. А Дрю и Кэл начинают разрисовывать меня кровью свиньи. Лицо, руки. Они расстегивают мне платье. Под ним ничего нет. На мне не надето нижнее белье. Я выстирала единственный имеющийся у меня комплект. Они мажут меня кровью. Затем Дрю достает свое хозяйство и вонзает его в меня. Аййййййй. Больно. Я стою, а он вонзает его все глубже и глубже. Кэл же заходит мне за спину, раздвигает ягодицы и тоже вонзает в меня, и мне так больно…»

«О Боже, нет».

«Барб, Барб, не покидай меня».

«Не покину. Никогда не покину».

«Я люблю тебя, Барб. Всем своим нутром я люблю тебя. Я в жизни никого не любила так, как тебя. Не могу думать ни о чем другом, кроме как о моих чувствах к тебе. Когда я бываю с мужчиной… это всегда ты. Ты, я думаю о тебе. Ты разрываешь меня на части».

Мы смотрим друг на друга. Я зажигаю еще одну сигарету. Я немного пришла в себя. Я так потрясена. Что я могу сделать для Лауры, чтобы ей стало лучше? Передаю ей сигарету. Она делает две затяжки и успокаивается. Я оставляю ей сигарету и зажигаю еще одну. Боже, как хорошо, как мне становится хорошо. На этот раз сигарета действует на меня сильнее, чем прежде. Она ударила мне в голову. Я не могу сфокусировать взгляд. Что сказать мне Лауре? Я не в силах сосредоточиться на словах… одни видения. Лаура встает. Она движется медленно, завороженно, покачиваясь на ногах. Я начинаю отключаться, я нахожусь на качающейся лодке. Дверь! Я не могу смотреть на нее. В дверном проеме… черный рукав. Я задыхаюсь. У меня в горле что-то застряло. Это кость.

— У вас в горле ничего нет! — властно сказал Фрер. — Совершенно ничего. Вы это себе вообразили. Я ваш врач. Все в порядке. Расскажите мне про черный рукав.

— Головной убор… Потом рукав. Я не могу его видеть, но вижу. Это все гашиш. Монашеский плат. Лицо Лауры. Галлюцинация. Нет, оно здесь, в двери, с черными рукавами и платом на голове, оно движется ко мне… Белый воротник. Мама и Лоренс. О, матерь Божья! Нет, это Лаура, это она, я готова поклясться. Она одета монашкой! Почему? Я не понимаю. А потом эти фотографии… Да, в коричневом конверте. Я развязываю веревку. О, это фотографии Лауры, одетой монашкой. Это шутка — или это серьезно? Она действительно собирается стать монашкой? Я беру фотографии в руки. Большую пачку фотографий. Сотни. Лаура кладет мне руку на плечо.

«Посмотри на меня. Посмотри на меня!»

Я поворачиваю голову и вижу ее. У Лауры отрешенное выражение. Глаза ее пусты.

«Если бы я не любила тебя, то не смогла бы показать это тебе. Но я должна показать их тебе».

Я листаю снимки… медленно. Каждый новый снимок отличается от предыдущего. Вот у нее не хватает рукава. Он оторван. Затем воротник. Лаура стоит на постели. Детали одежды начинают исчезать.

«Лаура, я не могу продолжать».

Она сует снимки мне в лицо. Они ужасны. Лаура раздета. Она с мужчиной. Еще один — с собакой. С другим мужчиной. С двумя мужчинами. В постели с кем-то. Пригвожденная к позорному столбу. Ее бьет женщина. Я бросаю фотографии. Это неправда. Это не может быть Лаура.

«Почему, Лаура, почему?»

«Деньги. Как ты думаешь, где я их беру?»

И все начинает расплываться. Да-да, у меня кружится голова. Лаура прикасается ко мне. Она сбрасывает монашеское одеяние.

«Ты когда-нибудь спрашивала, как я живу? Как мне удается сводить концы с концами?»

«Когда ты…»

«Два года назад».

У нее в руках ремень. Я пугаюсь, что она ударит меня.

«Барб, почему ты еще девственница?»

«Я боюсь. Я пока что не хочу».

«Я хочу, чтобы ты выбила из меня всю дрянь».

«Я люблю тебя. Как я смогу сделать тебе больно?»

«Однако, когда ты увидела меня со своим отцом, ты была готова на все».

Она вкладывает ремень в мою руку. Я настолько ослабла, что способна сделать все что угодно.

«Барб, мы ведь будем жить вместе в Нью-Йорке, правда?»

«Конечно».

«Ты не бросишь меня? Я не смогу жить одна».

«Нет, мы будем вместе. Не делай этого!»

«Я должна. Я не могу сдерживаться».

Я в полудреме. Я не могу поднять голову. Что у меня в руке? Это кожа.

Я отталкиваю Лауру, но она слишком сильная. Тогда я выхожу из себя и бью ее ремнем. Я начинаю плакать. У нее на плече появляется красный рубец.

«Прости меня. Я не хотела делать тебе больно».

Она не прекращает прикасаться ко мне, и я пытаюсь отпрянуть в сторону. Я обдираю колено о чемодан. Лаура начинает целовать меня. Я лежу на спине. Дым сигарет такой голубой. Он образует причудливые узоры. Ой, мне хочется покрутить вокруг пальца одно колечко. Я прикасаюсь к голове Лауры, чувствую ее волосы. Ее голова находится между моих ног, я чувствую, как ее язык проникает внутрь меня, и это так приятно, совсем не больно, и я крепче сжимаю ее голову, мне хочется, чтобы она проникала дальше и дальше. Но это запрещено. То, что я делаю, запрещено… Айййййййййййййй…

Мне грезится. Я сплю на диване. Я с трудом могу шевелиться. Мои ноги весят тонну. И ничего не произошло. Что за ужасный сон! Я промокла насквозь. Ни… чего. О Боже. Фотографии на полу. И Лаура на стуле, обнаженная, смотрящая на меня. Она сгибает мизинец, я ничего не понимаю. Я подхожу к ней, и она целует мою грудь.

«Лаура, ты сошла с ума?»

Она засовывает мне внутрь палец, и я, подняв руку, даю ей пощечину. Я попадаю ей по переносице, моей руке больно. У Лауры начинает идти из носа кровь, она встает. Мне кажется, она сейчас убьет меня. Я выплескиваю ей в лицо коктейль.

«Тебе не понравилось, Барб?»

«Грязная свинья! Чумное животное! Зачем ты это сделала?»

«Потому что я люблю тебя».

«А я ненавижу тебя. Если бы у меня была возможность загадать одно желание, я попросила бы, чтобы те фермеры убили тебя. Я сожалею, что ты осталась жива и встретилась со мной. Бог ли, дьявол повелевает этой жизнью — я лишь надеюсь, что он заставит тебя страдать больше, чем когда ты была ребенком».

Она стоит рядом со мной. Она опускает голову. Ее лицо белеет. Оно становится болезненно-белым, словно ее вот-вот стошнит. Она кивает. Она кивает снова и снова.

«Ты животное, Лаура».

«Я рискнула. Я должна была сделать это. Я не могла оставаться в неведении. Эта мысль жгла меня в течение двух лет. Понимаешь, Барб, я думала, ты любишь меня так же, как я тебя».

«Так вот, это не так. Я действительно любила тебя, но не в этом смысле, не по-свински. Эти снимки ты делала не только из-за денег. Тебе это доставляло наслаждение. Почему я не сожгла тебя в том сарае? Это и есть тот мир, в котором ты живешь? Ты сделала это со мной, я была твоей подругой, твоей сестрой. Я готова была принять все, что ты скажешь, но только не это. Сначала с моим отцом, затем со мной».

«С твоим отцом ничего не было. Я хотела. Он ни разу не общался с женщиной после смерти твоей матери. Он умирает; твой отец умирает. Я спросила, что я могу сделать для него. Он сказал, что собирается покончить с собой, а я ответила, что, если он не желает меня как женщину, я умру вместе с ним. Я хотела умереть тогда, потому что знала, что это должно будет произойти. Что ты оттолкнешь меня. Но я не могла больше продолжать так. Я должна была попробовать».

Я одеваюсь ровно за пять секунд. Она продолжает стоять посреди комнаты. Опустив голову, раскачиваясь. Она не может взглянуть на меня.

«Этого нельзя простить, да, Барб?»

У меня сильно трясутся руки. Я хочу, чтобы Лаура умерла. Я так хочу этого.

«Простить? Я надеюсь, что ты отправишься прямиком в ад, свинья».

«Признай одно, Барб, и тебе будет легко до конца жизни. Узнай крупицу правды. Тебе ведь было приятно».

Я плюю ей в лицо. Я страшно голодна. Я иду по авеню Содружества и захожу в итальянский ресторан, который обычно избегаю. Я съедаю два бутерброда с мясом. Сижу здесь до трех часов. Официант шутит на тему того, что хорошенькая девушка сидит без спутника. Я заказываю две бутылки «кьянти». Официант делает мне предложение. Если я пойду с ним домой, он оплатит счет. Я говорю, что согласна. Мне приходится. Я оставила деньги дома. У меня нет вещей. Я не могу пойти в гостиницу. Официант настроен дружелюбно. Он так много смеется. Утром, когда я просыпаюсь, он еще спит. Постель в крови. В моей крови. Мне так больно между ногами. Я одеваюсь. Не могу засунуть ногу в туфлю. Там что-то есть. Десятидолларовая бумажка. Я беру ее. Я останавливаю такси и прошу водителя подождать. Мы едем через Роксбери, затем Бэк-бей, я больше не хочу видеть Бостон.

Я поднимаюсь по лестнице. Лифт слишком шумный, его слышно в квартире. Я задыхаюсь; я понимаю, как глупа. Но мысли у меня неясные. Конечно же, сумочки у меня нет, значит, нет и ключа. Лауре придется впустить меня. В дверь засунут конверт. На нем написано мое имя. Внутри ключ и записка, которую я не удосуживаюсь прочесть. Я захожу в гостиную. Ничего не изменилось, ничего не сдвинуто с места, но Лаура затопила камин. Он еще тлеет. Я вижу края обугленных фотографий. Я захожу в свою комнату, собираю свои вещи. Не вижу и не слышу Лауры и не хочу этого…

Мне нужно забрать из аптечки лекарства…

О, это ужасно. Лаура лежит в ванне. Там нет воды. На полочке стоит пузырек.

— Я сейчас проснусь, доктор Фрер.

— Хорошо, просыпайтесь.

Лаура совершенно белая. У нее открыт рот. На груди и животе следы от ожогов. В пузырьке была азотная кислота. Лаура часто шутила. На пузырьке была наклейка: «На случай Судного дня». Да, это была расхожая шутка. Пузырек на случай Судного дня. Лицо Лауры перекошено. Должно быть, ей было страшно больно. Я закрываю ей рот, и лицо становится лучше. Более похожим на Лауру. У нее на носу черно-синяя ссадина.

Мне нужно что-то предпринять. Вы понимаете. Вызвать полицию.

Я смотрю на Лауру.

Я тоже люблю тебя, Лаура. Но, Лаура, я рада, что ты умерла. Я так рада. Читаю записку. «В моем начале лежит мой конец…»

С криком сбегаю вниз по лестнице. Водитель выскакивает из такси. Я говорю ему…

— Сколько я была в отключке, доктор Фрер?

— Не очень долго.

— Я чувствую себя лучше. Отдохнувшей.

— Сегодня мы сделали большой шаг вперед, Барбара.

— Я ведь сказала, что была рада, что Лаура умерла, правда? Я не вообразила это?

— Нет, вы не вообразили это.

Тедди стоял у батареи в пустой квартире, выходящей окнами на ООН. У него были мокрые брюки. На улице серело нью-йоркское утро с проливным дождем, конца которому не было видно. Ветер нес грипп, мужчины и женщины, стоящие на автобусных остановках, закрывали головы свежими газетами, пытаясь защититься от его порывов. Сняв шляпу, Тедди пощупал повязку над глазом. Она была влажная, и от этого швы ныли. Тедди позвонил в контору и сообщил секретарше, что его не будет сегодня, а возможно, и целую неделю. С ним произошел несчастный случай, сказал он, не подозревая о скрытой в этой фразе иронии. Теперь рынок, плотное расписание встреч и совещаний казались далекими и нереальными. Невозможно было представить, как он сможет сидеть за столом с другими людьми, обсуждая что-то столь тривиальное, как структура корпорации и новый выпуск акций. Слова и цифры на листах бумаги в пухлых папках принадлежали той бессмысленной суете, которую раньше Тедди ошибочно принимал за жизнь и даже за страсть.

Эти магнитофонные ленты стоили уплаченных за них денег. Тедди искал откровений, но был вознагражден тайнами, личными, укрытыми от постороннего глаза секретами. От выслушавшего откровения ждут только советов, обычно он не вмешивается. Но Тедди необходимо было действовать. С этими мыслями — сейчас вопрос стоял не просто о том, что делать с Барбарой, — сегодня утром он достал из своего сейфа в банке «Чейз Манхэттен» десять тысячедолларовых банкнот.

Тедди набрал номер, который ему сообщили в справочной, принадлежащий покойному и анонимному У. Т. Гранту. Справедливость — это абстрактное понятие правосудия; в повседневной жизни она обычно сводится к долларам и центам, и Тедди был готов выплатить компенсацию. На звонок ответила женщина.

— Алло, — сказал Тедди, удивленный ее грубым тоном. — Это дом мистера Гранта?

— Да.

— Я могу поговорить с ним? — спросил он, пытаясь изобразить голосом полную невинность.

— Это шутка или что?

— Нет, не шутка.

— Ну, так он умер. Он был убит! — резко произнесла женщина.

Тедди поразили ее слова. Насыщенные злобой, тревогой, обвинением. Несомненно, бесспорно чувства направлены против него.

— Я что-то слышал… но был не уверен.

— Что ж, я его дочь, и я видела его труп. Он был убит.

Это слово снова ударило Тедди, и ему стало как-то не по себе.

— Кто вы?

— Я живу в этом же здании.

— Неужели?

— Да, живу.

— Как ваша фамилия? — подозрительно спросила женщина.

— Это неважно.

— Тогда чего же вы хотите?

— Помочь.

— Ну, так у вас неспокойна совесть по поводу старого ниггера, который носил ваши вещи?

— Нет, не у меня, — после паузы сказал Тедди.

— Почему вы не хотите назвать себя?

— Предпочитаю обойтись без этого. Вы живете по тому же адресу… дом двести девяносто пять по Сто тридцать пятой улице?

— Зачем вам это знать?

— Я только что сказал вам. Я хочу что-нибудь сделать.

— Если вы собираетесь прислать цветы, то можете засунуть их себе в задницу. Если вы — тот врач, я надеюсь, что вы больше не проведете ни одной спокойной ночи. Его убили, когда он защищал ваше имущество. Имущество! Разве оно стоит чьей-либо жизни?

— Не знаю. Я не врач. Я просто…

Когда она снова заговорила, Тедди сжался от ужаса, а его рука так сильно затряслась, что трубка едва не выпала из нее.

— Вы убили его, так?

— Я…

— Я звоню в полицию, мистер. Мы найдем вас, не беспокойтесь. Никогда не забуду ваш голос. Если мне придется…

Тедди бросил трубку и изумленно уставился на аппарат. Как она узнала? Он должен ей все объяснить. Он снова набрал номер, но линия оказалась занята. Воспользовавшись подоконником, Тедди написал адрес и имя Гранта на светло-желтом конверте. Он держал ручку в левой руке и выводил неровные буквы с закорючками, которые никогда бы не идентифицировали с его почерком. Положив десять купюр в конверт, Тедди надавил на самоклеящийся край. Он где-то читал, что полицейские эксперты могут со всей определенностью установить, чья слюна использовалась при заклеивании конверта или марки. Это было такой же уликой, как и отпечатки пальцев. Но он не был подозреваемым. У полиции нет никакой наводки на него и на тех юнцов, которые совершили ограбление. Нет, он был в безопасности, никому не известный, непричастный.

Тедди снова услышал в трубке ее голос.

— Я говорил с вами несколько минут назад.

— Узнаю ваш голос, — зловеще ответила женщина.

— Я хочу все объяснить. Я ни в чем не виноват.

— Это ваши слова. Тогда зачем утруждать себя звонком, если вас ничего не беспокоит?

— Я хотел послать вам деньги. Ваш отец однажды оказал мне большую услугу.

— Да, а какую?

— Она была… личной, касающейся лишь нас двоих.

— Послушайте, мистер, я сразу распознаю, когда белые врут. Я вскормлена на подобной лжи. Я — не какая-то тупая черномазая, которой легко навешать лапшу на уши. Вы убили его, а теперь хотите поладить с собственной совестью.

— Почему вы все время говорите так?

— Потому что если бы вы были другом, вы пришли бы на его похороны.

— Я был за границей.

— Это ложь! — воскликнула она.

— С чего вы взяли?

— Я слышу это по вашему дыханию. Вы не можете совладать с ним и лжете, едва разжимая зубы.

— Что ж, в таком случае больше…

— Вы собираетесь послать деньги? — Женщина переменила тон.

— Да, хочу.

— Они нам действительно очень нужны. Похороны больно ударили нас, мы с трудом справились.

Теперь ее голос звучал более спокойно. Вероятно, она выплеснула гнев, который до звонка Тедди не имел выхода.

— Я сегодня же пошлю вам деньги.

— Огромное спасибо, мистер…

Тедди уже был готов назвать себя. Женщина боксировала очень умело.

— Фамилия не имеет значения. Надеюсь, деньги доставят вам радость.

— Судя по вашему голосу, их будет много.

— Вы удивитесь. До свидания.

— Надеюсь, мне представится возможность встретиться с вами… Поблагодарить лично.

— Это невозможно. До свидания.

Тедди отправил письмо на почте за углом. Он пытался понять, может ли он трезво рассуждать, так как все, что он делал, обладало безумной нечеткостью сна. Тедди остановился у входа рядом с табачным киоском и стал с изумлением наблюдать, как вращающиеся двери закидывали внутрь людей. Они были насквозь промокшими, когда они торопились к лифту, с их дождевиков струилась вода. Разумнее было сначала позвонить Барбаре, а не вваливаться к ней в кабинет, но, возможно, она не захочет видеть его, а Тедди не смог бы вынести короткой отповеди по телефону. Черные разбухшие тучи прорывались потоками дождя. По Первой авеню непрерывно неслись машины, и Тедди пришлось ждать на перекрестке вместе с группой туристов. Он не был уверен, где находится кабинет Барбары, поэтому направился в здание Генеральной Ассамблеи. У входа толпились люди, и полицейские направляли их к экскурсоводам и билетным кассам. От входа было видно окно его квартиры, и Тедди мысленно увидел себя, готовящего коктейли для себя и Барбары, сидящей перед камином. Если она продолжит работу в ООН, эту квартиру можно будет использовать для приема ее подруг и его деловых партнеров. Действительно удобно иметь квартиру в таком месте.

Его толкнул крупный мужчина с жестким ежиком на голове и тремя фотоаппаратами, свисающими с шеи и пляшущими, словно обезьяны. Мужчина, извиняясь, пожал плечами. Тедди увидел выстроившихся вдоль стены школьников и пересчитывающую их учительницу. Он вспомнил, что однажды уже был здесь, встречался с кем-то, но, подобно большинству ньюйоркцев, никогда не посещал сессии Генеральной Ассамблеи, оставляя это досужим приезжим, которые непременно включали посещение ООН в списки обязательных к просмотру достопримечательностей. Увидев знак, указывающий, что кафетерий этажом ниже, Тедди подошел к эскалатору.

Было десять часов, и Барбара должна была сейчас прийти в кабинет. Тедди нашел место у стойки и заказал кофе. Когда он брал чашку, у него задрожала рука, и часть кофе пролилась в блюдце. Тедди вытер его салфеткой. От мерцающего света у него закружилась голова, он стал плохо видеть и с трудом различал контуры лиц. Стоял невыносимый шум, и его уши наполнились невыносимой болью. Тедди попросил у официантки таблетку аспирина и стакан воды. Девушка участливо кивнула и объяснила, что здесь не торгуют лекарствами, но она даст свою. Тедди поперхнулся, глотая таблетку, и попросил еще воды. Тело было обезвожено виски, и он чувствовал, что единственный способ побороть депрессию и похмелье — провести час в клубе здоровья, потея в сауне. Но в настоящее время выше его сил было даже снять одежду.

Некоторые люди занимаются тем, что заранее мысленно проговаривают то, что намереваются сказать, но Тедди играл по слуху, создавая свою точку зрения из слабостей, которые замечал в аргументах оппонента. В этом отношении он был более чем под стать Барбаре, если бы та позволила ему выговориться. Тедди не мог избавиться от образа Лауры. Говорила ли Барбара правду или же хитро притворялась? Она должна была заметить странности в поведении Лауры. Господи, он не мог поверить в это, не хотел верить, так как это переворачивало весь романтический образ, который он себе создал. Тедди бегло прослушал другую ленту — о мужчинах в жизни Барбары, о том, как она отдавала за бесценок то, за что он был готов заплатить своею жизнью. Он едва не плакал при мысли о жирном, лоснящемся коротышке-официанте из итальянского ресторана, который за две бутылки «Кьянти» лишил Барбару невинности. Тедди шумно вздохнул. Светлые блики неистово танцевали у него перед глазами, и он понял, что уже некоторое время тупо смотрит на тарелку с пончиками, а официантка вновь наполняет его чашку кофе. Единственное, что он знал определено, — то, что не может позволить Барбаре ускользнуть от него, хотя одна его часть хотела именно этого, ибо он случайно обнаружил, что роль героического страдальца, доставляющая глубокую, мучительную форму удовольствия, нравится ему. И совершенно незаметно произошло то, что Барбара освободила его жизнь от рутины, добавила к ней новое измерение. Вместо того чтобы присутствовать на запланированном на сегодняшнее утро совещании, Тедди, словно шпион, рыскал по зданию Генеральной Ассамблеи. Последние двадцать пять лет он провел в силках механических джунглей балансовых отчетов, докладов компаний, адвокатов, бухгалтеров, назойливых директоров, пытающихся подчистить сводки, и он сражался со всем этим с умением военачальника, находя союзников, когда они требовались, и разрывая с ними сразу после того, как те становились не нужны. Он никогда так не сознавал подвластную ему силу, как теперь, когда оказался лишен этой силы. Огромный финансовый контроль, которым обладал Тедди, ставил его в обособленное положение. Одним движением руки он мог сделать так, чтобы Барбара была уничтожена или похищена. Стоило лишь позволить одному из главарей мафии купить долю электронной компании, контролируемой Тедди. Ему заплатят деньгами, которые мафия заработала на наркотиках и махинациях, и одновременно он получит право на услуги и признательность. Дважды он отклонял подобные предложения, хотя так просто было сказать «да» и получить прибыль. Существовало множество способов надавить на Барбару, но Тедди хотел завладеть ею на самом высшем уровне, и это неизменно возвращало его к личным отношениям. Барбара должна была захотеть его ради него самого.

Девушка в справочной сообщила Тедди, что кабинет Барбары находится в здании секретариата, и предложила сначала позвонить, чтобы убедиться, что она свободна. Записав номер служебного телефона, Тедди снова вышел на заливаемую дождем улицу. Порыв ветра едва не сдул его шляпу, ему пришлось придержать ее рукой.

В вестибюле секретариата его остановили двое мужчин, вставших из-за коммутатора.

— Пожалуйста, назовите ваше дело, — сказал один из них.

— Я хочу видеть мисс Хикман.

Мужчина провел пальцами по телефонному справочнику.

— Внутренний номер один-пять-ноль-восемь. Как мне сообщить о вас?

— Я бы предпочел, чтобы вы не звонили. Я ее… — он почувствовал, что запнулся, — …ее отец, мне хочется доставить ей приятную неожиданность.

— Пожалуйста, запишитесь в книге.

Записавшись как Джордж Хикман, Тедди получил пропуск.

— Это на пятнадцатом этаже.

— Благодарю вас.

Скоростной лифт вызвал ворчание его желудка. На пятнадцатом этаже Тедди задержался у автомата с водой, а затем вручил пропуск охраннику, который провел его по длинному коридору. У него обмякли колени, пришлось прислониться к стене. Он нашел номер ее кабинета и прочитал пластмассовую табличку: «Б. ХИКМАН. ПЕРЕВОДЧИЦА». Охранник, заметив, что Тедди замялся перед дверью, сделал пригласительный жест рукой. Постучав в дверь, Тедди услышал властное «Войдите!». Это не был голос Барбары. Тедди осторожно открыл дверь и оказался в маленькой приемной, отделенной стеклянной перегородкой.

— Это кабинет мисс Хикман?

— Да. Она сейчас уходит.

— С работы?

— Нет, она отправляется на Генеральную Ассамблею.

— Я хотел бы ее видеть.

— Могу я узнать вашу фамилию?

— Я…

Он запнулся, затем, обойдя стол девушки, постучал в дверь Барбары. Сквозь матовое стекло ему был виден лишь силуэт.

