Воскресенье.

В этой части города оно до сих пор считалось «днем Господним». Даже если владельцы этих аккуратно-нарядных домиков и чисто вымытых детишек больше и не верили в Бога, воскресенья они чтили свято. Несколько занавесок на окнах отдернулись, когда к дому подкатил фургон Льютона и оттуда начали выгружать вещи; наиболее любопытные соседи даже прошлись пару раз мимо под предлогом выгуливания собак, однако никто не заговорил с новыми жильцами и тем более не предложил помочь выгружать вещи. Воскресенье не тот день, чтоб потеть в трудах праведных.

Джулия приглядывала за порядком в доме, а Рори руководил разгрузкой фургона, в которой ему помогали Льютон и Сумасшедший Боб. Пришлось сделать четыре ходки, чтобы перевезти все с Александра-роуд, и все равно к концу дня там еще оставалось полным-полно разных мелочей, которые было решено забрать позже.

Часа в два дня на пороге появилась Керсти.

— Вот, заглянула спросить, может, понадобится моя помощь? — спросила она немного виноватым тоном.

— Да ты входи, чего стоишь, — ответила Джулия.

После чего удалилась обратно в гостиную, которая сейчас напоминала поле битвы, где победа пока оставалась за хаосом, и уже там тихо выругалась под нос. Позвать эту заблудшую овцу на помощь — нет, такое только Рори мог выдумать! Да она скорее мешать будет, чем помогать. Этот ее постоянно сонный, унылый вид кого хочешь выведет из себя. Джулия даже скрипнула зубами.

— А что мне делать? — спросила Керсти. — Рори сказал…

— Да, — кивнула Джулия. — Он как скажет, так уж скажет.

— Кстати, где он? Ну, то есть Рори?

— Поехал еще за вещами, добавить мне головной боли.

— О…

Джулия немного смягчилась.

— Знаешь, вообще это очень мило с твоей стороны, что ты пришла помочь и все такое, но не думаю, что в данный момент для тебя найдется работа.

Керсти слегка покраснела. Да, вялая, да, сонная, но глупой ее никак нельзя было назвать.

— Понимаю, — сказала она. — Ты уверена? А то я могла бы… Э-э, может, сварить тебе чашечку кофе?

— Кофе? — переспросила Джулия. Она неожиданно ощутила, что в горле у нее все пересохло. — Да, — заключила она, — недурная идея.

Приготовление кофе не обошлось без приключений, впрочем, незначительных. Любое дело, за которое бралась Керсти, тут же обрастало сложностями. Девушка стояла на кухне у плиты, кипятила воду в кастрюльке, которую до этого искала минут пятнадцать, и думала, что, возможно, ей вообще не следовало сюда приходить. Джулия всегда так странно на нее смотрит, словно недоумевает: и как это ее не придушили сразу после рождения? Впрочем, неважно. Ведь это Рори попросил ее зайти. И этого было достаточно. Ради того, чтобы увидеть улыбку на его лице, она готова была сразиться с сотнями таких, как Джулия.

Минут через двадцать пять подъехал фургон — за это время женщины дважды предпринимали попытки завести разговор, и оба раза ничего не вышло. Слишком уж мало у них было общего: Джулия мила, красива, ей перепадают все взгляды, все поцелуи, ну а Керсти — девушка с вялым рукопожатием, и если глаза ее когда-нибудь и блестели, как у Джулии, так только от слез. Она уже давно решила про себя, что жизнь — крайне несправедливая штука Да, она смирилась с этой горькой правдой, но легче не стало: ее продолжали и продолжали тыкать носом в хорошо усвоенную истину.

Она исподтишка глянула на Джулию, хлопочущую по хозяйству. Казалось, эта женщина не бывает некрасивой ни при каких обстоятельствах. Каждый жест — откинутая тыльной стороной ладони прядь волос со лба, надутые губки, сдувающие пыль с любимой чашки, — был отмечен легкостью и изяществом. Наблюдая за ней, Керсти поняла причину собачьей привязанности Рори к этой женщине и, поняв, ощутила новый приступ отчаяния.

Наконец появился и он, щурясь и весь в поту. Полуденное солнце пекло немилосердно. Рори улыбнулся ей, обнажив немного неровный ряд зубов, — улыбка, перед которой, как ей казалось еще недавно, в день первой их встречи, было невозможно устоять.

— Рад, что ты пришла, — сказал он.

— Счастлива помочь, чем могу, — ответила она, но он уже отвернулся — к Джулии.

— Ну, как дела?

— Я прямо голову теряю, — пожаловалась та.

— Ладно, хватит тебе возиться, можно и передохнуть, — заметил он. — В этот заезд мы вывезли кровать. — Он заговорщицки подмигнул ей, но она, похоже, не заметила.

— Помочь с разгрузкой? — предложила Керсти.

— Льютон и Боб уже занимаются этим, — ответил Рори.

— О…

— Но я готов полжизни отдать за чашечку чая.

— Мы никак не найдем этот чай, — сказала Джулия.

— А… Ну, тогда сойдет и кофе.

— Конечно! — торопливо воскликнула Керсти. — А те двое, они что будут?

— Те двое тоже умирают от жажды.

Керсти снова отправилась на кухню, наполнила кастрюльку почти до краев и поставила на огонь. Через дверной проем было видно, как Рори в прихожей распоряжается разгрузкой.

Наконец внесли кровать — настоящее брачное ложе, — и перед ее глазами тут же возникла очень яркая картинка: Рори, лежа на этой кровати, обнимает Джулию. Керсти помотала головой, прогоняя это мерзкое видение, но ничего не вышло. Так она и стояла, глядя на кастрюльку, вода в которой сначала зашумела, потом забурлила, после чего принялась исходить паром, а образ их утех, от которого болезненно ныло сердце, все преследовал и преследовал ее.

Когда мужчины уехали, сообщив, что это на сегодня последняя ходка, терпение Джулии лопнуло окончательно. Просто какое-то несчастье, твердила она, в этих чемоданах, сундуках и коробках все свалено как попало. Приходится перерывать кучу ненужных вещей, прежде чем доберешься до самого необходимого.

Керсти мыла на кухне посуду и старалась ничего не говорить.

Громко чертыхаясь, Джулия наконец решила прерваться и вышла на крыльцо выкурить сигарету. Прислонившись к дверному косяку, она глубоко вдохнула горьковатый воздух. Хотя было только двадцать первое августа, весь день в воздухе висела легкая дымка гари, напоминающая, что осень уже близко.

Во всех этих хлопотах день пролетел совершенно незаметно, и вдруг, стоя на верхней ступеньке, она услышала колокольный звон, сзывающий прихожан на вечернюю службу; звук накатывал ленивыми волнами. Бой колокола успокаивал, умиротворял. И она внезапно вспомнила свое детство. Воспоминание не было конкретным, не то чтобы перед ней предстал какой-то определенный день или место, нет. Просто возникло ощущение, что она вновь молода, она — маленькая девочка… Это ощущение несло с собой привкус тайны.

Года четыре прошло с тех пор, как она последний раз заходила в церковь. Да, то был день свадьбы — ее и Рори. Воспоминание об этом дне, вернее, о надеждах, связанных с ним, которым так и не суждено было сбыться, наполнило ее сердце горечью. Джулия повернулась и вошла в дом под все усиливающийся звон колоколов. После улицы, озаренной лучами заходящего солнца, ей показалось, что в доме как-то особенно темно и мрачно. Она так страшно устала, что даже готова была разрыдаться.

А ведь придется еще собирать эту кровать, чтобы было где преклонить голову ночью, хотя они даже не решили, в какую из комнат ее ставить. Вот этим и надо заняться прямо сейчас, немедленно, чтобы не возвращаться в заваленную вещами гостиную и не видеть снова эту Керсти с вечно кислым, похоронным выражением лица.

Колокол все еще звонил, когда она поднялась по лестнице на второй этаж. Первая из трех находившихся там комнат была самой просторной, казалось бы, чем не спальня? Но сегодня солнце сюда не заглядывало (если б только сегодня, его тут как минимум все лето не было), поскольку на окнах висели тяжелые шторы. Здесь было прохладней, чем в любом другом уголке дома, а в воздухе ощущалась затхлость. Джулия пересекла комнату по диагонали, подошла к окну раздвинуть шторы…

Но, приблизившись к подоконнику, обнаружила очень странную вещь. Оказывается, штора была прибита гвоздями к оконной раме, надежно оберегая комнату от вторжения сюда малейших признаков уличной жизни. Она попыталась отодрать ткань — безуспешно. Человек, прибивший штору, потрудился на совесть.

Ладно, ничего, когда Рори вернется, она заставит его взять гвоздодер и решить эту проблему. Джулия уже повернулась, чтобы уходить, но вдруг отчетливо осознала, что колокол по-прежнему сзывает прихожан. Что это, неужели еще не все явились на службу? Неужели этого крючка с приманкой, сулящего райское блаженство, оказалось недостаточно? Мысль промелькнула в голове, не успев толком оформиться. А колокол все звонил; казалось, от его боя вибрировала сама комната. Ноги ее, и без того ноющие от усталости, слабели и подгибались с каждым его новым ударом. Голова раскалывалась от боли.

Отвратительная комната, внезапно решила она, душная, а мрачные стены холодные и как будто влажные с виду. Конечно, места тут хоть отбавляй, но чтобы Рори ей ни посулил, спать она тут не будет. Заколотить комнату, и дело с концом.

Решительным шагом Джулия направилась к двери, до нее оставалось всего около метра, как вдруг в углах что-то скрипнуло и дверь со стуком захлопнулась. Нервы Джулии и так были на пределе, однако она все же сдержала себя и не разрыдалась.

— Да подите вы все к дьяволу! — вместо этого рявкнула она и ухватилась за дверную ручку.

Ручка повернулась легко (а почему бы, собственно, и нет? Однако следует признать, что Джулия почувствовала страшное облегчение), и дверь распахнулась. Снизу из холла струились тепло и розовато-золотистый свет.

Она затворила за собой дверь и с чувством странного удовлетворения, которому, казалось бы, совсем не было причин, повернула ключ в замке.

Едва она это сделала, как колокольный звон тотчас же прекратился.

— Но это же самая большая из комнат.

— Она мне не нравится, Рори. Там сыро. Можно использовать крайнюю комнату.

— Если только удастся протолкнуть эту чертову кровать в дверь.

— Ничего, она нормально туда пройдет.

— Зря только площадь будет пропадать, — возразил он, в глубине души прекрасно понимая что все равно проиграет этот спор.

— Мамочке лучше знать, — сказала она и улыбнулась ему глазами, похотливые огоньки в которых сулили отнюдь не материнские ласки.

По мере обустройства дом на Лодовико-стрит принимал все более уютный и гостеприимный вид. Последовали даже визиты от соседей, которые, присмотревшись к парочке, уже начали поговаривать о том, как, мол, хорошо, что дом номер пятьдесят пять снова занят жильцами. Лишь один из них как-то раз упомянул вскользь Фрэнка, припомнив, что вроде бы один странный парень приезжал и прожил тут несколько недель прошлым летом. Последовало секундное замешательство, когда Рори заметил, что приезжавший — его брат, но Джулия тут же сгладила ситуацию с присущим только ей безграничным шармом.

За годы женитьбы Рори чрезвычайно редко упоминал о Фрэнке, хотя разница в возрасте между братьями составляла всего полтора года, а это предполагало, что в детстве они были неразлучны. Да и Джулия узнала об этом лишь тогда, когда он в припадке пьяного откровения вдруг заговорил с ней о брате. Случилось это примерно за месяц до свадьбы. Разговор получился грустный. Оказывается, пути двух братьев окончательно разошлись, когда они повзрослели, и Рори о том очень сожалел И еще больше сожалел о той боли, которую причинял родителям распущенный образ жизни Фрэнка. Всякий раз, когда Фрэнк сваливался откуда-то, словно с луны, он приносил с собой одни несчастья и огорчения. Рассказы о его приключениях всегда балансировали на грани криминала, повести о шлюхах и мелких кражах ужасали семью. Но были истории и похуже, так, во всяком случае, утверждал Рори. В приступах откровенности Фрэнк иногда рассказывал о днях, которые проводил, словно в бреду, в поисках наслаждений, выходящих за все границы нравственности.

Возможно, в интонациях Рори, повествующего об этих художествах брата, Джулия угадывала не только отвращение, но также изрядную примесь зависти, что еще больше возбуждало ее любопытство. Как бы там ни было, с тех пор она испытывала жгучий интерес к жизни этого безумца.

Затем, примерно недели за две до свадьбы, паршивая овца появилась во плоти. Похоже, последнее время дела Фрэнка шли неплохо. Во всяком случае на это намекали золотые перстни на пальцах и свежая загорелая кожа лица. Внешне он мало походил на монстра, описанного Рори. Брат Фрэнк был обходителен и гладок, точно отполированный камень. За считанные часы он совершенно очаровал ее.

Странное было время. По мере того как приближался день свадьбы, она все меньше и меньше думала о будущем муже и все больше о его брате. Нельзя сказать, чтобы они были так уж непохожи. Одинаково веселая нотка в голосе, живость характера сразу указывали на то, что в их жилах течет одна и та же кровь. Но вдобавок ко всем качествам Рори Фрэнка отличало еще и то, чего в его брате никогда не было: некое прекрасное безрассудство.

Вероятно, то, что случилось затем, неизбежно должно было случиться — несмотря на все усилия побороть инстинктивное влечение к Фрэнку, она старалась найти себе оправдание. Впрочем, пройдя через все муки угрызений совести, она сохранила в памяти их первую — и последнюю — интимную встречу.

Кажется, в доме тогда как раз была Керсти, пришла по какому-то делу, связанному с подготовкой к свадьбе. Но обостренное чутье, которое приходит только с желанием и вместе с ним исчезает, подсказывало Джулии, что все должно свершиться именно сегодня. Она оставила Керсти за составлением какого-то списка и позвала Фрэнка наверх под предлогом показать ему свадебное платье. Хотя нет, теперь она точно вспомнила, именно он попросил ее показать платье, и вот она надела фату и стояла, смеясь, вся в белом, и вдруг он оказался рядом, совсем близко. И приподнял фату, а она все смеялась, смеялась и смеялась, дразняще, словно испытывая его. Впрочем, ее веселье нисколько его не охладило, и он не стал тратить время на прелюдию. Внешняя благопристойность мгновенно улетучилась, и из-под гладкой оболочки вырвался зверь. Их совокупление во всех отношениях, если не считать ее уступчивости, по агрессивности и безрадостности своей напоминало изнасилование.

Конечно, время приукрасило и сгладило подробности этого события. Даже спустя четыре года и пять месяцев она частенько перебирала в памяти детали этой сцены, и теперь, в воспоминаниях, синяки представлялись ей символами страсти, а пролитые слезы — подтверждением искренности ее чувств к Фрэнку.

На следующий день он исчез. Улетел в Бангкок или на остров Пасхи, словом, куда-то в дальние края, скрываться от кредиторов. Она тосковала по нему, ничего не могла с собой поделать. И нельзя сказать, чтобы ее тоска осталась незамеченной. Хотя вслух это никогда не обсуждалось, она не раз задавала себе вопрос: не началось ли последующее ухудшение ее отношений с Рори именно с этого момента? Занимаясь с ним любовью, она постоянно думала о Фрэнке.

А что теперь? Теперь, несмотря на переезд и шанс начать вместе новую жизнь, ей казалось, что каждая мелочь в этом доме напоминает об утраченной любви.

И дело не только в соседских сплетнях, неизменно касающихся Фрэнка. Однажды, оставшись дома одна, она занялась распаковыванием коробок с личными вещами и наткнулась на несколько альбомов с фотографиями. Большую часть содержимого составляли их с Рори снимки в Афинах и на Мальте. Но среди призрачных улыбок она вдруг обнаружила и другие, затерявшиеся фото, хотя не припоминала, чтобы Рори когда-либо показывал их ей (может, специально прятал?). Семейные фотографии, сделанные десятилетия назад. Снимок его родителей в день свадьбы — черно-белое изображение, потерявшее яркость за долгие годы. Фотографии крестин, на которых гордые крестные держали на руках младенцев, утопающих в фамильных кружевах.

Дальше пошли снимки братьев вместе: сперва смешные карапузы с широко распахнутыми глазами, затем угрюмые школьники, застывшие на гимнастических снарядах и на школьных балах. Потом застенчивость, обусловленная юношескими прыщами, взяла верх над желанием запечатлеться в веках, и число снимков уменьшилось. Но созревание делало свое дело, и постепенно за лягушачьим фасадом начали проступать черты прекрасного принца.

А вот уже цветной снимок Фрэнка — молодой человек корчит рожи перед объективом. Непонятно почему она вдруг покраснела. Он был так вызывающе молод и красив, всегда одевался по последней моде. По сравнению с ним Рори выглядел неряшливым увальнем. Ей показалось, что вся будущая жизнь братьев уже предугадана в этих ранних портретах. Фрэнк — улыбчивый хамелеон-соблазнитель, Рори — добропорядочный гражданин.

Она убрала фотографии и, поднявшись со стула, неожиданно осознала, что глаза ее полны слез. Но не сожаления. Она была не из той породы. Это были слезы ярости. В какой-то миг, буквально в один миг между вдохом и выдохом, она потеряла себя.

И сегодня она со всей беспощадной отчетливостью поняла, когда именно первый раз утратила над собой власть. Когда лежала в свадебной, украшенной кружевом постели, а Фрэнк покрывал ее шею поцелуями.

Изредка она навещала комнату с прибитыми гвоздями шторами.

До сих пор они уделяли не слишком много внимания отделке второго этажа, решив сперва навести порядок внизу, чтоб можно было принимать гостей. Эта комната осталась нетронутой. В нее никто никогда не входил, если не считать ее редких визитов.

Она и сама толком не понимала, зачем поднималась туда, не отдавала себе отчета в странном смятении чувств, которое охватывало ее всякий раз, когда она оказывалась там. Однако было все же в этой мрачной комнате нечто такое, что действовало на нее успокаивающе: комната напоминала утробу, утробу мертвой женщины. Иногда, когда Рори уезжал на работу, она поднималась по ступенькам, входила в комнату и просто сидела там, ни о чем не думая. По крайней мере ни о чем таком, что можно было бы выразить словами.

Эти путешествия оставляли легкий привкус вины, и, когда Рори был поблизости, она старалась держаться от комнаты подальше. Но это получалось не всегда. Иногда ноги, казалось, сами несли ее наверх, вопреки ее же собственной воле.

Так случилось и в ту субботу, в день крови.

Джулия смотрела, как Рори возится с кухонной дверью, отдирая стамеской несколько слоев краски вокруг петель, как; вдруг услышала, что комната снова зовет ее. Удостоверившись, что муж целиком поглощен своим занятием, она поднялась на второй этаж.

В комнате было прохладней, чем обычно, и ей это понравилось. Она прижала ладонь к стене, а потом поднесла холодную руку ко лбу.

— Бесполезно, — прошептала она, представив себе мужа за работой.

Она не любит его, как, впрочем, и он ее не любит — он всего-навсего ослеплен ее красивым лицом, не более. Он целиком погружен в собственный мир, а она вынуждена страдать здесь, одинокая, никому не нужная.

Сквозняк захлопнул дверь черного хода внизу, которая громко ударила о косяк. Джулия обернулась.

Очевидно, этот же звук отвлек Рори. Стамеска дернулась, глубоко вонзилась в большой палец на левой руке, и Рори вскрикнул, увидев, как тут же выступила густо-алая кровь. Стамеска упала на пол.

— Вот проклятье! Провались оно все в ад!

Джулия прекрасно слышала все это, но не сдвинулась с места. И слишком поздно, пребывая в странном меланхолическом ступоре, поняла, что он поднимается к ней наверх. Нашаривая в кармане ключ и судорожно пытаясь придумать оправдание своему пребыванию тут, она направилась было к двери, но он уже зашел в комнату. Переступив порог, бросился к ней, неловко зажимая правой рукой кровоточащую рану. Кровь лила ручьем. Сочилась между пальцами, стекала по запястью и локтю, капля за каплей падала на голые половицы.

— Что случилось? — спросила она.

— А ты сама не видишь? — пробормотал он сквозь стиснутые зубы. — Порезался.

Лицо и шея Рори приобрели оттенок оконной замазки. Ей и прежде приходилось замечать за ним подобную реакцию, он не выносил вида собственной крови.

— Сделай же что-нибудь! — простонал он.

— Рана глубокая?

— Откуда мне знать?! — рявкнул он. — Я не проверял!

Рори упорно старался не глядеть на рану.

Какой же он все-таки придурок, с легким оттенком презрения подумала она, но сдержала свои чувства. Лишь взяла его окровавленную руку и внимательно осмотрела порез. Довольно большой и сильно кровоточит. А кроме того, глубокий — кровь темная.

— Давай-ка отвезем тебя в больницу, — предложила она.

— Может, ты сама перевяжешь? — спросил он, голос его звучал уже не так злобно.

— Хорошо. У меня и чистый бинт есть. Идем…

— Нет, — ответил он, покачав головой. Лицо его сохраняло все тот же пепельно-серый оттенок. — У меня такое ощущение, стоит мне только сделать шаг — и я грохнусь в обморок.

— Тогда оставайся здесь, — предложила она. — Не волнуйся, все будет хорошо!

Не найдя бинта в шкафчике ванной комнаты, она выхватила несколько чистых носовых платков из его ящика комода и бросилась обратно наверх. Рори стоял, прислонившись к стене, кожа его блестела от пота. По полу тянулись кровавые следы — видимо, он наступил в собственную кровь. В воздухе висел сладковатый запах.

Успокаивающе приговаривая, что от двухдюймового пореза еще никто не умирал, она стянула ему запястье одним платком, перевязала палец другим, свела его, дрожащего, как осиновый лист, вниз по ступенькам (потихоньку, шаг за шагом, словно ребенка), после чего вывела на улицу, к машине.

В больнице им пришлось целый час прождать в очереди таких же, как он, «легкотравмированных», прежде чем Рори наконец принял хирург и рану зашили. Вспоминая позднее об этом инциденте, она никак не могла понять, что насмешило ее больше; его испуг и слабость или же поток благодарностей, которые он излил на нее, когда все закончилось. Он все никак не мог уняться, и в конце концов она даже не выдержала и сказала, что его благодарности ей не нужны. И не солгала.

Она ничего не хотела от него, абсолютно ничего, разве только чтобы он исчез из ее жизни раз и навсегда.

— Это ты вымыл пол в сырой комнате? — спросила она на следующий день.

Они стали называть комнату «сырой» с того самого первого воскресенья, хотя при более внимательном рассмотрении никаких признаков сырости или гниения отыскать не удалось — ни на потолке, ни на стенах, ни на досках пола.

Рори поднял глаза от журнала. Под глазами его набрякли серые мешки. Плохо спал, объяснил он ей. Из-за порезанного пальца ему всю ночь снились кошмары. Она же, напротив, спала как младенец.

— Что ты сказала? — переспросил он.

— Пол, — повторила она. — Там была кровь. Это ты вымыл?

— Нет, — коротко ответил он и снова уткнулся в журнал.

— Но я тоже его не мыла, — удивилась она.

Он одарил ее снисходительной улыбкой.

— Ты просто идеальная хаусфрау, — заметил он. — Сама не замечаешь, как все делаешь.

На этом вопрос был закрыт. Видимо, ему пришлась по нраву мысль, что она медленно, но верно теряет рассудок.

У нее же, напротив, появилось странное ощущение, что она вот-вот обретет настоящую себя.

Керсти поставила бокал на стол и попыталась встать.

— Ты куда? — спросил ее Невилл.

— А ты как думаешь? — игриво ответила она вопросом на вопрос, стараясь выговаривать слова как можно отчетливее.

— Помощь нужна? — осведомился Рори.

От спиртного веки у него набрякли, губы раздвинулись в ленивой усмешке.

