Что касается тети Летиции, то тут Карло мог бы и не предупреждать меня заранее. Внешний вид тети, ее поведение уже сами по себе оказались достаточно настораживающими. Когда мы встретились с ней у входа в дом, она на одном дыхании приветствовала меня и отослала Карло, даже не дав мне возможности поздороваться. Затем она загородила собой отъезжающую карету Карло и принялась разглядывать меня своими холодными глазами, причем на ее плотно сжатых губах не было даже намека на улыбку. Я тоже, в свою очередь, постаралась ее получше рассмотреть. Сухая костистая фигура в старом коричневом платье, грубые от работы руки, скрещенные на переднике. При ярком солнечном свете она выглядела хмурой и безрадостной.

Когда-то тетя Летиция была, наверное, красавицей, но сейчас две укоризненные морщины избороздили ее высокий лоб и еще две глубокие складки спускались вниз от правильной формы носа к энергичному подбородку.

— Бери свои вещи и заходи, — сказала она. — Я покажу, где ты будешь спать.

Вслед за ней я вошла в дом, прошла через зал и поднялась по лестнице. Верхний этаж дома оказался в весьма запущенном состоянии. Грязные стены покрывали трещины, плитки пола истерлись от времени и стали неровными. Тетя Летиция открыла дверь в маленькую душную каморку.

— Это комната моей дочери Марианны, ты пока будешь ее занимать. Марианна сейчас во Франции, она учится там в одной хорошей школе, — пояснила она с гордостью. — А мои сыновья — Джозеф, Наполеон и Лучано — тоже во Франции. — Она важно добавила: — Чтобы расширить свой кругозор и получить там достойное образование.

Достойное образование! Я окинула глазами комнату. Старая кровать в углу, стол, стул, несколько крючков на стене вместо шкафа для одежды. В нашем доме таких жилых помещений не было даже у служанок.

— У тебя есть с собой деньги, чтобы заплатить за комнату и за стол? — спросила тетя Летиция как бы невзначай.

Я молча протянула ей свой кошелек.

Она пересчитала монеты, так и сяк переворачивая каждую своими грубыми пальцами, словно надеялась, что таким образом их станет больше. Затем сунула их в карман и вздохнула — видимо, монет не прибавилось.

С угрюмым видом она показала мне остальную часть дома. В обшарпанном зале со скудной мебелью один лишь камин из желтого мрамора свидетельствовал о прежнем благополучии семьи. Темная, закопченная кухонька и убогая кладовая дали понять, что для меня наступают голодные дни. Тетя Летиция принялась разглагольствовать об ушедших счастливых временах, отметив, что ее дорогой супруг был замечательным добытчиком и кормильцем. Она вздохнула.

— А теперь у меня на руках восемь детей. И им никто не оставил наследства, как Поццо ди Борго. Вот почему я должна быть экономной… — Она резко повернулась ко мне и холодно продолжала: — У тебя будут кое-какие обязанности по дому. Там, во дворе, большой хлев. Ты будешь кормить и доить коз. И ухаживать за цыплятами и ослом. И еще будешь помогать мне на кухне — вместе с Паолиной. Мыть посуду, подметать и везде прибираться. В конце концов, мы ведь живем не ради удовольствия.

Я удержалась от непочтительного ответа. Лично я собиралась жить именно ради удовольствия. Глядя на тетю Летицию и ее поведение, можно было подумать, что она никогда не была молодой, никогда не любила и вообще не смеялась. У меня не было ни малейшего желания следовать ее примеру.

Между тем в зале появились мои кузены и кузины. Пока я знакомилась с ними по очереди, мне то и дело приходилось делать усилия, чтобы не рассмеяться. Дело в том, что по дороге в Аяччо Карло настолько точно описал каждого из них, что теперь мне казалось, будто я знаю их всех уже много лет. Луиджи — толстый, неуклюжий мальчик с вялыми, прикрытыми тяжелыми веками глазами — упорно грыз сухарь. Паолина со своими быстрыми и лукавыми глазками вела себя не по годам свободно. Двое младших — Мария-Антуанетта и Джироламо — были сильно перепачканными и очень шумными; они постоянно кричали друг на друга пронзительными голосами и дрались, катаясь по грязному полу.

Тетя Летиция отправила меня на кухню. Там она принялась раскладывать по тарелкам строго отмеренные и довольно скудные порции пищи к ужину: овечий сыр, яйца и хлеб; молоко и вино были разлиты в пузатые кувшины, при этом вино настолько щедро разбавлено водой, что приобрело бледно-розовый цвет и, соответственно, утратило всякий вкус и крепость.

Паолина помогла мне накрыть на стол. За ужином рядом со мной оказался Луиджи, который с такой скоростью накладывал себе пищу, что вскоре опустошил все тарелки вокруг. Спать я отправилась голодной.

В течение следующих нескольких дней я старалась быть максимально осторожной и внимательно следила за тем, где в данный момент находится тетя Летиция. Но она, похоже, и не думала о моей тайной страсти. Тем временем Джозеф старался не отставать от Наполеона. Он использовал любую возможность, чтобы остаться со мной наедине, и при этом со значением смотрел на меня, пускаясь в важные и продолжительные рассуждения. Однако, как только в комнату входил Наполеон, Джозеф замолкал, на его лице появлялось то самое скучающее — и почти даже враждебное — выражение, которое я заметила в первый же вечер. Луиджи мне нечего было опасаться, ведь он думал только о еде и за кусок сыра или окорока вполне мог уступить собственную бессмертную душу. Таким образом, Паолина оставалась единственной, кто был в курсе дела. Интересно, как долго мой красный платок заставит ее держать язык за зубами?

Наполеон между тем заметил, что я начала избегать его. Вопрошающий взгляд моего кузена сопровождал меня каждый раз, когда я выходила из комнаты, чтобы не оставаться там с ним наедине. А вскоре он сам стал искать моего общества — вслед за мной приходил на кухню или стоял, опираясь на изгородь, и наблюдал, как я кормлю цыплят, помогал мне по вечерам загонять в хлев коз и осла. Наши беседы с ним постепенно приобретали все более личный характер. Наполеона интересовала моя прежняя жизнь, рассказ о ней не занял у меня много времени. Когда он стал расспрашивать о подробностях, я, конечно, не упомянула про Иль Моро — у всякой откровенности должны быть свои пределы — и описала ему наш дом. Чтобы удовлетворить его неутолимое любопытство, я припомнила каждый квадратный метр в доме, включая мою комнату, и даже упомянула про открывающийся из моего окна вид на виноградники. Он тут же поинтересовался, какой доход они приносили, но я не смогла ответить на этот вопрос.

— Об этом лучше спросить у Карло… — начала было я и запнулась. Карло…

Я с силой захлопнула за собой дверь хлева, что явилось выражением моей нечистой совести в отношении Карло. Однако, если я хочу завоевать Наполеона, мне волей-неволей придется предать Карло.

Наполеон чертил что-то палкой на песке во дворе. Похоже было, что он совсем забыл про меня и целиком погрузился в план какого-то воображаемого сражения.

— Вы умная девушка, но до сих пор вы жили растительной жизнью, — внезапно сказал он, не поднимая головы. — Вам надлежит жить осмысленно, с умом. Ведь все главное сосредоточено в вашей голове. Если вы не будете думать, вас поглотит толпа. Только благодаря уму вы сможете решать свою собственную судьбу и даже управлять судьбами других людей. — Он повторил: — Запомните, все главное — в вашей голове.

— Как, к любовь тоже? — быстро спросила я.

— Да, и любовь, Феличина. — Наполеон быстро взглянул на меня. — Если вы с равнодушием относитесь к мыслям, словам и делам вашего супруга, то это никакая не любовь, а… — Он запнулся и довольно грубовато добавил: — …а всего лишь общая постель.

Наполеон швырнул палку за забор и принялся стирать ногой начерченное на песке.

— Будет очень жаль, если с вами это произойдет, — сказал он, поглощенный своим занятием. — Вы могли бы быть единомышленницей мужа, а не просто существовать при нем. И вы вполне могли бы думать вместе с ним, а не повторять его слова, точно попугай. Вы слишком хороши для того, чтобы позволить толпе поглотить вас. — Он повернулся и прошел мимо меня в дом. Я молча посмотрела ему вслед, чувствуя себя смущенной и по-особенному счастливой. Неужели это было чем-то вроде объяснения в любви.

До самого вечера я терзалась сомнениями, а Наполеон не показывал даже вида, что в этот день между нами состоялся столь откровенный личный разговор. Сейчас тетя Летиция тяжело раскинулась в кресле — в конце дня, когда ее особенно донимала боль в спине, она сидела обычно тут, широко расставив ноги и скрестив на коленях руки, и наслаждалась вечерним отдыхом. Паолина играла в углу зала с самыми младшими, а Луиджи с унылым видом глядел в окно. Как только Наполеон заговорил, Джозеф постарался незаметно исчезнуть, его младший брат, заложив руки за спину и расхаживая большими шагами взад-вперед перед камином, принялся рассуждать о Франции. Как только он остановился, чтобы набрать в легкие воздух, я воспользовалась паузой и спросила:

— А как там жизнь в Париже?

Наполеон повернулся ко мне, недовольный моим вмешательством, но его лицо тут же прояснилось.

— Париж — это город, где даже не замечаешь, какая на дворе погода, — произнес он. — Он всегда красив — и при солнце, и при дожде. Парки, библиотеки просто бесподобны. Имея всего пять франков, можно пойти в любой театр. Великолепные кареты, изумительно ухоженные лошади, кучеры и лакеи в ливреях, множество людей на бульварах — вот такова жизнь в Париже.

— А какие в Париже женщины? — не отставала я.

На лице Наполеона появилась улыбка.

— Дамы высшего света — это весьма изысканные, влиятельные и неприступные создания. Они разодеты в бархат и шелка, их окружает благоухание дорогих духов, на них сверкают бриллианты. Эти дамы полны очарования, грации и остроумия, они любят роскошь и мужчин. Ведь это именно они задают тон, а мужчины с готовностью пляшут под их дудку. И даже если в Великую революцию эти благородные дамы исчезнут, их место обязательно займут другие, которые опять станут править с помощью своего очарования, грации и остроумия… Они тоже будут элегантными и обаятельными и тоже примутся водить мужчин на шелковых поводках. Новые парижские дамы будут влиятельными, всемогущими и изысканными — точь-в-точь как их предшественницы. Ведь Париж — это город, принадлежащий женщинам и созданный исключительно для женщин.

— Ну, хватит, хватит. — Тетя Летиция хлопнула в ладоши. — Хватит внушать девушкам подобные мысли. Бархат да шелка! Роскошь и духи! Женщина должна быть хорошей матерью и хорошей хозяйкой. Тогда у нее не останется времени для подобной чепухи, — ворчливо проговорила она. — Вон, посмотрите на Паолину. Делает такие гримасы, словно она принцесса и повсюду уже разъезжает в золотой карете, вся усыпанная бриллиантами, с головы до ног. Сколько мне еще придется втолковывать ей, что она не уронит своего достоинства, если помоет иной раз грязную посуду?

Тетя Летиция встала и потянулась, упираясь руками в ноющую поясницу.

— Ну ладно, уже поздно. Пора ложиться спать. А ты, сынок, как будешь в следующий раз говорить про этот самый Париж, рассказывай лучше про тех женщин, которые работают и растят детей, несмотря на все трудности и волнения, и которые живут ради своих мужей. Этих женщин не видят и не воспринимают, потому что они скромно живут для своей семьи и своей страны. Так вот эти женщины и есть самые главные.

В ту ночь я долго не могла уснуть и лежала с открытыми глазами, мечтая о Париже. В свежем воздухе, струившемся через окно, мне чудился запах куриного и козьего помета — привычный запах деревни. Невероятное известие о том, что женщины могут властвовать и править, что у них есть свое мнение и они могут открыто его высказывать, перевернуло мое представление о мире. Я уже почти поверила, что энергичность, остроумие и способность очаровывать значат для женщины больше, чем трудолюбие и добродетель.

Я села в постели. Казалось, я уже ощущаю нежное прикосновение шелкового платья и мягкое покачивание шикарной кареты и могу прикоснуться к окружающей меня роскоши. Наполеон ведь тоже стремится наверх, и он верит в свою судьбу. Ведь это он обращался к моему разуму, убеждал, что я могу выделиться из толпы. Мне надо быть с ним откровенной — я хочу увидеть нечто большее, чем оливковые и каштановые рощи, виноградники и пшеничные поля, каменные дома и узкие пыльные улицы Корте. Мне хочется видеть что-то еще кроме морского прибоя, ударяющего о стену причала в Аяччо, и кроме шторма, уничтожающего урожай и вынуждающего людей просить заступничества у Бога. Меня уже ничто больше не держит на Корсике. Когда Наполеон поедет обратно во Францию, он должен взять меня с собой. Моя цель в том, чтобы выбраться поскорее отсюда и попасть туда, где стоит жить, — в Париж.

Однако Наполеон и не думал возвращаться в Париж. Он приехал на Корсику, чтобы делать здесь карьеру, и не собирался никуда уезжать из Аяччо. К тому же французскими властями был принят указ, по которому офицеры всех родов войск, служившие на добровольной основе в Национальной гвардии Корсики, обязывались до 1 апреля 1792 года вернуться в свои части во Франции. Действию этого указа не подлежал лишь подполковник корсиканской Национальной гвардии. И вот Наполеон решил воспользоваться этой возможностью и попытаться одержать верх на этих выборах, предпочитая звание подполковника на Корсике возвращению в чине лейтенанта во Францию. Он был уверен в своих силах:

— Я выиграю выборы. У меня нет намерения возвращаться во Францию.

Хотя мои мечты о Париже подернулись дымкой, я была вне себя от радости — он никуда не уедет от меня! Неважно почему, главное то, что он остается и у него еще будет возможность объясниться мне в любви.

А Наполеон между тем развил невероятную активность. У него наконец-то появилась возможность пустить в ход свои теории, и он принялся воздействовать на людей, угадывая их настроение и включая их в свои сложные математические расчеты.

Дом Бонапартов стал местом, куда стекались сочувствующие революции со всего острова — крестьяне, ремесленники, пастухи — в весьма живописной одежде, а попросту — в лохмотьях. Тетя Летиция с гордостью называла их «партизанами» и шла на большие расходы с тем, чтобы для них всегда были еда и вино.

Эти самые «партизаны» заполнили собой весь дом, располагаясь на ночлег в гостиной и даже на ступеньках лестницы на верхнем этаже. Наполеон почти всегда был окружен людьми; похудевший, с осунувшимся лицом и фанатичным выражением в глазах, он постоянно находился в движении. Мимолетная улыбка или случайно брошенный теплый взгляд — вот и все, на что я могла рассчитывать.

Если бы я не была увлечена Наполеоном настолько, что видела лишь то, что хотела видеть, я бы уже на той ранней стадии сумела разглядеть основные черты его: стремление к власти, непомерные амбиции, склонность к интригам и лживость обещаний, которыми он увлекал легковерных людей. Еще тогда я смогла бы по достоинству оценить те угрозы, с помощью которых он держал в повиновении своих непослушных сторонников.