— Да, уже иду.

Тедди открыл дверь, и Барбара удивленно подняла взгляд.

— Тедди, что ты здесь делаешь?

— Тебе следовало бы знать.

— Что у тебя случилось с головой? — сказала она, вскакивая на ноги и приближаясь к нему. — Мой бедный Тедди. — Она прикоснулась ладонью к его лицу. Секретарша подозрительно заглянула в комнату. — Все в порядке, Джоан.

Дверь закрылась за его спиной.

— Я упал с лестницы… в субботу вечером.

— О Боже! Это серьезно?

— Всего несколько швов.

— Я собиралась позвонить тебе и предложить немного выпить.

— И почему не позвонила?

— Если хочешь знать правду, я струсила… — Она взяла блокнот, словарь и несколько карандашей. — Мне сейчас нужно идти. Там не хватает переводчика, и меня попросили подойти.

— Мы сможем пообедать?

— Я кое с кем встречаюсь.

— Отложи.

— Не могу.

— Ради меня?

Барбара, поколебавшись, с неохотой кивнула и крепко стиснула его руку.

— Хорошо.

Она попросила секретаршу сказать человеку, с которым она должна была обедать, что их встреча отменяется, так как ее вызвали на Генеральную Ассамблею. По дороге к лифту Тедди держал руку Барбары.

— Разве фондовая биржа не открылась? — спросила она.

— Нет, открылась.

— Разве ты не занятой человек?

— Тебе чертовски хорошо известно, что занятой.

— Должно быть, это важно.

— Разве есть что-нибудь важнее тебя?

Он озабоченно ждал продолжения разговора, но Барбара замолчала.

— Пожалуйста, не сейчас. Я должна сохранить голову ясной.

— Когда я увижу тебя?

— В обеденный перерыв. Я встречу тебя на галерее для посетителей.

Остаток утра он провел, сидя рядом с четырьмя священниками, следившими за обсуждением обстановки в Юго-Восточной Азии с живостью футбольных болельщиков. Ему была видна Барбара, сидящая в стеклянной кабинке в наушниках и с болтающимся на шее микрофоном. Наблюдая ее в работе, Тедди не мог поверить, что это его Барбара. Последним, в чем он мог заподозрить ее, была компетентность, и это лишь показывало, думал Тедди, как мало он понимает ее. Время от времени он читал об ООН, когда там происходил крупный скандал, но, подобно большинству людей, он считал это учреждение несостоятельным. Слишком часто во время мировых кризисов оказывалось, что силы организации ничтожны. Больше всего Тедди удивила серьезность, с которой Барбара относилась к работе и которая низводила ее в серый мир конторских служащих, выполняющих свои лакейские обязанности с глубокомысленной демонстрацией преданности и верности, которая никогда не перестает поражать хозяев, когда попадает в поле их зрения. Несмотря на свою одаренность, Барбара очень просто могла оказаться одной из сотни служащих его конторы, возможно, упрятанной где-то в отделе перемещений акций, или сотрудницей бухгалтерии, чье незаметное существование и деятельность или, еще хуже, чья жизнь и смерть не оказывали никакого влияния на благополучие конторы. Несмотря на то, что Тедди пытался ограничить сущность Барбары, он понимал, что молодая женщина ломала границы, очерченные вокруг нее. И все же это занятие захватило его. Если бы только он узнал, как нейтрализовать ее власть, он снова смог бы занять господствующее положение, и в то же время он сознавал, что очернительство Барбары являлось бесплодной и отчаянной формой саморазрушения. Раньше Тедди никогда не приходила мысль попробовать взглянуть на Барбару в широком смысле, чтобы та потеряла свой облик и индивидуальность, смешавшись с серой безликой человеческой массой, над которой он возвышался благодаря своему капиталу и влиянию в финансовом мире. Тедди находится в центре — Барбара с краю, и он подумал, не происходит ли так, что вместо того, чтобы он втягивал ее в середину, она стаскивает его на край.

Тедди видел похожих девушек в Париже, Мадриде, Мюнхене. Стоило обратиться в местную языковую школу Берлица или в агентство переводчиков, как тут же присылали девушку, с которой расплачивались за отработанные часы и которую отпускали сразу же, как только в ней отпадала необходимость. Барбара была недостойна его; на мгновение он почувствовал себя свободным. Но во время короткого перерыва на внутренние консультации Барбара подняла взгляд на галерею, нашла его и улыбнулась, возвращая Тедди в зону своего притяжения. Он не улыбнулся в ответ, и молодая женщина, поджав губы и опустив глаза, изобразила несчастного ребенка, покинутого взрослыми. Тедди мысленно провел руками по ее телу, вдоль бедер — как можно медленнее, чтобы подольше продлить муку и радость. Он сделал героическое усилие сбросить ее с себя, мысленно присовокупив к сотне других женщин, которых он использовал и бросил. Но Барбара всплыла на поверхность — сильная, непохожая.

После того как мужчина достигает определенной ступени разврата, оказывается, что женщины больше не могут удивлять его. Отношения с ними становятся стандартным набором трюков в выступлении второразрядного фокусника. Тедди перевидел и перепробовал все сочетания, и до встречи с Барбарой его интерес к половой жизни непрерывно угасал. Он при необходимости вел ее с той же будничностью, с которой в дождь раскрывал зонт. С Барбарой же Тедди раскрыл в себе латентную сексуальность мужчины средних лет, которая, несомненно, была сильнее первых юношеских порывов. За это надо было платить, и он платил — своей кровью. И увидев пролитую кровь, запаниковал, поняв, что так хорошо, как с ней, не будет в будущем. Барбара не была актрисой, разыгрывающей по требованию представления; она отдавала свою жизнь, свою сущность; и быть рядом с ней, любить ее — этим Тедди до самых глубин наполнял свою жизнь, так что смерть, которая должна была последовать сразу же за разрывом, становилась не устрашающей, а желанной, способствующей утверждению жизни.

У Тедди пересохли и потрескались губы, появился запах изо рта. Он пососал холодок, заставил себя улыбнуться Барбаре и одобрительно помахать ей головой, демонстрируя восхищение ее профессиональными качествами. Впервые после того, как Барбара ушла, Тедди почувствовал облегчение. Он пришел к решению. Для его существования Барбара была необходима, и он предпочел бы умереть, чем потерять ее.

Они обедали в ресторане на пятом этаже: салат из цыплят с привкусом антисептика, толстые ломти говядины, помидоры, по вкусу напоминающие картофельную шелуху. Немного не то меню, которое ежедневно предлагали в зале заседаний в фирме «Т. Франклин и Компания», но Тедди не интересовала еда. Выпив стакан томатного сока, он подавил отрыжку и стал наблюдать, как Барбара расправляется с ростбифом. Все время за столиком она была отрешенной, необщительной и настороженной.

— Тебе следовало бы сегодня остаться дома, в постели, — сказала она.

— У меня была причина встать. Знаешь, то, что ты сказала сегодня утром, на самом деле неправда, ты это выдумала; ты не собиралась звонить и не хотела приглашать меня выпить… мы ведь помолвлены, — добавил он.

Волнуясь больше, чем он это показывал, Тедди бросил Барбаре наживку. Та не стала ее заглатывать, а просто всунула вилку в картофельное пюре, поливая его соусом.

— Ты… нет, не ты, но разве так ведет себя… О Господи, я пытаюсь сказать тебе, что мы помолвлены, а любимого человека не приглашают выпить. Это дьявольское оскорбление, Барбара.

— Не ругай меня.

— Ты все время этим занимаешься. Слушай, если ты хочешь поссориться со мной, имей хотя бы порядочность сообщить мне об этом.

Она продолжала есть, все более выводя его из себя.

— Как ты можешь запихивать в себя эту холодную дрянь?

— Просто я голодна. Сегодня утром я сделала шесть ошибок.

— Ну все, наступит конец света. Сегодня вечером объявят войну.

— Кончай, Тедди. Для меня это важно.

— Что, зарабатывать сто пятьдесят долларов в неделю, переводя эти никому не нужные отчеты?

— Хорошо выполненная работа…

— Брось увиливать. Перед тобой сидит человек.

— Имеющий большой вес и много денег.

— Этого я не говорил. Барбара, что произошло? Я просто ничего не понимаю. Но я хочу попробовать понять. Ты не можешь поговорить со мной? Это настолько трудно?

— Ты действуешь мне на нервы.

— На нервы… Это беда нашего века. Ты хочешь взять свое слово назад?

Барбара кивнула, по ее щекам потекли слезы.

— Думаю, да, — сказала она. — Дело в том, что я не люблю тебя.

— Тогда почему? Если ты меня не любишь?

— У нас ничего не получится.

— Я готов попробовать.

— Для меня это окончится сумасшедшим домом. Я не могу пробовать.

— Это совет Фрера?

— Нет. Это мое личное убеждение. Он не принимает за меня решения.

— Я полагал, он делает все.

— Давай покончим с двусмысленными намеками.

— Тебя вывел из себя Робби? Я хочу сказать, тебе не обязательно видеться с ним, если ты не хочешь, — произнес он с растущим отчаянием.

— Это не Робби. Это я. Я больна… Мне никогда не станет лучше. Теперь я это знаю.

— У меня есть время, деньги, любовь, терпение — все это вылечит тебя.

— Для умного человека ты говоришь слишком много чуши. Разве не говорил ты мне однажды, что только трус не кончает махом с неудачами? Сначала становится чертовски больно, но это лучше, чем ждать и…

— Барбара, я не могу отрезать тебя. Я что, схожу с ума?

— Ты кричишь.

Приблизившаяся танцующей походкой официантка справилась, все ли в порядке. На Тедди она взглянула со смесью страха и неприязни. Забинтованный, он выглядел опасным, потенциальным хулиганом.

— Тебе нужны другие мужчины? В этом дело?

— Не уверена. Другие мужчины… Я не знаю, чего хочу.

— Но не меня? — Он глотнул холодной воды, пытаясь унять дрожь в голосе. — У меня здесь рядом есть квартира.

— Что?

— На площади Объединенных Наций. Двухэтажная квартира из десяти комнат. Без мебели.

— Тедди, держи себя в руках.

— Я прихожу туда каждый день. У меня есть бинокль. Я наблюдаю на тобой.

— Что ты имеешь в виду? — Похоже, она испугалась.

— И я слежу за тобой. В «Трактире с часами», в «Шовроне». Во всех местах, куда ты ходишь со своими дружками.

— Ты шпионишь за мной? — В ее голосе прозвучало недоверие.

— Я не могу удержаться. Это зреет во мне, подобно раковой опухоли. Она сжирает меня живьем.

Барбара вскочила из-за стола, но Тедди, схватив ее за руку, усадил на место.

— Пожалуйста, останься.

— Ты пугаешь меня.

— Я пугаю себя. Я сделал ужасные вещи, Барбара. Потому что люблю тебя. Я разрушаю все. Все разваливается.

— Именно это я не могу вынести. Ты поглощаешь меня по частям. Я не могу… Моя жизнь… Она растворяется. Часть ее отбирает Фрер, а ты забираешь остальное. Ты понимаешь? Я боюсь, что не останется ничего. Я исчезну. Ты поглотишь меня. Я стану биржевым сертификатом, твоей собственностью, запертой в сейфе.

— Я хотел помочь тебе.

— Ты людоед.

— Барбара, послушай одну минуту. — Тедди пытался говорить убедительно. — Давай выясним, что именно тебе нужно. Деньги, любовь, положение, секс, успех? Что? Определи, что тебе нужно, и я это достану для тебя.

— Ты говоришь ерунду. Мы не в универмаге с расставленными на полках броскими этикетками. Мне нужна независимость. Моя личная жизнь.

— Она будет у тебя. Только оставь что-нибудь мне. Будь со мной. Живи со мной. Выйди за меня замуж. Все что угодно.

— Полагаю, нам пора закончить с этим, — холодным голосом произнесла она.

— Ты не можешь сделать этого. Барбара, скорее я убью тебя и себя тоже…

— В чем дело? Почему именно я?

— Это все равно что спрашивать меня, в чем заключается жизненная сила. Откуда мне знать?

— Существуют девушки — множество других девушек, — которые будут рады получить тебя на любых условиях. Если захочешь, ты сможешь иметь двадцатичетырехчасовое обслуживание в день. Красивые девушки с великолепными телами.

— Одно время я думал так же. Если повернуть женщин вверх ногами, то они все окажутся одинаковыми. Но потом я встретил тебя, и ты совершенно не такая, как все остальные.

— Именно это я и пытаюсь сберечь.

Тедди на мгновение потерял сознание, а затем тупо уставился перед собой. Ему показалось, что он услышал взрыв. Произошел ли он внутри его головы? Посетители ресторана теряли лица, расплываясь перед его взглядом.

— Откуда раздался этот шум? — крикнул Тедди.

— Никакого шума не было.

— Хлопок. Выстрел револьвера.

Барбара прикоснулась к его руке и заглянула в глаза. Это выражение она уже видела — в глазах Лауры, и оно напугало ее.

— Думаю, тебе следует лечь в больницу. Возможно, у тебя было сотрясение.

— Я чувствую себя прекрасно. Замечательно. Никогда не был счастливее. Барбара…

— Да?

— Я доставляю тебе удовольствие в постели?

— Этого не делает никто.

— Это правда? Я хочу сказать, не было никого, кто заставил бы тебя почувствовать себя хорошо? Так хорошо, что ты была готова умереть?

— Не знаю, на что ты намекаешь. Но мне это не нравится.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Барбара, я знаю. Знаю все.

Глубоко в горле Барбара почувствовала тошнотворный, приторный привкус, и чтобы удержаться от рвоты, закрыла рот рукой. Приступ прошел. Рука Тедди под столом полезла молодой женщине между ног.

— Не надо, ради Бога.

— Просто представь, что это не я. Что это женщина. А ты, приняв наркотик, лежишь на диване.

— О чем ты говоришь? — Барбара заплакала; на них стали смотреть люди, сидящие за соседними столиками. — Я… почему ты это сказал? Я ничего не делала.

— Это вина Лауры. Тебя винить не в чем.

— Подонок! Как ты это узнал?

— Я живу в лесу.

Издав душераздирающий крик, Барбара выскочила из-за стола. Бросив деньги на стол, Тедди поспешил за ней. Он настиг ее в фойе ресторана. У него заболело в груди, дыхание сбилось. Барбара бросилась сквозь толпу, Тедди последовал за ней, оттолкнув по пути какую-то женщину. Он схватил Барбару за воротник платья так, что косточки его пальцев впились ей в затылок.

Толпа удивленно взирала на это. Тедди потащил Барбару по коридору прочь от людей к телефонным будкам.

— Ты обезумел, — воскликнула она. — Пусти меня.

— Мы найдем другую Лауру. Кого-нибудь, кто выглядит в точности так же; научим ее говорить, как Лаура. Мы сделаем ее Лаурой. Это сделает тебя счастливой? Вы сможете заниматься с ней любовью.

— Ты забрал у Фрера магнитофонные записи.

— Конечно, забрал.

— Но мы же ужинали вместе.

— Я это устроил.

— И они убили портье.

— Это верно, — тихим, угрожающим голосом произнес он, и это вселило в Барбару больший ужас, чем его ярость.

— Об этом узнают… полиция…

— Только если ты скажешь им. — Он запихнул ее в телефонную будку.

— Пожалуйста, не делай мне больно. Клянусь, я не скажу никому. Мне пора возвращаться. Сейчас меня начнут искать. Пожалуйста, Тедди.

— Ты любишь меня?

— Да… люблю.

— Ты знаешь, что я сделал ради тебя?

— Да. Пожалуйста, пусти меня. Умоляю тебя…

Учтивым жестом, удивившим Барбару, Тедди взял ее за руку, вывел из будки и проводил к лифту.

— Все будет в порядке. Не беспокойся, — сказал он. — Ты никому не скажешь.

— Не скажу.

— Я буду на галерее для посетителей. Буду ждать тебя. Мы поедем домой вместе.

— Да.

— Сегодня вечером мы полетим в Мериленд и поженимся там.

— Да.

— Ты хочешь, чтобы я взял кого-нибудь с нами? Мы скажем, что это наша секретарша. Тебе хочется этого?

— Нет, не надо.

— Все будет очень конфиденциально.

— Нет, никого, кроме тебя.

— О, Барбара, ты спасла мне жизнь.

Спасла ли она мне жизнь? — думал Тедди, возвращаясь на свое место. Толпа желающих послушать вечернее заседание заметно поредела, и священники теперь переместились на первый ряд и сидели, крутя головами в поисках лучшего вида. Следующий ряд занимала группа оживленно спорящих женщин. Они видели Тедди в ресторане; некоторые изумленно уставились на него, но отвели глаза, встретившись с ним взглядом. Барбара сидела за столом, положив голову на руку. Шумные пререкания между югославской и польской делегациями задерживали заседание. Тедди наблюдал, как генеральный секретарь совещается с несколькими делегациями. Он не мог представить себе, как ему удастся пережить рутину всего заседания.

Как только Тедди увидел, что Барбара обратилась к кому-то за своей спиной, он сразу же почувствовал, что ему ни в коем случае не следовало позволять ей возвращаться в зал. Чем раньше они поженятся, тем в большей безопасности он будет. Барбара поднялась с места, и Тедди обнаружил, что тоже встал, словно двумя движениями управлял один и тот же механизм. Ее место занял какой-то мужчина.

Тедди сбежал с галерки вниз. Он не мог знать, каким выходом воспользовалась Барбара. Возможно, служебным. Он послонялся по коридору, затем решил подождать у здания секретариата. Не звонит ли Барбара сейчас в полицию?

Оставив такси, Тедди вручил водителю десять долларов и попросил включить счетчик и ждать.

Ясно, что Барбара стремится скрыться от него. Куда она поедет? Тедди должен предугадать ее действия, и, возбужденный рассчитанным риском, он назвал водителю адрес Фрера и уселся в машину.

Он сидел на скамейке в парке напротив дома Фрера на Центральной Парковой. В воздухе еще висели тонкие перышки измороси, но небо уже начинало проясняться. К Тедди вернулась способность здраво мыслить, и он выработал план действий. Как только он увидит Барбару, он сразу же позвонит своей секретарше и скажет ей, чтобы она распорядилась подготовить реактивный самолет «Лир» в аэропорту Кеннеди к полету в Балтимор. От здания «Пан-Американ» можно будет взять вертолет, он доставит их в аэропорт за десять минут, и в Балтиморе они будут в четыре часа. В балтиморском аэропорту мировой судья сочетает их браком, они вернутся в аэропорт Кеннеди, переоденутся и отправятся на торжественный ужин в «Эль Морокко». Тедди записал в блокнот необходимое:

Косые лучи желто-пурпурного света пробили обширное пространство черного неба, осветив низкие холмы, проносившиеся мимо, подобно стае птиц, улетающих зимовать куда-то на юг. Рядом с Тедди дремал сын, подогнув упирающиеся в сиденье ноги, спала Элейн, укрытая плащом. Во сне оба выглядели по-детски, не способными на зло, застывшими в неуязвимой невинности. Тедди чувствовал себя усталым, но счастливым и удовлетворенным. Через границу они проскользнули, не вызвав подозрений, пограничник, не потрудившись взглянуть на спящего сзади мужчину, жестом пригласил их проезжать. Дорожный указатель известил Тедди, что до Монреаля осталось двадцать миль. Мотели, пансионаты, коттеджи, пестро раскрашенные, похожие на сараи гостиницы проплывали мимо бесконечным потоком, обещая чистоту, мягкие матрацы, души в кабинках и никем не нарушаемое уединение для совершения в этих белых дощатых заповедниках тайных актов предательства.

Было уже около пяти, и взгляд Тедди упал на вывеску коттеджа для автомобилистов, обещающую странникам ресторан, открытый для посетителей двадцать четыре часа в сутки. Он свернул с дороги. Машина затряслась по неровной щебенке. Первой проснулась Элейн, разбуженная прекращением движения.

— Где мы?

— Чуть к югу от Монреаля, — ответил Тедди.

Зашевелился Робби, потянулся и протер затуманенные глаза. Его тело ныло после долгих часов за рулем, и Тедди понял по удивленному выражению, застывшему на лице сына, что тот не совсем представлял, где находится и какова цель их приезда сюда. Робби непонимающе уставился перед собой.

— Как ты себя чувствуешь, па? — спросил он.

— Со мной все в порядке. Я просто хочу побриться, принять душ и — ну, сами увидите.

— Мне снилось, как мы вместе едем в лагерь.

Тедди улыбнулся этому воспоминанию. Общее прошлое показывало слияние чувств.

— Элейн, зарегистрироваться лучше вам с Робби. Если спросят насчет меня, скажите, что я просто привез вас сюда. И попробуйте снять коттедж с краю.

Тедди проехал вдоль ряда домиков. Расслабившись, он почувствовал, как он устал. Через несколько минут он увидел возвращавшихся Робби и Элейн. Они что-то с жаром обсуждали, но Тедди это не волновало.

— Все устроено, — сказал Робби. — Домик номер одиннадцать.

— Выигрышный номер.

— Разве? — спросил Робби.

Открыв заднюю дверцу, он достал две сумки. Элейн пошла первой и отперла дверь коттеджа. Внутри был влажный спертый воздух парилки с примесью соснового дезинфектанта; две кровати, столик с пластиковой крышкой и крохотная ванная комната со стоячим душем. К ночному столику была накрепко прикреплена металлическая лампа, похожая на голову гидры, а сам столик, в свою очередь, был зацементирован в пол — идеальная монастырская келья, безликая и нежилая, предназначенная для девиц легкого поведения с секундомерами и их измученных кошмарами кавалеров, ищущих только плотских удовольствий секса.

— Подумать только, ты дошел до этого, — обреченно произнес Робби.

— Возможно, именно к этому я всегда стремился, — ответил Тедди. — Я неплохо пожил на свои деньги. Теперь пора попробовать чего-то другого. Я собираюсь принять душ и побриться, а затем Элейн, наверное… — он протянул ей флаконы «Клариоля» и перекись водорода, — поможет мне.

Девушка взглянула на флаконы, словно убеждаясь, соответствуют ли они государственным стандартам, затем покачала головой.

— Ты ведь знаешь, как пользоваться этим?

— Да, конечно. Но… О Господи, да. — Ее глаза затуманились и, казалось, наполнились вселенской скорбью.

— Не из-за чего расстраиваться. Я стану блондином…

— Мне хочется разбить себе голову.

— О, заткнись, Робби, — сердито сказала Элейн.

— Я рассматривал эту же перспективу в автобусе, но судьба встала на моем пути.

— Какая судьба? О чем ты говоришь?

— Я говорю о том, чтобы жить и страдать, родившись заново. Я никогда не видел все так отчетливо, как теперь. — Расстегнув рубашку, Тедди остановился в дверях. Его шея и руки были белыми, и некоторая синева заставляла думать о физической слабости.

— Должен быть какой-то способ оспорить все в суде.

— У вас будет пятнадцать минут, чтобы предложить какую-нибудь версию, исключающую невменяемость. Если предложите, я в ваших руках.

Тедди тщательно побрился, оставив, однако, полоску густой щетины под носом. Он никогда не отпускал усы, даже в качестве пробы. Изменился сам характер его лица, оно стало выглядеть старше и задумчивее и приобрело еще одну привлекающую внимание черту. Полоска была пока очень бледной, но через три дня, через неделю она уже приобретет надлежащий вид. Тедди не станет подравнивать усы; и неухоженность будет навевать мысли о безумии, лишая близкопосаженные серые глаза отчужденности и искры острого ума, который смущающе действовал на людей. Иголки воды в душе пришлись ему по душе, разбудив усталые мышцы, и Тедди манипулировал кранами холодной и горячей воды с ловкостью служащего вытрезвителя, подвергающего пьяницу воздействию водяного шока.

К тому моменту, как он оделся, усталость исчезла, и он позвал Элейн. Она вошла, держа в руках флаконы. Сев на табурет, Тедди положил голову на край раковины.

— Мы оставим это только на двадцать минут, — сказала Элейн.

— Это сложная процедура?

— Нет, надо только следить за часами. Вы не купили ваты, да?

— Она нужна?

— Я воспользуюсь полотенцем.

— Как часто мне придется повторять это?

— Когда почернеют корни. Вероятно, каждые три или четыре недели.

— Что сказал Робби?

— Он вообще против всего этого. Он хочет, чтобы вы вернулись и попробовали рискнуть.

— Что думаешь ты?

Элейн намазала ему виски и макушку раствором, а затем покачала головой — свидетельница несчастного случая.

— Как Барбара могла так поступить с вами?

— Что? Сообщить в полицию?

— Не только это. Обманывать вас. Пользоваться вами.

— Я вынудил ее к этому, а она была слишком слаба, чтобы надлежаще защищаться. Ты не права, говоря, что она обманывала меня. Я подтолкнул ее к этому. Думал, что моей любви хватит на двоих.

— Похоже, вы не очень огорчены.