— Ничего, я, это… приученная…

Ее ответ вызвал со стороны гостей очередной взрыв смеха Довольная собой (ведь чем-чем, а остроумием она прежде не славилась), она, пошатываясь, побрела прочь из гостиной.

— Последняя дверь справа, у лестницы! — крикнул ей вслед Рори.

— Знаю, — ответила она и наконец выбралась в холл.

Ей никогда не нравилось быть навеселе, но сегодня алкоголь придавал бодрости и уверенности. Она ощущала себя свободной, легкомысленной и упивалась этим ощущением. Возможно, завтра она будет раскаиваться в содеянном, но завтра — это завтра. А сегодня она наслаждалась чувством полета.

Отыскав туалет, она облегчила там свой ноющий от выпитого желудок, после чего открыла кран и принялась плескать холодную воду в лицо. Ну вот, теперь можно и возвращаться…

Уже миновав лестницу, Керсти вдруг поняла, что, пока она находилась в ванной, кто-то потушил горевший на втором этаже свет. И теперь этот самый «кто-то» стоял всего в нескольких метрах от нее. Она тоже остановилась.

— Эгей?.. — окликнула она.

Может, это любитель разведения котов отправился следом за ней доказать серьезность своих намерений?

— Это ты, что ли? — спросила она.

Ну разве можно придумать вопрос глупее? И какой она хочет получить ответ?

Однако ответа не последовало, и тут ей стало немножко не по себе.

— Ладно, я серьезно. — Она попыталась придать голосу игривость, чтобы скрыть тревогу. — Кто это?

— Это я, — ответила Джулия.

Голос ее звучал как-то странно. Хрипло. Как будто она плакала.

— С тобой все в порядке? — спросила Керсти, вглядываясь в темноту и пытаясь различить лицо Джулии.

— Да, — последовал ответ. — А что могло со мной случиться?

Произнеся эти шесть слов, Джулия снова обрела свою актерскую уверенность. Голос ее прояснился, стал четче и звонче.

— Я просто устала, — продолжила она. — Похоже, вы там здорово веселитесь?

— Мы что, мешаем тебе уснуть?

— О господи, конечно нет! — ответил голос. — Я просто шла в ванную.

Пауза, а затем:

— Ну, иди. Развлекайся.

В нерешительности Керсти сделала несколько шагов к ней, но в последний момент Джулия резко отшатнулась, поднявшись на пару ступенек вверх, как будто избегая даже малейшего прикосновения.

— Э-э… Тогда… Спокойной ночи, — пожала плечами Керсти.

Тень на лестнице ничего не ответила.

Джулия спала плохо. И в эту ночь, и в последующую.

Того, что она видела, слышала, чувствовала в «сырой» комнате, было достаточно, чтобы раз и навсегда лишить ее счастливых сновидений, так ей во всяком случае казалось.

Это он был там. Он, Фрэнк, брат Рори, был все это время в доме, запертый от мира, в котором она жила и дышала, страшно далеко от нее и в то же время достаточно близко, чтобы осуществить этот призрачный, жалкий контакт. Почему он появился, откуда пришел, она не могла даже догадываться, а у него не было ни сил, ни времени объяснить ей что-либо.

Все, что он успел сказать, перед тем как стена начала снова твердеть, облекаясь в кирпич и штукатурку, было: «Джулия». А потом: «Это я, Фрэнк». И в конце еще одно, последнее слово: «Кровь…»

После чего Фрэнк исчез. Ноги у нее подкосились, и она, чуть не падая, доковыляла до противоположной стены и бессильно привалилась к ней. К тому времени, как она немного пришла в себя, таинственное свечение исчезло совсем, а искалеченная, истерзанная фигура, втиснутая в нишу, пропала как не было. Реальность снова вступила в свои права.

Хотя, возможно, все же не полностью.

Фрэнк по-прежнему находился рядом, в «сырой» комнате. В этом она нисколько не сомневалась. Да, глазами его было не увидеть, зато можно было почувствовать сердцем. Он был заточен где-то в промежутке между той сферой, которую занимала она, и неким другим миром — миром, где звенели колокола и царила тревожная тьма… Умер ли он, вот что самое главное. Может, прошлым летом он погиб в этой пустой комнате, но душа его застряла здесь и теперь тщетно ждет, кто бы ее высвободил из плена? Если так, что тогда произошло с его земной оболочкой? Только дальнейшее общение с самим Фрэнком, вернее с тем, что от него осталось, способно прояснить ситуацию.

И она знала, как именно можно помочь потерянной душе вновь обрести силу… Он подсказал ей очень простое решение.

«Кровь», — сказал он. Этот один-единственный слог прозвучал не как обвинение, но как приказ.

Рори пролил кровь на пол «сырой» комнаты, и пятно почти тут же исчезло. Каким-то образом дух Фрэнка — если только это действительно был он — смог воспользоваться кровью брата, получив при этом достаточно энергии, чтобы вырваться на какое-то время из своей клетки и связаться с нею, пусть даже на пару секунд. Но если крови будет больше? Что тогда?

Она вспомнила объятия Фрэнка, их грубость, звериную жестокость, настойчивость, с которой он овладевал ею. Она готова была пойти на что угодно, лишь бы снова испытать то же самое. А ведь это вполне осуществимо. Ведь если она окажет ему необходимую поддержку, разве не ответит он ей благодарностью? О да, он станет ее рабом, ее игрушкой, жестокой или, наоборот, покорной ее воле. От этих размышлений спать окончательно расхотелось. Они унесли с собой не только сон, но и рассудок, и печаль. Она вдруг поняла, что уже очень давно была влюблена во Фрэнка и все это время оплакивала его. Если нужна кровь, чтоб вернуть его к жизни, она добудет эту кровь. И будь что будет.

На следующий день улыбка не сходила с ее губ, и во все последующие дни — тоже. Эту перемену в ее настроении Рори воспринял как знак того, что Джулия окончательно освоилась и счастлива в своем новом доме. Поняв это, он воспрянул духом. И с новым рвением принялся за отделку комнат.

Очень скоро, сказал он, можно будет перейти к работам на втором этаже. Они найдут источник сырости, устранят его, и он превратит большую комнату в спальню, достойную его принцессы.

Услышав эти слова, она поцеловала его в щеку и посоветовала не спешить: комната, где они спят сейчас, ее вполне устраивает. Разговор о спальне привел к тому, что он начал поглаживать ее по шее, затем притянул к себе и принялся нашептывать на ухо разные инфантильные непристойности. Она не отказала ему, напротив, покорно пошла наверх и позволила раздеть себя (он очень любил этим заниматься). Он расстегивал ее блузку запачканными краской пальцами, а она притворялась, что эта игра возбуждает ее, хотя это было далеко от истины.

Единственное, что пробуждало в ней искру желания, когда она лежала на скрипевшей постели с Рори, сопящим между ее ног, был образ Фрэнка. Она закрывала глаза и отчетливо видела Фрэнка таким, каким он некогда был.

Не единожды и не дважды его имя было готово сорваться с ее губ, но каждый раз она подавляла, заталкивала обратно этот заветный слог. Наконец ей пришлось опять открыть глаза, и реальность предстала перед ней во всей своей разочаровывающей неприглядности — Рори покрывал ее лицо поцелуями. Щека ее нервно задергалась при этом прикосновении.

Нет, она больше не в силах выносить этого, по крайней мере слишком часто. Слишком уж большие требуются усилия — играть роль уступчивой жены. Сердце может разорваться.

И вот именно тогда, впервые, лежа с Рори и ощущая на лице прохладное дуновение сентябрьского ветра, струящегося в окно, она задумалась, где бы раздобыть кровь.

Мужчина в белом галстуке времени не терял Едва успев положить глаз на Джулию, он тут же подошел к ней. Но за те краткие секунды, пока он шагал к ней через зал, она решила, что это неподходящий объект. Слишком крупный, слишком самоуверенный. Столкнувшись с яростным сопротивлением первой жертвы, она отныне намеревалась действовать более осмотрительно.

И поэтому, когда Белый Галстук спросил, что она будет пить, Джулия в ответ попросила оставить ее в покое.

Очевидно, он не впервые получал отпор, так как, не медля ни секунды, развернулся и двинулся к бару. Она снова принялась за свой коктейль.

Сегодня опять льет как из ведра, дождь продолжается вот уже почти трое суток, и в баре было гораздо меньше посетителей, чем на прошлой неделе. Вот с улицы заскочили какие-то промокшие до нитки крысята, но ни один не удостоил ее сколько-нибудь пристального взгляда.

Пора уходить. Время приближалось к трем Слишком поздно, и рисковать нельзя — а вдруг Рори приедет с работы чуть раньше и застигнет ее, как тогда?

Джулия залпом допила коктейль. Сегодня Фрэнку не везет, решила она про себя. Однако, когда она вышла из бара под дождь и, раскрыв зонтик, направилась к машине, сзади вдруг послышались шаги. И вот Белый Галстук уже поравнялся с ней и, слегка склонив голову к ее ушку, шепчет:

— Моя гостиница тут, неподалеку.

— О… — неопределенно ответила она, ускоряя шаг.

Но от него оказалось не так-то просто отвязаться.

— Я здесь всего два дня, — сообщил он.

Не смей поддаваться искушению, приказала она себе.

— Просто умираю от скуки, ищу, с кем бы поболтать… — продолжал он. — Два дня, наверное, ни с одной живой душой не говорил.

— Правда?

Он придержал ее за руку. Сжал так сильно, что она едва не вскрикнула. И в тот же миг поняла — решено. Сегодня она убьет его. Похоже, он заметил промелькнувшую в ее глазах искорку, но истолковал ее неверно.

— Так что, в гостиницу? — улыбнулся он.

— Терпеть не могу гостиниц. Они такие… безликие.

— А есть вариант лучше? — спросил он.

Ну разумеется, у нее был вариант.

В холле он повесил промокший плащ на вешалку. Она предложила выпить, и он не отказался. Звали его Патрик, и родом он был из Ньюкасла.

— Я в вашем городе по делам. Впрочем, идут они из рук вон плохо.

— Отчего же?

Он пожал плечами.

— Наверное, оттого, что я плохой коммерсант. Вот и вся причина.

— А что ты продаешь? — поинтересовалась она.

— А тебе требуется что-то конкретное? — молниеносно парировал он.

Она усмехнулась. Надо бы побыстрее вести его наверх, он начинает ей нравиться, этот коммерсант.

— Почему бы нам не продолжить столь занимательную беседу наверху? — спросила она.

Предложение звучало слишком прямолинейно, но ничего другого в голову просто не пришло. Он одним глотком осушил стакан и последовал за ней.

С некоторых пор она стала запирать дверь, ведущую в «сырую» комнату. Увидев, как Джулия достает из кармана ключ, коммерсант наградил ее заинтригованным взглядом.

— Только после вас, — сказал он, когда она наконец распахнула дверь.

Она вошла первой. Он — следом. На сей раз никаких раздеваний, решила она. Он может заметить, что они в комнате не одни, и тогда все пропало. А Фрэнку одежда не станет помехой.

— Мы что, будем трахаться прямо на полу? — осведомился он.

— А есть возражения?

— Да нет, главное, чтобы тебя устраивало, — ответил он и впился в ее рот долгим поцелуем.

Джулия чувствовала, как горячий и острый язык щекочет ей десны. Да, в нем была страсть, это несомненно, она ощутила, как к ее бедру прижалось нечто большое и твердое.

Но дело прежде всего. Пролитая кровь утолит голод страждущего.

Она с трудом оторвалась от его губ и попыталась выскользнуть из крепких объятий. Нож находился там же, в кармане пиджака, висящего возле двери. Сжав в руке его рукоять, она обретет силы, чтобы справиться с искушением.

— В чем дело? — удивился он.

— Ни в чем… — пробормотала она. — Куда торопиться… У нас полно времени.

И она ободряюще прикоснулась к молнии на его брюках. Он закрыл глаза, жмурясь, как довольный кот.

— Странная ты какая-то… — заметил он.

— Не смотри! — приказала она.

— Почему?

— Не открывай глаз.

Он слегка нахмурился, но повиновался ей. Джулия тихонько отошла к двери и начала шарить в кармане пиджака, осторожно косясь в его сторону — а вдруг подглядывает?

Но он не подглядывал, лишь начал раздеваться. Наконец ее пальцы сомкнулись на рукоятке ножа, и тени, скопившиеся в углах комнаты, издали тихое рычание.

Услышав этот звук, он тут же открыл глаза.

— Что это? — спросил он и начал озираться, всматриваясь во тьму.

— Да ничего, — пробормотала она, вытягивая нож.

Но он уже двинулся прочь, вглядываясь в противоположный угол комнаты.

— Там, кажется, кто-то есть…

— Откуда?

— Да вон же…

Последний слог буквально замер у него на губах, когда он различил легкое движение у окна.

— Что, черт побери… — начал было он, но закончить фразу так и не успел.

Она уже была рядом и полоснула его по шее, точно заправский мясник. Кровь толстой, густой струей ударила из раны, с влажным хлюпаньем окатив стену.

Джулия услышала, как застонал от удовольствия Фрэнк, после чего, практически сразу, раздался низкий, глухой стон умирающего коммерсанта. Рука его вскинулась к горлу, как будто он намеревался зажать рану, но Джулия снова занесла нож и полоснула его по пальцам, а потом по лицу. Он зашатался, испустил еще один не то стон, не то рыдание и, рухнув на пол, забился в предсмертных судорогах.

Ноги его яростно дергались, и она отошла чуть в сторону. В углу комнаты возникла раскачивающаяся, точно маятник, фигура Фрэнка.

— Умница… Молодец, — похвалил он.

Было это игрой воображения, или его голос действительно окреп? Теперь он куда больше походил на голос, что звучал в ее памяти все эти годы, проведенные впустую.

И тут в дверь позвонили. Она замерла.

— О господи, — пробормотали ее губы.

— Все в порядке, — произнесла тень. — Он уже умер…

Джулия перевела взгляд на человека в белом галстуке и убедилась, что Фрэнк прав. Тело безвольно распростерлось на полу.

— Он такой большой, — заметил Фрэнк. — Такой сильный.

Он уже вылез из своего угла — видимо, голод был настолько сильным, что Фрэнк забыл о всяком смущении. И впервые за все это время она сумела разглядеть его. Это была пародия на человека. Даже не на человека, на жизнь вообще. Джулия поспешно отвернулась.

В дверь позвонили снова, на этот раз звонок звучал дольше.

— Иди открой, — коротко бросил Фрэнк.

Она не ответила.

— Иди, — повторил он, повернув к ней свою ужасную голову: посреди окровавленной плоти ярко и жадно горели глаза.

Звонок прозвенел в третий раз.

— Твой посетитель очень настойчив, — заметил он, сменив тон голоса и пытаясь действовать методом убеждения. — Я считаю, ты все же должна открыть.

Она невольно попятилась, и он опять сосредоточил свое внимание на теле, распростертом у его ног.

Снова звонок.

Пожалуй, лучше действительно открыть. Она торопливо вышла из комнаты, стараясь не прислушиваться к звукам, которые издавал Фрэнк. Да, открыть эту чертову дверь. Наверное, какой-нибудь страховой агент заявился или проповедник из иеговистов, пекущийся о спасении ее души. Самое время его послушать. В дверь опять позвонили.

— Иду! — крикнула Джулия и ускорила шаг, вдруг испугавшись, что незваный гость уйдет.

Приблизившись к двери, она изобразила на лице приветливую улыбку, готовясь встретить посетителя. Но улыбка тут же исчезла.

— Керсти?

— А я уж думала, дома никого нет.

— Я… я просто заснула и…

— А-а.

Керсти внимательно оглядела ее через щель в приоткрытой двери. Рори описывал ей измученную, больную женщину. Но Джулия никак не подходила под это описание. На щеках ее играл румянец, растрепанная прядь волос прилипла к вспотевшему лбу. Она вовсе не походила на человека, только что поднявшегося с постели. Гм-м, вернее, может, и поднявшегося, но никак не после сна.

— Я просто шла мимо, — поведала Керсти. — И решила заглянуть, проведать тебя, поболтать.

Джулия пожала плечами.

— Э-э… видишь ли, сейчас не совсем удобно, — сказала она.

— Понимаю…

— Может, как-нибудь потом, на недельке зайдешь?

Взгляд Керсти устремился за спину Джулии, к вешалке в холле. Там висел все еще сырой мужской габардиновый плащ.

— А что, разве Рори дома? — удивилась она.

— Нет, — быстро ответила Джулия. — Конечно нет. Он на работе.

Лицо ее вдруг потемнело.

— Так ты за этим пришла? — осведомилась она. — Повидаться с Рори?

— Да нет, я…

— Знаешь, вовсе не стоит спрашивать моего разрешения! Он взрослый человек, и ты тоже. Вы вольны делать все, что вам, черт бы вас побрал, заблагорассудится!

Керсти не стала оправдываться и спорить. От такого поворота событий у нее просто голова пошла кругом.

— Отправляйся домой, — жестко сказала Джулия. — Я не желаю с тобой разговаривать.

И захлопнула дверь.

С полминуты Керсти стояла на пороге, вся дрожа. Да, теперь ей все ясно. Этот промокший плащ в прихожей, замешательство Джулии, раскрасневшееся лицо, внезапный приступ гнева. Да у нее в доме любовник! Бедный Рори, как же он заблуждался!

Она спустилась с крыльца и двинулась по тропинке к калитке. Ее обуревали самые противоречивые мысли и чувства. Теперь, когда предательство Джулии стало очевидным, что она скажет Рори? Эта новость наверняка разобьет его сердце вдребезги. И именно на нее, человека, принесшего дурные вести, обрушится в первую очередь его гнев. Она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

Но слезам так и не суждено было пролиться. Они были подавлены другим, более сильным чувством, охватившим ее, как только она вышла на улицу.

За ней наблюдают. Она физически ощущала чей-то взгляд на затылке. Может, Джулия. Но Керсти почему-то казалось, что это не она. Тогда ее любовник… Да, любовник!

Выйдя из отбрасываемой домом тени, она поддалась искушению и обернулась.

Фрэнк, стоя у окна в «сырой» комнате, следил за ней через дырочку, проделанную в шторе. Посетительница, чье лицо показалось ему смутно знакомым, пристально смотрела на дом Прямо на его окно. Уверенный, что ей его не увидеть, он продолжал разглядывать девушку. Что ж, ему доводилось встречать куда более соблазнительных женщин, но именно это отсутствие внешнего блеска казалось сейчас привлекательным. Богатый опыт подсказывал, что такие женщины куда более занятны, нежели красотки типа Джулии. Лестью или силой их довольно просто склонить к действиям, на которые красавицы не пойдут никогда, — а эти простушки еще и благодарны будут за то, что на них обратили внимание. Может, она появится здесь еще раз, эта девица? Во всяком случае, он на это надеялся.

Керсти внимательно оглядела фасад дома, но ничего подозрительного не заметила. Окна были пусты или зашторены. И все же ощущение, что за ней наблюдают, не оставляло ее, напротив, даже усилилось, а еще она почему-то вдруг смутилась.

Пока Керсти шла по Лодовико-стрит, дождь припустил с новой силой. Чему она была только рада Капли приятно охлаждали разгоряченное лицо и помогали скрыть слезы, которых она уже не сдерживала.

Джулия, вся дрожа, поднялась наверх и, шагнув через порог, наткнулась на… Белый Галстук. Вернее, на его голову. На сей раз то ли от жадности, то ли по злобе Фрэнк разорвал труп на части. По всей комнате были разбросаны осколки костей и куски иссохшего мяса.

Однако самого гурмана нигде не было.

Она повернулась — и увидела, что он стоит прямо перед ней, преграждая путь из комнаты. Считанные минуты прошли с тех пор, как она оставила его склонившимся над человеческим трупом. И за этот короткий промежуток времени Фрэнк неузнаваемо изменился. Там, где прежде торчали иссохшие хрящи, появились набирающие силу мышцы; начали прорисовываться вены и артерии — они пульсировали, наполнившись украденной у мертвеца жизнью. На голом шаре головы даже стали пробиваться волоски, что казалось несколько преждевременным, так как кожа нарасти еще не успела.

Впрочем, все эти изменения нисколько не улучшили внешность Фрэнка. Даже напротив, во многих отношениях ухудшили. Если прежде он был практически неузнаваем, то теперь на фоне отдельных вернувшихся черт, свойственных всякому человеческому существу, лишь отчетливее выявилось его уродство.

Однако и это было не самое страшное. Он вдруг заговорил, и теперь уже не оставалось никаких сомнений, что голос этот принадлежит Фрэнку. Четкий, знакомый голос.

— Я чувствую боль, — сказал он.

Бровей на его лице не было, полуприкрытые веками глаза внимательно следили за каждым ее движением. Она попыталась скрыть свое отвращение, но тут же поняла, что все ее усилия напрасны.

— Мои нервы… они снова ожили, — продолжал он. — И это больно.

— Я могу чем-нибудь тебе помочь? — спросила она.

— Может… меня перевязать?

— Перевязать?

— Ну да. Бинтами или еще чем-то.

— Хорошо. Как скажешь.

— Но этого мало, Джулия. Мне нужно еще одно тело.

— Еще одно?! — воскликнула она.

Когда же настанет конец этому кошмару?!

— А что нам терять? — ответил он и придвинулся чуть ближе.

Нервы ее были напряжены до предела. Прочитав на лице Джулии страх, он снова замер.

— Скоро я буду в порядке, — прошептал он. — Целым, как раньше. И тогда…

— Давай я лучше приберу здесь, — предложила она, отводя от него глаза.

— …Когда это произойдет, милая Джулия…

— Скоро придет Рори.

— Рори! — Он яростно выплюнул это имя. — Мой милейший братец! И как только тебя угораздило выйти замуж за такого тупицу?

Внезапно она почувствовала злость.

— Я люблю его! — выкрикнула она, но после секундного раздумья поправилась: — Думала, что люблю.

Хохот, раздавшийся в ответ, лишь подчеркнул ужасную наготу стоявшего перед ней существа.

— Просто не верится! — воскликнуло оно. — Ведь он же слизняк, больше никто! Всегда им был. И всегда останется. Он боится приключений.

— В отличие от тебя.

— В отличие от меня.

Она взглянула на пол. Между ними лежала рука мертвеца. И тут Джулией овладело такое отвращение к себе, что ее чуть не вырвало. Все, что она совершила за последние дни, все, что намеревалась совершить, предстало перед ее глазами во всей своей чудовищной беспощадной неприглядности: этот парад совращений, который всякий раз заканчивался убийством. И, похоже, убийствам этим не будет конца. Да, она проклята точно так же, как он, это несомненно — ибо все его кошмарные мечтания принадлежат и ей тоже, она и Фрэнк думают об одном и том же, чувствуют одно и то же.

Что ж… сделанного не воротишь.

— Вылечи меня, — прошептал он. Голос его звучал уже не так грубо, как раньше, сейчас Фрэнк говорил просительно и нежно, как любовник. — Вылечи… Пожалуйста.

— Хорошо, — ответила она. — Вылечу. Обещаю тебе.

— И тогда мы снова будем вместе.

Она нахмурилась.

— А как же Рори?

— Ну, мы все-таки родные братья, — пожал плечами Фрэнк. — Я уговорю его. Заставлю понять, что так будет правильно. Что это разумно и неизбежно. Ты больше не принадлежишь ему, Джулия. Это осталось в прошлом.

— Да, — откликнулась она.

Он говорил чистую правду.

— Мы принадлежим друг другу. Ты же этого хотела, правда ведь?

— Хотела.

— И знаешь, если бы у меня была ты, думаю, все было бы по-другому, — сказал он. — Я бы не впал в отчаяние. И не продал свои душу и тело так дешево.

— Дешево?

— Ну, ради самого обычного удовольствия. Ради каких-то новых ощущений. В тебе… — Он еще на шаг приблизился к ней, и на этот раз она, завороженная его словами, не отстранилась. — В тебе я бы обрел… новый смысл жизни.

— Я теперь здесь, с тобой, — ответила она.