Для наблюдения за грядущими общественными выборами подполковника французское правительство назначило троих корсиканцев — уполномоченных. Наполеону удалось вскоре перетянуть на свою сторону двоих — Квенцу и Гримальди, тогда как третий, по имени Мурати, еще не определил своего отношения ни к одному из кандидатов. Однажды вечером Бонелли, наиболее рьяный сторонник Наполеона, прибежал сломя голову с сообщением о том, что Мурати прибыл в Аяччо и остановился в доме Перальди — главного соперника на предстоящих выборах. Наполеон был вне себя от возмущения.

— Какая неосмотрительность, — закричал он, — оставлять уполномоченного в руках оппозиции!

Не теряя времени, Наполеон приказал Бонелли и еще трем своим сторонникам доставить к нему этого Мурати и, если потребуется, применить силу. Его решительный поступок увенчался успехом, и через некоторое время перед ним появился бледный, но не утративший самообладания Мурати. Наполеон принял его с самой изысканной вежливостью.

— Сожалею, что вы сразу не оказали мне честь и не нанесли свой визит, — произнес он, увлекая в гостиную своего невольного гостя. — Здесь вам будет легко и удобно, у Перальди подобное просто невозможно. Чувствуйте себя, как дома. Никто тут не собирается обсуждать вашу миссию. И вы, разумеется, свободны воспользоваться нашим гостеприимством или перейти в любой другой дом…

Наполеон внезапно замолчал и улыбнулся своей очаровательной, требовательной и неотразимой улыбкой. Пухлое лицо Мурати вновь порозовело, он дружески улыбнулся в ответ и взял предложенный тетей Летицией бокал вина.

Моя прелесть!

Вот уже целый месяц мы торчим в Бонифачо из-за того, что здесь ничего не было подготовлено. Нет ни боеприпасов, ни провизии, ни денег, ни снаряжения. В моем батальоне два орудия, мортира и куча озлобленных недисциплинированных солдат. И все же я надеюсь на то, что мы скоро отправимся. Сначала я думаю занять остров Сан-Стефано, а затем — остров Ла-Маддалена. Я уже составил подробный план атаки и рассчитываю на полный успех. Прижимаю тебя к сердцу.

Нап.

Я была раздосадована краткостью письма. К тому же я не военный, и меня не интересуют всякие там пушки и мортиры. Мне хотелось узнать, когда он вернется и когда я смогу увидеть его. Я предпочла бы прочитать в его письме о том, что он любит меня, и узнать, каковы его планы в отношении нашего будущего. Однако его внимание целиком оказалось поглощено этой военной экспедицией, заранее обреченной генералом Паоли на полный провал. Он тратил время на эту пустую затею, и мне не подобало быть достаточно несправедливой, чтобы обвинить его в этом провале. Впрочем, уже в следующую минуту мне стало его жаль. Это будет для него ужасным разочарованием, но зато он начнет искать покоя и утешения в моих объятиях. Так что, если разобраться, сия неудачная кампания полностью отвечала моим планам. Я, разумеется, не знала, что мы с ним будем делать после его возвращения, но была уверена, что непременно должно все же найтись какое-то решение проблемы.

Лючия с шумом наводила порядок в моей комнате. Она захлопнула окна и принялась выказывать свое плохое настроение, гремя всем, что попадалось ей под руку.

— Что с тобой происходит, Лючия? — спросила я и спрятала письмо Наполеона между страницами Библии на полке.

— Хороша-а, нечего сказать, — проворчала она. — Отсылать меня из комнаты из-за того, что тебе понадобилось амурничать с этим краснолицым иностранцем. Тебе недостаточно, что у тебя уже есть жених и любовник, ты собираешься испытывать свои чары на каждом встречном мужчине.

Я постаралась успокоить ее:

— Лючия, о чем ты говоришь? Господин Риго — всего лишь безобидный друг.

— Чепуха. — Она с таким раздражением начала расчесывать мне волосы, что даже сделала больно. — Не надо заговаривать мне зубы. Между мужчиной и женщиной не может быть никакой дружбы, если этот мужчина еще не перестал быть мужчиной. А иностранец — самый что ни на есть мужчина, уж можешь мне поверить. Что бы он ни говорил тебе сейчас, он всего лишь старается одурачить тебя. Смотри, доиграешься с огнем — в два счета сгоришь, и все дела.

В зеркале мне было видно лицо Лючии — горестно сжатые губы, застывшее в глазах искреннее беспокойство за меня. Тронутая таким участием, я взяла и погладила ее руку.

— Лючия, поверь, — сказала я мягко, — я не делаю ничего дурного. А что касается господина Риго, он не представляет для меня никакой опасности.

«Небольшая война» Наполеона продолжалась всего несколько дней. Вначале его солдаты без боя взяли остров Сан-Стефано — двадцать пять швейцарских гвардейцев, состоявших на службе у короля Пьемонта, даже не подумали сопротивляться. Затем, воодушевленные первым успехом, они высадились на остров Ла-Маддалена. Однако, прежде чем они успели пойти в атаку, поступил категорический приказ к отступлению, причем это отступление было столь поспешным, что им пришлось «оставить неприятелю» обе пушки и мортиру.

Для Наполеона поражение явилось самым позорным и горьким, а для Карло — лишний повод для злорадного торжества. Он рассказывал мне об этой кампании с большим остроумием и во всех подробностях, а я слушала его со смешанным чувством. Наполеон уже должен был вскоре вернуться в Аяччо и, возможно, даже в Корте, но что будет после этого?

Мне не терпелось увидеть его — мое тело жаждало его объятий, тосковало по его любви. Карло между тем то и дело заводил разговор о нашей будущей свадьбе, желая назначить ее дату, принимался планировать подготовку к ней. А я придумывала все новые и новые отговорки — говорила, что не готово мое приданое, что я хочу сначала отпраздновать свой день рождения, говорила все, что только приходило мне в голову.

Но в конце концов я почувствовала, что не могу до бесконечности вводить Карло в заблуждение, что мне необходимо прийти к какому-то соглашению с Наполеоном и определить наконец свое положение.

Пока я безуспешно думала и размышляла над этой проблемой, Лучано Бонапарт, который находился в далекой Франции, сдвинул дело с мертвой точки. В своем выступлении в Революционном клубе якобинцев в Тулоне брат Наполеона обвинил генерала Паоли и его ближайших сподвижников, в особенности Карло, в государственной измене. Он поставил им в вину подготовку восстания против французских властей на Корсике и объявил об их исключении из числа делегатов Национального Конвента. По решению этого законодательного органа генерала и его сподвижников предписывалось немедленно доставить в Париж для судебного разбирательства в связи с выдвинутым против них обвинением. Когда я узнала, что Наполеон вернулся в Аяччо — и была вне себя от досады на то, что он так далеко от меня, — генерал Паоли решил действовать. На его стороне была основная масса населения Корсики, а революционную партию якобинцев, к которой принадлежали Бонапарты, поддерживала лишь кучка взбудораженных и крикливых местных жителей. Генерал открыто обрушился на этих революционеров и на все семейство Бонапарт.

— Сыновья Карло Бонапарта, — заявил он, — являются предателями интересов Корсики. И особенно этот мерзавец Наполеон. Если только он попадется кому-то, его следует немедленно расстрелять.

Я была настолько расстроена и обеспокоена подобным развитием событий, что перестала замечать, светило ли на улице солнце или шел дождь. Я не видела, что я ем или пью; ночью я не могла заснуть, а днем мечтала хотя бы ненадолго забыться сном.

Как раз тогда к нам зашел, чтобы попрощаться перед отъездом домой, Джеймс Уилберфорт, известный у нас дома как месье Риго.

— Я уезжаю, Феличина, — сказал он, когда мы на какое-то мгновение остались наедине. — Не забудьте наш разговор и мой адрес. Я буду ждать.

«Можешь ждать, сколько тебе будет угодно», — подумала я, хотя и сумела изобразить на лице улыбку. Но после того как Джеймс уехал, мне стало не хватать его. При моих напряженных взаимоотношениях с Карло он играл роль бодрого, уравновешенного посредника между нами. Теперь я осталась с Карло один на один и не могла уже больше рассчитывать на мудрую дипломатию Джеймса, ставшую для меня в последнее время чем-то само собой разумеющимся. А Карло, как и генерал Паоли, твердо был намерен уничтожить Бонапартов, особенно Наполеона. Может быть, это объяснялось его ревностью? Или он подозревал о том, о чем ему не следовало — вернее, нельзя было — знать? Или это была обычная борьба за политическую власть, схватка за собственное выживание?

Третьего мая, поздним вечером, в окно моей спальни ударился камешек. Я еще не спала, но не обратила на этот звук внимания — мне показалось, что это чья-то глупая шутка. Но когда то же самое повторилось несколько раз, я не выдержала и настежь распахнула окно. Внизу, в тени дома, стоял Наполеон. Мое сердце на секунду замерло, а затем меня захлестнула горячая волна радости.

— Боже мой, — прошептала я, как можно сильнее высовываясь из окна. — Ты здесь! Здесь!

Наполеон прервал мои радостные восклицания:

— Я убежал от них, Феличина! — Его голос срывался от волнения. — Меня преследуют люди Паоли. Я должен где-то укрыться… — Он замолчал, на его лице застыло выражение безысходности и отчаяния.

— Поднимайся ко мне, — сказала я быстро. — К сараю за домом прислонена лестница. Тебя никто не увидит. Здесь, у меня, ты будешь в безопасности.

Наполеон исчез в темноте. Я бросилась к двери и задвинула щеколду. Теперь я была абсолютно спокойна. Задув лампу, я снова подошла к окну и стала прислушиваться. Было так тихо, что казалось, я слышу в ночи шепот травы и деревьев. Затем послышались мягкие шаги. Высунувшись из окна, я придержала лестницу и почувствовала, что Наполеон поднимается по ее ступенькам. Лица не было видно, лишь доносилось тяжелое дыхание и смутно выступали очертания тела. И вот я уже обнимаю его, узнавая в темноте его губы, руки, кожу. Наш поцелуй продолжался, казалось, целую вечность. Когда наши объятия разжались, Наполеон хотел было что-то сказать.

— Молчи, — сказала я. — Иди сюда.

Я потянула его к постели. Неловкими движениями, ощущая дрожь в руках, мы стали раздевать друг друга в промежутках между поцелуями. Наконец-то наше желание сбылось: у нас была постель и целая ночь впереди. Мы любили молча и страстно. Исступленная любовь сменилась нежной любовью — мы были сначала страстными, а затем сентиментальными. Мы черпали эту любовь и не могли вычерпать ее до дна, объединенные одним общим стремлением преодолеть любые опасности, разлуку, ненависть и даже саму смерть. С тех пор в моей жизни было немало ночей, проведенных с мужчиной — ночей амурных, одурманенных, распутных, — но эта волшебная ночь не повторилась больше никогда.

За окнами уже начало светать, а мы все еще не смыкали глаз. Мы лежали рядом, утомленные и переполненные ощущением удовлетворения. При этом сумрачном свете я смогла рассмотреть лицо Наполеона — туго натянутая на скулах кожа, биение пульса на виске, сжатые в узкую полоску бледные губы.

— Скоро будет светло, Феличина, — сказал он негромко, — мне пора уходить. Оставаться в Корте для меня небезопасно. Вероятно, я смогу пробраться в Бастию, где собираются сторонники Конвента. Вероятно…

Я села в постели.

— Я еду с тобой, — твердо заявила я, отбрасывая в сторону одеяло, — больше я не отпущу тебя одного. Теперь мы всегда будем вместе — и в хорошие, и в плохие времена.

— Да, но… — попытался он возражать.

— Никаких «но». — Я стала торопливо одеваться. — Я знаю, что теряю привычную безопасность, обеспеченность, репутацию. Но все это уже ничего для меня не значит. Я хочу быть рядом с тобой, и мне ничего больше не нужно.

Я стала собирать самые необходимые вещи.

— Одевайся, нам пора отправляться, — поторопила я его.

Пока Наполеон одевался, я завязала в платок чистую блузку, нижнее белье, запасную пару обуви и подаренные мне когда-то по случаю крещения золотой дукат и серебряную чашу. В этот момент у меня мелькнула мысль о моем наследстве — аккуратной кучке золотых монет, хранящейся в железном ящике письменного стола отца. Уж если бежать из родного дома, то лучше с деньгами в кармане. Впрочем, я была уверена, что ухожу из дома не навсегда. Когда я вернусь сюда в качестве мадам Бонапарт, я получу все, что мне причитается.

Сейчас Наполеону необходимо было исчезнуть из поля зрения генерала Паоли. Если в управлении Корсикой будет участвовать Англия, я смогу попросить помощи у Джеймса Уилберфорта, с тем чтобы Наполеону предоставили возможность спокойно жить в своей родной стране.

— Ничего, со временем все уладится, — сказала я с уверенностью. — А теперь спускайся первым и подержи лестницу.

Наполеон посмотрел на меня сияющими глазами.

— Я люблю тебя, — шепнул он. — Мы станем мужем и женой, как только найдем священника, согласного обвенчать нас. Я никогда не забуду твою веру в меня.

Я кивнула, чувствуя себя счастливой.

— Пошли! — Я подтолкнула его к окну. — Мы должны уйти, прежде чем в доме начнут просыпаться.

Затем я подобрала юбку, зажала в зубах узел с вещами и стала спускаться вслед за Наполеоном. Пока он тащил лестницу обратно к сараю, я стояла и смотрела на небо, которое начало уже окрашиваться золотом на востоке. Я не сомневалась, что отец понял бы меня. Для Карло мой поступок навсегда останется загадкой; к тому же я оскорбила этим его гордость, его жизненные принципы и идеалы. Мне было его жаль, но я уже не могла — да и не хотела — ничего менять. Я попросту выкинула из головы все мысли о Карло. Свежий и влажный воздух был напоен весенним ароматом и предчувствием чего-то хорошего. С радостным настроением я направилась к Наполеону, который ждал меня за углом дома.

Мы разбудили Арриги, друга Наполеона, и он дал нам лошадей — крепких, выносливых животных, а также немного хлеба и воды на дорогу. К тому времени, когда взошло солнце, мы были уже под надежной защитой леса.

Целый день прятались в каменном гроте, а ближе к вечеру двинулись в путь и до наступления ночи достигли одной небольшой деревни возле города Пиджоло.

— Мы обвенчаемся, как только найдем священника, — сказал Наполеон.

Он остался охранять лошадей, а я отправилась на поиски дома священника. И вот я уже стою перед его скромным, покосившимся жилищем, которое прилепилось к столь же ветхой церквушке. Я постучала в дверь, и мне открыл полный, добродушного вида священник. Я спросила, не сможет ли он приютить двоих усталых путников.

— Мой дом открыт для всех добрых христиан. — Святой отец радушно развел своими пухлыми, с ямочками руками.

Я сходила за Наполеоном. Мы привязали возле колодца лошадей и вошли в эту гостеприимную обитель. Комната была небольшой и темной; в ней пахло испорченной пищей и старой одеждой. Священник, который сообщил, что его зовут Иеронимус Коста, со столь же доброжелательной любезностью приветствовал Наполеона и пригласил нас присесть за расшатанный стол.