— Барбара дала мне то, что я хотел. Я — живой человек, Элейн, и правда в том, что сейчас я люблю ее больше, чем раньше. Я не могу взваливать на нее вину за свои действия. Она — невиновная зрительница. У нее были тайны, которые она не могла сообщить мне, но я отказался уважительно относиться к ее секретам. Я сожалею о смерти портье, но должен был узнать все.

Тедди не смог поверить, что, расчесав волосы, он остался прежним. Преображение произвело внезапный неожиданный эффект смертельной болезни, застигнувшей жертву врасплох, столкнувшей ее с неизвестностью, заставившей потерять себя. Его лицо было изменено усами и сливочно-желтым цветом высветленных волос. Глаза стали мягче, а крепкий орлиный нос стал менее броским, придавая лицу смутнонеуверенное выражение, словно оно потеряло часть своих функций, подобно гитаре с порванной струной. Это было преображение, и Тедди ухватился за него, надеясь, что этот мягкий, слабый человек сольется с его личностью. Когда он появился в спальне, Робби отвернулся, неспособный взглянуть на возникшее перед ним явление.

— Ты заплатил за комнату? — спросил Тедди.

— Здесь по-другому нельзя, — угрюмо ответил Робби.

— Наверное, они знают свою клиентуру.

— Давай уберем мои вещи и сходим пообедать.

Проходящее мимо домика шоссе жило потоком легковых машин и громыхающих дальнобойных грузовиков, направляющихся в Монреаль и Торонто. Воздух раннего утра шевелился медленным шелестящим холодным ветром, но небо было прозрачным, как янтарь.

— Роб, сначала войдем мы с Элейн.

Тедди зачесал челку на лоб, прикрывая рану, которая, к его удивлению, откликнулась на антисептическую мазь, покрывшись сухой белой коркой. Ресторан был забит водителями грузовиков, весело кричащих на двух пожилых официанток в заляпанных фартуках, носившихся взад и вперед к раздаче с подносами, умело заставленными тарелками с ветчиной, яйцами, сосисками и блинчиками. Элейн нашла столик у двери, а Тедди настороженно взглянул на газетный автомат, ожидая увидеть свою фотографию на первой странице; но свежий выпуск еще не был доставлен, и с громким вздохом облегчения Тедди опустился на холодный стул из красного пластика. У прилавка два офицера канадской дорожной патрульной службы трудились над кофе с булочками. Тедди не заметил полицейской машины; затем, увидев дверь, ведущую на стоянку позади ресторана, он предположил, что их машина стоит там. Вошедший Робби увидел полицейских и неловко замер в дверях, испуганно моргая. Тедди замахал рукой, подзывая его к столику. Наконец Робби ответил на сигнал отца и подошел к ним.

— Я решил…

— Если ты будешь вести себя, как виновный, люди подумают, что это действительно так, — сказала Элейн.

— По-моему, Элейн, ты создана для преступной жизни, — добродушно заметил Тедди.

— Отличная шутка.

— Чем ты встревожен, Роб? Ты ведь ничего не сделал, правда?

Робби испытал мгновение страха, гадая, знает ли Тедди о том, что произошло между Барбарой и им. Не выдала ли она его? Если Тедди обвинит его, он откажется от всего и использует это обвинение как доказательство, подтверждающее больной рассудок Барбары и ее намерение уничтожить всю семью. Однако всего несколько дней назад они вдвоем собирались предать его отца. Все настоящие заговоры, решил Робби, замышляются мужчинами и женщинами ради любви. Он спрятал свою вину под широкой улыбкой, на которую Тедди ответил, не догадываясь, что складки на лице сына скрыли стыд невыполненного предательства.

Официантка принесла тосты, кофе, ветчину по-канадски и яйца в мешочек, с которыми все трое расправились за считанные минуты. Никогда раньше гурманство Тедди не вознаграждалось до такой степени, он не смог вспомнить, когда ел с большим аппетитом, даже учитывая бенедикт с яйцами, который готовил Холл. Поймав свое отражение в зеркале за прилавком, Тедди решил, что новая внешность идет ему, смягчая острые линии лица. Чтобы проверить свое перевоплощение, он громким голосом позвал официантку, требуя еще кофе, и привлек этим внимание полицейских, посочувствовавших ему и обменявшихся шутками по поводу плохого обслуживания; эти шутки, как выяснил Тедди, являлись частью давнего состязания в колкостях, которое полицейские вели с двумя официантками и кульминацией которого явилась угроза женщин закрыть на будущее офицерам полиции вход в ресторан. Робби наблюдал за веселой выходкой отца со смесью ужаса и уважения.

— Если ты будешь продолжать в том же духе, кто-нибудь непременно обратит внимание.

— Если я буду вести себя, как преступник, со мной станут обращаться, как с преступником.

— Полицейский — тот, что крупнее, — пристально смотрит на тебя.

— Это профессиональная болезнь. Они пристально смотрят на всех незнакомых. Этому их учат во время специальной подготовки. Мне об этом рассказывал Джон Дейл. — Тедди ласково потрепал сына по руке. — Сейчас я поеду. Дай мне ключи от машины.

Робби передал ему под столом ключи.

— А теперь запомните пару вещей: во-первых, вы меня не видели и я не пытался связаться с вами. Во-вторых, вы можете придумать причину, по которой провели эту ночь не в Бостоне?

— Мы ездили в наш летний домик в Ньюпорт, — сказала Элейн.

— Зачем вам это понадобилось?

— Ну ведь мы же помолвлены, так? Мы хотели провести там ночь.

— Там вы никого не могли бы встретить?

— Нет, прислуга работает только в летний сезон.

— Почему я не взял свою машину? — спросил Робби.

— Мы поехали в моей, — сказала Элейн. — С твоей что-то случилось.

— Очень хорошо, Элейн. А теперь, я думаю, вам лучше вернуться назад самолетом. Чем раньше вы окажетесь в Бостоне, тем лучше. Летите под вымышленными именами и как супруги.

— Вы не проводите нас в аэропорт, Тедди?

— Не думаю, что мне можно рисковать. Как только я уйду, сразу же вызывайте такси. У тебя достаточно денег, Роб?

— У меня есть кредитная карточка.

— Плохо. — Тедди протянул ему сто долларов.

— Тебе деньги будут нужны больше, чем мне.

— Все в порядке. Мне хватит того, что есть… надолго.

— Можем ли мы еще что-либо сделать?

— Нет. Просто не позволяйте никому оторвать вас друг от друга. У вас есть что-то очень хорошее.

— Отец, у меня будет какой-нибудь способ связаться с тобой?

— Не думаю.

Нагнувшись к Элейн, он поцеловал ее, а она крепко сжала его руки и задрожала.

— Тедди, вы герой… Да будет Бог благосклонен к вам.

— Он был очень благосклонен, — сказал Тедди, неловко отрывая ее от себя, озабоченный тем, чтобы покинуть их до того, пока не потеряет последнюю слабую частицу самообладания. Робби безвольно опустился на стул, и в его глазах появилось белое свечение, испещренное крошечными кровавыми точками. Он казался маленьким мальчиком, которого должны были отдать в руки чужих людей, и Тедди испытал прилив чувств, едва не лишивший его голоса. Расставаться с ними оказалось труднее, чем он ожидал, и у него появилось желание переменить свое решение и вернуться. Отходя от стола, он дотронулся до плеча Робби.

— У меня никогда не будет столько мужества, — сказал тот.

— Тебе оно не понадобится, ты лучше меня.

«Шеви» несся по шоссе через пригороды Монреаля, и Тедди удивился, как это за много лет он не ощутил физического наслаждения от управления машиной и ни разу не подумал об автомобилях, которые покупал и продавал, — «феррари», «кадиллаках», «дузенбергах», «роллс-ройсах», «ягуарах», — иначе как просто о средствах передвижения, доставляющих много забот в городах и утомляющих в дальних поездках. Он держал постоянные пятьдесят пять, что на пять миль в час ниже максимальной разрешенной скорости. Права и обычный набор кредитных карточек были у Тедди при себе, но теперь они были только смертельной помехой. И все-таки лучше было иметь при себе какой-либо документ, удостоверяющий личность, на тот случай, если его остановит полиция. Тедди слушал по радио музыкальную передачу «Лучшая двадцатка» и бесконечные идиотские разглагольствования диск-жокея, надеясь услышать выпуск новостей, но кроме войн, склочной лживой политики и ограбления банка в Онтарио, в сводках ничего не было. Возможно, он был не прав, так поспешно покинув Нью-Йорк… и тем не менее он ощущал захлестнувшую радость новой свободы; хотя он оказался разделен с Барбарой, они никогда не была ближе. Лишь одно не мог принять Тедди — то, что он никогда больше не увидит ее, и он инстинктивно отвергал это. В свое время, когда все происшедшее станет полузабытым, редко вспоминаемым, он найдет Барбару, и она простит его. Эта мысль захватила Тедди, но он тщательно старался не развивать ее, чтобы она не разрослась до фантастических размеров и не пленила его.

Проехав мимо Монреаля, он свернул на восточную дорогу. В пригороде Оттавы Тедди заехал на заправку, являющуюся частью торгового центра. После того как его автомобиль осмотрели, заправили и подкачали колеса, он остановился перед универмагом, рядом с которым заметил киоск с газетами и журналами. Тедди выбрал местные газеты, с полдюжины дешевых книг и свежий выпуск «Нью-Йорк таймс». Внизу первой страницы в третьей колонке он увидел свою фамилию под заголовком:

Йеллоунайф, пьяный, бурлящий пограничным духом, кипящий армиями мужчин с окрестных золотых приисков, переживал заново после спячки чувство открытия нового, которым он был наполнен когда-то, но затем, затерявшись среди крупных городов-людоедов, высосал досуха живительную грудь и лишился при этом бесцельно растраченного тонкого налета человечности, первородного золота. В общей сложности поездка заняла четыре с половиной дня сосредоточенного управления машиной через пустынную, безлюдную окраину уходящей в даль, судя по всему бесконечной, страны. Безумная кавалькада районов, тайги, лесов, голых порыжевших равнин разрушала слабые попытки страны обрести свое лицо. Время от времени машина проезжала через крохотные деревеньки — простые поселения с большим магазином, торгующим всем, а также служащим почтовым отделением и форпостом цивилизации. Обычно удавалось найти небольшую гостиницу или постоялый двор, где можно было провести ночь, но в последний день они выехали слишком поздно и были вынуждены поселиться в одной комнате в селении на берегу Песчаного озера. В комнате было две кровати, и Тедди подождал, пока Деб разденется и ляжет в постель, и лишь после этого зашел в комнату. Он спал в красном нижнем белье и надетой поверх него пижаме, потому что в доме не топили, и всю ночь в коридорах завывал ветер.

В пять утра сквозь разорванные занавески в комнату вполз свет, и Тедди, проснувшись, обнаружил, что девушка уже одета и готова трогаться в путь.

— Ты не могла заснуть?

— У тебя плохой кашель. Слышала его всю ночь. Мы заедем в аптеку и купим линктус.

— Что такое линктус?

— Микстура от кашля.

Не тратя время на бритье, Тедди оделся в этой ледяной, пронизываемой сквозняками комнате, и еще не было шести, как они тронулись в путь. Забрызганный грязью и маслом автомобиль выглядел образчиком пристойной нищеты. В Ураниум-сити они заметили аптеку, выпили там кофе с пончиками и приобрели у миссис Таркин «Линктусин от кашля с апельсиновой эссенцией и кодеином». Именно таким всегда пользовалась Деб, а поскольку она хорошо разбиралась в крупе, кашле и бронхите, в свое время переболев всем по очереди, Тедди уверенно выпил лекарство.

— Мне кажется, тебе хочется усыновить меня, — сказал он.

— Этого ли мне хочется?

Вдоль всей дороги, ведущей по берегу Большого Невольничьего озера, Тедди видел таблички, предлагающие в аренду коттеджи с центральным отоплением и возможностью рыбной ловли. Он записал несколько названий и адрес в Йеллоунайфе. Начиная от Хей-ривер озеро становилось похожим на острый клин с невысокими скалистыми пологими берегами и частично заросшим побережьем; в глубине скал рядом с многочисленными бухточками ютились домики, еле видные с извилистой дороги. Время от времени попадались рыбацкие шхуны, моторные лодки и небольшие двухмачтовые парусники, опасно качающиеся на волнах у подветренного берега. Ветер с шумом обдувал безлесые склоны, и на твердой, как камень, замерзшей земле местами лежали пятна снега. В побережье гигантскими гвоздями были вколочены нефтяные вышки.

Когда машина повернула вдоль западного берега озера, неожиданно появились деревья. Сначала это были отдельные редкие рощицы, ближе к Йеллоунайфу начались настоящие леса. Несмотря на иногда встречающиеся промышленные сооружения, Тедди был очарован неярким пейзажем и широкими просторами темно-синей воды, двигающиеся суда казались оптической иллюзией. Если он будет продолжать ехать прямо вперед, то достигнет Северного полюса — вершины мира, ледников, айсбергов Ледовитого океана, пустыни, равной его собственной душе. Тедди прикинул, не наняться ли на корабль, отправляющийся к Северному полюсу, но решил, что для этого придется ждать весны или даже лета, так как в те края зимой могут ходить одни ледоколы.

Остановившись на центральной улице города, Тедди предложил Деб сходить на железнодорожную станцию и узнать расписание поездов, а затем подождать его у метеорологической станции, расположенной напротив. Спросив прохожего, где находится компания недвижимости Невольничьего озера, он выяснил, что она размещается в бревенчатом здании неподалеку от химической лаборатории. В витрине множество пластиковых табличек предлагало равнодушным жителям широкий выбор услуг, начиная от бревенчатых семейных коттеджей по цене двадцать тысяч долларов и кончая месячной арендой лодок и домиков за сто долларов. Джинсы, тяжелая доха и небритый подбородок Тедди производили впечатление работяги. Бородатый владелец компании после обмена рукопожатиями объяснил, что ренту необходимо платить вперед, а рыболовный сезон продержится еще три недели, до тех пор, пока озеро не замерзнет. Тедди снял коттедж на западном берегу, в трех милях от города; домик был полностью обставлен, с полным набором кухонных принадлежностей, имел три камина и четыре спальных места. Кроме того, там был причал для двухмоторного катера с закрытой кабиной, его Тедди тоже взял напрокат. За лодку и коттедж на один месяц ему пришлось заплатить двести пятьдесят долларов, и по улыбке агента Тедди понял, что переплатил; помимо этого, потребовался залог, который он также предоставил, получив поспешно нарисованную схему местности и ключи. Поблизости нет никаких соседей, раз в неделю индеец привозит дрова. В банке Тедди выяснил, что никаких личных сейфов нет, но любые ценности можно оставить у служащих банка; он отверг это предложение, решив про себя спрятать деньги рядом с домиком.

Деб ждала его напротив метеорологической станции. Она была озабочена и непрерывно метала взгляды в обе стороны улицы.

— Что-то не так?

— О, кое-кто начал любезничать со мной. Наверное, я выгляжу как шлюха.

— Не говори глупости.

— Я не могу уехать до послезавтра. Похоже, ближайшая крупная станция — это Эдмонтон. Оттуда с несколькими пересадками к субботе я доберусь до Черчилля.

— Как насчет самолета? Здесь должен быть аэропорт.

— Я боюсь летать.

— Ну, не переживай. Я снял коттедж, и ты сможешь оставаться там до отправления поезда.

Деб замялась, опустив глаза и переминаясь с ноги на ногу.

— Ты хочешь, чтобы я осталась?

— Разумеется, хочу. Я уже привык к тому, что ты рядом.

Тедди взял ее за подбородок, а затем, обвив рукой, повел к машине.

— Он кажется домом, наш старый автомобиль.

Опасаясь оказаться вовлеченным дальше, Тедди замял этот разговор и протянул девушке небрежную схему местности, полученную в агентстве недвижимости.

— На перекрестке за магазином мехов надо повернуть налево, — сказала Деб, — судя по схеме, отсюда до него миля.

Твердое покрытие закончилось у мехового магазина. Там они увидели группу индейцев, сгружающих у крыльца шкуры и меха, которые внимательно осматривал невысокий морщинистый мужчина с черными волосами и проницательным взглядом. Часть он отбраковывал, остальные с видимым отвращением швырял в кучу. Тедди подумал: еще один делец, высасывающий кровь у бедняков. Ему пришла в голову великолепная мысль: раздать всем, кроме белого, по тысячедолларовой купюре. Но он знал, что уже через десять минут после этого его заберет полиция.

Дважды он сворачивал не туда, куда нужно, и находил полуразвалившиеся хибары, увязшие в болотистых берегах, и Деб начала подтрунивать над умными горожанами, которых обманывают деревенские простаки.

Но его не надули. Коттедж оказался добротно построенным, укрытым в зарослях высоких сосен, его не было видно с идущей поверху грунтовой дороги. Он стоял на краю скалистого обрыва, выходящего на небольшой залив, скорее даже бухту, где полузатопленный причал наклонился под таким углом, что Тедди, выходя из него, с трудом сохранил равновесие. Весь берег был усыпан камнями, обломками сланца и сосновыми шишками, в одном месте прямо от озера начиналась узкая пещера. Вода, темно-синяя издалека, оказалась прозрачной, сводящей суставы, холодной и зеленой, как лайм[36], со стайкой рыбешек, неистово снующих между обломками породы.

— Мне здесь нравится, — сказал Тедди. — Это уединенное место.

— Когда я уеду, оно станет еще уединеннее. Ты окажешься предоставлен самому себе.

Отперев входную дверь, Тедди взял коробку с провизией, отсыревшую после шестидневного пребывания в багажнике, и пропустил Деб вперед. Тесная прихожая вывела их в гостиную, в которой стояли старый кожаный диван, кресло-качалка и маленький столик у черного от копоти камина. Стену над ним украшало с полдюжины расписанных тарелок; помимо этого, был еще покосившийся качающийся шкаф валлийского стиля со старомодными разноцветными стаканами за стеклянными дверцами. Гостиная выглядела уютно.

— Прекрасно! — воскликнула Деб. — Нужно прибрать — и все.

Тедди последовал за ней на кухню, где девушка испробовала плиту, убедилась в том, что та работает, и выразила восхищение ее размерами. Закрытая на два засова черная дверь вывела Тедди в небольшой огород, где один из прежних постояльцев пробовал выращивать овощи. Дорожка была усыпана полусгнившими кочанами капусты, напоминающими жертвы восточных зверств. Тедди принялся раскладывать продукты, но Деб остановила его.

— Ты только внеси все в дом, а я пока приберусь, а потом все уберу.

Наверху он обнаружил две спальни, в обеих двуспальные кровати со скрипящими пружинами и матрацами, тонкими, как кусок болоньи. В большом комоде на лестничной клетке лежали простыни и одеяла. Тедди отворил окна, и порывы бриза подняли клубы пыли. Обжитой, этот дом снова станет уютным. Из одной спальни сквозь качающиеся сосны открывался вид на озеро; склонившиеся деревья пытались поймать последние лучи заходящего солнца. Трюмо, столик на козлах, стул с прямой спинкой, керосиновая лампа на ночном столике. Надо будет составить список завтра, какой бы это ни был день — пятница или суббота, — съездить в город и сделать покупки. Услышав взрыв, Тедди бросился вниз.

— Все в порядке, — прокричала Деб. — Я зажгла топку.

Хвала Богу за талантливых людей, подумал Тедди.

— Ладно… напугала ты меня.

Дальнейшие исследования открыли чердак с беспорядочно разбросанными инструментами, четырехгаллонной канистрой керосина и ржавыми водопроводными трубами. Детские игрушки, старое тряпье, виктрола времен Эдисона, стоящая, вероятно, несколько сотен в антикварном магазине на Третьей авеню, гвозди, молоток, гаечные ключи, отвертка, плоскогубцы — инструменты, какими Тедди не пользовался с детства. Не совсем особняк лорда в Ист-Хэмптоне, но уютное укромное место, где можно перегруппировать силы.

В коробках с провизией Деб обнаружила несколько флаконов моющих средств, которых, как казалось Тедди, он не покупал, и к семи вечера с посвистывающим в камине пламенем (он принес сырых дров из глинобитного сарая в саду — еще одной находки) коттедж приобрел атмосферу домика на уик-энд для влюбленных. Деб не напрашивалась на комплименты и смутилась, когда Тедди выразил восхищение приготовленной ею на ужин яичницей с колбасой.

— Ничего, мне ведь хорошо платят, да? — печально сказала она, впервые за все время придираясь к словам. — Через два дня все это будет принадлежать только тебе.

Тедди налил виски в алюминиевые кружки и протянул одну Деб, но она не стала ее брать, и Тедди поставил кружку перед девушкой на столик.

— Ты не хочешь вернуться домой? — спросил он. — К своим малышам?

— Каким малышам? — тупо ответила она.

— К твоим двум девочкам.

— Это был рассказ, чтобы вызвать сочувствие… Разве не у всех шлюх есть такие рассказы?

— Почему ты все время называешь себя шлюхой?

— Ну, я ведь не в музыкальной комедии, так?

— Значит, никаких детей нет?

— Правильно. Никто не говорит правду мне, так почему я должна быть другой?

— Ты была замужем?

— Да. Мой муж был старателем, и он действительно умер, но это все не имеет значения, правда? Мое прошлое, твое будущее. Все это проклято.

— Ты действительно хочешь вернуться домой и открыть магазин?

— Кто знает, чего я хочу? Возможно, вернуться в Виннипег. Устроиться в бригаду. Найти уютный бар со сводником-барменом и открыть там свое дело. Сама себе хозяйка — это чего-то стоит. Если повезет, я подцеплю женатого мужчину, дам ему то, что он не получает дома, тогда, возможно, он станет заботиться обо мне, оставит свою жену, но затем по воскресеньям он начнет страдать из-за невозможности поиграть с детьми, и я вернусь к тому, с чего начала, — стану шлюхой с карьерой взломщика. У меня получилось слишком жалостливо, да? Что ж, это не так. Мне просто все равно. У меня нет цели. Бывают неприкаянные женщины, не только мужчины. Возможно, я одна из них.

Тедди молча потягивал виски, стараясь удержать себя от вмешательства. Деб встала из-за стола и, взяв метлу, пошла подметать крыльцо. Затем она закрыла на засов входную дверь, проверила заднюю — привычка стоять самой за себя в этой чужой Вселенной без единой души.

Тедди целый час слушал ее плач, не имея силы отправиться к ней в спальню. Он открыл окно, и звуки озера заглушили всхлипывания. Возможно, утром Деб в молчаливой обвиняющей скорби покинет дом. Тедди оставил на столе гостиной деньги без записки. Ночные кошмары он должен переживать один, Барбара принадлежит ему; она всегда будет в темноте, до последнего судорожного вздоха и бесконечного сна.

Деб не уехала, и с появлением индейца, маневрирующего у причала, ее настроение переменилось. Лодка моталась по воде, словно головастик. Тедди смотрел, как Деб болтала с индейцем, — не из любопытства, а просто так. Утро было прозрачным, озеро простиралось полотном вороненой стали. Тедди забыл позаботиться о рыболовных снастях, но он обратил внимание, что на катере были удочки, а сейчас увидел, что индеец показывал девушке спиннинг. Она отчего-то рассмеялась, и резкое гулкое эхо поразило Тедди. Индеец, отвязав веревку, вскочил в лодку и энергично налег на весла. Через несколько минут он превратился в маленькую серебристую точку, заметную лишь тогда, когда волна поднимала лодку.

— Ты умеешь ловить рыбу? — спросил Тедди за кофе.

— Только когда она лежит на моей тарелке.

— Ты узнала, что водится в озере?

— Форель и какие-то сиговые. Он упомянул еще что-то, но я не запомнила.

— Хочешь сходить порыбачить?

— Если ты желаешь, чтобы я отправилась с тобой.

— Я немного половлю. Затем мы заскочим в город и купим то, что нам понадобится.

— Нам?

— Ну да, ты ведь здесь, разве не так?

— Душой и телом. Тебе хорошо спалось?

— Да, замечательно… А тебе?

Деб посмотрела на деньги, потом снова на Тедди, кивнула головой и сказала:

— Перед тем как ложиться спать, стоит протапливать комнату.

— Мне еще придется многому учиться.

В катере был установлен складывающийся навес над приборной доской и вместо двух двигателей стоял лишь один дохлый мотор. Тедди, не привыкший к обману в делах, собрался было разгневаться, но затем завел двигатель и, с облегчением услышав, что после минутного чихания тот мягко заворчал, отчалил. Удочек в договоре не было, как и банки мух для ловли форели, поэтому жаловаться особенно было не на что. На полном газу катер делал шесть узлов, и Тедди направил его вдоль берега, собираясь вначале осмотреть окрестные бухточки, чтобы найти укромное место. Катер двигался против ветра, и Деб, прятала лицо, пригибаясь за ветровое стекло. Она не надела шапку, вероятно, ее просто не было; Тедди снял свою шапочку и, переключив управление на автомат, натянул ее девушке на голову, опустив подвернутый край на уши. Деб удивилась.