И, уже ни в чем не сомневаясь, протянула руку и дотронулась до него. Тело его было горячим и влажным на ощупь. Пульсировал, такое впечатление, каждый миллиметр плоти. Каждый, даже самый маленький, нервный узелок, каждая мышца.

Этот контакт возбудил ее. Словно до сих пор, до этого самого момента она до конца не верила в то, что Фрэнк действительно существует, действительно находится рядом. Теперь же мечта стала явью. Она создала этого человека, вернее воссоздала, своей волей, своим умом придав ему плоть, овеществив его. И возбуждение, которое испытывала она сейчас, дотрагиваясь до этого беззащитного тела, было сродни чувству собственности.

— Наступают опасные дни, — продолжал он. — До сих пор я мог как-то скрываться. Ведь я был практически бесплотен. Но теперь совсем другое дело.

— Да, я тоже подумала об этом.

— Следовательно, нам стоит поторопиться. Любой ценой я должен вернуть свои прежние силы и снова обрести человеческий облик. Ты согласна?

— Конечно.

— И после этого конец всем ожиданиям, Джулия.

При этих словах его плоть словно бы запульсировала еще быстрее.

И вот он уже опускается перед ней на колени. Вот его изуродованные пальцы коснулись ее бедер, затем он прижался к ней ртом.

Борясь с приступом отвращения, она положила руку ему на голову и дотронулась до пробивающихся волос. Тонкие, шелковистые, как у младенца, а сразу под ними — тонкая плоть и кость черепа. За время, прошедшее со дня их первой, столь памятной для нее, встречи, Фрэнк так и не научился деликатности. Но отчаяние научило ее выжимать кровь из камней. Со временем она добьется любви от этого чудовища — в этом она была твердо уверена, сама не зная почему.

Казалось, гроза превратила дом в обиталище злых духов — он весь стонал и вздрагивал. Джулия сидела внизу и считала секунды между вспышками молний и вскоре являющимися следом за ними громовыми раскатами. Она боялась грозы. Она, убийца; она, связавшаяся с живым мертвецом. Еще один парадокс из целой коллекции парадоксов, которые она за последнее время в себе выявила. В какой-то миг ей даже захотелось подняться наверх и попытаться найти утешение у своего возлюбленного, но Джулия тут же отвергла эту идею. В любую минуту Рори может вернуться с вечеринки, которую они устроили на работе. Наверняка придет пьяный, как в прошлый раз, и будет назойливо приставать к ней.

Гроза все приближалась. Джулия даже включила телевизор, чтоб хоть немного заглушить разбушевавшуюся снаружи стихию, но это не очень-то помогло.

Ровно в одиннадцать, лучась пьяной улыбкой, вернулся Рори. У него были хорошие новости. В самый разгар вечеринки начальник отвел его в сторону и принялся рассказывать о том, какие блестящие перспективы ожидают его, Рори, в ближайшем будущем. Джулия терпеливо слушала эти излияния, надеясь, что, пьяный от вина и собственного успеха, он не заметит ее равнодушия. Наконец, выложив эти новости, он сбросил пиджак и плюхнулся на диван рядом с ней.

— Бедняжка, — покачал головой он. — Боишься грозы?

— Я в порядке, — сказала она.

— Уверена?

— Да. Все прекрасно.

Он придвинулся ближе и ткнулся носом в ее ухо.

— Ты весь потный, — заметила она.

Однако, начав заигрывать, он решил не останавливаться на полпути, а, напротив, стал еще настойчивее.

— Ну пожалуйста, Рори, — взмолилась она. — Я не хочу. Не надо.

— Почему? Что я такого сделал?

— Ничего, — ответила она, притворяясь, что ее вдруг страшно заинтересовало происходящее на экране телевизора. — Все нормально.

— Нормально?! — воскликнул он. — У кого нормально? У тебя? У меня? Блядь, да где нормально?!

Она уставилась в мерцающий экран. Начался выпуск вечерних новостей, обычный перечень тревог и неурядиц. Рори продолжал болтать, заглушая голос диктора. Впрочем, она не возражала. Что хорошего может сообщить ей этот мир? Почти ничего. В то время как у нее, о, у нее есть о чем поведать миру. К примеру, об участи проклятых, о потерянной и вновь обретенной любви, о том, что роднит отчаяние и желание.

От подобных новостей весь мир встанет с ног на уши.

— Ну, пожалуйста, Джулия, — канючил Рори. — Поговори со мной!

Эти мольбы на миг отвлекли ее от размышлений. Он выглядит, подумала она, точь-в-точь как тот мальчик на фотографиях, только у мальчика этого волосатое, обрюзгшее тело, и одевается он во взрослую одежду — но все равно по сути своей он остается ребенком с растерянным взглядом и мокрыми губами. Она вспомнила слова Фрэнка: «И как только тебя угораздило выйти замуж за этого тупицу!» Вспомнила, и горькая усмешка искривила ее губы. Рори тем временем смотрел на нее, и все большее недоумение отражалось на его лице.

— Что тут смешного, черт бы тебя побрал?!

— Ничего.

Он покачал головой, его тупая злость сменилась угрюмым раздражением. Сверкнула молния, а следом за ней, буквально через секунду, ударил гром. И одновременно на втором этаже послышался какой-то шум. Она снова повернулась к телевизору, пытаясь отвлечь внимание Рори. Но тщетно, он тоже услышал подозрительный звук.

— Что это там за хрень?

— Гром.

— Нет, — покачал головой он, поднимаясь. — Там что-то другое.

И решительно направился к выходу из комнаты.

Мысль ее судорожно заработала в поисках выхода, за какую-то долю секунды был принят и тут же отвергнут целый десяток решений. А он уже пьяно дергал ручку двери.

— Может, я забыла закрыть там окно? — предположила она, тоже вставая. — Пойду взгляну.

— Я и сам могу это сделать, — рявкнул он. — Не такой уж я беспомощный, каким ты меня считаешь.

— Но никто не говорил, что ты… — начала она, но он уже не слушал.

Когда Рори вышел в коридор, снова сверкнула молния, еще более яркая, и снова грянул гром, еще более раскатисто. Она бросилась следом за мужем, и тут небо за окном пронзила новая ослепительная вспышка, сразу за которой громыхнуло так, что даже дом вздрогнул. А Рори тем временем уже поднимался по лестнице.

— Тебе показалось! — крикнула она ему.

Но он не ответил, продолжая взбираться по ступенькам. Она устремилась за ним.

— Не надо… — выкрикнула она в перерыве между раскатами, следующими один за другим.

Наконец она взбежала на второй этаж — и обнаружила там ожидающего ее Рори.

— Что-то не так? — осведомился он.

Она пожала плечами, маскируя тем самым охватившую ее дрожь.

— Ты ведешь себя просто глупо, — мягко заметила она.

— Разве?

— Это всего лишь гром…

Лицо Рори, освещенное светом, что струился снизу из холла, неожиданно смягчилось.

— Почему ты обращаешься со мной, как с полным дерьмом? — спросил он.

— Ты просто устал, — ответила она.

— Нет, и все-таки почему? — настойчиво, словно ребенок, повторил он. — Что плохого я тебе сделал?

— Ничего, все в порядке, — произнесла она. — Правда, Рори, все в порядке, все хорошо.

Одни и те же банальности, вновь и вновь, парализующие ум и волю.

Снова гром. И сразу за ним — еще один, посторонний звук. Джулия выругалась про себя: неужели этот чертов Фрэнк не может себя вести хоть чуточку осторожнее?

Рори повернулся и всмотрелся в царившую на площадке полутьму.

— Ты слышала? — спросил он.

— Нет.

Чуть покачиваясь — сказывалось выпитое за вечер спиртное, — он отошел от нее и двинулся через лестничную площадку. Молния, сверкнувшая в раскрытой двери спальни, на миг озарила его, а затем все вокруг снова погрузилось в полумрак. Он направлялся к «сырой» комнате. К Фрэнку.

— Погоди! — крикнула она и бросилась за ним.

Но он не остановился, напротив, одним прыжком преодолел несколько последних ярдов, оставшихся до двери. И когда Джулия наконец нагнала его, пальцы Рори уже сомкнулись вокруг дверной ручки.

В смятении и страхе она резко вскинула руку и коснулась его щеки.

— Я боюсь, — прошептала она.

Он недоуменно покосился на нее.

— Чего?

Она приложила пальцы к его губам, словно предлагая на вкус ощутить ее страх.

— Грозы…

В полутьме она смутно различала влажный блеск его глаз. Интересно, заглотнет ли он эту наживку или выплюнет?

И тут…

— Бедная малышка, — пробормотал он.

Нервно сглотнув, она испустила вздох облегчения, после чего, положив руку на пальцы мужа, сжимающие дверную ручку, ласково отвела их. Но если Фрэнк сейчас снова даст о себе знать, все пропало.

— Бедняжка, — повторил Рори и обнял ее.

Он нетвердо держался на ногах, а потому навалился на нее чуть ли не всей своей тяжестью.

— Идем, — сказала она, оттаскивая его подальше от двери.

Он, спотыкаясь, сделал вместе с ней несколько шагов, а затем вдруг потерял равновесие. Ей даже пришлось вырваться из его объятий, чтобы не упасть, и опереться о стену. Снова блеснула молния и отразилась в глазах Рори. Взгляд его был устремлен на Джулию.

— Я люблю тебя, — пробормотал Рори и шагнул к ней.

А в следующую секунду он уже прижал ее к стене, не оставляя возможности к сопротивлению. Голова его уткнулась в изгиб шеи Джулии, и он забормотал какие-то дурацкие нежности; вот он уже целует ее… Ей безумно захотелось отшвырнуть его от себя. Более того, захотелось схватить за потную руку, втащить в комнату и немедленно, сейчас же, показать воскресшее из мертвых чудовище, с которым он чуть было не столкнулся.

Но нет, Фрэнк еще не готов к этой встрече, пока еще не готов. Все, что ей оставалось, — это терпеливо сносить постылые ласки Рори с одной-единственной надеждой: что он скоро устанет и отпустит ее.

— Почему бы нам не спуститься вниз? — предложила она.

Он пробормотал что-то невнятное ей в шею, однако с места не сдвинулся. Левая ладонь уже лежала на ее груди, а правой рукой он обнимал ее за талию. Она позволила его липким пальцам скользнуть за вырез блузки. Любое сопротивление только еще больше распалит его.

— Ты нужна мне, — прошептал он, касаясь губами ее уха.

Некогда, целую вечность назад, сердце ее радостно подпрыгнуло бы при таком признании. Но совсем недавно все изменилось. Сердце ее — не акробат, она не ощутила ни легкого замирания в груди, ни радостного подъема. Ничего такого — организм продолжал работать, как работал. Вдох и выдох, кровь бежит по жилам, пища продвигается по кишечнику. Лишенные какой бы то ни было романтики, эти банальные размышления о собственном организме как о сосредоточении естественных потребностей помогли безропотно снести атаку Рори — особенно когда он сорвал с нее блузку и прижался лицом к груди. Ее нервные окончания добросовестно отреагировали на движения его языка, но опять-таки беспристрастно, по-анатомически. Сама же она крепко-накрепко заперлась в себе, отгородилась собственными мыслями, воспоминаниями и была недосягаема за стенами этой крепости.

А он уже скидывал одежду, торопливо расстегивая пуговицы и молнии; вот она увидела хвастливо раздувшийся член, которым он погладил ее по бедру. Затем Рори чуть стянул с нее белье, чтобы не мешало, и раздвинул ей ноги. Она не возражала и не сопротивлялась, не издала ни звука, когда он наконец вошел в нее.

Даже во время занятий любовью он зачастую впадал в болтливость, вот и сейчас Рори, зарывшись лицом в ее волосы, забормотал какие-то глупости, в которых причудливо сочетались признания в любви и похотливые, непристойные шуточки. Она слушала вполуха и не мешала ему заниматься своим делом.

Вместо этого, опустив веки, она попыталась представить себе более радостные картины, лучшие времена, но гроза никак не, позволяла сосредоточиться. Внезапно за очередным громовым раскатом последовал какой-то новый звук, и она открыла глаза. Дверь в «сырую» комнату была приотворена дюйма на два-три. В образовавшейся узкой щели можно было отчетливо различить отливающую влажным блеском фигуру Фрэнка, наблюдающего за ними.

Она не видела глаз Фрэнка, но физически ощущала на себе этот колючий от зависти и злобы взгляд. Однако отвернуться она почему-то тоже не могла, все продолжала и продолжала смотреть на Фрэнка, не замечая участившихся стонов Рори. И вдруг одна картинка сменилась другой: вот она лежит на кровати в измятом и задранном свадебном платье, а темно-алый зверь скользит между ее раздвинутыми ногами, доказывая ей свою любовь.

— Бедная моя малышка…

Это было последнее, что пробормотал Рори, прежде чем его окончательно одолел сон. Он так и свалился на постель не раздеваясь; впрочем, она даже не пыталась стянуть с него одежду. Когда храп ее мужа зазвучал мерно, с характерным присвистом, она встала и прошла в «сырую» комнату.

Фрэнк стоял у окна, наблюдая за тем, как грозовой фронт смещается к юго-востоку. Оказывается, он сорвал шторы. Стены заливал свет голой лампочки.

— Он тебя слышал, — сказала она.

— Я хотел увидеть грозу, — коротко ответил он. — Мне обязательно надо было ее увидеть.

— Он чуть не обнаружил тебя, черт возьми!

Фрэнк покачал головой.

— «Чуть-чуть» не считается, — ответил он, продолжая смотреть в окно. А затем после недолгой паузы добавил: — Мне надо вырваться отсюда! Я хочу снова иметь все это, слышишь?!

— Знаю.

— Откуда? — покачал головой он. — Ты даже понятия не имеешь, что за голод владеет мной.

— Тогда завтра, — сказала она. — Завтра я достану еще одно тело.

— Да. Ты это сделаешь. И мне нужно кое-что еще. Во-первых, радио. Я должен знать, что творится в мире. И еда, нормальная еда. Свежий хлеб…

— Все, что угодно.

— И еще имбирь. В консервированном виде, знаешь? С соком.

— Да, я все принесу.

В этот самый момент он оглянулся, глаза его смотрели на нее, но ничего не видели. Нынешняя ночь принесла с собой слишком много старого мира, слишком много пришлось пережить заново.

— Я и не думал, что уже осень, — тихо промолвил он и снова уставился в окно, на грозу.

— И что нам теперь делать? — спросила Джулия раз, наверное, в сотый.

Человек, забившийся в угол, молчал, его изуродованное лицо, губы оставались неподвижными.

— Ну что тебе от нее понадобилось? — продолжала она. — Ты все только испортил.

— Испортил? — хмыкнуло в ответ существо. — Ты использовала неправильное слово. Да, я немало женщин испортил, но ее…

Ей с трудом удалось подавить гнев. Его мрачное настроение действовало ей на нервы.

— Нам стоит уехать отсюда, Фрэнк, — сказала она уже более мягко.

Он метнул в ее сторону взгляд — холодный, как лед.

— Сюда скоро придут, будут искать, — объяснила она. — Керсти все расскажет.

— Возможно…

— Тебе что, все равно? — удивилась она.

Забинтованный получеловек пожал плечами.

— Нет, — ответил он, — конечно, не все равно. Но мы не можем уехать, дорогая.

«Дорогая»… Это слово прозвучало насмешкой, отголосок сентиментальности в комнате, которая видела только кровь и боль.

— Я не могу появиться на людях в таком виде. — Он указал на свое лицо. — Неужели не ясно? Ты только взгляни!

Она повиновалась.

— Ну и что?

— Не можешь.

— Не могу… — Он снова опустил глаза и начал пристально рассматривать половицы. — Мне нужна кожа, Джулия.

— Кожа?

— Да. И тогда… мы с тобой сможем отправиться на какую-нибудь вечеринку потанцевать. Ты ведь этого хочешь?

О танцах и о смерти он говорил с одинаковой небрежной простотой, словно для него оба этих понятия были равны и малозначимы. Однако этот его тон успокоил ее.

— Как? — чуть помедлив, спросила она, имея в виду не только то, каким именно образом они добудут кожу, но и то, как после всего происшедшего можно сохранить рассудок.

— Ну, есть способы, — ответило существо, и его иссеченные губы послали ей воздушный поцелуй.

Если бы не белые стены, она ни за что не взяла бы в руки эту шкатулку. Если бы в палате была картина, на которой мог остановиться взор, скажем, изображение вазы с цветами или пейзаж с египетскими пирамидами, любое пятно, разбивающее монотонность этой комнаты, она могла бы часами смотреть в одну точку и размышлять. Но пустота и белизна были просто невыносимы, не за что было зацепиться не только глазу, но и рассудку, и вот она потянулась к прикроватной тумбочке и взяла шкатулку.

Эта штуковина оказалась тяжелее, чем предполагала Керсти. Чтобы как следует рассмотреть ее, пришлось сесть в постели. Хотя рассматривать было особенно нечего. Крышки обнаружить не удалось. Скважины для ключа — тоже. Отсутствовали и петли. Керсти долго крутила шкатулку в руках, перевернула ее, наверное, раз пятьдесят, но так и не поняла, как она открывается. Однако внутри шкатулка была полой, в этом она была твердо уверена. Логика подсказывала, что каким-то образом ее все же можно открыть. Но как?

Керсти стучала по шкатулке, встряхивала ее, вертела и нажимала на стенки, но все напрасно. И только когда, перевернувшись в постели, Керсти поднесла шкатулку поближе к настенной лампе, удалось обнаружить пусть еле заметную, но все же подсказку, частично приоткрывающую тайну конструкции этой необычной вещицы. На одной из граней Керсти увидела крошечные трещинки: там, где совмещались части этой головоломки. Впрочем, трещинки так и остались бы незамеченными, если бы в них не затекла кровь, которая там и запеклась.

Теперь уже Керсти действовала более осознанно — не торопясь, она начала исследовать шкатулку, нажимая по очереди на разные грани. Трещинки выдали общую географию игрушки, без этой подсказки она могла бы ощупывать шесть сторон шкатулки до бесконечности. Теперь же число вероятных вариантов значительно сократилось.

Через некоторое время ее терпение было вознаграждено. Послышался легкий щелчок, и внезапно одна из сторон, блеснув лакированными внутренностями, выдвинулась вперед. Внутри шкатулка была потрясающе красива. Ее полированные грани мерцали загадочным светом, словно рассыпая черные жемчужины. Разноцветные тени танцевали внутри нее.

И еще была музыка Из шкатулки донеслась простенькая мелодия, исполняемая неким механизмом, которого видно не было. Совершенно очарованная, Керсти снова принялась изучать шкатулку. Но хотя один сегмент ей удалось выдвинуть довольно легко, с другими пришлось повозиться. Каждый шаг представлял собой новую загадку, бросая вызов ловкости пальцев и разуму, причем каждая очередная победа вознаграждалась новой музыкальной виньеткой, привносимой в мелодию.

Керсти трудилась уже над четвертой секцией, сдвигая ее с помощью медленных, осторожных поворотов то в одну, то в другую сторону, как вдруг услышала бой колокола. Она прервала свое занятие и подняла глаза от шкатулки.

Что-то не так. Или ее уставшие глаза играют с ней какую-то злую шутку, или же действительно снежно-белые стены приобрели нереальный, расплывчатый вид. Отложив шкатулку в сторону, Керсти выскользнула из постели и подошла к окну. Колокол все звонил — печальный и мрачный звук. Она на несколько дюймов приоткрыла занавеску. За окном стояла темная ветреная ночь. Через больничную лужайку неслись опадающие листья, в стекло бились мошки, влекомые ярким светом. Как ни странно, колокольный звон доносился вовсе не снаружи. Он шел откуда-то сзади, из-за ее спины. Керсти опустила занавеску и отошла от окна.

Не успела она этого сделать, как настенная лампа вдруг вспыхнула неестественно ярким светом. Инстинктивно Керсти потянулась к полураскрытой шкатулке, словно чувствуя, что эта необычная головоломка и странные явления каким-то образом связаны. Но едва ее рука успела коснуться шкатулки, как свет погас совсем.

Однако Керсти оказалась вовсе не в кромешной темноте, как это можно было бы предположить. И теперь в комнате кроме нее был кто-то еще. У изножья кровати возникло мягко мерцающее сияние, окутывающее некую фигуру. Плоть этого существа, его тело не поддавались никакому описанию — сплошные крючья и шрамы. Однако голос, которым существо заговорило, не выдавал ни малейших признаков боли.

— Это называется Конфигурацией Лемаршана, — сказало оно, указывая на шкатулку.

Проследив за его жестом, Керсти опустила глаза и удивленно выдохнула: шкатулка уже не лежала у нее на ладони, но плавала в воздухе в нескольких дюймах над ее кожей. А еще каким-то таинственным образом шкатулка начала собираться сама, без чьей-либо видимой помощи; фрагменты и части ловко вставали на свои места, в то время как сама головоломка непрерывно вращалась, словно бы пребывая в невесомости. В ее отполированных внутренностях отражались некие призрачные лица, искаженные то ли мукой, то ли просто плохим отражением. Рты призраков были широко раскрыты, как будто в страдальческом вопле. А затем все сегменты, кроме одного, стали на свои места, и неведомый посетитель снова заговорил. Керсти подняла взгляд.

— Шкатулка — это средство, с помощью которого можно проникнуть за поверхность реального мира, — сказало существо. — Некое заклинание, которым вызываемся мы, сенобиты…

— Кто? — переспросила она.

— Ты позвала нас по неведению, — заметил ее гость. — Я прав?

— Да.

— Такое и прежде случалось, — кивнул он. — Но теперь уже ничего не исправить. Что сделано, то сделано. Мы должны забрать то, что нам принадлежит, и лишь тогда дверь закроется.

— Но это же была просто ошибка, и…

— Даже не пытайся сопротивляться. Изменить что-либо не в твоей власти. Тебе придется последовать за мной.

Она отчаянно замотала головой. На ее долю выпало уже достаточно кошмаров, хватит на целую жизнь.

— Никуда я не пойду! — заявила она. — Черт возьми, я не собираюсь…

И тут отворилась дверь. На пороге стояла медсестра, лицо ее показалось Керсти незнакомым, видимо, только что заступила в ночную смену.

— Вы звали? — осведомилась она.

Керсти взглянула на сенобита, затем на медсестру. Их разделяло не более ярда.

— Она меня не видит, — заметил тот. — И не слышит. Я принадлежу только тебе, Керсти. А ты — мне.

— Нет, — помотала головой она.

— Вы уверены? — спросила медсестра. — Мне показалось, я слышала…

Керсти опять покачала головой. Все это безумие, полное безумие!

— Вам нужно лечь обратно в постель, — укорила ее сестра. — Так вы на себя смерть накличете.

Сенобит хихикнул.

— Я зайду еще, минут через пять, — сказала медсестра. — Пожалуйста, ложитесь в кровать и постарайтесь заснуть.

С этими словами она ушла.

— Нам и в самом деле пора, — заметило существо. — А она пусть себе продолжает латать дыры на людях. И вообще, больница — удручающее место, ты не находишь?

— Я никуда не пойду, — настаивала она.

Однако существо неумолимо двинулось к ней.

Связка колокольчиков, свисающих с тощей шеи, издавала легкий звон. От вони, источаемой сенобитом, ее чуть не вырвало.

— Пощадите! — воскликнула она.

— О, прошу, давай обойдемся без слез. Не растрачивай их впустую. Скоро они тебе пригодятся.

— Шкатулка! — выкрикнула она в полном отчаянии. — Неужели вам не интересно, откуда я взяла эту шкатулку?

— Честно говоря, не очень.

— Фрэнк Коттон, — сказала она. — Вам это имя ничего не говорит? Фрэнк Коттон?

Сенобит улыбнулся.

— О да. Мы знакомы с Фрэнком.

— Он тоже разгадал секрет этой шкатулки, да?

— Он искал наслаждений. И мы их ему предоставили. Но потом он удрал.

— Хотите, я отведу вас к нему?

— Так он жив?