Я сразу же перешла к делу и рассказала святому отцу трогательную историю о двух враждующих семействах, которые не позволяют своим детям — я указала на себя и Наполеона — любить друг друга и отказывают им в благословении на брак. Вот почему, подытожила я, нам пришлось бежать, чтобы совершить где-нибудь обряд венчания.

Коста утер слезы умиления на своих круглых щеках. Он с такой готовностью поверил моим словам, словно мы обсуждали все это с ним раньше. Святой отец объявил, что он готов обвенчать нас, а в качестве свидетелей могут выступить Филомена — его экономка — и церковный сторож; никаких особых приготовлений для этого не потребуется. А после обряда венчания мы с Наполеоном, уже в качестве мужа и жены, сможем выступить против вражды между нашими семействами.

В радостном возбуждении я сжала руку Наполеона, и он ответил мне твердым, ласковым пожатием. Впервые после нашей последней встречи с его лица исчезло напряжение, а на губах появилась знакомая нежная улыбка.

Затем священник Коста развил необыкновенно бурную активность. Он позвал Филомену и поручил ей привести церковного сторожа, а также зажечь на алтаре свечи. После этого он достал из шкафа свое церковное облачение, взял Библию, чистую бумагу, чернильницу и гусиное перо.

Я, конечно, представляла свое бракосочетание по-другому. Как любая другая девушка, я мечтала о красивом платье и венке невесты, о праздничном приеме с гостями, цветами и веселой музыкой. Сейчас я была бы рада возможности хотя бы немного освежиться, надеть чистую блузку и привести в порядок волосы. Но такой возможности мне, увы, не представилось. Никакого другого помещения там не было, а переодеваться в присутствии священника я не могла. Я ограничилась тем, что поправила пальцами брови и на ощупь пригладила выбившиеся пряди волос.

Главное — то, что я нравилась сейчас Наполеону и что мы станем супружеской парой.

Священник Коста грузно опустился за стол и положил перед собой чистый лист бумаги. Окунув гусиное перо в чернильницу, он спросил:

— Как зовут жениха?

Наполеон ответил. Перо медленно и неуклюже заскрипело по бумаге, заставив меня изнывать от нетерпения. Составление документа проходило с черепашьей скоростью — имена родителей, дата рождения, место рождения… Святой отец усердно выводил одну корявую букву за другой.

Затем наступила моя очередь подвергнуться этой процедуре. Почему он так медленно пишет — из-за своей неловкости? Наполеон спокойно стоял у окна и смотрел на горящую лампу. О чем он в это время думал? Может быть, о нас или обо мне одной? Или он размышлял о неопределенности нашего будущего? А может, он планировал маршрут бегства с Корсики? Я непременно спросила бы его об этом, если бы не присутствие священника.

Святой отец закончил наконец писать и принялся дуть на непросохшие записи. Снаружи послышались чьи-то шаги. Это, вероятно, Филомена хочет сообщить, что в церкви уже все готово к венчанию. Наполеон тоже насторожился; его лицо побледнело, а глаза казались сейчас почти бесцветными.

Священник Коста спокойно продолжал дуть на чернила, когда вдруг раздался громкий и угрожающий стук в дверь.

— Именем закона, откройте! — послышался чей-то грубый голос.

Священник поднялся из-за стола и, переваливаясь, направился к двери. Едва он прошел мимо Наполеона, как тот, мгновенно повернувшись, распахнул окно, прыгнул в него и исчез в темноте.

Я продолжала стоять, не в силах сдвинуться с места. Мне было слышно, как святой отец разговаривает на крыльце с пришедшими, которые оказались жандармами. Створки окна, распахнутые Наполеоном, все еще продолжали раскачиваться. На столе лежала бумага с нашими именами. Страх за Наполеона придал мне силы и решительности. Я быстро захлопнула окно, схватила со стола бумагу, скомкала ее и сунула под блузку. После этого я поплотнее закуталась в шаль.

Обыскав комнату священника, жандармы спросили, кто я, но священник Коста опередил меня с ответом. Он сказал, что я крестница отца Нарди, принесла ему вести и привет от его почтенного друга и завтра утром отправлюсь домой.

— Так это ваша лошадь привязана там, у колодца? — спросил один из жандармов.

Я кивнула. Он сказал «ваша лошадь»! Значит, Наполеону все же удалось скрыться от них на второй лошади.

Жандармы наконец ушли, а мне пришлось присесть — я была так измучена и обессилена от пережитого потрясения и разочарования. Закрыв лицо руками, я горько и безутешно разрыдалась. Когда у меня не осталось больше слез, святой отец произнес:

— Я помог вам, потому что мне стало вас жаль. Ведь вы — заблудшее дитя, вы сбились с пути. Завтра вернетесь в дом своей матери. Здесь вам нельзя оставаться — я больше не буду лгать ради вас. — Он отмахнулся от моих сбивчивых слов благодарности. — Можете спать здесь, на этой деревянной скамье.

Святой отец взял лампу и направился к выходу.

— Я буду молиться за вас, — добавил он, прикрывая за собой дверь.

В наступившей темноте еще острее стало ощущение безнадежности моего положения. Где-то сейчас Наполеон? Вернется ли он ко мне? А что, если нет? Где мне его искать? По дороге в Бастию? А если мы разминемся с ним в пути? Где он тогда будет искать меня? Если Наполеон не вернется сюда этой ночью, у меня не останется выбора, я должна буду ехать домой в Корте. Я чувствовала себя глубоко несчастной, и не хотелось даже думать о том, что ждет меня там. Я только до боли сжала пальцами плечи. Под блузкой зашуршал скомканный листок бумаги. Я достала его — это было наше брачное свидетельство. Осуществление заветного желания казалось совсем близким, а теперь я была далека от него, как никогда. И я порвала листок на мелкие клочки. После долгой бессонной ночи я отправилась в путь на рассвете. Начинавшийся новый день придавал мне мужества. Лошадь нехотя трусила по дороге, которой мы приехали сюда, а я придумывала все новые и новые оправдания для Наполеона. Он не мог поступить по-другому. Ведь ему пришлось спасаться, поэтому он был вынужден бросить меня — временно — в этом неопределенном положении. И я должна еще быть счастлива, что он остался жив. Теперь нам надо лишь найти друг друга, а если этого не произойдет… Но нет, я не хотела сейчас так далеко заглядывать вперед.

До наступления ночи я приехала в Корте и вернула лошадь хозяину. Голодная и усталая, медленно, с тяжелым сердцем приближалась к родному дому, в котором с виду царили тишина и покой. Мне так хотелось сейчас съесть тарелку горячего супа, а затем лечь и заснуть, но я знала, как только переступлю его порог, начнется невообразимый скандал.

Кухонные окна были открыты. У меня слюни потекли от запаха жарившегося там мяса и шипящего жира. У плиты спиной ко мне стояла Лючия. Когда я позвала ее, она быстро обернулась и, увидев меня, выронила железную кочергу.

— Матерь Божия! — Она сдавленно вскрикнула, приложив ладони ко рту. — Заходи сюда скорее. Никто не знает, что ты сбежала. Я сказала синьоре, что ты отправилась на денек в мой дом у крепости из-за своего месячного недомогания, что у тебя головная боль и головокружение и поэтому ты захотела побыть на свежем воздухе, чтобы прийти в себя. Она поверила мне.

Я смотрела на Лючию, словно потеряв дар речи. Она потянула меня за рукав.

— Скорее же. Беги в свою комнату и переоденься, а то ты похожа на цыганку. А затем иди к остальным в гостиную, как будто ничего не произошло. Это так и есть, ведь они ничего не знают.

В горле у меня пересохло, я с трудом сглотнула.

— Но откуда ты знала, что я вернусь? — с трудом произнесла я.

— Я знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Каждую ночь вижу во сне, как ты плачешь. А уж мои сны никогда меня не обманывают.

И в самом деле все было так, словно ничего не произошло. Матушка поинтересовалась, не лучше ли мне, и заметила, что я выгляжу осунувшейся и не вполне здоровой. Сестрица Ваннина отпустила в мой адрес несколько едких замечаний, а братец Антонио тактично воздержался от всяких комментариев. Семейный ужин прошел точно так же, как это бывало каждый вечер, и так же, как каждый вечер, Лючия проводила меня в мою комнату, чтобы помочь улечься в постель. Впрочем, спать мне не хотелось, я была в напряжении, и мне надо было выговориться. Я хотела снять с души этот камень, но Лючия не стала меня слушать.

— Не надо ничего говорить. Спи, — сказала она. — Я сама могу представить, как все это было, достаточно посмотреть на тебя. Спи и постарайся обо всем забыть. Это самое лучшее. — Она поправила мое одеяло.

— Я не могу спать, — пробормотала я. — Я так беспокоюсь… — Я хотела было добавить: «…за Наполеона», — но к этому моменту уже крепко спала.

На следующий день пришел Карло, как всегда, внимательный и не омраченный ни малейшей тенью сомнений. Воспользовавшись преимуществами той роли, которую придумала для меня Лючия, я сидела, развалившись в кресле, а в это время в моей голове теснились самые разнообразные мысли. Где сейчас Наполеон? Если его схватили, Карло должен быть в курсе дела. Как заставить его заговорить о Наполеоне, не выдавая своего глубокого интереса к данной теме?

Карло жил ради политики, и это его любимый конек. Поэтому мне не стоило особых усилий добиться своего.

— Поставленная генералом Паоли задача успешно решается, — сказал он с довольным видом, поигрывая своими изящными пальцами. — Сторонники якобинцев отступили в Бастию. На остальной части острова они уже не пользуются влиянием, и лишь несколько революционеров еще находятся на свободе. Среди этих беглецов и Наполеон Бонапарт.

Я опустила пониже голову, чувствуя, как краска заливает мое лицо. Но Карло не заметил этого и продолжал:

— Вчера его почти уже задержали. Он скрывался в доме священника в обществе какой-то женщины. Какая все-таки это карикатура — призывающий к ликвидации Церкви революционер ищет убежища не где-нибудь, а в церкви. Он позорно бежал через окно, и у нас есть сведения, что он уже находится в Бастии.

Я замерла — Наполеон жив и благополучно добрался до Бастии.

Возможно, я все же недооценивала Наполеона. Ведь ему удалось не только это — он сумел уговорить собравшихся в Бастии сторонников-якобинцев предпринять новую попытку захвата города и крепости Аяччо, которые на этот раз находились в руках генерала Паоли. С переданными французами — под его командованием насчитывалось несколько сотен солдат — он отправился туда на шести небольших суденышках, не подозревая, что генералу Паоли давно уже донесли о его намерении и что генерал успел направить в Аяччо полторы тысячи своих вооруженных людей.

Вскоре мы праздновали мой день рождения, и Карло подарил мне кольцо, золотое ожерелье своей матери и флакончик духов. Я была восхищена подарками — надела на палец кольцо, примерила ожерелье и слегка надушилась. На некоторое время я даже забыла о своей тревоге за Наполеона.

Однако уже на следующий день моему беззаботному настроению пришел конец. Утром в превосходном расположении духа передо мной появился Карло.

— Феличина, ровно через месяц состоится наше венчание, — объявил он. — Англичане уже послали войска для занятия острова. Можно считать, что поставленная нами цель достигнута.

Я непроизвольно сняла с пальца кольцо и стала вертеть его в руках.

— Но ведь ты ничего не говорил мне об этом вчера. Что же произошло за это время? — спросила я растерянно.

Карло рассмеялся.

— Вчера — это не сегодня. Генерал Паоли объявил общий сбор, на который прибыли более тысячи представителей со всего острова. Сегодня они единодушно высказались за независимость Корсики, что означает одобрение проводимой генералом политики. Последняя попытка французского отряда под командованием этого Бонапарта… — Карло уже даже не называл его по имени. — …захватить Аяччо закончилась полным провалом.

Я почувствовала дрожь в ногах и ухватилась за стул. Карло же невозмутимо продолжал:

— Все было кончено в считанные часы — французские наемники понесли значительные потери, и им не оставалось ничего иного, как искать спасения на своих судах и бежать на них обратно в Бастию.

Я не могла вымолвить ни слова, а Карло посчитал мое молчание признаком заинтересованного внимания.

— Французы должны наконец понять, что они просчитались на наш счет и проиграли. — Карло мерил комнату своими пружинистыми шагами, словно какой-нибудь генерал-победитель, и я готова была задушить его в этот момент. — Генерал Паоли сделал еще кое-что: он принял решение об изгнании Бонапартов из нашего общества, их высылают с острова. Вот его распоряжение: «Настоящим, в соответствии с волей общественности, члены семьи Бонапарт подвергаются отныне позору и подлежат высылке с Корсики». — Карло торжествующе потер руки. — Бонапартам запрещено теперь находиться здесь, они изгоняются отсюда, лишаются родины.

— Как, они все? — спросила я оцепенело.

— Все до единого, — утвердительно кивнул Карло. — Если они немедленно не покинут остров, то будут арестованы.

Тут он, похоже, заметил выражение отчаяния на моем лице и сменил тон.

— Я знаю, Феличина, — сказал он более мягко, — что это известие явилось для тебя ударом. Ведь ты была привязана к тете Летиции и детям. Но они не стоили этого.

Он говорил о членах семьи Бонапарт в прошедшем времени, словно уже сбросил их со счетов. Я вскочила на ноги, и мой стул с шумом опрокинулся.

— Где они сейчас?! — воскликнула я.

— Ты чересчур мягкосердечна, — укоризненно сказал Карло. — Не надо больше думать об этом недостойном семействе. Займись лучше подготовкой к нашей свадьбе. — Он посмотрел на меня и снова чуть смягчился: — Ну, хорошо, я узнаю, что с ними произошло, если ты пообещаешь мне, что не будешь больше расстраиваться из-за этого.

Не помня себя, я бросилась мимо него в свою комнату и упала на кровать, ожидая, что слезы принесут мне облегчение. Но слез не было — моя душа, казалось, высохла и умерла. Если бы в тот раз я поехала не домой в Корте, а к Бонапартам в Аяччо, я была бы сейчас с ними и могла бы разделить их судьбу. Ничего не может быть хуже мучений от сознания неизвестности.

Теперь у меня было лишь одно утешение: Наполеон не погиб. В противном случае его семья ни за что не подверглась бы такому суровому наказанию. Он был жив, но где он? Смогу ли я когда-нибудь найти его? Как ни странно это звучит, но единственной путеводной нитью в этих поисках оставался для меня Карло. Вот почему я умылась, привела в порядок платье, волосы и отправилась к своему жениху обратно в гостиную.

Не помню уже, что я там говорила, но мое поведение, безусловно, успокоило Карло, и он уехал от нас в хорошем расположении духа, без малейшей тени сомнений.

Мне удавалось скрывать мои подлинные чувства. Я примеряла свадебное платье, следила за тем, как раскладывается по сундукам и корзинам мое приданое, и делала все, что от меня требовалось. Но при этом я была похожа на лунатика — мои открытые глаза ничего не видели, уши ничего не слышали, а голова и тело словно окаменели. Я не чувствовала ни беспокойства, ни возбуждения — мне казалось, я уже умерла. И все же, пребывая в этом состоянии оцепенения, я ждала какого-то сигнала или сообщения, способного вернуть меня к жизни.