— Так лучше?

— Я смешно выгляжу?

— Как мужчина.

— Это из-за твоей парки. Она широковата в талии.

— Главное, чтобы было тепло.

— Приятно…

— Что? — его руки задержались на шапочке.

— Когда ты прикасаешься ко мне.

Взглянув на бледно-голубое небо, Тедди глубоко вздохнул, провел рукой по лбу и ощутил мягкую, гладкую кожу на затягивающейся ране. Плоть заживает, и душа тоже, подумал он. Вероятно, она покрывается новой кожей. Прямо над катером кружили следящие за ним три ястреба. Сверкающие под солнцем брызги слепили глаза, и Тедди нацепил солнечные очки. Прикрывшись от солнца рукой, он развернул карту озера и провел пальцем, отмечая пройденный путь. Прямо на север лежал олений остров, и Тедди, сверившись с компасом, круто повернул штурвал и сказал Деб, что следует попробовать половить у острова. Катер уверенно понесся навстречу сильному течению, и Деб опустилась на банку.

— Ты обращаешься с лодкой, как профессионал.

— Я уже занимался этим.

— Ты не похож на капитана морских судов, но я готова поверить чему угодно.

— Нет, я никогда не был капитаном, — со смехом сказал он.

— Джордж, вчера вечером я выстирала твою рубашку.

— Спасибо, но ты могла бы не утруждать себя.

— Мне захотелось. — Она помолчала, затем тронула его за руку, и он обернулся. — Кто такой Т. Ф.?

— Инициалы на рубашке?

— Угу… Если не хочешь говорить об этом, я все забуду.

— Я был Т. Ф. Не важно, что стоит за этими инициалами, но я больше не являюсь тем человеком, которому принадлежала эта рубашка. Я носил ее просто потому, что забыл сменить.

— Хорошо, с меня хватит этого.

Мимо них проплывал грифельно-черный неровный берег, напоминающий беззубую улыбку старика. Домики оспинами покрывали склоны холмов, а по дорогам вдали от берега спешили грузовики, везущие людей на золотые прииски.

— Мне здесь нравится, — сказал Тедди.

— Подожди, пока не станет холодно.

— Холод меня не волнует.

— Ты будешь рад, когда избавишься от меня?

Тедди помахал прошедшей навстречу барже, груженной углем и необогащенной медной рудой.

— Почему ты махал им?

— Это знак вежливости.

— Тебя не раздражает то, что я все время задаю тебе вопросы?

— Нет. На некоторые я не могу ответить, только и всего. — Тедди покачал головой и провел рукой по начавшей приобретать форму бороде. — Мне будет жаль расстаться с тобой, но так будет лучше для тебя. Если ты и дальше останешься со мной, ты можешь попасть в неприятное положение.

— Связанное с чем?

— С чем угодно.

— С полицией?

— Возможно, и с ней.

— А если я скажу, что мне все равно, в какое неприятное положение я попаду?

— Но мне не все равно. Я не хочу быть виновным.

— А твои неприятности — это вина той девушки?

— А каком-то смысле, полагаю, можно сказать, что да, — все зависит от того, с какой точки смотреть. Но, говоря по правде, во всем виноват я. Люди имеют тайны, и если ты узнаешь их, тебя поражает ответный удар.

— Не могу поверить, что кто-то может повредить тебе.

— Я сам в свое время думал то же самое.

Тедди направил катер к небольшой плотине. За ней виднелись неяркие склоны холмов, покрытые пятнами ржавозеленой травы. Стадо оленей, склонив головы, паслось у самой кромки воды. Тедди ожидал, что животные, увидев пришельцев, убегут прочь, но те не собирались оставлять свои владения. Он зажег небольшую парафиновую плитку, и пламя едва не опалило ему лицо.

— Тебе следовало предоставить это мне.

Достав удочку, Тедди свесился за борт и удилищем измерил глубину. Подвести лодку к берегу не было возможности, так как он опасался посадить ее на мель. Нацепив резиновые сапоги до пояса, Тедди шагнул в воду.

— Пожалуйста, подай мне удочку и банку с мухами.

Протянув удочку, Деб стала смотреть, как он насаживает на крючок жирную мохнатую желтую муху. Трепещущая на ветру муха выглядела неправдоподобно. Тедди пошел к берегу, приближаясь к оленям, и обменялся взглядом со свирепым самцом. От просачивающейся в сапоги воды немели ноги, поэтому он решил ловить с берега, а не стоя по колено в воде, как собирался делать вначале. Замахнувшись слишком сильно, Тедди закинул леску чересчур далеко. Деб восхищенными глазами следила за ним. Она сидела перед плиткой, потирая над огнем руки. Девочка, просто девочка, со страдальчески опущенными уголками рта. У нее были полные губы и привычка покусывать верхнюю. Тедди снова закинул удочку, на этот раз удачнее, и стал ждать. Красный поплавок плясал на поверхности воды. Прозрачной воды. Тедди увидел свое отражение и подумал, не сыграло ли зрение с ним шутку, так как рядом с ним на воде отражалась Барбара. Ее рот был приоткрыт, и Тедди уставился ей в глаза. Молодая женщина собралась было заговорить с ним; затем ее лицо начало отступать, и Тедди следовал за ним до тех пор, пока не обнаружил, что зашел по грудь в воду. Кто-то тянул за леску, и Тедди подсек. Слишком поздно, сорвалось. Не мог же он все это придумать. Изумленная Деб смотрела на него.

— Ты что-то потерял?

— Нет, леска запуталась, — ответил он, стараясь избежать объяснений, свидетельствующих, что он сомнамбула.

Действительно ли Барбара звала его? Что она пыталась сказать? Боже, он едва не дотронулся до ее лица. Оно как-то изменилось… Да, волосы отросли, снова до плеч. Тедди ощутил странную боль и вздрогнул, закрыв глаза, переживая сон перед пробуждением. Это было начало, самый первый раз, когда он увидел ее, призыв был таким сильным, таким непреодолимым, что он не мог ни о чем думать. За тысячи миль от Барбары, не имея возможности видеть ее, он должен был перебороть эту боль. Разум старался привести какие-то убедительные доводы, но боль не проходила, усиливалась и наполнялась тошнотой и головокружением. Он убеждал себя: время лечит все. Все? Только не это. Он был словно паразит, пожравший все вокруг и начавший есть самого себя.

…Все достается тому, кто ждет… и любит Бога.

…Голос матери…

…Мне еще не больше восьми… Да, мне восемь лет, мы сидим в старом, подержанном «форде». Отец надел перчатки и пытается завести двигатель пусковой рукояткой. Я сижу на переднем сиденье. Отец передает мне рукоятку. Я чувствую себя полезным…

…Когда ребенок единственный, Марк, ответственность больше.

…Куриный салат — любимое блюдо Тедди.

…Спасибо, мама…

…Лицо твоего отца! Оно становится синим. Сделай что-нибудь, Тедди!

…Все достается тому, кто ждет и любит Господа! Повторяй, как попугай…

…Нет, кто-нибудь поможет. Он ведь… Марк…

…Крик, пронзительный вопль…

…Я не люблю Бога, мама. И никогда не буду любить.

…Ты ведь христианин.

…Отец тоже был христианином.

…Божье предначертание…

…В чем Божье предначертание? Пожалуйста, скажи мне. Я хочу знать.

…Он определяет своим детям судьбу. От них зависит, выполнят ли они предначертанное.

…Как свое предначертание выполняешь ты?

…Необходимо постигнуть непостижимое.

…Не понимаю.

…Необходимо любить.

…А что происходит, когда любишь? Мы любили отца.

…Твоя жизнь — это знак Божьей любви.

…Господь разлюбил отца?

…Нет, Ему понадобилась помощь в Его делах.

…Надеюсь, я никогда не понадоблюсь Ему… Если же это произойдет, то скажу ему, нет, я не хочу помогать.

…Все достается тому, кто ждет и любит Господа.

…Это действительно правда, мама?

…Когда ты станешь старше и полюбишь женщину так, как я любила твоего отца, все станет ясно… кристально ясно, как вода этого озера.

Гарольд Сэндфорд был маленьким человеком с серьезным лицом, одетый в мятый костюм в полоску; в нем присутствовал некоторый налет отрешенного ученого, работающего в такой узкой области, что сущность работ бесполезно пытаться объяснить кому бы то ни было, кроме собрата-исследователя. К этому заключению Тедди пришел после пятиминутного разговора об изменениях законодательства в отношении убийств в штате Нью-Йорк, произошедших с сентября 1967 года. Что касается Тедди, то это было недоступным пониманию упражнением; и светлоглазый юрист, смотрящий на него через очки в оправе, казавшейся сделанной из льда ей и так искажавшей лицо, что оно имело непристойный вид, казалось, обсуждал какой-то тонкий академический вопрос, связанный с переводом хайку. Через некоторое время, потеряв нить разговора, Тедди обнаружил, что незнание имеет свое оружие: молчание. Его разум не мог постигнуть факты и решения.

— Не желаете кофе, мистер Франклин?

— Да, благодарю вас.

— Я пригласил стенографиста, и минут через двадцать прибудут оба следователя, ведущие это дело.

— Рад видеть, что я попал в хорошие, умелые руки.

— Мистер Франклин, опустив то, что вы замешаны в этом деле и признали свою вину, не может ли наше ведомство чем-нибудь быть вам полезным?

— Вы всегда проявляете такое великодушие?

— В этом нет ничего необычного. Мы имеем дело с конкретными людьми; некоторые являются закоренелыми преступниками, другие — нет. Например, если вы дадите какое-либо оправдание этому преступлению, нам это очень поможет.

— Чем?

— Вы сами не убивали этого человека, и, насколько я понял, в ваши намерения не входило, что грабители будут вооружены и станут предпринимать какие-либо насильственные действия.

— Обстоятельства таковы, что они были вооружены. Старик-портье мертв.

— Итак, для чего вам понадобились эти архивы и записи?

— Это мое личное дело. Мои побуждения не должны обсуждаться здесь, и то, почему я сделал так, как я сделал, не укладывается в логику, поэтому я предпочитаю оставить все как есть. Я купил билет и пришел оплатить его. Почему я оставил свою машину там, где я ее оставил, выходит за рамки вашего расследования.

— Вы не хотите, чтобы вам помогали? — искренне спросил Сэндфорд.

— Не особенно. Помимо всего прочего, я виновен во вторжении в личные дела одного человека, — вам это может показаться невразумительным в свете убийства и ограбления, но мою совесть это беспокоит не меньше. У людей есть тайны. Если бы они предназначались для широкой огласки, они — и это главное — не были бы тайнами. У меня тоже есть тайны, мистер Сэндфорд.

— Но что-то нужно учесть и в отношении человеческого сострадания… смягчающие обстоятельства.

— Я не ищу для себя оправданий, зачем этим заниматься вам?

— Ну, если быть искренним… я много времени занимался этим делом. Я… много знаю о вас как о человеке, и о ваших делах и, несмотря на то, что вы сделали, уважаю вас. Я встречался с вашим сыном и его невестой, с вашим компаньоном. Ваш адвокат, Джон Дейл, держит со мной контакт с самого начала, и, если только я не совсем плохо разбираюсь в людях, это все — замечательные люди… люди, которые что-то вносят в наше общество, а не пытаются урвать от него, и все они единогласны, высказывая уважение и симпатии к вам. Помимо них, я встречался с банкирами, брокерами фондовых бирж, аудитором штата, инспектором Финансового управления… Ходило много слухов. Растрата, подлог. Были разговоры о судебном преследовании ваших капиталов. Но никто не смог обвинить вас… Поэтому я озадачен.

— Вы разговаривали с доктором Фрером и его… пациентом?

— Да, разговаривал. Доктор Фрер очень извинялся по поводу того, что сделал, но кроме этого…

— Этот человек — слизняк!

Сэндфорд моргнул, обрадовавшись тому, что наконец вызвал у Тедди какое-то чувство. Пройдясь по комнате, он зажег сигарету, рассеянно забыл закурить ее и уставился в окно на пустынный сквер на берегу реки. Принесли кофе и датские булочки. Кофе пришлось пить из банок. Сэндфорд, оправдываясь, сказал:

— Прошу извинить. Раньше у нас были чашки, но их стащили.

— Я к этому привыкну. Мне ведь придется, так?

— Доктор Фрер не испытывает к вам неприязни. Даже больше, он относится с сочувствием и пониманием.

— Это его обыкновенные уловки. Тридцать пять долларов в час — и он создаст проблемы, которых и в помине не было. Придя к нему с тонзиллитом, выйдешь раковым больным. Именно так он лечит…

— У меня сложилось другое впечатление. Фрера проверили. Он — вовсе не модный шарлатан, охотящийся за жертвами, а хороший психиатр, не хуже многих в нашем городе.

— Как вы пришли к такому заключению?

— Поскольку я сам не разбираюсь в этих вопросах, то обратился к специалистам, к чьим услугам прибегает наше ведомство, и они сказали, что хотели бы иметь доктора Фрера в своем штате.

— Цеховщина… один лжет, остальные клятвенно подтверждают его слова.

— Вижу, мне не удастся переубедить вас… Вам неприятно признать то, что он действовал в интересах своего пациента. Он просто был вынужден заявить в полицию.

Тедди встал, внезапно потрясенный этим открытием. Его рот плотно сжался, а любезная спокойная самоуверенность, которую он демонстрировал до сих пор, уступила место агонизирующему сомнению по поводу верности Барбары.

— Должно быть, вы ошиблись…

— По поводу чего? — вставил Сэндфорд.

— Разве не Барбара Хикман обращалась в полицию?

— Нет, это сделал доктор Фрер. — Он покопался в толстой кипе бумаг, лежащей в светло-желтой папке. — Так, вот оно… В двенадцать часов сорок восемь минут доктор Фрер разговаривал по телефону с инспектором Джеймсом Ди Лидо. Встретившись в два тридцать с доктором Фрером в его приемной, инспектор Ди Лидо и сержант Патрик Келли получили ордер на обыск вашей квартиры. Принадлежащие доктору Фреру записи и истории болезней были обнаружены в вашем логове, так? Я не могу разобрать собственный почерк.

— Это была не Барбара… Вы точно уверены?

— Я только что сказал вам…

Как-то неожиданно верность Барбары потеряла скрытую отравленную роскошь предательства. И в то же время молодая женщина была заговорщицей, планирующей гибель Тедди, и он любил ее — больше тогда, когда она сражалась за свое выживание, чем когда она спокойно принимала поражение.

— Вы встречались с Барбарой?

— Да, встречался. Она находится в большом смятении… Я немногое сумел извлечь из ее слов.

— Это просто используемые ею способы соблазнения.

— И кого же она пыталась соблазнить?

— Вас… и вообще всех, кого она встречает.

— Что ж, вероятно, со мной у нее ничего не получилось. Все, что я заметил, все, чего добился, — это сбивчивое заявление. А теперь послушайте, я был с вами откровенен. А теперь хочу, чтобы вы дали мне полные, точные показания по поводу этого.

Внезапно комнату заполнили люди. Трое вошедших внесли с собой стулья, один держал в руках портативную стенографическую машинку. Подобно окну, на которое внезапно падает плохо закрепленная штора, действительность перед глазами Тедди поблекла. Сэндфорд, словно собираясь представить общественного трибуна, много сделавшего для блага общества, попросил всеобщего внимания. Ди Лидо, высокий мужчина с покатыми плечами и заячьей губой, жевал краем рта сигару, а другой следователь, Келли, тихонько хихикал, с видом человека, купившего выигрышный лотерейный билет и радостно поздравлявшего самого себя.

— Я знал, что есть только один способ добраться до вас, мистер Франклин, — сказал Келли, и Тедди поднял голову, гадая, какой вклад в это дело он сделал или должен был сделать. — Вы должны были прийти сами. Я знал, что вы сделаете это… ради этой девушки.

— Следователь Келли провел очень тщательное расследование, — объяснил Сэндфорд. Ди Лидо уважительно покачал головой, сделав этим первый взнос в важное заседание. Его специализацией были хулиганы, наркоманы и насильники. Все три предыдущих дела об убийствах, которые он вел, имели один простой мотив — деньги.

— Согласно закону, мистер Франклин, вы ничего не обязаны говорить нам, вы можете сохранить за собой возможность защищаться, а если вы захотите дать показания… — стенографист непрерывно стучал —…вы можете пригласить вашего адвоката и сначала проконсультироваться с ним и попросить его представлять ваши интересы.

— Благодарю вас, вы уже трижды сообщили мне это.

— Это для протокола.

— Я свяжусь со своим адвокатом после того, как дам показания. Правда есть правда, и я собираюсь выложить ее. Я договорился с человеком по фамилии Лопес, чтобы он ограбил квартиру доктора Фрера…

— Вы можете сообщить нам дату вашего разговора с Лопесом?

— Начало августа тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Точнее сказать не могу.

— Как вы познакомились с Лопесом?

— О, это случилось на рождественском вечере в моей конторе, в декабре шестьдесят шестого. Лопес работал барменом, и он старался произвести на меня впечатление разговорами о том, что, если мне понадобится убрать кого-либо или вообще совершить что-нибудь противозаконное, он может это устроить. Тогда я не обратил внимания, но позднее время от времени встречался с ним в лифте. Он работал в одной из закусочных на Нассо-стрит, которые доставляют кофе и бутерброды в конторы Уолл-стрит. Я разыскал Лопеса и предложил ему пятьсот долларов за то, что он устроит это ограбление или осуществит его сам; вообще-то, я полагал, что он выполнит все сам, хотя он говорил, что наймет пару юнцов на эту работу. Ни разу речь не шла об использовании оружия и каком-либо насилии.

— Почему так?

— Ну, эта тема никогда не поднималась. Я знал, что в определенный вечер квартира будет пустой, так как ужинал вместе с доктором Фрером и его женой. Детей у них нет, а секретарша уходит в пять тридцать. Я знал это по своему опыту. Мы…

— Кто это «мы»?

— Лопес и я договорились об условиях. Интересующие меня архивы и магнитофонные ленты были положены в ящик камеры хранения автовокзала, а деньги я оставил в конверте в телефонном справочнике. Вот так я получил документы, а Лопес — деньги. Больше я его не видел и не знаю, кого он нанял на это дело и нанимал ли кого-то вообще.

— Их было двое, — сказал Ди Лидо. — Никаких отпечатков, но мы определенно можем сказать, что их было двое.

— Я полагаюсь на то, что вы мне говорите.

— Зачем вам понадобились эти архивы? — спросил Келли.

— Я не собираюсь объяснять свои побуждения.

— Вам бы это определенно помогло.

— Послушайте, Келли — да?

— Да, сержант Келли.

— Я пришел сюда по доброй воле. Даю показания. Вы завели против меня дело. Я признаюсь в том, что сделал… в своей вине… и все. Об убийстве я узнал, только когда на следующее утро прочитал заметку в «Нью-Йорк пост».

— Почему же вы тогда сразу же не обратились в полицию? Если вы не хотели, чтобы портье или кто-либо другой пострадал, вы могли связаться с нами, узнав об убийстве. Разве не так? — удивительно злобным тоном спросил Сэндфорд.

— Я находился в полной растерянности.

— Вы полагали, что вам удастся остаться в стороне?

— Думаю, да.

Трое мужчин кивнули, и Тедди заметил, что Ди Лидо улыбнулся.

— Вы имели еще какие-нибудь дела с Лопесом?

— Нет, никогда.

— Кстати, как его имя?

— Я не спрашивал, а он мне его не называл.

— Дело в том, мистер Франклин, — продолжал Сэндфорд, — что его фамилия, возможно, вовсе не Лопес.

— Вполне вероятно.

— Это все равно, что называться Смитом.

— Когда вы поняли, что вас разыскивает полиция, куда вы отправились? — спросил Ди Лидо.

— Это не имеет значения.

— Позвольте мне решать, что имеет значение, а что нет, — раздраженно произнес Сэндфорд. Тедди не мог понять причину перемены его поведения.

— Я не собираюсь это обсуждать. Я здесь говорю… свидетельствую против самого себя.

— Свидетельствовать будете в суде.

— Это одно и то же.

— Вы связывались с дочерью Гранта? — спросил Келли.

— Да.

— Вы посылали ей деньги?

— Да.

— Сколько?

— Не ваше дело.

— Она узнала о вашей роли в этом деле? — спросил Сэндфорд.

— Нет, не узнала.

— Мистер Франклин, — голос Сэндфорда смягчился, — вы не очень-то склонны к сотрудничеству.

— Я рассказал вам все, что знаю.

— Ну а теперь признайтесь, — ласковым голосом произнес Келли. — Вы хотели эти записи потому, что считали, что Барбара изменяет вам с кем-то?

Голоса стали злыми, пронзительными, издевающимися, и Тедди отключился. Он хотел понести наказание, но не от незнакомых людей с чужими лицами, сидящих в этой комнате с отвратительными зелеными стенами.

— Теперь я хочу связаться со своим адвокатом… я больше не стану отвечать на ваши вопросы.

— Вы хотите, чтобы убийцы остались на свободе?

— Нет, не хочу… но я сказал вам все, что знал. Причины, побуждения моих поступков принадлежат мне. Преступление, мое участие в нем — это факты, но я, мои чувства — это личное. Вы не можете оправдать меня, снять груз с моей совести, так к чему же вторгаться на мою территорию? Вы получили мое тело, можете делать с ним что хотите и, Бога ради, удовлетворитесь тем, что у вас есть.

Трое мужчин склонились друг другу, и Тедди увидел неясное пятно, гидру, кивающую головами, такую же отвратительную, как зло, которое она обвиняла. Стенографиста отпустили, отдав распоряжение быстро все напечатать. Тедди почувствовал себя лучше: маленькое удовлетворение капитуляции на собственных условиях радовало больше, чем ниспосланная свыше победа. Тедди спросил себя: как мудрость не мешает человеку жить? Сдерживать свои чувства, оставаться отчужденным, безучастным, никогда не доверятся другому человеку — это и есть оперенные крылья мудрости? Тедди закрыл глаза, пытаясь обнаружить в темноте свет. Наказание, решил он, является личным делом, и он сам преуспеет там, где судьи, прокуроры, полицейские и профессиональные тюремщики не смогут ничего поделать: в никому не доступной области своего сердца.

— Вы не подпишете свои показания до того, как встретитесь с адвокатом? — безучастным голосом спросил Сэндфорд. Он вполне мог обращаться к скрепкам.

— Да, подпишу. Я в самом начале сказал вам, что я здесь для того, чтобы оплатить свой билет. Я не ускользну — с адвокатом, без адвоката, — так что успокойтесь.

— Вы готовы дать полиции описание Лопеса?

— Да, разумеется, но только не сейчас.

— Вы испытываете облегчение от того, что пришли к нам? — спросил Сэндфорд.

— Мне еще предстоит жить вместе с самим собой… Это будет не очень удобно. Мне действительно жаль, что Гранта убили. По-видимому, его жизнь была не слишком сладкой — двадцать лет портье или кем там еще, но я не имел права…

— А эти записи, они стоили всех трудов?

— Когда-то существовал такой способ лечения. Врачи пускали больным кровь. Некоторые умирали, некоторые выздоравливали. Я выбрал этот метод потому, что все остальные не принесли успеха.

Появился стенографист с шестью страницами отпечатанных показаний. Тедди предложили прочесть их перед тем, как подписывать, но он не стал утруждать себя этим. Полицейские тоже поставили подписи, и Тедди допустили к телефону.

На другом конце линии в роскошном кабинете, обшитом старым дубом, вновь принятый член наблюдательного совета, недавно вернувшийся с красной, как рак обветренной кожей после недельного отпуска на Ямайке, сидел, потирая грудь, Джон Дейл, а его двенадцатиперстная кишка взрывалась в гневной ярости, по силе напоминающей ядерную.

— Двадцатый участок? Да, найду. Тедди, ради Бога, почему вы сначала не связались со мной? Хорошо… — Он нажал кнопку внутреннего коммутатора. — Попросите Алекса бросить все, чем он занимается, и зайти ко мне. Нет, Тедди, я говорил со своей секретаршей. Помните, у нас ведь есть специалист по уголовному праву. Вы не встречались с ним. Мы приедем к вам вместе. Мне можно поговорить с прокурором? Алло, это мистер Сэндфорд? Именно. Конечно же, я помню. Так как же он оказался в Двадцатой? В чем он обвиняется? Убийство без смягчающих обстоятельств? По старому кодексу? Послушайте, я в этом не разбираюсь. Я занимаюсь корпорациями. Я возьму с собой Алекса Хаммонда… Рад, что вы его знаете. Это разрешает все наши проблемы. Я все-таки думаю, что вы могли бы связаться со мной перед тем, как допрашивать его. Вы предлагали? Очаровательно. До свидания.

Алекс сел на край темного письменного стола красного дерева.

— Теодор Франклин только что дал показания в Окружной прокуратуре, признав свою вину.