— Очень даже. Живее не бывает.

— Так вот что ты предлагаешь… Чтобы я забрал его обратно вместо тебя?

— Да, да. Почему бы нет? Да!

Сенобит сделал пару шагов назад. Комната испустила легкий вздох.

— Что ж, соблазнительное предложение, — наконец признало существо. И после некоторой паузы добавило: — А ты меня не обманываешь? Может, этой ложью ты всего-навсего хочешь выиграть время?

— Клянусь Господом, я знаю, где он сейчас! — воскликнула она, — Именно он сделал со мной это.

И она протянула сенобиту покрытые глубокими царапинами руки.

— Но смотри… Если ты лжешь, если хочешь выкрутиться при помощи обмана…

— Да нет же, нет!

— В таком случае доставь нам его живым…

Ей захотелось зарыдать от облегчения.

— Пусть он предстанет перед нами, пусть откроется. И тогда, быть может, мы пощадим твою душу…

Ветер, подметавший улицу, теплым назвать было нельзя — судя по тому, как прохожие поднимали воротники и опускали лица. Но Керсти не чувствовала холода. Возможно, дело было в невидимом спутнике, защищавшем ее, окутывающем ее жаром, на котором издавна поджаривали грешников? Или же причина крылась в том, что она была слишком напугана и возбуждена, чтобы вообще чувствовать что-либо?

Впрочем, напугана — вряд ли. Страха она не испытывала. Ее обуревали куда более сложные чувства. Она отворила дверь — ту самую дверь, которую некогда открыл брат Рори, — и теперь демоны сопровождали ее. И в конце пути ей будет дарована месть. Она найдет существо, что мучило и разрывало ее душу на части, и заставит его пережить те же ощущения полного отчаяния и беспомощности, которые совсем недавно испытывала сама. И она будет наблюдать за тем, как он корчится в муках. Мало того, будет наслаждаться этим зрелищем. Боль и страдания превратили ее в садистку.

Выйдя на Лодовико-стрит, Керсти обернулась — посмотреть, где же сенобит. Но его не было видно. И несмотря на это, она решительно двинулась к дому. Определенного плана у нее не было; слишком по-разному могли развиваться события, чтобы пытаться как-то предугадать их ход. Взять хотя бы один нюанс: будет ли там Джулия, и если да, то каким образом вовлечена во все это она? Маловероятно, что она лишь невинный наблюдатель. Но возможно и другое: что, если ее поступками руководил страх? Что, если она просто испугалась Фрэнка? Слишком много «что если». Однако через несколько минут она получит ответы на все эти вопросы. Керсти позвонила в дверь и стала ждать.

Дверь открыла Джулия. В руках у нее был кусочек белого кружева.

— Керсти, — сказала она, по-видимому, нисколько не удивившись появлению девушки. — Уже поздно…

А первыми словами Керсти были:

— Где Рори?

Не совсем то, что она собиралась сказать, но этот вопрос вырвался непроизвольно.

— Дома, — спокойно ответила Джулия, словно утешая капризного ребенка. — А что случилось?

— Я бы хотела его видеть, — твердо произнесла Керсти.

— Рори?

— Да.

И она переступила порог, не дожидаясь приглашения. Впрочем, Джулия не возражала, лишь затворила за ней дверь.

Только теперь Керсти ощутила холод. Она стояла в прихожей и вся дрожала.

— Ты выглядишь просто ужасно, — заметила Джулия.

— Я была здесь днем, — выпалила Керсти. — Я видела, что произошло, Джулия. Видела!

— А что, собственно, произошло? — последовал вопрос. Джулия даже бровью не повела.

— Сама знаешь.

— Честное слово, нет.

— Мне надо поговорить с Рори.

— Ну, конечно, почему нет? — пожала плечами Джулия. — Только смотри, будь с ним поосторожнее. Он что-то неважно себя чувствует.

Она провела Керсти в столовую. Рори сидел за столом, в руке — бокал с выпивкой, на столе — бутылка. Рядом на стуле лежало перекинутое через спинку свадебное платье Джулии. Только тут Керсти догадалась, что за кружево держала Джулия в руке — свадебную фату.

Рори выглядел куда хуже, чем она ожидала. На лице его и у корней волос запеклась кровь. Он приветствовал Керсти теплой, но несколько усталой улыбкой.

— Что случилось? — спросила она его.

— Сейчас уже все в порядке, Керсти, все нормально, — ответил он шепотом. — Джулия мне все рассказала… И теперь все о’кей.

— Нет, — мотнула она головой, подозревая, что рассказали ему далеко не все.

— Ты ведь приходила сюда сегодня?

— Да.

— Очень неудачное было выбрано время…

— Но ты… ты же сам просил меня… — Она покосилась на Джулию, стоявшую у дверей, затем снова перевела взгляд на Рори. — И я сделала так, как ты хотел.

— Да, я знаю, знаю. Мне очень жаль, что ты влипла в такую жуткую историю.

— А ты знаешь, что сделал твой братец? — спросила она. — Знаешь, что он сотворил?

— Я знаю достаточно, — коротко ответил Рори. — Но главное — это то, что теперь все кончено.

— Что ты имеешь в виду?

— Я постарался исправить все, что он сделал, и…

— Что значит кошено?

— Он умер, Керсти.

(«.. доставь его нам живым… И тогда, быть может, мы пощадим твою душу…»)

— Умер?

— Мы уничтожили его, я и Джулия. Это оказалось несложно. Он считал, что мне можно доверять. Кровь — не водица, мы родные братья и так далее. Так вот, на деле оказалось иначе. Я не мог допустить, чтобы такой, как он, ходил по земле…

Внутри у Керсти все похолодело, желудок болезненно заныл. Наверное, сенобиты уже вонзили в него свои крючья и скоро начнут вытаскивать из нее внутренности.

— Спасибо тебе большое, Керсти. Ты так рисковала, заходя в дом…

(Она почувствовала чье-то невидимое присутствие у своего плеча. «Давай сюда свою душу», — пробормотало существо.)

— …Я, конечно, пойду в участок и сделаю соответствующее заявление, как только почувствую себя чуть получше. Постараюсь найти способ объяснить им…

— Ты точно убил его? — уточнила она.

— Да.

— Не верю… — покачала головой Керсти.

— Отведи ее наверх, — сказал Рори Джулии. — И покажи.

— Ты действительно хочешь это увидеть? — спросила Джулия.

Кивнув, Керсти последовала за ней.

На лестничной площадке оказалось теплее, чем внизу, а воздух был серым и жирным, словно вода после мытья посуды. Дверь в комнату Фрэнка была распахнута настежь. Тело в обрывках бинтов, лежавшее на голых досках пола, казалось, еще дымилось. Шея была свернута, голова безжизненно свисала на плечо. Кожа была содрана со всего тела — с головы до ног.

Керсти отвернулась, ее затошнило.

— Ну, довольна? — осведомилась Джулия.

Ничего не ответив, Керсти вышла из комнаты и направилась к лестнице. Воздух у ее плеча вдруг обрел подвижность.

(«Ты проиграла», — шепнул ей кто-то на ухо.

«Знаю», — пробормотала она.)

Тут же зазвонил колокол, видимо, оплакивая ее, и совсем рядом послышался шорох крыльев, словно промчалась невидимая стая птиц-падальщиков. Керсти побежала вниз по ступенькам, моля Господа о том, чтобы ее не успели схватить прежде, чем она достигнет двери. Если ей вырвут сердце, пусть хотя бы Рори не станет свидетелем этого ужасного зрелища. Пусть запомнит ее такой, какой она была: сильной, с улыбкой на губах, а не с мольбами.

Позади раздался голос Джулии:

— Куда ты? — Поскольку ответа опять не последовало, она продолжила — Пожалуйста, Керсти, только никому ничего не говори. Мы сами разберемся с этим делом, Рори и я…

Видимо, ее голос привлек Рори, заставил оторваться от выпивки. Он вышел в прихожую. Раны, которые нанес ему Фрэнк, выглядели куда более серьезно, чем показалось Керсти на первый взгляд. Все лицо было в синяках, кожа на шее содрана. Когда она попыталась проскользнуть мимо него, он придержал ее за локоть.

— Джулия права, — кивнул он. — Мы сами сообщим обо всем в полицию, договорились?

Ей хотелось сказать ему так много, но времени уже практически не оставалось. В голове все более громким эхом отдавался звон колокола. Некая ужасная невидимая сила словно бы обмотала ей горло ее же внутренностями и все туже затягивала узел.

— Слишком поздно, — пробормотала Керсти и отстранила его руку.

— Что ты хочешь этим сказать? — удивился он. Она снова направилась к двери. — Керсти, ты куда? Не уходи. Что ты имела в виду под «слишком поздно»?

Тут она не удержалась и обернулась — взглянуть на него еще один, последний раз, надеясь, что он сумеет прочесть все по ее лицу.

— Все в порядке, — мягко проговорил он, все еще пытаясь остановить ее. — Все хорошо, правда. — И он раскрыл объятия. — Ну, иди же к папочке!

Последняя фраза никак не могла принадлежать Рори. Некоторые мальчики, повзрослев, так никогда и не становятся «папочками», сколько бы детей на свет они ни произвели.

Керсти прислонилась к стене, чтобы немного успокоиться.

С ней говорил вовсе не Рори. Это был Фрэнк. Каким-то образом это оказался Фрэнк…

Она попыталась сосредоточиться на этой мысли, сражаясь со все усиливающимся звоном колоколов. Таким громким, что от него, похоже, вот-вот лопнет голова. Рори все еще улыбался, глядя на нее; руки его были протянуты к ней и разведены в стороны. Он продолжал говорить что-то, однако слов она не слышала. Мягкие губы формировали слова, выталкивали наружу, но их тут же заглушал колокольный звон. И Керсти была благодарна ему за это — так было легче не верить собственным словам.

— Я знаю, кто ты, — неожиданно заявила она, не уверенная, слышит он ее или нет, но абсолютно уверенная в истинности сказанного.

Тело Рори — там, наверху, лежит в куче бинтов, которые раньше составляли одеяния Фрэнка. А содранная с Рори кожа перешла брату, и обмен этот скрепила пролитая кровь. Да, именно так оно и было.

Удавка на ее горле стягивалась все туже. До того, как ее заберут, оставались считанные мгновения. В полном отчаянии она обернулась, пытаясь разглядеть в царившем в коридоре полумраке тварь, которая присвоила лицо Рори.

— Это ты… — сказала Керсти.

Лицо улыбнулось, сохраняя по-прежнему невозмутимое выражение.

И тогда Керсти резко кинулась на него. Существо отступило на шаг, застигнутое врасплох, стараясь увернуться от ее броска; движения его были преисполнены ленивой звериной грации. Звон колоколов стал невыносимым, он разрывал ее душу, растирал мозг в прах.

Пребывая на грани безумия, Керсти снова выбросила вперед руку, и на этот раз зверь увернуться не успел. Ее ногти царапнули щеку. Кожа, лишь недавно пересаженная на лицо, сползла, точно кусок шелка. Окровавленная плоть под ней являла собой ужасное зрелище.

Где-то позади вскрикнула Джулия.

И внезапно звон колоколов в голове Керсти прекратился. Теперь колокола звучали в доме, во всем мире.

Лампочки в прихожей вдруг вспыхнули неестественно ярко и тут же погасли, видимо, перегорев от перегрузки. На какое-то мгновение воцарилась полная тьма. И тишина. Единственное, что нарушало ее, — это чье-то хныканье; Керсти сама не знала, чье — может, и ее собственное. А затем внутри стен, под полом словно бы взорвалось множество фейерверков, и воздух в холле затанцевал от их бликов. За какую-то одну секунду прихожая превратилась в скотобойню (стены окрасились пурпурно-алыми потеками); еще за одну — в будуар (голубовато-пепельный; канареечно-желтый); за следующую — в узкий туннель, по которому мчался поезд-призрак: сплошная скорость, вихрь и пламя.

Во время одной особенно сильной вспышки она увидела, что Фрэнк движется к ней; искаженное лицо Рори сползало у него с подбородка. Она увернулась от вытянутой руки и, поднырнув под нее, бросилась в столовую. Дышать стало легче, и она поняла, что сенобиты, очевидно, осознали свою ошибку. Скоро они вмешаются, это несомненно, и положат конец этой путанице личин. Однако она не станет ждать (как прежде думала), пока сенобиты схватят Фрэнка, нет уж, с нее хватит. Лучше она воспользуется черным ходом и убежит из проклятого дома, а они тут пусть разбираются.

Впрочем, ее оптимизму суждена была недолгая жизнь. Ярко пылающие в прихожей фейерверки частично осветили столовую, и в их отблесках Керсти заметила, что комната уже изменилась.

По полу что-то двигалось, похожее на гонимый ветром пепел; стулья подпрыгивали и зависали в воздухе. Пусть Керсти — невинная, чистая душа, но силам, вырвавшимся на свободу, судя по всему, плевать на условности; она чувствовала: стоит ей сделать еще хотя бы один шаг — и произойдет нечто ужасное.

Минутная растерянность, в которой Керсти застыла, позволила Фрэнку настичь ее; он уже протянул руку, но тут пламя в прихожей резко погасло, и под спасительным покровом тьмы Керсти удалось вывернуться из его хватки. Впрочем, передышка оказалась недолгой. Новые оранжево-красные язычки начали разгораться в стенах, и он снова кинулся к ней, одновременно преграждая путь к передней двери, к единственному выходу.

Что же они медлят, почему не забирают его, о господи?! Она ведь привела их к нему, как и обещала, помогла разоблачить его!

Фрэнк распахнул пиджак. За пояс у него был заткнут окровавленный нож, судя по виду, очень острый. Наверное, именно этим лезвием он сдирал кожу с Рори. Фрэнк выхватил нож и наставил на Керсти.

— Отныне и навсегда, — начал он, приближаясь к ней, — чтобы ты запомнила: я — Рори!

Ей ничего не оставалось, кроме как отступить; дверь, а вместе с ней и надежда обрести свободу, сохранить разум удалялась с каждым шагом.

— Поняла? Теперь я — Рори. И никто не должен ничего знать!

Она задела каблуком о нижнюю ступеньку лестницы и в тот же момент внезапно почувствовала, как чьи-то руки, просунувшись сквозь перила, схватили ее и вцепились в волосы. Она извернулась и посмотрела назад. Ну конечно, это была Джулия, ее лицо было абсолютно равнодушно, ни одна эмоция не отражалась на нем. Сильно дернув за волосы, она заставила Керсти откинуть назад голову, подставляя ее шею сверкавшему в руке Фрэнка ножу.

Впрочем, в самый последний момент Керсти удалось схватить Джулию за руку и дернуть изо всех сил. Потеряв равновесие и моментально отпустив свою жертву, Джулия слетела с расположенных выше ступенек и, испустив громкий вопль, повалилась между Фрэнком и Керсти. Однако нож уже быстро двигался вниз, нанося смертельный удар, и остановить его было невозможно — он вошел Джулии в бок по самую рукоятку. Застонав, она покатилась по полу, хватаясь руками за истекающую кровью рану.

Но Фрэнк, похоже, вовсе не заметил этого. Он не спускал с Керсти глаз, в которых горела омерзительная алчность. Отступать было некуда, кроме как на второй этаж. И вот в отсветах фейерверков, продолжающих взрываться в стенах, под бой колоколов, мерно отсчитывающих удары, Керсти принялась карабкаться вверх.

И вдруг поняла, что ее мучитель не последовал за ней. Крики Джулии о помощи наконец привлекли внимание Фрэнка, и он не торопясь направился туда, где она лежала, ровно на полпути между лестницей и входной дверью. Наклонившись, он выдернул из бока Джулии нож. Несчастная пронзительно вскрикнула от боли; он же, словно намереваясь помочь, опустился рядом с ней на колени. В надежде на какое-то утешение она протянула к нему руки, однако вместо этого Фрэнк приподнял ее голову и притянул к себе. Их разделяло всего несколько дюймов, когда Джулия, похоже, догадалась, что намерения ее возлюбленного далеко не благородные. Она приоткрыла рот, собираясь закричать, но он тут же впился в ее губы и начал высасывать из нее кровь. Джулия стала, судорожно биться, пытаясь вырваться, принялась хватать руками воздух. Все напрасно.

Не в силах более выносить это ужасное зрелище, Керсти отвела глаза и поднялась на второй этаж.

Спрятаться там было негде. А бежать… Куда? Разве что выпрыгнуть из окна. Впрочем, Керсти видела, как обошелся Фрэнк со своей любовницей, так что даже прыжок с такой высоты и то будет лучшим выходом. Пусть при падении она переломает все кости, зато лишит это чудовище возможности утолить ею свой голод.

А пожар тем временем, по-видимому, разгорался все сильнее, лестница окуталась вонючим дымом. Керсти спотыкаясь побрела через площадку, двигаясь вслепую, цепляясь за стену пальцами.

Снизу послышались какие-то звуки. Похоже, Фрэнк расправился с Джулией и теперь направлялся к ней, к Керсти.

Да, вот он приблизился к лестнице и, подняв голову, повторил свой любимый призыв:

— Ну, иди же к папочке!

Ей вдруг пришло в голову, что сенобиты, вероятно, наслаждаются зрелищем этой погони и не вступят в дело до тех пор, пока на арене не останется лишь один игрок — Фрэнк. Она же всего-навсего разменная фишка, призванная доставить удовольствие.

— Сволочи… — пробормотала она, от всей души надеясь, что сенобиты слышат ее.

Керсти добралась почти до противоположной стороны площадки. Сразу перед ней была дверь, ведущая в комнату-кладовку. Интересно, есть ли там окно, достаточно большое, чтобы протиснуться в него? Если да, тогда она выпрыгнет, и будь они все прокляты, все до одного — и Бог, и дьявол, и те, что болтаются между! Чтоб им всем пусто было, даже если она упадет и разобьется, по крайней мере смерть будет легкой и быстрой.

Фрэнк снова окликнул ее, уже с лестницы. Керсти повернула ключ в замке, открыла дверь и скользнула в кладовку.

Да, там было окно, шторы отсутствовали, и через стекло в комнату струился волшебно прекрасный лунный свет, озаряя собравшийся тут хлам: старую мебель, какие-то коробки… Керсти пробралась через эти нагромождения к окну. Оно оказалось приоткрытым дюйма на два.

Вцепившись пальцами в раму, Керсти попыталась приподнять ее, но оконный переплет давно прогнил, и сил в ее руках не хватило, чтобы справиться с этой задачей.

Тогда Керсти стала торопливо озираться в поисках какого-нибудь предмета, способного послужить рычагом, а мозг тем временем хладнокровно сосчитал ступени, по которым поднимался ее преследователь, и прикинул, сколько секунд Фрэнку потребуется, чтобы преодолеть разделяющее их расстояние. Секунд двадцать, не больше, решила она и, сорвав крышку с одной из коробок, обнаружила там., мертвеца — остановившимися, дико расширенными глазами он смотрел прямо на нее. Все тело у трупа было изломано, руки буквально расплющены и перекручены, а ноги поджаты к подбородку. Керсти уже было открыла рот, чтобы завопить от страха, как вдруг услышала за дверью голос Фрэнка.

— Эй, ну где же ты? — окликнул он.

Она быстро зажала ладонью рот, не давая вырваться крику. Ручка двери слегка повернулась, и Керсти, продолжая сдерживать упорно рвущийся наружу крик, стремительно метнулась в сторону и спряталась за спинкой сломанного кресла.

Дверь отворилась. Она услышала дыхание Фрэнка, слегка учащенное, затем раздался скрип половиц. Потом опять заскрипела дверь, открываясь. Щелкнул замок. Тишина.

Керсти досчитала до тринадцати и только после этого осторожно высунулась из своего укрытия. А вдруг Фрэнк все еще в комнате, специально затаился, выжидая, когда она покажется? Но нет, его в комнате не было.

Все это время она не дышала, пытаясь тем самым подавить крик, и теперь у нее началась сильная икота. Первый раз она икнула неожиданно для себя, не успев сдержаться, и ей даже показалось, что этот звук разорвал тишину, точно пистолетный выстрел. Но нет, ее никто не услышал — на площадке и на лестнице было тихо; похоже, Фрэнк куда-то ушел или обыскивает другие комнаты. Возвращаясь к окну, Керсти осторожно обошла картонный гроб, где покоилось тело, и тут икнула во второй раз. Она грубо выругалась, проклиная свой живот, но это мало помогло. Икая, она принялась дергать раму вверх. Напрасный труд, окно и не собиралось поддаваться.

На секунду она было задумалась: а почему бы не разбить стекло, тогда можно будет позвать кого-нибудь на помощь? Но этот замысел был тут же отвергнут. Фрэнк успеет плотно закусить ею, прежде чем соседи протрут свои заспанные глаза. Вместо этого Керсти на цыпочках подкралась к двери, тихонько приоткрыла ее и принялась вглядываться в сгустившийся на площадке мрак. Вроде бы Фрэнка там не было. Тогда Керсти осторожно отворила дверь еще шире и выскользнула на площадку.

Темнота казалась живой, темным бархатом она гладила ее лицо. Шага три удалось сделать без особых происшествий, затем четвертый… Она уже занесла ногу, чтобы сделать пятый шаг — пять, ее счастливое число, — как вдруг тело совершило недопустимую самоубийственную ошибку. Керсти опять икнула, а рука не успела вовремя подняться ко рту и заглушить звук.

И на сей раз Керсти услышали.

— A-а, вот ты где! — промолвила тень, и из спальни выскользнул Фрэнк, преграждая ей путь.

Тело его казалось огромным, оно заполнило всю лестничную площадку, а еще от Фрэнка резко пахло мясом.

Теперь терять уже было нечего, и не успел он сдвинуться с места, как Керсти завопила во всю мощь своих легких. Однако это нисколечки его не смутило. Сверкающее лезвие ножа отделяли от ее кожи считанные дюймы, и Керсти, оказавшись в безвыходном положении, наконец сделала тот самый, пятый шаг, который и привел ее на самый порог комнаты Фрэнка. Недолго думая, Керсти распахнула дверь и влетела в комнату. Он же, радостно покрикивая, устремился за ней.

В этой комнате было окно, причем разбитое ею же всего несколько часов тому назад. Но здесь царила такая непроницаемая темнота, что Керсти на секунду показалось, будто бы ее глаза вдруг ослепли. Не было видно даже мерцания луны, подсказавшего бы ей путь к окну. Но похоже было, что Фрэнк тоже на какое-то время потерял ориентацию. Он окликнул Керсти, и этот зов сопровождал свист ножа, рассекающего воздух. Вперед-назад, вперед-назад. Пытаясь увернуться от этого звука, она отскочила в сторону, но вдруг нога ее запуталась в бинтах, разбросанных по полу, и в следующий миг Керсти, потеряв равновесие, упала. Однако она не ударилась о голые доски, а уперлась руками во что-то мягкое. Труп Рори… Керсти завопила от ужаса.

— Ага, вот ты где! — воскликнул Фрэнк.

Свист ножа резко приблизился, и вот уже лезвие рассекло воздух в нескольких дюймах от ее головы. Но Керсти его уже не слышала. Обеими руками она обхватила лежавшее на полу тело; угроза смерти ровным счетом ничего не значила по сравнению с той болью, которую она испытывала, дотрагиваясь до тела Рори.

— Рори… — простонала она и в глубине души порадовалась тому, что умирает с его именем на устах.

— Вот и молодец, — внезапно донесся голос Фрэнка. — Правильно. Теперь я — Рори…

Неожиданно ею овладел гнев. Да как он смеет называться именем Рори? Это было еще хуже, чем то, что он присвоил себе его кожу. В конце концов, что есть кожа? Обычная шкура — у свиней она имеется, и у змей тоже. Кожа состоит из клеток, которые нарастают и умирают, затем нарастают снова. Но имя?.. Оно сродни заклинанию, которое оживляет людскую память. Нет, ни за что! Она не позволит Фрэнку пользоваться этим именем!

— Рори мертв, — сказала она.