Лючия молча наблюдала за мной. Она как будто обладала какой-то тайной способностью определять мое внутреннее состояние; ей, казалось, было известно все, что со мной произошло или должно произойти. И именно Лючия вывела меня из этого оцепенелого состояния. Однажды она пришла ко мне в комнату, взяла за руку и повела в сад.

— Подставляй свой фартук и собирай в него травы, которые я буду срезать, — предложила она. — Мне надо с тобой поговорить, а так мы не будем привлекать к себе внимания.

И вот я уже послушно следую за Лючией, а она бросает в мой фартук чабрец, купырь, мяту и, не отрываясь от дела и не поднимая головы, говорит мне:

— Бонапартам удалось благополучно уехать во Францию. Здесь остались только двое младших — Мария-Антуанетта и Джироламо. Они сейчас у своей бабушки, Минаны Феш. Когда Бонапарты найдут, где остановиться, какой-нибудь надежный человек переправит детей во Францию.

Мои пальцы изо всей силы сжали фартук с лечебными травами, и я вдруг почувствовала их аромат и одновременно ощутила тепло солнечного света, увидела раскинувшееся надо мной голубое небо, услышала гудение пчел в поле и пение птиц. Ощущение полноты жизни проснулось во мне. Вот что я сделаю: я поеду во Францию с этими детьми. Таким образом, я смогу найти Наполеона и остаться рядом с ним. Никто и ничто не сможет отныне разлучить нас.

Лючия выразила вслух мои мысли:

— Я знаю, что ты хочешь поехать к нему и что в твоей крови кипит страсть. Что бы я ни говорила сейчас против него, все будет впустую. Хоть ты и собираешься действовать очертя голову, тебя уже не удержать. И все же послушайся моего совета: не уходи из дома тайно, как вор в ночи. Расскажи Карло все как есть — таким образом, ты выполнишь свой долг перед ним.

Я выпустила из рук свой фартук, шагнула вперед, наступая на упавшие лечебные травы, и обняла Лючию.

— Спасибо, — прошептала я сдавленно. — Спасибо тебе за все. — Я крепко поцеловала Лючию, коснувшись щекой ее сухой, обветренной кожи и колючих волосков над верхней губой. Это было наше прощание. Я могла уехать на следующий день или через неделю и наверняка еще не раз должна была встретиться с Лючией на кухне или в доме, но сейчас — в этот самый момент — я прощалась с ней, причиняя боль нам обеим.

Джозеф по глупости решил было заменить брата в отношениях со мной. Он принялся досаждать мне своими дурацкими комплиментами, а при встрече на темной лестнице в подвал хватал за грудь и вообще старался в удобный момент поцеловать. В таких случаях я шлепала его по рукам и всячески высмеивала подобные жалкие попытки. Это дало ему повод считать, что я унизила его мужское достоинство, и поэтому теперь он разговаривал со мной лишь при крайней необходимости.

Я не могла больше выносить столь незавидное положение бедной и надоевшей всем родственницы да еще объекта особого внимания для братьев Наполеона, ведь даже Луиджи дошел до того, что в один прекрасный день попросил меня быть с ним «немножечко поласковее».

Что же касается тети Летиции, то для нее я была обычной рабочей лошадью, помогавшей ей в работе, да еще и платившей за это.

Мне хотелось выпутаться из этого положения, оказаться среди людей. Я мечтала о том, чтобы мной восхищались, чтобы меня хвалили и говорили мне комплименты. В конце концов, обожания одной лишь Малышки мне было явно недостаточно. И если уж мне приходится работать, я должна получать за это деньги. А если ко мне проявляют внимание мужчины, то пусть это будут мужчины, отвечающие моему вкусу, а не просто братья Бонапарт. Разумеется, я хотела сохранить верность Наполеону, но при этом считала, что некоторое оживление и приятная игра с огнем ни в коей мере не повредят мне.

Я стала присматриваться, и меня тотчас же осенило — булочная-пекарня на соседней улице. Раз ее хозяин был рад помощи Луиджи, то он явно нуждается в работниках, и поэтому мне нетрудно будет устроиться туда. Итак, я взяла с собой Малышку и отправилась в булочную-пекарню с визитом.

Хозяин этой булочной-пекарни, гражданин Ладу, оказался дружелюбным человеком. Из-за запыленных мукой волос его лицо казалось румяным, а глаза были умными, понимающими и добрыми, я убедилась в этом, когда он нагнулся, чтобы погладить Малышку. Я сообщила ему свое имя и частично рассказала свою историю. Так, слово за слово, отвечая на его вопросы, я была, пожалуй, излишне откровенна в изложении своего отношения и своих мыслей по поводу происходящего.

Ладу не относился к числу революционеров-фанатиков. Он оставил без комментариев мои неосторожные замечания и, побарабанив пальцами по туго натянутому на животе фартуку, произнес:

— У меня найдется для вас работа, гражданка. Вы можете помогать в лавке или в пекарне, если потребуется. Цены на все растут, несмотря на установленные максимальные пределы. Поэтому приходится иметь дело со всякими посредниками и спекулянтами. Вот почему нужно иметь рядом людей, которым доверяешь. А вам я доверяю.

Он назвал мне мою будущую еженедельную плату, получалось не так уж много, но все же лучше, чем ничего. Я продолжала колебаться.

— А можно, я буду приходить с собакой? — спросила я.

На лице Ладу появилась широкая улыбка.

— Ну, разумеется! — воскликнул он. — Такая кроха никому не помешает. И для нее здесь тоже найдутся какие-нибудь обрезки.

Вечером я сообщила тете Летиции о том, что поступила на работу и теперь больше не буду помогать ей со стиркой. Она сделала недовольное лицо, но я тут же добавила:

— Ведь если я не буду зарабатывать деньги, то не смогу платить вам. — Услышав про деньги, тетя Летиция не нашла, что возразить, и ей пришлось смириться.

На следующее утро я начала свою работу у гражданина Ладу. В пекарне, где аппетитно пахло горячим хлебом, изюмом, корицей, я познакомилась с молодым человеком, которому должна была помогать. Перед тем как удалиться в лавку, Ладу мимоходом представил его:

— Это Морис, мой племянник.

Вероятно, Морис был родственником со стороны жены, поскольку на самого Ладу он нисколько не походил. У него была стройная, пропорциональная фигура и мягкое, пухлое лицо. Его глубоко посаженные глаза смотрели настороженно, а тонкие губы нервно вздрагивали при каждом шуме, словно он панически чего-то боялся.

Почуяв его запах, Малышка принялась неистовствовать. Она лаяла и визжала от радости, и все ее маленькое тельце ходило из стороны в сторону вслед за неистово виляющим хвостом.

Я была поражена. Малышка никогда не приветствовала незнакомых людей подобным образом — наоборот, она всегда была с ними очень спокойной и сдержанной. Морис, после того как ему пришлось выдержать эту восторженную атаку, выглядел смущенным, почти испуганным.

Таким образом, первой темой нашего с ним разговора стала моя питомица. Я рассказала историю Малышки, ничего от него не утаив, и мне кажется, я заметила, как в глазах Мориса блеснули слезы. Затем он отвернулся в сторону, и его плечи затряслись от какого-то непонятного мне эмоционального потрясения. У меня уже не было возможности обо всем этом поразмышлять, поскольку из лавки вернулся Ладу, моментально разобрался в ситуации и отправил Мориса куда-то с поручением. Прежде чем я успела расспросить его, Ладу повел меня в булочную, где принялся рассказывать о различных сортах хлеба и их стоимости, назвал постоянных покупателей, которым можно было предоставлять кредит, а также проинструктировал меня о порядке обмена ассигнаций — этих замусоленных бумажных денег, выпущенных революционными властями — на золотые и серебряные монеты. Как я поняла, моя плата тете Летиции за стол и проживание была чрезмерно высокой; за каждую из моих золотых монет она могла получать во много раз больше в ассигнациях.

Я решила платить отныне тете Летиции бумажными деньгами. Против этого она не возражала, тем более что Наполеон, который получил к этому времени звание майора артиллерии, присылал семье часть своего жалованья. Я, впрочем, ничего от него не получала. А в его письмах снова стали встречаться высокомерные и напыщенные фразы, что неприятно напомнило мне время после его избрания подполковником в Аяччо. Следует признаться, что образ Наполеона уже несколько потускнел в моем сердце. Ведь он не делал практически ничего, чтобы сократить расстояние между нами и удовлетворить мое стремление к нему, он был занят исключительно собой. Поэтому мне показалось справедливым, если я тоже буду в первую очередь думать о себе.

Меня влекло к Морису. Неловкая застенчивость с его стороны уступила место молчаливому обожанию. Теперь он старался по возможности быть где-нибудь рядом, внимательно слушал меня, иногда на его губах появлялась неуверенная улыбка. Ладу довольно добродушно относился к нашей крепнущей дружбе. С Морисом у него были какие-то особые отношения — каким бы неумелым и неловким Морис ни был, хозяин никогда не бранил его. Подобная благожелательность Ладу переносилась отчасти и на меня. Вскоре я проводила уже целый день, включая свое свободное время, в булочной-пекарне.

Прошли осенние моросящие дожди, наступили зимние холода, от которых у прохожих замерзали пальцы и краснели носы. Ладу был вдовцом, однако в его квартире над булочной было уютно и царил образцовый порядок. В его хозяйстве постоянно имелись согревающие напитки, а под прилавком, хотя он торговал исключительно хлебом и булочками, стоял особый ящик, в котором к услугам немногих избранных всегда был свежий запас медовых пряников, сахарного печенья и миндальных орехов. Нам с Морисом разрешалось лакомиться всем этим сколько душе угодно.

Постепенно у нас образовалось что-то вроде «семьи»; наши беседы стали по-настоящему откровенными, и передо мной понемногу приоткрылась тайна Мориса. Оказалось, что Ладу — убежденный антиреволюционер. Внешне он просто жил и торговал, не вызывая ни у кого никаких подозрений, однако на самом деле боролся с новым режимом и всячески помогал тем, кто подвергался преследованиям. Одним из таких преследуемых режимом и был Морис, которого приходилось прятать и укрывать от внимания посторонних. Каждый раз, когда на улице раздавалось громыхание той зловещей повозки, Морис и Ладу удалялись в заднюю комнату молиться за несчастных мучеников. После этого Морис ходил с покрасневшими глазами, еще более потерянный и неловкий, чем всегда. Я не переставала удивляться его знаниям и хорошим манерам, испытывая к нему жалость, которая вскоре переросла в нежность и духовную близость.

Когда Морис впервые поцеловал меня — торопливый, по-братски легкий поцелуй в щеку, — у меня мелькнула мысль, что я все же могу, пожалуй, изменить Наполеону. Я ласково провела рукой по густым и светлым волосам Мориса и заметила в его глазах то же самое обожание, что так часто наблюдала в глазах Малышки. На его покрытой юношеским пушком шее висела тонкая золотая цепочка. Я шутливо потянула за нее, и в разрезе ворота его рубашки показалось вдруг подвешенное к цепочке кольцо с гербовой печаткой.

Когда Морис увидел, что я держу на ладони кольцо, его лицо побелело как полотно, а глаза приобрели неестественно темный оттенок. Кольцо с печаткой хранило теплоту его тела.

— Не выдавай меня, Феличина, — пробормотал он, запинаясь. — Я не хочу умирать.

— Ты что, с ума сошел?! — воскликнула я. — Чтобы я выдала тебя?! Да как ты мог такое подумать?! Я не предаю друзей. — Морис дрожал всем телом. — Разве мы не друзья, Морис? — спросила я, поглаживая его, как обычно гладила Малышку.

Морис повесил голову.

— Я — маркиз де Монкур. Последний в роду. Вся моя семья уничтожена. Ты сама видела, как убивали мою сестру. Малышка принадлежала ей. И эта собака едва не выдала меня в тот раз.

По его щеке побежала слеза и упала мне на руку. Глубоко тронутая, я обняла Мориса, а он уткнулся лицом в мое плечо. Слова рвались из него наружу:

— Ладу был поваром в доме моего отца. Ему был известен тайный подземный ход из кухни на ферму, он спас меня в последнюю минуту. С тех пор я влачу здесь жалкое существование — я стал обузой для него и для себя самого. Меня убивает страх, но я безумно хочу жить. — Он теснее прижался ко мне. — Я еще так молод, — прошептал он, — я хочу жить и любить. Хочу узнать любовь, прежде чем умру. Я сойду с ума, думая об этой гильотине! — Морис зарыдал. — Пускай я трус, но я хочу жить.

Его слова надрывали мне душу. Я стала целовать его щеки, глаза, лихорадочно горячий лоб, дрожащие губы.

— Ты обязательно будешь жить, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее. — Это безумие не может продолжаться вечно. Жизнь переменится к лучшему, и все вокруг снова станет прекрасным, обещаю тебе. Я буду помогать тебе, чем только смогу.

Давая это обещание, я тотчас же усомнилась в том, что смогу сдержать его. Если Наполеон вскоре приедет, он вряд ли сумеет правильно понять мою дружбу с маркизом, который считается врагом нации из-за своего благородного происхождения. И вряд ли Наполеон, как революционер, сможет одобрить то, что я обещала помочь врагу дожить до прекрасной жизни.

Однако в тот момент я менее всего думала о Наполеоне и о революции. Страдающее человеческое существо хотело найти покой и утешение в моих объятиях, и ради этого я готова была пообещать ему тогда хоть звезду с неба.

Накануне бала Джеймс заехал за мной в Вудхолл-Коттедж и отвез меня в Лондон, в «Серебряный лев», где все было приготовлено. Парикмахер уже нагревал на огне щипцы для завивки волос и смешивал всевозможные косметические масла и натирания. Портниха между тем разложила на кровати мое бальное платье и ждала, когда я его примерю.

Сшитое из тяжелого светло-голубого атласа, — платье было украшено вышивкой и жемчугом, а глубокий вырез позволял открыть верхнюю часть груди. Ожерелье из сапфиров ослепительно посверкивало на моей нежной, гладкой коже, подчеркивая синий цвет глаз. Вьющиеся локоны вскоре были искусно собраны в причудливую прическу, а губы и щеки слегка подкрашены помадой и румянами. Затаив дыхание, я восторженно смотрела на свое отражение в зеркале. Господи, и это восхитительное, волшебное создание — я, Феличина Казанова?!

Я не испытывала больше ни страха, ни волнения. Мне не терпелось войти в огромный зал и почувствовать на себе взгляды гостей, хотелось испытать на них свои чары. Джеймс с необычайно серьезным видом оглядел меня и пробормотал:

— Великолепно, просто божественно. — Он подал мне бокал вина. — За ваше будущее, — проговорил он чуть слышно.

— За мое будущее! — громко повторила я.

Когда мы ехали в карете по ночному Лондону, я с интересом смотрела в окно, рассеянно слушая советы Джеймса. До сих пор я почти не видела города. В тусклом свете уличных фонарей возникали неясные очертания изящных карет, кэбов, которые осторожно продвигались вперед по запруженным людьми улицам. Виднелось множество ярких вывесок всевозможных гостиниц, лавок, питейных заведений, в воздухе царила невообразимая смесь запахов людских благовоний, лошадиного пота, пищи, дыма, различных пряностей и пыли. Я очень долго жила за городом, и сейчас меня манил этот шумный, беспокойный, многолюдный город.