— Я знал, что он сделает что-нибудь подобное, — сказал Алекс.

— Вы не собираетесь надеть на меня наручники? — спросил Тедди Келли, когда они вышли из кабинета.

— Нет, это ни к чему.

— Замечательно. Что со мной будет дальше?

— Мы оформим вас в полицейском участке, затем вы вернетесь сюда.

В коридоре их появления ожидали три человека. Тедди решил, что это репортеры, и убедился в этом, когда мужчины набились в такси и последовали за полицейской машиной. Ди Лидо, фальшиво насвистывая «В самом сердце Техаса», управлял автомобилем с неторопливой уверенностью человека, направляющегося на встречу, на которую можно было опоздать. В салоне пахло утомительным нью-йоркским летом. Тедди был спокоен и с любопытством ожидал процедуры предстоящего ареста. До тех пор пока его не спрашивали о личном, он мог сохранять уверенное лицо, оставаться невозмутимым, бесстрастным — зрителем, снявшим ложу у ворот на весь сезон. Это был его город, город его рождения, столица, свидетельница его взлета, мать, создательница иллюзий, любовница миллионов незнакомых мужчин, говорящих на искаженных языках чужих стран, выдающаяся шлюха, само существование которой соблазняло всех, кто дышал ее отравленным смогом воздухом, пялился на ее небоскребы, мечтал о богатстве и любви, рассчитывал занять высокое положение, растерявшихся мечтателей, чьи помыслы застывали от циничного изгиба губ. Это был его город, и он любил его, нашел в нем свое место, потерял себя — равноценный обмен. На противоположном берегу реки знакомые места, на которые раньше он не обращал внимание. Рузвельт-драйв, Пепси-Кола, Парагон, топливо для домашних очагов, завернутое в серый мерцающий свет здание секретариата ООН — острое лезвие из стекла и бетона, угрожающее человечеству вечным миром. Дом. Да, Тедди был счастлив, что вернулся домой.

— Я сверну на запад на Шестьдесят первой, — сказал Ди Лидо.

— Закурите? — предложил Келли. — С ментолом, — извиняясь, добавил он.

Тедди достал сигарету из смятой пачки, и Келли дал ему прикурить.

— Благодарю.

— Это правда, мистер Франклин? — тихо спросил Келли, так, чтобы Ди Лидо не услышал.

— Что?

— Я читал в газетах… деньги… сто миллионов долларов?

— Я не знаю.

— Вам неприятен мой вопрос?

— Да нет, продолжайте. Что вы хотите узнать?

— Ну, должно быть, у вас что-то около этого?

— Полагаю, да.

— Только подумаешь об этом… о такой сумме — и у меня начинают дрожать колени. Я хочу сказать, вот смотрю на вас, вижу, вы простой человек, с мозгами… У меня они тоже есть — в своей области. Я — неплохой следователь, но как можно заработать такие огромные деньги?

— Я никогда особенно не думал об этом. С точки зрения логики. Вероятно, это дар. Некоторые рождаются с даром к живописи, музыке, пению. Я смотрю на балансовый отчет, посещаю завод, встречаюсь с людьми, управляющими им, размышляю о том, что производит этот завод, и произвожу мысленные расчеты. Если это предмет потребления, я говорю себе: «Я могу представить себе, что это требуется людям?» Если это какая-то отрасль промышленности: электроника, компьютеры, пластики, — я имею в виду, промежуточный продукт, — я пытаюсь понять, что это может дать нашей экономике, создаст ли это новые рабочие места, как все это состыкуется вместе. Я собираю всех людей за столом, выслушиваю все, что они могут сообщить, и всегда думаю вперед. Следует ли развивать фирму, а потом продать гигантской корпорации, или стоит побороться с ней, а затем слить вместе? Вот и все. В этом вся тонкость.

Келли боролся с собой, не зная, что ему делать, восхищаться или расстраиваться.

— Это действительно так?

— Честное слово, да.

— Но, должно быть, вы получаете кое-какую утекающую информацию…

— Я сам заставляю ее утекать. Я создаю эту информацию.

— Как так получилось — знаю, что вы не обязаны отвечать, не посоветовавшись с адвокатом, — но как такой человек, как вы, мог совершить такое глупое преступление?

— Я не могу на это ответить.

— С вашими деньгами, с вашим влиянием разве не могли вы добиться всего, что пожелаете, от любой женщины?

— Если бы мог, то не сидел бы сейчас вместе с вами в этой машине.

— Это точно… но, надеюсь, вы простите мои слова, я просто пытаюсь постичь… Используя великолепный, редчайший механизм своего мозга, вы планируете преступление. Давайте всмотримся в детали. Этот Лопес, ПР?

— Да, пуэрториканец.

— Рассыльный! Бегающий с кофе и бутербродами по Уолл-стрит. Не думаю, что он обладает каким-то разумом, и вы платите ему пятьсот долларов за то, чтобы он ограбил квартиру Фрера. Я хочу сказать, разве этот человек подходит для вашего дела? Он что, опытный взломщик, известный своими успешными ограблениями? Ответственный за сотни нераскрытых дел? И этот эксперт нанимает еще одного юнца, возможно двух, и они взламывают дверь — они даже не могли открыть замок, совершенно непрофессиональная работа — и вонзают ножи в старого портье. Тот умирает. Хорошо, вас нельзя привязать к этому. — В этом месте Тедди пожал плечами. — Пожалуйста, я пытаюсь понять вас. Предположим, они не стали бы шантажировать вас, вы получаете все, что хотели. Почему вы не избавляетесь от улик? Они же много недель находились у вас. Они же привязывают вас к убийству! А вы оставляете их у себя дома. Ди и я заглядываем к вам с обыском и через пять минут все находим. Во все полицейские участки рассылается бюллетень, и вы в розыске… Почему вы не попросили Фрера рассказать все, что вам требовалось знать?

— Он не сказал бы мне. Он оперирует с людским доверием.

— Предложили бы ему денег. Берут все. Вы могли себе это позволить.

— Он не взял бы денег.

— Если бы вы захотели найти для этого дела профессионала, вы бы непременно сделали это. На свободе их разгуливает около пятисот — я не имею в виду недоносков, у которых не хватает денег на травку. Именно специалистов. В своем роде таких же, как слесари и электрики. Вы платите сантехнику десять, двадцать, тридцать долларов за то, чтобы он починил неисправный унитаз. Он выполняет свою работу и не занимается тем, что проводит остаток дня в размышлении, как бы еще чего-нибудь урвать у вас. Он — профессионал. Если бы за ваше дело взялся профи, портье остался бы жив. Профи не убивает. Он сматывается. — Келли зажег еще одну сигарету. — Компьютеры, значит? Ваш мозг — это компьютер. Возьмем этот супермозг на мысе Кеннеди, который управляет ракетами. Заставьте его рассчитать взятки в бридже, и он не справится. С вами произошло именно это. В чем ответ? Скажите мне. Я двадцать лет работаю следователем. Ответы на некоторые вопросы я знаю, но на большинство — нет.

Тедди загасил свечку в вонючей пепельнице. Машина проезжала мимо Центрального парка. Несколько туристов фотографировали пустынный пейзаж.

— Человеческое сердце — вот ответ.

— От человеческих сердец воняет. По крайней мере, от большинства. Для такого человека, как я, это трагедия. Я привык работать с отбросами. Я три года провел в Браунсвиле. Там люди убивают друг друга из-за глупых ссор в рюмочных, подонки душат женщин из-за кошельков, карманник, запаниковав, всаживает нож в отца четверых детей, все магазины постоянно грабят. Люди убивают без всяких причин. Это оборванцы. Неудачники. Безнадежные, неисправимые мерзавцы, которым невозможно помочь. Я никогда не арестовывал кого-либо достойного уважения. До этого раза. Кого-либо, у кого я мог бы спросить совет, чему-то научиться. Так где же искать хороших людей?

— Возможно, вы — один из них.

— Я? От моего сердца воняет, как из преисподней. Наша работа отравляет людей. Я — ассенизатор. Когда видишь мертвых детей, растерзанных маньяком, что-то внутри умирает. Или сталкиваешься с делом, подобным вашему, и говоришь себе: «Черт возьми, как все это понимать?» Вы сами встретите таких типов за решеткой и тогда подумаете: это не человеческие существа, это какая-то язва…

— Я вижу свое отражение, — сказал Тедди.

Запахло горелым, и Келли встрепенулся.

— А, черт, я опять прожег дыру в костюме. Моя жена сойдет с ума.

Полицейский участок походил на армейский призывной пункт. Конвейер человеческих слабостей. Тедди был официально оформлен, полицейский принял его личные вещи, записал фамилию на запечатанном конверте, затем попросил отдать галстук и ремень, но Келли сказал:

— Все в порядке. Он пришел к нам не для того, чтобы вешаться.

Ди Лидо прижал руки Тедди к губке, пропитанной черными чернилами, а затем поставил отпечатки пальцев на карточке. Тедди вымыл руки в умывальнике в углу.

— Ваши адвокаты уже здесь, — сказал Келли.

Тедди прошел через кабинет, где два полицейских в форме неумело стучали на допотопных пишущих машинках. Два цветных юнца сидели на корточках в клетке, с испуганными глазами, безучастные ко всему окружающему. Тедди пригласили в небольшую мрачную комнату с зарешеченным окном. За небольшим столом, крышка которого была испорчена бесчисленными царапинами и черными пятнами от затушенных сигарет, сидел Джон Дейл. Он поднялся, распрямив короткие ноги, и его старческое тело составило яркий контраст с юношеским лицом. Дейл пожал Тедди руку.

— Я прошел курс лечения, — сказал Тедди.

— Неужели? Расскажите мне об этом. Я сам готов пройти курс лечения, — сказал Дейл без улыбки.

— Кто вы?

— Это Алекс Хаммонд, — ответил Дейл. — Он у нас занимается уголовными делами.

— Я — его первый клиент?

— Нет, были и до вас, — сказал Алекс. Тедди не понравился ему, и свою неприязнь он выразил пристальным изучением его лица. — Почему вы не связались с нами перед тем, как дать показания?

— Почему я сделал так, а не иначе? В любом случае вы мало что можете изменить. И перестаньте так смотреть на меня.

— Извините. Я просто люблю изучать человеческие лица. Келли предоставил мне копию ваших показаний.

— И вы нашли их поучительными?

— Мистер Франклин, избавьте меня от иронии. Я здесь лишь для того, чтобы помочь вам. Если вы хотите поговорить с Дейлом наедине, я выйду, а вы сможете найти кого-то другого, чтобы он представлял ваши интересы.

— Кто этот человек, Джон? Он не знает, что работает на меня?

— Слишком хорошо знаю это. Все дело в том, что Джон не может помочь вам, а я могу, так что, наверное, стоит отбросить всю шелуху и использовать то небольшое время, которое у вас есть. Вас собираются отвезти в Центр.

— Для чего?

— Две вещи: сделать ваши снимки и предъявить обвинение, чтобы можно было отправить в тюрьму.

Его прямота вывела Тедди из себя, и впервые за все утро он почувствовал раздражение и страх. Молодой человек был щегольски одет, но его лукавое подвижное лицо быстро реагировало на разговор.

— Джон, я полагаю, он в порядке?

— Если бы он не был толковым, разве я пригласил бы его поступить к нам? Теодор, расслабьтесь и слушайте.

После некоторого натянутого молчания Тедди кивнул.

— Хорошо, теперь, после поручительства Джона, мои профессиональные качества больше не будут предметом обсуждения. Хорошо. Я задам вам один вопрос, после этого мы сможем наметить план. Как вы собираетесь признать предъявленное обвинение?

— Признать полностью.

— Вы понимаете, что за этим обязательно последует пожизненное заключение?

— Да, понимаю.

— О Господи, Джон, в этот бред нельзя поверить! Думаю, нам следует просить суд провести полную психиатрическую экспертизу перед тем, как сделать официальное заявление. Он не отвечает за свои поступки.

— Кто это сказал?

— Я. Если вы готовы отправиться в тюрьму до конца жизни, смею заявить, что вы не находитесь в полном рассудке. Вы играете своей жизнью, мистер Франклин.

— Благодарю за совет, господин Советник.

— Послушайте, — вмешался Дейл, его лицо еще больше покраснело, — мы на вашей стороне, Теодор, так что почему бы вам не проявить благоразумие? Нужно ли мне доказывать свою преданность? Тедди, мы ваши друзья. Вы помогли мне, неужели вы полагаете, что я не сделаю для вас того же? Неужели вы не верите, что я пригласил для вас лучшего адвоката по уголовным делам, которого смог найти?

— Джон… Хаммонд, позвольте рассказать вам, как обстоят дела. Меня не волнует… меня просто совершенно не волнует, что со мной будет. У меня было несколько недель на то, чтобы все обдумать. Я мог не возвращаться. Я находился в северо-западной части Канады, имея достаточно денег, чтобы прожить на них до конца своих дней. Никто не обнаружил бы меня. У меня был пистолет. Если бы за мной пришли, я мог просто вышибить себе мозги. Я вернулся сюда по доброй воле. Хочу со всем покончить.

— Вы действительно вернулись ради этого? Правда? — многозначительно спросил Алекс.

— Для чего же еще?

— Разве не для того, чтобы увидеться с Барбарой?

— Черт возьми, что вам известно о Барбаре?

— Мы с ней друзья. Я познакомился с ней несколько месяцев назад…

Тедди заткнул уши руками, словно маленький мальчик, которого отчитывают родители.

— Я не хочу слышать. Не надо, ради Бога. Она все время с кем-то спала за моей спиной. С вами, с другими мужчинами. Я не смог этого вынести.

Алекс покачал головой.

— Вы так думали. Послушайте, то, что происходит между вами, на самом деле меня совершенно не касается. Но давайте остановимся и обдумаем лишь одно: как вы думаете, что почувствует Барбара, когда вы до конца жизни отправитесь в тюрьму? Вы как никто другой должны знать, что ей предстоит перенести. Вчера ночью вы звонили ей, так?

— Я хотел поговорить с ней… но не смог. Я хотел все объяснить. Извиниться.

— Как только вы положили трубку, она позвонила мне. Она сказала, что покончит с собой, если я не помогу вам. Против вас нет никакого заговора. Никто не хочет делать вам плохо, причинять боль. Это вы, вы сами, вызвали все неприятности.

— Я? — Будучи обвиненным, Тедди потерял самообладание. — Я предоставил ей все, что только одно человеческое существо способно дать другому. И я не говорю о материальном.

— Я не могу, не хочу, не стану спорить с вами. Но вы упускаете кое-что из виду — Барбару. Была ли она готова к тому, что вы дали ей?

— Пойдем, — вмешался Келли.

— Не дадите нам еще несколько минут? — сказал Алекс.

Взглянув на часы, Келли кивнул.

— Вы пугаете меня, мистер Хаммонд, — сказал Тедди.

— Когда мы очутимся в суде, Сэндфорд еще не так напугает вас. А теперь позвольте мне объяснить вам положение, в котором мы находимся. Вы обвиняетесь в убийстве по первому классу, убийстве без смягчающих обстоятельств. Это убийство было совершено двадцать первого августа тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. С тех пор уголовный кодекс Нью-Йорка изменился. Новый кодекс принят первого сентября шестьдесят седьмого года, но вы совершили преступление при старых законах и будете нести ответственность согласно им. Если бы убийство было совершено после первого сентября тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года, против вас не было бы выдвинуто никакого обвинения. Вам не пришлось бы отвечать за это убийство. Вы при этом не присутствовали, вы не дали грабителям указание иметь при себе оружие или применять насилие. Не было заранее запланированных намерений, но, к сожалению, согласно старому закону, мы не можем упирать на то, что вы не делали. В чем вы действительно виноваты — и в чем вас можно обвинить — так это в ограблении по третьему разряду, и Сэндфорду это известно так же хорошо, как мне. Даже по прежнему кодексу его обвинение весьма слабо, и он, вероятно, ограничится только ограблением. Если же он им не ограничится и проиграет дело, придется устраивать новый процесс по факту ограбления, что будет стоить городу новых денег и времени. Вы следите за мной?

— Да. Но почему он не объяснил мне этого?

— Он не был обязан делать это ни в моральном, ни в процессуальном плане. Он ведь спросил вас, желаете ли вы, чтобы ваш адвокат присутствовал при даче показаний, так?

— Да, спросил, — ответил Тедди, чувствуя себя слабым и уязвимым.

— Он действовал в рамках своих прав. Я бы сделал то же самое. Я подозреваю, что Сэндфорд постарается выдвинуть самое тяжкое обвинение, хотя бы для того, чтобы проверить действие старого кодекса в новых условиях. И для проверки он воспользуется вашей жизнью. Я излагаю достаточно ясно?

— До боли ясно. Но какое значение будет иметь мое оправдание?

— Оно будет иметь значение для всех нас, — сказал Дейл.

— Но не для меня.

— Если Барбара согласится выйти за вас замуж, это изменит ваши намерения? — спросил Алекс.

— Да, — признался Тедди.

— Значит, у вас появляется возможность шантажировать ее?

— Уступаю перед вашими аргументами.

— Вы откажетесь от предъявленного обвинения?

— Скольким временем я располагаю?

— Максимум часом.

Когда они шли по коридору участка, Келли придерживал его за руку. Тедди не мог понять, почему на улице было так много народу, и он обернулся к Келли с озадаченным, растерянным выражением в глазах. Замигали вспышки, и человек пятьдесят обрушились на него, выпаливая вопросы, которые он слышал лишь наполовину, затем смолкли. О чем они кричали? У стоящего на тротуаре мужчины в руках был микрофон, а за его спиной стоял автомобиль телевизионных новостей. На Тедди надвинулась телекамера, и он увидел в объективе свое искаженное выражение.

— Можно, он ответит на наши вопросы? — спросил мужчина, тыча микрофон в Тедди.

— Идите к… — ответил Келли.

— Благодарю. Вероятно, ребята, именно поэтому у вас такие замечательные отношения с прессой.

— Я оценил ваши действия, — сказал Тедди, когда они сели в машину.

— Теперь они не смогут воспользоваться озвученной картинкой, — удовлетворенно заметил Келли. — Теперь диктору придется болтать все время.

— Почему все они приехали сюда?

— Вы сенсация, мистер Франклин.

Тедди не смог удержаться от улыбки. Холман и Грэхем, его ответственные по связи с прессой, получали пять тысяч долларов в год только за то, что следили, чтобы его фамилия и фотографии не попали в газеты. В этом году им долго придется ждать денег. Закрыв глаза, Тедди увидел свет фотовспышек, прорезающих темноту. Мысль об использовании давления и угроз на Барбару была столь ужасающей, что ее нельзя было даже обсуждать. Раньше для него не имело значения, каким способом он добивался Барбары, но теперь, сделав для себя открытие, он настаивал на своих условиях. Существуют ли какие-то незыблемые признаки любви? Как узнать это? Согласится ли Барбара? Что означают эти слова: верность, привязанность, уважение, преданность, понимание, страсть? Люди постоянно говорят об этом, тревожатся и умирают из-за этого, но, оторванные от действительности, эти слова становятся пустыми и бессмысленными, промывкой мозгов, замаскированной под отвратительную сентиментальность человеческих добродетелей. У Тедди осталась лишь оболочка чувства к Барбаре; причины этого чувства не имели значения, само его существование было первопричиной. Всю свою жизнь Тедди, сам не сознавая того, состоял в оппозиции тому, что когда-то сам называл «змеиным логовом любви», и в этом состоянии он нашел самого себя, определился в стремлениях. Он избегал сильных чувств так же, как некоторые избегают калорийной пищи, и полученный от Барбары удар явился следствием его моральной слабости.

— Знаете, в чем моя беда? — спросил он Келли. — Я готов отдать Барбаре свою жизнь, но не знаю, куда идти.

— При вашем положении я предложил бы ей весь мир, все движущееся.

— Я сделал это, но этого оказалось недостаточно. Я отдавал все себе, и это настолько вошло в привычку, что я не мог по-настоящему понять, как смогу отдавать что-то кому-то другому.

— После того как вас сфотографируют, я хотел бы полистать вместе с вами нашу картотеку, всмотреться в лица.

— Я занимался этим всю свою жизнь, но не смог даже опознать себя.

— Все равно попробуйте, хорошо?

Как в скором времени выяснил Тедди, процедура оформления задержания была скучной. Подобно куску говядины на колоде мясника, его крутили так и сяк, как было им удобно. Его пихали, толкали, передвигали из фотостудии в картотеку, допрашивали в различных крохотных, плохо освещенных комнатах, протягивали рекламные листки юристов и адвокатов, делающих очередной обход этой человеческой скотобойни в поисках клиентов, записали его физические данные и психические особенности, закодировали их и поместили в архив. Тедди сводили на обед: тонкие куски мяса в подливе, напоминающей слизь, переваренная стручковая фасоль и картофельное пюре с луком; он съел все с большим аппетитом и даже собрал с алюминиевой тарелки подливу куском хлеба.

Через гулкие коридоры снова на улицу, затем в здание Уголовного суда — Тедди передвигался, словно в трансе, выполняя па из какого-то сомнамбулического балета, разыгрываемого среди теней, хореографию которого ему самому предстояло изобрести. Он что-то потерял, но не мог вспомнить, что именно.

Да, он должен был принять решение — вот оно что. Виновен или невиновен… Он чувствовал себя виновным. Возможно, это была вина в понятии высшего разума, а не в юридических терминах. Мимо зала заседаний Тедди провели в другую комнату.

— Как с вами обращаются? — спросил Дейл.

— Я — примерный ученик.

— Вы опознали Лопеса? — с сомнением спросил Алекс.

— Нет, но я указал на несколько человек, похожих на него.

— Закусочную проверили, Лопес исчез приблизительно сразу после ограбления. Владелец не может сказать точнее. У них очень большая текучесть рассыльных.

— Вы определились со своим решением, Тедди? У нас осталось двадцать минут до предъявления обвинения.

— Я просто не знаю.

— Положитесь на нас двоих, — взмолился Дейл.

— Как я могу? Если бы ответственность лежала на вас, я положился бы на ваш совет, но мне нужно время, чтобы понять самого себя. Видите ли, когда я пришел сюда сегодня утром, я был уверен.

— Отвергнуть обвинение Сэндфорда — это я взял на себя, — сказал Алекс.

— Каково оно?

— Убийство по первому разряду и ограбление по третьему. Я сказал, что вы принимаете только ограбление.

— Я только что вспомнил, Джон. Вы не свяжетесь с Робби — как можно скорее?

— Я уже сделал это. Он прилетает сегодня днем.

— Барбара знает, где я?

— Да, — сказал Алекс, — я звонил ей.

— Я могу попросить вас обоих об одной вещи? Это поможет мне.

— Да, конечно.

— Я виновен в убийстве или нет? Единственный раз я не желаю прибегать к уловкам. Использовать деньги, изощренную линию защиты, чтобы победить закон. И в то же время я не хочу стать жертвенной овечкой. Что вы скажете? Видите ли, я хочу отыскать дорогу, которая проведет меня через все это. Хочу удовлетворения. Я нанес рану, но поранил и себя, не только тем, что я здесь, в суде, я действительно нанес себе увечье и одним действием хочу залечить обе раны.

— Я — адвокат, мистер Франклин, и все, что я могу сделать для вас, — это предоставить самую хорошую и активную защиту, на которую способен. В действительности мне нет дела до того, виновны вы или нет. В любом случае вы имеете право на защиту. Теперь — вы задали непростой вопрос, и на него нет готового ответа. Но есть пути искать ответ. Во-первых, вы не виновны в убийстве, хотя и создали благоприятную среду для него. В ваши намерения не входило убийство. Если бы вы, а не грабители оказались в тот момент в квартире и появился бы портье, вы ударили бы его ножом?

— Честно?

— Да.

— Я не знаю, что бы я сделал?

— Но факты таковы, что вы не убивали, — твердо заявил Дейл.

— Мы используем все предоставленные законом возможности, чтобы защитить вас, точно так же, как бы вы использовали все доступные вам средства сделать выгодное вложение капитала вашего клиента. Вы немного сбили меня с пути тем, что чересчур упростили ситуацию: то, что вы хотите, и то, что вам доступно, — две разные вещи. Это та же основополагающая ошибка, которую вы допустили в отношении Барбары. Нет никакой единой формулы. Но давайте посмотрим на вовлеченных людей: портье убит; государство защищает интересы его семьи, начиная против вас судебное преследование; если вы признаете себя виновным, вас приговорят к пожизненному заключению, и от этого станет плохо вашему сыну, друзьям, партнерам. А Барбара, как насчет нее? Возможно, именно она — подстрекатель; возможно, именно она принесла вам все химикалии, а вы смешали их, не зная, что получится, и не успели вы хорошенько подумать, как прогремел взрыв. Не все так просто, а?

Тускло освещенный зал заседаний современного вида, обшитый деревом, пах свежеиспеченным белым хлебом. Сэндфорд зачитывал обвинение, а Тедди чертил на клочке бумаги треугольники и развлекался доказательством их равенства. Дейл грубо встряхнул его за руку.