Слова обожгли губы, пробудили от оцепенения. И с этим ощущением явилась мысль.

— Тс-с, детка… — шепнул он ей.

А что, если сенобиты просто выжидают, когда Фрэнк проговорится, назовет свое имя? Тот сенобит, явившийся к ней в больнице, так и сказал: пусть он откроется.

— Ты не Рори, — покачала головой она.

— Но только мы знаем это, только мы с тобой, — последовал ответ. — И никто больше.

— И кто же ты тогда?

— Бедняжка… Совсем потеряла разум. Что ж, это даже неплохо…

— Кто ты на самом деле?

— …Тебе будет легче…

— Кто?

— Тихо, малышка, тихо, — успокоил он и склонился к ней в темноте. Его лицо теперь находилось близко-близко. — Все будет хорошо, все будет просто замечательно…

— Правда?

— Правда. Фрэнк с тобой, маленькая.

— Фрэнк?

— Да. Фрэнк — это я.

С этими словами он занес руку для смертельного удара, но она услышала в темноте свист ножа и увернулась. Секунду спустя вновь раздался звон колоколов, и лампочка под потолком ожила и начала разгораться. В ее неверном мерцающем свете она различила фигуру Фрэнка, стоящего на коленях рядом с телом брата, из ягодицы мертвеца торчала рукоятка ножа. Фрэнк выдернул нож и перевел взгляд на нее.

Последовал еще один звучный удар колокола, и Фрэнк, поднявшись, уже готов был опять наброситься на нее, как вдруг его остановил какой-то голос.

Окликнул его по имени, мягко, но настойчиво, так отзывают ребенка от игры.

— Фрэнк…

Лицо его вытянулось, выражая замешательство, которое буквально сразу же сменилось страхом.

Очень медленно Фрэнк повернул голову — взглянуть на того, кто его позвал. Это был сенобит, крюки, впившиеся в его тело, ярко сверкали. За сенобитом Керсти различила еще три фигуры с изуродованными до неузнаваемости телами и лицами.

Фрэнк обернулся обратно к Керсти.

— Твоя работа?! — взвизгнул он.

Она кивнула.

— Уходи отсюда, — произнес один из пришельцев. — Теперь происходящее здесь тебя не касается.

— Сука! — выкрикнул Фрэнк. — Ведьма! Проклятая, лживая блядь!

Яростные вопли преследовали ее на всем пути к двери. Вот уже ее пальцы коснулись ручки — и тут Керсти почувствовала, что Фрэнк догоняет ее, и, обернувшись, увидела, что их разделяет меньше фута, а лезвие ножа застыло в каком-то волоске от ее тела. Однако, как Фрэнк ни пытался, он не мог вонзить в нее свой нож.

И тут в его руки, ноги, лицо глубоко впились крючья. Фрэнк словно бы завис в воздухе, удерживаемый этими крючками и цепями. Он принялся вырываться, но с мягким чмокающим звуком зазубренные крючья все глубже впивались в его плоть. Рот Фрэнка исказился в беззвучном крике, кожа на его шее и груди лопнула и начала расходиться.

Нож выпал из его обессилевших пальцев. Фрэнк испустил последнее невнятное проклятие в ее адрес, и тело его содрогнулось, забилось в конвульсиях, не в силах больше сопротивляться воле сенобитов. Дюйм за дюймом Фрэнка подтаскивали все ближе к середине комнаты.

— Иди, — приказал ей один из сенобитов.

Голос доносился откуда-то от окна, а сами сенобиты растворились в кровавом тумане, внезапно опустившемся на комнату. Последовав этому совету, Керсти отворила дверь. Из-за ее спины продолжали доноситься отчаянные вопли Фрэнка.

И не успела она шагнуть на лестничную площадку, как с потолка вдруг посыпалась штукатурка. Дом от фундамента до крыши весь заходил ходуном и громко застонал. Похоже, надо было спешить — какие бы демоны ни явились сюда, они явно вознамерились разнести весь дом.

Однако Керсти все-таки не удержалась и обернулась, чтобы бросить еще один, последний взгляд на Фрэнка — и убедиться, что он навсегда останется там, в комнате.

А Фрэнк тем временем переживал все новые и новые мучения: в теле его торчало не меньше дюжины крючьев, и глубокие раны ширились прямо на глазах. Распластанный в беспощадном свете одинокой лампочки, он познал неимоверные, предельные страдания, после чего ему показали, что и за этими пределами тоже живет боль. Рот Фрэнка испускал непрерывный, отчаянный, звериный визг, который непременно вызвал бы у нее сострадание, не знай Керсти, кто именно так кричит.

И вдруг крики оборвались. Настала тишина. Из последних сил Фрэнк приподнял свисавшую на одно плечо голову и взглянул ей прямо в лицо. И не было в этом взоре ни злобы, ни страдания. Глаза сверкали, точно драгоценные камни, вплавленные в гниль и прах.

В ответ на этот акт неповиновения цепи, держащие Фрэнка, натянулись еще туже, однако на сей раз сенобитам не удалось выдавить из него ни крика, ни стона. Вместо этого Фрэнк высунул язык и, не сводя глаз с Керсти, провел им по окровавленным зубам в гримасе откровенной и наглой похотливости.

А затем его разорвало на части.

Ноги отделились от туловища, голова — от плеч, кости рассыпались на осколки, а жилы лопнули, выбросив в воздух облако красноватого пара. И едва Керсти успела захлопнуть дверь, как о доски изнутри глухо ударился какой-то предмет. Голова Фрэнка, догадалась она.

Керсти спотыкаясь бежала вниз по ступеням. Из стен доносился волчий вой, колокола беспорядочно звонили, а воздух заполонили призраки неких жутких птиц, чьи крылья были сшиты вместе.

Оказавшись внизу, Керсти бросилась к входной двери и уже почти дотянулась до ручки, до желанной свободы оставался какой-то ярд, но вдруг она услышала, как кто-то окликнул ее по имени.

Это была Джулия. По полу тянулся широкий кровавый след — начинался он с того места, где Фрэнк бросил ее, и уводил в столовую.

— Керсти… — снова позвала Джулия.

Голос звучал так жалобно, что девушка не могла не откликнуться на этот зов. Керсти шагнула в столовую.

Мебель почернела и дымилась, ковер превратился в вонючую кучу пепла. И там, в центре всего этого опустошения, сидела… невеста. Благодаря какому-то непостижимому усилию воли Джулии удалось надеть свадебное платье и укрепить на голове фату. Сейчас она гордо восседала посреди обломков в своем измазанном пеплом свадебном наряде и, казалось, не замечала всего того, что творится вокруг. Джулия выглядела как никогда прекрасной, ее красота особенно подчеркивалась окружающим ее ужасом.

— Помоги мне, — простонала она, и только тут Керсти поняла, что голос исходит вовсе не из-под кружева фаты, но с колен невесты.

Складки пышного платья раздвинулись и явили голову Джулии. Голова покоилась на подушечке из алого шелка, обрамленная волной золотисто-каштановых волос. Но как же она говорит? Ведь она лишена тела, лишена легких… И все же голова говорила.

— Керсти… — еще раз умоляюще промолвила голова.

После чего вздохнула и принялась перекатываться слева направо, словно сокрушаясь о чем-то.

Керсти могла бы помочь прекратить эти мучения — схватить голову Джулии с подушки, швырнуть ее о стену, раздавить чем-нибудь, но тут фата невесты дрогнула и начала подниматься, словно управляемая невидимыми пальцами. Под ней замерцал свет, он разгорался все ярче, еще ярче, а затем раздался голос.

— Я — Инженер… — выдохнул он.

И замолк. Ни слова больше.

После чего складки фаты поднялись еще выше, и скрытая под ними голова (или это было что-то другое?) превратилась в сплошной сверкающий шар, яркий, как солнце.

Керсти не стала ждать, когда лучи этого миниатюрного светила ослепят ее. Она бросилась обратно в прихожую — тени птиц уже почти обрели реальность, волчий вой сводил с ума — и вылетела из двери в тот самый момент, когда потолок в холле уже начал рушиться.

Ее встретила ночь — ясная, чистая тьма. Керсти вдыхала ее жадными глотками. Второй раз она убегает из этого дома, не дай бог, чтобы такое случилось в третий, тогда ее рассудок точно не выдержит.

На углу Лодовико-стрит она обернулась. Дом не сдался под напором сил, раздирающих его изнутри. Он высился неподвижный и тихий, словно могила. Нет, куда тише, чем могила.

Она снова отвернулась, направляясь прочь, и в тот же самый миг столкнулась с кем-то. От неожиданности она громко вскрикнула, но прохожий, испуганно съежившись, уже спешил куда-то в сероватую дымку, предвещавшую наступление утра. Дрожащая тень почти слилась с предрассветным туманом, как прохожий вдруг обернулся, и голова его вспыхнула белым конусом пламени, рассеивая царивший кругом полумрак. Это был Инженер. Керсти даже не успела отреагировать, закрыть глаза — буквально в ту же секунду Инженер исчез, оставив на сетчатке ее глаза сверкающий отпечаток.

И лишь пару мгновений спустя ей стала ясна цель этого столкновения. Он передал ей шкатулку Лемаршана, которая теперь и покоилась у нее в руке.

Поверхность шкатулки снова выглядела неприступно цельной и гладкой, отполированной до зеркального блеска. И хотя Керсти не стала слишком тщательно ее рассматривать, почему-то она была уверена, что кровь, послужившая ей ключом к разгадке головоломки, бесследно исчезла. Очередному исследователю придется путешествовать по граням шкатулки без карты. И очевидно, пока такой путешественник не появится, именно ей, Керсти, было назначено стать хранителем Конфигурации Лемаршана.

Керсти перевернула коробочку в руке. На какую-то долю секунды ей показалось, что в зеркально отполированной поверхности отражаются призрачные лица — Джулии, затем Фрэнка. Она тут же перевернула коробочку еще раз, надеясь, что, быть может, ей удастся увидеть Рори. Но нет, где бы он сейчас ни находился, в шкатулке его не было. Возможно, существуют другие головоломки, готовые при разгадке подсказать место его пребывания. Какой-нибудь кроссворд, чье решение поможет отпереть калитку, ведущую в райский сад, или же картинка-загадка, составив которую проникнешь в Страну Чудес.

Что ж, она будет ждать и следить, как всегда. Всю свою жизнь она ждала в надежде, что когда-нибудь однажды такая вот картинка попадет к ней в руки. Но если этого и не случится, она не станет слишком огорчаться, ибо, наверное, ни разум, ни даже время не способны раскрыть секрет исцеления разбитых сердец.

— Вероятно, ваша супруга, мистер Зеффер, не желает гулять вблизи крепости? — сказал на второй день отец Сандру, когда мужчина средних лет с красивым, но печальным лицом явился к нему один.

— Она мне не жена, — заметил Зеффер.

— А-а… — понимающе кивнул монах. Сквозившее в его тоне сочувствие выказывало далеко не безразличное отношение к очарованию Кати. — О чем вы, должно быть, весьма сожалеете, да?

— Да, — признался тот, явно испытывая некоторую неловкость.

— Она очень красива.

Произнося эти слова, монах не сводил глаз с собеседника, однако тот, очевидно решив, что и так сказал более чем достаточно, не имел ни малейшего намерения исповедоваться святому отцу дальше.

— Я всего лишь ее импресарио, — пояснил Зеффер. — Это все, что нас связывает.

Между тем отец Сандру, по всей очевидности, не желал уходить от темы.

— После вашего вчерашнего визита, — проговорил он, изрядно сдабривая свой английский румынским акцентом, — один из братьев заметил, что такой красивой женщины он отроду не встречал… — Не закончив фразы, отец Сандру ненадолго замолчал, после чего добавил: — Во плоти, разумеется.

— Между прочим, ее зовут Катя, — заметил Зеффер.

— Да-да, я знаю. — Теребя спутанные пряди седой бороды, монах продолжал изучать взглядом Зеффера.

Эти двое собеседников являли собой яркий контраст. Весьма упитанный краснолицый Сандру в пыльной коричневой рясе — и сухопарый элегантный Зеффер в светлом льняном костюме.

— Это правда, что она кинозвезда?

— Вы видели ее в кино?

Сандру расплылся в широкой улыбке, обнажив на удивление кривые зубы.

— Нет-нет, — ответил он, — ничего такого я обычно не смотрю. По крайней мере, нечасто. Но в Равбаке есть маленький кинотеатр, и юные братья постоянно его посещают. От Чаплина они все, конечно, без ума. И еще… от этой соблазнительницы… если я правильно подобрал слово…

— Да, — подтвердил Зеффер, которого разговор с монахом начал забавлять, — «соблазнительница» — вполне подходящее слово.

— По имени Теда Бара.

— О да. Мы с ней знакомы.

В тот год, в 1920-й, Теду Бару знали все. Она была одной из известнейших звезд мирового экрана, к которым, разумеется, относилась и сама Катя. Обе актрисы пребывали в зените своей славы, окрашенной всеми изысками декадентской эпохи.

— В следующий раз нужно будет пойти в кино с кем-нибудь из братьев. Хочу взглянуть на нее собственными глазами, — произнес отец Сандру.

— Скажите, а вам известен тот тип женщин, который Теда Бара воплощает на экране? — поинтересовался Зеффер.

— Не вчера же я родился на свет, мистер Зеффер. — В недоумении Сандру поднял густую бровь. — Этим женщинам, так сказать соблазнительницам, в Библии отведено весьма определенное место. Это блудницы, вавилонские блудницы. Они притягивают к себе мужчин только затем, чтобы их уничтожить.

Зеффер невольно рассмеялся столь откровенной характеристике.

— Думаю, вы вполне правы, — сказал он.

— А кто она на самом деле? В реальной жизни?

— Ее настоящее имя Теодесия Гудмен. Родом из Огайо.

— И она тоже разрушительница мужских сердец?

— В реальной жизни? Нет, не думаю. Время от времени она, конечно, наносит удар по мужскому самолюбию, но не более того.

Казалось, отец Сандру был немного разочарован.

— Я передам братьям все, что вы мне рассказали. Им будет очень интересно это услышать. Итак… не пройдете ли со мной внутрь?

Виллем Матиас Зеффер был человеком культурным. За свои сорок три года он успел пожить в Париже, в Риме, в Лондоне и даже некоторое время в Каире. Но какие бы перспективы ни сулило ему искусство или, вернее сказать, амбиции относительно собственного слова в искусстве, он дал себе зарок, что уедет из Лос-Анджелеса, как только публике прискучит рукоплескать Кате или же самой звезде надоест отклонять его предложение руки и сердца. Едва это случится, они поженятся и отправятся в Европу, где подыщут себе дом с настоящей историей — в отличие от того жалкого подобия испанского замка, который Катя позволила себе построить в одном из каньонов Голливуда.

А пока это время не пришло, он довольствовался тем, что улещивал свой эстетический вкус всевозможными предметами искусства — мебелью, гобеленами, скульптурами, — которые приобретал, сопровождая Катю во всех заграничных поездках.

Пожалуй, их вполне бы устроил шато на Луаре или георгианский особняк в Лондоне — словом, нечто такое, что не нагоняло бы ужаса и не коробило бы вкуса скромного импресарио из Голливуда.

— Вам нравится Румыния? — осведомился отец Сандру, открывая большую дубовую дверь, что находилась внизу лестницы.

— Да, конечно, — ответил Зеффер.

— Только, пожалуйста, ради меня не ввергайте себя в грех, — мельком глянул на него Сандру.

— В грех?

— Ложь — это грех, мистер Зеффер. Пусть маленький, но все-таки грех.

«О господи, до чего ж я докатился, соблюдая обыкновенные приличия», — подумал Зеффер. В Лос-Анджелесе подобная маленькая ложь воспринималась как само собой разумеющееся — можно сказать, он грешил направо и налево, ежеденно и ежечасно. Жизнь, которую они с Катей вели, строилась на тысяче маленьких и глупых уловок и по сути являлась бесконечной ложью.

Но сейчас-то он был не в Голливуде. Почему же тогда он солгал?

— Вы правы. Я не слишком люблю эту страну. Сюда я приехал потому лишь, что так захотела Катя. Ее мать и отец, вернее отчим, живут в деревне.

— Да, мне это известно. Благочестием ее мать отнюдь не отличалась.

— Вы были ее духовником?

— Нет. Мы с братьями не проводим богослужения для прихожан. Орден святого Теодора существует только затем, чтобы охранять крепость. — Отец Сандру распахнул дверь, и из темноты на них пахнуло сыростью.

— Простите мне мое любопытство, — начал Зеффер, — но я хотел бы уточнить. Насколько я понял из нашего вчерашнего разговора, кроме вас и братьев, здесь больше никто не живет?

— Да, верно. Кроме братьев, тут никого нет.

— Тогда что же вы здесь охраняете?

— Сейчас увидите, — расплылся в улыбке Сандру. — Я покажу вам все, что вы захотите посмотреть.

Священник зажег свет, и перед гостем обнаружился коридор длиной примерно в десять ярдов. На стене висел большой гобелен, настолько потускневший от времени и пыли, что разглядеть на нем что-либо было почти невозможно.

Пройдя по коридору, отец Сандру повернул еще один выключатель.

— Я тешу себя надеждой, что сумею уговорить вас что-нибудь у нас приобрести, — произнес он.

— Что именно?

Увиденное Зеффером накануне не слишком его вдохновило. Те образчики мебели, которые предстали тогда его взору, в определенной степени восхитили Виллема своей наивной простотой, но он даже не допускал и мысли о том, чтобы пополнить ими свою коллекцию.

— Я не знал, что вы продаете содержимое крепости, — признался он.

— О-ох… — угрюмо протянул Сандру. — Даже страшно сказать. Но нам приходится это делать, чтобы выжить. И сейчас, на мой взгляд, самый подходящий случай. Потому что я хочу, чтобы наши замечательные вещицы попали в хорошие руки. К тому, кто смог бы достойно их содержать. Словом, к такому человеку, как вы.

Следуя впереди Зеффера, Сандру щелкнул третьим выключателем, потом четвертым. «Оказывается, крепость на этом уровне гораздо обширнее, чем этажом выше», — отметил про себя Зеффер. Во всяком случае, коридоры здесь расходились во все стороны.

— Но прежде, чем мы начнем осмотр, — повернулся к нему Сандру, — я хотел бы узнать: вы сегодня в настроении что-нибудь приобрести?

— Я американец, отец Сандру, — улыбнулся Зеффер. — А значит, всегда в настроении что-нибудь приобрести.

Днем раньше отец Сандру поведал Зефферу и Кате историю крепости. Поразмыслив над его рассказом обстоятельнее, Зеффер обнаружил некоторую фальшь. «Должно быть, Орден святого Теодора что-то скрывает», — заключил он. Не зря Сандру говорил о крепости как о месте, окутанном тайной, хотя и не связанной с кровопролитием. Как утверждал священник, здесь не велось никаких сражений, не содержались узники под стражей, а внутренний двор не был свидетелем жестокостей и казней. Однако Катя со свойственной ей прямолинейностью заявила, что этому не верит.

— Когда я была маленькой, об этом месте ходили разные слухи. Я слышала, что здесь происходило нечто чудовищное. Будто бы тут каждый камень пропитан человеческой кровью. Кровью детей.

— Уверен, вас ввели в глубочайшее заблуждение, — рек отец Сандру.

— Вовсе нет. В крепости жила сама жена дьявола. Ее звали Лилит. Она послала герцога на охоту — и больше его никто не видел.

Сандру тогда расхохотался, и если его смех являлся чистой маскировкой, то нельзя не признать, что она была исключительно искусной.

— И кто поведал вам эти сказки? — наконец спросил он.

— Мама.

— А-а, — покачал, головой Сандру. — Я почта уверен, что она просто хотела вас урезонить и уговаривала ложиться спать, пока за вами не явился дьявол и не отрезал вам голову. — Катя пропустила его слова мимо ушей. — Люди всегда рассказывают детишкам подобные истории. А как же иначе? Они были, есть и будут. Люди обожают сочинять сказки. Но поверьте, моя дорогая, крепость не может быть оскверненным местом. В противном случае здесь не могло бы жить братство.

Несмотря на то что вчерашние слова Сандру прозвучали вполне убедительно, кое-что в них показалось Зефферу подозрительным и требовало разъяснений. Будучи слегка заинтригованным, он решил нанести святому отцу повторный визит. Если то, что говорил Сандру, было ложью (грехом, если пользоваться его же собственным определением) — то какой цели она служила? Что защищал этот человек? Уж наверняка не комнаты, полные грубо отесанной мебели и потертых гобеленов. Нет ли тут, в крепости, чего-нибудь такого, что заслуживало бы более пристального внимания? И если есть, то как уговорить отца Сандру признаться в этом?

Лучший способ, решил про себя Зеффер, — это использовать власть денег. Если отец Сандру вообще способен поддаться на уговоры и открыть ему истинные сокровища крепости, то склонить его на этот шаг мог разве что запах крупных купюр, а поскольку священник сам завел разговор о купле-продаже, это было уже половиной дела.

— Я знаю, что Катя была бы не прочь прихватить с собой в Голливуд что-нибудь на память о родине, — произнес Виллем — Она построила большой дом. В нем очень много комнат.

— Дану?

— Правда. У нее есть кое-какие сбережения.

Заявление Зеффера было голословным, но он знал, что в делах такого рода подобные изречения почти всегда возымеют действие. Результат не заставил себя долго ждать и на этот раз.

— О какой же сумме идет речь? — мягко осведомился отец Сандру.

— Катя Люпи — одна из самых высокооплачиваемых актрис Голливуда. Я же уполномочен покупать для нее все, что, на мой взгляд, может доставить ей удовольствие.

— Тогда позвольте спросить: что может доставить ей удовольствие?

— Ей доставляют удовольствие вещи, которых, скорее всего, или, вернее сказать, почти наверняка больше ни у кого нет, — ответил Зеффер. — Она обожает выставлять свою коллекцию. И желает, чтобы каждая вещь была по-своему уникальна.

— Здесь все уникально. — Разведя руки в стороны, Сандру широко улыбнулся.

— Отец, вы говорите так, будто готовы продать даже фундамент, если за него назначат достойную цену.

— В конце концов, все, что здесь имеется, всего лишь вещи, — философски заметил Сандру. — Вы со мной согласны? Обыкновенные камень и дерево, нитки и краски. Придет время — и вместо этих вещей люди сотворят другие.

— Но, должно быть, здешние вещи имеют некую священную ценность?

— В церкви наверху — да, — пожал плечами Сандру. — Но мне вовсе не хотелось бы продавать вам, скажем, алтарь. — Он многозначительно улыбнулся, словно давая понять, что при определенных обстоятельствах даже эта святыня будет иметь свою цену. — Однако почти все остальное в крепости предназначалось для мирской жизни, для увеселения герцогов и их дам. А поскольку этих предметов больше никто не видит — за исключением отдельных людей вроде вас, которые оказываются здесь проездом… то почему бы Ордену не избавиться от ненужных вещей? Если они принесут солидный доход, его можно будет распределить среди бедных.

— Да, конечно. В ваших краях многие нуждаются в помощи.

Зеффера и вправду поразила убогость, в которой обретались здешние жители. Деревеньки представляли собой скопление жалких лачуг; каменистая земля вся была возделана, но давала скудные урожаи. С двух сторон возвышались горы: на востоке горная цепь Буседжи, на западе — Фагарас. Их серые, как пыль, склоны были начисто лишены растительности, а на вершинах белел снег. Одному богу было известно, какие суровые зимы обрушивались на эти края: земля становилась твердой, как камень, маленькая речушка замерзала, а стены жалких хижин не могли защитить от пронизывающего ветра, дующего с горных вершин.