— Мне бы хотелось остаться здесь, — заметила я через плечо Джеймсу.

Он заставил меня отвернуться от окна.

— Феличина, сейчас вы должны думать о сегодняшнем вечере, — укоризненно сказал Джеймс. — Я повторяю: вас зовут мадам Казанова, и вы приехали с Корсики. Ваша семья поручила мне заботиться о вас, пока вы изучаете здесь английский. Пожалуйста, никаких воспоминаний о Франции, рассказывайте только о Корсике и не забудьте упомянуть о своих родственных связях с Карло Поццо ди Борго. В высших лондонских кругах о нем сложилось очень благоприятное мнение.

Мы остановились перед довольно обычной входной дверью. Лакеи в ливреях бросились к карете и быстро разложили откидную лесенку. Джеймс спустился первым и подал мне руку, помогая сойти.

— Я вверяю вас высшему свету, который вам предстоит сегодня покорить, — торжественно произнес он.

Внутренняя часть дворца была настолько великолепна, насколько просто и непритязательно выглядел фасад здания. Важный дворецкий прошествовал впереди нас вверх по широкой, покрытой ковровой дорожкой лестнице и, когда мы достигли верхней площадки, объявил наши имена громким, звучным голосом. В наброшенной на плечи серебристой накидке, опираясь на руку Джеймса, я вступила в огромный бальный зал.

Невнятный шум голосов, яркий свет, приятное тепло, аромат духов и масел для волос, запах горящих свечей окружили меня со всех сторон. На дамах были великолепные туалеты, украшенные пышными кружевами и искусственными цветами; сверкали драгоценности, почти все они обмахивались веерами. Мужчины повязали поверх фрака широкую орденскую ленту, на которой всеми цветами поблескивали ордена; замысловатые жабо с гофрированными складками скреплялись булавками с бриллиантовой или жемчужной головкой. Я ощутила прилив крови, мое сердце бешено заколотилось.

Граф Радклифф — худощавый мужчина с резкими движениями — подошел, чтобы приветствовать нас. На его вытянутом лице выделялись пронзительные зеленые глаза, полные губы застыли в неподвижной улыбке.

— Я рад приветствовать вас, Джеймс, — сказал он и учтиво поклонился мне. — Мадам! Вы настоящая жемчужина у нас на балу.

Он повел меня в самую гущу гостей, мне то и дело приходилось улыбаться и кивать, скромно реагируя на отпускаемые комплименты. Я чувствовала на себе множество взглядов — завистливых и восхищенных, приветливых и нахальных. Джеймс вдруг куда-то исчез, я видела вокруг сплошь незнакомые лица, слышала какие-то непривычные для моего уха имена, отвечала на вопросы и выслушивала любезности, многих восхищали моя внешность и безупречное владение английским.

С чувством облегчения я увидела приближающегося ко мне Уильяма Сэйнт-Элма, которого приветствовала как старого знакомого. На нем были перламутрово-серый костюм и плиссированная рубашка, украшенная кружевами. Со своими светлыми волосами и голубыми глазами он напоминал изысканный рисунок пастелью. И именно он спас меня от этого потока вопросов, попросив у графа Радклиффа разрешения пригласить меня на танец.

Сэйнт-Элм танцевал с легкостью и завидным изяществом, свободно держался и уверенно справлялся с самыми сложными фигурами гавота, сарабанды и джиги. Мы с ним были прекрасной парой, привлекали к себе внимание и вызывали у гостей восхищение. Я наслаждалась этим празднеством.

Во время небольшого перерыва в танцах Сэйнт-Элм отвел меня в соседний зал, где предлагались легкие закуски. Когда подали заказанных им устриц, он со знанием дела чуть-чуть посолил их, сбрызнув сверху каплей лимонного сока, и после этого любезно предложил мне. Мы выпили с ним сухого белого вина из запотевших бокалов.

— Я против того, чтобы запивать устриц шампанским, — заметил он, аккуратно ополаскивая пальцы в специальной чашке. — В этом случае я предпочитаю шабли, поскольку сухое вино, как никакое другое, подчеркивает их свежий морской аромат.

Откинувшись удобно в кресле и разминая уставшие пальцы в парчовых бальных туфлях, я пробовала устриц и ощущала во рту приятный вкус вина. Это наше занятие и мирная беседа были прерваны появлением какого-то человека, Сэйнт-Элм тут же почтительно поднялся со своего места.

У этого человека неопределенного возраста, одетого в самый обыкновенный темно-зеленый сюртук, был высокий лоб, темные глаза и — наиболее приметная его черта — большой острый нос.

— А, мой дорогой Сэйнт-Элм, — произнес человек с большим носом и посмотрел в мою сторону прищуренными глазами. — Как вам нравится нынешняя необычная погода?

— Да, действительно, погода стоит необычная для этого времени года, — согласился Сэйнт-Элм и представил нас друг другу: — Мистер Уильям Питт, — сказал он и пояснил: — Наш премьер-министр. Мадам Казанова с Корсики.

— С Корсики? — Это обстоятельство вызвало у мистера Питта интерес. Он сделал слуге знак, чтобы тот принес ему стул, затем подсел к нашему столу и повторил: — С Корсики… Так, значит, вы приехали из этой прекрасной, свободолюбивой страны, мадам.

Я помнила, что советовал мне Джеймс.

— Я горжусь своей страной, мистер Питт, а также людьми, которые борются за ее процветание. — Я секунду поколебалась и добавила: — Такими, например, как мой кузен Карло Поццо ди Борго.

Мистер Питт сделал невольное движение.

— Вы родственница Поццо ди Борго? Это замечательный человек. — Он стал разминать пальцы, неприятно хрустя суставами. — А самого Бонапарта вы тоже знаете?

Сердце у меня дрогнуло. Я почувствовала, как щеки заливает румянец, и повернулась к Сэйнт-Элму.

— Пожалуй, я все же не отказалась бы сейчас от бокала шампанского, — сказала я, а затем снова обратилась к мистеру Питту: — Ну конечно же, я знаю семью Бонапарт. На Корсике почти все местные жители знают друг друга. Большинство семей связаны между собой родственными либо брачными узами.

— Любопытно, — произнес он, растягивая слова и увлеченно продолжая разминать пальцы. — Тогда вы должны знать этого генерала, который служит некоему государству, где царит бесславный дух разрушения. Тот самый дух, что несет с собой отчаяние и разорение достойным людям.

Я вежливо кивнула, размышляя в этот момент о другом. Что же мог совершить такого Наполеон, если его имя известно даже премьер-министру Англии? Я отпила из бокала шампанского и поспешно спросила:

— Так что же насчет Бонапарта, произошли какие-то новые события? — Чтобы объяснить свой внезапно вспыхнувший интерес, я добавила: — Насколько мне известно, на Корсике он слыл довольно заурядным армейским офицером, потом за свою политическую активность был выслан из страны.

Губы премьер-министра искривились в усмешке.

— В таком случае, его положение с тех пор радикальным образом переменилось к лучшему. Ведь он протеже Барраса, одного из членов Директории, а после того, как он силой с оружием в руках подавил народное восстание в Париже, то и вовсе превратился в национального героя. — Мистер Питт снова язвительно усмехнулся. — Можно утверждать, что ваш соотечественник успешно осуществил во Франции свою карьеру. Когда Баррас устал от своей любовницы, он передал ее Бонапарту, который, таким образом, благополучно женился на прекрасной Жозефине Богарнэ. В качестве приданого Баррас наградил его постом главнокомандующего французскими войсками в Италии. На сегодняшний день Бонапарт одерживает одну победу за другой. Он прославил свое имя как удачливый военачальник, поэтому солдаты верят в него и считают полубогом.

Я почувствовала, что у меня голова идет кругом. Наполеон женился! Выходит, он поступил с Эжени-Дезирей Клири так же, как со мной. Ну что ж, его можно понять. Пост главнокомандующего войсками в Италии стоит гораздо больше ста пятидесяти тысяч ливров. Выходит, я желала Наполеону всех возможных напастей, а он тем временем преуспел и даже сделался знаменитым. Я испытала раздражение. Шампанское в бокале стало горчить. Пришлось заставить себя улыбнуться и спокойно встретить испытующий взгляд премьер-министра.

— Прошу прощения, джентльмены, — сказала я, поднимаясь. — Я устала и хочу попросить мистера Уилберфорта отвезти меня домой.

Мужчины вежливо склонили свои головы, а я, кивая, думала о том, что Джеймс должен объяснить мне эти события и рассказать все, что знает. С независимым видом я снова пробиралась сквозь плотное скопление гостей, отвечая на приветствия и улыбаясь, мимоходом повторяя бесконечное число раз, какой это был замечательный вечер и какое восхитительное общество здесь собралось.

Наконец мне удалось разыскать Джеймса. Он разговаривал с увядающей рыжеволосой леди Памелой Бриджпорт, которая благосклонно заверила меня в том, что я очаровательна, и выразила надежду вскоре лицезреть меня у себя с визитом. Я боролась с подступающим отчаянием, пока на меня изливался весь этот поток светской болтовни. Мне хотелось кричать от ярости и мучительного разочарования, пока я выслушивала ее разглагольствования о погоде, удивительно мягкой для этого времени года. Когда сия поистине неиссякаемая тема была все же исчерпана, леди Бриджпорт еще раз пригласила меня поскорее посетить ее и лишь после этого принялась терзать новую жертву. Я увлекла Джеймса за собой.

— Хочу уехать отсюда, — заявила я. — Пожалуйста, я очень устала.

На раскрасневшемся от вина лице Джеймса веснушки стали заметнее, а глаза оживленно блестели.

— Мне льстит ваше нетерпение остаться со мной наедине. — Он рассмеялся. — Сегодня вы превзошли мои самые смелые ожидания. Все только о вас и говорят. Причем я не слышал ничего, кроме похвал и комплиментов в ваш адрес.

— Что ж, тем лучше для вас, — бросила я.

Лицо Джеймса сделалось серьезным.

— Феличина, в чем дело? Что произошло? — спросил он спокойно.

— Я потом вам все расскажу, — сказала я. — А пока я хочу уехать. — В этот момент у меня в голове была одна мысль: я боялась остаться в одиночестве. — Этой ночью я хочу стать вашей любовницей, — твердо заявила я.

Судя по указанному рядом с его фамилией адресу, Морис жил в пригородном районе, который назывался Джозефштадт. На следующий же день я наняла карету и, взяв с собой Малышку, отправилась по этому адресу.

Весна пришла неожиданно. Прохладный ветер из долины реки Дунай, продувавший Вену насквозь, сменился вдруг мягким, теплым ветерком. Умытые дождем улицы и дома Вены осветило яркое солнце. За каких-то несколько часов распустились цветы форситии — похожие на маленькие желтые фонарики, они встречались в каждом дворике и на каждой клумбе. От раскрывающихся гроздей сирени начинал распространяться знакомый тонкий аромат. На фоне ярко-голубого неба отчетливо вырисовывалась гора Каленберг, покрытая светло-зеленой дымкой. На моих коленях сидела Малышка. Я не хотела признаваться себе, что взяла ее на всякий случай. Если этот Морис действительно тот самый человек, радость Малышки от встречи с ним поможет мне справиться со своим волнением.

Карета остановилась перед небольшим домиком, весь фасад которого занимало три окошка. Я попросила кучера подождать.

Как у многих венских домов этого типа, тут имелась лестница с перилами, которая проходила по внешней стене и вела на верхние этажи. Во внутреннем дворике можно было видеть колонку, откуда брали воду, развешанное на веревках белье. Там же на вымощенной серым булыжником площадке играли сопливые ребятишки и чахлые пучки молодой травы силились выжить среди завалившего их мусора.

Я нашла наконец входную дверь и дернула за звонок, чувствуя, как в кончиках пальцев отдаются частые удары сердца.

Внутри раздался отрывистый звонок, и дверь открыла какая-то коротконогая полная женщина. Она сообщила, что господин находится дома, и поинтересовалась, как ей доложить обо мне.

— Не беспокойтесь, — проговорила я с трудом. — Пусть это будет для него сюрпризом. — Я опустила Малышку на пол и достала из сумочки зеркало. Меховая шляпка не сбилась набок, нос аккуратно припудрен, помада на губах не стерлась — никакого другого повода оставаться в этом узком коридоре не было. Женщина постучала в дверь.

— Войдите! — послышался из комнаты голос.

Дверь открылась. Комната, выходившая окнами во двор, была залита солнечным светом. На фоне ярко освещенного окна выступал силуэт мужчины. Я прищурилась, стараясь против света разглядеть его лицо.

Малышка с сопением протиснулась мимо моих ног в комнату. Внезапно она остановилась и настороженно повела носом, принюхиваясь.

— Чем могу служить, мадам? — послышался голос со стороны окна.

Малышка тонко взвизгнула, подбежала к мужчине и стала обнюхивать его ноги.

— Я ищу маркиза де Монкур, — ответила я.

— Это я. Чем могу быть вам полезен?

Малышка начала возбужденно повизгивать. Виляя хвостом, она принялась кружить вокруг мужчины и наскакивать на него лапами.

— Морис, — сказала я с замиранием сердца. — Боже мой, неужели это и в самом деле ты?

Он тут же оказался рядом со мной, и теперь я могла видеть его лицо — глаза медового цвета и бледные губы. Я схватила Мориса за плечи.

— Ты не узнаешь меня? — прошептала я.

Его замешательство уступило место крайнему изумлению. Шесть лет назад мы оба, молодые и переполняемые эмоциями, попытались начать новую жизнь. В неожиданном приливе чувств я обняла его за шею и поцеловала. Сейчас он был дорог мне как память о моей юности с ее честолюбивыми желаниями и о том упорстве, с которым я боролась с судьбой.

Когда я его целовала, Морис стоял неподвижно — он словно находился в каком-то оцепенении.

— Феличина? — пробормотал он, как человек, который пробуждается после долгого и глубокого сна.

— Морис, да проснись же. — Я потрясла его за руку, замечая, что он опять, как шесть лет назад, начинает выводить меня из терпения. — Это действительно я, Морис.

В глазах у него появились слезы. Он прижался ко мне и зарыдал.

— Ну-ну, не надо плакать, — сказала я раздраженно. — Ты должен радоваться, что мы наконец нашли друг друга!

— Но я же плачу от радости, — проговорил он, запинаясь.

Я не могла не улыбнуться. Вот он, Морис, ставший на шесть лет старше и ничуть не изменившийся с тех пор. Точно так же он рыдал тогда в комнате Ладу, когда я впервые обняла его. Я снова почувствовала нежность к нему.

— Ну, давай же присядем. — Я потянула его к софе. — Расскажи, что с тобой произошло после того, как ты пропал в Вадо-Финале.

Солнце давно уже не светило в окна, и синие тени протянулись по комнате, а Морис все продолжал говорить. О своем аресте и тюрьме в Антибе, о допросах и суде, об ожидании казни и охватившем его отчаянии. Затем последовало невероятное освобождение из тюрьмы после падения Робеспьера и ощущение того, что его вернули к жизни. Он продолжал бежать, уже не преследуемый никем и ничем, кроме собственного страха. Затем добрался до австрийских войск и в конце концов попал в Вену. Сейчас он обрел своего рода синекуру, выполняет обязанности секретаря князя Сейн-Онхойзена. Князь относится к нему скорее как к другу, чем как к своему секретарю, платит хорошее жалованье за очень легкую работу, что лишь увеличивает неловкость его положения.