— Вы признаете себя виновным, Тедди? Суд уже дважды спрашивал это.

— Виновен или невиновен? — несколько озадаченно настаивал судья.

— Я думаю, нет готовых ответов, — произнес Тедди, глядя на судью, затем на Сэндфорда и наконец на Дейла.

Сзади раздался кошачий концерт стонов неверия со стороны репортеров, фотографов и зрителей.

— Защитник, ваш клиент не в себе.

— Ваша честь, могу я приблизиться к столу? — спросил Алекс.

— Да, и я также хочу переговорить с прокурором.

Оба подошли к столу судьи. Тот, все еще в смущении, склонился вперед, и они зашептались.

— Я невиновен в убийстве, но виновен в том, что навлек на человека смерть, — крикнул Тедди.

— Если вы не замолчите, вас обвинят в неуважении к суду, — сказал судья.

Тедди оставался на ногах, неуверенно пошатываясь. Серая кружащаяся вереница лиц радужным полумраком надвинулась на него. Тедди услышал за спиной пронзительный крик.

— Заткнись!

Все головы обернулись.

— Ты пытаешься убить и меня, мерзавец?

К нему бросилась Барбара и, схватив за руку, вскрикнула:

— Он невиновен. Виновна я.

— Невиновен, — механически повторил Тедди.

Среди волны криков, призывов к порядку судебные исполнители выдворили Барбару из зала. К Тедди на мгновение вернулся рассудок: награда за поражение.

Подобно тому как каждый апокалипсис имеет свой наивысший накал, подобно тому как самая демоническая громада волны цунами замирает в верхней точке перед тем, как обрушиться вниз, уничтожая все на своем пути, так и Тедди лишь на миг увидел бастионы правды во время первого свидания с Барбарой. Его прошение об отпуске под залог было отклонено верховным судьей Нью-Йорка, несмотря на убедительные и настойчивые доводы Алекса. Сэндфорд склонил судью на сторону окружной прокуратуры, подозревавшей, что у Тедди есть все причины скрыться при первой возможности; обладая колоссальными связями и деньгами, он исчезнет с лица земли. Когда Алекс возразил ему, указывая, что Тедди пришел в прокуратуру по доброй воле, Сэндфорд сказал:

— У этого человека неспокойная совесть… Все, что он сделал, является нелогичным и противоречивым, но он — единственное связующее звено с другими подозреваемыми. В связи с шумихой, поднятой газетами, есть основания опасаться за его жизнь. Поэтому мы возражаем против отпуска под залог.

Судья согласился, и Тедди был отправлен в Могилы, предсклеповое место заточения, названное удачно, но неточно, словно в язвительную насмешку над обитателями, и Тедди, хотя и помещенный на пятый этаж, а не в подземную темницу, понял, что правосудие выработало особую длину волны для приема невыносимых мелодий отчаяния.

Здесь с энциклопедической полнотой были представлены все известные человеку преступления: психически ненормальные педофилики, занимавшиеся растлением подростков; насильники; торговцы наркотиками; воры; убийцы, чьи преступления являлись следствиями заурядных ссор или же были «оправданными», когда обвиняемые заставали своих жен вместе с лучшими друзьями. Короче говоря, все те, кто нарушил установленный порядок, прибегнув к насилию. После первых нескольких недель Тедди уверовал в то, что существовали две не связанные между собой вселенные: одна — для нарушивших закон, другая — для законопослушных, и последние, словно в результате какого-то человеческого фотосинтеза, создавали первых, поддавались их тропизму насилия, помогая ему разрастись ядовитым лишайником, который можно было бы соскоблить с поверхности земли и выбросить на помойку исправительных учреждений, используя при этом слово «мораль» так, как использует название торговой марки производитель. То, что Тедди видел вокруг себя, напоминало ему открытые раны и гнойники безумства человеческого общества «Мирских наслаждений», какими их представлял себе Босх, — много лет назад он разглядывал эту картину в Прадо; он представлял себя не частицей одного из этих миров, а мостом, соединяющим их, безумным мудрецом, способным на гениальность и идиотскую слепоту, опустошенным рогом изобилия на стертом гербе, чей девиз, когда-то провозглашавший высокие принципы, великие идеалы, теперь нельзя было прочесть.

Никогда, никогда не сможет он привыкнуть к запаху преступников — спертым, разрывающим ноздри миазмам тюрьмы. В отличие от запаха бедности — достойной бедности, горькой, но гордой, покрытой религиозным покрывалом святости, — преступление обладает присущей ему одному вонью, отвратительной затхлостью дрожжей, что вполне могло быть горькой, жестокой местью Господа Бога, который оставался в стороне, в то время как Его Сын претерпевал ужасные языческие мучения. Возможно, такова участь преступников, гниющая плоть Христа посылается им свыше как напоминание, что у смерти есть друг. И это — нечистый смрад, вопли и склоки людей, заключенных в тюрьму, общающихся друг с другом с помощью бессвязного бормотания, смятение, жизнь по объявленному громкоговорителем расписанию, нарушение прав личности — являлось краеугольным камнем наказания за поступок Тедди.

Чтобы развеять скучное однообразие, он взахлеб читал. Детективы Сименона, биография Кольриджа, написанная английским профессором, «Дон Кихот», «Красное и черное», «Цветы зла», «Мадам Бовари» (переданные через Алекса Барбарой книги должны были провести Тедди через все закоулки французской литературы). Время от времени он открывал библию: Ветхий завет — в поисках указания пути, Новый — подтверждая то, что пророки и святые так же, как он сам, пребывали в неведении. С неослабеваемой настойчивостью Тедди ежедневно осаждали репортеры, надеясь, что он передумает и согласится на интервью. С одним из них он встретился. С человеком из АП, которому он сказал: «Передайте от меня всем вашим друзьям и коллегам: если вы хотите взглянуть на червей, откусите от своего собственного яблока».

К его удивлению, эти слова были напечатаны в газетах. Во время голода шакал в отчаянии пожирает собственные внутренности. У Тедди не было желания никого видеть, ни Барбару, ни сына, подобно спортсмену, он готовился к утомительным нагрузкам; Барбара, как сообщил Дейл, не настаивала на свидании, хотя могла бы. Никакие средства связи не были совершенными — они оставляли свободу воображению. По собственной инициативе Робби взял в колледже отпуск и теперь все дни проводил в конторе. Иногда Тедди охватывали смущающие его воспоминания о Деб и времени, проведенном вместе с ней, о страдании слабости, заточенной вместе с безумием. Деб преодолеет свою слабость, ибо ее причина — это он, а он не позволил их отношениям зайти далеко.

Тюремщики, как выяснил Тедди, не были ни грубыми, ни мстительными — просто жертвы своего ремесла, несчастная неквалифицированная рабочая сила, отцы семейств, дожидающиеся возраста шестидесяти пяти лет, поры выхода на пенсию, социального пособия и сожалений о прошедшей мимо жизни. Лишь в конце жизни и в предчувствии смерти минуты приобретают сверхъестественную власть.

Он увиделся с ней за два дня до начала суда. Барбара пришла по его просьбе, принесла с собой фрукты, книги, немецкую колбасу, небольшой переносной проигрыватель с четырьмя пластинками Азнавура — набор гостинцев, приличествующий посещению больного. Несколько первых безмолвных минут ее отношение к нему явилось смесью неуклюжих материнских забот, суетливого участия и опасения того, что, вероятно, она встречается со своим возлюбленным — а Тедди был возлюбленным! — последний раз в жизни. Лицо девушки было бескровным, а руки приобрели болезненную белизну мела, и Тедди впервые разглядел на них темные синие вены. Ему показалось, что в глазах Барбары он увидел покорность, отступление с поля боя, и это встревожило его: не он, а Барбара стала вялой и безжизненной.

— Думаю, тебе следует уехать на несколько дней, — сказал он. — Ты неважно выглядишь.

— Куда?

— Во Флориду… на Карибские острова.

— Мне и здесь хорошо. У меня такое ощущение, что я уже побывала во всех странах мира. Мне больше нечего смотреть.

— Поваляйся на солнце, позагорай.

— Бледность мне не к лицу?

— Я предпочитаю видеть тебя смуглой.

— Даже если бы я хотела уехать, — а я не хочу, — сейчас нельзя. Я — свидетель.

Начав было говорить, Тедди умолк, и они молча сидели, глядя друг на друга, не делая попыток отвести глаза.

— В тот день, когда я сбежал… — начал он, но потерял нить того, что собирался сказать.

— Да?

— Я напугал тебя. Я хочу сказать, ты решила, что я собираюсь сделать тебе больно. У меня и в мыслях этого не было — причинить тебе боль, сожалею, что испугал тебя.

— Я всю жизнь перешагивала через тела.

— Это неправда, и тебе это известно. Ты — хороший человек и потому терпишь поражение. Ты не можешь с этим смириться. Ты хочешь верить, что ты порочна и преступна, но на самом деле ты лишь пребывала в смятении, как и я.

— Не будь великодушным.

— Это самое последнее, в чем меня можно обвинить.

— Однако это так. Я никогда не поднималась до тебя, не заслуживаю тебя. У меня был принц, а мне требовался преступник. И они должны были слиться воедино. Знаешь, Тедди, я смотрю на тебя сейчас и чувствую, что ты никогда не был желаннее. Не это ли предел? В сутках нет секунды, когда бы я не хотела тебя, не была готова отдать все за то, чтобы ты овладел мной, а теперь, глядя на тебя, я с дрожью думаю, что ты меня не хочешь. Что ты засовывал свою штуковину…

— Я этого не делал.

— Ты успокаиваешь меня, а должно быть так, чтобы я успокаивала тебя. Но я говорю правду. Я хотела бы родиться с табличкой «БУДЬ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОЙ», но этого не случилось. Я никогда не была с тобой откровенна. Когда мы занимались любовью, ты удовлетворял меня; ты делал меня счастливой, но я не хотела признаться в этом.

— Почему?

— Боялась, что это станет оружием, которое ты используешь против меня, поэтому я использовала его против тебя. О, черт, хотела бы я иметь способность до глубины души испытывать жалость к самой себе.

Тедди предпочитал молчание, совершенное средство общения взглядами, жестами, движениями ее рук, плавными опусканиями век, что гораздо точнее передавало состояние сердца Барбары, чем слова, которые, по его мнению, были двойными агентами ее мыслей. Нужно лишь разорвать пелену звуков, скрывающих чувства, замаскированные словами, и он отыщет суть. Молчание пугало Барбару, и она продолжала что-то бормотать, но Тедди улавливал лишь то, что она взволнована.

— Почему ты ничего не говоришь?

— Я наслаждаюсь тем, что слушаю тебя. — Он взглянул на часы, висящие за спиной Барбары. — Тебе не пора возвращаться?

— Куда?

— В ООН.

— Я больше там не работаю… после того, как газеты расправились со мной. А, так ты не знаешь, да? Обо мне начали говорить такое, что я шлюха, ты содержал меня… что еще? Постарайся представить себе всю грязь в людских душах… В газете напечатали мою фотографию, а рядом поместили статью о том, что полиция вскрыла сеть притонов в Ист-Сайде. Никаких имен, но обвинение по ассоциации. И кто знает, умышленно ли это сделали? Под моей фотографией была небольшая подпись — «невеста сбежавшего финансиста», но она не бросалась в глаза. Я — я! — ты можешь поверить в это — в сети притонов? Отдел безопасности ООН начал проверять меня, встречаться с людьми, с которыми я не виделась по нескольку лет, задавая не слишком деликатные вопросы обо мне, следить за мной…

— Тебя выгнали?

— Нет, все было гораздо тоньше. Три недели я сидела в своем кабинете и смотрела в окно. Начальник нашего отдела перестал давать мне работу. Я стала читать журналы. Плакать. У меня забрали секретаршу. Нет, меня не выгнали; меня порубали в котлету. Даже мой приятель Франсуа перестал разговаривать со мной. Самый беспокойный человек в министерстве. Непрерывно рыскал по всему посольству, забегал в туалеты ресторанов, забивал себе голову всеми стюардессами города. И он испугался. Знаешь, что он сказал? «Барбара, ты слишком горяча… a tout а l’heure[40]. Он мне никогда даже не нравился, просто он развлекал меня рассказами о добром старом колониальном Алжире и Танжере. Время от времени доставал мне травку, а однажды взял меня на Плац, собираясь переспать со мной, — замечательное искусство французского обольщения, сравнимое лишь с обслуживанием в их ресторанах после того, как сообщаешь, что приехал из Америки… О Господи, я все болтаю и болтаю. Но, Тедди, я люблю тебя… Раньше этого не было, но теперь это так. В твоем чувстве есть что-то такое, что я…

Зазвонил звонок, и посетители задвигали стульями.

— Теперь мне пора идти, — сказал Тедди.

— Но я тебе еще не сказала про Фрера. — Барбара спешила произносить слова. — Пожалуйста… — обратилась она к охраннику. — Я позвонила ему и рассказала, что ты сделал, но это было между нами. Конфиденциально. Доверительно между врачом и больным. Я не хотела, чтобы Фрер заявлял в полицию. Он обманул доверие. Клянусь.

— Я… я обманул доверие.

— О, Тедди, я смогу еще раз встретиться с тобой?

— Не сейчас.

— Мы установили связь? Я говорю словно чертов электрик. Мы установили ее?

— Если тебе понадобятся деньги, Дейл даст их тебе.

— У меня есть деньги… твои. Я живу на твое состояние! — воскликнула она.

Тедди вывели, а Барбара осталась прикованной к месту. Столь многое было не высказано, забыто в лихорадочном смятении разговора, когда каждый пытался высказать свое, и Барбара с раздражением несла это покрывало трагедии.

— У тебя ко мне ничего не осталось, Тедди? — спросила она. Но комната была пуста, и Барбара, взяв сумочку, обмотала вокруг шеи клетчатый шарф — ребенок, уходящий с детской площадки, где он так и не поиграл.

Через десять дней — снова Рождество, и город как всегда шумно готовился к нему: вздором газетных объявлений, рекламой по радио, вездесущими напоминаниями по телевидению; дикторы информационных передач завершали свои выступления душещипательными поучительными рассказами, такими же фальшивыми и сентиментальными, как душа владельцев магазинов. Барбаре было некуда идти, и она вновь принялась бродить по улицам — попытка человека найти цель. Она посещала универмаги, музеи, заходила в кинотеатры, но, едва добравшись до места назначения, уходила через несколько минут. Неделю назад Барбара забронировала место на самолет до Ямайки… Алекс посоветовал остановиться в «Ройял Карибеан» в Монтегобей. Проведенный в конторе турбюро «Америкен Экспресс» час оказался очень приятным: Барбара листала брошюры и расписания авиарейсов, тупо разглядывала рекламные плакаты, где залитые солнцем загорелые люди махали руками фигурам на водных лыжах. Она так и не явилась на свой рейс и разорвала письмо, извещающее, что она потеряла авансовый взнос. Несколько раз Барбара случайно забредала в бары Ист-Сайда, забитые секретаршами и младшими поверенными, каждый из которых стремился привлечь к себе внимание в надежде на короткое приключение на заднем сиденье автомобиля или в дешевой гостинице перед возвращением в мрачные меблированные комнаты для одиноких, в основном холостяков, дома которых, словно издеваясь над архитектурой, сорняками заполнили Элмхерст, Риго-парк и Форест Хиллз. Самыми распространенными словами в этих прокуренных местах встреч отчаявшихся и неприкаянных были «развод», «разъезд», «алименты», «отказ». Дважды Барбара отключалась и приходила в себя лишь в такси, направляющихся из Сити в Бруклин или Бронкс. Недоразумение улаживалось с помощью больших чаевых. Без работы, без ежедневных приемов у Фрера, без Тедди ей было совершенно нечего делать, не с кем встречаться, некуда идти. Быстрые шаги жизни замерли на месте, застыли в неменяющейся точке бесконечного времени. Без конфликта — истинного состояния спокойствия, к которому Барбара стремилась всю жизнь, — она обнаружила огромное временное пространство, которое нечем было заполнить. Раньше вокруг нее все время был лес, но теперь вокруг не осталось ни одного высокого дерева, за которым можно было бы спрятаться, — одна лишь заполненная пнями пустыня, молчаливая и неприветливая, и неменяющееся тускло-серое небо — не день и не ночь, а состояние, несущее в себе все признаки смертельной болезни.

Большую часть времени она пила…

Без особых результатов, так как ей никогда не нравились крепкие напитки, а вино, которое всегда доставляло ей жизнеутверждающую радость, теперь почему-то казалось отвратительным и кощунственным, вызывая старые воспоминания, счастливые моменты откровений с отцом в подвалах магазина, вечеринки в квартире вместе с Лаурой, и праздник превращался в присутствие на собственных похоронах. Несколько раз Барбаре становилось дурно, ее рвало в мрачных общественных уборных или в собственной квартире… После этого ковры отдавались в химчистку, постельное белье и одежда выбрасывались. Четыре вечера подряд Алекс убирал за ней, укладывал ее в кровать, словно ребенка, и бранил любя. Но слова пролетали мимо сознания Барбары и забывались, и довольно часто она не могла сосредоточиться на простом разговоре, отклоняясь с пути в туманные дебри, где ее ждал Тедди, тщетно пытаясь понять причину собственной порочности, выяснить, почему силы жизни, так настойчиво удерживающие ее целостность, до сих пор не перегорели, подобно нити накала в лампе. И впервые в жизни она поняла — до этого она ничего не замечала, полагаясь только на откровение свыше, а не на здравый смысл, — что Тедди являлся другом ей в самом истинном смысле дружбы и, выдав его, она отказалась от всех прав на честность и наличие характера.

Заключительным судьбоносным актом раскаяния явилось то, что Барбара начала ходить в церковь, где, несмотря на некоторое временное облегчение, лишь обнаружила то, что она потеряла веру, превратилась в одну из тех отклонившихся с правильного пути католичек, которые жаждут искупления, шевелят губами, встают на колени, но не отдают ничего. В глазах Тедди, в том, как он смотрел на нее, сквозь нее, без горечи, Барбара заметила нечто, заразившее ее гармонией, убравшее барьеры, заставлявшие думать, что он обрел веру, которая преодолеет смертные границы их сознания. Это противоречило многим устоявшимся понятиям: нелицеприятно откровенное, оно обнажало Барбару перед самой собой, и, спускаясь к алтарю на седьмой день девятидневья, она неожиданно почувствовала, что поняла себя. Церковь, небольшое бесцветное здание, зажатое со всех сторон многоэтажными жилыми домами, обычно пустая между двумя и тремя часами дня, просто являлась местом, в которое она ходила, и, хотя девятидневье было посвящено Тедди, молилась Барбара за себя.

Дующий вдоль прохода за алтарь сквозняк колебал пламя свечей, и эти дрожащие огоньки навели Барбару на способ исцеления пороков. Церкви в прошлом приходилось прибегать к постам, бичеванию, молитвам, обрядам, но ничто не очищало так великолепно, как огонь. Барбара протянула руки к пламени, и его языки опалили кожу. Все ближе и ближе подносила она руки к свече, и вот уже стало неясно, где огонь, а где пальцы. Объединенная с победой боли, которая теперь перестала быть болью, Барбара стояла, пронзенная экстазом благовоний фимиама, и ей показалось, что возвышающаяся над ней статуя Христа разделяла сладостный миг страданий. Чистота любви Тедди, казавшаяся ей одной из форм отклонений, напоминавших слабоумие, окружавшая Барбару стеной, более надежной, чем колючая проволока, также защищала ее, сообщая о том, какое чувство она отвергла. Но теперь эта чистота пожирала Барбару, проникала ей в душу, стирала прошлое, освобождала ее, являлась топливом для пламени; и наконец молодая женщина почувствовала умиротворенность.

Похоже, судебные процессы над известными и многими любимыми людьми противоречат всем законам логики. Присяжных выбирают из самых почтенных людей, в случае Тедди — из двухсот человек; адвокаты и прокуроры дают отводы, исключая предрасположенность или предвзятость, и наконец выбираются двенадцать присяжных и еще двое запасных. Алекс хотел иметь среди заседателей как можно больше пожилых мужчин, по возможности разведенных и при деньгах. Таким оказался каждый третий. Барбаре, наблюдавшей за этим с последнего ряда, все происходившее казалось какой-то игрой, и она все время ждала, что кто-нибудь вот-вот скажет: «Хватит, это все. Пошли по домам», и шарада успеет завершиться до того, когда кому-либо причинят вред. За утонченной формальностью игры скрывалась неясная угроза, и Барбаре хотелось, чтобы все скорее завершилось. На ней был надет пышный черный парик, обе руки забинтованы. В таком камуфляже репортеры оставляли ее в покое — чудом спасшуюся со сгоревшего корабля. В коридоре Барбара несколько раз столкнулась с Робби и Элейн, и, несмотря на чешущийся язык, слова извинений застряли в горле; она ничего не смогла сказать и была рада, что молодые люди не узнали ее.

Вокруг них толпились репортеры в надежде на информацию, словно Робби и Элейн были свергнутыми монархами, ожидавшими решения своей судьбы собственным народом. В телевизионных программах новостей ежедневно драматичным приглушенным голосом предоставляли отчеты о ходе процесса, сообщая, что бледно-голубой ансамбль из двух предметов Элейн был приобретен в «Параферналии», а элегантный, хотя и строгий, костюм Тедди является образцом одежды Уолл-стрит; и это усиливало уверенность Барбары в том, что все окружающие были задействованы в какой-то опасной пародии, которая могла вылиться в трагедию. Время от времени она замечала, как Тедди оборачивался, ища ее глазами. Но ее ли? Каждый раз он поворачивался назад, находил лицо в переполненном ряду и удовлетворенно отворачивался. Все время один и тот же ряд; и с каждым разом Барбара чувствовала все большее беспокойство. Ее ли он искал?

Во время перерыва после оглашения начальных заявлений Барбара отправилась прогуляться в коридор, надеясь на то, что ей представится возможность оказаться рядом с Тедди, не выдавая себя, но затем, отказавшись от этой затеи, она решительно протиснулась сквозь толпу газетчиков.

— Что случилось с твоими руками? — спросил Тедди, увидев бинты.

— Я пыталась разжечь огонь и — обожглась.

— С тобой все в порядке?

Постоянно присутствовавшая в его голосе забота смутила Барбару. В этот момент она должна была отдавать себя, а не он. Подойдя ближе, молодая женщина прошептала:

— На кого ты все время смотришь?

— О, на одного человека, с которым я встретился, когда был в Канаде.

— На девушку?

— Да. — При этом слове Барбара от головокружения покачнулась на каблуках. — К чему этот грим? Я думал, что вся суть этого действия — раздеться и продемонстрировать себя.

— Не могу… Как ты можешь быть таким веселым?

— Ну, я услышал, как меня охарактеризовали беспринципным бабником, чьим Богом являются деньги, который решил, что может покупать жизнь и смерть, словно пакеты акций, и это явилось для меня забавной неожиданностью. Вышло так, что я какой-то безмозглый проходимец, который случайно набрел на огромное состояние и решил, что пора отдохнуть и развлечься. Если это действительно я, смешно. Мне очень требуется характеристика-рекомендация.

— Девушка?

— Спрашивайте прямо.

Обернувшись, Барбара оказалась лицом к лицу с Робби.

— Ты добилась всего, чего хотела, а, Барбара? — спросил он. — Обед закончен, а объедки ты ведь не употребляешь, да?

— Я люблю твоего отца.

— Да, это было всегда очевидно, однако не нашлось никого достаточно умного для того, чтобы заметить это.

— Я виновна…

— Она виновна! — воскликнул он. — Это ты должна сидеть там, а не он.

— Оставь ее, Роб…

Помимо своей воли Барбара начала плакать, и на ее лице появилось такое безграничное детское отчаяние, что стало бессмысленно и дальше обвинять ее.

— Надеюсь, остаток жизни ты проведешь в слезах, — сказал Робби и отошел от нее. Стоявшая у дверей Элейн протянула ему руку. Алекс, совещавшийся с Сэндфордом, наконец подошел к столу судей.

— Тедди, — спокойно произнесла Барбара, взяв себя в руки. — Мне жаль; разве он не может понять?

— Он еще мальчик, а мальчики долго хранят обиды.

— Я встречусь с тобой позже, — сказала она и, медленно пройдя по проходу, покинула зал заседаний.

В коридоре, прислонившись к стене, стояли Робби и Элейн. Их нельзя было миновать, и с неимоверным усилием Барбара подняла голову.

— Барбара? — спросила Элейн. — Это действительно ты?

Барбара кивнула.

— Зачем ты пришла в суд?

— Меня вызвал Алекс.

— Ты не станешь вредить Тедди, да?

— Нет.

— У тебя это вышло как-то неубедительно, — продолжала Элейн. — Если у тебя есть сомнения… — она передумала. — Послушай, я хочу знать одну вещь. У тебя есть к нему хоть какое-то чувство?

— Да, есть.

— Ты поможешь нам?