В день их приезда Катя повела Виллема на кладбище, чтобы показать, где похоронены ее бабушка с дедушкой. Там он получил полное представление о том, в каких условиях жили и умерли ее родственники. Тяжелое и мрачное впечатление производили не столько могилы отживших свой век стариков, сколько бесконечные ряды маленьких крестов, обозначавших места погребения детей — тех, что умерли от пневмонии, голода или просто слабого здоровья. Зеффера глубоко тронуло горе, стоявшее за сотнями этих могил: боль матерей, невыплаканные слезы отцов и дедов. Ничего подобного увидеть он не ожидал, а потому был сильно потрясен.

Что же касается Кати, то на нее посещение кладбища как будто не оказало столь удручающего действия — во всяком случае, в разговоре она упоминала только своих прародителей и их странности. В этом мире она выросла, поэтому не было ничего удивительного в том, что подобные страдания она воспринимала как порядок вещей. Разве не рассказывала она Зефферу, что в семье у них народилось четырнадцать детей? И что только шестеро из них выжили. Остальные же восемь, очевидно, нашли себе пристанище здесь, среди могил, мимо которых они с Катей проходили. И разумеется, ничего странного не виделось в том, что у нее такое холодное сердце. Именно это придавало ей силу, которая ощущалась в каждом взгляде, в каждом движении и которая внушала любовь ее зрителям и в особенности зрительницам.

Теперь, когда Зеффер больше узнал о Катином прошлом, он стал лучше понимать природу ее хладнокровия. Он увидел дом, где она родилась и воспитывалась, улицы, которые она ребенком исходила вдоль и поперек; он познакомился с ее матерью, которая, надо полагать, отнеслась к появлению на свет дочери как к некоему чуду: в самом деле, розовощекая, безукоризненной красоты девочка являла собой яркий контраст прочим деревенским ребятишкам. И мать не замедлила воспользоваться этим преимуществом. Когда дочери исполнилось двенадцать, мать стала возить ее по городам, заставляя танцевать на улицах, чтобы, как утверждала сама Катя, привлечь внимание мужчин, что возжелают ее нежной плотью согреть свою постель. Очень скоро девочка сбежала от материнского рабства, но, прекратив торговать своим телом ради семьи, она вынуждена была делать то же самое ради себя. К пятнадцати годам (в этом возрасте с ней и познакомился Зеффер — она пела тогда на улицах Будапешта, чтобы заработать на ужин) Катя уже была во всех отношениях взрослой женщиной, поражавшей своей цветущей красотой всякого, кто задерживал на ней взор. Три вечера подряд Зеффер приходил на площадь, чтобы, примкнув к толпе зевак, полюбоваться на девочку-чаровницу. Надолго думая, он решил увезти ее с собой в Америку. Хотя в те времена Зеффер был совершенно несведущим человеком в области киноискусства (тогда, в 1916 году, когда кинематограф еще пребывал в своем нежнейшем возрасте, опытных людей в этом деле можно было по пальцам пересчитать), инстинктивно он сумел различить в лице и осанке девушки нечто особенное. На Западном побережье у него были влиятельные друзья — в основном люди, которые устали от пошлости и грошовых доходов Бродвея и подыскивали себе новые горизонты для применения своих талантов и инвестиций. От них он прослышал, что кинематографу пророчат большое будущее и что некоторые талантливые в этой сфере деятели не прочь найти лица, которые полюбились бы камере и публике. «Разве у этой маленькой женщины не такое лицо? — подумал Зеффер. — Разве камера не замрет в восхищении, увидев ее коварные и вместе с тем прекрасные глаза? А если удастся сразить камеру, значит, и публика тоже будет сражена».

Зеффер поинтересовался, как зовут девушку. Она оказалась Катей Лупеску из деревни Равбак. Виллем подошел к ней, заговорил и, пока новая его знакомая поглощала голубцы с сыром, поделился с ней своими размышлениями. Предложение Зеффера Катя встретила без особого энтузиазма, если не сказать, безучастно. «Да, — молвила она, — звучит заманчиво». Однако ей даже в мыслях не приходило когда-нибудь покинуть Румынию, и вообще она была далеко не уверена, что ей этого хочется. Уехав так далеко от дома, она будет скучать по родным.

Год или два спустя, когда ее известность в Америке стала расти — к тому времени она была уже не Катей Лупеску, а Катей Люпи, а сам Виллем сделался ее импресарио, — они вернулись к этому разговору, и Зеффер припомнил, как мало ее тогда заинтересовали предложенные им перспективы. Но Катя призналась, что ее холодность была напускной, чем-то вроде защитного инстинкта. С одной стороны, она не хотела выказывать перед ним свое смущение, а с другой — боялась слишком обольщаться.

Но и это еще не все. Казалось, безразличие, которое Катя продемонстрировала в первый день их знакомства (как и недавно на кладбище), было неотъемлемой составляющей ее характера. Оно взращивалось на протяжении многих поколений, на долю которых выпало столько страданий и потерь, что люди глубоко запрятывали свои чувства и никогда не позволяли себе проявлять ни большой радости, ни большого горя. Свои крайности, по ее собственному определению, Катя всегда держала под замком, а их отголоски выпускала на волю только для публики. Именно чтобы воззреть на отголоски бушующих в ней страстей, и собиралась каждый вечер толпа на площади, где Катя когда-то пела. Та же сила исходила из нее и тогда, когда она оказывалась перед кинокамерой.

Любопытно, почему накануне Катя никоим образом не проявила этого качества перед отцом Сандру?

Со стороны казалось, будто она исполняет роль ласковой богобоязненной девочки, встретившейся со своим возлюбленным пастырем. Большую часть времени ее взгляд был почтительно устремлен вниз, голос звучал мягче обычного, а речь (Катя обычно не стеснялась крепких выражений) была на редкость нежной и кроткой.

Это представление показалось Зефферу комичным, слишком уж оно было наигранно, однако отец Сандру, очевидно, принял его за чистую монету. Один раз священник даже тронул Катю за подбородок и, приподняв его, сказал, что ей нет никакой причины стесняться.

«Стесняться!» — чуть было не возмутился вслух Зеффер. Если бы отец Сандру знал, на что только способна эта застенчивая красавица! Какие вечеринки она закатывает в своем каньоне, который в прессе окрестили каньоном Холодных Сердец! Какие пляски устраивает в стенах своих владений! То, что подчас ей приходит в голову, когда она в ударе, есть сущий разврат. Если бы маска, которую она надела перед отцом Сандру, на мгновение с нее слетела и бедный обманутый монах мельком узрел истинное лицо этой особы, он тотчас заперся бы в келье, предварительно освятив дверь молитвами и окропив ее святой водой, дабы преградить путь злому духу, исходившему от этой с виду вполне добропорядочной девицы.

Но Катя была слишком хорошей актрисой, чтобы позволить святому отцу обнаружить правду.

Можно сказать, вся жизнь Кати в известном смысле превратилась в представление. Когда она впервые появилась на экране в роли поруганной сироты с притворной улыбкой на устах, очень многие зрители, тронутые искренностью ее образа, приписали характер героини самой актрисе. Между тем по уикендам она устраивала такие вечеринки для прочих идолов Голливуда — шлюх, клоунов и авантюристов, — что поклонники ее таланта схватились бы за голову, узнай они, что на этих сборищах происходит. Какова же на самом деле Катя Люпи? Жалкое рыдающее дитя, кумир миллионов зрителей — или женщина типа Скарлетт, хозяйка каньона Холодных Сердец? Сирота, потерявшая родных во время шторма, — или наркоманка в своем логове? Ни та, ни другая? Или та и другая одновременно?

Эти мысли вертелись у Зеффера в голове, пока Сандру водил его по разным помещениям крепости, показывая столы, стулья, ковры и даже обломки камина.

— Что-нибудь вам приглянулось? — наконец спросил его священник.

— Пожалуй, что нет, святой отец, — чистосердечно признался Виллем. — Подобные ковры я вполне могу купить в Америке. Стоит ли тащить эти вещи из такой дали?

— Да, конечно, — кивнул в ответ Сандру с несколько разочарованным видом.

Пользуясь его замешательством, Зеффер взглянул на часы.

— Боюсь, мне пора возвращаться к Кате, — сказал он.

На самом деле его не слишком привлекала перспектива ехать обратно в деревню и торчать в доме, где родилась Катя, поедая приторно-сладкие пироги и запивая их густым кофе, которыми их усиленно потчевали родственники кинозвезды, — те смотрели на американских гостей, как на восьмое чудо света, подчас даже касаясь их руками, будто не верили своим глазам. Однако чем дольше отец Сандру водил его по крепости, тем больше утверждался Зеффер в бесплодности нынешнего визита, особенно после того, как священник так просто, без тени стеснения открыл ему свои корыстные интересы. Словом, в крепости Виллем не нашел ничего такого, что стоило бы увезти в Лос-Анджелес.

Он достал из пиджака бумажник, выписал чек на сто долларов за причиненные священнику хлопоты — но, прежде чем успел передать тому заполненный листок, лицо Сандру обрело сосредоточенное выражение.

— Погодите, — произнес он. — Прежде чем мы расстанемся, позвольте кое-что вам рассказать. Мне кажется, мы понимаем друг друга. Вы не прочь купить нечто такое, чего ни у кого больше нет. Что-нибудь необычное в своем роде, да? А я был бы не прочь кое-что продать.

— Разве вы мне еще не все показали? — полюбопытствовал Зеффер. — У вас есть что-то особенное?

Сандру кивнул.

— Мы с вами еще не побывали в некоторых помещениях крепости, — пояснил он. — И не без причины, скажу я вам. Понимаете, есть люди, которым не следует видеть то, что я собираюсь вам показать. Но думаю, я вас вполне понял, мистер Зеффер. Вы человек опытный, умудренный жизненным опытом.

— То, что вы говорите, звучит очень таинственно, — заметил Зеффер.

— Не знаю, насколько это на самом деле таинственно. Все это, я бы сказал, очень печально. И слишком свойственно человеческой природе. Видите ли, герцог Гога, тот, что построил крепость, оказался падшей душой. Истории, которые слышала Катя в детстве…

— Правдивы?

— Если можно так выразиться. Гога был ярым охотником. Но он не всегда ограничивался животными.

— Боже милостивый! Выходит, она была права, когда говорила, что этого места следует остерегаться?

— Сказать по чести, все мы немного побаиваемся того, что здесь происходит, — ответил Сандру, — потому что никто из нас до конца не знает правды. Все, что мы можем делать, когда находимся здесь, — это молиться, полагаясь на защиту Господа.

Зеффер был искренне заинтригован.

— Расскажите же мне, — обратился он к священнику. — Я хочу знать, что здесь происходит.

— Прошу вас, поверьте, я действительно не знаю, с чего начать, — начал благочестивый отец. — Просто не нахожу слов.

— Правда?

— Правда.

Теперь Зеффер увидел священника совершенно в ином свете. Такое блаженное состояние, когда человек не в силах подыскать слова для описания чьих-то отвратительных подвигов, когда он словно немеет, когда речь заходит о зверствах, вместо того чтобы словоохотливо предаться знакомой теме, было воистину достойно зависти. Виллем же не нашел своему любопытству никаких словесных аргументов, тем более что ему представлялось не только бесполезным, но и неприличным принуждать собеседника говорить больше, чем тот был способен сказать.

— Давайте побеседуем о чем-нибудь другом. Покажите мне что-нибудь из ряда вон выходящее. Чрезвычайно уникальное, — предложил Зеффер. — И я буду удовлетворен.

Сандру улыбнулся, но улыбка вышла не слишком веселой.

— Это нетрудно, — сказал он.

— Подчас красота нас поджидает в самом невероятном месте, — заметил Зеффер, вспомнив о юном личике Кати Лупеску, которое впервые проглянуло ему в голубоватых сумерках.

Отец Сандру направился по коридору к следующей двери — гораздо меньшей по размеру, чем та, через которую они спустились на этот этаж крепости. Священник вновь достал ключи, отпер дверь, и, к удивлению Зеффера, перед ними обнаружилась еще одна лестница, ведущая глубже в подземелье.

— Вы готовы? — спросил святой отец.

— Совершенно, — ответил Зеффер.

И они начали спускаться. Ступеньки были крутыми, и с каждым шагом воздух все сильнее отдавал сыростью. Пока они шли по лестнице, отец Сандру не проронил ни слова и только два-три раза оглянулся назад, желая удостовериться, что Зеффер идет за ним следом. Однако выражение его лица было далеко не радужным. Более того, казалось, он пожалел, что решил привести сюда Зеффера, и был бы рад уцепиться за любой повод, чтобы повернуть назад и укрыться в относительно спокойной обстановке верхнего этажа.

В конце лестницы он остановился и стал энергично потирать руки.

— Мне кажется, прежде чем идти дальше, нам следует выпить чего-нибудь горячительного, — заявил он. — Как вы считаете?

— Я не против, — согласился Зеффер.

Сандру юркнул в небольшую нишу в стене, находившуюся в нескольких ярдах от ступенек, и выудил оттуда бутылку и два бокала. Зеффер даже не заострил внимания на том, что алкоголь у священника находился, как говорится, под рукой. Разве мог он винить святых братьев за то, что без бокала бренди им не хватало духу спуститься вниз? Хотя нижний этаж крепости и освещался электричеством (на стенках висели гирлянды лампочек), их свет не прибавлял окружающей обстановке ни уюта, ни тепла.

Протянув Зефферу бокал, отец Сандру откупорил бутылку. Звук выскочившей пробки громким эхом отозвался от голых стен и пола. Монах плеснул щедрую порцию бренди в бокал Зефферу, еще более щедрую — в свой и осушил его прежде, чем Виллем успел пригубить напиток.

— Когда я впервые сюда спустился, — сказал священник, вновь наполняя свой бокал, — мы приготовляли собственный бренди. Из слив, которые росли у нас в саду.

— А сейчас не готовите?

— Нет. — При упоминании о том, что они перестали производить собственный алкоголь, лицо отца Сандру заметно погрустнело. — Земля теперь не та, что раньше. Поэтому сливы не вызревают. Остаются маленькими и зелеными. Изготовленный из них бренди всегда горчит. Его никто не хочет пить. Даже я. Можете себе представить, до чего же гадкий у него привкус? — Он расхохотался над порицанием своей же слабости и под собственный смех долил себе бокал. — Пейте, — сказал он Зефферу, чокаясь с ним так, будто они подняли бокалы впервые.

Зеффер выпил. Бренди оказался крепче, чем тот, который он пробовал в гостинице Браскова, однако влился в него мягко, согревая приятным теплом желудок.

— Неплох, верно? — произнес отец Сандру, расправившись со вторым бокалом.

— Очень даже неплох.

— Советую вам еще выпить, прежде чем мы двинемся дальше. — И не дожидаясь его согласия, вновь плеснул Виллему бренди. — Нам долго придется спускаться вниз, а там воистину адский холод… — Они выпили еще по бокалу. — Когда Орден поселился в этой крепости, мы собирались устроить здесь больницу. Дело в том, что на протяжении двух сотен миль в округе нет ни одной клиники. Так что наше намерение было вполне резонным. Но это место оказалось совершенно непригодным для больных. И уж тем более для умирающих.

— Поэтому открыть больницу не вышло?

— Мы все подготовили. Вчера вы видели одну из палат…

Зеффер вспомнил, что действительно через открытую дверь видел комнату, в которой в ряд стояли железные кровати с голыми матрасами.

— Я решил, это спальня ваших собратьев.

— Нет, у нас отдельные комнатушки. Ведь нас всего одиннадцать человек. Поэтому каждый может позволить себе уединенное местечко для молитв и медитаций, — улыбнувшись, он мельком глянул на Зеффера, — и для того, чтобы выпить.

— Меня такая жизнь вряд ли удовлетворила бы, — признался Зеффер.

— Не удовлетворила бы? — Эта мысль повергла Сандру в некоторое недоумение. — Что вы имеете в виду?

— Только то, что вам приходится жить вне общества Что вы не можете помогать людям.

Тем временем они подошли к концу коридора, и Сандру начал искать в своей связке третий ключ, чтобы отпереть последнюю дверь.

— А кому вообще мы в состоянии помочь? — Его лицо обрело философское выражение. — Думаю, детей, когда им темно и страшно, еще можно успокоить. Иногда. Вы говорите им, что вы рядом, и они могут перестать плакать. А как быть всем остальным? Есть ли вообще на свете слова утешения? Лично я их не знаю. — Наконец священник нашел нужный ключ и, воткнув его в замочную скважину, оглянулся на Зеффера. — Думаю, фильмы, в которых показывают красивых женщин, приносят гораздо большее утешение, чем молитва. А может, и наоборот. Не утешение, а разрушение.

И с этими словами он наконец повернул ключ.

— Немного отдает ересью… ну да ладно.

Сандру толкнул дверь. Из комнаты, погруженной в глухой мрак, пахнуло теплым воздухом. Возможно, разница температур составляла не более двух-трех градусов, но она ощущалась очень резко.

— Подождите меня здесь, пожалуйста, — обратился к Зефферу святой отец. — Я сейчас принесу свет.

Виллем уставился во мрак комнаты, наслаждаясь тем незначительным повышением температуры воздуха, которым она его одарила. Благодаря струящемуся из коридора свету он сумел разглядеть порог, на котором у самых его ног была вырезана любопытная надпись: «Quamquam in fundis inferiorum sumus, oculos angelorum tenebrimus».

Не долго раздумывая над ее смыслом, Зеффер перевел взгляд в глубь комнаты. Она была довольно обширной и в отличие от прочих помещений крепости, весьма скромных на вид, имела более замысловатый интерьер. Зефферу показалось, что он сумел различить даже колонны, поддерживающие несколько маленьких сводов, если, конечно, они ему не примерещились. В нескольких ярдах от него стояли стулья и столы, поверх которых громоздились какие-то предметы, похожие на лампы или что-то в этом роде.

Минутой позже, когда Сандру принес одну из голых лампочек, прикрепленных к длинному электрическому проводу, обстановка комнаты прояснилась.

— Здесь у нас склад, — сообщил священник. — Когда мы поселились в крепости, то многие вещи, чтоб не мешали ходить, вынесли сюда. — Он приподнял лампочку, чтобы Зефферу было лучше видно.

Выяснилось, что первоначальное представление об этой комнате у Виллема сложилось весьма приблизительное. На самом деле она тянулась на добрых тридцать пять футов в длину и примерно на столько же простиралась в ширину, а потолок (он действительно разделялся колоннами на восемь сводчатых секций) начинался на высоте шести с лишним футов. На полу без разбору были свалены мебель и всякие ящики, что указывало на явно непочтительное отношение к вещам. Зефферу подумалось, что если в этой свалке и находится какое-нибудь сокровище, то возможность отыскать его весьма и весьма невелика Однако отец Сандру, который привел его в этакую даль, не испытывал ни малейшего смущения на сей счет, а потому не проявить никакого интереса к содержимому комнаты со стороны Зеффера было бы по меньшей мере невежливо.

— Вы принимали участие в переноске этих вещей? — осведомился он у священника, но не из искреннего любопытства, а скорее затем, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

— Да, — ответил тот, — тридцать два года назад. Тогда я был значительно моложе. Но все равно от этой работенки ныла спина. Ведь тогда мастерили высокие вещи. Помнится, я даже думал, что истории о них не врут…

— Истории о…

— А… всякие глупости. Байки о том, что вся эта мебель была построена для свиты супруги дьявола.

— Супруги дьявола?

— Лилит, или Лилиту. Которую иногда звали королевой Земаргада. Только не спрашивайте меня почему.

— Та самая, о которой говорила Катя?

Сандру кивнул.

— Поэтому местные жители и не верят, что в нашей обители можно выздороветь. Они думают, что на ней лежит проклятие Лилит. Но как я уже сказал, все это глупости. Чистой воды чепуха.

Чепуха или нет, однако это сообщение придало скучноватому приключению Зеффера некий аромат.

— Не позволите ли взглянуть на вещи поближе? — попросил Виллем.

— Для этого мы сюда и пришли, — ответил отец Сандру. — Надеюсь, кое-что здесь непременно вас заинтересует. Вы найдете то, что вам понравится. Ох уж эти лестницы и двери! Как давно это было…

— Вы спустились сюда только ради меня, — искренне сочувствуя, произнес Зеффер. — Если бы я знал, что это доставит вам столько хлопот, я бы…

— Нет-нет, — прервал его Сандру, — мне это вовсе не хлопотно. Я только подумал, что вам может приглянуться одна вещица. Но теперь, очутившись тут, я в этом засомневался. Если честно, то, на мой взгляд, весь этот хлам следует втащить на гору и скинуть в какое-нибудь глубокое ущелье.

— Так почему же вы так не поступили?

— Это зависело не от меня. В то время я был молодым монахом и делал то, что мне говорили. Таскал столы, стулья и гобелены, а свое мнение держал при себе. Настоятелем у нас тогда был отец Николай. Он всегда твердо знал, что лучше всего послужит спасению наших душ. Переубедить его было невозможно. Поэтому мы делали то, что он нам велел. Кстати сказать, у отца Николая был на редкость скверный характер. Мы все перед ним трепетали от страха.

— Вы не обидитесь, если я вам кое-что скажу?

— Не волнуйтесь, меня не так просто обидеть.

— Понимаете… чем больше я слушаю о вашем Ордене, тем худшее у меня складывается о нем впечатление. Отец Николай с его дурным нравом, святые братья, которые знают Теду Бару. А потом еще этот бренди.

— Да, все это грехи плоти, — согласился отец Сандру. — Вам кажется, мы позволяем себе больше, чем нам положено Господом?

— Все ж таки я вас обидел.

— Нет. Просто вам открылась истина. И вообще, разве может слуга Господа обидеться на столь справедливое наблюдение? Вы ведь неспроста об этом заговорили. Дело в том, что мы все… как бы это сказать… не просто люди, у которых есть свои слабости. Некоторые из нас никогда не проводили служб для паствы. А другие, как отец Николай, проводили. Но его порядки, я бы сказал, оставляли желать лучшего.

— Вы имеете в виду его характер?

— Помнится, однажды он швырнул Библию в одного прихожанина, который уснул во время его замечательной проповеди. — Зеффер прыснул, но его смех тотчас оборвался. — И убил его насмерть.

— Убил?..

— Несчастный случай, но тем не менее…

— …Библией? Нет, не может быть.

— Во всяком случае, люди так говорят. Самого же отца Николая уже двадцать лет как нет в живых. Поэтому подтвердить или опровергнуть этот факт сейчас некому. Будем надеяться, что это неправда. А если правда, то пусть его душа покоится с миром. Что ж касается меня, то мне никогда не поручалось проводить службы для прихожан. Вероятно, я не способен был много для них сделать.

— Почему же? — Зеффер был несколько удивлен скептическим замечанием Сандру. — Неужели вам было сложно обрести Бога в подобном месте?

— Честно говоря, мистер Зеффер, с каждой неделей моей жизни, я бы даже сказал, с каждым ее часом мне все труднее удается отыскать знамения Божии где бы то ни было. Порой мне кажется разумным попросить Его проявить себя в красоте. Возможно даже, в облике вашей дамы…

«Лик Кати как доказательство присутствия Бога? Пожалуй, не слишком удачный пример», — подумал Зеффер.

— Простите меня, — продолжал Сандру, — вы пришли сюда не затем, чтобы выслушивать мои исповеди о потере веры.

— Что вы, я вовсе не против.

— Слишком я разболтался. Бренди делает меня сентиментальным.

— Тогда позвольте, я посмотрю, что там есть, — предложил Зеффер.

— Разумеется, — ответил Сандру. — Жаль, что я не могу вам ничего подсказать, но… — отец Сандру пожал плечами, — можете начинать сами. А я тем временем, если не возражаете, пойду принесу нам выпить.

— Спасибо, но бренди я больше не хочу, — отказался Зеффер.

— Тогда принесу для себя. Я быстро. Если понадоблюсь — зовите. Я услышу.

Когда монах удалился, Зеффер на мгновение закрыл глаза, стараясь собраться с мыслями. Хотя Сандру говорил довольно медленно, его образ мышления отличался некоторой непоследовательностью. Сначала он завел речь о мебели, потом переключился на охотничьи пристрастия герцога, а спустя минуту поведал о том, что они не могли открыть в крепости больницу, потому что это место было проклято супругой дьявола.