Пока Морис говорил, довольно отрывочно, мямля и запинаясь, я прислушивалась к тому, что было за его словами. Это была печальная одиссея человека, изгнанного из своего дома и не имеющего достаточно сил, чтобы постоять за себя. Свою историю я рассказала ему лишь в общих чертах. Не упомянула о своем браке с Уильямом Сэйнт-Элм, поскольку мне было велено держать это в секрете. По официальной версии, я встретила в Лондоне своего опекуна, а теперь приехала вместе с ним в Вену.

Морис не заметил всей гладкости и обтекаемости моего изложения. И неудивительно, ведь он всегда был так доверчив, а сейчас все это внушала ему я. Его обожающие взгляды словно окутывали меня. Я была тронута его искренним и сердечным простодушием.

Вновь, как когда-то, я почувствовала свою силу и свое преимущество, свою ответственность за его судьбу. Ведь я обещала Ладу присматривать за Морисом. Теперь я хотела выполнить это обещание. В тишине погружающейся в сумерки комнаты я вдруг спросила:

— Тебе не удалось узнать, что случилось с нашим хозяином Ладу?

Руки Мориса сжались в кулаки.

— Ладу был одним из последних, кого казнили на гильотине в Марселе.

У меня подступил комок к горлу. Я со всей отчетливостью увидела перед собой Ладу: его блестящие румяные щеки, припудренные мукой волосы, приставшее к рукам тесто. Мне вспомнились его удивительное мужество, неизменная верность, самоотверженная преданность.

Послышалось вдруг храпение Малышки, удивительно громкое для такой маленькой собачки, которая уютно устроилась в кресле. И этот звук тотчас же вернул меня к реальной жизни. Я вспомнила, что перед домом уже много часов ждет в карете кучер.

— Давай зажжем свет, — сказала я.

Морис поднялся и зажег свечу на столе. У него были покрасневшие глаза. В моей голове моментально созрело решение: я передам Морису всю надежду и веру в будущее, какую смогу. Я достала кошелек.

— Ступай расплатись с кучером и отпусти его. — Я пригнула светловолосую голову Мориса и поцеловала его в губы. — Я, наверное, еще здесь задержусь. А потом ты отвезешь меня домой.

От вспыхнувшей в его глазах радости усилилось мое собственное предвкушение сладостного наслаждения, которое я хотела подарить нам обоим.

Наши труды оказались напрасными. С этих императорских соревнований по взаимному обольщению император Александр вернулся в таком восхищении от Наполеона, в какое только может привести легковерную красотку ее изобретательный соблазнитель.

Как мне впоследствии стало известно, у Наполеона остались не менее яркие — почти восторженные — воспоминания об этой встрече. В письме своей супруге, прекрасной Жозефине, он писал:

«Я очень доволен Александром и надеюсь, что он мной тоже. Если бы он был женщиной, я бы, вероятно, сделал его своей любовницей».

Хотя с учетом ярко выраженного мужского начала Наполеона и Александра следует исключить всякую подобную возможность, внезапно вспыхнувшее страстное чувство этих двух монархов друг к другу остается весьма неестественным и в чем-то явно нездоровым.

Последние недели лета я провела на даче князя Долгорукого. В это время император Александр, переполняемый самыми нежными чувствами и дружеским расположением к Наполеону, прибыл в Санкт-Петербург. Ожидавший его там прием сразу же охладил восторг Александра — церковь и дворянство яростно выступили против «совершенного в Тильзите предательства», а собственная мать императора с отвращением отказалась «обнять друга Бонапарта». Стараясь укрыться от явной и скрытой критики в свой адрес, император Александр поспешил уехать в свою летнюю резиденцию и в результате оказался совсем рядом со мной. О его готовящемся визите я узнала заранее, поскольку князь Долгорукий внезапно получил приказ выехать в Москву.

Едва он скрылся из виду, как через сад с задней стороны дома прискакал император. При встрече с ним я не выразила никакого неудовольствия — выказывать свое настроение перед императором, каковы бы ни были отношения с ним, не позволено никому. Благодарность за его милостивое присутствие и благосклонность — вот единственное допускаемое чувство. Простому смертному вы вполне можете высказать все, что думаете о нем, можете сделать ему замечание или отказать в чем-то. Но любой упрек в адрес монарха граничит с государственной изменой. Вот почему я встретила его с радостной и почтительной улыбкой, безмерно благодарная за честь быть удостоенной высочайшего визита.

Когда император Александр хотел любви, он не тратил времени на пустые разговоры. Лишь потом, полностью удовлетворив и насытив свою страсть, он в достаточной степени расслаблялся и готов был перейти к беседе.

Мне приходилось молча соглашаться с этой привычкой императора, поскольку просто не оставалось ничего другого. Вот и сейчас я последовала за ним в свою спальню, где он принялся целовать меня, а потом раздел и увлек в постель. Все время, пока он безраздельно владел моим телом, утоляя страсть, я ни на мгновение не забывала о пережитом разочаровании и своей ярости по отношению к нему. При этом я кусала и царапала его, что делало наши любовные объятия похожими на какую-то ожесточенную борьбу.

Я хотела причинить ему боль — в результате лишь доставляла удовольствие. Мое негодование император Александр принял за проявление страсти, а буйное неистовство объяснил желанием, обострившимся за период воздержания. Моя яростная вспышка привела его в восторг. Теперь, получив гораздо больше, чем ожидалось, он мог наконец приступить к благожелательной беседе.

— Вы поразительная женщина, мадам, — сказал он, улыбаясь и отправляя в рот конфеты и анисовые пирожные, специально приготовленные на маленьком столике рядом с кроватью. — Не было ни единого случая, когда бы вы разочаровали меня. — Он вытер салфеткой пальцы и стал поглаживать меня по плечу. — Вы умны, остроумны, обаятельны. — Император потянулся к бокалу сладкого вина и осушил его жадными глотками.

Я молча ждала. За этой чередой комплиментов должен был последовать выговор. Сначала пряник — затем кнут. И вот император Александр посмотрел на меня своими сияющими голубыми глазами и негромко, но язвительно произнес:

— Есть лишь одна вещь относительно которой вы ввели меня в заблуждение.

Я продолжала хранить молчание. В голосе императора послышалось едва сдерживаемое раздражение.

— Я говорю о Бонапарте, — сказал он резко. — Судя по вашему описанию, он настоящее чудовище. А между тем я обнаружил нечто прямо противоположное вашим словам.

Чувствуя, что я не могу больше молча сидеть рядом с ним, я встала с постели и надела платье.

— Прошу прощения, Ваше Величество, — сказала я, — мне холодно.

И это было правдой. Несмотря на летний полуденный зной, меня пробирала дрожь. Но император оставил мое замечание без внимания.

— Хотелось бы знать, — произнес он медленно, как во сне, — с помощью какого колдовства Бонапарт сумел заставить такого человека, как я, столь быстро и решительно изменить свое мнение о нем. Не помню, чтобы мне приходилось испытывать к кому-нибудь столь же сильную неприязнь. И тем не менее не прошло и четверти часа с начала нашего разговора, а от моего предубеждения против него не осталось и следа. Сейчас я восхищаюсь его гениальными способностями полководца, его опытом и работоспособностью.

Император Александр сделал паузу, словно ожидая услышать от меня возражения. Но я лишь молча смотрела на него. Раздосадованный моим молчанием, он настойчиво продолжал:

— Я очень надеюсь на то, что дружеские и доверительные отношения, установившиеся между Бонапартом и мной, в дальнейшем еще более укрепятся.

Император еще что-то говорил, однако я уже не слушала его. С меня было довольно. Голова у меня пошла кругом. Он только что сказал: «Хотелось бы знать, с помощью какого колдовства Бонапарт сумел…» Мне тоже пришлось однажды стать жертвой этого колдовства. Я по собственному опыту знала, что человеку, опутанному чарами Наполеона, не помогут ни предостережения, ни самые разумные доводы. Что же, в таком случае, мне следует делать? В моей голове как-то сам собой нашелся ответ на этот вопрос: я должна начать по-другому мыслить. Совершенно новыми категориями. Когда-то в Аяччо Наполеон учил меня: «Нужно изучать жизнь других людей — историю, причины и следствия различных явлений, — и тогда можно научиться понимать поступки этих людей, как и то, почему они поступают таким, а не каким-то иным образом».

Я вдруг поняла, что мыслила во многом неправильно. Как я могу, не видя Наполеона уже более десяти лет, судить об основных чертах его характера? В моих расчетах Наполеон был все тем же, каким я когда-то знала его на Корсике и в Марселе. Но ведь он не мог остаться прежним — достаточно посмотреть, как сильно изменилась я сама за это время! Насколько же он переменился с тех пор? Я подумала, что мне нужно встретиться с сегодняшним Наполеоном и поговорить с ним. Просто необходимо как бы заново познакомиться с этим человеком. Тогда наверняка я буду знать, как мне с ним бороться.

— Да, — сказала я вслух сама себе, — путь у меня только один. — Я встретила удивленный взгляд императора Александра. Он замолчал. О чем же он говорил? Может, спросил меня о чем-то? Этого я не знала, да и не хотела знать. Я приблизилась к постели. — Ваше Величество, — сказала я, — разрешите мне уехать.

Император чуть привстал, опираясь на локоть, и изумленно посмотрел на меня.

— Я не понимаю вас, — произнес он неодобрительно.

— Прошу простить меня, Ваше Величество, я неправильно выразилась. — Я присела на край постели. — Я хотела бы отправиться в путешествие и сейчас прошу вашего разрешения на это.

— В путешествие? Но зачем? Почему? Куда? — Император откинулся на подушки, его лицо приняло обиженное выражение, какое бывает обычно у дамы, чьи чувства задеты.

Я напомнила себе, что не должна терять его расположения. Сейчас мне хочется уехать, но потом я могу захотеть вернуться обратно.

— Это не какое-то внезапное решение, Ваше Величество, — пояснила я. — Ведь я уже более пяти лет в России и просто соскучилась по дому, по своим родным.

Император Александр заколебался — сентиментальные побуждения всегда находили понимание с его стороны.

— Но мне не хочется, чтобы вы уезжали, — жалобно произнес он.

Неужели я все-таки добилась своего?

— Я скоро вернусь, — сказала я уверенно. — Ведь я сама не хочу надолго расставаться с вами, Ваше Величество.

Это польстило самолюбию императора.

— Вы собираетесь поехать на Корсику или в Лондон? — поинтересовался он.

Я покачала головой.

— Я поеду в Париж. Мне хочется снова встретиться с Наполеоном Бонапартом. — Я язвительно усмехнулась. — Моим кузеном и императором Франции.

Не помню уже, как я уехала из Фонтенбло, как добралась до своего дома и своей постели. Знаю только, что бежала из дворца — от него и от самой себя. Мне удалось избежать разговора с Наполеоном, но не было спасения от своих собственных мыслей и чувств. И вот я уже лежу в постели, ошеломленная нахлынувшими воспоминаниями, и дрожу от страха перед тем, что ожидает впереди.

Впервые за столько лет меня охватила паника — я боялась Наполеона, боялась себя. Если для того, чтобы довести меня до этого состояния, хватило одного лишь взгляда, одной лишь его улыбки, если все в нем напоминает мне о прошлой любви, как смогу я быть твердой в своей ненависти? Как мне бороться с этим самым могущественным в Европе человеком, если его власть надо мной так велика, что тотчас же парализует мою волю и заставляет желать того, чего я вовсе не хочу? Разве может мое сознание забыть обо всем, что было, если мое тело продолжает тосковать по нему? Когда же улетучились воспоминания о тех многочисленных мужчинах, которые нужны были мне лишь для того, чтобы заставить мое сердце и мое тело забыть его? Один только взгляд, одна улыбка — и все эти мужчины превратились в безликих, бестелесных призраков. Но мне нельзя, я не должна допускать этого. Почему я пытаюсь вспоминать сейчас только хорошие вещи, почему я забываю все остальное?

Непомерными усилиями я принялась возводить вокруг себя защитную стену из доводов против Наполеона. Мне приходилось бороться со своими чувствами — я действовала холодно и расчетливо. Через некоторое время встала и подошла к окну. Холодный ночной воздух приятно освежил лицо, успокоил и прогнал тревожные мысли. Я выглянула на улицу и увидела там мерцающие уличные фонари; на лицо упала капля дождя — мельчайшая водяная пыль остудила кожу. Внизу под порывами ветра шелестели сухие осенние листья. Я подумала о том, что Наполеон сумел мгновенно узнать меня. Да, он тотчас же узнал меня и наградил своей нежной улыбкой. Я решительно закрыла окно.

На следующее утро я написала короткое письмо Паолине Бонапарт, которую называли теперь княгиней Боргезе. В своем письме я сообщала ей о приезде в Париж и выражала надежду на то, что после всех этих лет нам удастся встретиться. Мне не пришлось долго дожидаться ее ответа — его доставил мне тот же слуга, что отнес мое письмо.

Ее письмо было написано на толстой пергаментной бумаге с выдавленным на ней рельефным изображением герба Боргезе в виде закрытой короны. Мне не сразу удалось прочитать кое-как нацарапанные строчки — хотя Паолина стала княгиней, она так и не научилась писать без ошибок. Как бы там ни было, я рассчитывала на ее любопытство и не ошиблась. Она приглашала меня с визитом уже на следующий день.

Особняк княгини Боргезе оказался до такой степени переполнен всевозможными сокровищами искусства — картинами, статуями, вазами, гобеленами, коврами, мебелью, — что собственно искусство отошло на задний план из-за этих сокровищ. Дворецкий провел меня через множество комнат и, шаркнув ногой в поклоне, объявил Ее Императорскому Высочеству о моем прибытии.

Паолина приняла меня в своем личном будуаре, полулежа на мягкой софе. Длинные светлые шторы были задернуты, и в комнате царил мягкий полумрак, однако и при таком свете я испытала настоящее потрясение, когда увидела Паолину. Она сильно похудела, сделалась чуть ли не прозрачной, под ее глазами виднелись голубоватые тени. Ни густо наложенный слой пудры и румян, ни сверкающие, переливающиеся бриллиантовые украшения не могли отвлечь внимания от ее откровенно нездорового вида. Я осталась стоять у двери.

— Ваше Императорское Высочество, — почтительно произнесла я в знак приветствия и сделала реверанс.

Паолина поднялась с софы и направилась ко мне.

— Ай, да брось ты эту чепуху, Феличина, — приветливо сказала она и обняла меня.

Целуя сухую, впалую щеку Паолины, я не могла не вспомнить ту цветущую, полную жизненных сил и здоровья девушку, которая запомнилась мне по Корсике и Марселю.

Затем она отстранилась и оценивающе оглядела меня.

— Да ведь ты, можно сказать, совсем не изменилась, — проговорила Паолина почти возмущенно. — Как тебе это удалось? Ты осталась такой же. А вот я… — Она уныло опустила плечи.

— А ты стала еще более привлекательной, — заметила я вполне искренне.