— Скажите, как.

Они приблизились к окну — Элейн, положив ей руку на плечо, подталкивала ее, как будто собираясь показать что-то на улице.

— Ты искренна в своем желании помочь, это не одно из твоих очаровательных замешательств, которые так прекрасно действовали на Тедди?

— Элейн, ты не должна так говорить.

Робби приблизился к женщинам, и в его дыхании Барбара почувствовала запах пустого желудка и сигарет.

— Видишь — вон там внизу? — мягким голосом произнесла Элейн, показывая на улицу. — В углу?

— Да, это аптека.

— Верно. Уцененные лекарства. Ты не хочешь сейчас спуститься туда и спросить выписанные лекарства?

— Выписанные лекарства?

— Да, выписанные на твое имя.

— Что это? — Она отшатнулась, налетев на Робби.

— Снотворное, — сказал он. — Фенобарбитал.

— По полграна, двадцать пять таблеток.

— Да? — непонимающе спросила Барбара. — И что я должна буду сделать дальше?

— Возьмешь их, а когда придешь домой, напишешь записку…

— Две записки, — вставил Робби. — Одну для Сэндфорда, другую для полиции, когда они тебя обнаружат.

— Да, две записки, сообщающие, что в этом затруднительном положении, в которое попал Тедди, виновата ты и дальше так продолжаться не может.

Барбара молча смотрела в окно, а они перешептывались за ее спиной.

— Покончить с собой? — спокойно спросила она.

— Почему бы не назвать это признанием ответственности? — произнесла Элейн, облекая предложение в логичные и разумные формы.

— Это поможет Тедди?

— Ну, записи и архивы не будут оглашаться в суде. Они будут использованы лишь как вещественные доказательства, — сказал Робби. — Поэтому присяжные не узнают, что ты сумасшедшая, если ты не покончишь с собой.

— Тогда защита Тедди станет прочнее… Можно будет пригласить психиатра, который сделает заявление, что Тедди настолько подпал под твое влияние…

Барбара не могла поверить в то, что слышит, в то, что ей говорили с такой поразительной откровенностью.

— Тедди знает об этом?

— Нет, не знает, — твердо заявил Робби.

— Если бы он попросил меня… — Их лица так сблизились, что стали нерезкими, слились в одно, наполовину мужское, наполовину женское. — Вы не думаете…

— Что? — спросила Элейн.

— Я уже думала об этом. День и ночь. Все время, пока встречалась с Тедди… и до того, как познакомилась с ним. Я сама хотела этого. Я думала, так будет лучше. Просто удалить себя. Безболезненно. Лежишь и спишь, и никто тебя не беспокоит. И разумное решение… никаких бед. Никаких мыслей… И когда мы с Тедди — ну, сблизились, — я продолжала хотеть исчезнуть… навсегда… но он так сильно любил меня, что я все откладывала и откладывала ради него — ну просто продолжала двигаться, есть, работать… Он так сильно зависел от меня… Он был счастлив, и я не хотела ничего портить. Продолжала жить ради Тедди…

— На самом деле это не помогло ему, Барбара, — теплым, ласковым голосом произнесла Элейн.

— Я заставила его страдать. Я не хотела этого. Конечно, убить себя — это решение вопроса, но оно было слишком эгоистичным. Тедди мог не перенести этого. Я не хотела, чтобы до конца жизни он оставался несчастным.

— На той стороне улицы… — рука указала направление. Чья, Робби, Элейн, какое это имеет значение? Голос был убеждающим и вкрадчивым. — Ты пойдешь туда, возьмешь снотворное и докажешь Тедди, что любишь его. Он будет помнить это. Ему больше не придется волноваться из-за тебя. Он не будет страдать, гадая, не проводишь ли ты время с другим мужчиной.

— Я могу переговорить с ним об этом?

— Он не должен знать, что ты помогаешь ему. Это только еще больше расстроит его. Просто сделай это.

— Да, — согласилась Барбара. — Больно не будет.

— И тебе не придется давать свидетельские показания в суде, потому что, даже если ты захочешь помочь ему, Сэндфорд вынудит тебя сказать обличающие вещи.

— Да, вынудит.

— Ты сделаешь это… ради него? — спросила Элейн.

— Господи, я хочу, чтобы ты не была так похожа на Лауру.

— Твою бывшую подругу?

— Да. Я все время слушалась ее, она заставляла меня делать… и она всегда внушала доверие, как ты, Элейн. Я верила ей…

— Но ты веришь мне, да?

— Не знаю. Я в смятении… как и с ней. В моей голове звучат разные голоса. Твой и ее, говорящие одно и то же… Это пугает меня. Тедди пытался меня защитить.

— Я пытаюсь защитить тебя. Верь мне, Барбара.

— Но ты используешь приемы Лауры, и мне трудно решиться. Думаю, что я в чем-то права, но она сбивает меня с толку, и у меня раздваиваются мысли, а Лаура долбит меня до тех пор, пока я не сдаюсь.

Глаза Элейн, карие и неумолимые, приблизились к ее лицу, заворожили ее. Барбара послушно кивнула.

— На твое имя… — Тихий голос был сладким, как во сне. — Сегодня вечером.

Выйдя из аптеки, Барбара стала напряженно всматриваться в окна, ища Робби и Элейн. Прищурив глаза, она с трудом различила смутные, неясные очертания. Молодая пара следила за ней. В окне появился желтый платок. Это был условный сигнал. На желтый платок Барбара должна была помахать рукой, выражая согласие. Почувствовав неровное сердцебиение, молодая женщина подняла руку.

Узнала ли Элейн о ночи, которую Робби провел с ней? Барбаре хотелось поговорить обо всем начистоту, хотя бы для того, чтобы объяснить, что это не имеет значения — по крайней мере, для нее — это было лишь актом доверия между друзьями. Тогда Барбара не почувствовала за собой вины, не чувствовала она ее и сейчас; среди пространства человеческих отношений существовала область, похожая на плоскогорье между долиной и горами: не преступление и не предательство, но частица того и другого и в то же время нечто особенное — поступок, свободный от побуждений, единственное действие, не связанное с прошлым и будущим, лишенное последствий.

Оно возникало из невиновности, и его существование, его объяснение было таким же беззаботным и бессознательным, как склонившийся к солнцу цветок.

Напротив здания суда в ресторане, смутно напоминающем ирландский, Барбара заказала кофе и толстый бутерброд с солониной, который так и не смогла доесть. Из-под повязок приблизительно на дюйм торчал палец, позволяя ей держать чашку и бутерброд. Четыре, пять, шесть раз Барбара доставала из сумочки таблетки и постепенно начала смотреть на их существование как на окончательное избавление. Она примет их вместе с вином. С хорошим вином, бутылка которого хранилась в кладовой для знаменательного случая. Устроенное самой себе причастие перед смертью.

Кто-то пристально смотрел на нее. На этот раз — не игра воображения. Молодая женщина со смуглым лицом и твердо сжатым ртом. Барбара отвернулась, но за ее спиной внимание можно было задержать лишь на написанном на доске меню: филе камбалы и мясо по-ирландски. Девушка подошла к Барбаре и остановилась у стола; на ней было надето длинное пальто, толстые варежки и сапоги на очень высоком каблуке. Одежда делала ее старше и непривлекательней, неуклюжая походка подтверждала, что это провинциалка, затерявшаяся в большом городе. Девушка продолжала стоять перед Барбарой. Та надеялась, что если будет хранить молчание, то девушка, вероятно корреспондент газеты со Среднего Запада, уйдет сама.

— Вы — Барбара… под этими волосами?

— А что?

— Я подруга Джорджа — Теодора Франклина, я хотела сказать, и мне просто захотелось узнать.

— Вы не из газеты?

— Я? Черта с два я умею правильно писать, а на то, чтобы составить письмо, мне требуется неделя. Можно, я на минуту присяду к вам?

— Зачем вам это?

— Просто немного поговорить.

— Вы знаете Тедди?

— Верно. Мы были вместе с Канаде. Меня зовут Деб.

— Можете сесть, если хотите, а насчет разговора — о чем говорить?

Девушка пододвинула стул, принесший ей кофе официант растерянно оглянулся.

— Я здесь, — позвала она его. Затем переключила все внимание на Барбару. Серовато-коричневые глаза с прозрачной радужной оболочкой открывались в медленном движении, словно диафрагма фотоаппарата, готового запечатлеть все. Девушка сняла пальто, под ним оказалось черное набивное платье в цветочек.

— Барбара. — Девушка осторожно произнесла это имя.

— Да.

— Он мало говорил о вас. Это его очень расстраивало.

— Вы были его девушкой?

— Уборщицей, поварихой, прачкой. Но хотела быть большим…

— Как вы узнали меня?

— Каждый день я приглядывалась ко всем людям и остановилась на троих… Это на вас парик?

— Да.

— Что чувствуешь, когда такой человек, как Теодор, настолько сильно любит тебя?

— Я не знаю. Не могу ответить на это.

— Вы не хотите… или я сую нос не в свои дела? Я не хотела бы этого. Просто я почти два месяца жила рядом с ним, и он мне не безразличен. Я прочитала о том, что он арестован, и подумала: черт, он так хорошо отнесся ко мне, возможно, теперь он нуждается в истинном друге… Почему бы вам не снять эти волосы? Они выглядят ужасно. О, ваши руки; хотите, я помогу вам?

Барбара кивнула, и Деб сняла парик.

— Так намного лучше. Короткие волосы. Черные, как мои. Эй, на нас смотрит официант, он думает, что мы сошли с ума.

Барбаре нравились открытость девушки, ее дружелюбие и естественное отсутствие стеснительности, казавшееся ей простодушием.

— Барбара, в чем причина случившегося с Теодором?

— Я, — после некоторой паузы ответила Барбара.

— Это не может быть правдой, иначе он не любил бы вас так сильно. Знаете, почему он вернулся и сдался властям?

— Возможно, просто чтобы отплатить мне.

— Не-ет, это совершенно неверно. Он хотел увидеться с вами. Каждый день я видела, как он пытается что-то придумать. Господи, какие мысли приходили ему в голову! Однажды он собрался отправиться к Северному полюсу или в Гренландию и жить на айсберге, но вы не отпускали его.

— Это будет продолжаться недолго.

— Почему? Вы же не собираетесь бросить его сейчас?

— О, прекратите давить на меня, хорошо?

— Не причиняйте ему боль.

— Не беспокойтесь, не буду. Я больше никогда не причиню ему боль.

Барбара подумала: не окружил ли ее какой-то заговор? Даже эта девушка, совершенно незнакомая, терзала ее плоть. Скоро настанет облегчение. В нее не будут вцепляться руки. Никто не назовет ее разрушительницей. Тишина. Сон.

— Вы притягиваете его, словно магнит. Я тоже чувствовала это. Изо дня в день он становился ближе к вам, и, о Боже, я пыталась уговорить его остаться, чтобы я могла защитить его. Но этот человек готов войти в огонь и не вернуться.

— Он вошел в меня.

— Вы себя плохо чувствуете? — спросила Деб, заметив подергивающийся рот и уставившиеся в пустоту глаза. — Вы должны заботиться о себе ради Теодора. Вы не слушаете меня?

Мысли Барбары спутались. Губы девушки шевелились, но зал стал беззвучным. Это так хорошо, тишина. Если бы только исчезли все лица, оставив одни тела.

— На вас я могу положиться, — сказала Барбара. — Вы будете заботиться о нем.

— Что вы хотите сказать?

— Станете его подругой, возлюбленной — всем, чем не была я.

— Я ему не нужна. Неужели вы думаете, что я не готова была сделать все, чтобы получить его, перерезать вам горло, если бы только это помогло? Но вы — это то, что нужно ему, а я люблю его достаточно для того, чтобы полюбить то, что любит он. Так что не думайте, что я враг.

— Завтра…

— Да?

— Завтра все станет проще.

— Что вы этим хотите сказать?

— Я хочу сказать… кончится… завершится. Не останется никаких проблем.

— Вы хотите сказать, что собираетесь… наложить на себя руки?

— Что?

— Вы же слышали. Наложить руки.

— Мне не будет больно. Я ничего не почувствую.

— Но это же и есть самая сильная боль.

— Да.

Деб встряхнула Барбару за плечи, заставив ее сконцентрировать свой взгляд, и возникла в нем из безумного тумана.

— Барбара, если вы… сделаете что-либо с собой, вы убьете его. Вы убьете Теодора и все… все, что он сделал. И все это будет впустую. Впустую! Лучше — по крайней мере, так думаю я — лучше жить с правдой о себе, чем умереть во лжи. У меня нет слов, чтобы выразить то, что я хочу сказать, но жертва, жертва — вот в чем истинная правда.

Парад свидетелей, вызванных для того, чтобы установить факт убийства Уильяма Томаса Гранта, прошел через зал заседаний; они торжественно поклялись и дали показания от барьера. В их числе был даже служащий муниципалитета, принесший план здания и этажа, на котором находилась квартира Фрера. Стоя перед скамьей присяжных с указкой, он равнодушным голосом рассказывал, где именно было обнаружено тело Гранта и где хранились архивы. Барбара не могла следить за ним, как и за следственным фотографом, который продемонстрировал несколько снимков, запечатлевших предсмертные мучения Гранта. Она ушла в себя и оживилась лишь при появлении доктора Фрера. Когда его приводили к присяге, он казался суровым и печальным, и впервые с начала процесса Барбара заметила перемену в поведении Тедди. Во время вопросов Сэндфорда он делал какие-то заметки и перешептывался с Алексом, но показания Фрера — то, что она уловила, — касались только фактов и казались ей безвредными.

— Доктор Фрер, — говорил Сэндфорд, — вы сказали нам, что в тот вечер ужинали вместе со своей женой, обвиняемым и мисс Хикман.

— Да.

— Кто предложил устроить этот ужин?

— Мистер Франклин. Мы были его гостями.

— Вы впервые ужинали все вместе?

— Да. Впервые.

— Теперь — в котором часу вы вернулись домой?

— Приблизительно в одиннадцать пятнадцать.

— И через какое время после того, как вы вошли в квартиру, вы заметили Гранта?

— Буквально сразу же. Он лежал в прихожей в нескольких футах от двери.

— Вы узнали его?

— Не в первые пять минут. Я был настолько потрясен, обнаружив мертвого человека, что его личность…

— Где находилась в это время ваша жена?

— Прямо за мной. Я отпер дверь, и она зашла следом.

— Она что-нибудь делала?

— Да. Кричала.

— Что произошло дальше?

— Ну, Грант лежал ничком, я не узнал его и перевернул, пощупал пульс и послушал сердце, но скоро понял, что он уже некоторое время был мертв.

— Как вы пришли к такому выводу?

— Ну, хотя я и не патологоанатом, у меня все же есть медицинское образование. Руки и ноги уже застыли, и я решил, что началось омертвление тканей.

— Что вы сделали дальше?

— Я зашел в свой кабинет и позвонил в полицию.

— Вы не заметили в комнате ничего необычного?

— Заметил: мою картотеку вскрыли, а ящики письменного стола были разбросаны по полу.

— Вид комнаты не навел вас на какое-нибудь заключение?

— Я решил, что меня ограбили, но не мог понять, что надеялся найти вор. В моем кабинете нет ничего ценного, кроме моих архивов и записей.

— У вас не появилось подозрение в отношении мистера Франклина?

— Нет, никогда.

Подойдя к небольшому столику, Сэндфорд достал что-то, чего Барбара не смогла разглядеть.

— Прошу вас опознать вещественные улики номер пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать и двадцать. Пожалуйста, посмотрите на них и скажите, что это такое.

— Это магнитофонные записи, которые я делал во время сеансов с мисс Хикман, а это — записи, сделанные моей рукой, касающиеся ее и нескольких других моих пациентов.

— Как вы узнали, что это именно те записи, доктор, а не какие-то другие?

— Ваша честь, обвинение и защита согласились с тем, что это именно они, — сказал Алекс. — Мы признаем их как вещественные доказательства и просим, чтобы их не прослушивали на открытых заседаниях, так как это может повредить больным доктора Фрера.

— Если вы захотите прослушать их в отдельном помещении, мы обеспечим вас оборудованием.

— Раз вы и защитник согласны, это необязательно. Пожалуйста, продолжайте, мистер Сэндфорд.

— Когда вы зашли в кабинет, вы поняли, что произошло ограбление?

— Да, понял. Я позвонил в полицию, затем отправился в гостиную, где сидела моя жена.

— К этому времени вы уже знали, кто был покойный?

— Нет, но моя жена сказала: «Это Грант, портье», а я ответил: «Боже мой, ты права».

— Что вы сказали прибывшей полиции?

— В точности то же самое, что и вам.

— Вы в тот момент уже знали, что было похищено и пропало ли вообще что-нибудь?

— На это понадобился день. Мы с женой перебрали архив и методом исключения выяснили, что исчезли все магнитофонные записи, относящиеся к Барбаре, а также записи четверых других больных.

— Затем некоторое время спустя вам позвонила Барбара Хикман и сказала о местонахождении этих архивов?

— Да, это так. Она позвонила из ООН, сказав, что мистер Франклин признался, что они у него, а теперь он потерял самоконтроль и гоняется за ней по всему зданию, а она боится, что он предпримет что-то насильственное.

— Что вы сделали?

— Я позвонил сержанту Келли, и он сказал, что отправится домой к мистеру Франклину и все обследует.

— Почему вы решили, что архивы и записи там?

— Мистер Франклин сказал Барбаре, что слушал их всю ночь.

— Благодарю вас, доктор Фрер.

Алекс встал и, подойдя к столу присяжных, заговорил, стоя спиной к Фреру.

— Доктор Фрер, как мисс Хикман стала вашей пациенткой?

После минутного замешательства Фрер попросил уточнить вопрос.

— Она что, просто подошла к вам на улице и сказала: «Доктор, не могли бы вы мне помочь?» или что-то в этом духе?

— Разумеется, нет.

— Тогда, значит, она пришла по чьей-то рекомендации?

— Да, по рекомендации мистера Франклина.

— Как оплачивался курс лечения мисс Хикман?

— Не понимаю.

— Она что, приносила наличные и расплачивалась за каждый прием?

— Нет, я посылал ежемесячный счет.

— Мисс Хикман?

— Нет, мистеру Франклину. Он его оплачивал.

— Прошу вас взглянуть на эти счета и зачитать проставленные суммы.

— Дайте посмотреть. Вот апрель шестьдесят седьмого. Тридцать сеансов… одна тысяча пятьдесят долларов.

— Если я не ошибаюсь, это значит тридцать пять долларов в час. Вы собирались принимать мисс Хикман с такой регулярностью каждый месяц?

— В ее случае это было необходимо.

— В течение какого периода: нескольких недель, месяцев, лет?

— Что касается ее, я бы сказал, нескольких лет.

— Вы не поможете нам своими соображениями по поводу того, сколько лет, по-вашему, требовалось на лечение мисс Хикман?

— По меньшей мере три года, максимум — шесть.

— Значит, за три года ее счета составили бы общую сумму приблизительно в сорок тысяч долларов, а за шесть лет — восемьдесят тысяч долларов. Приблизительно так?

— Невозможно сказать, сколько получилось бы.

— Но вы только что сказали суду, что требовался трех-шестилетний курс лечения. И у меня нет причин подвергать сомнению ваше заключение.

— Ну, значит, это действительно должно было быть столько, сколько вы сказали. Я никогда не задумывался над расчетами.

— Выплатить такую сумму за этот срок — довольно непросто, так, доктор?

— Это зависит от ваших доходов.

— Давайте хорошенько порассуждаем, доктор. Если кто-то зарабатывает тридцать тысяч долларов в год, тринадцать тысяч уходят вам за лечение, семь — на налоги, остается не так уж много.

— Вы намекаете, что я беру слишком много?

— Прошу прощения, если у вас создалось такое впечатление. Я просто хотел узнать, консультировались ли вы с кем-либо по поводу кредитоспособности мисс Хикман.

— В этом не было необходимости. Мистер Франклин согласился оплатить все счета.

— Поэтому каждый месяц вы отправляли их ему?

— Да.

— Вам оплачивали их незамедлительно?

— Да.

— У вас были основания сомневаться в кредитоспособности мистера Франклина?

— Совершенно никаких.

— Вы проверяли ее?

— Это глупо.

— Почему?

— Предположим, к вам за консультацией обратился бы один из Рокфеллеров или Кеннеди, у вас были бы сомнения по поводу того, смогут ли они оплатить счет?

— Замечательно, доктор. Ваше объяснение великолепно.

Теперь Алекс повернулся к Фреру, его лицо было искренним, а манеры спокойными.

— Доктор Фрер, в вашей практике случалось такое, что к вам обращалась жена, пытающаяся убедить мужа обратиться к вам и пройти курс лечения?

— Да, случалось. И мужья, и жены. Это очень щекотливая ситуация.

— Пожалуйста, расскажите, почему.

— Ну, существуют некоторые предубеждения против вмешательства психиатра, и неизменно, если это жена обращается ко мне с просьбой вылечить мужа, муж обязательно говорит, что именно жена, а не он нуждается в помощи.

— Вы занимаетесь супружескими парами?

— Да, время от времени.

— Давайте предположим, — раз такое случалось в вашей практике, — что вы беретесь вылечить мужа одной женщины и обнаруживаете, что это будет трудновыполнимо. Вам приходилось обсуждать это с его женой?

— Приходилось. В зависимости от обстоятельств.

— В каких случаях вы посвящаете во все жену?

— Когда считаю, что это поможет мужу.

— Случалось ли когда-нибудь при проведении подобных курсов лечения, — предполагая, что вы занимаетесь с мужем, — чтобы он просил вас ничего не говорить его жене. Что-то вроде: «Пожалуйста, что бы вы ни делали, не говорите моей жене» или подобные слова?

— Постоянно.

— И как вы поступаете? Говорите жене или нет?

— Это зависит от того, по моему разумению, поможет ли это больному.

— Вы можете выразиться поточнее?

— Да, если вам угодно. Если существует некое обстоятельство, способное помочь паре в супружеской жизни, иногда полезно выявить его, обсудить с обеими сторонами, так как эта, если так можно выразиться, тайна и является причиной того, что человек обратился ко мне.

— Благодарю вас, доктор. Итак, когда мистер Франклин впервые пришел к вам, какое впечатление… Позвольте мне перефразировать вопрос. Когда мистер Франклин впервые пришел к вам, вы уже слышали о нем?

— Да, слышал.

— Когда это произошло?

— В прошлом году, не помню точно когда, я прочитал статью в журнале «Форчун», в которой он упоминался.

— Вы помните содержание статьи?

— Ну, что-то о том, что он на Уолл-стрит держится в тени, очень таинственен… его сравнивали с Хьюзом по части того, что оба неохотно рассказывают о своей личной жизни. Говорилось, если память не подводит меня, что он несметно богат и имеет долю во всем: электронике, компьютерах, землеустройстве, являясь директором десятков фирм.

— Каково было ваше впечатление от первой встречи?

— Я был восхищен.

— Можете сказать, чем?

— Ну, он показался мне в высшей степени интеллигентным и восприимчивым к окружающим вещам. Мы как-то перешли к разговору о живописи, и я был поражен, узнав, что его знания сделали бы честь специалисту в этом вопросе.

— Было что-либо еще?

— Дайте вспомнить. Меня поразила его уверенность, его манера подавать себя, которая, случается, переходит в помпезность или надменность, но в его случае выражалась лишь в уверенности.

— Вы можете рассказать нам о предмете вашего разговора?

— Мисс Хикман. Ее болезнь и предстоящее лечение.

— Во время беседы вы узнали что-либо о чувствах мистера Франклина к мисс Хикман?

— Да, он говорил кое-что об этом, и я лишь повторяю его слова: «Мне все равно, сколько денег потребуется для того, чтобы вылечить ее. Я на много лет старше ее, и я люблю ее больше собственной жизни». И еще что-то о безумии среднего возраста, но он был готов посвятить себя всего молодой женщине независимо от исхода лечения.

— Вам известно, что он под этим подразумевал?

— Ну, была ли необходимость помещать ее в лечебницу.

— Не было ли у вас причин заподозрить, что мистер Франклин лжет?

— Нет, разумеется, нет. Никаких.

— Он не раскрывал вам планы и надежды, которые питал в отношении мисс Хикман?

— Раскрывал. Он сказал мне, что как только она выздоровеет, то он женится на ней, если она согласится.

— Вам когда-либо приходили мысли, что он психически ненормален?

— Я не лечил его, поэтому сказать трудно.

— Хорошо. Не казался ли он вам истеричным, неуравновешенным, необъяснимо возбужденным?

— Нет, он производил впечатление в высшей степени уравновешенного человека.

— Вы не обещали рассказать ему через месяц-два после начала лечения, какой продолжительности курс потребуется мисс Хикман?

— Я сказал, что постараюсь определить это.

— Мистер Франклин не просил вас держать его в курсе того, как протекает лечение?

— Да, просил.

— Вы давали ему заверения, что сделаете это?