Открыв глаза, Зеффер окинул взором громоздившуюся перед ним кучу мебели и ящиков, но ничто надолго не привлекло его внимания. Голые лампочки, конечно, не прибавляли достоинства окружающей обстановке, но даже при таком нещедром освещении Зеффер не нашел в комнате ничего для себя интересного. Хотя некоторые предметы интерьера были, безусловно, выкованы довольно искусно, чего-то необычного они собой не представляли.

Пока он стоял, ожидая возвращения Сандру, его взгляд, миновав груду мебели, вдруг уперся в стену. Помещение оказалось выложено не голым камнем, а красивыми изразцами. Более того, по всем признакам это была чрезвычайно редкая керамическая плитка. Хотя освещение было довольно слабым, а усталые глаза Зеффера утратили остроту зрения, было вполне очевидно, что стены отделаны с невероятной замысловатостью.

Не дожидаясь появления Сандру, он принялся расчищать дорогу через свалку мебели, чтобы поподробнее рассмотреть отделку стен. Обнаружилось, что подобным образом декорирован и пол, и потолок. Словом, комната являла собой единый изразцовый шедевр, то есть каждый квадратный дюйм в ней был выложен расписанной керамической плиткой.

За все время своих путешествий и коллекционирования Виллему Зефферу еще никогда не доводилось видеть ничего подобного. Невзирая на грязь и паутину, покрывавшую в комнате все и вся, он ринулся к ближайшей стенке, достал из кармана большой носовой платок и стал оттирать ее от вековой пыли. Даже на расстоянии было ясно, что у плиточной картины сложный рисунок, но теперь, очистив несколько плиток, Зеффер понял, что изображение на ней являет собой не какой-то абстрактный, а сюжетный декор. На одном из мозаичных фрагментов он увидел дерево, а на соседнем — мужчину на белом коне. Картина потрясла Зеффера яркостью и качеством исполнения. В особенности удачно был изображен конь, который, казалось, вот-вот начнет гарцевать по комнате.

— Это «Охота», — раздался у него за спиной голос священника.

От неожиданности Зеффер вздрогнул и отпрянул от стены с такой поспешностью, будто рвался на свободу из вакуумного плена. Тотчас он ощутил, как в уголке его глаза выступила слеза, которая, вопреки закону гравитации, полетела не на пол, а на очищенную им плитку и угодила, аккурат на бок изображенного на ней коня.

Разумеется, это была иллюзия, тем не менее Зефферу не сразу удалось опомниться от странности происходящего. Наконец Виллем обернулся к отцу Сандру, но образ священника расплылся у него перед взором, и потребовалось еще несколько секунд, чтобы глаза начали воспринимать окружающее. Когда же Зеффер оправился и увидел, что святой отец держит в руке бутылку бренди, то решил, что недооценил крепости этого напитка. Очевидно, бренди оказался более крепким, чем он думал, и вкупе с пристальным разглядыванием стенки подействовал на него весьма странным образом: у него появилось ощущение, будто изображенный на плитке мир — этот скачущий мимо дерева всадник — более реален, нежели стоящий на пороге комнаты священник.

— Охота? — переспросил Виллем. — На кого же здесь охотятся?

— О, на всех и вся, — ответил Сандру. — На свиней, драконов, женщин…

— На женщин?

— Да, на женщин. — Рассмеявшись, Сандру указал на фрагмент стены, который находился в нескольких ярдах от Зеффера. — Давайте посмотрим, — предложил он, — вы сами убедитесь, что все здесь пропитано непристойностью. Должен вам сказать, что люди, которые разрисовывали эту комнату, очевидно, видели странные сны. Иначе трудно объяснить, откуда к ним пришли эти образы.

Подвинув в сторону столик, Зеффер стал протискиваться между стеной и каким-то крупным деревянным сооружением, похожим на катафалк, сдвинуть который не представлялось возможным. Скользя по стене, его одеяния поработали не хуже носового платка, которым Виллем воспользовался вместо протирочной тряпки минутой раньше, и пыль ударила Зефферу в лицо.

— Где же это место? — спросил Зеффер, оказавшись на другой стороне катафалка.

— Немного дальше. — Сандру откупорил бренди и беззастенчиво отхлебнул из бутылки.

— А можно немного посветить сюда? — сказал Зеффер.

Сандру неохотно пошел за лампочкой. К этому времени она настолько накалилась, что обжигала ладонь, и священник, отыскав в соседнем ящике какую-то ветошь, обернул ею патрон, после чего, немного помешкав, направился через груду мебели к Зефферу.

Чем ближе подносил свет Сандру, тем ярче вырисовывалась перед Виллемом плиточная картина. Она простиралась направо и налево, вверх и вниз по всему полу. Несмотря на то что время оставило свой непоправимый след на стенах и в некоторых местах изображение было безвозвратно потеряно, а в других изрядно искажено трещинами, сюжет картины потрясал необыкновенной реальностью происходящего, словно жил собственной, независимой жизнью.

— Немного ближе, — попросил Зеффер священника, жертвуя рукавом мехового пальто, чтобы очистить оказавшийся перед ним участок изразцовой стенки.

Каждая плитка занимала площадь около шести квадратных дюймов и почти вплотную прилегала к соседней, что практически не нарушало целостности изображения. Хотя освещение оставляло желать лучшего, вполне можно было заключить, что краски картины от времени не утратили прежней яркости. Мастерство ее создателей было бесспорным. В изображении зелени Зеффер насчитал по меньшей мере дюжину разных тонов и еще множество переходных оттенков. Для воспроизведения цвета стволов и веток использовались умбра, охра и сепия, причем столь искусно, что создавалось полное впечатление проникающего сквозь листву луча света, который выхватывал из тени древесную кору.

Правда, насколько Виллем успел заметить, далеко не все фрагменты картины были выписаны с такой тщательностью. Некоторые из них, разумеется, принадлежали кисти больших художников, другие явно были исполнены ремесленниками, а третьи — в особенности фрагменты, на которых изображалась зелень, — являлись творением учеников. Им было поручено расписывать те участки картины, к которым мастера либо не питали интереса, либо не имели времени посвятить себя целиком.

И все же это не умаляло силы воздействия картины, более того, множественность стилей наделяла ее невероятной энергией. На некоторых ее частях изображение было чрезвычайно ярким, словно находилось в фокусе зрения, на других — едва различимо; абстракции и образы соседствовали друг с другом, являясь частью единого сюжета.

Что же это был за сюжет? Как сказал отец Сандру, там изображалась своего рода охота — и не просто охота, ибо под ней подразумевалось нечто большее. Но что именно? Зеффер вперился глазами в плитки. Он застыл в нескольких дюймах от стены, пытаясь постичь смысл представшей перед ним картины.

— Прежде чем мы внесли сюда мебель, я имел возможность увидеть панораму целиком, — нарушил молчание Сандру. — Это вид с башни крепости.

— Но только не существующий в реальности.

— Смотря что вы вкладываете в это слово, — заметил Сандру. — Если посмотреть на противоположную стену, то можно увидеть дельту Дуная.

В сумерках Зеффер сперва различил лишь мерцание ее русла, а присмотревшись, увидел изображение болотистой местности, испещренной множеством извилистых протоков, что несли свои воды в море.

— А вон там, — продолжал Сандру, — слева, — Зеффер проследовал взглядом за его пальцем, — в углу комнаты — гора.

— Да, вижу.

Это была высокая, поросшая кустарником гора, которая, словно башня, вздымалась к небу из безбрежного океана деревьев.

— Ее называют Майской горой, — пояснил Сандру. — На шестой день мая селяне устраивают на горе танцы. Влюбленные пары, желающие зачать детей, остаются там на всю ночь. Согласно поверью, женщины, которые провели со своими мужчинами ночь на Майской горе, обязательно понесут.

— Значит, она существует? Я имею в виду в реальной жизни.

— Да, и находится справа от крепости.

— Так же, как и все прочие детали картины? Дельта реки…

— В девяти милях отсюда в этом же направлении. — Сандру указал на стену, где была изображена дельта Дуная.

При мысли о том, что здесь, в самых недрах крепости, в красках и керамике ему открылся вид, обозреть который можно лишь с самой высокой ее точки, Зеффер невольно улыбнулся.

Теперь ему стало понятно, что означала надпись, которую он прочел на пороге: «Пусть пребываем мы на дне ада, видим мы глазами ангелов».

Комната, в которой они находились, и являлась дном ада. Но художники и их помощники, расписавшие плитки, воссоздали в ней такую обстановку, благодаря которой обитатели этой темницы обретали глаза ангелов. Намерение авторов картины было парадоксальным — ведь для того, чтобы увидеть истинный пейзаж, требовалось всего лишь взобраться на башню. Однако художники нередко оказываются подвластны подобным стремлениям, очевидно, движимые потребностью убедиться в возможности осуществления подобного замысла.

— Кому-то пришлось немало потрудиться, чтобы воссоздать этот пейзаж, — произнес Зеффер.

— О да. Это воистину потрясающая работа.

— Но вы ее скрыли от посторонних глаз, — Зеффер еще не понял, какое отношение имел священник к этой комнате, — завалили всякой рухлядью. По сути, испортили ее.

— А кому мы могли ее показать? — парировал Сандру. — Она слишком отвратительна..

— Я не заметил ничего… — Он не успел сказать «отвратительного», когда его взгляд упал на вытертую его же рукавом плитку, которую он не успел подробно разглядеть. Посреди леса была вырублена большая круглая площадка, вокруг нее размещались деревянные скамейки. Изображение давалось в перспективе. (Решение этой задачи менялось от плитки к плитке, очевидно, потому, что их также расписывали разные художники. Стадион был представлен приблизительно на двадцати плитках, над которыми трудились пять разных авторов.) Трибуны были заполнены зрителями, бурно выражавшими свои эмоции в жестах. Одни из них стояли, другие сидели. К стадиону приближались еще две группы зрителей, хотя все места были заняты.

Однако не зрители привлекли внимание Зеффера, а зрелище, на которое те собрались посмотреть; увидев, что происходит посреди стадиона, он понял, что вызвало у священника столь нелестное суждение об этом изразцовом шедевре. Стадион являл собой арену сексуальных состязаний. Одновременно развертывалось несколько представлений, каждое из которых было откровенно непристойным. На одной части арены обнаженная женщина спаривалась с существом, вдвое большим ее по размеру, со звериным телом и адской эрекцией, которого держали за веревки четверо мужчин, очевидно, контролировавших приближение монстра к женщине. В другом месте три нагие женщины срывали кожу с мужчины. Четвертая стояла над ним, широко расставив ноги и взирая на то, как он утопает в луже собственной крови. Между тем три мучительницы облачались в лоскуты содранной кожи. Одна из них накинула на себя лицо и плечи, из-под ошметков которых торчали ее обнаженные груди. Другая, сидевшая на земле, натянула на себя руки и ноги бедняги — они сидели на ней, как болотные сапоги. Третья, королева этого квартета, водрузила на себя то, что, по-видимому, являлось рёсе de resistance[1] — плоть несчастного страдальца от середины грудины до коленей. В таком ужасном одеянии она извивалась, как танцовщица, и самым удивительным было то, что некая магическая сила, известная лишь создателю этого жуткого рисунка, беспрестанно поддерживала эрекцию изуродованного тела.

— О боже!.. — вырвалось у Зеффера.

— Я предупреждал вас, — молвил Сандру, самодовольно улыбнувшись. — И поверьте мне, это еще цветочки.

— Цветочки?

— Чем больше вы будете смотреть, тем больше будете видеть.

— А куда именно?

— Взгляните на Дикий лес. Вон туда, где деревья.

Зеффер направился вдоль стенки к месту, на которое указывал ему Сандру. Поначалу он не заметил ничего предосудительного, пока священник не подсказал:

— Отойдите на шаг или два назад.

Рассматривая отдельные фрагменты стадиона, Зеффер подошел слишком близко к стене, поэтому, как говорится, за деревьями не увидел леса. Теперь, отступив назад, он обнаружил, что заросли вокруг стадиона были живыми. Это были чудовищные фигуры всевозможных очертаний и откровенно сексуального содержания. Их восставшие органы торчали среди деревьев, словно увенчанные сливами ветви. Наверху с раскинутыми в стороны ногами виднелись фигуры женщин — из лона одной их них вылетали десятка три птичек, вагина другой источала яркий свет, который струился и падал на землю возле ствола дерева, кроваво-красное ущелье третьей служило убежищем змей, которых здесь оказалось видимо-невидимо.

— Все остальное исполнено в том же духе? — поинтересовался искренне пораженный Зеффер.

— Почти. Здесь всего три тысячи двести шестьдесят восемь плиток, и две тысячи семьсот девяносто восемь из них полны непристойного содержания.

— Надо полагать, вы их тщательно изучали, — съязвил Зеффер.

— Не я. Подсчеты делал один англичанин, который работал с отцом Николаем. Сам не знаю почему, но эти цифры запали мне в память. Должно быть, все дело в моем возрасте. То, что хочешь запомнить, не можешь, а то, что вовсе ни к чему запоминать, врезается в голову острым ножом.

— Да, такая метафора ничего хорошего не сулит.

— Честно говоря, мое состояние вообще ничего хорошего мне не сулит, — ответил Сандру. — Всем своим существом я ощущаю старость. По утрам даже в лучшие свои дни я с трудом поднимаюсь с постели. А в худшие — молю Бога о смерти.

— Господи!

— Такая участь уготована всякому, кто коротает век в подобном месте, — пожал плечами Сандру. — Со временем все, что в вас есть, истощается.

Зеффер его почти не слушал. Прикованный взором к стене, он не мог внимать душевным страданиям Сандру, ибо все его мысли были устремлены к изразцам.

— Скажите, не сохранились ли случайно какие-нибудь документы о том, как создавалась эта работа? Что ни говори, но это шедевр.

— Своего рода, — согласился Сандру.

— Разумеется, своего рода.

— Что же касается вашего вопроса, то никаких записей не сохранилось. Считается, что картину создали на средства герцога Гога, после того как тот вернулся из Крестовых походов с награбленным у язычников добром, что, как вы знаете, совершалось во имя Христа.

— Неужто он построил это на средства, которые ему принесли Крестовые походы?! — невольно поразился Зеффер.

— Понимаю вас, трудно поверить, что человек совершает подобные поступки во имя Господа. Должен заметить, это всего лишь предположения, которые ничем не доказаны. Некоторые считают, что Гога пропал без вести на охоте и что вовсе не он создал эту комнату.

— Но кто же тогда?

— Лилит, супруга дьявола, — сказал святой отец, приглушив голос до шепота, — вот почему это место превратилось в обитель дьявола.

— А кто-нибудь пытался исследовать эту работу?

— О да. Тот самый англичанин, о котором я уже вам говорил. Джордж Сомс. Он утверждал, что обнаружил двадцать два различных стиля письма. Но это лишь то, что касается художников. А ведь были еще люди, которые создавали плитки — обжигали их, отсортировывали хорошие, готовили краску, чистили щетки. К тому же все это нужно было определенным образом расположить.

— Вы имеете в виду выкладывание плиток?

— Я имею в виду, скорее, соответствие изображения оригиналу.

— Очевидно, в первую очередь была построена эта комната.

— Напротив. Крепость на два с половиной столетия старше ее.

— Господи, как же им удалось так идеально все воссоздать?

— Это похоже на чудо. Сомс нашел пятьдесят девять географических ориентиров — отдельные камни, деревья, шпиль древнего аббатства в Дарксусе, — которые видны с башни и соответственно отображены на стене. Он подсчитал, что все они — а их всего пятьдесят девять — расположены с точностью до половины градуса, относительно друг друга.

— Кто-то был одержим идеей точности.

— Или пребывал в божественном вдохновении.

— Вы действительно в это верите?

— А почему бы и нет?

Зеффер оглянулся на стенку позади, которая являла собой образчик сладострастных крайностей.

— Неужели это похоже на работу человека, который творил во имя Бога?

— Как я уже сказал, — ответил Сандру, — теперь я не знаю, где есть Бог, а где его нет.

После его слов надолго воцарилось молчание, которым Зеффер воспользовался, чтобы продолжить осмотр комнаты. Наконец он произнес:

— Сколько вы за это хотите?

— Хочу за что?

— За эту комнату?

Сандру невольно хохотнул.

— Вы не ослышались, — продолжал Зеффер. — Сколько вы за это хотите?

— Это комната, мистер Зеффер, — попытался возразить ему Сандру. — Не можете же вы купить комнату.

— Значит, она не продается?

— Я бы так не ставил вопрос…

— Скажите мне одно: она продается или нет?

Сандру вновь прыснул, но на сей раз его смех был вызван скорее смущением, чем несуразностью предложения.

— Думаю, нам об этом даже не стоит говорить. — Приложив бутылку бренди к губам, он сделал несколько глотков.

— Ну, допустим, сто тысяч долларов. Сколько это будет в леях? Какой сейчас курс леи? Сто тридцать две с половиной за доллар?

— Вам виднее.

— И сколько это получится? Тринадцать миллионов двести пятьдесят тысяч лей.

— Надеюсь, вы шутите.

— Ничуть.

— Откуда у вас столько денег? — изумился Сандру и чуть погодя добавил: — Могу я вас об этом спросить?

— За долгие годы я сделал несколько выгодных вложений в интересах Кати. Мы приобрели внушительную долю земли в Лос-Анджелесе. Полмили бульвара Сансет принадлежит ей. Другая половина — мне.

— И вы все хотите продать, чтобы приобрести вот это?

— Небольшую часть бульвара Сансет за вашу великолепную «Охоту». Почему бы и нет?

— Потому что это всего лишь комната, покрытая испорченной плиткой.

— Видимо, денег у меня больше, чем здравого смысла. Однако какое это имеет для вас значение? Сто тысяч долларов — довольно крупная сумма денег.

— Да, вы правы.

— Итак, мы совершаем сделку или нет?

— Мистер Зеффер, все это для меня так неожиданно. Ведь мы говорим не о каком-то стуле. Не о каком-нибудь гобелене.

— Минуту назад вы доказывали, что это всего лишь комната, покрытая испорченной плиткой.

— Но эта испорченная плитка имеет огромное историческое значение. — Сандру позволил себе слегка улыбнуться.

— Вы имеете в виду, что мы не сможем договориться на условиях, которые бы нас обоих устраивали? Потому что, если вы…

— Нет-нет-нет. Я вовсе не это хотел сказать. Возможно, если мы немного поторгуемся, то сойдемся в цене. Но как вы собираетесь забрать ее к себе в Калифорнию?

— Это уже мои трудности. Мы живем в двадцатые годы, святой отец. Теперь все возможно.

— И что из этого получится? Допустим, вы переправите плитку в Голливуд…

— Будет другая комната, подобных же размеров.

— У вас есть она?

— Нет, но я ее построю. У нас есть особняк в горах Голливуда. Я устрою там для Кати сюрприз.

— Не поставив ее заранее в известность?

— Если я ей расскажу об этом заранее, то никакого сюрприза не выйдет.

— Просто не могу себе представить, чтобы подобное допустила такая женщина, как она.

— А какая она?

Вопрос застиг Сандру немного врасплох.

— Ну… такая…

— Красивая?

— Да.

— Кажется, в своем разговоре, святой отец, мы вернулись к тому, с чего начали.

Вместо ответа Сандру слегка кивнул, подняв в очередной раз бутылку.

— Выходит, внутри она не столь совершенна, сколь совершенна ее наружность? — наконец спросил он.

— Слава богу, нет.

— И это место со всеми его непристойностями могло бы прийтись ей по вкусу?

— Полагаю, что да Почему вы спрашиваете? Это как-то связано с вашим желанием продать мне комнату?

— Даже не знаю… — Сандру нахмурился. — Весь наш разговор происходил совсем не так, как я его себе представлял. Дело в том, что я надеялся продать вам какой-нибудь стол или гобелен. А вместо этого вы пожелали приобрести стены! — Он вновь затряс головой. — Сколько раз меня предупреждали насчет вас, американцев!

— И о чем же вас предупреждали?

— О том, что вы считаете, будто вам подвластно все. Ну, или вашему кошельку.

— Выходит, денег вам недостаточно?

— Деньги, деньги… — Он испустил неприятный горловой звук. — Что вообще значат эти деньги? Вы хотите заплатить за это сто тысяч долларов? Платите. Я никогда не увижу ни лея — так нужно ли мне вообще беспокоиться, чего это будет вам стоить? С таким же успехом вы можете украсть эти плитки.

— Позвольте спросить: если я вас правильно понял, вы согласны продать комнату?

— Да, — ответил отец Сандру упавшим голосом, как будто предмет разговора внезапно потерял для него всякий смысл, — согласен.

— Отлично. Я очень рад.

Зеффер устремился через лабиринт мебели к двери, у которой стоял священник.

— С вами было чрезвычайно приятно иметь дело, отец Сандру, — протянул он руку.

Ненадолго задержав взгляд на поданной ему руке, Сандру пожал ее. Ладонь священника была холодной и липкой.

— Не желаете ли остаться и посмотреть на то, что вы приобрели?

— Нет, думаю, ни к чему. Пожалуй, нам обоим пора подставить лицо солнцу.

Ничего не ответив, Сандру развернулся и направился по коридору к лестнице. Однако, когда священник оглянулся, по его лицу стало ясно: наверху, как и в холодном подземелье, для него теперь не было никакой радости, никакой надежды на лучшее будущее.

Оказалось, что за время своего недолгого пребывания в потайной комнате в недрах крепости Зеффер успел рассмотреть только некоторые подробности картины, а тысячи других деталей от него ускользнули. Лишь после того, как героические работы по отделению изразцов от стен и переправке их морем в Калифорнию подошли к концу, ему удалось познакомиться с картиной более тщательно.

Зеффер был человеком образованным, чем выгодно отличался от прочих представителей высшего общества Лос-Анджелеса — города еще молодого, переживавшего период бурного роста. Благодаря родителям его дом всегда был полон книг, хотя на обеденном столе зачастую стояла пусть изысканная, но отнюдь не обильная снедь. Он знал классиков и мифологию, из которой великие творцы древности черпали сюжеты для книг и пьес. Со временем он обнаружил на керамических плитках дюжину образов, вдохновленных известными ему мифами. Так, в одном месте изображенные женщины напоминали менад, которых увековечил древнегреческий поэт Еврипид, — это были обезумевшие души, находившиеся на службе у бога удовольствий Дионисия. Они бегали среди деревьев с окровавленными руками, разбрасывая по траве ошметки мужской плоти. На другом фрагменте в женских фигурах с одной обнаженной грудью нетрудно было распознать амазонок, которые выпускали из мощных луков шквал стрел.

Но также очень много оказалось других образов, основой которых послужили не известные Зефферу мифологические сюжеты. Так, неподалеку от дельты Дуная по лесу, изрыгая языки пламени, двигались мрачной толпой огромные рыбы с человеческими, но покрытыми золотой чешуей ногами. В лесу уже вовсю бушевал пожар, и птицы, спасаясь от огня, вздымались с крон деревьев в небо.

На болоте стоял небольшой городок с домами на тонких, длинных опорах — это указывало либо на некогда существовавшее в этом месте поселение, либо на пророчество о его появлении в будущем. За счет той вольности, какую позволили себе художники в решении перспективы — слишком крупные размеры людей в сравнении с величиной домов, — жители представали в ярких подробностях. Но и здесь не обошлось без крайностей, которыми так изобиловал Дикий лес. Так, через открытое окно одного из домов был виден стол с собравшимися вокруг него гостями, которые взирали на распростертого перед ними человека. Изо рта у несчастного вылезала голова огромного червя, а зад твари торчал из анального отверстия. Другая сцена оказалась не вполне доступной для толкования. Стая черных птиц с человеческими головами, вздыбившись вокруг маленькой девочки, то ли боготворили ее, то ли намеревались принести в жертву. В другом доме на корточках сидела женщина, из вагины которой лилась кровь. Протекая через отверстие в полу на нижний этаж, она уже образовала довольно объемную лужу, и в ней плавали несколько мужчин, ростом вдвое ниже женщины. Очевидно, под действием этого они претерпевали отвратительные метаморфозы: головы мужчин обретали темные уродливые очертания, а из спин вырастали демонические хвосты.