— Более привлекательной? — рассмеялась Паолина. — Да. Я знаю. Но при этом и более старой, и нездоровой в придачу. — Внезапно она громко хлопнула в ладоши, в комнату бесшумно вошел негр лакей. — Шампанского, — резким, отрывистым голосом приказала Паолина.

Шампанское преобразило ее. По мере того как Паолина торопливо, бокал за бокалом поглощала это искристое вино, она буквально на глазах молодела. В ее глазах появилось прежнее дерзкое, лукавое выражение, щеки покрыл румянец, и она принялась болтать на привычной для себя смеси итальянского и французского, причем так же сбивчиво и незатейливо, как в детстве. Она задавала мне целую массу вопросов, но, прежде чем я успевала ответить хотя бы на один, принималась рассказывать о себе, о своих замужествах, мужьях и любовниках, путешествиях, бриллиантах, одним словом, о несметном своем богатстве. Время от времени она останавливалась и даже пыталась слушать меня, но по-настоящему ее интересовала лишь собственная персона.

Черты прежней Паолины проступили в ней еще сильнее, когда она со злорадством начала рассказывать мне о своих родственниках.

— Ты бы видела Джозефа. — Она пьяно захихикала. — Король Неаполя расхаживает, ну, прямо как павлин. Хотя сейчас он так растолстел, что уж и не знает, как ему ходить или стоять. А Марианна-Элиза не многим лучше. Управляет так, что у подданных волосы встают дыбом. Держит своего мужа под каблуком, свое же маленькое княжество прямо-таки придавила своим скипетром.

— А как тетя Летиция? — спросила я.

Паолина надула губы.

— Мама больше времени проводит в Риме, чем здесь. Ей вообще не нравится, как мы все живем. — Она допила свой бокал и затараторила: — А вообще-то мы все живем очень хорошо. Вот, например, Луи. Как король Голландии, он может теперь есть сколько душе угодно, вернее, сколько в него влезет. Вот только жена у него сущая ведьма. — Паолина презрительно фыркнула. — Гортензия Богарне — дочка нашей благородной императрицы, моей невестки, этой отвратительной козлицы. Луи не выносит свою супругу. Ну он, конечно, время от времени делает ей детей, чтобы выполнить хотя бы одну свою королевскую обязанность, а вообще-то ему гораздо больше нравится, когда он с ней вообще не встречается.

Негр лакей принес еще одну бутылку шампанского. Паолина схватила налитый им бокал и выпила жадными глотками.

— А Каролину я могу выносить теперь еще меньше, чем раньше. Она думает, что умнее и красивее ее нет, а сама спит с любым мужчиной, который ей только подвернется. И притом осуждает меня за то же самое, что позволяет себе. А ведь мозги-то не имеют с любовью ничего общего. Для любви нужно лишь одно — красивое тело.

Паолина быстро вскочила на софу ногами и распахнула свой халат, под которым не было никакого нижнего белья.

— Ну, разве я не красива? — спросила она настойчиво.

Ее обнаженное тело действительно отличалось безупречными пропорциями, а грудь была все такая же высокая и упругая, как у юной девушки. На бедрах и талии невозможно было заметить ни одной лишней складки.

— Ты прекрасна, — спокойно ответила я. — Но сейчас тебе лучше одеться, иначе ты можешь простудиться.

Паолина расслабленно опустилась обратно на софу.

— Да, — прошептала она, — я самая красивая. Мое тело увековечено в образе богини Венеры великим итальянским скульптором Канова. Теперь моя красота стала бессмертной.

Затянувшийся монолог Паолины о ее красоте начал уже действовать мне на нервы.

— Ты еще ничего не сказала о Жероме, — попыталась я переключить ее внимание.

Паолина потянулась за бутылкой.

— А, да что о нем говорить? Жером такой же, как всегда. Грязный и крикливый. Скандальный и глупый. Теперь, когда он стал королем и ему больше не надо мыться, думаю, он вполне счастлив управлять своим государством.

Я молчала. Что же случилось с этой большой корсиканской семьей? Что произошло с их родственными чувствами друг к другу? Каждый из них завидует другому и всем остальным из-за мимолетного успеха, из-за приобретенной власти. У всех у них теперь такое огромное богатство, какое не приснилось бы и в самых фантастических снах. Но принесло ли оно счастье?

— Ты счастлива? — спросила я вдруг.

— Счастлива? — повторила за мной Паолина. Она задумчиво склонила голову набок, словно прислушиваясь к звучанию этого слова. — Ну, конечно же, я счастлива. — Она громко захохотала. — У меня есть все, чего только может пожелать женщина. Я великая княжна. И еще я итальянская дворянка — герцогиня Гуасталлская. У меня есть бриллианты и дворцы, красивые наряды и деньги. У меня есть мужчины, поклонники, любовники. У меня есть… — Паолина внезапно замолчала и взглянула на меня. Теперь она была уже по-настоящему пьяна. — Ах, Феличина. — Она вздохнула, по ее щекам покатились вдруг слезы. — Ты помнишь Фрерона? Вот с кем я была счастлива тогда, в Марселе. — Паолина всхлипнула. — Но ведь Наполеону наплевать, счастливы мы или нет. Он приказывает, а мы должны подчиняться ему.

Ну, наконец-то мы дошли до Наполеона. Все время, пока я находилась здесь, Паолина старательно избегала упоминания этого имени, теперь слова сами полились из нее неудержимым потоком. С пьяной настойчивостью она снова и снова повторяла мне:

— Они все несчастливы, все. Мы должны жить так, как хочет он. Он бесчувственный, у него нет сердца.

В этот момент мне вспомнился один вечер в Марселе, тот весенний вечер, когда Наполеон попросту вычеркнул меня из своей жизни — равнодушно и безжалостно. Тогда я подумала именно то, что сейчас Паолина сказала вслух, а сегодня…

— У Лучано, у него, по крайней мере, есть характер, — продолжала Паолина. — Лучано — единственный, кто решился возражать ему. Вот почему его отправили в ссылку. Выслать из Франции собственного брата…

Из глаз Паолины перестали катиться слезы, хотя она продолжала сотрясаться от рыданий. Сейчас, когда помада на ней размазалась, а пудра оказалась начисто смытой слезами, передо мной начало возникать лицо прежней юной Паолины из Аяччо.

— Да он никакой нам толком и не брат. Заставляет нас называть его «сир» или «Ваше Величество». Когда мне нужно с ним встретиться, я должна сначала попросить его об аудиенции. И еще он обращается ко мне «мадам», точно к совершенно незнакомому человеку. Между нами нет больше привязанности, нет родственных чувств… нет больше счастья. — Паолина стиснула мою руку. — Он говорит, что счастье — это обычный предрассудок, — прошептала она. — Что главное для нас — судьба, что все мы должны осуществить свое предназначение.

— Уж он-то свое, точно, осуществил, когда стал императором, — сказала я холодно.

Паолина вздрогнула, точно приходя в себя, и неуверенно посмотрела на меня. Она провела рукой по глазам, по волосам, стараясь, как видно, припомнить, что же успела тут наговорить мне. И вдруг она совершенно протрезвела.

— А император тебя уже видел? — спросила она.

«Да, видел», — подумала я и ответила:

— Нет.

Паолина злорадно хихикнула.

— Я возьму тебя с собой в Мальмезон. Пускай Наполеон увидит тебя рядом с этой проклятой Жозефиной. Ты, любовь его юности, предстанешь прямо перед его супругой. Пусть он снова влюбится в тебя. Поделом ей, этой высокомерной, высокородной сучке.

Что ж, все Бонапарты одинаковы. Для них имеют значение лишь их собственные эгоистические желания. Паолина даже не подумала обо мне; ей и в голову не пришло спросить меня, хочу ли я снова встретиться с Наполеоном, хочу ли я, чтобы он снова влюбился в меня и, наконец, хочется ли мне еще любить его, готова ли я полюбить этого человека заново. Она нисколько не задумывалась о том, что сделал со мной Наполеон. Ее беспокоило лишь, как она, новоиспеченная дворянка, сможет посильнее ужалить столь ненавистную ей урожденную аристократку. Я встала.

— Уже поздно. Я должна ехать, мой друг ждет меня.

Паолина тоже попыталась подняться, однако ноги отказывались держать ее. Нисколько не смутившись этим обстоятельством, она снова раскинулась на софе и спросила:

— Ты уже упоминала о нем. Это русский князь, не так ли? Я без ума от русских. Ну и какой же он? Высокий? Сильный? Красивый? Наверное, страстный и неистовый?

Я не могла не рассмеяться. Паолина нисколько не изменилась. Ее все так же по-настоящему интересовали в жизни исключительно мужчины — ее собственные, а также принадлежащие другим женщинам. Я подумала и решила, что, пожалуй, стоит представить ей князя Долгорукого. Она завладеет им, а ему будет казаться, что это он прибирает ее к рукам. Во всяком случае, они вполне сумеют найти общий язык, а я тем временем получу свободу и смогу воспользоваться ею по своему усмотрению.

— Мой князь — высокий, красивый, сильный и очень страстный, — сказала я с улыбкой. — Великолепный мужчина. Я покажу его тебе, чтобы ты смогла по достоинству оценить все его мужские качества.

Паолина настороженно отнеслась к тому, что я нисколько не ревную своего кавалера. Она недоверчиво посмотрела на меня своими холодными блестящими глазами.

— Когда? — спросила она с интересом. — Когда ты мне его покажешь?

Я подумала о том, что у нее глаза Наполеона, такие же бесчувственные и бессердечные. Недаром Карло предостерегал меня в отношении всех Бонапартов. Это действительно ужасное семейство.

— Скоро, — ответила я. — При нашей следующей встрече. Ты знаешь, где я живу. Постарайся связаться со мной.

Я была абсолютно уверена, что Паолина так и сделает. Ведь русский князь — это именно то, чего так не хватало в ее богатой коллекции.

С утра 15 сентября Москва начала гореть. За пять дней и пять ночей огонь превратил в золу и пепел все великие планы Наполеона, а заодно и легенду о его непобедимости, все прошлые победы. В его распоряжении осталась теперь лишь глубоко деморализованная армия. Потерявшие голову солдаты хватали все, что только попадалось им на глаза, поедали с серебряных тарелок полусырую конину, до беспамятства напивались водкой и вином и готовы были убить друг друга из-за найденных среди развалин персидской золотой парчи — от которой им все равно не было никакого проку, — сибирского меха или каких-нибудь драгоценных украшений. В это время размещенные в уцелевших домах больные и раненые стонали от боли, некоторые из них доходили до таких невыносимых страданий, что выбрасывались из окон и разбивались о еще не остывшие камни внизу. Улицы Москвы были усеяны раздувшимися трупами людей и всякой падалью, наполнявшими воздух отвратительным запахом разложения.

Я не могла понять, почему после того, как были потушены пожары, Наполеон предпочел остаться в Москве. Но он не ушел из сгоревшего города и послал оттуда российскому императору свои предложения относительно условий заключения мира, а также направил своего курьера к Кутузову. Между тем во время одного из приступов своего религиозного преображения император Александр объявил, что он во имя величия Имени Господня не будет брить бороду и не станет есть ничего, кроме картофеля, до тех пор, пока хоть один вражеский солдат останется на русской земле. Тщеславный, блистательный Александр! Я знала, как он дорожит своими гладко выбритыми щеками и ухоженными бакенбардами, как любит изысканные блюда и хорошие вина! Простой народ любил его. Стоило императору появиться где-нибудь на улице, как окрестный люд тотчас же принимался целовать его следы и даже тень, отбрасываемую им на стены домов. В неописуемом восторге, со слезами на глазах толпа кричала ему:

— Отец родной! Ангел наш! Спаситель!

Ни император Александр, ни Кутузов не удостоили Наполеона ответом. Мне было непонятно, что заставило его потерять пять столь важных для него недель в Москве, где он пребывал в состоянии бездеятельной нерешительности и ожидал ответа, которого ему не суждено было получить. Между тем народ России единодушно обвинил его в поджоге Москвы. Наполеона поносили последними словами, называли его «наглым, бессовестным Голиафом», явившимся с другого конца света. Россияне заклеймили его как антихриста. Его великая армия воевала теперь не только против российских солдат — вести беспощадную войну с Наполеоном готовы были партизаны и крестьяне, крепостные и свободные граждане, женщины и дети. Безымянная и безликая народная масса поднялась на борьбу с великолепно обученной, величайшей из всех армий, чтобы размести и уничтожить ее.

А Наполеон по-прежнему пребывал в состоянии нерешительности. Он засел в Кремле, который нисколько не пострадал от пожара, проводил время, читая историю Карла XII, просматривая романы, или просто сидел в кресле, глядя перед собой в пустоту. За стенами Кремля среди кучи развалин, на месте которых стояла когда-то «хлебосольная, святая Москва», не было ни хлеба, ни мяса, ни другой пищи. Слабые и больные солдаты умирали, лошади одна за другой дохли из-за отсутствия корма. Лишь водки и вина в этом городе оказалось более чем достаточно, и оставшиеся в живых французы напивались каждый день и каждую ночь. В пьяном беспамятстве они натягивали поверх своих потрепанных мундиров найденную одежду татар и калмыков, китайцев и персов, казаков и турок. Кроме этих награбленных в домах нарядов они носили на себе таким же образом добытые меха, которые обвязывали вокруг пояса вместе с бесценными кашемировыми шалями, несмотря на теплую погоду. Ошалевшие от спиртного, они бездумно бродили по мертвому городу, слыша урчание в своих животах, и не знали, что с ними будет дальше.

В середине октября неожиданно похолодало. За каких-то несколько часов небо стало свинцовым, с востока подул резкий холодный ветер, и стало казаться, что вот-вот пойдет снег. Мюрат — величественный король Неаполя и колоритный супруг честолюбивой Каролины — попробовал проехать по дороге на Калугу, но его части были почти полностью уничтожены казаками Кутузова. Потеряв тридцать шесть орудий и едва уйдя от преследования, Мюрат с оставшимися солдатами вернулся в Москву.

Это военное поражение вывело Наполеона из состояния оцепенения, и он вдруг отдал приказ начать отход из Москвы. Чтобы смягчить впечатление, он назвал это стратегическим маневром, хотя на самом деле речь шла о его бегстве из России.

Обо всем этом я узнала от князя Долгорукого. С бледным лицом и лихорадочно сверкающими глазами, он упал на колени перед сияющими драгоценными камнями иконами в передней моего дома и воскликнул:

— Боже милостивый! Наконец-то ты услышал мои молитвы! Теперь Россия спасена. Пускай великая армия узнает, что такое наша зима!

Действительность оказалась еще более ужасной, чем те призрачные картины, которые возникали когда-то в моем воображении. В конце октября французские войска оставили Москву и двинулись в обратном направлении, в сторону Смоленска. И в тот же самый день пошел снег. Тяжелые снежные хлопья бесшумно опускались на несчастных солдат, погружая их в белую бездну. Куда ни глянь, со всех сторон их окружала сплошная белизна. А потом из этой белизны стали появляться темные фигуры конных казаков, которые атаковали замерзающих, голодных, истощенных, отчаявшихся французских солдат, а затем так же внезапно исчезали за белой снежной стеной. Измученные лошади падали, солдаты вспарывали им животы, надеясь найти хоть какое-то тепло во внутренностях несчастных животных. Слабые умирали и оставались лежать под снежным настом на обочине, более сильные ковыляли дальше, ничего не видя вокруг, безразличные ко всему. Страшнее всего была усталость! Желание поспать означало желание умереть! Снег накрывал собой все.