— Возможно, давал.

— Вы говорили или не говорили, что будете держать его в курсе?

— Вероятно, говорил.

— Вероятно, вы говорили. Не вел ли мистер Франклин по отношению к мисс Хикман себя как заботливый супруг?

— Да, создавалось такое впечатление.

— Когда он вышел из вашего кабинета, вы составили о нем какое-либо мнение?

— Как я говорил, он произвел на меня большое впечатление.

— Лично он или то, что вы о нем читали?

— Лично мистер Франклин.

— Был ли он человеком, которого вам хотелось бы узнать лучше?

— Да.

— Почему, доктор Фрер?

— Я уважал его.

— Теперь рассмотрим случай с заботливой женой, мужу которой вы помогаете. На каком этапе лечения вы посвящаете ее в то, как оно протекает?

— Это зависит лишь от того, поможет ли это больному. Сначала я должен определить это. Никакого определенного этапа нет.

— Все зависит исключительно от вашего профессионального суждения?

— Да, сэр.

— Не спрашивал ли мистер Франклин вас постоянно об успехах лечения мисс Хикман?

— Да, спрашивал.

— Вы ему сообщали о них?

— Я говорил, что ей становится лучше, но потребуется какое-то время.

— Не был ли мистер Франклин обеспокоен и не удовлетворен такими ответами?

— Был. Он хотел знать больше.

— Но вы решили не говорить ему?

— Я полагал, что так будет лучше для мисс Хикман — в конце концов, именно она являлась моей пациенткой.

— А мистер Франклин был просто открытой чековой книжкой? Как вы полагаете, устроил бы мистер Франклин ограбление вашего кабинета, если бы вы сообщили ему все, что он хотел знать?

Сэндфорд вскочил на ноги:

— Протестую, прошу снять вопрос.

— Вопрос снимается.

— Просила ли вас мисс Хикман о том, чтобы вы ничего не говорили мистеру Франклину о ее болезни?

— Она жила в ужасе перед тем, что я это сделаю.

— Значит, вы уступили ее желаниям — желаниям больной женщины с расстроенной психикой, а не просьбам рассудительного умного мужчины, который и обратился к вам?

— Я не уступал ничьим желаниям. Просто я твердо решил, что не буду информировать мистера Франклина о ходе лечения.

— Было ли вам известно, что после нескольких первых месяцев мистер Франклин начал волноваться и беспокоиться о состоянии мисс Хикман?

— Он неоднократно говорил мне об этом.

— Предпринимали ли вы что-либо, чтобы рассеять его опасения?

— Я уверял его, что Барбаре становится лучше.

— Удовлетворяло ли это мистера Франклина, или же он пытался надавить на вас, чтобы получить больше сведений?

— Он хотел знать больше.

— Что конкретно хотел он знать?

— Сможет ли мисс Хикман выйти за него замуж в июле или же придется подождать окончания лечения.

— Пытались ли вы его обнадежить? Каков был ваш ответ?

— Я сказал, что не знаю. Ему были нужны гарантии, а я не мог их ему дать.

— Гарантии в чем?

— В том, что мисс Хикман выйдет за него замуж.

— Не выражал ли он разочарования или раздражения, когда вы не давали ему этих гарантий?

— Да, выражал.

— Как?

— Ну, он был очень огорчен. Он зашел ко мне за неделю до того, как пригласил поужинать вместе, и сказал, что очень несчастлив оттого, что мисс Хикман, похоже, не становится лучше — по крайней мере, по отношению к нему.

— Он не угрожал прервать курс лечения?

— Да, что-то в таком духе. Но я заверил его, что он совершит серьезную ошибку.

— Принял ли он ваше решение?

— Да. Но он по-прежнему остался встревожен и озабочен. Он сказал что-то о том, что возьмет в свои руки все лечение Барбары. Она перенесла бы это, а он?

— Вы полагаете, он вел себя неразумно?

— Да, в определенной степени.

— Неразумно или озабоченно?

— И то и другое. Но я отвечал в первую очередь за мисс Хикман, а не за него.

— Было бы ваше решение другим, — я имею в виду, посвящать или не посвящать подзащитного в ход лечения, — если бы он был мужем Барбары?

— Я не знаю.

— Но в данном случае вы в отношении этих людей взяли на себя роль Всевышнего?

— Протест.

— Принимается. Защитнику предлагается воздержаться от заявлений.

— Доктор Фрер, ведь ваше положение позволяло вам влиять на отношения между этими людьми, не так ли?

— Не в абсолютном смысле… Я хочу сказать, если бы я был хирургом и собирался удалить мисс Хикман аппендикс, мое положение не позволило бы мне изменить течение ее жизни или удержать ее от брака с человеком, за которого она хотела выйти замуж.

— Но вы ведь лечили нечто большее, чем аппендицит, так?

— Так.

— Вы не собираетесь утверждать, что аппендицит — полная аналогия?

— Я не хотел бы доказывать это.

— Готов поспорить, что не хотели бы. Не можете ли вы сказать, могло ли ваше лечение — лечение, которое вы проводили в отношении мисс Хикман, — изменить ее суждения о мистере Франклине?

— В некоторой степени могло бы.

— Вы ей рекомендовали не выходить замуж за мистера Франклина?

— Я полагал, что в тот момент, о котором мы говорим, этот брак был бы неразумен.

— Вы твердо, уверенно советовали ей не выходить за него замуж?

— Да, советовал.

— Вы сообщили мистеру Франклину о вашей… назовем это просьбой, требованием — мисс Хикман не выходить за него замуж?

— Нет, не сообщил.

— Знаете, доктор Фрер, меня это несколько смущает. Вы не хотите брать на себя ответственность за расстройство брака, хотя, однако, советуете своей пациентке не выходить замуж, не известив об этом подзащитного.

— Именно так.

— Что ж, я так понимаю, мистер Франклин по-прежнему хотел жениться на Барбаре?

— Насколько я знаю, хотел.

— Буду ли я прав, сказав, что мисс Хикман находилась в смятении и неопределенности в вопросе о браке?

— Да, это так.

— На самом деле она могла выйти за него замуж?

— Я не уверен.

— Она что, говорила вам, что никогда и ни при каких обстоятельствах не выйдет замуж за обвиняемого?

— Нет, она этого не говорила.

— В таком случае, значит, мистер Франклин хотел жениться на ней, а она думала то так, то этак, говорила сегодня да, завтра нет, и вы убедили ее в том, что брак неразумен, — разве вы не ответственны?

— Я должен считаться с благополучием мисс Хикман.

— Пожалуйста, ответьте на мой вопрос.

— Не могу.

— Доктор, вы не хотите взять на себя ответственность ответить на вопрос. Настолько ли вы осторожны и рассудительны, когда даете своим больным советы, как им строить свою жизнь?

— Протестую.

— Принимается. Господа, мы дошли до того момента, когда суд желает сделать перерыв, если у вас нет возражений.

— Никаких, — ответил Алекс.

— У обвинения нет возражений. Я хотел бы, однако, спросить у своего ученого собрата, собирается ли он сегодня продолжать перекрестный допрос свидетеля.

— Собираюсь, — ответил Алекс.

— В таком случае обвинению хотелось бы узнать: какое это имеет отношение к делу — подобные вопросы?

— Защита собирается установить цепочку причин, которая, как мы уверены, покажет, почему и как обвиняемый был вынужден организовать ограбление.

Барбара сидела в гостиной одна. Она не стала возиться с ужином, и, хотя ей хотелось выпить, она сдерживалась, чтобы остаться трезвой: думать. В воздухе витал полузабытый мускусный запах увядших цветов засохших букетов, и Барбару охватила апатия, чувство безразличия, которое ей предстояло перебороть. Таблетки лежали на каминной полке рядом с фотографией Лауры, и молодая женщина смотрела то на одно, то на другое до тех пор, пока в ее мыслях не смешалось все — фотография, снотворное, она сама, Тедди, слова… слова, кружившие в голове.

После долгих часов блуждания в потемках, в течение которых вся ее жизнь, расщепленная на отдельные переживания, на встреченных людей, торжественно прошла перед глазами, словно на параде, Барбара укрепилась в мысли, что то, что она собиралась совершить, было делом правым, и вопрос стоял только в ее духовной готовности. Будет ли лучше для Тедди, если… Сделает ли это его счастливым, или же им обоим требовались напряжение, конфликт, противоборство, которые навеки должны было оставаться в их отношениях, подобно ребенку, застрявшему в ужасающих схватках и отказывающемуся рождаться, а они не понимали этого? Возможно, ее сопротивление и являлось топливом и движущей силой его жизни.

Оторвав себя от дивана, Барбара направилась к каминной полке. Лаура улыбалась ей — жительница неизведанной планеты, движущейся где-то в звездном пространстве застывшего космоса и остановившегося времени. Это видение, этот свет… ноумен[41] высшего знания? Стоят ли на первом месте интересы людей или это сама жизнь?

Взяв флакон с таблетками, Барбара прижала его к себе, словно обнимая друга.

Люди познаются лишь в моменты падения, когда с них сбрасываются их общественные маски. Разбираясь в неудачах, приходится возделывать богатый чернозем, одинаковый для всех. Успех — это сокровенное и личное, и если его разделяют, то разделяют лишь триумф. Толпа поклоняется не самому Христу, а его отсутствию.

Доктора Фрера беспокоили не столько сами вопросы, сколько то, что эти вопросы вообще задавались.

— А теперь, доктор, — говорил Алекс, дотошный инквизитор, — давайте вспомним о телефонном звонке мисс Хикман, который и привел к тому, что у обвинения появились эти вещественные доказательства. Вы можете передать нам содержание разговора?

— Ну, мисс Хикман — и я это прекрасно помню…

— Я только об этом и прошу.

— Она была очень подавлена… плакала. Говорила бессвязно, и у меня сложилось впечатление, что мистер Франклин угрожает ей.

— Она сказала: «У Тедди пистолет или нож, и он собирается убить меня»?

— Нет, нет, сэр.

— Он ударил ее? Она говорила вам, что он ударил ее?

— Нет, не говорила.

— Она упоминала какие-то угрозы, сделанные им?

— Никаких.

— Однако у вас сложилось впечатление, как вы выразились, что ей угрожают?

— Сложилось.

— Почему у вас сложилось это впечатление?

— Ну, она была в панике, ей казалось, что ее преследуют.

— Но ведь преследование — это не обязательно опасность, правда?

— Да.

— Женщина преследует мужчину, мужчина преследует женщину. Мы сами все время подвергаемся подобным опасностям. Мисс Хикман никогда не проявляла у вас в кабинете признаков мании преследования?

— Проявляла.

— Но, насколько я понял, это преследование было другим?

— По моему заключению, это преследование было другим.

— Вы не могли бы привести нам пример симптомов, которые вы наблюдали в своем кабинете?

В зале заседания зазвенел голос, властный и отчетливый, как звон колокола.

— Достаточно, Алекс, — сказал Тедди, словно произнося команду. — Я не хочу, чтобы начали разбирать симптомы Барбары.

— Мистер Хаммонд, ваш подзащитный нарушает порядок, — сказал судья. — Подсудимый не имеет права выкрикивать!

Алекс подошел к скамье подсудимых, и пока двое мужчин тихо спорили, в зале стояла тишина.

— Доктор Фрер, по указаниям моего подзащитного я буду избегать вопросов относительно здоровья мисс Хикман. Леди присутствует в зале суда?

Ответа не прозвучало.

— Хорошо, в таком случае я опущу их. Когда мисс Хикман сказала вам, что магнитофонные записи и истории болезней находятся в руках мистера Франклина, что вы сказали?

— Я сказал, что позвоню в полицию.

— Какова была ее реакция?

— Она стала умолять меня не делать этого.

— Она использовала слова «это конфиденциально»?

— Возможно.

— У меня есть ее показания под присягой, что она произнесла их.

— Хорошо, она их произнесла.

— А разве это не являлось бы частью конфиденциальных отношений, существующих между больным и врачом?

— По моему мнению, нет.

— Это ясно. Значит, вы решили, что мисс Хикман говорила с вами не доверительно?

— Да нет, разумеется, доверительно.

— Значит, вы нарушили ее доверие.

— Я должен был следовать зову совести. Произошло убийство, и мой долг, как добропорядочного гражданина, состоял в том, чтобы предупредить полицию.

— Понятно. Я пытаюсь определить, кто решает, когда можно нарушить доверие. Вы решили не сообщать мистеру Франклину о ходе лечения мисс Хикман, потому что, насколько я понял, это нарушило бы доверительные отношения между врачом и больным, но в этом случае вы почувствовали, что должны звонить в полицию.

— Таково было мое решение.

— Вы слышали о том, что убийцы исповедуются священнику?

— Да, я слышал о подобных случаях.

— Законы, управляющие священником, запрещают ему обращаться в полицию. Вы знаете об этом?

— Да, я что-то знаю.

— Священник может советовать, упрашивать, подталкивать убийцу явиться в полицию, но он не доносит — не имеет права донести — сам.

— Я знаю это.

— Не устанавливаются ли подобные отношения веры и доверительности между больным и врачом?

— Устанавливаются.

— А вы нарушили их. Это все, доктор Фрер. Вы свободны, — отрезал Алекс.

Тедди оглядывал зал, ища Барбару. Он привлек внимание своего сына и Элейн и губами показал ее имя, но они уверенно покачали головами, показывая, что Барбары здесь нет, и его охватил такой страх, глубины которого он даже не мог начать исследовать.

На пятый день ее отсутствия, после того как обвинение закончилось и защита начала вызывать своих свидетелей, Тедди во время короткого перерыва разыскал своего сына.

— Ты не съездишь к ней домой и не привезешь ее сюда?

— А если она не захочет приехать?

— Скажи, я хочу, чтобы она была рядом со мной. Возможно, она боится, что ее вызовут для дачи показаний.

— А ее не вызовут? — неуверенно спросил Робби.

— Нет, я убедил Алекса не вызывать ее. В общем-то, нам не нужны ее показания… Сэндфорд же разорвет ее на части, и это не поможет ни мне, ни ей… и в любом случае я не желаю больше причинять ей боль, поэтому не хочу втягивать ее во все это.

— Алекс согласен?

— Да.

Робби вяло пожал плечами, избегая смотреть на Тедди.

— Почему ты ее так ненавидишь?

— Разве?

— С той минуты, как встретил ее…

— Возможно, я считаю ее недостойной тебя.

— Недостойной? Что это за слово? Ты ведь говоришь о человеческом существе, а не об идеальном воплощении добродетели. Только то, что вот тут, — он ткнул Робби в грудь кончиками пальцев, — и значит что-то. Если действительно затронута душа.

— Ты сделал все возможное, чтобы уничтожить мое уважение к тебе.

— Неужели? Возможно, для меня уважение не имеет такого значения, как для тебя. Подрастая и взрослея, ты создавал себе мой образ, а я никогда не был тем, чем или кем я тебе казался. Мы жили без женщин, и это было ошибкой. Я старался быть осмотрительным, и это сделало тебя скрытным. Ты знал, что мне чего-то недостает, и боялся спросить, чего именно мне не хватает, потому что считал это проявлением дурного тона. Деньги смущали тебя, положение тебя подавляло, и ты всю свою жизнь пытался стать достойным того, что принадлежало мне и не принадлежало тебе, потому что полагал, что эти ценности значат больше всего. Так что прекрати жить за меня мою жизнь и займи свое место. И если ты выучишь — если я смогу научить тебя лишь одному, — что именно люди, твое отношение к ним, то, что чувствуешь ты, и то, что чувствуют они, наполняет твою жизнь…

Робби отшатнулся от него.

— Прошу прощения за то, что дал тебе совет, был нравоучительным, но это слабости моего возраста — и влюбленности, А теперь будь хорошим мальчиком, привези сюда Барбару.

Подобно человеку, долго решавшемуся броситься в холодное, неспокойное море, нырнувшему и немного поплававшему и обнаружившему, что вода вовсе не такая холодная, как казалась раньше, Тедди начал давать показания. Он являл собой картину спокойной уверенности, искренности, остроумной учтивости и открытости, и, однако, за этим односторонним образом наблюдательный зритель мог различить другой, подобно тому, как за квадрообразом на портрете Пикассо, с парой носов, глазами, ушами и волосами, запечатленными в профиль и сзади, с многократно размноженными чертами, стоят необузданные противоречия человеческой сущности.

— А теперь, когда мы восстановили всю технику ограбления, — говорил Алекс, — не могли бы вы сказать, обсуждали ли вы с Лопесом, что делать, если кто-то помешает грабителям осуществить их замысел?

— Мне никогда не приходило в голову, что такое может случиться, поэтому мы это никогда не обсуждали.

— А у Лопеса был какой-то план на этот случай?

— Не знаю. Очевидно, был, но я не был в него посвящен.

— Если бы ограбление было связано с насилием, вы не стали бы его замышлять?

— Нет, категорически, нет.

— Значит, у вас не было плана действий на случай неожиданного появления Гранта или полицейского?

— Никакого.

— Вы можете сказать нам, почему вы решили прибегнуть к ограблению?

— У меня не было способа узнать, что именно происходит с Барбарой во время приемов. Я лишь замечал, что наши отношения ухудшаются с каждым днем, и я должен был узнать, почему. Если бы вина была моей — что-то, сделанное мной, беспокоит ее, — я был готов предложить компенсацию. — Он помолчал, ища в зале Барбару. — Я…

— Да?

— Я люблю ее и не хотел бы, чтобы она продолжала страдать, поэтому я готов сделать все возможное, чтобы облегчить ей боль.

— Почему вы обратились к доктору Фреру, а не к какому-то другому врачу?

— Мне его рекомендовали с лучшей стороны.

— Во время первой встречи вы заключили какое-то соглашение, которое, на ваш взгляд, доктор Фрер не выполнял?

— Да, он обещал представлять мне еженедельный отчет, письменный или устный, об успехах лечения.

— Делал ли это он в действительности?

— Нет, не делал.

— Почему вы не обратились с Барбарой к другому врачу?

— Ну, она привязалась к нему. Весь ее день вращался вокруг него, ее визитов к нему. Хотя меня и волновало отсутствие информации и то, что Барбара менялась, я не мог взять на себя ответственность заставить ее покинуть Фрера.

— Вы могли заставить ее сделать это?

— Я мог сказать Фреру, что перестану оплачивать его счета, что я хочу передать Барбару другому врачу, но он смог бы все равно продолжать заниматься ею.

— Как бы вы могли описать отношения с доктором Фрером? Я хочу сказать, отношения с вашей стороны.

— Вначале они были хорошими, даже дружескими, но когда я стал настаивать, расспрашивая о Барбаре, они стали напряженными.

— С обеих сторон?

— Нет, в основном, с моей. Он, похоже, был доволен, словно Чеширский кот.

— Вы можете пояснить это?

— Ну, чем больше меня охватывала тревога и отчаяние, тем спокойнее, тем самодовольнее он становился.

— Не могли бы вы привести примеры?

— Нет. Изменилось его отношение ко мне. Подобное случалось со мной в деловых контактах.

— В каком виде?

— Ну, бывали случаи, когда ко мне обращались за различной помощью небольшие фирмы. Или им требовался капитал, или они хотели, чтобы я устроил подписку на их акции, — и вдруг я обнаруживал перемену. Появлялся какой-то агрессивный напор, означающий, что фирма нашла еще один источник финансирования и теперь выбирает лучшую сделку. Деловые отношения превращались в игру в «кошки-мышки».

— Что вы предпринимаете в таких случаях? У вас есть какой-то метод?

— Обычно я советую обратиться в другое место.

— Не этого ли хотелось вам в случае с доктором Фрером?

— Именно этого, но мне приходилось думать о Барбаре, а не о себе.

— Вы просили Барбару обратиться к другому врачу?

— Просил.

— Какова была ее реакция?

— Она категорически отказалась, заявив, что я пытаюсь уничтожить ее доверие к доктору Фреру и мне лучше не совать нос в чужие дела.

— Как вы ответили на это?

— Никак не ответил. Я совершенно расстроился. Кот в мешке. Если я уведу ее от Фрера, она, возможно, покинет меня; если же все останется по-прежнему, она, вероятно, никогда не выйдет за меня замуж. Поэтому то, что происходило на приемах, — а я начал рассматривать это как заговор, — захватило меня.

— Как вы восприняли известие о смерти Гранта?

— Оно потрясло и огорчило меня.

— Почему вы не обратились в полицию?

— Я находился в таком смятении, что был не способен на какие-то действия.

— Но вы по-прежнему отличали добро от зла?

— Отличал, но это было не так важно, как мои чувства к Барбаре. Она была моим центром.

— Но почему после того, как вам удалось перебраться в Канаду и обеспечить себе относительную безопасность, вы вернулись назад?

— Я хотел бы сказать, из-за угрызений совести. Но, хотя я и чувствовал свою вину, это случилось потому, что я хотел снова увидеть Барбару.

Тедди пристально всматривался в лица в зале суда. Где же она? Пригласив слесаря, Робби открыл дверь ее квартиры, но Барбары там не оказалось. Вся ее одежда была на месте. Никакой записки.

— Мистер Франклин, — в третий раз повторил Алекс. — Вас что-то отвлекло?

— Прошу прощения, я искал ее.

— Я хотел бы узнать: при данных обстоятельствах, — учитывая смерть Гранта, — если бы вам представилась возможность снова организовать ограбление и вы знали бы о его последствиях, что бы вы сделали?

В наступившей тишине Тедди задумался над ответом.

— Я рискну и скажу правду… В настоящий момент я сознаю, что был не прав, и сожалею о том, что Грант был убит, но если я попаду в подобные обстоятельства и буду находиться в таком же смятении, не могу сказать, как я поступлю. Одним из следствий любви является перемена характера влюбленного.

В Могилах с ним обращались хорошо, и он привык к своей камере, но, несмотря на посещения Робби и Элейн и совещания с Дейлом и Алексом, он выпал из плоскости человеческого сознания. Он ел, читал книги, спал восемь часов в сутки. Он перестал замечать окружающее, свое заключение, не испытывая лишений ни от потери свободы, ни от потери друзей. Юридические аспекты преступления, прослушанное в полуха обвинительное заключение, речь судьи, меняющиеся лица слушающих присяжных оставались за пределами герметически запечатанного контейнера, который он создал сам и в котором устроился с удобством. Даже Барбара была исключена. Внутри места хватало только для одного, и хотя Тедди выражал слабые чувства, когда его спрашивали о состоянии: страхе, сожалении, облегчении, — он обнаружил, что на самом деле это не имело ни малейшего значения. Без поисков он нашел совершенное решение, нескончаемое личное лето, прямую тропу — и не к вере, и не к Богу, а к некоему пространному образу замерзшей пустыни, где он жил в тишине, невосприимчивый к внешним раздражениям.

Он никак не откликнулся на возвращение присяжных и оглашение приговора, ибо радость, страдание, любовь, ненависть больше не существовали в огромном отвратительном сплаве чувств, управляющих человеческим поведением, превращавших здравомыслящих людей в сумасшедших, невинных — в жестоких, безумцев — в пророков.

Вокруг него толпились люди, прикасавшиеся к его лицу и рукам, поздравлявшие его с оправданием в убийстве — трехлетний срок за ограбление не в счет, — отмечавшие победу — свою, не его. Его победа была высшей победой — победой ледников, снегов, застывших озер, чистого воздуха и гор, настолько высоких, что, казалось, они простирались до самых небес.

Он стоял у скамьи подсудимых среди шума безумной суматохи чувств, не разделяя и не выражая их, и хотя слышал лепетание Барбары, ощущал прикосновение ее губ к своему лицу, не чувствовал ничего.

— Тедди, я хотела остаться… Я пыталась, но не могла вынести… Я сбежала. Я уехала домой… в Ист-Хэмптон. Пр-рости меня… Я люблю тебя, Тедди.

Слова не отпечатывались в памяти, потому что слова имеют значения, являются конечными, помещенными в рамки людьми, которые их используют.

— Тедди, — умоляюще просила она, — скажи, что мне делать.

— Не могу, — ответил он.

— Скажи мне, скажи.

Он заговорил мягким неземным голосом, непохожим на тот, который знала Барбара.

— Люби себя… Смотри на вторую стрелку часов… именно длинную, подвижную обычно не замечают… Помни, что единственная ценность добра заключается в признании чужими людьми, и когда ты обнаружишь, что находишься в центре и существует ли центр вообще, открой это…

— Я хочу выйти за тебя замуж, — взмолилась она.

Выйти замуж? Это предложение смутило его. Разве они уже не сочетались браком много лет назад?

— Скажи мне! Скажи мне! Скажи мне! Пожалуйста!

Судебные исполнители взяли его за руки, точнее, он сам отдался им, и его не повели — он сам направился к двери. Барбара наблюдала за ним, продолжая умолять его. Где был центр? Было ли это бесконечной неменяющейся констатацией факта, сделанной книгами и священниками, местом, в котором предстояло жить в каком-то незабываемом мгновении высшего единения, или он… в этот самый миг… проходил мимо них?