Как и предупреждал Зеффера отец Сандру (уж не хвастался ли он?), на пейзаже не было ни единой сцены, которая не потрясала бы изощренностью замысла Даже вроде бы совершенно невинные облака в одном месте изливались огненным дождем, а в другом — метали на землю черепа. В открытом небе, словно увлеченные божественной музыкой танцоры, самозабвенно плясали посреди падающих звезд демоны. И на том же небе, словно заявляя, что этот мир сумерек вечно пребывает на грани темноты и угасания, светило солнце; на три четверти его затмевала луна, написанная на редкость искусно: проплывая перед дневным светилом, она казалась настоящей, с идеально сферическим телом.

Еще на одном фрагменте картины был изображен некий род царствующих особ — очевидно, правившие с давних времен короли и королевы Румынии, — которые поочередно спускались в могилу. Чем глубже они входили в землю, тем больше искажались их благородные черты, становясь добычей стервятников — те без зазрения совести вырывали королевские глаза и языки, некогда вещавшие законы. Чуть дальше бесновались ведьмы: они выписывали спираль вокруг места, обозначенного камнями. Там, среди валунов, словно брошенные куклы, лежали их невинные жертвы — младенцы, из жира которых колдуньи готовили летучую мазь и обильно натирали ею свои тела.

И несмотря на то что изображенный на картине мир был преисполнен чудовищных и подчас совершенно невероятных явлений, основным сюжетом все же была Охота.

Многие сцены не претендовали на какой-либо особый подтекст, они просто подчеркивали редкостное великолепие этого творения; выполненные с величайшим мастерством, они казались настолько живыми, будто писались с натуры. Среди таковых была свора собак — белых, черных и пегих. Одна псина ласково обхаживала сосущих ее щенков; других стоявшие крестьяне придерживали в намордниках, третьи, ведомые на поводке, яростно рвались в бой, стремясь поскорее примкнуть к большому отряду охотников. Собаки сопровождали хозяев повсюду. Даже когда герцог, преклонив колена, молился, с ним рядом, низко опустив голову — точно выражая глубочайшую признательность за оказанное ему доверие, — сидел благородный белый пес. В другой сцене собаки плескались в реке, пытаясь поймать лосося, очертания которого виднелись в прозрачной голубой воде. В следующем фрагменте гончие и охотники поменялись ролями, что не имело никакого скрытого толкования — просто художники, очевидно, решили пошутить. Холеные породистые собаки сидели за длинным, красиво убранным столом, который расставили на опушке леса, а под их ногами, обутыми в сапоги, дрались за объедки и кости несколько голых мужчин. Однако когда Зеффер пригляделся, то увидел, что это сборище собак представляет собой еще более несуразное зрелище, чем ему показалось вначале. Во-первых, потому что псов было тринадцать, а во-вторых, потому что во главе стола восседала псина, уши которой пронизывал нимб. Это была собачья «Тайная вечеря». Тот, кто знал, в каком порядку традиционно размещались на картинах апостолы, мог без труда отыскать их в собачьем обличье. Авторы Евангелий сидели на своих привычных местах; Иоанн восседал рядом с мессией, Иуда — напротив, а Петр (сенбернар) примостился у самого края стола. Лоб Петра был нахмурен — очевидно, ученик уже знал, что к исходу ночи трижды отречется от своего учителя.

На прочих фрагментах картины собаки делались участниками куда более жестоких событий. То они разрывали на части кроликов, то сдирали шкуру с загнанного в тупик оленя, то сражались в неравной схватке со львом, которая для многих из них стала роковой. Кое-кто, волоча по земле рваное брюхо, покидал поле боя. Кому-то еще больше не поздоровилось — мертвый пес с высунутым языком висел на дереве, а другие собаки, истекая кровью, лежали на траве. Находившиеся поодаль охотники ожидали, пока лев в схватке с псами истощит свои силы, чтобы приблизиться к нему и вступить в решающий бой.

Но наиболее отвратительными были сюжеты, в которых охота сочеталась с эротикой. Таковой, например, была сцена, в которой собаки загнали нескольких обнаженных мужчин и женщин в ущелье, где им повстречалась группа вооруженных копьями и сетями охотников. Перепуганные парочки прижались друг к другу. Между тем охотники знали свое дело. Мужчин насадили на копья, а женщин, опутав сетями, свалили на тележку и увезли. Их ожидала довольно своеобразная служба. Изучая плитки слева направо, Зеффер обнаружил, что в соседней долине высвобожденных из сетей женщин привязывали за ноги к огромным кентаврам, чтобы те могли удовлетворить свою похоть.

Очевидно, для художников оказалось нелегкой задачей отобразить в подробностях реакцию женщин на это жуткое действо. Одна из них, с разорванной плотью, откинув голову назад и истекая кровью, в дикой агонии визжала. Других этот зверский акт, напротив, ввергал в экстаз — во всяком случае, они в восторге прижимали лица к тушам своих насильников.

Но на этом история еще не заканчивалась. Последующие картинки повествовали о том, что некоторые из мужчин, претерпевших в ущелье страшную экзекуцию, сумели-таки выжить и вернулись, дабы уничтожить надругавшихся над их женами кентавров. Эти сцены были исполнены с наибольшим мастерством. Спасшиеся от гибели мужья, чтобы не уступать кентаврам в быстроте ног, явились пред ними верхом на конях. Кентавры же, отягощенные теми женщинами, которых таскали под брюхом для собственного удовольствия, не сумели спастись бегством и потерпели поражение. Некоторые из них попали в арканы и были задушены веревками, других пронзили копья. Однако не всем женщинам посчастливилось освободиться. Хотя мужья, безусловно, стремились их спасти, многие приняли смерть под телами своих насильников.

Возможно, в этом сюжете и прослеживалась некоторая мораль, напоминавшая о беззащитности невинных женщин, которые стали невольными жертвами ожесточенной борьбы двух племен. Тем не менее художники, казалось, изображали эти сцены не как возмущенные свидетели зверского надругательства над женской плотью, а с откровенным удовольствием. Из этого следовало, что запечатленные в изразцах сюжеты были призваны доставлять наслаждение тем, кто им подражает, кто возбуждает ими свое воображение или воспроизводит в красках на стене. Другими словами, весь воплощенный на плиточной картине мир был чужд всякой нравственности.

Можно было бы еще долго перечислять список ужасов и зрелищ, представленных на этой картине: площадки, на которых бесновались демоны и состязались меж собой гомосексуалисты; сидящие на крышах домов суккубы[2] блаженные дурачки в одеянии из коровьего навоза, сатиры, могильные, придорожные и домовые духи; короли в обличье ласки и разжиревшие жабы. И так далее и так далее, за каждым деревом и на каждом облачке, скользя вниз по водопаду или выглядывая из-за горного выступа — повсюду виднелись, подчас в обличье зверей, похотливые образы мира, который человечество прятало в недрах своего подсознания и к которому в отчаянии взывало долгими ночами.

Хотя Голливуд еще в младенческие свои годы заявил о себе как о средоточии искусства воображения, перед его камерами никогда не происходило (и вообще не могло произойти) того, что хотя бы отдаленно напоминало сюжеты, воспроизведенные художниками и их подмастерьями на плиточном шедевре.

Как сказал Сандру, это была Страна дьявола.

Нанятым в Браскове людям Зеффер платил в пять-шесть раз больше, чем стоила подобная работа в этом городе. Он хотел, чтобы они выполнили свое дело качественно, а потому подыскивал таких мастеров, у которых голова работала лучше рук. Сумму расходов, необходимых для того, чтобы отодрать картину от стены, он определил для себя сам. Также Виллем нанял троих картографов, чтобы они записали, в каком порядке располагались плитки в картине. Тщательно пронумеровав изразцы на оборотной стороне, они подготовили обстоятельный отчет о том, как фрагменты картины были выложены на стене и по какому принципу им присваивались номера. Кроме того, картографы составили подробное предписание к упаковке и переправке груза, включая исчерпывающую характеристику тех плиток, которые были повреждены до упаковки или по невнимательности мастеров, отдиравших изразцы от стен, сложены неправильно (таковых насчиталось сто шестьдесят штук; большинство из них оказались перевернуты на девяносто или сто восемьдесят градусов, но уставшие, сбитые с толку, а то и просто пьяные мастеровые не могли понять, какой ужас охватил при этом Зеффера). Благодаря достаточно скрупулезной подготовке после распаковывания плиток в каньоне Холодных Сердец их без труда можно было бы разместить в первоначальном порядке.

Одиннадцать недель ушло только на то, чтобы подготовить картину к вывозу из крепости.

Разумеется, эти работы привлекли к себе немало внимания как со стороны братьев, которые были посвящены в происходящее отцом Сандру, так и со стороны селян, имевших о случившемся весьма смутное представление. Ходили слухи, что плитку увозят из крепости, потому как она подвергает опасности души святых отцов. Но какого рода была эта опасность, люди точно сказать не могли и поэтому строили всевозможные догадки.

Довольно крупная сумма денег, вырученная за продажу плитки и находившаяся теперь во владении Ордена, оказалась слишком мала, чтобы изменить жизнь монахов, не говоря уже о том, чтобы провести какие-либо коренные преобразования в братстве. Некоторые священники придерживались мнения, что картину продавать не следовало — но не из-за ее художественных достоинств, а потому, что считали неблагоразумным выпускать в мирскую жизнь столь нечестивые образы. На это отец Сандру, который теперь все чаще на глазах у братьев прикладывался к бутылке, лишь насмешливо отмахивался рукой.

— Какое это имеет значение? — отвечал он на подобные сетования. — Ведь это, слава богу, всего лишь плитки.

Многие святые братья отнеслись к его решению с неодобрением, ему даже пришлось выслушать весьма красноречивое порицание от одного пожилого монаха: упирая на то, что Бог доверил им охранять картину, брат назвал ее продажу циничным и легкомысленным поступком Возможно, там, в мирской жизни, она никому не сослужит дурной службы, говорил он, но какой вред нанесет невинным душам.

Однако его слова оставили Сандру равнодушным. Он давно знал: в Голливуде нет невинных душ, равно как нет на картине ни одной греховной сцены, что могла бы стать откровением для обитателей этого американского местечка. Он говорил с уверенностью, которой на самом деле не ощущал, но которая произвела впечатление на собратьев, по крайней мере на большинство из них, и заставила не согласных с ним членов Ордена наконец замолчать.

Относительно использования денег у святых братьев также не было общего мнения. Представители старшего поколения и некоторые молодые монахи считали, что деньги получены сомнительным образом, поэтому нужно распределить их среди бедняков — по их разумению, это являлось единственно благочестивым выходом из создавшегося положения. Как ни странно, это предложение почти никто не поддержал… Хотя против того, чтобы часть денег передать нуждающимся, никто не высказывал возражений, существовало много других проблем, решение которых упиралось в недостаток средств. Кое-кто настаивал на том, что Ордену необходимо оставить крепость и обосноваться в каком-нибудь другом месте, где тень дьявола не будет преграждать им путь и они смогут найти дорогу к Богу. Но Сандру отклонил это предложение, подкрепив свое убеждение на редкость красноречивыми и убедительными доводами. Заплетающимся от алкоголя языком он сказал, что не испытывает никакого сожаления из-за продажи плитки, более того, безмерно рад, что не упустил возможности от нее избавиться — мол, это тот редкий случай, который выпадает лишь раз в жизни.

— Теперь, — сказал он, — у нас есть деньги, чтобы обновить это место. Открыть наконец больницу, как было задумано ранее. Подумать, что можно сделать, чтобы возродить эту землю, чтобы виноградники процветали, как в старые добрые времена. Наш путь совершенно ясен. Неважно, сохранилась наша вера в Бога или нет, лечить людей мы все равно можем. И можем растить виноград. Чтобы наша жизнь наконец могла вновь обрести смысл.

Сандру улыбался. Слово «смысл» не появлялось у него на устах уже много лет, поэтому он произнес его с явным удовольствием. Однако, пока он говорил, улыбка все больше угасала на его быстро бледнеющем лице.

— Прошу меня простить, — схватившись за живот, произнес священник. — Меня тошнит. Я выпил слишком много бренди.

С этими словами он достал из-под рясы бутылку, из которой пил с раннего утра, и неловким движением поставил ее перед собой на стол. Затем повернулся и поплелся на свежий воздух. Никто не встал, чтобы его сопроводить. В крепости больше не осталось близких ему людей. Старые друзья, смущенные безмерной тягой отца Сандру к спиртному, не решались поддерживать его вслух, опасаясь, что это может плохо отразиться на их дальнейшем продвижении. Поэтому, когда среди погибшего виноградника он почувствовал головокружение, рядом с ним никого не было.

Сгущались сумерки. Лето прошло, и в воздухе веяло прохладой. На чистом синем небе уже зародилась молодая луна, ее бледный серп едва показался из-за горных вершин.

Глядя на ночное небо и луну, Сандру старался успокоиться, надеясь, что ему удастся утихомирить боль в сердце и вернуть жизнь своим онемевшим пальцам. Но что за безобразие происходило с ними? Внезапно он осознал, что спазм пальцев случился вовсе не от излишне выпитого им алкоголя. Он умирал.

Он знал, что в монастыре имеется лекарство от сердечных болезней. Если удастся быстро добраться до братьев, он сможет оттянуть свой конец. Сандру развернулся лицом к крепости и попытался крикнуть кого-то на помощь, однако его грудь сковал такой страх, что священник не сумел извлечь из себя ни звука. Ноги подкосились, и он упал лицом прямо в грязь. Почувствовав во рту ее противный горький вкус, он из последних сил оттолкнулся от гадкого месива и кое-как перевернулся на спину.

Больше шевельнуться он не мог, но это уже не имело никакого значения. Ведь небо над головой было таким красивым! В течение шести или семи коротких вздохов Сандру созерцал единственную звезду, что ярко зажглась на ночном небосклоне, после чего навеки простился с жизнью.

Братия обнаружила его тело лишь поздно ночью, когда старый двор с мертвой виноградной лозой тронуло первым морозцем. Тело святого отца заиндевело, в особенности его круглый нос и спутанные пряди бороды. Даже на неподвижных глазах старика мороз оставил свои филигранные узоры.

Никакой больницы в крепости так и не открыли — ни тогда, ни позже, — равно как не было приложено ни малейших усилий, чтобы возродить виноградник и вернуть процветание прилежащим землям. С уходом из жизни отца Сандру (в относительно молодом возрасте — шестидесяти двух лет) и без того незначительный запал к преобразованиям, которым братья загорелись вначале, быстро иссяк. Более молодые члены предпочли покинуть Орден; трое из них примкнули к мирской общине. Не прошло и года, как один из них, молодой человек по имени Ян Валек, свел счеты с жизнью, оставив после себя длинное предсмертное послание, адресованное его бывшим собратьям. Он сообщал, что после смерти отца Сандру ему привиделся сон.

«Я видел отца в нашем винограднике, который был весь охвачен пламенем, — писал он. — Зрелище произвело на меня ужасное впечатление. Небо заполонил черный дым, из-под которого едва пробивалось солнце. Отец Сандру сказал мне, что наш мир — самый настоящий ад, избежать которого можно только расставшись с жизнью. Хотя вокруг царила мгла, лицо его было светлым и ясным. Он сожалел, что не умер раньше, а вместо этого столько лет страдал.

Я спросил его, разрешают ли ему в том месте, где он сейчас находится, пить бренди. И он ответил, что не имеет в том нужды, что он совершенно счастлив и не испытывает никакой потребности в том, чтобы выпивкой приглушать душевную боль.

Тогда я сказал ему, что он ушел из жизни пожилым человеком с больным сердцем, а у меня еще вся жизнь впереди. Я полон сил, говорил я ему, и если повезет, то проживу долгих тридцать, а то и сорок лет, которые для меня будут сущим адом. Так что же мне делать?

— Забери свою жизнь, — ответил он мне так, словно в этом ничего особенного не было. — Перережь себе горло. Бог поймет.

— Поймет? — засомневался я.

— Конечно, — подтвердил он. — Этот мир — сущий ад. Оглянись. Что ты видишь вокруг себя?

Я сказал, что вижу огонь, дым и черную землю.

— Ну вот, — произнес он, — это и есть ад.

Хотя, конечно, все это происходило во сне, я заверил отца Сандру, что собираюсь последовать его совету. Пойду в свою келью, достану острый нож и убью себя. Но, как обычно бывает во сне, по какой-то причине домой я не пошел. А направился в Бухарест. В кинотеатр, куда меня иногда водил отец Стефан. Мы зашли с ним внутрь. Нашли места, и Стефан велел мне садиться. Потом начался фильм. Эта картина была о некоем земном рае, увидев который я невольно прослезился. Музыка, внешний вид людей — в том месте все казалось совершенным. Мужчины и женщины там были такими красивыми, что, глядя на них, у меня перехватывало дыхание. Особенно меня потряс один молодой человек — мне немного стыдно об этом писать, но если я не сделаю этого признания сейчас, в своей последней исповеди, то другой возможности не будет. Этот юноша с темной шевелюрой и светящимися глазами был на экране совершенно обнажен. Протягивая ко мне руки, он приглашал меня в свои объятия. Я обернулся к отцу Стефану, и он сказал мне именно то, что в этот миг пронеслось у меня в голове:

— Он хочет забрать тебя с собой.

Я начал было отрицать, однако Стефан, прервав меня, заявил:

— Посмотри на него. Посмотри на его лицо. Оно безупречно. Взгляни на его тело. Оно совершенно. А вон там — между ног…

От стыда я закрыл лицо руками, но Стефан, оторвав мои ладони от лица, велел мне не смущаться, а просто смотреть и наслаждаться зрелищем.

— Бог создал все это для нашего удовольствия, — произнес он. — Разве бы он вложил в нас такую жажду созерцания наготы, если б не хотел, чтобы мы получали от этого удовольствие?

Я спросил Стефана, почему он считает, что эту страсть в нас вложил Господь, — возможно, это все происки дьявола, который хочет заманить нас в свои сети. Рассмеявшись, он обнял меня и поцеловал в щеку, как малое дитя.

— Никакие это не происки дьявола, — возразил он. — Для тебя это приглашение в рай.

Он еще раз меня чмокнул в щеку, и тогда я явственно ощутил на себе теплое дуновение весны, словно оказался в той стране, что жила своею жизнью на экране. Ветерок пробудил во мне желание умереть в радости, потому что в воздухе веяло запахом того времени, о котором я давно позабыл.

На этот раз я вернулся в свою келью. И нашел нож. Закончив писать и оставив письмо на столе, я пойду в поле и перережу себе вены на руках. Знаю, нам говорили, что самоубийство — большой грех и что Господь не хочет, чтобы мы причиняли себе вред. Но если Он и в самом деле не желает моей смерти — тогда почему нож оказался у меня под рукой. И почему мое сердце ныне преисполнено такого покоя и мира?»

Тело молодого монаха нашли примерно в ста ярдах от того места, где некогда был обнаружен окоченевший труп Сандру. Последовавшая вскоре после смерти старого священника кончина Яна Валека нанесла решающий удар по братству. Из Бухареста вскоре прислали приказ о том, что Орден святого Теодора расформирован, ибо, как отметил архиепископ, в крепости больше нечего охранять. Братия была в большей мере востребована в обычной церкви, чтобы помогать больным и умирающим и предлагать Божье утешение тем, кто в нем особенно нуждался.

Не прошло и недели, как Орден святого Теодора покинул крепость Гога.

У некоторых селян было подспудное чувство, будто крепость сама побуждала братьев к выселению, и, словно в подтверждение этого, вскоре после их отъезда в ней началось стремительное самоуничтожение. Возможно, то было обыкновенное суеверие, но тем не менее казалось довольно странным, что сооружение, на протяжении пяти столетий сохранявшее свой прочный вид, стало разрушаться чуть ли не на глазах, едва из него выехала община монахов.

К тому же наступившая вскоре зима выдалась на редкость суровой. И хотя в былые времена случалось, что снега выпадало еще больше, под его весом никогда не прогибались крыши домов. Бывало, дули и более сильные ветра, но окна при этом никогда не распахивались и не разбивались. И несмотря на то что во время наводнений первые этажи нередко затопляло, двери домов прежде никогда не срывались с ржавых петель.

Ко времени, когда весна вступила в свои права — в тот год это случилось в последних числах апреля, — крепость обрела совершенно необитаемый облик. Казалось, ее покинул некий дух, предоставив погоде довершить внешний распад, что, надо сказать, та делала совершенно простодушно. Летняя жара, в своей беспощадности не уступавшая лютой зиме, изничтожила тканые ценности здания, особенно пострадавшие от червей, мух и ос, которые там усердно прорывали ходы, откладывали яйца и сооружали гнезда Если при постройке крепости деревянные балки с трудом могли втащить наверх десять дюжих мужиков, то теперь, высохнув и превратившись в пыльные, изъеденные насекомыми палки, эти элементы конструкции словно составляли хрупкий скелет громадной птицы. Не в силах выдержать давивший на них сверху груз, они обрушивались, увлекая за собой целые этажи.

К сентябрю крепость превратилась в груду развалин. Комната с кроватями, каковую братия некогда намеревалась превратить в больничную палату, теперь стояла под открытым небом. С первыми осенними дождями матрацы, на которых предполагалось разместить больных, покрылись грибком и плесенью. Словом, то, что некогда было воистину крепостью, теперь стало зловонным кладбищем гниющих вещей.

И наконец, где-то в середине следующей зимы, когда морозец вполне устоялся, треснули и провалились перекрытия нижнего этажа крепости — того самого, куда отец Сандру некогда сопроводил Зеффера, чтобы показать ему изразцовую картину. Теперь комната, где она прежде находилась, была доступна всем ветрам и бурям. Окажись кто-нибудь в ней той зимой, он стал бы свидетелем удивительного зрелища: сквозь восемь куполов, которые потрескались, как яичная скорлупа, спиралевидными нитями струился снег. Комната была совершенно пуста. Прежде чем приступить к извлечению плиток, нанятым Зеффером рабочим пришлось освободить помещение от той мебели, что здесь складировали монахи. Кое-что украли, кое-что пошло на дрова, а прочее — примерно четверть от общего числа — осталось гнить в том месте, где было свалено. Падающий изящным серпантином снег покрывал пол комнаты островками снега, которые не только не таяли на протяжении четырех холодных месяцев, но с каждым новым снегопадом и бурей становились все выше и шире.

Накануне оттепели, наступившей в середине апреля, под грузом снега и льда сводчатый потолок окончательно проломился и рухнул вниз. Никто не видел и не слышал, как и когда это случилось. Комната, которая на протяжении нескольких веков хранила плиточный шедевр, была похоронена под грудой штукатурки, дерева и камня, заполнивших ее до половины. И в последующие годы никто из являвшихся сюда порой посетителей — каждое лето к крепости приезжали исследователи, которые подчас воображали себе, будто ступают на территорию некоего мрачного, но таинственного мира, очевидно принадлежавшего Владу Цепешу, чьи легендарные земли простирались в Трансильвании, расположенной всего в ста милях к западу, — никто особенно не стремился раскопать руины, равно как никто не задавался вопросом, какую роль исполняла на протяжении долгого времени погребенная под обломками комната. Но и прояви исследователи к ней искренний интерес, вряд ли даже самым умным из них удалось бы прийти к правильному заключению. Тайна разрушенной комнаты пребывала теперь на другом континенте и готовилась к тому, чтобы своим сомнительным содержанием усладить взор новой и притом весьма уязвимой аудитории. Эти мужчины и женщины, подобно изразцовому шедевру, совсем недавно покинули свою родину и в погоне за славой оставили домашний очаг и отвергли алтарь — единственные талисманы, способные защитить их от вероломства «Охоты»…