Я старалась не показывать князю Долгорукому, как тяжело мне выслушивать его подробные описания разыгрывающейся трагедии. Радости россиян, празднующих разгром врага и конец этого чудовища Бонапарта, не было предела. Они пили вине и веселились в своих теплых, по-праздничному освещенных домах. Каждое новое сообщение об этом «стратегическом маневре» смерти встречалось шампанским и тостами. И им, конечно, было что праздновать. Спасавшаяся бегством французская армия задержалась на несколько дней среди руин Смоленска, где тоже не смогла найти ни провианта, ни укрытия. И в лагерях, разбитых на улицах этого разрушенного города, и в лагерях в ледяной степи солдаты умирали от голода и холода. Между тем Кутузов не прекращал преследования. С севера приближалась армия под командованием генерала Витгенштейна; с юга, со стороны Дуная, подходила другая российская армия. Таким образом, у французов оставался лишь один путь — вперед. Сейчас им нужно было пробиваться в Литву, к городу Вильно, ставшему для этих несчастных чем-то вроде земли обетованной.

Устраиваемые вокруг празднования казались мне все более невыносимыми. Я постоянно думала об ужасе и холоде, которые царят там, на промерзшем просторе, и о виновнике этого ужаса — Наполеоне. Невозможно было смотреть на сытые, довольные лица, помня о том, что где-то в темноте и холоде бредут изможденные солдаты, преследуемые волками и казаками, а упавших засыпает снег.

В тот день, когда в Санкт-Петербург пришло сообщение о битве при переправе через реку Березину, князь Долгорукий устроил бал. Лишь восемь тысяч восемьсот французских солдат сумели достичь противоположного берега этой реки вместе с Наполеоном. Великая армия, которая всего лишь несколько месяцев назад состояла из шестисот тысяч солдат и была грозным воплощением величия и могущества Наполеона, попросту перестала существовать. Во время этой последней переправы многие французы были убиты или взяты в плен. Те, кто пытался спастись бегством, в панике затаптывали друг друга насмерть, падали с льдин в воду и тонули или же были раздавлены испуганными лошадьми, колесами повозок и орудий.

Как и у всех остальных гостей, у меня в руках был бокал шампанского, когда музыканты исполнили туш и князь Долгорукий пьяным голосом объявил о поражении неприятеля и победе справедливости.

Охваченные бурным восторгом, все стали обниматься и целовать друг друга, а я стояла в самой гуще этого веселья и не в силах была сдвинуться с места. Меня тоже начали обнимать и целовать, бокал выскользнул из моих рук и вдребезги разбился. Его осколки лишь хрустнули под ногами гостей, которые готовились пуститься в какой-то торжествующий пляс.

Гремела музыка, пол сотрясался под ударами каблуков, когда все танцующие взялись за руки и, образовав огромный хоровод, принялись петь и ходить по кругу. Мне удалось незаметно покинуть зал. Я надела шубу, меховые сапожки, взяла муфту. Никто меня не видел — все слуги также праздновали это событие. Снегопад уже прекратился, небо было чистым, зеленоватым и дышало холодом. Под ногами у меня хрустел снег. У лютого мороза черно-белый цвет — черные деревья и дома, белая земля. Я медленно шла по ночной улице и думала о Наполеоне. Может быть, он замерзает? Или, может, голоден? Слышит ли он сейчас, как воют волки? Не испытывает ли он страха в полной темноте? Я желала ему самого плохого и преследовала его своей ненавистью и желанием отомстить, однако такого конца…

От моего сочувствия Наполеону не осталось и следа, когда я узнала, что пятого декабря он отправился во Францию на санях, запряженных шестеркой лошадей, и объяснил это тем, что «возвращение императора в Париж является необходимостью». Таким образом, он в очередной раз бросил солдат, которые поверили в него. Именно так он поступил со своим добровольческим батальоном в Аяччо и со своей армией в Египте. Он снова выбросил за борт ненужный ему балласт, не думая о потерях, не думая о других людях. Тепло укутанный в меха и в сопровождении своей личной охраны в темно-зеленых шинелях, он благополучно вернулся во дворец Тюильри, в то время как его солдаты, которые еще недавно готовы были сражаться и умереть за него, остались в ледяной пустыне, где день длится семь часов, а ночь — все семнадцать. У многих из этих людей были обморожены руки, им приходилось вставать на четвереньки, когда они вгрызались зубами в мороженое конское мясо. Встречались и такие обморожения ног, что в снятом сапоге оставались отвалившиеся пальцы. У некоторых солдат почернели до неузнаваемости лица, а кое-кто просто выбрасывал свое ружье из-за того, что больше не мог держать его в руках. Молодые мужчины, из-за снежной слепоты лишившиеся зрения, словно дряхлые старики, постукивали палками по ровному лугу, надеясь отыскать дорожную колею, которая приведет их домой — в Париж.

Прежде чем уехать, Наполеон передал пост верховного главнокомандующего этой «армии скелетов» своему зятю Мюрату. Впрочем, последний показал себя достойным родственником — через супругу — семейства Бонапартов. Заявив, что он не собирается оставаться «в этом горшке с углями», Мюрат уступил свой пост кому-то еще и поспешил отправиться через Германию и Австрию в Неаполь — столицу подаренного ему Наполеоном королевства.

Когда Наполеон в целости и сохранности прибыл в Париж, то выпустил бюллетень, в котором, признавая разгром своей армии, одновременно имел наглость заявить, что «здоровье Его Императорского Величества никогда не было таким крепким, как сейчас».

Если Россия и ее союзники радовались и надеялись, что теперь власти Наполеона пришел конец, то можно сказать, что они поторопились и что все их надежды оказались напрасными. В конце любой другой войны начинается обычно поиск убитых. Однако после российской кампании Наполеона стали искать тех, кому повезло выжить. Таким образом, человек, который только что увлек на смерть более полумиллиона солдат, сумел наскрести еще одну великую армию, состоявшую из детей и стариков, ветеранов и оправившихся от ранения, — это все, что еще оставалось у многострадальной Франции.

В то время как Наполеон повел свои новые войска в Германию, на новую войну, в Европе образовалась мощная антинаполеоновская коалиция. Против Франции выступила вся Европа. Англия, Пруссия, Швеция (ее войсками командовал Бернадот, а его политическим советником был Карло) и, наконец, Австрия объединились в военном союзе против Наполеона. Боевые действия велись союзниками с переменным успехом, прежде чем под Лейпцигом, в великой битве народов, войска Наполеона потерпели сокрушительное поражение. В результате всех этих событий Жерому пришлось бежать из Касселя — королевство Вестфалия распалось. В Голландии восставший народ изгнал французские оккупационные войска, и таким образом толстый Луи лишился своего трона. После того как английский генерал Веллингтон прошел через южную Францию и пересек границу Испании, Джозеф тоже потерял свою корону.

В течение последних пятнадцати месяцев Наполеон остался без двух громадных армий, общей численностью почти миллион солдат, однако он и не думал сдаваться.

«Жизнь миллиона солдат для меня ровным счетом ничего не значит!» — заявил он и на этот раз, очевидно, для разнообразия, был абсолютно искренен.

Всю зиму и значительную часть весны война с Наполеоном продолжалась на довольно большой территории в пределах Франции. И вновь, как и раньше, нельзя было не поражаться военному гению и энергичности Наполеона. Находясь в отчаянном положении и видя перед собой превосходящие силы противника, он упорно оборонял каждый клочок французской земли. Он разгромил пруссаков, вынудил отступить австрийцев и не давал передышки россиянам. При этом Наполеон не переставал обращаться к союзникам с предложениями о мире, надеясь, таким образом, спасти все, что еще могло быть спасено.

Впрочем, спасать было уже нечего. Императора Франции покинули все. Его предали маршалы, объявив о своем намерении уехать из Парижа. Братья и сестры с лихорадочной поспешностью разлетелись по свету, не забыв прихватить с собой деньги и драгоценности. Императрица Мария-Луиза, забрав маленького короля Рима, укрылась у своего отца — императора Австрии. Последние военные действия велись на окраинах Парижа, у подножия холма Монмартр. В сущности, правильнее было бы назвать это не военными действиями, а своего рода капитуляцией. В то время как во дворце Фонтенбло Наполеон проводил свой последний военный совет, на котором обсуждался вопрос снятия осады Парижа, император Александр и король Пруссии уже входили в столицу Франции во главе победоносной колонны союзных войск. Император Австрии, предпочитая незаметно отпраздновать воссоединение с дочерью, воздержался от сомнительной чести с триумфом появиться в том самом городе, откуда Мария-Луиза сбежала всего лишь за несколько дней до этого.

Все произошло именно так, как планировалось Талейраном. Он радушно принял у себя императора Александра, пригласив его остановиться в своем новом доме на рю Сен-Флорентин. И это приглашение было с благосклонностью принято. Таким образом, судьбе Наполеона предстояло решиться в великолепной гостиной моего друга Талейрана, которого Наполеон так грязно оскорбил, и, конечно, решиться в присутствии Карло Поццо ди Борго — самого беспощадного его противника.

Союзники не пришли к единому мнению о том, как следует поступить с Наполеоном. Позволить ему остаться императором, если он примет все условия союзников? Или посадить на трон короля Рима? Но в этом случае существовала опасность, что Наполеон вскоре опять сможет захватить власть. Может быть, лучше разделить Францию на части?

Талейран, опираясь на поддержку Карло, отверг все эти предложения. Он высказал то же самое убеждение, которое я уже слышала ранее от него: народ Франции хочет мира и стабильности, а эти два понятия несовместимы с именем Бонапарта.

Из великих держав одна лишь Англия ставила вопрос о возвращении к власти во Франции наследной королевской династии Бурбонов, хотя она готова была согласиться с любой другой предложенной союзниками формой правления. Теперь все зависело от решения императора Александра, который полагался на советы Талейрана и Карло. А в данном случае и Талейран, и Карло считали необходимым вернуть Францию к монархии. По их общему настоянию союзники заявили о реставрации Бурбонов. На следующий же день во вновь избранном Совете Талейран объявил императора Наполеона низложенным. В условиях его отречения от престола содержалось требование о том, что все члены семьи Бонапарт должны отказаться от претензий на трон Франции, а также от всех остальных престолов и корон. Одновременно с этим бывшая императрица Мария-Луиза удостаивалась титула герцогини Пармской, Пьяченцской и Гуасталлской.

Выдвинутые условия показались Наполеону столь унизительными, что он несколько дней не мог решиться подписать этот документ. В состоянии полного отчаяния он даже пытался отравиться, но начавшаяся рвота спасла его. В конце концов, терзаемый сильными болями в желудке, он все же подписал свое отречение. Затем с унылым видом принял к сведению заявление Марии-Луизы о том, что ее отец-император не позволяет ей видеться с супругом, а тем более ехать вместе с ним на остров Эльба. Наконец, ему осталось лишь забраться в самую обыкновенную дорожную карету и в сопровождении четырех союзнических стражей отправиться в дорогу. Теперь этому человеку, который в течение некоторого времени называл себя властелином мира, предстояло поселиться на крошечном островке, ставшем отныне его «вотчиной».

Подробности его жизни там не представляли для меня интереса. Главным для меня было сейчас то, что с Наполеоном покончено. И я сделала все возможное, чтобы это произошло. Я осуществила свою вендетту. Хотя Наполеон продолжал жить, он все равно был уничтожен. А ведь это он угрожал уничтожить меня!

Наконец-то я обрела свободу. У меня не было больше никаких заданий, миссий, поручений. Теперь я вполне могла жить, как мне захочется и где заблагорассудится. А мне сейчас хотелось жить в Париже — и именно в качестве леди Сэйнт-Элм. Я сказала князю Долгорукому, который из-за своей раны остался в Санкт-Петербурге, все как есть:

— Нам придется расстаться, дорогой мой. Хотя я была очень счастлива с тобой в России, я все равно оставалась гостьей в чужой для меня стране. Не знаю, буду ли я жить в Париже, вернусь ли в Англию или на Корсику. Я только чувствую, что здесь мое время истекло. Мне лучше уехать сейчас, пока все еще так прекрасно. А потому я говорю тебе «до свидания» и надеюсь, что мы еще когда-нибудь встретимся — в Париже или где-нибудь еще.

Мы оба почувствовали боль и горечь расставания, которая оставалась с нами всю ночь — нашу последнюю ночь вместе.

Дружеские отношения сохранились у меня со всеми мужчинами, которым суждено было сыграть какую-то роль в моей жизни, со всеми, кроме Наполеона. Князь Долгорукий тоже остался мне другом, а когда я приехала в Париж, меня встретил другой мой друг — Талейран. Оказалось, что все эти годы он сохранял для меня тот небольшой белый особняк на площади Парк-Монсо. Здесь уже была моя горничная Лизетт, и, едва приехав, я сразу же оказалась в домашней обстановке. Я снова вступила во владение зеленой гостиной, через открытые окна которой доносилось почти уже осеннее благоухание роз, и маленьким садом с красивой тонкой березкой. Теперь я опять стала хозяйкой спальни, за строгими панелями которой скрывались нескромные свидетели наших ночных удовольствий. И мы с Талейраном не замедлили возобновить знакомство со всем, что скрывала в себе эта заветная комната.

Мы рассказали друг другу о том, чем занимались и что видели за прошедшее время. Талейран пригласил меня поехать вместе с ним в Вену, чтобы присутствовать на конгрессе, с помощью которого, как это планировалось союзными державами, новый политический порядок должен был прийти на смену хаосу, царившему в Европе в наполеоновские времена. Но я с улыбкой отказалась от этой идеи.

— Я не хочу больше слышать о политике, мой друг, — сказала я. — Тогда я боролась с Бонапартом, а сейчас от него осталась только тень. Та политика, что делается сегодня, уже не представляет для меня интереса. Теперь я наконец-то хочу начать беззаботную жизнь, при которой мне не придется взвешивать каждое свое слово и не надо будет тщательно обдумывать и планировать каждый свой шаг. Мне хочется жить сегодняшним днем, не заботясь о сборе ценных сведений и о приобретении нужных знакомств. Я хочу ходить к портнихе или еще куда-нибудь, но отнюдь не на секретные политические дискуссии. Хочу ездить на прогулки в Булонский лес, а не встречаться с тайными курьерами. Хочу быть веселой, раскованной, без всякой оглядки. Хочу иметь собственные причуды, вместо того чтобы угождать прихотям других. Приходить и уходить, когда захочу, не подслушивая других и ни за что не отвечая. Иными словами, я просто хочу жить.

Талейран нежно поцеловал мне руку.

— Мадам, я понимаю вас и тем не менее весьма сожалею о вашем решении. Пожалуй, стоило бы соблазнить вместе с вами участников Венского конгресса — тем самым мы бы доказали, что французская дипломатия, в конечном счете, могущественнее бонапартовской силы оружия. Это увенчало бы славой нас и еще больше скрепило бы наши с вами отношения.